Давно уже друзья уговаривали меня поделиться с читающей публикой моими воспоминаниями о детских годах императора Александра III, но воспоминания эти так мне дороги, что жаль было предать их гласности. Теперь же, на старости лет, закинутая судьбой в глухую окраину, под свист и вой сибирских метелей, невольно переносишься в далекое прошлое, к милому, чистому детству, проведенному в тенистых парках Царского Села и у светлых прудов Павловска, – в этих местах, полных мечтательной поэзии александровской эпохи, может быть и сентиментальной, но красивой другою, давно минувшей прелестью. Мысленно переживаешь далекие годы юности, когда я имела счастие почти ежедневно видеть, в самой интимной обстановке, нашего незабвенного государя Александра II и его августейших детей: наследника цесаревича Николая Александровича и великого князя Александра Александровича. <…>

Я помню себя рано, но наиболее яркие воспоминания относятся к тем годам, память о которых мне наиболее дорога и мила.

Отец мой вышел в армейский полк, но на одном из смотров [так] поразил великого князя Михаила Павловича своей образцовой ездой, что тут же по приказанию его высочества был переведен в Кирасирский его величества полк, где и прослужил всю свою жизнь, до чина генерала включительно.

Жили мы всегда в Царском, где стоял полк отца.

Мои первые воспоминания о наследнике, будущем императоре Александре II, относятся к тому времени, когда мне было всего лишь шесть лет и я с родителями в 1847 году поехала в Киссинген где лечилась моя мать. В то же время туда приехал и наследник цесаревич Александр Николаевич с цесаревной Марией Александровной и старшею их дочерью маленькой великой княжной Александрой, скончавшейся в 1849 году.

Я была единственная русская, подходящая по годам к великой княжне, и так как отец мой был лично известен великому князю, то меня ежедневно водили играть с великой княжной. Цесаревич обожал свою дочь и часто сам принимал участие в наших играх. Игра в лошадки была одна из самых любимых наших игр; в особенности нам доставляло удовольствие, когда наследника мы запрягали, а сами изображали кучеров и, нисколько не стесняясь, хлопали его бичом; забавляло ставить его высочество в стойло, которое устраивалось из стульев, обтянутых шалями, а затем водить его на водопой, причем всегда упрашивали дать «настоящей воды», и в конце концов сюртук великого князя, а также пол и все окружающие предметы были изрядно облиты водой.

Иногда цесаревич сажал нас к себе на плечи и бегал по комнатам, а мы, крепко уцепившись за его шею, прямо визжали от восторга.

Великая княжна Александра была олицетворением кротости и доброты, и я всеми силами моей детской души привязалась и полюбила ее и в продолжение шести недель, проведенных в Киссингене, буквально жила с ней одной жизнью, так как меня привозили к ней утром и увозили только вечером.

После отъезда из Киссингена я несколько лет не имела случая видеть наследника цесаревича, и только впоследствии судьба снова побаловала меня, послав счастье приблизиться к царской семье.

Жили мы в Царском, где в то время доступ в парк был свободен для всех и нередко в какой-нибудь отдаленной аллее можно было встретить наследника цесаревича, гуляющего со своей любимой собакой, черным сеттером Милордом.

Теперь, когда вся голова моя убелена сединами и никто не упрекнет меня в кокетстве, я могу сказать, что была прехорошенькая девочка с черными большими вьющимися локонами. Характер мой был очень веселый, я всегда была готова пошалить и извести свою почтенную англичанку.

Однажды, гуляя по парку, я решила убежать от англичанки и хорошенько напугать ее моим исчезновением. Выждав удобную минуту, я прыгнула за куст и затем стрелой помчалась в лес, не обращая внимания на отчаянные крики встревоженной мисс Жаксон.

Вдруг откуда-то выскочила на меня с громким лаем большая черная собака; я, конечно, испугалась, хотела бежать, оступилась, упала и залилась от страха горькими слезами. В ту же минуту около меня очутился военный, который начал меня ласкать и успокаивать. Когда я пришла в себя, то узнала цесаревича Александра Николаевича, которого мы постоянно видели в парке и на музыке и хорошо знали. Наследник тоже узнал во мне киссингенскую подругу его дочери, дочь лично ему известного полковника Золотницкого, и начал меня расспрашивать, куда и зачем я так стремительно бежала.

Цесаревич говорил со мной так ласково и просто, с такой беспредельной добротой, что я тут же чистосердечно объяснила ему, что спасалась от своей англичанки, с которой мне скучно, так как она постоянно делает замечания и не позволяет шалить. «А ты, должно быть, большая любительница пошалить, – заметил, улыбаясь, цесаревич, – но все-таки надо тебе отыскать твою англичанку». На мое замечание, что мисс Жаксон, наверно, сердится на меня и я боюсь идти к ней, наследник взял меня за руку и сказал: «Пойдем вместе, я ее попрошу, чтобы она тебя не бранила, но и ты должна обещать, что не будешь больше от нее убегать».

После этого я много раз встречала в тенистых аллеях парка цесаревича, всегда с его собакой Милордом, с которым после первого моего неудачного знакомства завязалась у меня самая тесная дружба. Отправляясь на прогулку, я постоянно брала с собой для Милорда сахару или бисквит, и, бывало, как только сеттер завидит меня, бросается ко мне со всех ног; однажды он так налетел на меня, что я, не выдержав толчка, упала и кубарем скатилась в канаву; увидя такую смешную картину, цесаревич от души хохотал и сам вытащил меня из канавы.

Вообще он очень любил детей, и, встречаясь с ним в парке, мы всегда бесстрашно подбегали к нему и рассказывали про наши шалости и игры; нередко можно было видеть его высочество идущим по аллее, окруженным целой массой детей.

Чтобы играть с наследником Николаем Александровичем и великим князем Александром Александровичем, меня с моим братом Николаем каждое воскресенье привозили во дворец, а также Никса и Володю Адлербергов, Сашу Паткуля и Гогеля.

Те часы, которые мы проводили во дворце, были для нас прямо чем-то сказочным.

В длинной галерее Большого царскосельского дворца были собраны всевозможные игрушки, начиная с простых и кончая самыми затейливыми, и нашему детскому воображению представлялся тут полный простор. Помню, как сейчас, длинную вереницу всяких экипажей, приводивших нас в неописуемый восторг.

Однако, несмотря на обилие, разнообразие и роскошь игрушек, одной из любимейших наших забав была игра в лошадки, а так как у меня, как я уже говорила, были длинные локоны, то я всегда изображала пристяжную. Великий князь Александр Александрович вплетал в мои локоны разноцветные ленточки, садился на козлы, и мы с гиком летели вдоль всей галереи, причем в пылу игры великий князь нещадно хлестал «лошадей» по ногам; доставалось, конечно, и платью, к великому негодованию моей чопорной англичанки, которой оставалось, однако, только кисло улыбаться.

Великие князья были очень ласковые и добрые дети, и если замечали, что сделали больно или же чем-либо обидели своих сверстников, то сейчас же старались загладить свою вину и утешить.

Часто наследник Александр Николаевич и цесаревна приходили смотреть на наши игры; помню, как однажды, в присутствии наследника, великий князь Александр больно ударил меня хлыстом, я рассердилась и без всякой церемонии ответила ему толчком в спину, а цесаревич заметил сыну: «И поделом тебе, Саша, не дерись».

В Царском Селе около сетки была устроена по всем правилам искусства маленькая крепость для игр и военных упражнений наследника цесаревича Николая и великого князя Александра: были воздвигнуты бастионы, выкопаны рвы, стояли пушки, и мы, дети, постоянно играли в войну, причем мне всегда приходилось изображать маркитантку[6]. Помню, как одна из наших игр в войну не окончилась трагически только благодаря своевременному вмешательству воспитателя великих князей генерала Н. В. Зиновьева.

Дело было летом, играли мы в поход, и я, конечно, изображала маркитантку, но в чем-то провинилась, и меня решили судить военным судом. Было устроено торжественное заседание, на которое меня привели со связанными руками, и прочли мне целый ряд обвинений, после чего я была единогласно приговорена к смертной казни через расстреляние.

Мне завязали глаза, поставили к стенке и стали палить в меня из деревянных пистолетов. При первом залпе мне было приказано упасть, что я и выполнила, конечно, в точности, затем великие князья решили, что надо меня похоронить; недолго думая, схватили они меня за руки и за ноги и потащили к копне сена, где принялись устраивать мне могилу, причем я, только что расстрелянная, также принимала в этой работе самое деятельное участие; когда же все было готово, меня столкнули в яму и начали забрасывать сеном, а для того, чтобы лучше утрамбовать, вся компания уселась наверху. Вначале мне было весело и смешно, но вскоре я начала задыхаться, так как на мне сидели два великих князя, мой брат, Паткуль и два Адлерберга; двигаться я также не могла, так как была совсем придавлена тяжестью сидевших наверху. Не знаю, чем бы окончилась наша затея, если бы не подоспел генерал Зиновьев, который вытащил меня оттуда полумертвой и – о Боже, в каком виде. Нас всех за это выбранили и тотчас же увели по домам, но надо было видеть, как на другой день великие князья ласкали меня и радовались; они меня очень любили, потому что я была ужасный сорванец и никогда ни перед чем не останавливалась.

С тех пор во время наших игр всегда присутствовал где-нибудь поблизости один из воспитателей великих князей, и это было весьма кстати, так как прошло всего несколько дней после моих злосчастных похорон, как генералу Гогелю пришлось снова наложить свое veto на затею нашу².

Играли мы как-то в парке в лошадки, я и брат изображали лошадей, наследник цесаревич Николай Александрович и великий князь Александр Александрович – кучеров, и вот нас повели поить к фонтану «La cruche cassee»³, но тут кто-то из великих князей заявил, что надо всегда купать лошадей для того, чтобы они были здоровы, а поэтому решено было выкупать меня всю, с ног до головы. Моя несчастная англичанка пришла в полное отчаяние от такой затеи и, забыв все свое почтение, решилась остановить нас, но великие князья ее не слушали, я же пришла в такой дикий восторг от предстоящего купанья, что со мной уже больше не было никакого ладу. Мисс Жаксон, видя, что ее увещания ни к какому результату не приводят, решила побежать к дежурному воспитателю великих князей генералу Гогелю, и они вдвоем, к ужасному нашему огорчению, успели помешать импровизированному купанью, которое сулило быть таким веселым.

Однако настал-таки день, когда мне пришлось расплатиться за все мои необузданные выходки. Играли мы в охоту, я изображала зайца, а все мальчики – гончих, и вот по данному знаку пустились мы бежать, но в ту минуту, как я перепрыгивала через канаву, откуда-то выскочил великий князь Николай Александрович и так неудачно толкнул меня, что я упала прямо в канаву и повредила себе руку настолько сильно, что довольно продолжительное время носила ее на перевязи. Надо было видеть отчаяние наследника, который сам чуть не плакал, смотря на мои слезы.

Игра наша, конечно, прекратилась, меня отвезли домой, и я несколько недель пролежала на кушетке с повязанной рукой.

Каждый день из дворца приезжали узнавать о моем здоровье, а наследник присылал мне конфеты и фрукты из царских оранжерей. <…>

Спустя много лет, когда я была уже замужем за тверским помещиком Дмитрием Яковлевичем Болотовским, я еще раз имела счастье увидеть наследника цесаревича Александра Александровича, впоследствии императора Александра III, с которым были связаны самые лучшие воспоминания о проведенных вместе детских годах.

До нас дошли слухи, что великий князь Александр Александрович, будучи уже наследником, едет по Волге с великим князем Владимиром Александровичем и остановится в Твери.

Тверское дворянство решило устроить высоким гостям торжественную встречу и бал в дворянском собрании.

Я ехала на этот бал с замиранием сердца, так было радостно увидеть наследника цесаревича, с которым было связано столько приятных воспоминаний и которого я помнила еще маленьким мальчиком. Мне было страшно при одной мысли, что его высочество не узнает в замужней женщине веселую товарку своих детских шалостей.

О, счастье!.. Встретясь со мной в зале, он прямо подошел ко мне и, протянув руку, сказал:

– А помните, как мы с вами шалили и как нас постоянно бранили? Помните наши игры в Царском и как доставалось вашим локонам?

Я так была счастлива лаской наследника, его памятью о прежних детских беззаботных днях, что чуть не расплакалась от волнения. Да и теперь, уже дряхлой старухой, решившись наконец предать гласности эти дорогие для меня воспоминания, я не могу писать их хладнокровно. Моя душа полна такой безграничной благодарности к императору Александру II и его наследнику императору Александру III за их бесконечную ко мне доброту.

Те, кто имел счастье приблизиться к этим двум обаятельным личностям, поймут меня. На мою долю выпала нелегкая жизнь, много невзгод и ударов принесла мне судьба, но каждый раз, когда в каком-либо несчастье я решалась обратиться за помощью сперва к императору Александру II, а после его мученической кончины к государю Александру III, я ни разу не получала отказа, и доброта их императорских величеств, как светлый луч, озаряла всю мою тяжелую жизнь.

Я кончаю эти мои маленькие, но дорогие мне воспоминания. Пусть будут они лишним цветком, вплетенным в надгробный венок тем, чья жизнь была дорога многим лицам, чье имя с глубокой признательностью будет произносимо потомками.

<…>

7 марта. <…> Маленькие великие князья, Николай и Александр, меня очень позабавили. Маленький великий князь Николай говорил с важным видом: «Папа теперь так занят, что он совершенно болен от усталости. Когда дедушка был жив, папа ему помогал, а папе помогать некому: дядя Константин слишком занят в своем департаменте, а дядя Никс и Миша слишком молоды, а я слишком еще мал, чтобы помогать ему». На что его брат Александр с живостью ответил: «Дело совсем не в том, что ты слишком мал, ты просто слишком глуп». – «Это неправда, что я глуп, – возразил наследник с сердцем, – я только слишком мал». – «Нет, нет, ты просто слишком глуп». Наследник престола, выведенный из терпения этим непочтительным утверждением, схватил подушку и бросил ее в спину своего брата. Великий князь Алексей счел уместным принять сторону оппозиции и в свою очередь стал кричать во все горло: «Ты глуп и просто глуп». Возникла драка, и няням пришлось вмешаться, чтобы восстановить мир, и наследник удалился, сильно обиженный недостатком доверия со стороны братьев к его способностям к управлению. <…>

<…> В те дни, которые цесаревич проводил в Либаве¹, пользуясь там морскими купаньями, два младших брата его, великие князья Александр и Владимир, усердно несли лагерную службу в кадетском лагере в Петергофе. При них оставались их военные воспитатели генералы Зиновьев, Гогель и Казнаков, совершенно устраненные графом Строгановым от всякого участия в воспитании цесаревича. Государь, по обыкновению внимательно следивший за упражнениями войск в красносельском лагере, часто брал с собою сыновей в Красное Село. На одном из корпусных учений Александр Александрович был у отца на ординарцах, «причем ему, – как извещал Зиновьев наследника, – досталось порядочно поскакать, что он исполнил молодцом». Тогда же великий герцог Ольденбургский пожаловал ему орден Своего дома: за заслуги ².

Положение Зиновьева становилось с каждым днем все более и более щекотливым. Удаление главного воспитателя от наследника совершилось как бы само собою, вследствие того, что попечитель его высочества Строганов взял на себя все заботы по его образованию и воспитанию. В руководстве воспитанием двух младших великих князей Зиновьев также не был полным хозяином, с тех пор как учебною частью распоряжался Гримм, совершенно независимо от главного воспитателя. Неопределенное положение это крайне тяготило старого генерала, уязвляя его самолюбие, и, чтобы положить ему конец, он решился обратиться за разъяснением прямо к императрице. Вскоре по переезде двора в Петергоф он написал к ее величеству следующее письмо:

«Государыня, я намеревался испросить у вашего императорского величества аудиенцию перед вашим отъездом в Петергоф, но я сознаю свою неспособность говорить с вами спокойно и умеренно о предмете меня тревожащем, а потому предпочитаю изложить его на письме, покорнейше прося дочитать письмо мое до конца.

На днях граф Строганов дружески упрекнул меня за то, что я не сумел удержать за собою власть в деле воспитания ваших детей и допустил полную независимость наблюдателя за учебными занятиями, прибавив, что на меня все-таки падет ответственность за умственное воспитание великих князей, если таковое не окажется в согласии с их высоким положением и с теми средствами, которыми мы для них располагаем. Чувствуя, сколько правды заключается в этих словах, а также что всякий благомыслящий человек, незнакомый с различными условиями моей службы при ваших детях, был бы вправе бросить в меня камень, я желал бы перечислить пред вашим величеством, хотя бы только для облегчения моей совести, историю всех моих усилий и всех моих неудач.

Прежде всего, моя главная вина заключается в том, что я имел несчастье никогда не внушать к себе доверия вашему величеству. Желая быть смиренным, я должен был бы сказать, что если вы не имели доверия ко мне, то считали, что я его и не заслуживал. Но чувство правды, проявляющееся в душе каждого, как бы ни принуждал он себя к смирению, громко говорит лишь то, что это доверие я заслужил, если ничем другим, то по крайней мере моею безусловной преданностью интересам вашего семейства.

Вашему величеству некогда угодно было, чтобы инспектор классов великих князей носил русское имя; мое желание, разделяемое и общественным мнением, вполне отвечало вашей воле. Основываясь на этом, я предложил вам несколько лиц, достойных и сведущих в деле воспитания, которым, как избранным мною, никогда бы не пришло на мысль оспаривать мои права на главенство, остававшиеся, впрочем, до тех пор несомненными во всеобщем убеждении, – и которые, подчиняясь законам военной иерархии, укоренившимся в нашем отечестве, тщательно воздержались бы от нарушения их в мой ущерб. Я же, со своей стороны, относился бы к ним со всевозможною деликатностью, и думаю, что мы остались бы довольны друг другом.

Вы отвергли всех этих лиц: Соболевского, человека ученого, прошлое которого, посвященное с успехом образованию юношества, являлось ручательством за будущее; Милютина, человека с несомненным умом, достойного профессора Военной академии, самолюбиво желавшего тогда назначения на эту должность при ваших детях. Если бы одно из этих двух лиц было бы принято вашим величеством, я мог бы сохранить без спора и борьбы следующее мне место и единство власти, необходимое в деле воспитания.

Наконец, выбор вашего величества остановился на Титове. Я ничего не могу сказать против этого честного человека, самого прямого и добросовестного, какие только есть. Никогда не скрывал он от меня ни одного из своих обращений к вам или к государю с целью расширить его власть и стеснить мою, заявляя при этом, что он не хочет оспаривать мое положение и признает мое старшинство над собою. Аномалия эта вполне понятна ввиду почетного положения, которое он занимал в продолжение 20 лет службы при разных европейских дворах и спуститься с которого он не желал.

Тем не менее после окончательного разрешения государем вопроса о программе Титова, что произошло в августе месяце

1857 года, и так как между порядочными людьми всегда легко прийти к соглашению, мои отношения к Титову стали совершенно правильными, что я имел честь засвидетельствовать даже государю императору. Вот почему, когда Титов объявил мне весною

1858 года свои намерения относительно Гримма накануне приезда последнего в Петербург, т. е. такое обстоятельство, о котором я ничего не знал до тех пор, – это возбудило во мне крайнее удивление.

Тот, кого Титов пригласил, – как сам он выражался, – чтобы дать толчок вперед делу воспитания ваших детей, провозгласил, что он хочет быть совершенно независим от меня, о чем он сам мне объявил категорически и вполне определенно. Борьба его с Титовым продолжалась недолго. Достоинство последнего требовало его удаления, а я, государыня, помня слова, произнесенные вами однажды предо мною: „Ах, если бы я могла заполучить этого человека, то не колебалась бы“, – я уважил вашу волю и ваши надежды и, поборов в себе законную гордость, отстранил себя от всего, что касалось образования ваших детей, хотя и не мог остаться безучастным зрителем того, что имело произойти у меня на глазах. Сначала Гримм добросовестно приступил к работе, поддерживаемый Гротом, который служил ему необходимым дополнением вследствие полного его незнакомства со всем, что касается до России, и даже с русским языком. Но после того как Грот, о котором наследник уже начинает сожалеть, был отставлен по причинам мне неизвестным, а великий князь достиг совершеннолетия и тем совершенно отделился от своих братьев, честолюбие Гримма сосредоточилось исключительно на будущем монархе России, он желает наблюдать единственно за его занятиями и все свое внимание направляет к тому, чтобы сохранить себе место в его ближайшем кругу.

Прочие ваши дети остались в пренебрежении. Преподаватели без наблюдения за ними, без поощрения становились все более и более равнодушными к своим обязанностям; дети – менее чем когда-либо усердными к труду, на что я счел долгом неоднократно обращать ваше внимание. Посьет, судя, вероятно, о Гримме, как и я о нем сужу, но пользуясь примером моих неудач, не подражал мне, а по своей инициативе и собственною властью отнял у него наблюдение над занятиями великого князя Алексея. Неужели ваши два сына – Александр и Владимир – должны одни страдать от этого несчастного стечения обстоятельств? Они еще настолько молоды, что успеют наверстать потерянное время, если искусная, твердая, опытная в деле воспитания рука – а последнее условие, по мнению моему, необходимо в хорошем инспекторе классов – умело возьмет бразды их ученья и заставит их трудиться. В видах исправления существующего зла я решился намедни предложить вашему величеству взять Винклера, который хотя и носит иностранное имя, но сам православный, инспектором классов, а также другого молодого человека, который, подобно Рихтеру, состоя постоянно при великом князе Александре, помогал бы ему в приготовлении уроков и, проводя все ночи при великих князьях, облегчал бы службу Гогеля и Казнакова.

Что же касается до материального положения Гримма, то оно могло бы остаться без изменений. Совестливое великодушие вашего величества, конечно, не пожелает лишить его материальных выгод, которыми он ныне пользуется и пользовался бы и впредь до окончания воспитания великого князя наследника. Ему можно было бы даже сохранить место при других ваших детях для упражнения их в немецком языке и для того, чтобы они могли извлечь пользу из приятных и поучительных его бесед.

Прежде чем кончить, осмелюсь снова представить вашему величеству, что ни система Титова, построенная сверху вниз, как говорит Гримм, ни система самого Гримма, построенная снизу вверх и которая должна была дать всевозможные ручательства прочности и успеха, не имели никаких обязательных или видимых последствий и рассеялись в воздухе, будучи не чем иным, как пустыми словами. Единственный след, оставленный, к несчастью, системой Гримма, настолько необычайный, что он мог только исходить из предвзятой системы, – тот, что пятнадцатилетний юноша не знает истории своего отечества. Выбор наилучших учителей, во главе их сведущий человек для систематизации ученья и соображения его с возрастом детей, строгое, точное и постоянное наблюдение за преподавателями и учениками и экзамены в вашем присутствии с целью поддерживать честолюбие в учителях и самолюбие в детях, – таковы, на мой взгляд, единственные средства к тому, чтобы удовлетворительно подвинуть вперед умственную сторону воспитания великих князей.

Смею надеяться, что ваше величество прочитаете это длинное письмо с терпением и снисходительностью матери в отношении всего, что касается ее детей, и что вы не обманетесь относительно побуждений, его вызвавших».

План Зиновьева – устранить вовсе Гримма от воспитания великих князей Александра и Владимира Александровичей, заменив в должности инспектора классов лицом из военных, – не был одобрен государынею Мариею Александровною. Давно уже склонялась она в пользу гражданского направления в образовании детей своих, а в последнее время Гримму удалось наветами своими подорвать доверие ее к главному воспитателю, как до того поколебал он его по отношению к Гроту и к Титову. Прочитав письмо Зиновьева, она отвечала, однако, уклончиво, сказав ему, что Гримм теперь в Либаве и что в его отсутствие нельзя ничего изменить.

Всё пока осталось по-старому, и, когда Гримм возвратился с наследником в Петергоф, он снова вступил в отправление своей должности руководителя учебными занятиями младших великих князей. Он ухватился за нее с тем большим рвением, что Строганов, узнавший его ближе во время шестинедельного пребывания в Либаве, убедился в полной его педагогической несостоятельности и обнаруживал явное намерение совершенно устранить его от всякого участия в воспитании наследника. <…> О русской истории не было и помину, и только по настоянию Зиновьева великим князьям дали читать историю войны 1812 года, недавно вышедшую из-под пера генерала Богдановича.

Младшие братья были донельзя рады возвращению наследника и в оживленных беседах с ним обменивались впечатлениями лета, проведенного в разлуке. Николай Александрович рассказывал им, как проводил он время в Либаве и что видел в путешествии по Лифляндии, они же описывали старшему брату жизнь свою и службу в кадетском лагере, причем ночь, проведенная на биваках во время маневров, служила, по словам Зиновьева, темою неисчерпаемых рассказов.

Но недолго братья оставались вместе; уезжая в Москву на смотр и маневры тамошних войск, государь взял с собою цесаревича. Прежде чем покинуть Петергоф, великие князья Александр и Владимир посетили и в подробности осмотрели Императорскую гранильную фабрику. Полюбовавшись художественными ее произведениями из твердого камня и металла, Александр Александрович особенное внимание обратил на большое водяное колесо – главный двигатель всех работ.

В половине августа, т. е. гораздо ранее обыкновенного времени, императрица с младшими детьми переехала в Царское Село. Как всегда, молодые великие князья были очень рады этому переселению в свое любимое жилище. Первым их делом было побежать на свой огород и осмотреть все свое хозяйство и потом уже сесть обедать. В следующие дни они, катаясь верхом по парку, заехали к новому слону, долго забавлялись им, заставляя его то ложиться, то вставать, кричать и кланяться, и за это накормили его лепешками. Жизнь их в Царском потекла привольнее. Ненавистное немецкое чтение было заменено французским. Старик Куриар читал им «Охоты на тигров в Индии» Жерара.

По возвращении из Москвы государя и наследника братья опять зажили общею жизнью и хотя занимались и отдельно, но свободное время по-прежнему проводили вместе. Часто ездили они на скачки и сами устраивали их между собою на обширном царскосельском гипподроме. На одной из таких скачек с препятствиями Николай Александрович должен был скакать на кровном английском коне. Графу Строганову не нравился этот род забавы, и он просил императора запретить затеянный великими князьями steeple-chase[7] как упражнение не вполне для них приличное и, во всяком случае, далеко не безопасное. Но государь, сам любитель физических упражнений, в которых в юности своей он проявлял большую ловкость, не подозревал в сыне слабого от природы телосложения. «II est trop effemine»[8], – говорил он про него, а потому не разделил опасений попечителя и нашел, что скачки скорее могут быть только полезны наследнику, развивая его силы и придавая ему бодрости и смелости в борьбе с препятствиями. Скачка состоялась, но в самом начале ее Николай Александрович, не привыкший к езде на английских скакунах, упал навзничь и ударился оземь спиною. При этом он, однако, не потерял сознания, сам встал на ноги и успокоил встревоженную императрицу, присутствовавшую вместе с государем на скачке, сказав ей, что не чувствует никакой боли и вообще никаких последствий сотрясения, но по возвращении во дворец должен был лечь в постель. Произведенный медицинский осмотр не обнаружил существенных повреждений, и через два дня цесаревич мог уже возобновить прерванные несчастным случаем учебные свои занятия. <…>

1 декабря император Александр пригласил к себе Зиновьева рано утром и принял его в своем кабинете. Он сам сообщил ему о назначении графа Б. А. Перовского его преемником по званию воспитателя великих князей Александра и Владимира Александровичей и, успокоив его относительно будущей судьбы его помощников, Гогеля и Казнакова, которые, будучи старше в чине, чем Перовский, не могли служить под его начальством, возобновил ему опять выражение своего доверия, любви, благодарности и признательности. <…>

В глубоком раздражении возвратился Зиновьев домой из дворца. У себя нашел он Гогеля, с которым поделился своими впечатлениями. Полагая, что великие князья были предуведомлены матерью о предстоявших переменах, он выразил удивление их молчанию, и у него сорвался с языка упрек юным своим питомцам в бесчувственности и неблагодарности. Не владея собой, он не чувствовал в себе силы для свидания с ними в эту минуту и после нескольких мгновений мучительной борьбы с самим собою решился написать им прощальное письмо. «Если они окажутся равнодушными, – сказал он жене, – то это раздражит меня еще более; зато если они выкажут мне сожаление, то печаль моя только более усилится». <…>

Письмо это было передано великим князьям на другой день дежурным воспитателем Казнаковым. Александр и Владимир Александровичи ничего еще не знали об удалении Зиновьева, а потому принялись читать письмо с живым детским любопытством и не сразу поняли, к чему оно относится. Но дочитав его до конца, оба великих князя разразились рыданиями. «Отчего это? – восклицали они, обращаясь к Казнакову. – Мы этого не хотим! Мы вас любим! Мы не хотим с вами расставаться!» Этот взрыв отчаяния еще более усилился после того, как Казнаков объяснил, что и он и Гогель уходят вместе с Зиновьевым, а когда Гогель вошел в комнату, чтобы сменить Казнакова на дежурстве, Александр Александрович, громко рыдая, бросился ему на шею. <…>

В Николин день ³ состоялся высочайший приказ об увольнении генералов Зиновьева, Гогеля и Казнакова от должности состоящих при наследнике и великих князьях Александре и Владимире Александровичах, а Зиновьева – и от заведования конторою августейших детей. <…>

От государя Зиновьев отправился к императрице, она в смущении просила его на нее не сердиться. Зиновьев отвечал, что ни на кого никогда не сердится, потому что он иначе не мог бы со спокойной совестью читать «Отче наш». «Я продолжаю, – сказал он, – молиться за вас, за государя, за детей ваших по-прежнему; я давно подозревал, что потерял доверие ваше, но хотел испить чашу до дна и убедиться в истине из уст государя. Я сказал его величеству, что я себе нож вонзаю в сердце, отходя от детей ваших, но не мог поступить иначе, не рискуя потерять ваше уважение, как потерял ваше доверие».

«Я не то что не доверяла вам, – прервала его императрица, – но ведь вы сами пожелали оставить детей моих». – «Конечно, ваше величество, – возразил Зиновьев, – но это и было следствием того невыносимого положения, в которое я был поставлен по недостатку вашего доверия и на которое жалуюсь. Избранные вами два инспектора не ответили ожиданиям вашим, и, когда в июльском письме моем я предложил вам Винклера в надежде, что на этот раз вы положитесь на мой выбор, вы его отбросили и приняли из рук графа Строганова Чивилёва. Когда речь зашла о выборе молодого ментора[9] к великому князю Александру Александровичу, я предложил вам Козена, – вы заговорили о Литвинове». <…>

Увольняя главного воспитателя сыновей своих, государь, очевидно, уступил настояниям императрицы, не разделявшей его расположения и доверия к Зиновьеву, но при этом он выговорил уступку и со стороны ее величества: Мария Александровна согласилась на одновременное увольнение Гримма. <…>

<…> Назначенный воспитателем великих князей Александра и Владимира Александровичей, а также заведующим конторою августейших детей свиты его величества генерал-майор граф Б. А. Перовский принадлежал к даровитой русской семье, оставившей глубокий след в государственной и духовной жизни России. <…>

Лично зная Перовского не только как человека высокообразованного и просвещенного, но и строго нравственных правил, ценя в нем твердые религиозные убеждения, благородный, чисто рыцарский характер, пламенный патриотизм и глубокую преданность царю и всей царской семье, император Александр решился поручить ему воспитание второго и третьего сыновей своих. Граф долго отказывался, не считая себя способным к сложным и трудным обязанностям воспитателя юношества, но должен был уступить настояниям как государя, так и императрицы.

В помощники себе Перовский избрал двух артиллерийских офицеров: полковника барона Валлена и поручика Литвинова. Но Валлен по расстроенному здоровью должен был вскоре оставить эту должность и заменен в ней моряком, капитаном 2-го ранга Боком, назначенным состоять при великом князе Владимире, тогда как Литвинов состоял ближе к великому князю Александру.

Упраздненную по увольнении Грота должность инспектора классов, или, как он официально назывался, наблюдателя за учебными занятиями великих князей, восстановили для рекомендованного графом Строгановым бывшего профессора Московского университета Чивилёва, состоявшего в последнее время директором Дворянского института в Москве. Это был человек обширной учености, воспитывавшийся в С.-Петербургском университете и в Профессорском институте в Дерите, долго изучавший свой предмет, политическую экономию и статистику, за границею, доктор этих наук и доктор философии Берлинского университета. Чтобы при переводе в Петербург улучшить его материальное положение, его назначили членом Департамента уделов.

Первым делом Перовского было пересмотреть при содействии Чивилёва учебную программу великих князей. Впрочем, внесенные в нее на первых порах изменения были несущественны. Удалены были лишь – и то не ранее осени – иностранцы, преподававшие на немецком языке <…>. Механика за недостатком времени исключена из учебной программы, с тем чтобы преподававший ее инженер-технолог Лабзин продолжал в течение полугодия, а если потребуется, то и несколько долее, практические упражнения в механике, посещал с великими князьями один раз в неделю в свободное от уроков время разные фабрики и заводы, а по воскресеньям подготовлял их в краткой беседе к тому, что предназначается к осмотру в течение будущей недели. Отечественная история не преподавалась младшим великим князьям в виде обособленного предмета, а сливалась со всеобщею историею в преподавании Эвальда 2-го. <…>

При переезде в Царское Село быстро оправившийся цесаревич и два его брата еще шесть недель продолжали свои учебные занятия. Они не только занимались отдельно, но и завтракали и обедали врознь. Но цесаревич и Александр Александрович вместе два раза в неделю обучались строю на Софийском плацу в рядах Образцового пехотного полка, причем старший брат командовал ротою, а младший – взводом.

К вечернему чаю у цесаревича собирались у него, как и в прошлом году, некоторые из профессоров и… вели с ним поучительные беседы, в которых младшие братья, однако, не участвовали.

Мало-помалу граф Перовский стал вносить в ежедневный обиход своих питомцев некоторые нововведения. Так, к обеду их начали приглашать поочередно преподавателей в видах сближения их с царственными учениками, а учитель французского языка Реми даже переехал в Царское Село, чтобы говорить с великими князьями как можно чаще по-французски вне уроков, при играх и на прогулках, а по вечерам занимать их французским чтением. Уроки фехтования вместо одного происходили три раза в неделю, а по мере усовершенствования в этом искусстве великие князья Александр и Владимир с охотою упражнялись в нем, тогда как прежде это было для них чуть не наказанием. С не меньшею охотою занимались они и гимнастикой, в которой Александр Александрович сделал также значительные успехи, исполняя, по словам воспитателя, все движения ловко и хорошо.

В воскресные дни прекратились общие игры со сверстниками и были заменены развлечениями другого рода. Так, с весны по воскресеньям учитель естественных наук Гофман предпринимал с Александром и Владимиром Александровичами геологические экскурсии в окрестностях Царского Села и на обрывистых берегах речки Поповки, объяснял им различные наслоения земной коры и отрывал с ними остатки ископаемых животных. Такие прогулки, в которых иногда принимал участие и цесаревич, очень занимали младших великих князей. «На них было весело смотреть, – доносил государю Перовский, – в особенности Александр Александрович работал без устали, разбивая молотом камни и взбираясь на крутые обрывы». Первая такая прогулка до того понравилась великим князьям, что они попросили воспитателя повторить ее, и желание это было исполнено.

В другой раз граф Перовский предпринял с великими князьями поездку в отстоящее верстах в двадцати от Царского Села имение племянника его, графа А. К. Толстого, Пустынку. <…> Прогулка удалась на славу. Молодые люди провели в Пустынке весь день, гуляя по вековому тенистому парку и окрестным полям и лесам. <…>

Во второй половине мая император и императрица, взяв с собою великого князя Алексея Александровича, уехали на целый месяц в Москву. Все прочие их дети остались в Царском Селе одни. Три старших брата часто навещали ближайших родственников в загородных их дворцах: великую княгиню Елену Павловну – на Каменном острове, великого князя Николая Николаевича и великую княгиню Александру Петровну – в Знаменском, великую княгиню Марию Николаевну и детей ее – в Сергиевке, великого князя Константина Николаевича и великую княгиню Александру Иосифовну – в соседнем Павловске. Дорога в Павловск была любимым местом прогулок великих князей. Они ездили туда верхом и в экипажах, заезжая иногда и в вокзал на музыку.

Приезжали они и в Петербург, где цесаревич провел однажды несколько часов в подробном осмотре Эрмитажа. Собранные там в изобилии драгоценные сокровища искусства объяснял ему с авторитетом знатока граф С. Г. Строганов, а специальное значение картин разных школ живописи – профессор Валлен. Все братья вместе посетили выставку произведений русской промышленности, возбудившую живое любопытство младших великих князей.

Любимою забавою государевых детей на чистом воздухе долго были кегли, но их скоро вытеснила новая в то время игра крокет, привезенная братьям великим князем Алексеем из Москвы. Александр Александрович пристрастился к катанью на лодке по царскосельскому озеру. Гребцами являлись сами великие князья, руководимые воспитателем брата Лёли Посьетом. Катанья эти происходили преимущественно по вечерам при лунном свете или при освещении разноцветными фонарями. Останавливались на Детском острове и там пили чай.

Среди всех этих развлечений учебные занятия младших великих князей шли довольно вяло и туго. Учителя выражали свое неудовольствие неудовлетворительными отметками. Но ближе присматриваясь к отношениям к ним царственных учеников, новый воспитатель граф Перовский приходил к заключению, что виноваты в том не одни великие князья. «Я никак не могу упрекнуть Александра Александровича, – сообщал он государю в Москву результаты своих наблюдений, – в том, что до сих пор почитал в нем главным пороком или недостатком: в непреодолимой лени. Напротив, он старается и готовит свои уроки по своему разумению совестливо. Но он не по летам ребенок. Так, сегодня, не получи он из музыки дурной отметки, я почти не сомневаюсь, что и в последующих за этим классах преподаватели им были бы довольны. Но, заслужив дурную отметку там, где он ожидал лучшего, он расстроен на весь день, и последующие уроки, даже те, которые (мне самому известно) были приготовлены очень порядочно, выходят от его малодушия дурными. Это, однако же, имеет и хорошее влияние. Так, например, сегодня, вместо того чтобы после обеда кончить приготовление уроков к завтрему, как обыкновенно, в 7 часов, он занимался до восьми без всякого с моей стороны принуждения или приказания. Александр Александрович чувствителен как нельзя более к ласковому слову или выговору, когда он этого заслуживает, и я уверен, что несколько слов, написанных ему иногда вашим императорским величеством или императрицею, заключающих в себе упрек за то, что вы не всегда получаете о нем вести утешительные, и вместе с тем ласковое слово для его ободрения, имели бы на него самое благотворное влияние».

Но того, о чем просил воспитатель у августейших родителей, – теплого и сердечного отношения к чуткому и впечатлительному юноше – именно и не находил Александр Александрович у учителей, призванных преподавать ему и Владимиру Александровичу курс средней школы. В то время как старший брат быстро шел вперед под воздействием даровитых профессоров, светил русской науки, умевших вселить в него интерес и любовь к знанию, почтенные педагоги «средней руки» своими педантическими приемами, черствым и сухим преподаванием не только не развивали природных способностей младших братьев, но убили в них всякую охоту к учению, не давая пищи их любознательности и строго требуя от них лишь чисто механического усвоения преподаваемых знаний.

По возвращении их величеств из Москвы двор провел еще две недели в Царском Селе и к 1 июля переехал в Петергоф. Там в присутствии августейших родителей великие князья Александр и Владимир сдали годовой свой экзамен, испытание, не производившееся при Гримме, но которое было восстановлено графом Перовским. Средние полугодовые отметки Александра Александровича были вполне удовлетворительны. При пятибалльной системе он имел по 4 балла из математики, географии и естественных наук и по 3 из истории и языков: русского, французского, английского и немецкого. Только из Закона Божия имел 2¹/₂ балла. Но на экзамене его природная застенчивость не позволила ему выказать своих познаний, и отметки получились менее удовлетворительные.

В Петергофе младшие великие князья в последний раз упражнялись в кадетском лагере; наследник же сопровождал государя в Красное Село и присутствовал на маневрах собранных там гвардейских войск.

13 марта (понедельник)

Сегодня на гимнастике я заметил признак пробуждения в Александре Александровиче, в первый раз ему пришла фантазия добиться порядочно сделать довольно трудную штуку, и действительно, он ее сделал, хотя с грехом пополам. Жаль, если это была только фантазия!

Натура добрая, но шероховатая, впрочем, есть надежда ее обтесать. Он очень мил со мною, очень послушен, но ужасно любит фамильярничать, и я решительно недоумеваю, как мне избавиться от этой короткости. Его любимое обращение ко мне: «Ты дитя, поручик», – если промолчишь и угрюмо отвернешься, он сейчас заметит это и скажет: «Ну вот и рассердился», – если же при повторении той же выходки попросишь его перестать, он торопливо заговорит: «Ну, не буду больше, г<осподи>н поручик», и в самом деле перестает до первого удобного случая. Я еще не успел заметить, когда наступают эти удобные случаи, если замечу, постараюсь их избегать. За обедом он и Владимир Александрович вели себя еще не совсем прилично, хотя и лучше; Александр Александрович ни разу не фыркнул, но оба с шумом хлебали с ложки, а им в этом аккомпанировал и я, по этому случаю граф Перовский заметил, что и я тоже имею скверную привычку хлебать, на это я ответил, что и мне еще не поздно исправиться. С пяти до семи оба прилежно приготовляли уроки. Александр Александрович все жалуется на немецкую географию. После чаю, придя от императрицы, по собственному побуждению сели заниматься и оба порядочно выучили английские стихи, которые мне рассказали.

Наконец приехал государь и с ним великий князь Алексей Александрович. С государем и великим князем приехали граф А. В. Адлерберг, князь Суворов, адмирал Посьет и доктора Каррель и Здекауэр, но и эти два медика не пролили никакого света на болезнь цесаревича и, конечно, не принесли никакой пользы.

Цесаревич узнал отца и братьев и не выразил никакого удивления их внезапному прибытию. Одновременно с государем прибыла в Ниццу и невеста цесаревича принцесса Дагмар. Цесаревич узнал и ее и, обратясь к родителям, сказал: «Неправда ли, какая она милая?»

Родители, братья и невеста проводили почти весь день у одра цесаревича, который большую часть находился в забытьи и только временами приходил в сознание. В одну из таких минут он, взглянув на своего брата Александра Александровича, которого особенно любил, взял его руку и потом, посмотрев на принцессу Дагмар, взял и ее руку и соединил ее с рукою Александра Александровича. Тут невольно показалось, как будто цесаревич этим движением передавал свою невесту нежно любимому брату, которому он оставлял и свое место на земле.

Цесаревич прежде говорил часто про Александра Александровича, что у него такая честная натура и что у него «нет ничего лисьего».

Часто во время своих страданий, в забытьи он говорил: «Стоп, машина», и эти слова так болезненно отзывались в царившем глубоком безмолвии, и казалось, что это было как бы ощущение останавливающейся жизни, выражаемое этим термином из морской жизни и службы, которые цесаревич так любил.

<…> По возвращении из Парижа я получил приглашение через графа Перовского давать уроки статистики и полит, экономии наследнику цесаревичу, впоследствии императору Александру III. Приглашение это я должен был отчасти приписать тому, что я в то время уже пользовался некоторым именем в экономической литературе и вместе с тем, вероятно, тому обстоятельству, что я несколько лет давал уроки политической экономии герцогу Николаю Максимилиановичу Лейхтенбергскому – поэтому предварительно коснусь несколько моих занятий с последним.

При герцоге Николае Максимилиановиче состоял воспитателем генерал Ребиндер, который очень был ему предан и посвящал себя всецело старанию дать Николаю Максимилиановичу отличное воспитание. Через него я и получил приглашение заниматься с герцогом. Николай Максимилианович отличался живым умом и большим интересом к науке, причем, традиционно следуя склонности отца, особенно интересовался геологией и делами Горного департамента. Несомненно, если бы его жизнь протекла в России, то он много пользы принес бы своему отечеству. К сожалению, обстоятельства сложились иначе.

С самого начала моих занятий с Николаем Максимилиановичем между нами установились очень приятные, можно сказать, даже почти интимные отношения. Они не ограничивались одним преподаванием, – я часто бывал у него по приглашению к завтраку и обеду, а иногда проводил с ним вместе вечера за чтением разных экономических сочинений и за беседами по этому поводу.

На первой моей лекции присутствовала великая княгиня Мария Николаевна, желая, вероятно, лично ознакомиться со мною и моим способом преподавания. По-видимому, она осталась довольною первым впечатлением и впоследствии уже на моих лекциях не появлялась. Близкий друг в то время еще Николая Максимилиановича, князь Константин Александрович Горчаков, а также и князь Мещерский, впоследствии известный издатель «Гражданина», просили моего разрешения присутствовать при моих занятиях с Николаем Максимилиановичем. Мещерский, сблизившийся впоследствии с государем наследником, перестал со временем посещать мои лекции, но Горчаков оставался до конца, так что мы постоянно занимались втроем.

<…> Теперь обращаюсь к моим занятиям с государем наследником.

После смерти бывшего наследником цесаревича Николая Александровича, наследником сделался великий князь Александр Александрович, и ему пришлось подготовляться к трудному званию будущего государя. Ему предстояло пройти курс нескольких наук… мне было предоставлено по четыре урока в неделю. Наши занятия продолжались в течение всей зимы 1865/66 г.; последние уроки происходили еще незадолго до отъезда его высочества за границу, в Данию, весною в Царском Селе.

Я тогда не предвидел, что много лет спустя мне самому придется в течение почти полугода докладывать ему по разным финансовым делам, во время моего управления министерством финансов, за болезнью Вышнеградского.

Я мог заметить во время моих занятий с его высочеством, что уже и в эти молодые годы в нем проявлялись те черты характера, которые впоследствии выступили у него еще с большею ясностью. Чрезвычайно скромный и даже недоверчивый к себе, государь наследник проявлял, несмотря на то, замечательную твердость в отстаивании раз сложившихся у него убеждений и мнений. Он всегда спокойно выслушивал все объяснения, не вдаваясь в подробное возражение против тех данных, с которыми он не соглашался, но под конец просто и довольно категорически высказывал свое мнение. Так, напр., по вопросу о таможенной охране, когда я объяснял ему вредные последствия чрезмерного таможенного покровительства, его высочество, внимательно выслушав все мои объяснения, под конец высказал мне откровенно, что, по его мнению, русская промышленность все же нуждается в значительной охране. Это, впрочем, был единственный пункт, в котором он высказал мне свое определенное мнение, не вполне согласное с тем взглядом, который я развивал на данный предмет².

Не менее определительно у него уже тогда слагались понятия о лицах. Припоминаю один разговор, который происходил у нас по поводу эпизода с Огрызко. Огрызко, состоявший тогда вице-директором акцизного департамента, оказался запутанным в политическом деле, по польскому вопросу. По этому поводу великий князь заметил, согласно ходившему тогда в некоторых ультраконсервативных кружках мнению, что вообще личный состав Министерства финансов по своему крайнему либерализму не вселяет к себе особенного доверия [в отношении] благонадежности. В продолжившемся между нами разговоре я старался разубедить его в этом. Особенно относительно К. К. Грота, который тогда был директором акцизного департамента, я объяснял ему, как легко ошибиться, приблизив к себе человека, необыкновенно способного и умеющего до времени скрывать свои потаенные убеждения и планы, так как подобная ошибка может случиться со всяким, даже самым благомыслящим человеком. На это его высочество мне ничего не возражал, но, по-видимому, остался при своем мнении. Впоследствии, впрочем, когда он мог ближе оценить личность Грота, недоверие к нему совершенно устранилось. Константин Карлович занял в его царствование высокое положение. Но общее недоверие к крайнему либерализму чиновников министерства финансов у него оставалось до конца, и только по своему расположению к Н. X. Бунге он не настаивал на изменении состава его ведомства. Когда же был назначен министром финансов Вышнеградский, государь прямо ему высказал свое опасение, что состав министерства финансов не вполне благонадежен, прибавив, что в министерстве финансов есть и очень благородные личности, как Тернер. <…>

В это лето назначено было торжественное принесение присяги новым наследником престола. Двор накануне дня присяги переехал в Елагин дворец. Впервые после императора Николая двор поселялся в Елагином дворце.

Вечером я посетил цесаревича в одном из флигелей возле дворца. Он предложил мне с ним пойти пешком гулять. Во время прогулки великий князь был невесел и неразговорчив. Понимая его душевное состояние, я воздерживался от того, что называется «занимать собеседника». На берегу Невы мы присели на скамейку. Е[есаревич сел и вздохнул.

Я обернулся к нему и спрашиваю: тяжело вам?

– Ах, Владимир Петрович, – ответил мне цесаревич. – Я одно только знаю, что я ничего не знаю и ничего не понимаю. И тяжело, и жутко, а от судьбы не уйдешь.

– А унывать нечего: есть люди хорошие и честные, они вам помогут.

– Я и не думаю унывать. Это не в моей натуре. Я всегда на все глядел философом. А теперь нельзя быть философом. Прожил я себе до 20 лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плеча такая ноша. Вы говорите: люди; да, я знаю, что есть и хорошие и честные люди, но и немало дурных, а как разбираться, а как я со своим временем управлюсь? Строевая служба, придется командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на все это время?..

Действительно, дела предстояло бедному великому князю страшно много. Ему надо было серьезно заниматься военной службою, и ему нельзя было избегнуть официальной стороны своего нового положения, т. е. приемы и обязанность быть везде там, где государь бывает. При покойном цесаревиче был граф Строганов, который отвоевывал для своего воспитанника право не ездить никуда в часы урочных занятий; но для нового наследника никто не мог отвоевывать ему от государя этих льгот, тем более что государь с самого начала начал показывать, насколько он дорожил тем, чтобы новый наследник везде являлся и везде его сопровождал.

После прогулки я проводил цесаревича до его жилища, и мы расстались… В этот же вечер государь пришел к своим сыновьям в комнаты и обоим старшим подарил флигель-адъютантские мундиры.

Несмотря на летнее время, съезд был к выходу многочисленный. Цесаревич прочел присягу взволнованным, но громким и ясным голосом. После присяги я зашел к цесаревичу поздравить его и передать ему впечатления торжества!

Люди! Все дело в них: от них зависят все впечатления, под влиянием которых известная личность мало-помалу обрисовывает свои взгляды на главные вопросы жизни и в особенности на свои нравственные обязанности относительно людей. Всякий воспринимает влияние людей не только смолоду, но в продолжение всей жизни. Это влияние происходит не от всех и не от всяких людей, но от тех, с которыми человек чаще всего и, так сказать, постоянно сталкивается… Эти люди составляют то, что принято называть средою…

Какая среда людей должна быть средою наследника престола, т. е. кто и где те люди, которые должны влиять на постепенное образование его личности и его взглядов на жизнь… <…>

В сущности, как я наблюдал за эти годы, великие князья знакомились с людьми в гостиных и виделись с ними в гостиных. В те годы главною сценою для знакомств и для сношений бывали зимние катанья на коньках в Таврическом саду, введенные в моду покойным цесаревичем. Буквально весь бомонд стал кататься на коньках, чтобы ежедневно бывать от 2 до 4 час<ов> на Таврическом катке в обществе великих князей. Другой, более оживленной сцены для знакомств великих князей в то время не было.

Во всяком случае, они знакомились с людьми с парадной, или чистой, стороны, с людьми, всегда улыбающимися, всегда соглашающимися с ними, всегда ими восхищающимися, а знакомство с человеком в его будничном неглиже для них не существовало… Вследствие этого об сей стороне людской жизни, к сожалению, они получали понятия только от услужливых сплетников, от любителей в великой науке придворных разговоров…

Само собой разумеется, что эта среда людей мало могла способствовать развитию в молодом человеке практических и серьезных в то же время взглядов на жизнь и очень мало могла давать пищи как духовный материал для саморазвития. В обоих случаях и те, которые хотели улыбками и лестью снискать себе благорасположение великого князя, и те, которые промышляли сплетнями и увеселительными разговорами, всего менее думали и могли думать о великом князе с точки зрения его пользы… И, увы, эта среда много заключает в себе прямо вредного, приучая молодой ум и молодое сердце, с одной стороны, к легкому обращению с вопросами серьезными, и в том числе с личностью человека вообще, а с другой стороны – смотреть на людей, их окружающих, свысока и даже презрительно… Как это делалось – я видел это ясно уже тогда: большая часть людей этой среды, разумеется того не замечая, практиковали на самих себе школу пренебрежения к человеку: они на себе учили того или другого из великих мира сего в грош не ставить их достоинство и их личность, и сколько раз с удивлением мне приходилось видать, что случайное проявление в великом князе к какому-нибудь человеку почти презрения доставляло этому человеку удовольствие: то, что французы называют: etre traite sous jambes[27], – считалось для иных признаком интимности…

Это была одна среда; другая была среда учебная и воспитательная; но она имела очень ограниченное влияние на развитие личности в великих князьях, так как к воспитателям они слишком привыкали, а учителей видели только в классах. И притом учителя с влиянием на жизнь были редкостью. Таковыми были: Буслаев, Победоносцев и немного Бабст.

Но в эту минуту, когда Богу было угодно на великого князя Александра Александровича возложить призвание наследника престола, задавая вопрос: где люди и откуда их взять, – можно было в то же время быть уверенным, что та среда светско-придворная, о которой я сейчас говорил, на него влияния дурного уже иметь не будет…

Его нравственная личность до того была уже сложена твердо в свою самобытную, так сказать, конституцию, что опасений за тлетворное влияние куртизанов можно было не иметь…

Сознавать это в такие наступившие трудные минуты жизни цесаревича – было неизмеримо отрадно… Много людей он перевидал в эти годы; но когда о них заговаривали, он скользил мыслию над ними, со дна его души вылетали отрывками воспоминания лишь о двух, трех друзьях или товарищах детства; детскую симпатию сменило уважение молодого человека к этим нескольким, а к массе придворных его не только не тянуло, но они не существовали для него… Как все это произошло, расскажу сейчас.

Цесаревич Александр Александрович в шутку называл себя философом.

Но это не было шуткою – он действительно был философом, в смысле такого им добытого мировоззрения и таких особенностей его духовного существа, которые позволяли ему, во-первых, жить отдельною от других жизнью и не испытывать влияния людей в той степени, в какой обыкновенно испытывает большая часть людей, а тем паче влияния придворной людской среды…

Он мог казаться философом и в отсутствие в нем всяких, так сказать, прихотей материальной жизни: будь он перенесен сразу в крестьянскую избу, он не почувствовал бы ни лишений, ни стеснений для своего физического существа; и, рядом с этим, он был философом в смысле отсутствия всяких телесных страстей…

Философом, но какой школы?

Разумеется, философом – христианской школы… Неверно было бы сказать, что он был просто хорошим христианином; нет, он именно был философом-христианином; потому что не из одного христианства он черпал свой стоицизм, но из своего собственного мышления, из того процесса саморазвития, который сложил его личность в безусловно оригинальную…

Она сложилась за последние годы под сенью, так сказать, и под влиянием духовного мира его старшего брата… Они жили эти последние годы, что называется, душа в душу… И это не было слепое подчинение младшего брата старшему; совсем нет, это был взаимный обмен и мыслями, и чувствами, и впечатлениями, при котором один дополнял другого. Дружба эта была объединением двух совсем различных и самостоятельных притом существ. В старшем брате не было никаких элементов философии; напротив, своим чутким и восприимчивым ко всем оттенкам окружавшего его мира, своим тонким и проницательным умом, понимавшим сразу намеки на мысль, он всецело воспринимал и влияния на себя жизни, или считался с нею и признавал ее силу; младший брат потому и представлялся философом, что, наоборот, он не подчинялся, так сказать, силе окружавшей его жизни, не моделировал себя по ней, не дорожил никаким «on dit»[28] и крупными и цельными, так сказать, штрихами выражал свой образ мыслей и свой духовный мир, минуя те оттенки и утонченности, которые в личности старшего брата играли свою роль и имели свое значение. Первый был художник мысли, второй был ее философ своей собственной школы; и чтобы конкретнее выразить это различие, я бы сравнил первого с искусным столяром, а второго с плотником с верным взглядом и с верною рукою.

И вот в этом общении последних лет, именно под сенью своего даровитого, блестяще развившегося и богато образовавшегося брата, великий князь Александр Александрович воспринимал от него, не меняя своего характера, своего основного мировоззрения, множество мыслей, сведений, впечатлений, которые под влиянием самой полной и самой искренней дружбы сердца служили для него главным материалом и главным подспорьем для самообразования.

Когда в эту пору начались наши ежедневные беседы и занятия, я сразу убедился в двух вещах, которые слишком ясно доказывали, как ошибались те, которые, мало и только поверхностно зная великого князя Александра Александровича, могли думать, что он мало знает и мало думает… Одна вещь была открытие, как мало из того, что приходилось ему сообщать, было ему неизвестно, и вторая – это невозможность поколебать известные им добытые основные взгляды и убеждения: до того они были в нем прочны и неотделимы от его духовного самобытного мира… Перед самою кончиною цесаревича Николая Александровича последний отклик своих умиравших умственных сил был для брата; умиравшую мысль, как потухавшее пламя, он на миг оживил последним дуновением своей любви к брату, чтобы поведать России, кому он оставлял свое преемство; в нескольких словах он сделал из характеристики его души чудную картину, и сделал потому, что он один в последние годы своей жизни понял и оценил и правдивую красоту, и простую твердость его души. Он один понял эту душу, ибо, с одной стороны, лелеял ее и трудился над ее развитием, а с другой стороны – сам испытал на себе ее благотворное влияние и успел оценить ее самобытные качества…

Но, отстаивая всеми силами своей природы философа-христианина свою самобытность и свою самостоятельность в прекрасных чертах самой природы, великий князь Александр Александрович поражал тем, что насколько он своим качествам придавал инстинктивную, так сказать, цену, настолько он себе не придавал никакой цены, и именно поражал своим смирением. <…>

Но кроме самого себя новый цесаревич вовсе не ценил еще другое: это усилия людей ему понравиться и обратить на себя его внимание…

Со светом и с придворным миром он успел уже ознакомиться настолько близко, что лесть, заискивание, ломанье шута или вкрадчивость куртизана – все это отталкивало от него человека под влиянием непосредственного и инстинктивного побуждения…

А в этих усилиях людей к нему прилаживаться недостатка не было. Можно сказать, что с первого же дня его нового положения и в свете, и при дворе стали со всех сторон проявляться усиленные заботы и превозносить нового цесаревича, и заискивать у него, но на то и другое в ответ он оставался непобедимым философом, подтрунивая над тем, что вдруг для многих он сделался таким интересным.

В особенности он не любил фраз… Бедного Валуева он не любил именно за избыток фраз. Про него он весьма верно говорил: он столько наговорит постороннего и ненужного, что до нужного и не доберешься… Наоборот, краткая, простая, правдивая речь ему нравилась, и только к ней он прислушивался с доверием и со вниманием. Сколько раз, помню, приходилось видеть, как человек напрягал все свои усилия, чтобы пленить великого князя своим красноречием, говорил, говорил и уходил с упованием, что произвел впечатление, а великий князь с его уходом – говорил про него: «какой болтун» или «какой пустомеля». Придворный мир был не по сердцу великому князю издавна, по той простой причине, что он грешил двумя вещами, ему антипатичными, – отсутствием правдивости и избытком угодливости…

Те же причины в нем объясняли очень ясно одну из самых симпатичных и прекрасных черт его характера: уважение к чужому мнению. <…>

В мелочах чисто будничного обихода молодой цесаревич иногда бывал упрям, в главных принципах и основных убеждениях своих он был непреклонен, но затем между этою маленькою чертою и этою крупною чертою его характера – оставалась целая широкая область вопросов и мнений, по которым он любил выслушивать мнения людей и обязывал, так сказать, своего собеседника с ним спорить, и если ему удавалось доказать, что он прав и что не прав великий князь, то последний всегда убеждался…

Вот эта-то черта давала необыкновенную прелесть близким к нему отношениям… Слово, искренно сказанное, с целью или убедить, или разубедить цесаревича, никогда не пропадало даром.

А затем, в заключение характеристики его духовной личности в то время, следует сказать, что уже тогда в нем образовалась одна прекрасная черта, которая в нем развилась и окрепла, – это прочность его привязанности к человеку… Он отстаивал против нападок того человека, которого он любил, и он презрительно относился к личностям тех, которые сплетничали или клеветали, стараясь вредить в его глазах человеку, которому он верил.

Черта эта была последствием двух внутренних причин… Одна происходила от его честности: честный во всем, в малом и большом, он был честен в своих привязанностях, а затем он отстаивал своего близкого и презирал на него клевету, потому что был философ; именно как философ он был и снисходителен к слабостям людей, не ждал от них ни героизма, ни святости и, зная, что всякий человек имеет свои слабости, прощал их каждому и ценил в человеке хорошие стороны.

Из всего этого духовного материала, далеко не скудного, в день, когда великий князь стал наследником престола, у него сразу явилось владычествующим началом его жизни – сознание долга…

Он ясно и во всей его полноте сознал свой долг и начал для него жить, но опять-таки по-своему, без всяких манифестаций, без всяких фраз, без всякой наружной вывески, а совсем просто, совсем обыкновенно и почти незаметно…

Осень как лето, а зима как осень 1865 года прошли мирно и тихо. Осенью возобновились в Царском Селе простые вечерние собрания в Китайской гостиной, на которых очень редко присутствовала императрица, и эта тихая уединенная жизнь двора продолжалась и по переезде из Царского в Петербург в конце ноября. Ежедневно мы виделись с цесаревичем. В это время я дал ему совет, который ему понравился и который он принял: писать свой дневник, но аккуратно, то есть записывать каждый день, что случилось, и дневные мысли и впечатления.

Мне казалось, что ведение дневника, кроме удовольствия для будущего, кроме практической пользы как справочной книги, имело и ту пользу, что, с одной стороны, служило упражнением для памяти, а с другой стороны, приучало ум к резюмированию впечатлений и мыслей и могло изображать собою известную умственную гимнастику. Я подарил великому князю толстую переплетенную с замком книгу in quarto[29], и он начал ежедневно писать свой дневник; с своей стороны, и я в то время писал дневник, и ежедневно по вечерам, по окончании дня, мы обменивались чтением наших дневников, которые затем служили темами для разговоров, а разговоры, в свою очередь, служили темами для дневников.

Вспоминаю наше чтение 31 декабря. Около 11 часов вечера, по обычаю, я приходил к великому князю. Он возвращался к тому времени от своих родителей. На столе его ждал самовар. Он разливал чай, начиналась беседа, а потом мы переходили в его кабинет, где у письменного его стола начиналось чтение дневников. Цесаревич тогда жил один, в комнатах своего покойного брата, в павильоне возле Эрмитажа. 31 декабря кончался печальный год. В эту ночь, около двенадцати часов, отворилась дверь кабинета и вошел государь. Цель его посещения была приветствовать цесаревича с Новым годом и благословить его. Нежно обняв и благословив его три раза, государь и мне протянул руку, и при этом, сказав мне глубоко тронувшие меня сердечные слова, добавил: «Я уверен, что ты будешь ему, – при этом государь положил руку на плечо сына, – всю свою жизнь верным слугою». Я поцеловал с глубоким волнением руку государя и чем иным, как не обетом жизнь свою посвятить цесаревичу, мог я ответить. Государь затем спросил, чем мы занимаемся, и удалился, провожаемый сыном. Я остался на несколько минут один в комнате.

Такой ночи мне не забыть. И доселе припоминается она мне, тихая, мирная, как она была, без шампанского, без гостей, без яркого освещения и без громких пожеланий, а все-таки в сиянии, но в сиянии чего-то торжественного, дорогого и таинственного. <…>

Чтением и мирною беседою мы встретили новый год. <…>

К назначенному для отъезда дню все участвующие в поездке цесаревича и его брата великого князя Владимира Александровича по России должны были к вечеру собраться в Петергофе. К участию был приглашен и я, и на меня возложена была обязанность вести подробный дневник путешествия для государя. Приглашены были прежние спутники покойного цесаревича: К. П. Победоносцев, профессор политической экономии Бабст и художник Боголюбов Г… Затем был граф Борис Алексеевич Перовский. Затем адъютанты цесаревича, князь Барятинский и Козлов, перешедшие к нему от покойного брата, состоявший при великом князе Оом и доктор Гирш. Во дворце был отслужен напутственный молебен и затем мы собрались на поезд, где разместились по своим местам. Маршрут был следующий: Тверь, Рыбинск, Ярославль, Кострома, Нижний [Новгород] и Казань и обратно в Петербург через Москву.

Так как на все путешествие назначено было без малого две недели, то, само собою разумеется, пребывание в каждом городке было кратковременное.

Интерес этой поездки заключался только в том факте, что это была первая поездка молодого цесаревича по России и первое, так сказать, свидание с ним России. В то же время путешествие это, недавно после 4 апреля[30], получило красноречивый характер сбирания для государя его сыном проявлений народной радости и народной любви.

Действительно, эти проявления народной любви с минуты, как мы попали на Волгу, представляли собою грандиозную картину безбрежного моря русского люда, отовсюду собиравшегося поклониться царским сыновьям. Первая остановка была в Твери. В ней мы пробыли день. Симпатичные впечатления цесаревич вынес от губернатора князя Багратиона и от губернского предводителя дворянства князя Бориса Васильевича Мещерского. Первый был умный, тонкий и хороший человек; второй был умный, хороший и с открытою и прямою русскою душою человек. Тут же великие князья познакомились с милым старичком поэтом Ф. Н. Глинкой и с ветераном-декабристом Муравьевым-Апостолом², в мирном уединении Твери доживавшим свой долгий век. Из Твери мы поехали в Рыбинск, где пробыли тоже день и где знакомились с знаменитым канатным заводом Журавлева. Тут же купечество угостило цесаревича обедом на славу. Плавая по Волге, мы останавливались и в маленьких городах, выходили на берег, чтобы войти в церковь. Так сделали и в Угличе, но не без некоторого опасения. Мы постигли, что значит огромная толпа народа… Когда цесаревич поднялся по лестнице на берег, он вдруг очутился буквально в море десятков тысяч народа; все это восторженно зашевелилось и заревело… Цесаревич сел в коляску, чтобы ехать в собор; но не тут-то было: лошади, испуганные толпою, стали подниматься на дыбы. Цесаревичу пришлось выйти и идти пешком; двое полицейских с неимоверным трудом прокладывали тропинку, и кое-как удалось добраться до церкви, а народу все прибывало… Толпы начали пытаться пробираться в собор: железные решетки ломались под напором народных масс.

Ввиду этого протоиерей собора посоветовал цесаревичу не идти на пароход обратным путем, ввиду страшных размеров толпы, опасаясь совершенно основательно скопления народа на самом берегу, над оврагом, не столько для великих князей, сколько для толпы людей, которая могла при этом напоре сорваться в обрыв.

Вместо прежнего пути протоиерей предложил таинственный ход подземельем прямо из церкви на Волгу, и при свете фонарей мы отправились обратно на пристань, куда прибыли благополучно, лишившись возможности, вследствие слишком большой толпы, осмотреть исторические примечательности Углича.

До самой последней минуты своего путешествия цесаревич был весел и в духе, и раз двадцать, по крайней мере, в течение своей поездки высказывал ту мысль, что ничто так не полезно, как ездить по России и разговаривать с живыми людьми. Очень просто и наглядно он высказал дважды эту мысль в таких словах: «Вот земство, например, – говорил великий князь, – я откровенно должен сказать, что слышал о нем в Петербурге, но имел самое смутное о нем представление, а понял я его суть только теперь, из разговоров на месте с местными людьми». Отчасти под впечатлением невообразимой давки толпы, даже в губернских городах, цесаревичу приходилось не раз высказывать удивление, как мала везде полицейская сила. На это ярославский губернатор, умный адмирал Унковской, очень верно ответил великому князю, что полиция в России имеет назначение чисто символическое: она ничего не охраняет, потому что не может ничего охранять, а она существует лишь для свидетельствования о силе русского Бога над Россией и над каждым ее уголком… Как сила полиция есть только насмешка над силою, это такая же полиция, как та, которая фигурирует в иных пьесах в театрах… но в то же время чем же держится благоустройство в России, чем охраняются права жизни, собственности, как не силою русского Бога! <…>

От сентября до конца октября двор был всецело завоеван светлым событием, прибытием в Царское Село и пребыванием в нем невесты цесаревича, принцессы Дагмары, по миропомазании нареченной великой княжною Мариею Федоровною.

После миропомазания 28 октября в церкви Зимнего дворца состоялось венчание цесаревича, вслед за которым был обычный торжественный обед и куртаг, то есть кратковременный бал в мундирах.

После свадьбы я зашел к цесаревичу, пребывавшему еще тогда в своих комнатах Зимнего дворца, чтобы его поздравить.

– Да, – сказал он, – вы можете меня поздравить, я у пристани.

Он был весел и счастлив и при этом, как всегда, невозмутимо спокоен. <…>

Наступил невеселый 1867 год.

Уже в начале его стали проникать разными окольными путями в Петербург слухи о наступающем быстро голоде в некоторых губерниях, так, например: Смоленской, Новгородской и т. д. Слухи эти стали намеками поступать в печать, но, к роковому для Валуева ослеплению, одно Министерство внутренних дел не обращало на них внимания и всяким толкам об угрожающем голоде противопоставляло полную сладостного квиетизма улыбку Валуева, который говорил, что все это раздутые cris d'alarme[31] и ниоткуда нет оснований предвидеть угрозы голода.

Говорили и о том, что введенное во всех этих губерниях, постигнутых неурожаем, земство от непривычки ли или от нерадения застигнуто было врасплох и, потерявши головы, не знало, как начать борьбу с наступившею бесхлебицею, и все это вместе взятое рисовало картину будущего в весьма мрачных красках.

Разными путями эти тревожные вести доходили и до цесаревича. При нем был адъютантом, как я говорил, бывший кирасир П. А. Козлов. Это был с горячею кровью и воспламенительным ко всему доброму и хорошему сердцем прекрасный молодой человек.

Прислушиваясь к этим тревожным известиям, он немедленно возымел мысль – заинтересовать в этом вопросе отзывчивое сердце цесаревича. Это и удалось до такой степени, что в цесаревиче загорелась мысль стать во главе благотворительного предприятия в пользу страдальцев неурожая. Само собой разумеется, что цесаревич с самою искреннею энергиею принялся за немедленное осуществление своей мысли, и вот закипело в Аничковом дворце дело о помощи голодающим… Цесаревич испросил у государя согласие начать это дело. Я написал воззвание в «Русском инвалиде» о пожертвованиях, принимаемых цесаревичем в Аничковом дворце, и деньги стали приливать потоком. В то же время, так как заведование этим делом требовало опытного хозяина, цесаревич пригласил тогдашнего председателя губернской земской управы в Новгороде Н. А. Качалова и пригласил его именно к себе в помощники… Тогда дело, ставши на свои ноги, перешло уже в государственное дело, ибо государь, сочувствуя инициативе цесаревича, поручил ему составить комиссию под его председательством, с приглашением в товарищи председателя генерал-адъютанта Н. В. Зиновьева, и на эту комиссию возложено было не только заведование поступавшими пожертвованиями, но и снабжение хлебом голодающих, которые тут же были названы пострадавшими от неурожая…

Вот тут-то приглашение с самого начала такого практически умного человека, как Качалов, и оказалось в высшей степени полезным… Качалов, в свою очередь, прямо сказал цесаревичу, что для успеха дела мало иметь расторопных распорядителей, а надо иметь торгового человека, практически знакомого с делом хлебной торговли, и указал на своего земляка, череповецкого купца И. А. Милютина. Цесаревич немедленно пригласил Милютина, который с восторгом отдался весь этому святому делу. Тогда комиссия выработала с огромною быстротою целый план помощи для нуждающихся в хлебе.

План этот был ясен, прост и весьма разумен.

Главные деятели комитета представили великому князю, что помощь хлебом отнюдь не должна быть даровая; что раздача дарового хлеба гораздо более причинит вреда, чем принесет пользы, так как может приучить крестьян к мысли, что бояться неурожая нечего, все равно накормят, и, следовательно, может отдалить его от главной обязанности – работать для приобретения хлеба… По их мнению, цель комитета должна заключаться в том, чтобы нуждающемуся в хлебе населению продавать его по обычной, доступной цене, и везде этою низкою ценою принуждать хлеботорговцев не поднимать цен на хлеб, а продавать его по той же цене, по какой продает его комитет…

Итак, дело выходило сразу огромное: не только поставлять хлеб, но бороться с такими гигантами, как хлебные торговцы, державшие в руках все хлебное дело в России. Цесаревич одобрил все представление комитета и затем поставил вопрос: как это сделать?

Качалов прямо ответил: прежде всего, надо соблюсти весь план действий в строжайшей тайне, дабы до закупок хлеба никто из хлеботорговцев не знал о намерении комитета покупать хлеб, во-вторых, надо все дело закупки хлеба поручить одному лицу, опять-таки для того, чтобы не разгласить дело закупки, также и для того, чтобы единство мероприятий по этой трудной операции могло помочь успеху дела, и, в-третьих, надо немедленно же просить у казны 1 миллион рублей для закупки хлеба на наличные деньги, заимообразно, с тем чтобы после операции осенью этот миллион вернуть казне…

Цесаревич поехал к государю и выпросил этот миллион, затем он призвал к себе Милютина и поручил ему заняться всем делом закупки хлеба. Милютин на другой же день выехал и стал появляться как из земли выраставшая тень колоссального капиталиста, закупавшего для себя все имеющиеся между Москвою и Петербургом партии хлеба. Тайна и быстрота операций были до того строго соблюдены, что только тогда, когда главная часть партии хлеба была закуплена Милютиным, кулаки-хлеботорговцы вдруг узнали об этих огромных закупках, чуть ли не одновременно в разных местах сделанных.

Цесаревич не любил делать свое дело кое-как или мешкая. Буквально в его комитете кипела работа, и комитет, благодаря не только сильной энергии цесаревича, но и его любви к делу, на него возложенному, творил буквально чудеса.

Но одновременно с этим непосредственное заведование этим делом цесаревичем было причиною последнего часа, пробившего для 7-летней деятельности Валуева на должности министра внутренних дел. <…>

В эту зиму на 1868 год я предложил цесаревичу устраивать в его честь маленькие беседы за чашкою чая с такими людьми, которые были ему симпатичны и между которыми живая беседа о вопросах русской жизни могла быть для него занимательна. Цесаревич с удовольствием принял это предложение и аккуратно удостаивал эти скромные собрания своим присутствием. Беседы за самоваром длились от девяти до двенадцати. К двенадцати подавался ужин. Затем беседа продолжалась до двух часов, а иногда цесаревич так увлекался разговорами, так заинтересовывался вопросами и спорами, что оставался и до 3 часов утра… Собеседниками бывали: К. П. Победоносцев, князь

С. В. Уваров, князь Дм. А. Оболенский, князь В. А. Черкасский, граф А. К. Толстой, Н. А. Качалов, Галаган, Катков и Аксаков, когда они бывали в Петербурге, и адъютанты цесаревича. Из этого перечня имен можно видеть, что сходились тут умные люди разных, так сказать, направлений, и именно это различие во взглядах и придавало беседам тот живой интерес спора по вопросам, который так любил цесаревич, – любил, как он говорил, по двум причинам: во-первых, потому, что он наслаждался оживлением речи, и, во-вторых, потому, что он, прислушиваясь к этим спорам, с своим здравым, простым и чутким умом составлял себе о вопросах мнение, которого ни в делах, ни в книгах никак нельзя было бы найти…

С благоговейною памятью ко многим уже давно уснувшим в могиле из тогдашних собеседников, я невольно вспоминаю о том такте, который царил на этих беседах и к коему вдохновляли то обаяние и та любовь, которые к себе внушала прелестная личность цесаревича.

Во имя этого такта никогда вопросы не ставились на почву либерального увлечения, никогда никто не забывал, что присутствие цесаревича обязывало к строгому уважению высшего правительства там, где обсуждались меры его; все имели в сыне отца и отца в сыне…

Но невзирая на то, мне скоро пришлось убедиться с грустью, что в этом, как и во всем, находятся люди, заинтересованные портить подозрениями самое невинное и самое хорошее. Как-то раз при случайной встрече со мною граф П. А. Шувалов с своею тонкою дипломатическою улыбкою спросил меня: не заходят ли подчас слишком далеко некоторые из моих собеседников в своих политических суждениях?.. Я на это ему ответил, что никогда, и в этом отношении не боялся бы самых чутких ушей какого угодно агента тайной полиции. Несколько времени спустя один очень близкий к государю человек говорит мне, что государю передавали, будто на моих вечерних беседах ведутся неправительственные беседы; на мой вопрос: неужели же государь может верить таким заявлениям? «Нет, – отвечал мне этот человек, – но все-таки примите это к сведению…» – «А самое лучшее, знаете что, – говорю я ему, – приезжайте сами на такой вечер, послушайте и затем передайте государю ваше впечатление». – «Хорошо», – ответил он мне, – и действительно, он приехал и пробыл целый вечер до 2!4 часов.

«Ну что?» – спросил я его. – «Я скажу государю, – ответил он мне, – что испытал большое наслаждение и революционных речей не слыхал». Благодаря этому наши беседы перестали быть подозрительными.

С конца февраля месяца по средину апреля я пробыл с отцом моим в Ницце, когда к 12 апреля прибыли цесаревич с великим князем Владимиром Александровичем для присутствования при открытии часовни на том месте в бывшей вилле Бермой, где скончался покойный цесаревич. Мне было поручено цесаревичем приготовить ему помещение в гостинице и вообще все, что до его приезда в Ниццу могло относиться, и, уезжая, цесаревич с ласковою улыбкою сказал мне, что остался своим походным гофмаршалом вполне доволен. Церемония освящения была сделана елико возможно торжественно, со всеми военными местными почестями. В Ницце цесаревич пробыл около двух дней. Странное действие производит Ницца. Граф Перовский, сопровождавший цесаревича, жаловался на полную бессонницу с минуты, как он приехал в Ниццу, я же с утра до вечера испытывал небывалую сонливость.

К концу апреля я вернулся в Петербург.

6 мая у цесаревича родился первый сын в Царском Селе, в Александровском дворце.

В третьем часу дня я вошел в его кабинет, ожидая его появления с понятным волнением. Дверь отворилась, и он вошел, буквально сиявший счастьем. Выразительным в своих чувствах он никогда не был, но на этот раз счастье, так сказать, насильно вырывалось наружу, и не забуду того выражения, того звучного сладостного тона, с которым он сказал мне: «Если бы вы могли понять мое счастье, вы бы, пожалуй, позавидовали мне». Цесаревич предложил мне поехать с ним прогуляться в Павловск… По обыкновению, он сел на козлы в свой английский экипаж, чтобы править самому, а я сел рядом, и мы отправились в Павловск… Павловский парк был любимым местом гулянья цесаревича и его покойного брата с самого раннего детства…

С каждым уголком, с каждою аллеею было связано какое-нибудь детское воспоминание. – День был прелестный, майское солнце грело весело и тепло, на душе счастливого отца было так легко, так весело, что мне казалось, слушая его поэтические воспоминания, его привольные излияния молодой наслаждающейся души, что его речи сливались с пением обрадовавшихся весне птичек в один аккорд…

Это поэтично счастливое настроение духа у цесаревича продолжалось все лето и переселилось в Петергоф, куда, после поправления цесаревны, совершился переезд в июле… <…>

Осенью этого года я начал серьезно собираться издавать журнал «Гражданин». <…>

Затем я поговорил о моем намерении с цесаревичем. Он смотрел иначе на это дело, чем относились к нему при дворе. Он прямо мне сказал, что признает это дело хорошим и полезным и вполне ему сочувствует.

– Если печать имеет вредное влияние на нашу жизнь, – сказал мне между прочим цесаревич, – то надо надеяться, что она может тоже приносить пользу.

Но при этом я сказал цесаревичу, что меня смущает одно: это мысль, что все меня будут ругать и что тогда явится вопрос: не будет ли это ему неприятно ввиду тех отношений, которые судьба между им и мною создала?..

На что цесаревич мне ответил: когда человек честно исполняет свой долг, какое мне дело до того, ругают ли его или хвалят…

1873 год в моей жизни был годом достопамятным. В этом году прекратились мои отношения к цесаревичу, и я, как говорили тогда в придворных кругах, сломал себе шею. <…>

Главною причиною тех ссор, которые привели к печальной развязке наши 12-летние отношения, было то, что, по словам Данте, мостит подземелья ада, – добрые намерения, но, к сожалению, никогда не соображаемые с тем придворным миром, где я имел только двух доброжелателей, цесаревича самого и его адъютанта П. Козлова, и постоянно это забывал с весьма неблагоразумною беспечностью. В 1873 году меня глубоко потрясло событие, вследствие которого я лишился второго своего доброжелателя и союзника; это внезапно поразившая П. А. Козлова душевная болезнь, под гнетом которой, для меня незаметно, характер мой, вероятно, еще более стал беспокоен и раздражителен. С тою или другою политическою или общественною заботою минуты в душе я продолжал разные идеальные желания предъявлять к цесаревичу, конечно, недостаточно соображая, что в его положении многое, что мне могло казаться ожиданием от него естественным, должно было быть подчинено тысячам условий такта, политики и т. д., и вот откуда исходили постоянные недоразумения; то я плакался, то вступал в самозваную роль советника, то расточал упреки, то видел и чуял интриги и в конце концов расходился так, что один из многих шквалов превратился в ураган, и мой одинокий челн разбился о камни, которые я сам себе на своем узком и скалистом фарватере громоздил.

В эту критическую минуту я мог себе сказать: поделом, и почти сказал себе это, ибо натура, характер и душа цесаревича были такими, что всегда можно было быть выслушанным и понятым, избегая битья стекол и не насилуя его отзывчивой на все хорошее и благородное прекрасной души. Я натянул струну, и она порвалась.

Я помню последний вечер, проведенный у меня цесаревичем в эту печальную для меня зиму. Он приехал в 9 часов и пробыл до 5 часов утра, до такой степени он интересовался оживленною беседою, кипевшею вокруг него.

Когда в шестом часу утра цесаревич сказал: однако пора и честь знать, – я суеверно почувствовал, что этот поздний час никем не будет мне прощен и что эта ночь была для моих собраний лебединая песнь. Оно так и случилось. Дышавшей жизнью беседе цесаревича с единомышленниками о России дан был смысл политической сходки, и это подбавило масла в огонь против меня моих многих недоброжелателей.

Через несколько месяцев, увы, я получил свою отставку или, вернее, свой бессрочный отпуск. Говорю: бессрочный отпуск, ибо в конце года я имел удовольствие получить доказательства, что доброго своего расположения ко мне цесаревич не переменил. Однажды, когда обо мне заговорил с ним один из моих немногих доброжелателей, цесаревич спросил: «Ну, что он делает?» А когда тот ответил, что грустит по вас, он улыбнулся и сказал ласковым голосом: «Пусть придет когда-нибудь…»

Тут настала опять трудная психическая для меня минута.

Важность этого психического момента для меня, очевидно, заключалась в вопросе: должен ли я был или не должен я был воспользоваться милостивым зовом цесаревича как удобным случаем для попытки возобновить прерванные отношения? Совесть, разум и сердце мне сказали: нет, и я с грустною покорностью подчинился их велениям. Как ни странно, но всего сильнее заговорило сердце. Эти несколько месяцев положения, в котором я и на свое прошлое, и на дорогой мне Аничков дворец мог глядеть только уже со стороны, как чужой, дали мне возможность спокойно обсудить две вещи: во-первых, самого себя по отношению к цесаревичу и, во-вторых, цесаревича как личность. Первое привело меня к неумолимому приговору над самим собой за все, что прежде я в себе, благодаря пребыванию в придворном мире, не успевал достаточно заметить и что теперь ясно разглядел: скверный характер мой обрисовался мне со всех его сторон и во всех его подробностях; причем я должен был и осудить, и обвинить себя в том, что мое самомнение в связи со скверным характером должны были à la longue[32] превратить меня в бремя для цесаревича. А второе – оценка личности цесаревича, когда я мог ее делать издали и со стороны, скажу откровенно, так его ставила высоко, что главною сердечною заботою человека, преданного цесаревичу, но с отвратительным характером, должно было быть опасение и страх, как бы не приносить собою вред этой личности.

Теперь, когда все это стало давним прошлым, когда взглядом старика я гляжу на это прошлое совсем спокойно, я говорю себе: пригодилась ли кому-нибудь или чему-нибудь моя жизнь, – не мне об этом судить, но одно только могу сказать по отношению к описываемой мною теперь тогдашней минуте: Бог дал мне полюбить цесаревича настолько свято, что я мог свою мизерную личность тогда подчинить этому чувству, чтобы не предпочесть отрады его видеть и быть с ним в общении риску своим дурным характером ему приносить вред. <…>

И уже много лет спустя, когда мне пришлось заговорить об этом именно прошлом с хозяином Аничкова дворца, я имел отраду узнать от него, что он одобрял тогдашний мой образ мысли и действия. <…>

Разумеется, взрыв динамита в Зимнем дворце[33] сопровождался взрывом негодования и ужаса не только в Петербурге, но во всей России. Все поняли, что даже жилище царя, подобно улице, подобно полотну железной дороги, подвержено неумению охранять от горсти преступников правительственными слугами…

Увы, вправе был это понять прежде всего государь…

Только несколько месяцев назад вступили в свои диктаторские права новые генерал-губернаторы, и, между прочим, генерал-губернатор в Петербурге, и в результате три покушения на железной дороге и одно в Зимнем дворце в течение 4 месяцев. Вопрос: что делать? – был у всех на уме и на устах. Он явился и у государя…

В ответ на этот вопрос учредились во дворце великого князя Константина Николаевича по повелению государя совещания из министров для обсуждения темы: какими мерами остановить несомненно возраставший успех крамолы… Совещание это получило громадное значение исторического события, но значение это было роковое…

Кроме министров в нем принял участие и цесаревич Александр Александрович.

После открытия этого совещания несколькими вступительными словами председателя начался обмен мыслей. Мысли эти не выражали ничего нового, вращаясь в сфере разных полумер, перебывавших уже в головах министров на всех прежних совещаниях. К тому же совещание стояло перед тем действительным фактом, что, по-видимому, все возможное было сделано для противодействия крамоле: учреждены были с неограниченною почти властью генерал-губернаторы; губернаторам даны были тоже усиленные полномочия: все политические преступления отданы были под военный суд; все пружины и струны строжайшего полицейского надзора доведены до maximum'a напряжения… Что же еще оставалось делать?.. Поднят был снова вопрос об отношениях школы к крамоле, но, во-первых, граф Толстой, тогдашний министр народного просвещения, уверял, что им приняты были все нужные меры к прекращению зла, а во-вторых, время ли было в такую острую минуту, когда действовать надо было немедленно, – приступать к сложному вопросу пересмотра нашей системы и наших учреждений народного образования?

Тем не менее, прижатое к стене возложенным на него государем поручением, совещание посвятило себя обсуждению разных мероприятий, предлагавшихся министрами и имевших характер усиления надзора, охраны и проявлений власти, но, к сожалению, как тогда говорили скептики, и весьма основательно, ничего не предвещавших, кроме усиления переписки и пререканий между разными ведомствами…

Вот в эту-то минуту, когда, казалось, исчерпаны были в головах государевых советников все меры, по их мнению способные улучшить беспомощное положение правительства, раздался голос наследника цесаревича.

Тогда-то и наступила та важная историческая минута, про которую я сейчас сказал…

Голос наследника раздался потому, что он один был внутренне не согласен с тем, что говорилось около него, и он один признавал жизненную правду во всей ее печальной наготе.

Когда председатель совещания обратился к наследнику цесаревичу, молчаливо слушавшему все происходившие обмены мыслей, с вопросом об его мнении насчет всего в совещании проектированного, цесаревич сказал, что он не ожидает особенного успеха от предложенных мероприятий, так как видит, что главное зло, мешающее правительству быть действительно сильным в борьбе с крамолою и вообще с беспорядками, заключается, по его мнению, не в отсутствии мероприятий, которых очень много, а в разрозненности ведомств между собою, в отсутствии солидарности между ними, во внутреннем разладе между ними и что вследствие этого он полагает, что единственная мера, которая могла бы положить конец такому печальному порядку вещей, есть подчинение всех ведомств одному руководителю, ответственному перед государем в данную минуту за восстановление порядка, с тем чтобы по всем вопросам государственной внутренней безопасности министры обязаны были действовать сообща, подчиняясь воле одного лица. Таков был приблизительно ответ цесаревича.

Нужно ли говорить, что этот голос наследника престола, столь прямо и столь мудро указавший на главное больное место всего нашего тогдашнего строя, всех поразил своею неожиданностью. Нужно ли прибавлять, что в то же время главная мысль этого мнения пришлась не по вкусу всем поразившимся им министрам и создала общую министерскую гримасу.

Но искренним, как всегда, оказался только председатель, великий князь Константин Николаевич. Разделял ли он мнение своего племянника или не разделял, никто знать того не мог, но, восприимчивый и умный, он сразу стал на подобавшую этой минуте патриотическую высоту.

Выслушав мнение наследника престола, великий князь сказал, что так как мысль его царственного племянника выходит по своей сущности из предоставленных ему государем полномочий, то он не считает себя вправе ее подвергать обсуждению, но в то же время считает своим долгом ее повергнуть на благоусмотрение государя и надеется, что цесаревич не откажется с своей стороны эти мысли высказать своему державному родителю. На это цесаревич ответил, что он принимает на себя эту обязанность.

И действительно, как цесаревич, так и великий князь Константин Николаевич при докладе его величеству о протоколах совещания довели до сведения государя и о мысли, высказанной наследником в совещании…

Государь ее признал не только достойною внимания, но требующею немедленного осуществления. <…>

В известных кружках тогда говорили, и не без основания, что в минуту, когда явилась мысль цесаревича, требовавшая для ее осуществления особенно достойного лица, – выбор такого лица между тогдашними государственными людьми был более чем затруднителен вследствие отсутствия такой выдающейся личности; прибавляли также, что само выделение из среды государственных лиц одного для возложения на него диктаторских полномочий было в принципе неудобно и практически неосуществимо в смысле полезности, ибо должно было вызвать в призванных подчиниться ему министрах завистливые и неискренние отношения, и что вследствие этого самым естественным и правильным казалось тогда эту диктатуру возложить на то единственное лицо в России, которое по своему положению могло стать выше всех, не возбуждая ни в ком зависти, то есть на самого цесаревича. Но мысль эта государю не пришла. <…>

<…> Около 20 мая 1869 года раз вечером получаю телеграмму от директора Департ<амента> общ<их> дел Мин<истерства> вн<утренних> дел Н. П. Мансурова, который от имени Тимашева просит меня немедленно приехать в Петербург; и я отвечаю, что завтра в 8 час<ов> утра приеду, и немедленно выехал из Новгорода. Само собою разумеется, это требование заставило подумать, зачем меня зовет министр. Перебирали разные предложения, и в том числе и губернаторство, и, по совещанию с Александрой Павловной, порешили от такого предложения отказаться, а стараться сохранить настоящее земское положение. Я никогда не любил власти и полицейских обязанностей, и потому должность губернатора мне была противна Приехав в Петербург, на вокзале железной дороги меня встретил курьер министра с просьбой, не переодеваясь, немедленно приехать на вокзал Царскосельской жел<езной> дороги, где меня ожидает Тимашев, отправляющийся с докладом к государю. Тимашев мне прямо объявил, что государь приказал меня назначить архангельским губернатором, и он везет для подписи государю об этом указ Сенату. Я, не задумываясь, отвечал, что не готовился к подобному назначению, совершенно доволен настоящим моим земским положением и потому не могу принять этого назначения. На это Тимашев ответил, что, конечно, против моего желания я не буду назначен, но мой отказ государю будет весьма неприятен, и ежели когда-нибудь мне придется искать государств<енной> службы, то после моего отказа это будет почти невозможно.

Мы оставили Хвалевское ² почти 6 лет [назад], вся жизнь установилась по-городскому, дети воспитывались в Новгороде или Петербурге, и возвращение на Хвалевское являлось невозможным. [Чтобы] жить в Новгороде без службы, не хватало собственных средств, и земская служба, хотя нас удовлетворяла, но продолжения ее было не обеспечено и дальнейший выбор подвергался большим случайностям. Все это я передумал, и картина, что я буду делать, ежели не буду вновь избран в председатели, меня ужаснула, и я согласился на губернаторство.

Тимашев просил меня заехать к нему около 4 часов, объявил, что указ государь подписал, и в первое воскресенье я должен представляться государю в Царском Селе. Я вышел от министра отуманенный, телеграфировал Александре Павловне и отправился заказывать губернаторский мундир. Известие это сильно огорчило Александру Павловну и все семейство и стоило много слез. В назначенный день я представился государю в качестве архангельского губернатора. На покойного императора подействовали отзывы обо мне министра внутр<енних> дел, который, вероятно, выставлял меня дурным советником цесаревича; это я заключаю из того, что последнее время при встрече государя при проезде по железной дороге он видимо обращался со мной холодно. При настоящем же приеме я был принят милостиво и добро. Я до сих пор не знаю, кому я обязан этим назначением, Тимашеву или государю. Николай Павлович Мансуров мне говорил, что еще Валуев наметил меня как кандидата в губернаторы, и что Мансуров указал меня для настоящего назначения, и что Тимашев чрезвычайно обрадовался этой мысли и расцеловал за нее Мансурова. Вероятно, назначением моим я обязан Тимашеву, но почему он так обрадовался совету Мансурова послать меня в Архангельск – это вопрос.

При представлении моем государю в Царском Селе государь сказал мне, сколько я припомню, следующее: «Мне надоел архангельский постоянный голод, и я посылаю тебя туда как хорошо знающего земское хозяйство, и главная твоя цель не управление текущими делами, но подробное изучение экономического положения губернии, и когда исполнишь это, то я тебя потребую и ты должен сказать мне, возможно ли разными государственными мерами сделать сносным существование обитателей этой несчастной губернии и какими именно мерами. Ежели же это невозможно, то следует выселить их в другие, более благоприятные местности».

В этом смысле государь вошел в некоторые подробности. Государь подал мне руку, пожелал счастливой новой деятельности, но потом, вспомнив что-то, прибавил: «Цесаревич предполагает этим летом сделать путешествие по России и желает, чтобы ты ему сопутствовал, и потому явись к цесаревичу и, окончив путешествие, отправишься в свою губернию». С этими новыми распоряжениями я должен был явиться к Тимашеву, который был, конечно, удивлен не менее меня, но высказал свое удовольствие. При этом Тимашев высказал, что обязанности мои чрезвычайно важны, и он просит меня при осмотре цесаревичем губернских учреждений совершенно откровенно выставлять цесаревичу все оказавшиеся беспорядки, хотя бы они происходили от неправильных распоряжений министерства или личных его, министра, и чтобы я делал это без всякого стеснения. Я хорошо понимал, что министр должен был это сказать, а я, с другой стороны, должен был понимать свое положение.

Нахождение мое в свите цесаревича было весьма оригинально; в каждой губернии был свой губернатор, и все недоумевали, зачем возят архангельского губернатора? Во время путешествия цесаревич, цесаревна, в<еликий> к<нязь> Алексей и вся свита проводили целые дни вместе, и, конечно, большинство разговоров состояли в обсуждении осмотренных или ожидаемых впереди местностей. По общим вопросам я объяснял все с полной откровенностью, но не позволял себе личной критики.

Явившись к цесаревичу, я узнал, что путешествие начнется в начале июля и, кроме цесаревича, цесаревны, в<еликого> к<нязя> Алексея Александровича, их сопровождают: К. Н. Посьет, Н. В. Зиновьев, Победоносцев, Бабст, Оом, доктор Гирш, художник Боголюбов и адъютанты Козлов и граф Олсуфьев. При цесаревне состоят: княгиня Куракина с дочерью фрейлиной. <…>

<…> В начале июля цесаревич в указанном выше составе отправился по Никол<аевской> железн<ой> дороге в Москву, потом на Нижний [Новгород], где на пароходах спустились по Волге до Царицына, потом по железн<ой> Донской дороге до пристани Калача, что на Дону, и, наконец, на разных компанейских пароходах по Дону, Азовскому и Черному морю до Ялты и Ливадии, куда прибыли 6 августа.

Описав общий маршрут путешествия, постараюсь припомнить подробности, так как личности цесаревича и цесаревны до того крупны, что любопытны даже незначительные подробности их частной жизни. По соглашению с Зиновьевым, главным распорядителем путешествия, в назначенный день я ожидал царского поезда в Любани, где меня и приняли с багажом на поезд. Я, конечно, прежде всего представился цесаревичу, который представил меня цесаревне, которую я еще мало тогда знал, и при этом [он] шутя сказал следующее: «Деловую сторону Николая Александровича ты знаешь, а так как вам приходится жить вместе, то необходимо тебе знать, что он прескверно говорит по-французски, но несравненно лучше, чем ты говоришь по-русски, и потому я советую вам принять систему взаимного обучения. Потом тебе нужно знать, что Николай Александрович очень любит чай и пьет его из стакана».

Я первый раз ехал в царском поезде, который ничего не имеет общего с обыкновенными поездами, но составляет роскошную большую квартиру со столовой, кабинетами, спальнями, гардеробными и даже с буфетом, и кухней, и погребом со льдом, и все чаи, завтраки и обеды происходят, как во дворце. Все вагоны соединены безопасными площадками и образовывают свободный переход вдоль всего поезда. Вагоны очень длинные и на особых рессорах; нет никакого дрожания и толчков, так что свободно можно писать во время хода поезда. Каждому из свиты было отведено отдельное помещение. Мне отвели пространство, равное половине большого вагона I класса, которое было разделено на кабинет, спальню и гардеробную с особым входом, и подобное помещение составило бы роскошную квартиру для одинокого. Императрица в это время жила в подмосковном своем имении Ильинском и, не доезжая одной станции до Москвы, цесаревич, цесаревна, Алексей Александрович с Зиновьевым и Посьетом в экипажах отправились в Ильинское, а поезд с нами, остальными, прошел в Москву. На станции нас встретило начальство, и к каждому из свиты явился придворный лакей, принял багаж и усадил в придворную карету, которая с лакеем состояла при каждом во время всего пребывания в Москве. Со станции нас провезли в Кремль, где в Петровском дворце[34] отвели каждому по 2 прекрасные комнаты.

Цесаревич пробыл в Ильинском 2 дня, и мы были свободны, посещали своих знакомых. Приставленные к нам лакеи были обязаны исполнять наши требования. Чай мы пили у себя и имели право требовать завтрак и обед тоже к себе или ходить за гофмаршальский стол³. Предупредительность и роскошное гостеприимство были полные. Погода стояла превосходная. Мои комнаты были во втором этаже с окнами на Москворечье, и вид этот был до того восхитителен, что я любовался им по нескольку часов. Я всегда ожидал благовеста[35] ко всенощной или к вечерне. Начинал звон громадный колокол Ивана Великого, и немедленно подхватывался сотнями церквей московских, что составляло такую восхитительную музыку, которой нигде не услышишь! На другой день приезда царской фамилии была обедня, выход, парадный обед, и официальные приемы, и посещения разных учреждений, причем мы должны были [им] сопутствовать.

Кажется, мы прожили в Москве 3 дня и отправились по чугунке в Нижний Новгород. В Нижнем мы сели на большой пароход, кажется, общества «Кавказ и Меркурий». Это был большой пассажирский пароход. В отделении I класса поместились высочайшие особы, Куракины и Посьет, а мы, все остальные, – в помещении II класса. Столовая была в I классе, где все собирались к утреннему чаю, завтраку, обеду и к вечернему чаю, а днем обыкновенно собирались на крыше большой рубки, составлявшей большую площадку. В Нижнем наняли известного повара Никиту, который до Царицына кормил нас отлично. Вообще наша царская фамилия кушает хорошо, только покойный Александр II был неприхотлив, чем пользовались распорядители, и стол его был неудовлетворителен, но цесаревич любит хороший стол, хотя кушает очень умеренно, а вина пьет еще умереннее. Несмотря на это, злые языки говорили, что цесаревич любит выпить, что совершенно несправедливо.

Вот какой был порядок нашего дня: в 9 часов утра мы собирались в столовой к утреннему чаю. Обыкновенно на одном конце стола хозяйничала цесаревна, а на другом – молодая Куракина. Предлагали кофе или чай со всевозможными печеньями, так что желающие могли плотно покушать. В час под названием завтрака подавался целый обед с водкой, закуской, супом, холодным, жарким, пирожным, десертом, винами и кофе. В 6 часов подавался обед из 6 блюд с шампанским и дорогим мозельвейном[36] и в 10 часов вечера чай с печеньями и двумя какими-нибудь горячими кушаньями, мясными и рыбными. Всего этого, конечно, не было возможности съесть, в особенности двух обедов, и потому я ел только завтрак как окончательный обед. В столовой цесаревич назначил каждому постоянные места. Цесаревич и цесаревна сидели один против другого. Справа от цесаревны сидел Алексей Александрович, и подле него старая Куракина, а слева Посьет. Справа [от] цесаревича Победоносцев, а слева я. Мест остальных не помню. Пустившись по Волге, мы останавливались в Симбирске, Казани, Самаре, Вольске, Саратове и, наконец, в Царицыне. Затем не помню других пунктов.

Посещение городов происходило совершенно однообразно: сначала в соборе для краткого молебствия, а ежели праздник или царский день, то к обедне с молебном, потом церковный парад и прием местных властей. После завтрака, к которому приглашались власти, осмотр заведений и вообще замечательностей города, и обыкновенно цесаревич давал большой обед, на который приглашались власти и все почтенные обыватели. Города также устраивали или балы, или гулянья, катанья по Волге или что-нибудь подобное, и все это занимало в каждом городе около 3 дней, и на это время мы перебирались с парохода на отведенные квартиры. При приеме членов царской фамилии энтузиазм был страшный, собирались тысячи народа, и вся толпа кричала «ура», видимо, что несомненно искренне. Перед приездом к городу полиция установляла толпу в порядок и оставляла посередине хороший проход, толпа пропускала членов царской фамилии, но потом бросалась за ними, и не было никакой возможности ее остановить, проход уничтожался, и мы попадали в сильную давку, так что доставалось иногда бокам; в особенности страдали наши дамы Куракины. При каждой остановке подавалась масса просьб, незначительная часть их заслуживала внимания, но большинство было написано по шаблону кабачными писателями за шкалик водки; писателями этими изобилуют все наши города.

Путешествие по Волге было однообразно, и, чтобы его закончить, я опишу, что после 17 лет могу припомнить особенного, обрисовывающего личности цесаревича и цесаревны. Представительное положение их, несмотря на радушный прием народа, чрезвычайно было для них тягостно. Действительно, постоянно быть на виду, постоянно быть сдержанным, что необходимо, т. к. тысяча глаз ловят каждое слово, каждое движение, должно быть чрезвычайно тяжело. На этом основании высшее наслаждение наших принципалов[37] было остановить пароход на пустом, необитаемом берегу Волги, выйти на берег, побегать, набрать хворосту, зажечь большой костер и при этом перепачкаться, т. е. испытать все противоположное обычной их жизни. Желая исполнить подобную прогулку, в один хороший вечер с парохода понравилось одно место, ровное, на берегу, а невдалеке лесок и небольшая деревенька с деревянной сельской церковью, и приказано было остановить пароход. Все, кроме цесаревича, вышли на берег, и ровная полоса берега оказалась сыпучим песком, так что ноги вязли. Было предложено возвратиться, но цесаревна не согласилась, и мы побрели, утопая в песок, причем все дамские ботинки наполнились песком, а юбки и платья, хотя и приподнятые, перепачкались. Песчаная полоса оказалась более версты, но наконец мы добрались до деревушки, порядочно измученные. Деревня оказалась очень маленькая, и главных жителей составлял причт[38] церкви. Все мужчины и большая часть женщин были на полевой работе, и нас встретила молодая попадья, которая и не подозревала, каких она принимает гостей. По нашей просьбе матушка отворила церковь, и все опустили в сборную кружку свои приношения, и, конечно, в этой церкви никогда не бывало и не будет подобного сбора. Мы прошлись по деревне, и так как смотреть было нечего, то мы собрались возвращаться, но матушка просила нас зайти к ней в дом. Попадья оказалась пребойкая и болтунья, и обращалась со своими гостями без всякого стеснения, рассказала все, до ее жизни относящееся, и до того расходилась, что вздумала напоить нас чаем и отправилась ставить самовар. Цесаревич оставался на пароходе. Цесаревна дала мне серьги и, кажется, 100 руб. для подарка попадье, которую я встретил с кипящим самоваром. Роскошь подарка ее поразила, и когда я сказал ей, кто ее гости, то матушка совершенно потерялась, самовар полетел на пол, а когда она опомнилась, то бросилась целовать у цесаревны ноги. Мы же без поповского чая возвратились на пароход. Событие это будет навеки памятно для этих скромных людей.

Припоминаю одно обстоятельство, обрисовывающее характер цесаревны. Для путешествия цесаревича был составлен подробнейший маршрут с определением не только дней, но и часов прибытия и отбытия из каждого пункта, и было назначено, что мы должны прибыть в Ялту 6 августа в час пополудни. Император Николай был замечательно аккуратен по этому предмету

и не позволял себе, чтобы его ожидали, и эта привычка перешла к императору Александру Николаевичу, который, в свою очередь, требовал такой же аккуратности от детей своих, и цесаревич был очень озабочен точным исполнением маршрута. По окончании путешествия мы могли прийти в Ялту 6 августа около 11 часов утра, но, так как прибытие было назначено в час, то мы 2 часа продержались в море и ровно в час вошли в Ялтинскую бухту. Государь, не имея известий, где находится наш пароход, но уверенный в исполнении маршрута, без 5 в час сидел уже на катере и ровно в час выехал на рейд, где действительно встретил наш пароход. На этом основании цесаревич мог останавливаться только в пунктах, назначенных по маршруту, а между тем во многих не только попутных городах, но в больших селах тысячные толпы ожидали цесаревича с хлебом, солью, украшенными пристанями и подарками. Толпа кричала «ура» и жестами приглашала остановиться, но злосчастный маршрут не позволял утешить приглашающих, и приходилось откланиваться и проходить мимо. Распоряжение это сильно неполитичное и было сделано по непрактичности создателей маршрута, а не по вине цесаревича.

Одним ясным утром проходили мимо богатого торгового уездного города Саратовской губернии Вольска, где по маршруту не было назначено остановки. Около пристани, чрезвычайно украшенной, вся местность была залита народом, которого собралось на глазомер тысяч 20, а может быть, более. Тут же было видно духовенство и строй войска. Вся эта тысячная масса, многие на коленях, кричали, махали руками и умоляли остановиться. Окружающие просили цесаревича пристать к Вольску, но он, указывая на злосчастный маршрут, находил положительно это невозможным и даже наконец рассердился. Тогда окружающие направили меня, и на мои представления цесаревич с раздражением отвечал, что «вы очень хорошо знаете, почему я не могу остановиться, зачем же вы меня мучаете?»

На это я отвечал, что мне очень тяжело сердить его, но я знаю дурное впечатление, которое произведет на всю так радушно приглашающую его народную массу отказ остановиться, и что подобный отказ – дело весьма неполитичное. На это цесаревич сказал: «Извольте, я остановлюсь, но не сойду с парохода, приму рапорты и депутатов и сейчас же отвалить».

Цесаревна все слушала, но ни одним словом не высказала своего мнения. Вообще во время этого путешествия выставился превосходный характер цесаревны и большая практическая выдержка, данная ей при воспитании. Во время всего путешествия цесаревна не выказала ни одного каприза, и не доставила малейшего стеснения, и не заставила секунды себя ждать. Она всегда была вовремя одета, всегда всем довольна, и исключительно ей мы были обязаны, что в нашем обществе было весело и не было [ни] малейшего стеснения.

Продолжаю Вольский рассказ. Пароход пристал к пристани. Положили сходню, по которой вошли местное начальство и депутаты. На пароходе, при самом входе, стояла впереди цесаревна, за ней цесаревич, а представлявшиеся – на сходне. По приеме хлеба-соли, цесаревна, разговаривая с депутатами, делала шаг за шагом вперед и постепенно заставляла отступать депутатов, а цесаревича за собой следовать, что он исполнял, улыбаясь, вероятно, поняв маневры цесаревны. Таким образом, все перешли на пристань, где на одной половине была устроена выставка местных произведений, а на другой сервирован роскошно чай и десерты. Только что вошла на пристань цесаревна, ее окружила толпа разряженных, в бриллиантах, купчих, и чрез секунду мы увидели цесаревну усаженною и кушающей чай. Цесаревича очень заинтересовала выставка, потом он обошел войска, [мы] посетили собор и какие-то благотворительные заведения и, употребив на это около 2 часов, всех удовлетворили и отправились дальше.

Я упоминал выше, что мы днем собирались на крыше рубки. Так и в этот раз цесаревич с цесаревной ушли вниз в каюту, и мы уселись вокруг стола на рубке, и мне пришлось сидеть спиной ко входному трапу. Я почувствовал, что кто-то положил мне сзади руки на плечи. Я оглянулся и увидел, что это цесаревич. Я хотел встать, но он удержал меня и проговорил с доброй улыбкой: «Довольны ли вы, толстый мучитель?» На это я, конечно, отвечал, что чрезвычайно доволен и глубоко благодарен. Цесаревна также поднялась на площадку, отозвала меня в сторону, и произошел следующий замечательный разговор; необходимо заметить, что цесаревна, хотя не совсем свободно, но совершенно понятно могла говорить по-русски. Я начал с того, что выразил цесаревне мое удивление, с каким искусством она маневрировала и как чрез это осталось довольно все встречавшее население. На это цесаревна мне сказала следующее: «На моей родине я не привыкла к таким встречам и к такой народной любви и энтузиазму. Я понимаю, что эти встречи относятся к цесаревичу и вообще к членам царской фамилии, лично я не имею пока на них никаких прав, так как я еще мало известна в России, но, с другой стороны, я высоко ценю и дорожу подобной народной любовью и употребляю все средства, чтобы сохранить эту любовь. Я незнакома со всеми русскими обычаями и невольно могу сделать ошибку и тем подать повод предполагать, что недостаточно оцениваю или даже пренебрегаю народными овациями. Я понимаю вас за человека правдивого, к нам искренне расположенного, и потому прошу вас, нисколько не стесняясь по этому предмету, быть моим советником, и вам грешно будет, ежели вы этого не исполните». Конечно, я не мог сохранить в памяти буквальных слов цесаревны, но смысл верен. Сердце и природный такт цесаревны указывали правильно на ее обращение с публикой, и мне редко случалось пользоваться данным мне полномочием.

При отправлении в путешествие все знали, что Александра Павловна осталась беременною и, при получении мною каждого из дома известия, все интересовались знать о здоровье моей жены. В Казани я получил телеграмму о благополучном разрешении Аринькой, и последовало общее поздравление и искреннее внимание высочайших особ. В Царицыне я получил уведомление, что Лялю окрестили. Вскоре по получении этого известия, за обедом, цесаревна спросила меня, когда будут крестить мою дочь, и я отвечал, что она уже окрещена. Ответ мой удивил всех, и цесаревна сказала, что она с цесаревичем держала пари, утверждая, что я ее приглашу крестить, а цесаревич спорил, что его, на что я вынужден был ответить, что ежели бы их высочествам угодно было хоть намекнуть, что желают мне оказать эту высокую честь, то, конечно, с моей стороны, кроме глубокой благодарности, никакого препятствия не могло быть, но намека этого не было, и я не хотел быть назойливым и попасть в тот разряд, который ходатайствует о крестинах, имея в виду выдаваемый обыкновенно по этому случаю подарок. На это цесаревич сказал: «Какой же вы, Николай Александрович, гордец!»

Лето было чрезвычайно жаркое, на пароходе по Волге от одного пункта до другого немного употреблялось времени, которое преимущественно уходило на церемонии в городах. Церемонии начинались с утра, и следовало надевать каждый день чистую рубашку; затем в соборе и к завтраку опять чистую рубашку. Потом объезд по заведениям, по пыльным улицам, и к обеду – третью чистую рубашку, и вечером к балу или гулянью – четвертую, но бывали дни, что приходилось употребить до пяти рубашек. Остановки были короткие, и перемыть грязное белье было некогда. Я сделал большой запас белья, но он как у меня, так и не только у всей свиты, но даже у цесаревны и ее дам истощился, и пришлось экономить бельем. Перед отъездом, укомплектовав полотняные рубашки до 4 дюжин, я в запас заказал у Флоран дюжину шертинговых[39] цветных и присланную картонку, не открывая, уложил в дорожный сундук. Во время плаванья для сохранения полотняных пришлось приняться за цветные, но когда я открыл картонку, то увидел, что магазин наградил меня рубашками самых невозможных рисунков. Видимо, были употреблены материалы, которые никто не покупал. Когда я, выбрав самую приличную из этих рубашек, явился в ней в пароходную столовую, то рубашка моя произвела фурор, но когда я объявил, что еще есть И, несравненно безобразнее, то никто не хотел верить, но последствия доказали, что я был прав. В Самаре истощение белья вынудило телеграфировать в Саратов, чтобы приготовили прачек, с тем чтобы перемыли белье в 3 дня, которые мы предполагали пробыть в Саратове. По приходе в Саратов прачки забрали все белье, но в момент отхода парохода доставили на него белье частью не вымытое, но большинство не выглаженное и все смешанное. Невозможно было для белья оставаться в Саратове, и пришлось его взять в том виде, как его доставили, и потом торжественно, в присутствии хозяев, разобрать по рукам. Это производилось на палубе парохода и доставило много смеха.

Как сказано было выше, вся свита помещалась в каюте II класса. Это помещение состояло из одной большой каюты, вокруг которой были устроены сплошные диваны, на которых мы и спали. Цесаревич и цесаревна в 9 часов утра аккуратно являлись в столовую к утреннему чаю, но свита постоянно опаздывала. Цесаревич ворчал на опаздывающих, но так как они не исправлялись, то он объявил, что он приведет в наше помещение цесаревну, пускай она нами полюбуется. Мы думали, что цесаревич шутит и только пугает, но чрез несколько дней, утром, когда я один только был готов, вбежали, как сумасшедшие, лакеи и объявили, что к нам идут цесаревич и цесаревна. Выйти из каюты было невозможно, так [как] высокие посетители спускались по трапу, и потому все бросились, кто в чем был, под диваны, куда могли спрятать только туловища, но ноги торчали наружу. Цесаревич при входе не заметил спрятавшихся и спросил меня, куда девалась публика, и я отвечал, что публика спряталась и я могу представить только их ноги. Сопровождавший цесаревича Ал<ексей> Петр<ович> Боголюбов, между прочим, талантливый карикатурист, во время путешествия составил целый альбом, который находится у государя. Описанная выше сцена попала в альбом. Была нарисована наша каюта с торчащими из-под диванов ногами, но ноги были так искусно изображены, что можно было узнать, кому они принадлежат. Одного Посьета Боголюбов не трогал, но мы все служили сюжетами для его остроумия и поместились в его альбоме.

Припоминаю еще ничтожный комический случай: не помню, подходили мы к Самаре или к Саратову, где фарватер Волги обставлен бакенами, при входе в которые лоцман остановил машину и объявил, что бакенам этим не верит, «а вон на берегу стоит водяной (т. е. инженер путей сообщения), то пускай он покажет дорогу». Потребовали этого офицера, который оказался маленьким, но чрезвычайно юрким человеком, приехавшим на пароход на маленькой шлюпке с одним тоже юрким гребцом, который чрезвычайно часто взмахивал веслами. Пристав к пароходу, офицер быстро влетел на мостик и вытянулся перед цесаревичем, который приказал ему вести пароход. Дан был ход, и чрез несколько минут пароход стал на мель, и офицерик снова вытянулся перед цесаревичем. Цесаревич, насилу удерживаясь от смеха, сказал: «Ну, вы сделали свое дело, можете отправляться». И офицерик так же проворно улетучился. Появление и исчезновение этого водяного до того было уморительно, что мы долго не могли успокоиться от смеха. Я полагаю, что плут лоцман имел какой-нибудь зуб на этого водяного, так как без всякой помощи и указания снял пароход с мели и без постороннего указания благополучно довел до пристани.

Во время путешествия подносили много подарков, и особенно – живых стерлядей и осетров, за что рабочим людям щедро платили. Независимо, во время остановок, но даже во время плавания встречали пароход рыбаки на лодках и подносили больших живых осетров. Этой рыбы набиралось более, чем можно было потребить, и потому мы всю лишнюю выпускали в Волгу. Я, как любитель рыбы, полакомился ею досыта, а в особенности свежей икрой.

Само собою разумеется, что, отправившись после осмотра какого-нибудь города, цесаревич высказывал свои впечатления, которые произвело на него то или другое лицо, то или другое учреждение. Известно, что при таких коротких посещениях высоких лиц играет для местных представителей огромную роль ловкость и уменье показать товар лицом, и этим качеством не всегда обладают провинциальные представители, но большей частью робеют и при отсутствии светскости, а иногда неловкими и даже смешными манерами выставляются с самой невыгодной для себя стороны, тогда как это были люди во всех отношениях почтенные. Мы считали своей обязанностью восстановлять истину и уничтожать в цесаревиче неправильное впечатление, и цесаревич чрезвычайно благодушно выслушивал наши возражения. По этому предмету заслуживает особенного уважения Федор Адольфович Оом, секретарь цесаревны, а теперь секретарь императрицы и почтенный опекун. Это высокая, благородная личность, умная, правдивая, которая, не жалея себя, не стеснялась говорить всегда правду. Я считаю большим счастьем, что государь сохраняет при себе такого человека. Утешительно было слышать мнение цесаревича о людях вообще и о служащих в особенности. Он высказывал глубокое уважение к скромным труженикам и с насмешкой отзывался о светских пустозвонах и карьеристах и придворных шалопаях. Я уверен, что это убеждение государь сохранил до настоящего времени, но царская обстановка требует толпы придворной челяди, к которой привыкают, и она делается необходимой.

Во время плавания до Царицына ничего особенно замечательного припомнить не могу. В Царицыне мы оставили пароход и перебрались по чугунке на реку Дон. Известно, что у Царицына Волга подходит к Дону и сухопутный перешеек составляет 60 верст, по которому и проведена Волжско-Донская железная дорога. Гениальный хозяин Петр Великий не мог не заметить такого обстоятельства, и когда делали изыскания для железной дороги, то нашли петровские вехи для провода соединительного канала. Точно так же, когда делали изыскания для Петербургского морского канала, то нашли петровский план с предположением провести этот канал. Изумительный ум и деятельность этого государя в то время, когда местность была не исследована, не было ни планов, ни статистических сведений, и все необходимо было осмотреть ему лично. Что бы наделал этот великий человек, ежели бы ему были помощниками железные дороги, телеграф, электричество и другие открытия техники!

На пристани Калач встретили цесаревича атаман Чертков, все начальство и депутаты Войска Донского, состоящие из служилых выборных казаков. Цесаревич был атаман Войска Донского и первый раз посещал эту область, и потому встреча была особенно торжественна и чисто по-русски радушна. Депутаты, поднося хлеб-соль, объявили, что не было примера, чтобы их атаман ездил по области со своей хлебом и солью, и потому просят цесаревича не обижать их и дозволить все расходы по путешествию по области взять на счет Войска Донского; при этом присовокупили, чтобы цесаревич не опасался, что эти расходы будут обременительны для войска, у нас собрана достаточная сумма денег, внесенная чрезвычайно охотно. <…>

Действительно, гостеприимство не только высочайшим особам, но всем нам было оказано полное и роскошное. Было приготовлено 2 больших парохода. На одном помещались все мы, а на другом – хозяйственная часть и, кажется, музыка ⁴. Мы все были размещены просторно и обставлены всеми удобствами. Об утонченном гостеприимстве достаточно указать на предупредительность в отношении курева. Только что мы прибыли в Калач, нам представили разные сорта папиросного табаку, просили выбрать каждого по своему вкусу и сейчас же приготовили папиросы по желаемому каждым калибру. Донские вина вообще считаются хорошими, но лучшие виноградники принадлежат богатым казакам, и так как они небольших размеров, то лучшие донские вина в продажу не поступают и публика о них не имеет никакого понятия, что это за прелесть. В особенности нам понравилось цимлянское из Цимлянской станицы, очень небольшой и принадлежащей исключительно богатым казакам, а вина этого публика не пробовала. По случаю приезда атамана казаки открыли свои запасы и этим вином нас угощали, сколько влезет. Цимлянское двух сортов, белое и красное, вино вкусное и легкое и не производит опьянения. Время было жаркое, и все напали на это вино. В особенности отличились мы с Боголюбовым и в первый день выпили по 6 бутылок каждый, но впоследствии, конечно, значительно уменьшили порцию. Наши милые хозяева по опыту первого дня полагали, что мы ежедневно будем выпивать по 12 бутылок, и, только что мы выпьем бутылку, она немедленно заменялась полной, так что в нашей каюте постоянно стояло полных 12 бутылок. Цесаревич, часто посещавший наши каюты и видя такую батарею бутылок, заметил, что мы сопьемся совсем, но мы оправдывались тем, что [раз] цесаревна, посещая виноградники, выпила 2 стакана, а Победоносцев, пьющий одну воду, выпивает донского по 2 бутылки, то нам нет опасности спиться. Погода стояла превосходная, и плавание по Дону было чрезвычайно приятное. Казацкие станицы составляют большие селения, но разделены ненаселенными пространствами в 10 верст и более. Мы останавливались в каждой станице и по случаю темных ночей останавливались ночевать в станице же, к которой подходили к вечеру, осматривали станицы, но на берег не перебирались и оставались на пароходе.

Известно, что Войско Донское несет особую и тяжелую воинскую повинность натурою: треть всего населения от 20 и, кажется, до 50 лет состоит на службе даже в мирное время. Другая треть живет дома, но должна иметь лошадей и оружие в полной исправности, чтобы явиться на службу по первому требованию. Последняя треть может не держать лошадей, но обязана приобрести их, когда потребуют в случае крайности и эту треть на службу. Первая треть также обязана иметь своих лошадей и оружие, но, поступив на службу, получают казенное содержание и фураж. Молодые люди от 18 до 20 лет собираются по станицам и образуют отряды вроде учебных команд. Подобный порядок делает то, что мужское казацкое население или отбывает очередную службу, или ожидает призыва и потому мало занимается сельским хозяйством, которое исполняется исключительно женщинами, и благодаря плодородной почве Донская область не голодает, тем более что там развито коневодство и скотоводство, а также виноделие. Казалось бы, что такая тяжелая воинская повинность должна бы тяготить население, но такова сила привычки, что замена более правильной повинностью возбудила бы ропот. При приходе в каждую станицу постоянно встречала нас следующая картина: встречал станичный атаман с булавой – начальник станицы, которому подчинялись все жители станицы, какого бы чина они ни были, несмотря на то, что весьма часто атаман был выбран станицей из простых казаков. Далее стояло войско из казаков, состоящих на льготе, что с молодиками составляло почти полк, потом фронт старых служивых офицеров и казаков и, наконец, толпа народа, и в особенности женщин и детей. После осмотра войска отправлялись в церковь, осматривали школы, лазареты, сады и другие замечательные места и учреждения. При отходе парохода конные казаки делились на 2 части: одна половина переправлялась вплавь на другой берег Дона, и обе половины конвоировали пароход до следующей станицы. Дон чрезвычайно мелок, в особенности в жаркое время лета, и потому пароходы весьма часто становились на мель, хотя пароходы были плоскодонные. Только что пароход останавливался, приткнувшись к мели, конвоирующие казаки с обоих берегов бросались на лошадях в реку, потом спешивались и, облепив со всех сторон пароход, стаскивали его с мели, потом опять на лошадей и продолжали свою скачку, не отставая от парохода, который, впрочем, по случаю мелководья шел средним ходом. Во время конвоирования казаки показывали свое искусство разными акробатическими штуками на лошадях. Посещение станиц представляло совершенно однообразные картины, и я не припомню особых замечательных обстоятельств. <…>

Въезд цесаревича, как атамана, в донскую столицу Новочеркасск приготовлялся торжественный, и цесаревна пожелала составить себе костюм казацкого характера. Для исполнения на пароход доставили портных и материалы и сшили казацкую шапочку и амазонку[40] с казацким лифом. Остальных подробностей не помню, но на лошади в этом костюме цесаревна была очень красива и по костюму была похожа на казака. На Аксайской станице мы пересели на железную дорогу и прибыли в Новочеркасск в прекрасный солнечный день. Встреча была действительно великолепная. Станция и вся окружающая местность были залиты народом, и исключительно в казацких костюмах, так как в Донской области других костюмов не существует. На самой станции встречали власти, мужская и женская интеллигенция, и последняя в особенности была представительна как численностью, роскошными костюмами, так и тем, что большинство дам состояло из красавиц. Подана была, конечно, хлеб-соль, атаманский бунчук[41], а цесаревне был поднесен роскошный букет цветов, и весь путь был усыпан цветами. По окончании всех приемных церемоний установился и двинулся кортеж, все верхом: цесаревич с бунчуком в руках и рядом цесаревна в казацком костюме, а за ними умеющие сидеть на лошадях лица свиты и вся казацкая мужская интеллигенция. Главная церемония происходила на площади у собора, куда и двинулась вся процессия. Мы, не способные к верховой езде, отправились заблаговременно в экипажах к собору. На площади, составляя большой круг, стояли пешие казаки с хоругвями, знаменами, регалиями и клейнодами[42], пожалованными Войску Донскому государями за разные военные подвиги. Этими трофеями казаки чрезвычайно дорожат, и все торжественные празднества и замечательные факты общественной жизни происходят при подобной обстановке, и церемония эта называется «круг». С площади для входа в собор была довольно большая открытая лестница, на верхней площадке которой стоял донской архиепископ Платон, ныне митрополит Киевский, окруженный многочисленным духовенством. Архиепископ был высокий, статный, совершенно седой старик, и вся обстановка эта производила чрезвычайно сильное впечатление оригинальностью и грандиозностью. Когда кортеж подъехал к кругу, все сошли с лошадей, цесаревич вошел в середину круга и сказал речь; конечно, по примеру прежних, в этой речи атаман обязывался сохранять все права и вольности Войска Донского. Потом цесаревич подошел к архиепископу приложиться к кресту, и пр<еосвященный> Платон сказал прекрасное, воинственного характера слово, в котором упомянул о готовности Войска Донского проливать кровь за царя и отечество, [и] воскликнул: «В случае надобности я сам пойду впереди войска с крестом». Не помню, была ли потом обедня или только молебен, но только была какая-то служба. По окончании все регалии были торжественно отнесены в войсковое управление, где они хранятся. Цесаревич, цесаревна, Алексей Александрович и Куракины поместились во дворце, где жил атаман Чертков, а нам отвели два дома на той же площади, просторно и со всеми удобствами, и даже баней.

Мы пробыли в Новочеркасске 4 или 5 дней в постоянных торжествах. Общество давало обед и гулянье и вечер в саду. Цесаревич дал несколько обедов и завтраков всей интеллигенции, большой обед и праздник простым казакам. Затем производился осмотр всех заведений, смотры войск и посещение архиепископа, значительных лиц и осмотр всего замечательного в Новочеркасске. Донцы развернулись на славу и не пожалели денег, любезности и самого широкого гостеприимства. Все богатое дворянство и казачество съехалось издалека, и дамское общество блистало красотой и роскошью нарядов, которым по вкусу позавидовали бы столичные франтихи. Не говоря уже об изысканном внимании к высочайшим особам, каждому из свиты была оказана необыкновенная любезность. Достаточно указать, что к каждому из нас было приставлено по две дамы, между которыми мы сидели за обедами и которые вообще должны были нас занимать. <…>

Пребывание в Новочеркасске оставило во всех нас самое приятное воспоминание и глубокую благодарность. Вся обстановка города и общества совершенно казацкая. Фраков и статских костюмов не видно. Все гражданские чиновники, гимназисты и даже архиерейские певчие в казацких казакинах, с военной выправкой и отдают честь под козырек. По окончании осмотра гимназии, где мальчики выглядели задорными, быстроглазыми, ученики высыпали на улицу, и большинство оказались верхом на лошадях и составили эскорт, провожавший высоких посетителей. С другой стороны, интеллигенция состоит из образованных людей и живущих совершенно по-европейски. Проезд по этой области дает понятие, что это область сытая, и имеет большую экономическую будущность, и в военном отношении составляет громадную силу, которая почти ничего не стоит правительству.

В Новочеркасске Конст<антин> Никол<аевич> Посьет, быв в сильной испарине, снял мокрую рубашку, прилег отдохнуть, заснул и схватил сильнейшую лихорадку. Он не хотел остаться в Новочеркасске, сильно страдал дорогой, насилу довезли его до Ливадии, где он долго болел и несколько лет не мог окончательно отделаться от редких припадков лихорадки.

При таких же торжественных и радушных проводах мы по железной дороге отправились осмотреть антрацитные копи в Грушевку. На пути на равнине ожидал сборный казацкий полк, которому цесаревич произвел смотр. По окончании смотра наш поезд тронулся в путь, а казаки, разделившись на две части, пустились нас сопровождать и, несмотря на то что поезд шел средним ходом и местность по бокам полотна железн<ой> дороги была изрыта канавами и другими препятствиями, молодцы не отставали от поезда и на карьере выделывали разные штуки. Поезд начал увеличивать ход, а казаки – постепенно отставать, и когда поезд пошел полным ходом, то остался один урядник, который держался с поездом 19 верст. Удивительная лошадь, но такой же и всадник. Кажется, ему выдана награда.

По осмотре грушевских копей мы возвратились назад и, не останавливаясь в Новочеркасске, прошли до Аксайской станицы или до Ростова, не помню, где пересели на пароход, кажется, Главного общества. На этом пароходе, спускаясь по Дону, останавливались у Нахичевани, где поднесли армяне хлеб-соль на таком живолястом[43] блюде, что удивительно, как блюдо не проломилось под тяжестью хлеба.

Осмотрели Ростов-на-Дону, где голова Байков умел показать товар лицом, и без особых приключений прибыли в Керчь. В Керчь мы пришли ранее сутками назначенного маршрута и потому сделали остановку. Остановка эта была полезна, так как Керчь чрезвычайно богата разными древностями, добытыми при раскопках, и, несмотря на то что лучшие экземпляры увезены в столичные музеи и много утащено любителями и спекулянтами, в керченском музее есть много замечательного. Осмотр города, его достопримечательностей и большой, почти достроенной крепости занял немало времени. <…>

Погода стояла прекрасная, был полный штиль, и наши принципалы вздумали покататься втроем, цесаревич с Алексеем Александровичем сели в весла, а цесаревна на руль, более никого с собой не взяли и оправились в море. Это было под вечер, начало темнеть, а наших принципалов не видно на горизонте, что всех встревожило, так как темнота на юге наступает быстро. Разослали шлюпки, в Керчи жгли огни и наконец нашли путешественников далеко в море. Этот переполох чрезвычайно занимал молодых путешественников, которые во время плавания рассуждали, какие будут у всех нас лица, ежели они потонут.

На другой день без всяких приключений прибыли в Ялту и переехали в Ливадию. Все мы были представлены государю и императрице и поступили в общий состав свиты государя. Оригинальность моего положения в свите в Ливадии выставилась резко. Все лица имели какие-нибудь обязанности и определенное положение в свите, один я составлял исключение и, обедая за одним столом с государем, неминуемо возбуждал мысль, что мое место не тут, а в Архангельске, где нет губернатора. На этом основании я просил цесаревича разрешить мне отправиться в Петербург, а потом в Архангельск. Цесаревич уговаривал меня остаться погостить, обещал испросить на это согласие государя, но я, представив свои возражения, просил позволения посоветоваться с министром двора графом Адлербергом. Граф сказал, что ежели цесаревич пожелает, то, конечно, государь согласится оставить меня в Ливадии на сколько угодно времени, но мнение мое совершенно правильно и мне следует самому просить разрешения ехать на свой пост. Это было доложено государю, и после обеда я всем откланялся и берегом выехал в Севастополь.

Историческая защита Севастополя была тогда еще в свежей памяти, и я пробыл там 3 дня для осмотра всей местности, где происходили кровавые битвы. Из Севастополя переехал на пароходе в Одессу. В это время Севастополь и Одесса не имели рельсового сообщения. Открыта была дорога от Москвы до Киева, но мост через Днепр не был готов, и дорога действовала до станции Варвары, в 20 верстах от Киева. В это время строилась дорога от Одессы на Балту и Кременчуг и хотя не была открыта, но по запискам строителя дороги барона Унгерн-Штернберга допускались пассажиры. Барон обязательно дал свое согласие, и я по чугунке доехал до Кременчуга, на пароходе до Киева, на лошадях (20 в<ерст>) до Курской дороги и затем чрез Москву до Чудовской станции и на пароходе до Новгорода, кроме усталости, без особых приключений. Замечательно, какой я в это время был еще бравый человек. У меня не было с собой человека, и я один справлялся с большим багажом.

Ваше императорское высочество милостивейший государь, дозвольте мне иметь честь и счастие представить вниманию вашему труд мой. Это – почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления – прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдо-европейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности. Всего ужаснее то, что они совершенно правы, ибо раз с гордостию назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении как нации никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так «высокомерны» в своем самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными.

Так думать у нас теперь и высказывать такие мысли значит обречь себя на роль пария[44]. А между тем главнейшие проповедники нашей национальной самобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моем. Далеко не успел, но работал совестливо.

Мне льстит и меня возвышает духом надежда, что вы, государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире, будущий вожатый и властелин земли Русской, может быть, обратите хотя малое внимание на мою попытку, слабую – я знаю это, – но добросовестную, изобразить в художественном образе одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации странной, неестественной и несамобытной, но до сих пор еще остающейся во главе русской жизни.

Позвольте мне, всемилостивейший государь, пребыть с чувствами беспредельного уважения и благодарности вашим вернейшим и преданнейшим слугою.

Федор Достоевский.

10 февраля 1873 г.

В день своего рождения, 26 февраля 1845 г., император Александр III, тогда еще великий князь, был назначен шефом Астраханского Кабардинского полка, с зачислением в списки л<ейб>–гв<ардии> Гусарского, Преображенского и Павловского полков. Его отец, цесаревич Александр Николаевич, встретив в этот день караул от л<ейб>–гв<ардии> Павловского полка, сказал начальнику караула прапорщику Гершельману: «Сегодня Бог дал мне сына, и государь повелел зачислить его к вам в полк; когда придешь в казармы, передай полковому командиру об этой новой милости его величества для объявления по полку». В том же году 7 июня новорожденный назначен шефом л<ейб>–гв<ардии> Финляндского стрелкового батальона, а 28 января 1848 г., в день пятидесятилетнего юбилея генерал-фельдцейхмейстера великого князя Михаила Павловича, Александр Александрович назначен состоять по гвардейской конной артиллерии.

В 1851 г. Александр Александрович нес впервые служебные обязанности: 1 августа, одетый в форму рядового л<ейб>–гв<ардии> Павловского полка, он стоял на часах у открывавшегося в Гатчине памятника императору Павлу Первому.

26 февраля 1852 г., в день семилетия со дня рождения, Александр Александрович державною волею императора Николая I, пожалован в прапорщики, а ровно через год – в подпоручики. 22 июля 1855 г. он зачислен в стрелковый полк императорской фамилии, а 24 декабря того же года «за успехи в науках, оказанные на экзамене в присутствии их величеств, произведен в поручики». 26 февраля 1856 г. он зачислен в л<ейб>–гв<ардии> Конный полк, а 17 апреля назначен шефом Переяславского драгунского полка, 26 февраля 1858 г. произведен в штабс-капитаны, 26 февраля 1862 г. – в капитаны, 30 августа 1862 г. назначен флигель-адъютантом к его императорскому величеству и 6 сентября 1863 г. произведен в полковники.

В 1864 г. Александр Александрович впервые отбывал лагерный сбор при Красном Селе, командуя стрелковою ротою учебного пехотного батальона. В этом же году, 6 августа, он получил первый орден за личную свою службу, Св. Владимира 4 ст.

За кончиною своего старшего брата манифестом 12 апреля 1865 г. Александр Александрович объявлен наследником престола. 29 мая того же года он назначен атаманом всех казачьих войск и шефом л<ейб>–гв<ардии> Атаманского казачьего и 3-го уланского Смоленского полков и поселенного № 9-го Выборгского стрелкового батальона и зачислен в л<ейб>–гв<ардии> Кавказские казачьи эскадроны собственного его величества конвоя, в л<ейб>–гв<ардии> Уральский казачий дивизион и в л<ейб>–гв<ардии> Донскую казачью батарею. В день принятия присяги, 20 июля, цесаревич Александр зачислен в полки Кавалергардский, л<ейб>–гв<ардии> Семеновский, Кирасирский его величества, Измайловский, Гатчинский, Уланский его величества и Гренадерский, в батальоны л<ейб>–гв<ардии> Стрелковый и Саперный, в л<ейб>–гв<ардии> 1-ю артиллерийскую бригаду и в Гвардейский экипаж.

С 22 июля по 7 августа 1865 г. цесаревич Александр находился вторично в лагерном сборе, командуя 1-м батальоном л<ейб>–гв<ардии> Преображенского полка, а 30 августа того же года произведен в генерал-майоры, с назначением в свиту его величества.

В лагерном сборе 1866 г. цесаревич Александр командовал л<ейб>–гв<ардии> Преображенским полком; 28 октября того же года он назначен вторым шефом всех полков и частей гвардии, шефом которых состоял император Александр II; 6 октября 1867 г. он назначен состоять при войсках гвардии, 18 апреля 1868 г. – генерал-адъютантом к его императорскому величеству; с 22 апреля по 19 мая 1868 г. временно командовал 2-ю гвардейскою пехотною дивизиею, с 3 июня по 19 июля – бригадою из л<ейб>–гв<ардии> Уланского и Гусарского его величества полков и 24 сентября произведен в генерал-лейтенанты.

23 февраля 1870 г. цесаревич Александр назначен командовать 1-ю гвардейскою пехотною дивизиею, 23 апреля назначен шефом 145-го пехотного Новочеркасского полка; 30 июля пожалован орденом Св. Владимира 2 ст. и 25 ноября зачислен вторым шефом 1-й его величества батареи гвардейской конно-артиллерийской бригады, 22 августа 1871 г. назначен вторым шефом 1-го лейб-гренадерского Екатеринославского его величества полка, 30 сентября – таковым же шефом 13-го лейб-гренадерского Эриванского его величества полка, 26 апреля 1872 г. назначен начальником 1-й гвардейской пехотной дивизии, 11 августа – шефом л<ейб>–гв<ардии> Донской конно-артиллерийской батареи, 6 мая 1873 г. зачислен в списки л<ейб>–гв<ардии> Резервного пехотного полка, 26 февраля 1874 г. назначен вторым шефом полков его величества: 68-го лейб-пехотного Бородинского, 1-го лейб-драгунского Московского, 2-го лейб-уланского Курляндского и 2-го лейб-гусарского Павлоградского, а также 1-го Павловского и 3-го Александровского военных училищ, 30 августа 1874 г. произведен в генералы от инфантерии и генералы от кавалерии, с назначением командиром гвардейского корпуса.

21 июля 1875 г. цесаревич Александр зачислен в полки л<ейб>–гв<ардии> Литовский и Гродненский гусарский, а 26 июля 1877 г., на основании приказа главнокомандующего действующею армиею от 22 июля, вступил в командование Рущукским отрядом. Во время командования этим отрядом Александр Александрович участвовал: 12 октября – в усиленной рекогносцировке неприятельского расположения и 30 ноября – в сражении у Трестеника и Мечки. 15 сентября он пожалован кавалером ордена Св. Владимира 1 ст. с мечами при рескрипте, в котором, между прочим, было изложено: «Благоразумные распоряжения вашего императорского высочества во время командования отдельным значительным отрядом в действующей армии, вполне соответствующие видам главнокомандующего и общему плану кампании, дают вам право на особенную нашу признательность; предводительствуемые вами храбрые наши войска неоднократно отражали все нападения превосходившего их численностью неприятеля и выказали при том свои превосходные качества». 30 ноября цесаревич пожалован кавалером ордена Св. Георгия 2 ст. В данном по этому случаю рескрипте было, между прочим, приведено: «Рядом доблестных подвигов, совершенных храбрыми войсками вверенного вам отряда, блистательно выполнена трудная задача, возложенная на вас в общем плане военных действий; все усилия значительно превосходившего численностью неприятеля прорвать избранные вами позиции в течение пяти месяцев оставались безуспешными, и наконец 30 ноября сего года отчаянные атаки на Мечку мужественно отбиты под личным вашим предводительством». 3 декабря он назначен шефом 2-го пехотного Софийского полка, с 10 по 13 января 1878 г. участвовал в наступлении войск Северного отряда под личным своим начальством и преследовании турецкой армии от Коло-Лам к кр<епости> Шумле, а 26 февраля того же года ему пожалована золотая, бриллиантами украшенная сабля с надписью: «За отличное командование Рущукским отрядом».

Цесаревич Александр, принимая видное участие в последней Русско-турецкой войне и получив за нее три боевых награды, возвратился в Петербург 6 февраля 1878 г., пробыв в отсутствии без двух дней десять месяцев (он выехал в Кишинев совместно с императором Александром II 8 апреля 1877 г.).

1 марта 1879 г. Александр Александрович назначен вторым шефом 80-го пехотного Кабардинского генерал-фельдмаршала князя Барятинского полка, 30 августа – таковым же шефом 16-го стрелкового его величества батальона, с 4 по 25 мая 1880 г. временно командовал войсками гвардии и Петербургского военного округа, 22 июля зачислен в л<ейб>–гв<ардии> Кирасирский ее величества полк, 17 августа назначен командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа, а 2 марта 1881 г. вступил на всероссийский престол.

Во время Севастопольской войны только что вступивший на престол молодой государь Александр Николаевич пожелал видеть действия англо-французского флота, который в июне 1855 года подходил к Кронштадту 10 июня государь с императрицею и своими августейшими детьми Николаем и Александром Александровичами отправились в Кронштадт. Здесь они видели, как союзный флот открыл пушечный огонь по нашим берегам и по крепости, и наблюдали за полетом снарядов. Союзники не могли подойти близко к крепости, так как она была ограждена пороховыми минами, не допускавшими союзный флот к Кронштадту; поэтому неприятель принужден был довольно далеко держаться в виду крепости, производя бесцельную стрельбу.

При посещении Кронштадта царская фамилия встретила кадетов Морского корпуса, которые были вызваны для замены моряков, отправленных на пополнение Севастопольского флота.

Слишком плоский горизонт Кронштадтской крепости не давал возможности хорошо наблюдать за действиями союзного флота, и потому на другой день государь с семьей переехали на более возвышенный берег у Ораниенбаума.

Эти дни в связи с рассказами о Севастопольской обороне произвели огромное впечатление на душу юного 10-летнего великого князя Александра Александровича, который впоследствии горячо принялся за изучение Севастопольской войны.

Во время прохождения курса наук с такими учителями, как капитан Демьяненков, читавший великому князю курс артиллерии, капитаны Драгомиров и Карцев, читавшие курс тактики, полковник Гери – фортификацию и полковник Энгельстром – огнестрельное оружие, великий князь Александр Александрович легко усвоил преподаваемые ими военные предметы, и многому он научился от этих научных светил; они же рассказали ему весь ход обороны Севастополя и какими средствами мы обладали по сравнению с неприятелем.

Стоя так близко к военному миру, так любя русского солдата-героя, так заботясь о всех его нуждах, будучи наследником, цесаревич Александр Александрович не мог остаться чуждым того духа патриотизма и уважения к геройским подвигам русского оружия, которые всегда являлись самым дорогим заветом русской армии.

13 сентября 1869 года, ровно через 15 лет после начала обороны Севастополя, когда воспоминания о Крымской войне сделались достоянием каждого русского человека, из посильных приношений членов военной русской семьи представилась возможность положить основание патриотическому музею в Севастополе, который своим возникновением обязан инициативе наследника цесаревича.

Существование музея было обеспечено высочайше дарованным государем участком земли в Таврической губ<ернии>, пространством 1936 десятин. Денежные пожертвования в первое же время достигли значительной суммы.

Образованный с высочайшего соизволения комитет по устройству музея состоял под покровительством великого князя Николая Николаевича-старшего. Комитет поставил своей задачей собрать в музей все, что было связано с именем Севастополя и славными днями его бессмертной обороны.

В октябре 1870 г. на помощь делу севастопольцев раздался призыв наследника цесаревича Александра Александровича, который обратился с своим воззванием ко всем, знающим что-либо достоверное о Севастопольской защите, с просьбой прислать на его высочества имя все то, что знает, помнит и может написать о защите Севастополя. Это воззвание было обнародовано во всех газетах того времени и начиналось так: «От имени его императорского высочества наследника цесаревича ко всем знающим что-либо о Севастопольской защите». Оканчивалось это воззвание следующими словами: «Веденные во время осады дневники, записки, воспоминания и письма о Севастопольской обороне, простой рассказ малейшего эпизода ее или подвига, или того, что кто-либо помнит как очевидец, без стеснения формами и формальностями – вот что нужно. Одно лишь условие должно быть свято соблюдено – это истина. Написанное каждый пусть отправит по следующему адресу: его императорскому высочеству, наследнику цесаревичу, в собственные руки. В С.-Петербург. От Севастопольца…» <…>

Инициатива в деле перехода у нас к металлическим патронам была взята на себя наследником Александром Александровичем, который горячо интересовался делом реорганизации нашей армии и близко принимал к сердцу все неудачи, связанные с перевооружением наших войск по системам Терри-Норман и Карле[45]. Наследник решился за свой счет и риск переделать на заводе Путилова 10 000 шт. 6-линейных винтовок по вновь предложенной Барановым системе с металлическим патроном. <…>

В январе 1869 года наследник цесаревич Александр Александрович писал своему августейшему дяде, великому князю Михаилу Николаевичу и бывшему в то же время наместником на Кавказе:

…месяц тому назад мне принесли ружье, предложенное одним моряком, лейтенантом Барановым, которое он предлагал два года назад для переделки наших 6-линейных ружей, вчетверо проще и удобнее принятых нами теперь игольчатых ружей, но, несмотря на это, ему было отказано в ученом комитете[46], и он больше не являлся, а между прочим, в Бельгии начали производить опыты над этим ружьем и, упростив его, приняли во всю бельгийскую армию. Результаты опытов были блистательны. Меня это ружье очень заинтересовало, и я просил Баранова прийти ко мне и показать это ружье. Механизм самый простой; нет ни одной пружины и нет иглы; важные недостатки нами принятых ружей, где механизм страшно сложен для работы и для чистки ружья. Я тогда решился сделать что-нибудь, чтобы провести это ружье в наши войска; начал собирать о нем сведения и наконец справился о переделке ружей по этой системе; оказалось, что эта переделка будет гораздо легче, чем игольчатых, и один из лучших наших фабрикантов, г<осподин> Путилов, взялся переделать эти ружья. Тогда я решился показать это ружье папа и просил у него позволения дать в мое распоряжение 10 000 ружей шестилинейных, с тем чтобы сделать первый опыт переделки и вместе с тем практическую стрельбу в войсках. Мне было разрешено. Я забыл сказать, что перед тем, чтобы показать папа ружье, я просил заехать к себе военного министра и дядю Низи, которым я передал мое желание и мое предложение, и только с одобрения и согласия я решился показать ружье папа…

На первых же порах после того, что было разрешено государем это дело, я начал встречать сопротивление… Я тогда попросил к себе Баранцева, который стал мне объяснять о переделке игольчатых ружей и почему оно так туго идет и почему Артиллерийский комитет остановился на этой системе. Я, к несчастию, знаю слишком хорошо все дело, довольно жалкое… потому что вот уже два года, что начата переделка, а мы имеем только 60 000 переделанных ружей, а нам их нужно до 800 000. Я старался доказать Баранцеву, что в войсках новыми ружьями недовольны и что рано или поздно придется переменить систему, и что теперь самое выгодное время, потому что у нас еще много непеределанных ружей, которые прямо можно будет переделывать по новой системе. Баранцев не соглашался, но наконец обещал помочь делу, хотя против своего убеждения. Потом [я] вторично просил Баранцева заехать ко мне и в присутствии г<осподина> Путилова мы толковали более часа, и Баранцев был совершенно разбит, и ему доказали преимущества новой системы над игольной. Наконец он обещал мне вторично помогать средствами артиллерийского ведомства… Путилов начал переделку, и в начале февраля все 10 000 ружей будут переделаны, а если позволят продолжать, то к весне он берется своими собственными средствами переделать до 150 000 ружей, чего все казенные заводы с их громадными средствами не могли сделать в два года… Морское министерство с радостью дало сейчас же все свои средства, чтобы помочь делу.

Я в особенности горячо взялся за это дело, потому что и Бог знает еще, что будет у нас с весны; пожалуй, и война, а ружей решительно нет. Наши заводы казенные оканчивают свои контракты и свою переделку только в 1870 году, и то сам Баранцев говорит, что этого они не могут сделать, а кроме того, просят прибавки цены до 10 руб. за ружье; тогда как Путилов переделывает по 5 руб. и даже надеется впоследствии уменьшить плату.

Теперь еще продолжение этого дела; нужны медные патроны для новых ружей, и я просил Баранцева позволить делать их в казенной мастерской на Литейной. Этот завод стоит больше года и ничего не работает… Когда я просил одного артиллерийского офицера съездить посмотреть эту мастерскую и узнать, как скоро можно приготовить патроны, то начальник завода преспокойно ответил, что года через три, пожалуй, завод начнет работать вполне… Спасибо дяде Низи, он и гвардейское начальство мне помогают и [он] назначил несколько офицеров, чтобы принять ружья и смотреть за работами.

В Учебном батальоне делаются опыты над ружьями и потом, надеюсь, гвардия начнет делать сама опыты, и я надеюсь все-таки провести это дело до конца и показать, что можно скоро и быстро переделывать, обучить войска и сейчас же на практическую службу.

Посылаю тебе, милейший дядя, новое ружье с твоим Вульфертом, который взялся довезти его к тебе. Это ружье переделано было в Бельгии, и разница с нашими состоит только в пружине, которая в этом ружье внутри для задержки механизма, а на наших будет снаружи.

Надеюсь, что ты убедишься в превосходстве этого ружья над нашим уже принятым, игольчатым ружьем. Я не теряю надежды, что кончится это дело хорошо и что окончательно решат принять систему Баранова, потому что невозможно оставаться нам в теперешнем положении, почти безвыходном, благодаря кого – я не знаю, но не желал бы быть на месте того, который довел нас до этого… <…>

Почти одновременно поступило заявление с указанием, что австрийский оружейный мастер Кренке[47] изобрел механизм, которому следует предоставить значительное преимущество перед всеми системами ружей, стрелявших металлическим патроном, благодаря простоте своего устройства, дешевизне и скорости, с какой могли быть переделаны наши 6-линейные винтовки.

Рассматривая обе системы, оружейная комиссия дала заключение в пользу системы Кренке с металлическим патроном. Тогда было испрошено высочайшее повеление на образование новой комиссии, под председательством великого князя Николая Николаевича-старшего, в состав которой были назначены: его высочество наследник цесаревич и 9 генералов. Произведено было новое испытание обеих систем, и комиссия решила, что система Кренке имеет преимущества над системой Баранова. Результатом чего и было введение в нашей армии системы Кренке, с которой войска выступили в Турецкую войну 1877–<18>78 гг. <…>

В 1870 г. Михайловская артиллерийская академия праздновала свой пятидесятилетний юбилей, на котором конференция академии положила ходатайствовать о дозволении поднести звание почетного члена академии его высочеству наследнику цесаревичу Александру Александровичу за постоянное внимание, которое его высочество обращает на предметы военной техники, и близкое участие в преуспеянии отечественной артиллерии, на что и последовало высочайшее соизволение. <…>

22 июня. Зимница (бивак). <…> Наследник будет командовать двумя корпусами (Ванновского и князя Шаховского), предназначенными для осады Рущука и обеспечения нашего тыла, тогда как сам Николай Николаевич с 4-м корпусом пойдет на Адрианополь к Константинополю. Ванновский будет начальником штаба у наследника, а Дохтуров (лучший офицер Генерального штаба) – помощником. Корпусом Ванновского будет командовать великий князь Владимир Александрович. Не сомневаюсь, что Рущук будет взят и что их высочества приобретут полезную военную опытность, славу и Георгиевские знаки. Но жалко, что цесаревича подвергают опасностям, и молю Бога, чтобы глупая турецкая бомба его не задела. <…>

7 июля. Бивак у сел<ения> Павлово[48].<…> Наследник и Владимир Александрович выступили с 3¹/₂ дивизиями пехоты и 7 полками кавалерии (дивизия Дризена, бригада из дивизии Манвелова да казаки), подчиненными графу Воронцову, к Рущуку, куда они должны подойти 8-го. Они всё надеются, что турки выйдут из укреплений в чистое поле, чтобы дать себя разбить. Сомневаюсь. Турки первоначально укрепили только восточный фронт, ожидая оттуда нашего подхода. Но со времени движения к Никополю, а в особенности высадки в Систове, употребили все старания, чтобы усилить западный фронт. Нам достанется Рущук не даром, разве что пособят батареи, устроенные у Журжево и Слободзеи и могущие действовать в тыл турецких укреплений, из которых самый важный форт Levant Tabia

<…> Вечером 5-го государь решил отправить с наследником Сергея Александровича, а при нем ментора – твоего крымского почитателя Арсеньева. Велика решимость царя-отца отправить трех своих сыновей в одно место против турецкой крепости, вооруженной сильною артиллериею. Самоотвержение излишнее. Но наследнику и Сергею Александровичу высказал я откровенно, что Русь больше огорчится, если они из-за турок подстрелены будут, нежели если Георгия не получат. Идти под ядра бесполезно при осаде крепости. <…>

30-го [июля]. Вчера опять съехались к завтраку к государю главнокомандующий с начальником штаба и Левицким, наследник, перешедший со своею Главною квартирою из Обертина на р. Лом ближе к войскам корпуса Гана и к туркам. Владимиром Александровичем его подчиненные и даже начальник штаба Косич крайне недовольны. Он избалован, самоуверен, дурно воспитан, все рубит сплеча, поверхностно судя о предметах, и никого не хочет слушать. Лично не трус, но все говорят уже теперь, что с ним пропадешь в деле серьезном. К счастью и к моему великому удовольствию, о наследнике судят совершенно иначе. Все хвалят его хладнокровие, осмотрительность, распорядительность и внимательность к подчиненным. Это хорошие задатки. У него положительно много здравого ума. А это так редко встречается! Приближенные (Олсуфьев и др.) говорят, что он сознает опасность и глупость положения, в которое поставлен, но что не хочет показать вида, чтобы не сказали, что желает уехать. Притом цесаревна изъявляет чувства чистой спартанки и имеет в этом отношении на него влияние. Дай Бог, чтобы ей не пришлось раскаиваться. <…>

Начато 31 августа. Кончено 2 сентября. Бивак у Раденицы. <…> Наследник, хотя и бросил свою позицию на р. Лом, но не переходил за р. Янтру, сосредоточил свои войска и приготовился встретить ожидаемое наступление Мегмеда Али. Главная квартира его высочества в Дольнем Монастыре, впереди на 15 верст от Белы; впереди сего последнего селения на высотах устроены укрепления. Недостаток этой укрепленной позиции, что она растянута и потребует много войск для обороны. <…>

В Раденице пробыли мы часа два в ожидании известий с позиции, так как огонь с наших батарей был открыт с 6 час<ов> утра, а также от наследника, о котором весьма справедливо сильно беспокоился государь ввиду настойчивого наступления на р. Лом турецкой армии. До с. Раденицы проведен полевой телеграф от Главной квартиры наследника в Кацелево на р. Черный Лом. Прежде чем пуститься к Плевно, надо было знать, в каком положении находится наследник. Судя по телеграммам, полученным в это время и потом в 8 час<ов> вечера по возвращении в Раденицу, положение было незавидное не только для наследника российского престола, но и для всякого простого генерала. Передовые войска наши должны были уступить напору турок, понеся потери значительные. Дризен, оборонявший позицию на р. Лом у с. Облава с 17 батальонами и 3 кавалерийскими полками, после 12 часов упорного боя против самого Мегмеда Али, руководившего войсками, высланными из Разграда, должен был оставить позицию, ибо войска были изнурены, понесли огромные потери, а дождь, шедший два дня сряду, до такой степени испортил дороги, что нельзя было подвозить заряды, патроны и продовольствие. Наследник выразил опасение, что дальнейшее наступление Мегмеда Али отрежет его от Владимира Александровича, стоящего у Пиргоса, под Рущуком, и намерение отступить за р. Янтру, перенеся Главную квартиру свою в с. Бела. Три сына царских в войсках, которые подавлены многочисленным неприятелем, умерщвляющим всех отсталых и раненых! Наследник, принужденный отступать и терпеть поражение от Мегмеда Али! Можно себе представить, что происходило в эти минуты в царской душе. Как тяжело было его сердцу и какие тягостные думы теснились в голове! Тошно было смотреть на нервное, напряженное выражение лица, силившегося под притворным спокойствием скрыть волнение душевное. Зная меня и мой образ мыслей, ты поймешь, что и мне было нелегко, хотя я был внутренне убежден, что телеграммы написаны под первым впечатлением и влиянием окружающих, не привыкших к бранным тревогам и весьма недовольных рискованным положением, в которое поставлен великий князь Александр Александрович. Мне казалось невероятным, чтобы Мегмед Али, которого я знаю за человека не храброго, но ловкого, умного и хитрого, пустился вразрез между двумя русскими корпусами и преследовал наследника до Янтры.

Приехавший 29-го из Главной квартиры наследника флигель-адъютант князь Долгорукий (вам знакомый) вполне подтвердил мое предчувствие. Он говорит, что если бы наследник не был поражен громадностью потерь наших войск и лежащею на нем ответственностью при ропоте свиты (ворчащей на то, что наследника оставили с двумя корпусами против 100-тыс<ячной> турецкой армии), то он не отправил бы обеспокоивших государя телеграмм. Через час после их отправки, получив более успокоительные сведения с аванпостов и из частей войск, его высочество нашел, что положение не так худо, как оно ему представлено было, и жалел, что отправил телеграмму, которая должна была встревожить отца-государя. Все отдают справедливость хладнокровию и твердости наследника. <…>

2. 1 марта

<…> Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников – все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.

Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо ¹ к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни. <…>

3. Ожидания общества

Исполнительный комитет – говорю о комитете 1879 года – в сущности, кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима. Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени.

3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Лангане, Якимова и еще человек шесть из комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2–3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Лангане, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди.

Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы² и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника.

Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело.

На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки.

За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, характерным признаком общественного настроения того времени. Действия комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Николаевна?» – подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет.

После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому.

Но революционная партия, Исполнительный комитет – замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александру III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции, и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. и. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии, только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах. <…>

Ваше величество! Вполне понимая то тягостное настроение, которое вы испытываете в настоящую минуту, Исполнительный комитет не считает, однако, себя вправе поддаваться чувству естественной деликатности, требующей, может быть, для нижеследующего объяснения выждать некоторое время. Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной, долг, которому гражданин принужден жертвовать и собой, и своими чувствами, и даже чувствами других людей. Повинуясь этой всесильной обязанности, мы решаемся обратиться к вам немедленно, ничего не выжидая, так как не ждет тот исторический процесс, который грозит нам в будущем реками крови и самыми тяжелыми потрясениями.

Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, не была случайностью и ни для кого не была неожиданной. После всего происшедшего в течение последнего десятилетия она являлась совершенно неизбежной, и в этом ее глубокий смысл, который обязан понять человек, поставленный судьбою во главе правительственной власти. Объяснить подобные факты злоумышлением отдельных личностей или хотя бы «шайки» может только человек, совершенно не способный анализировать жизнь народов. В течение целых 10 лет мы видим, как у нас, несмотря на самые строгие преследования, несмотря на то, что правительство покойного императора жертвовало всем – свободой, интересами всех классов, интересами промышленности и даже собственным достоинством, – безусловно всем жертвовало для подавления революционного движения, оно все-таки упорно разрасталось, привлекая к себе лучшие элементы страны, самых энергичных и самоотверженных людей России, и вот уже три года вступило в отчаянную, партизанскую войну с правительством.

Вы знаете, ваше величество, что правительство покойного императора нельзя обвинять в недостатке энергии. У нас вешали правого и виноватого, тюрьмы и отдаленные губернии переполнялись ссыльными. Целые десятки так называемых «вожаков» переловлены, перевешаны. Они гибли с мужеством и спокойствием мучеников, но движение не прекращалось, оно безостановочно росло и крепло. Да, ваше величество, революционное движение не такое дело, которое зависит от отдельных личностей. Это процесс народного организма, и виселицы, воздвигаемые для наиболее энергичных выразителей этого процесса, так же бессильны спасти отживающий порядок, как крестная смерть Спасителя не спасла развратившийся античный мир от торжества реформирующего христианства.

Правительство, конечно, может еще переловить и перевешать многое множество отдельных личностей. Оно может разрушить множество отдельных революционных групп. Допустим, что оно разрушит даже самые серьезные из существующих революционных организаций. Но ведь все это нисколько не изменит положения вещей. Революционеров создают обстоятельства, всеобщее неудовольствие народа, стремление России к новым общественным формам. Весь народ истребить нельзя, нельзя и уничтожить его недовольство посредством репрессалий: неудовольствие, напротив, растет от этого. Поэтому на смену истребляемых постоянно выдвигаются из народа всё в большем количестве новые личности, еще более озлобленные, еще более энергичные. Эти личности в интересах борьбы, разумеется, организуются, имея уже готовый опыт своих предшественников; поэтому революционная организация с течением времени должна усиливаться и количественно и качественно. Это мы видим в действительности за последние 10 лет. Какую пользу принесла правительству гибель долгушинцев, чайковцев, деятелей <18>74 г.? На смену их выступили гораздо более решительные народники. Страшные правительственные репрессии вызвали затем на сцену террористов <18>78–<18>79 гг. Напрасно правительство истребляло Ковальских, Дубровиных, Осинских, Лизогубов. Напрасно оно разрушало десятки революционных кружков. Из этих несовершенных организаций путем естественного подбора вырабатываются только более крепкие формы. Появляется, наконец, Исполнительный комитет, с которым правительство до сих пор не в состоянии справиться.

Окидывая беспристрастным взглядом пережитое нами тяжелое десятилетие, можно безошибочно предсказать дальнейший ход движения, если только политика правительства не изменится. Движение должно расти, увеличиваться, факты террористического характера – повторяться все более обостренно; революционная организация будет выдвигать на место истребляемых групп все более и более совершенные, крепкие формы. Общее количество недовольных в стране между тем увеличивается; доверие к правительству в народе должно все более падать, мысль о революции, о ее возможности и неизбежности все прочнее будет развиваться в России. Страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России завершит этот процесс разрушения старого порядка.

Чем вызывается, обусловливается эта страшная перспектива? Да, ваше величество, страшная и печальная. Не примите этого за фразу[49]. Мы лучше, чем кто-либо другой, понимаем, как печальна гибель стольких талантов, такой энергии на деле разрушения, в кровавых схватках, в то время когда эти силы при других условиях могли бы быть потрачены непосредственно на созидательную работу, на развитие народа, его ума, благосостояния, его гражданского общежития. Отчего же происходит эта печальная необходимость кровавой борьбы?

Оттого, ваше величество, что теперь у нас настоящего правительства в истинном его смысле не существует. Правительство по самому своему принципу должно только выражать народные стремления, только осуществлять народную волю. Между тем у нас – извините за выражение – правительство выродилось в чистую камарилью и заслуживает названия узурпаторской шайки гораздо более, чем Исполнительный комитет. Каковы бы ни были намерения государя, но действия правительства не имеют ничего общего с народной пользой и стремлениями. Императорское правительство подчинило народ крепостному праву, отдало массы во власть дворянству; в настоящее время оно открыто создает самый вредный класс спекулянтов и барышников. Все реформы его приводят лишь к тому, что народ впадает все в большее рабство, все более эксплуатируется. Оно довело Россию до того, что в настоящее время народные массы находятся в состоянии полной нищеты и разорения, не свободны от самого обидного надзора даже у своего домашнего очага, не властны даже в своих мирских, общественных делах. Покровительством закона и правительства пользуется только хищник, эксплуататор: самые возмутительные грабежи остаются без наказания. Но зато какая страшная судьба ждет человека, искренно помышляющего об общей пользе. Вы знаете хорошо, ваше величество, что не одних социалистов ссылают и преследуют. Что же такое – правительство, охраняющее подобный «порядок»? Неужели это не шайка, неужели это не проявление полной узурпации?

Вот почему русское правительство не имеет никакого нравственного влияния, никакой опоры в народе; вот почему Россия порождает столько революционеров; вот почему даже такой факт, как цареубийство, вызывает в огромной части населения радость и сочувствие! Да, ваше величество, не обманывайте себя отзывами льстецов и прислужников. Цареубийство в России очень популярно.

Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. В интересах родной страны, во избежание напрасной гибели сил, во избежание тех страшных бедствий, которые всегда сопровождают революцию, Исполнительный комитет обращается к вашему величеству с советом избрать второй путь. Верьте, что как только верховная власть перестанет быть произвольной, как только она твердо решится осуществлять лишь требования народного сознания и совести, вы можете смело прогнать позорящих правительство шпионов, отослать конвойных в казармы и сжечь развращающие народ виселицы. Исполн<ительный> комит<ет> сам прекратит свою деятельность, и организованные около него силы разойдутся для того, чтобы посвятить себя культурной работе на благо родного народа. Мирная, идейная борьба сменит насилие, которое противно нам более, чем вашим слугам, и которое практикуется нами только из печальной необходимости.

Мы обращаемся к вам, отбросивши всякие предубеждения, подавивши то недоверие, которое создала вековая деятельность правительства. Мы забываем, что вы представитель той власти, которая столько обманывала народ, сделала ему столько зла. Обращаемся к вам как гражданину и честному человеку. Надеемся, что чувство личного озлобления не заглушит в вас сознания своих обязанностей и желания знать истину. Озлобление может быть и у нас. Вы потеряли отца. Мы теряли не только отцов, но еще братьев, жен, детей, лучших друзей. Но мы готовы заглушить личное чувство, если того требует благо России. Ждем того же и от вас.

Мы не ставим вам условий. Пусть не шокирует вас наше предложение. Условия, которые необходимы для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их.

Этих условий, по нашему мнению, два:

1) общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга;

2) созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями. <…>

Вот единственное средство к возвращению России на путь правильного и мирного развития. Заявляем торжественно пред лицом родной страны и всего мира, что наша партия, со своей стороны, безусловно подчинится решению народного собрания, избранного при соблюдении вышеизложенных условий, и не позволит себе впредь никакого насильственного противодействия правительству, санкционированному народным собранием.

Итак, ваше величество, решайте. Перед вами два пути. От вас зависит выбор. Мы же затем можем только просить судьбу, чтобы ваш разум и совесть подсказали вам решение, единственно сообразное с благом России, с вашим собственным достоинством и обязанностями перед родною страной.

Исп<олнителъный> ком<итет>, 10 марта 1881 г.

Типография «Народной воли», 12 марта 1881 г.

Предстояло представиться в Ливадии государю императору и наследнику цесаревичу. В это время я застал следующие обстоятельства. Император Александр II водворил княгиню Юрьевскую, жившую прежде на особой даче около Ялты, в свой дворец, т. е. в комнаты, которые ранее были занимаемы императрицей Марией Александровной, ибо других комнат не было. Наследник, которого государь вызывал в Крым, не хотел туда ехать, и гр<аф> Лорис-Меликов, исполняя желание государя примирить их, завлек Александра Александровича, лживо удостоверив его высочество, что княгиня во дворце не пребывает. Однако, раз прибыв – обратно ехать невозможно. Водворился следующий порядок. Государь имел обыкновение каждое воскресенье приглашать к столу приезжавших в Ялту [министров] и другого звания чинов, причем в одно воскресенье по правую руку государя место занимала цесаревна Мария Феодоровна и по левую – государь наследник, а в следующее воскресенье цесаревич с супругою уезжал на охоту или вообще в горы, а за столом обедала кн<ягиня> Юрьевская, и прибывшие были ей представляемы. Не думая, что мне достанется честь быть приглашенным, я, явившись к его величеству (причем был принят, как тогда был обычай, после обедни в какой-то проходной палатке), преспокойно отправился домой, т. е. верст за 20. Едва я успел вернуться, как за мной едет в фаэтоне придворный лакей. Я только что успел надеть фрак (а не вицмундир[50], как было введено в Ливадии) – пришлось катить назад. На мое счастье, очередное воскресенье было с царевной, против которой мне пришлось занять место. За столом государь удостоил меня нескольких расспросов и ловко меня поймал. Оказалось, вопрос о числе сортов винограда был его конек. Приготовившись по разным статьям, я не подумал об этом. Я запнулся, сказал, что точно не знаю, а думаю, что около 25–30. Государь громко захохотал: их было 518 в то время. Поймать меня, очевидно, доставило государю большое удовольствие. После обеда наследник и государь пошли курить, а я с другими лицами занимал царевну. Когда все были отпущены, гр<аф> Адлерберг спросил меня, буду ли я тут в следующее воскресенье. Предуведомленный о том, что меня ожидает, я ответил, что уезжаю осматривать леса в Феодосийском уезде, и дня через два туда и отправился. Так я и избег представления кн<ягине> Юрьевской.

Началась кошмарная, можно сказать, зима 1880/81 года. Лично я был более чем когда-либо занят делами министерства. Наряду с Комиссией о пересмотре штатов шла Комиссия об устройстве калмыков и разнообразные занятия по другим отраслям. Но общая политическая атмосфера была ужасная. Уже чрезвычайно смело задуманное, до последних подробностей беспрепятственное исполнение и только совершенно случайно не удавшееся покушение на жизнь государя при проезде через Москву[51] преисполнило всех величайшего уныния. Лорис-Меликов, положив всю надежду на привлечение к правительству благонамеренных элементов общества путем удовлетворения некоторым потребностям в прогрессе, не сумел ни одушевить деятельность полиции, ни освежить ее более энергическими деятелями. Напротив, постоянными требованиями, чтобы они в действиях своих руководствовались исключительно законностью, он, можно сказать, обессилил ее. Это странно сказать, но это так. Наша полиция законов никогда не знала, и когда ей угрожают ответственностью в случае нарушений с ее стороны закона, она теряется и предпочитает сидеть сложа руки. Таким образом, благодаря ее попустительству, дни лучшего из когда-либо царствовавших в России монархов были сочтены, и 1 марта неслыханное злодеяние совершилось. Я явственно слышал взрыв обеих бомб, подъезжая в тот момент в Максимилиановском переулке[52] к крыльцу одного моего знакомого; думая, что это какое-либо происшествие на пороховых заводах, не обратил на эти звуки никакого внимания. Направившись к Безобразову на Васильевский остров, я уже там застал лиц, передавших страшную весть. Немедленно проехав в Зимний дворец, застаю там громадную толпу и министра юстиции Набокова, выходящим из салтыковского по<дъ>езда со словами: «Tout est fini»[53].

Как известно, государь пал жертвой своей добросовестности и человеколюбия. Полиция уже напала на след заговора, а за несколько дней был захвачен глава его Желябов, который, когда его схватили, сказал, что все равно дело будет сделано. Лорис-Меликов умолял государя несколько дней не выходить, пока не будут прослежены и схвачены остальные участники заговора. Но государь не послушался, считая своим долгом быть на разводе в Михайловском манеже. После первой бомбы государь мог бы вполне благополучно спастись. Кучер настаивал на том, чтобы продолжать путь, но государь опять считал долгом своим взглянуть на раненных первой бомбой казаков. Великая черта великого страдальца и мученика. На площади перед Зимним дворцом некоторые, по-видимому, единомышленники убийц, не скрыли радостного своего чувства и получили должное возмездие – едва не были растерзаны толпой.

Страшное несчастье постигло Россию в тот момент, когда император Александр II окончательно согласился на проект Лорис-Меликова, составленный Кахановым, о созыве сперва губернских комитетов, а потом и центральных для разработки проекта местного управления. Предположено было в ближайшую среду рассмотреть в Совете министров окончательную редакцию указа, и тут же его величество намеревался подписать его. На следующий день парадный выход во дворец и принесение присяги. <…>

Государь император Александр III вышел с императрицей глубоко взволнованный и, остановившись в Николаевском зале, обратился к присутствующим с трогательной речью. Он благодарил за службу его отцу, указал на то, как трудно ему вступать на престол при столь тяжких обстоятельствах, и в заключении выразил надежду. Привожу его слова текстуально: «Что я службой своей России заслужу вашу любовь, и что вы сохраните ее мне до конца, и что она перейдет и на старшего моего сына». Вот что у меня записано об этой сцене. Таких великих по своей простоте слов, в каких монарх с высоты трона выражал надежду, что он заслужит любовь народа, Россия еще не слыхала. Невольно из уст всех вырвалось громогласное «ура», махали платками, шляпами, – плакали. Минута историческая, и дай Бог, чтобы она послужила переломным кризисом среди ужасного времени.

Нового в деле присяги было то, что особым указом принесение верноподданнической присяги было распространено также на крестьян, ныне свободных. Эта прибавка крестьян состоялась согласно моей мысли, которую я сообщил Каханову, хотя он и сам имел ее в виду.

В тот же день вечером последовала другая тяжелая церемония – это перенесение праха из внутренних покоев в большую Дворцовую церковь. Все до одного человека опускаются на колени, и неизвестно, что более изменило душу, – вид ли обожаемого мною монарха, любвеобильнейшего из государей, благодетеля своего народа, в гробу от заговора своих же русских людей, или вид непосредственно следовавших за гробом новых родственников – княгини Юрьевской под руку с ее братом.

3 марта. Что всех беспокоит, это то, как отнесутся к этому страшному событию крестьяне, как бы злоумышленники не вздумали возбуждать народ против дворян. Уже 3 марта я слышал во дворце, что есть местности, где крестьяне уверены, что новый царь отнимет волю. Между тем Бунге сказал мне, что в воздухе висят разные вопросы, и одним из первых – это облегчение выкупных платежей.

6 марта. Чувство глубокого горя, какой-то неотступной тоски решительно овладело всеми благомыслящими людьми. Гнетущее чувство немощи, бессилия и бесполезности. Получаем жалованье, награды и ничего не могли сделать для спасения царя. Самое ужасное – это открытие на Малой Садовой подкопа, шедшего из фруктовой лавчонки до половины улицы, сделанной посреди города, на глазах глупой и преступной полиции. Донос об этом подкопе имелся, но лицо, которому было поручено осмотреть лавку (ген<ерал> Мравинский), не потрудилось сделать осмотр обстоятельно. Между тем как тут же стояли кадки с землей, вынутой из подкопа, сверху прикрытой апельсиновыми корками. На панихиде во дворце и в Петропавловском соборе большинство занято достижением своих личных целей и ведет себя совсем глупо. Одни подняли носы свои, другие нашептывают и наговаривают на тех, которым вчера кланялись. Какая-то вакханалия. Неужели кровь монарха-освободителя не искупит грехов России и не настанет конец ее несчастьям? Последователен лишь гр<аф> Делянов. Он громко ругательски ругал Лорис-Меликова как во время пребывания последнего у власти, так и теперь. На дежурстве у тела почившего государя в Дворцовом соборе, когда мы рядом стояли, он громко «Лорьку» обвинял в недосмотре. Седьмого произошло перенесение праха в Петропавловский собор. Мы все надеемся, что после перенесения тела дела примут свое течение. Я уже слышал, что государь хочет принимать доклады министров только в Совете, в присутствии всех министров. Это было бы великолепное решение. Интригам был бы положен конец, и отпало [бы] большинство пустых дел, которым министры утруждают государя, чтобы пополнить к срочному докладу свои портфели. Еще летом прошлого года по дороге к докладу нынешнему государю Бунге и Половцов, сидя в вагоне, вместе со мной рассуждали о том, как бы государь мог облегчить себе бремя управления, выслушивая всех зараз. Дай Бог пережить это тяжкое время скорее и не оставить революционных зародышей нашим детям.

При перевозке тела в Петропавловский собор были приняты серьезные меры, а именно каждый из домов, мимо которого лежал путь церемонии, находился на ответственности одного из гласных Думы, которым и были составлены списки лиц, которые должны были находиться у окон.

8 марта. Говорят, найдены нити заговора, аресты производятся, народ держит себя спокойно, кроме отдельных нападений на студентов. Все надеются, что ужасное событие сплотит русское общество людей порядка. «Московские ведомости» указывают, что это дело поляков, но в этом явная тенденция[54].

13 марта. Разные тревожные слухи продолжают ходить. Еще неприятнее – это совершенная неизвестность насчет того, какой политики по внутренним делам будет держать<ся> его величество, какими себя окружит советниками. Интриги в большом ходу, и нужно признаться, что наша публика, украшенная звездами, совсем не умеет себя вести. Ежедневная панихида сделалась местом, где передают друг другу сплетни, стараются выведать мнения людей. Люди, недавно восхвалявшие Лорис-Меликова, смешивают его с грязью. Показывается призрак гр<афа> Толстого¹.

15 марта. Сейчас вернулся с похорон государя. Служба была трогательная, благодаря постоянной смене заупокойных напевов с обыкновенными, когда дьякон возглашал о молитве за царствующего императора. Рыдания, раздававшиеся на весь собор, захватывали душу. Присутствовала масса депутаций со всех концов России. Все надеются, и не без оснований, на добрые вести по внутренней политике. Циркулируют всякие записки, которые предлагают разные формы вызова лучших людей для помощи государю в устройстве внутренних дел. Вчера я читал весьма интересную записку Кавелина², который предлагает усилить Государственный совет выборными: по одному от дворянства и по двум от земства каждой губернии. Дай Бог! Я со своей стороны считаю, что эмблемой нового царствования должна быть метла, которой нужно властной рукой вымести всякое глубоко укоренившееся мошенничество.

24 марта. Если состоятся некоторые назначения, о которых поговаривают, между прочим Половцова – министром юстиции, то это будет значить, что государь решается вступить на путь реформы, а не реакции. Это, по моему мнению, единственное спасение. Только решительные меры на благо народа и реформы в смысле расширения круга людей, престол окружающих, могут нас спасти от союза интеллигенции с анархистами. Всякая реакция повела бы прямо в пропасть (пророческие слова, сбывшиеся 37 лет спустя).

26 марта. Нынешнее царствование должно неизбежно начаться с широких экономических реформ. Необходимо двинуть энергически вопросы о большей свободе переселений и тем облегчить крестьянам выход из весьма тяжелого положения, в котором они находятся в Малороссии и в центральных губерниях. Дополнительные наделы, конечно, нельзя давать, но придется отдать им казенные земли на льготных условиях и на долгие сроки. Придется пойти им на покупки земель из банков, где эти земли заложены сверх всякой меры помещиками.

Кроме вышеупомянутой записки Кавелина циркулирует и другая – Чичерина³. В ней прежде всего трактуется о том, что необходимо создание однородного правительства, состоящего из людей, между собой согласных в отношении внутренней политики, имеющих одну программу. Законодательный орган должен быть обновлен и усилен выборным элементом. Это и выражает ту прямую общественную организацию власти, которой теперь нет.

Март месяц можно назвать месяцем проектов. Но злой гений России в лице Победоносцева зорко следил за событиями дня.

Воцарившийся монарх был мало подготовлен к предстоявшей ему роли, но [был] глубоко честный, прямолинейный, вообще благожелательный, инстинктивный враг всякой лжи. В юных годах, когда со смертью его старшего брата он со страхом смотрел на возможность падения на его плечи столь тяжкой ответственности и ему было сказано, что теперь нужно деятельно к сему готовиться, он ответил одному из окружающих: «Отец пользуется хорошим здоровьем, и он еще долго проживет, а когда наступит мой черед, я им дам конституцию, и пусть делают, как хотят». Этот ответ стал достоянием широкой публики. В наступивший момент государя, потрясенного смертью отца, скромного в оценке своих способностей, всколыхнуло опасение, как бы не расстроить эту громадную машину, называемую государственным управлением.

Тем не менее, благоговейно относясь к последней воли погибшего царя и прислушиваясь к мнению советников, окруживших трон, он собирался под влиянием Д. А. Милютина, Лорис-Меликова и недавно назначенного министром финансов А. А. Абазы исполнить завет родителя и даже обещал названным трем лицам вообще не принимать никаких решений, иначе как по обсуждении их в Совете министров.

Общее политическое положение продолжало быть крайне натянутым. Вот что я нахожу по этому поводу в переписке моей с матушкой.

Время столь страшное, как взглянешь в будущее, столь чреватое опасениями для государства, что рад бы последние силы отдать, чтобы все пришло в норму. На юге жидовские погромы, на западе поляки устраивают тайные съезды и, как говорят, что-то затевают. Государь не может выехать из Гатчины, ибо, несмотря на аресты, здесь не уверены ни в чем. Провинция жаждет объявления конституционного режима. Крестьяне то тут, то там приходят в волнение от разных слухов. Революционные прокламации рассылают массами по волостным правлениям, интеллигенция недовольна репрессивными мерами против прессы. <…>

Несчастье России заключалось, между прочим, в двух обстоятельствах. Первое – это совершавшееся после кончины наследника цесаревича Николая Александровича, старшего брата Александра III, сближение последнего с кн<язем> В. П. Мещерским, состоявшим при прежнем наследнике в качестве друга. При несомненном уме и литературном таланте кн<язь> Мещерский не представлял, однако, типа желательного по своей объективности советчика. Напротив того, кто не помнит той страстности и резкости, с которыми он нападал на лиц, заподозренных им в либерализме, той крайней опрометчивости, с которой он выдавал сплетни за достоверные факты и, этим уличенный, извинялся, тех пышных дифирамбов, которыми он наделял министров, оказавших ему какое-либо одолжение (сдача без торгов печатания железнодорожных билетов бывшим министром путей сообщения Константином Аполлоновичем Кривошеиным[55], за что последний был привлечен к ответственности государственным контролером) или посещавших его политические вечера и обращавшихся к нему за советом или поддержкой у трона; огульных его нападений на других министров или других высших администраторов, нападок, прекращавшихся, когда жертва этих нападок появится на поклон, съездит в Каноссу[56]. Наконец, кто не помнит тех туманных заключений, которыми он сопровождал обсуждение того или другого политического момента и без какого-либо конкретного предположения.

Другое злосчастное обстоятельство заключалось во влиянии на государя его преподавателя, властного по натуре К. П. Победоносцева, все критиковавшего, никогда не успокаивавшего собеседника, никогда ничего не предложившего. Оба эти лица вместе с графом Игнатьевым воспользовались колебаниями Александра III в отношении опубликования проекта созыва местных комиссий и уговорили созвать новое заседание Совета министров. Победоносцев только за год перед тем по личной просьбе Лорис-Меликова назначен был Александром II обер-прокурором Св<ятейшего> синода, причем Александр II, не доверявший Победоносцеву, сказал Лорису: «Я делаю это по твоему настоянию, но помни, что будешь раскаиваться». Недолго пришлось Лорис-Меликову ожидать осуществления этого пророчества. Одно привходящее обстоятельство могло подтвердить в глазах Александра III, что образование местных комиссий и призыв избранных им лиц в столицу может иметь последствием вынужденный переход к иному строю, а именно лакеи г<оспо>жи Нелидовой, приятельницы А. А. Абазы, доложили куда следует, что Абаза, Милютин и Лорис-Меликов, собравшись к обеду у их госпожи, подняли бокалы за будущую конституцию. К тому же государь, ненавидевший всякую неправду, уже был предубежден против Лориса, которого он прежде любил, [ввиду] упомянутого мной в предыдущей главе лживого заверения, что княжна Юрьевская не занимала в Ливадии комнат, в которых жила императрица Мария Александровна. Известно, что Александр II собирался в 1880 году короновать кн<ягиню> Юрьевскую, на которой он женился летом 1880 года, после кончины императрицы. Повелено было найти в архиве Министерства двора церемониал коронования Петром Великим Екатерины I. Узнав об этом, наследник объявил, что если произойдет это событие, то он с женой и детьми уедет в Данию, на что последовала со стороны Александра II угроза в случае такого отъезда объявить наследником престола рожденного до брака от Юрьевской Георгия, которому было в то время около 15 лет. Наконец, известную роль могло сыграть и естественное чувство нерасположения к Лорис-Меликову, допустившему небрежение в руководстве полицейским сыском за совершённое злодейство.

В новом заседании Совета министров граф Игнатьев, Победоносцев, приглашенный на заседание совета, бывший попечитель покойного наследника гр<аф> Сергей Григорьевич Строганов и вне совета Катков энергично настаивали на необходимости твердого режима и на объявлении реформ от лица единоличной воли монарха. Таким образом возник и издан был манифест 26 апреля 1881 года ⁴. В публике он был назван «ананасным» от заключавшейся в нем фразы: «а на нас возложенное Провидением…» и т. д.

В это время весьма значительное большинство общественных кругов было бы удовлетворено незначительными уступками, как то введением в старый совещательный Государственный совет выборных членов от земских и дворянских учреждений. Ни для кого не было тайной, что трепетно ожидавшаяся светлая заря была потушена, и снова настало разочарование. Лорис-Меликову ничего не оставалось, как просить об увольнении с должности, а министром внутренних дел назначен был Н. П. Игнатьев. Друзья из «Московских ведомостей» разрешились по поводу отставки Лорис-Меликова следующей эпиграммой:

В течение лета 1881 года Игнатьев вместе с Бунге и Островским учредили небольшую комиссию под названием Комиссии сведущих людей, отчасти из корифеев освобождения крестьян и участвовавших в разработке Положений 19 февраля 1861 года, отчасти из современных знатоков крестьянского дела. К первым принадлежали П. П. Семенов, Галаган, Ф. Д. Самарин. К современным общественным деятелям – к<нязь> Щербатов, бывший московский профессор Дмитриев, ярославский губернский предводитель дворянства Калачёв, Бекарюков, Н. П. Колюпанов, Наумов и некоторые другие ⁵. Этой комиссией было выработано положение о Крестьянском банке, вслед за тем проведенное через Государственный совет. Отмена временнообязанных отношений к помещикам крестьян, еще не перешедших на выкуп, т. е. обязательный для них выкуп, общее понижение выкупных платежей на один рубль с души и дальнейшее частичное уменьшение для известных местностей. Мера эта должна была быть объявлена на коронации, которая предполагалась на 1882 год, но по разным причинам была отложена до 1883 года, когда меры эти и получили осуществление.

Весной 1882 года граф Игнатьев попытался провести политическую реформу в духе славянофильства, поставив ее в связи с предстоявшим коронованием государя, – созыв Всероссийского Земского собора. Привожу здесь целиком поднесенный им государю проект манифеста.

Сегодня отправил я к вашему высочеству, между прочим, объявление, вырезанное из газеты «Голос», о потере зонтика государынею цесаревной. Это объявление здесь удивило многих, – не знаю, кем оно сделано, и с вашего ли согласия: в конторе ничего об этом не знают. В нынешнее смутное время невольно приходит на мысль, не подает ли этот зонтик повода неизвестным людям проникнуть в Александрию.

Ах! к несчастию моему, я вижу вблизи и слышу всех этих людей, которые ныне держат в руках своих судьбы государства. Не могу выразить, какую жалость и горькую печаль они возбуждают: никого не видно, кто знал бы, чего хочет, кто желал бы горячею душой, кто решился бы действовать твердою волей, кто видел бы правду, кто говорил бы правду твердым словом. Все какие-то скопцы, а не люди, – самые лучшие из них колеблются, трусят, раздвоены в своей мысли и оттого говорят только, но не действуют, и все врозь друг с другом, и нет единой решительной воли, которая связала бы их вместе и направила. Про таких-то людей в Апокалипсисе сказано: «Знаю твои дела: ты не холоден, ни горяч. Пусть бы ты был либо горяч, либо холоден, но ты только тепловат; не могу тебя терпеть, выплюну тебя из уст моих»[65].

Они все живут так, как будто величие их власти им принадлежит, а дело их идет само по себе. И горько слышать пустые и громкие их речи, когда знаешь жалкие дела их. <…>

Вот теперь заседает еженедельно комиссия, которой поручено изыскать способы к умиротворению государства и к водворению порядка. Председателем ее сам первый мастер пустозвонной фразы Валуев, поседевший в практике громких речей, из которых ничего не выходит, кроме лести и заблуждения, почерпающий из лондонского «Times» свои вдохновения и государственные взгляды. Когда видишь перед собою репейник, можно ли ждать, что на нем виноград вырастет. Не будет и тут винограда!

Вот на днях один из чинов этой комиссии шептал мне на ухо, что Валуев зачинает странные речи, задумывает какую-то конституцию своего изобретения, говорит о необходимости «призвать из общества охранительные элементы к участию в государственной деятельности».

И я уверен, что все эти члены, которые шепчут на стороне свои жалобы на такие замыслы, молчат в самом заседании и не посмеют сказать свое твердое слово или не сумеют сказать его. Итак, – чего доброго, не успеем оглянуться, как возникнет в русской земле и в русском управлении новая лесть, горше всех прежних, явится какой-нибудь бессмысленный парламент на конечную гибель России и на радость друзьям нашим англичанам, немцам, французам и особенно полякам, которые только этого и ждут, чтобы достигнуть своей цели. Что-то роковое толкает нас в эту бездну со всех сторон, и – увы! – как видно, и со стороны правительства, которое поистине не знает что делает.

О нынешних смутах, злодействах и заговорах мнение мое сначала было и есть такое, что в центре всего этого дела – польский комитет. Он все завел, и все держит, и все направляет искусною, дьявольскою интригой. Все эти социалисты, кинжальщики и пр. не что иное, как собаки, спущенные с цепи: они работают бессознательно не на себя, а для польского гнезда, которое рассчитало свой план очень ловко и может достигнуть его с помощью наших государственных людей, проповедующих, как, напр., Валуев, примирение с поляками и превосходства польской цивилизации.

Не погневайтесь, ваше высочество, за эти откровенные и невеселые письма. Говорить вам на словах редко приходится, а у меня душа болит невыразимо от всего, что вижу и слышу, и не терпится иногда сказать вам на письме слово о нынешнем положении, которое вас должно тяготить более, чем кого-нибудь. Но вы живете на высотах, и многого, что видим мы, не можете видеть.

Да сохранит вас Господь и да вразумит на лучшее!

Вашего императорского высочества вернопреданный

К. Победоносцев.

13 марта <…> В мой кабинет ворвался дворецкий Гес с сообщением, что в императорскую карету бросали бомбы, император ранен. Я тотчас помчался в Зимний дворец; на площади стояло несколько сот человек; меня не пропускали, попасть во дворец мне так и не удалось. Я поехал к генералу Трепову узнать подробности, затем вернулся домой, чтобы отправить телеграммы. О смерти императора я узнал от графа Валуева. <…> Приходили многие мои коллеги, которые оставались целый вечер, были все представители посольства. В городе не было заметно никакого особенного волнения, лишь перед Аничковским дворцом стояли люди и тупо взирали на окна; просторная площадь у Зимнего дворца была почти пуста; по Большой Морской прогуливались, весело болтая, как это обычно бывает в воскресенье. Никаких прокламаций; на улицах не видно и военных. <…>

19 марта. <…> Почившему императору довелось еще при жизни увидеть, как последствия прекрасно задуманных им реформ обернулись против него же; Господь все же уберег его от разочарования, призвав к себе прежде, чем созрели наихудшие плоды милютинской военной реформы. Будем надеяться, что преемнику почившего императора удастся предотвратить ее последствия, и он сумеет возродить преданность династии в офицерском корпусе, большая часть коего воспитана в милютинских военных гимназиях, и тем самым спасет армию от окончательного превращения в народное ополчение.

Изложив свой взгляд на столь печально закончившийся период правления, я не могу не задать себе вопрос: что же должен предпринять новый император в тех обстоятельствах, что сопутствуют его восшествию на трон? Повторю, что репрессии, учитывая характер государя и отсутствие органов, годных для их проведения, кажутся мне средством неподходящим. В бытность свою престолонаследником Александр III не смог привлечь в свое окружение ни одного сколько-нибудь значительного лица; возможно, теперь все переменится, но по сию пору рядом с императором нет ни одного человека, которому он мог бы доверять и на чью поддержку мог бы рассчитывать. Пока кажется, что он желал бы сохранить графа Лорис-Меликова и г<осподи>на Абазу; это возможно, но лишь на какое-то время и ценой уступок. Мне кажется вероятным, что государь пойдет на это; я склонен думать, что программу, подготовленную и разработанную почившим императором, должно привести в исполнение. Вероятно, тут возможно, mutatis mutandum[73], нечто сходное с нашим соединенным ландтагом 1847 г.[74]

В конце своих размышлений я не могу не сослаться на очень важное заверение Гирса, подтвержденное им письменно: император совершенно тверд в намерении не менять линии внешней политики в отношении нас и Австрии, коей придерживался его почивший отец в последние годы; при этом он следует не только заветам своего отца, но и собственному убеждению. Надеюсь, что Гире останется советником государя во внешних делах продолжительное время; личность министра иностранных дел ныне станет важнее любой другой, ибо юный монарх далеко не так опытен в дипломатии, да и никогда не проявлял к ней такого интереса, как его незабвенный отец.

20 марта. Вчера, в теплый солнечный день, при сильном ветре, в три четверти одиннадцатого погребальная процессия отправилась в свой путь от Зимнего дворца. Император следовал за гробом; полный достоинства, с мужественной выправкой; за ним великие князья; на путь до крепости длиною всего в пять верст потребовалось более двух часов. Дипломатический корпус собрался у крепостной церкви. Ожидалось, что церемонию похорон будут сопровождать беспорядки, недопустимые при подобных мероприятиях, если бы речь шла и не о столь высокой персоне. Были предприняты разнообразные предохранительные меры. <…>

21 марта. <…> Вероятно, каждому, кто внимательно следил за внутренними делами России в последние годы и кто пусть не удивлен, но безусловно глубоко потрясен ужасным провалом попыток Лорис-Меликова привести общество к успокоению, приходит в голову одна и та же мысль: император теперь должен уехать в Москву! Действительно, теперь можно выбирать лишь между двумя вариантами: европейские реформы Петербурга или автократия Московского царства. Газеты Северной столицы, лишь за одним исключением, требуют либеральных реформ и с насмешкой отвергают предложение Каткова и Аксакова о переезде правительства в Москву. Я согласен, что в предложении сем есть разумное зерно, но не верю в его исполнимость; это было бы слишком неудобно. Тем не менее снова и снова задаешь себе вопрос: что для нас лучше – конституционная монархия Петербурга или автократия Кремля? <…>

8 апреля. Формой, соблюдение коей очень важно и в частной жизни, а уж в дипломатическом общении совершенно необходимо, полностью пренебрегают в России; традиции хорошего тона до основания забыты. Три или четыре дня спустя после ужасного события я как дуайен[75] дипломатического корпуса обратился к государственному секретарю Тирсу с просьбой разрешить нам, представителям европейских держав, лично выразить их величествам наши соболезнования и добрые пожелания. Прием был в конце концов назначен на сегодняшний день, то есть на последний день перед уже решенным переездом императорской семьи в Гатчину. Их величества держались очень достойно и одновременно просто, и, окружив их, мы забыли о некотором недостатке подобающей случаю галантности, замеченном нами ранее. У двери, через которую вошли их величества, стояли камердинер в галстуке весьма сомнительной чистоты и лакей в гамашах и заношенной ливрее без малейшего намека на траур; за нею слышались крики играющих детей, оттуда выглядывали любопытные физиономии; в зал, где проходил прием, на несколько секунд явились также мопс и шпиц умного вида. В приемной императора я встретил графа Игнатьева и поздравил его с назначением министром государственных имуществ; оказывается, царь желал видеть его министром народного просвещения, но Игнатьев решительно отклонил сие, и тогда император вынудил его встать во главе названного министерства. Каким же рисуется мир человеку, коему могла прийти в голову мысль препоручить графу Игнатьеву воспитание молодого поколения?

12 апреля. Граф Кальноки был у меня вечером и рассказал некоторые подробности первого дня, проведенного их величествами в Гатчине. Grand Marechai[76] все приготовил наилучшим образом для приема высоких особ – ужин, свиту, но император ничего и слышать об этом не пожелал; надел австрийскую блузу, ужинал только со своей семьей, после лег в шезлонг, курил сигареты, никого не принимая и не читая. Впрочем, в его окружении никого и нет, с кем можно было бы говорить о чем-либо серьезном.

22 апреля. Император по-прежнему в Гатчине; оттуда мало что слышно, лишь от принца Альтенбургского, который меня иногда навещает, я узнаю кое-какие курьезные мелочи. Наиболее важная новость следующая: 20 марта в Аничковском дворце состоялось совещание под председательством императора ²; обсуждалось решение, принятое почившим императором прямо перед смертью, о созыве делегаций от земств. Министр внутренних дел настаивал на исполнении этого решения, но не смог найти достаточной мотивировки и защититься от нападок восьмидесятилетнего графа Строганова и что-либо противопоставить страстной речи обер-прокурора Священного синода. Граф Валуев говорил мне, что проект этого решения исходил вовсе не от Лорис-Меликова, а от Абазы. Последний тоже пытался сказать свое слово, но, кажется, не произвел большого впечатления. Г<осподи>н Сольский, устав наталкиваться на полнейший отпор графа Строганова и г<осподи>на Победоносцева даже при всех сделанных им уступках, потребовал наконец от них предложить со своей стороны нечто позитивное. Этого сделать они не смогли, и совещание закончилось, таким образом, без какого-либо результата.

27 апреля. <…> Их величества уже 17 дней в Гатчине; император ни разу за эти дни не появлялся в столице. Генерал Трепов был у вел<икого> кн<язя> Владимира и просил его убедить брата появиться перед войсками; это уж во всяком случае необходимо. Вчера обнародован факт весьма сомнительного характера: князь Ливен получил некогда в дар от покойного императора лес; нынешний император сместил его с поста главы Министерства лесных угодий и вынудил его вернуть дар в казну. Первое верно, второе – нет. Взяв в качестве примера сей прецедент, кто-либо впоследствии может вознамериться провести ревизию всех императорских земельных даров, и это приведет к великому судилищу над классом, кой вот уже двадцать лет роскошествует, не обременяя себя властью, и богатеет, не трудясь; нельзя сказать, чтоб суд сей был им не заслужен, но и не следовало бы императору нынешнему подвергать сомнению верность прежних высочайших решений, если он сам не хочет лишиться власти. <…>

14 мая. <…> Время, прошедшее с того дня, как я в последний раз писал в этой тетради, было весьма оживленным в политическом отношении. 5-го имел беседу с Валуевым; спрашивал его, слышал ли он что-либо о совещании 3-го; он ответил отрицательно; на совещание это он не был приглашен, из чего сделал вывод, что предвидятся перемены, в коих ему не найдется места. «Я слишком европеец, – сказал он, – посему никак не могу согласиться с идеей насильственной русификации».

8-го был парадный прием у нас и 10-го – у графа Кальноки; все, с кем я встречался, считают утверждение программы Лорис-Меликова за дело решенное. <…>

11-го их величества прибыли из Гатчины в столицу; парад прошел благополучно и быстро; после него император отправился к завтраку во дворец тяжелобольного герцога Ольденбургского, оттуда в Зимний дворец, где вручал депутациям полков, командиром коих является, части униформы своего отца. Из Зимнего дворца их величества поехали в часовню на Екатерининском канале. В этот момент стали распространяться слухи о странном манифесте, в коем император объявляет, что не поступится своими правами самодержца. Всех очень удивило это известие, ибо слухи, ходившие о состоявшемся 3-го числа в Гатчине совещании ³, говорили совсем о другом. Манифест написан в поповском эпистолярном стиле Победоносцева; непонятно, что это: либо только проповедь, либо программа к действиям, – тогда все прекрасно. Таковыми (действиями) должны быть в первую очередь учреждение Особой комиссии по безопасности и образование отдельного министерства, которое возглавил бы человек консервативных взглядов, например граф Шувалов.

18 мая. <…> Создание «империи правды», возвещенное Александром III в Манифесте, инаугурировано назначением министром внутренних дел известного лжеца. Граф Игнатьев, однако ж, является личностью выдающейся не только в области псевдогосударственности, он полон идей, ловок, деятелен, умеет с любым найти общий язык и привлечь к делу людей лучших, чем сам. Для меня же наиболее важным предметом в моих размышлениях является вот что: в делах внутренних император во всем следует советам Победоносцева и московских политиков Каткова и Аксакова; как только позволят обстоятельства, их мнение будет решающим и в вопросах политики внешней. Гире совершенно со мной в этом согласен.

26 мая. <…> Переговоры с Берлином и Веной идут медленно, но (мнение Гирса) все же подвигаются к цели. Не могу скрыть, что этим важным вопросом и в Вене и здесь занимаются вяло… Ни там, ни здесь не стремятся к истинному согласию. <…> Император Александр пока придерживается линии своего отца; но недавно им были произнесены такие слова: «Не значит ли все это, что соглашение с Австрией вовсе невозможно?» <…>

12 июня. У князя Горчакова; старик старался всячески подчеркнуть свое восхищение императором: «Он русский, – восклицал князь в разговоре со мной, – до кончиков ногтей; он пьет только квас!» Пока не последовало никаких определенных распоряжений императора о том, остается ли Горчаков канцлером, и о том, что он продлевает срок его полномочий, как это принято; то есть все остается по-старому; князь получает 40 000 рублей годового содержания, имеет сотню комнат, путешествует за границей и читает романы, а Гире продолжает трудиться по-прежнему, то есть без [определенного] чина, прибавки к годовому содержанию и годной для житья квартиры ⁴. <…>

10 июля. Александр III уже четыре месяца на троне, и я пока не смог сделать никаких выводов о характере его правления ни по тому, что он совершил за это время или, наоборот, чем пренебрег, ни по тому, кого он предпочел или, наоборот, послал в отставку; до сих пор мне не ясен ни личный характер «самодержца», ни система его взглядов, но так же мало ощущается и влияние кого-либо, советующего ему; в общем, можно предположить, что вовсе нет ни характера, ни системы, ни руководящей воли. При общем честном стремлении способствовать добру и не допустить зла, насколько это возможно без особого напряжения физических и душевных сил, император как отличный семьянин может уже служить добрым примером для своего народа; но это то воздействие, которое требует продолжительного времени; нынешняя же ситуация требует быстрого и мощного вмешательства самодержавных принципов, к тому же так помпезно заявленных; [поскольку этого нет], то всеобщее недовольство растет день ото дня. Здесь теперь много говорят о простосердечии нового правителя, но пусть даже к достоинствам хорошего семьянина прибавятся достоинства бесхитростного человека, все это, однако ж, еще не дает нам никаких гарантий; при недостаточном знании людей и неопытности в делах император в какой-либо критический момент может быть побужден к действиям, последствий которых не предвидит, о которых потом, возможно, пожалеет, но ничего уже не сможет изменить.

12 июля. Сегодня в Петергофе имел беседу с Гирсом, длившуюся несколько часов; он намекал, что есть намерение – правда, пока весьма неопределенное – встречи императора Александра с нашим императором, в случае если последний во время осенних маневров остановится невдалеке от русской границы. <…>

5 декабря. Граф Кальноки сегодня покидает Санкт-Петербург, увозя с собой, если я не ошибаюсь, впечатление, что внутренние дела России безнадежны, армия вследствие дурной дисциплины и неумелого командования деградирует, а руководство внешней политикой находится пусть и в благородных, но слабых руках. В последнее время он имел возможность убедиться в доверии и уважении, питаемым их величествами к государственному секретарю Гирсу, но не может заблуждаться относительно того, что граф Игнатьев и московская партия, как и прежде, всячески противодействуют его политике, а методы их противодействия будут наносить менее вреда лишь в том случае, если при прежнем Министерстве иностранных дел дела внутренние перейдут в другие руки, причем в скором времени. В моих последних беседах с графом Кальноки я старался всячески подчеркивать, что те печальные впечатления, кои получает сейчас в Петербурге иностранец, не должны привести к недооценке русской мощи; она, на мой взгляд, в целом или, если можно так сказать, в смысле грубой силы все та же; лишь престиж ее слегка пострадал по вине неумелых дипломатов и военных; и людей, и вооружений, да и денег все еще достанет на то, чтобы пойти на глупые и преступные авантюры, стоит лишь сломить добрую волю нынешнего властителя. Для начала денег хватит, хоть, возможно, затем возникнут затруднения; хватит их пока и для того, чтобы поддержать неспокойные слои в славянских странах. На мой взгляд, до тех пор, пока внутренняя политика здесь находится в столь диаметральном противоречии с внешней, наша задача заключается в том, чтоб сохранять в вопросах последней нашу превентивную доверительность, но ни в коей мере не забывать о кознях, чинимых через первую. <…>

4 января. Десять месяцев, прошедшие со дня убийства императора Александра, кажутся десятью годами, когда видишь, как много потерял престиж монархии за это время. Пугающее равнодушие к смерти прошлого монарха, обидное безучастие к судьбе нынешнего доказывает, что такие понятия, как отношение вассала к суверену, чувство пиетета в отношении династии суть в России неизвестны. Единственный существующий здесь импульс к действию – это желание что-либо приобрести и страх что-либо потерять; но теперь уже не ждут, как бывало, благ от короны; добродетели нынешнего царя, его экономность, его нежелание выдвигать недостойных вредят ему так же много, как и ошибка, совершаемая им, когда он не спешит приблизить достойных.

Оба министра, кои пользуются здесь особым влиянием, натуры прямо противоположные; один не имеет никаких принципов, никаких убеждений, алчен и стремится лишь к увеличению власти, популярности, при этом умен и находчив, неистощим в изобретении новых приемов в своих действиях, искушен в знании человеческой природы; другой бескорыстен, цель его борьбы – благо, и благо божественное он ставит выше ценностей земных; но при этом он человек весьма ограниченный, образован, но не обладает ни малейшим пониманием как физических, так и духовных нужд народа. Между ними двумя, Игнатьевым и Победоносцевым, – «самодержец», изолировавший себя от мира; за ними стоят, используя их как свои безответные орудия, московские журналисты, поносящие все существующие государственные институты, органы правления, чиновничество, методично уничтожающие авторитет государства, – короче, как они это называют, жаждущие убрать все преграды меж царем и народом.

Император, похоже, охотно внимает всем этим крикам. Обреченный ежечасно опасаться за свою жизнь, зная о существовании многочисленных врагов, которые хотят выместить на нем свою ненависть за грехи его бюрократии, монарх может найти утешение лишь в любви простого народа. Сей действительно привязан к своему царю, видит в нем своего защитника от угнетения и ждет, чтобы он отнял землю у помещиков и передал ее крестьянам. Не следует переоценивать пользу этой любви крестьянской массы, и корыстной и инертной, в деле восстановления государственного порядка, практической политики, общественной безопасности и финансов. Дворянство совершенно бессильно, бюрократия дискредитирована, так что необходимо было бы иметь какое-то среднее звено, уважаемое высшими и способное оказать влияние на низших, но возможности к созданию этого среднего звена отсутствуют, как, впрочем, и воля.

Здесь всегда ищут средства, кои могли бы помочь сразу; но таких не существует; два года назад энергичные, последовательно проводимые репрессии все же обеспечивали спокойствие и порядок и вдобавок создавали запас времени, необходимый для проведения консервативных реформ. <…>

12 января. Два раза охотился на Охте с Шуваловым, имел с ним очень интересные беседы; недавно его посетили две гатчинские «gros bonnets»[77]; разговор наш зашел о том, что граф вообще думает о переезде императорской семьи в Гатчину, где два-три человека завладели привилегией развлекать и защищать монарха. Шувалов прямо объявил этим господам, что считает это неестественным; тогда его спросили, возьмет ли он на себя ответственность сказать императору, как недавно Игнатьев, что тот может возвращаться в Петербург. На это Шувалов ответил: «Я сказал бы императору не „Vous pouvez retourner“, но „Vous devez retourner“[78]. Правитель России не имеет права уединяться в сельской глуши, словно английская королева». Я думаю, что люди, ответственные за охрану императора, боятся грозящей ему опасности и стремятся защитить от нее и его, и, прежде всего, себя; по-человечески их поведение понятно, но, конечно, оно далеко от героического. Вероятно, они рассчитывают на то, что в России ничто не продолжается долго, периоды пожаров и заговоров сменяются затишьем, и точно так же будет и с нигилистами; наверное, в этом есть доля истины, и моя единственная надежда на прекращение эпидемии убийств покоится на том, что русские в зле так же непоследовательны, как и в добре. <…>

16 января. У меня был Гире; вели продолжительную конфиденциальную беседу. Я сообщил ему о постановлении Берлина, где имеются выдержки из сообщений наших полицейских агентов в Лондоне и Париже. Они утверждают, что нигилисты готовят покушение на императора Александра и всю его семью; причина подготовки нового злодеяния в том, что нигилисты опасаются краха своего дела (которое и возможным-то стало лишь из-за попустительства образованных классов), в случае если царь решится принять конституцию. <…>

12 февраля. В последние дни несколько раз беседовал с Победоносцевым; давно уж я не встречал в России человека, отличающегося столь непоколебимыми убеждениями, как этот господин. Хорошо образованный, красноречивый, признанный в юриспруденции авторитет, он тем не менее производит впечатление анахорета, для коего, лишь речь заходит о ритуальных вопросах, перестает существовать и государственное и народное право. Пытаясь понять, как отзываются во мне самом слова этого человека, я вынужден признать, что они, видимо, не могут не производить впечатления на императора, когда тот, ежечасно подвергаемый опасности смерти, не видит рядом с собой бескорыстного и справедливого советчика. Любая сильная убежденность, пусть даже односторонняя и ошибочная, не может не накладывать отпечатка на медиума, у коего отсутствуют в данный момент ясные представления и воля. Но эта убежденность г<осподи>на Победоносцева носит характер критики нимало не созидательной; таким образом, много разумного из-за его вмешательства не находит себе дороги. «Он может иметь дело лишь с херувимами» – так отозвался недавно в разговоре со мной граф Игнатьев об этом странном святом. <…>

19 и 20 марта. <…> Накануне дня рождения императора великая княгиня Constantin ⁵ давала парадный обед, на который кроме нас, генерала Вердера и секретарей были приглашены Гире и некоторые другие. Не скрою, требовалось некоторое мужество, чтобы пойти на демонстративный шаг [организовать обед], не дожидаясь решения императора о традиционном парадном приеме в честь своего дня рождения, и решение это [несмотря ни на что организовать прием], по всей вероятности, далось императору нелегко; лишь в последний момент, когда у гофмаршала едва достало времени сделать необходимые приготовления, последовало высочайшее распоряжение; г<оспо>жа Нарышкина рассказывала, что ее супруг разбудил ее в 2 часа пополуночи и усадил надписывать пригласительные билеты, а некоторые компоненты блюд прибыли из Парижа всего за два часа до начала обеда. Празднество у великой княгини было устроено со всей возможной тщательностью и потому оставило очень приятное впечатление; в проникновенных выражениях, исполненных чувства преданности и почтения, великая княгиня пожелала здоровья императору.

22-го [марта] в посольстве для поздравлений явилось людей более, чем когда-либо в прежние годы; были почти все великие князья, граф Игнатьев и генерал Обручев. В 4:15 мы отбыли в Гатчину к парадному обеду; едва войдя в здание дворца, я сразу заметил, как сильно в лучшую сторону изменился порядок там с тех пор, как должность гофмейстера принял Emanuel Нарышкин. Во время обеда я сидел справа от императрицы; она с признательностью отзывалась о деятельности Гирса; я подчеркнул в разговоре с императрицей, как важно было бы, чтоб верный и бескорыстный слуга их величеств обрел наконец и внешние атрибуты своей многотрудной должности, блестяще исполняемой им вот уже скоро шесть лет, и как благотворно это отразилось бы на уважении, питаемом к нему и нами, дипломатами, и его коллегами. <…> Император обратился ко мне с тостом: «Je bois a la sante de s<a> m<ajeste> l'empereur d'Allemagne, mon meilleur ami et allie; que Dieu le preserve encore de longues annees pour le bohneur de son propre pays et pour la tranquillite de 1'Europe![79]

Когда все уже встали из-за стола, я поблагодарил императора за эти прекрасные слова, и он сказал мне, что они исходили из самого сердца, и, кроме того, выразил надежду, что эти мысли и настроения разделяют и у нас. <…>

5 апреля. Для глумливых и отчасти даже противозаконных нападок Игнатьева на евреев я не нахожу другого объяснения, кроме как стремления любым способом скандализировать общество и направить его дурные страсти на чужаков. Впрочем, когда пытаешься дать оценку происходящему здесь, следует заранее отказаться от надежды понять действия, предпринимаемые правительством, и мотивы поведения различных общественных слоев. <…> Здесь лишь один девиз: «Будем пить и жрать, потому что завтра умирать». К «пить и жрать» надо было бы добавить еще «и в карты играть!». Кому бы из знакомых мне помещиков, чиновников, генералов, в столице и в провинции, я ни задавал вопрос, почему бы людям благородным, достойным, влиятельным не попытаться каким-либо образом объединиться и что-либо предпринять, устно ли, письменно, чтобы как-то обезопасить свое положение, в ответ всякий раз я слышал «Нет!», а когда затем спрашивал: «Но чем же они, в таком случае, занимаются?» – мне отвечали одно и то же: «Играют!». О чудовищной серьезности положения здесь никто не имеет ясного представления, к сожалению, как и в Гатчине; Победоносцев печется о небесах, Катков – о народе, Игнатьев направляет воды Ахерона, остальные, ни о чем не помышляя, живут без всяких забот. <…>

6 мая. <…> Иногда устаешь писать о России, а еще более читать различные статьи о ней, где нет и следа поиска той объединительной героической силы, могущей противопоставить себя процессу разложения, происходящему в крупнейшем государственном организме мира. Над восьмидесятимиллионным народом глумится несколько сот тысяч бюрократов; преувеличением было бы говорить о прямом насилии или грабеже, да и слишком много чести для «чиновников»; это не жестокость, но хитрость и отличное умение использовать все выгоды своей должности для корысти, путем ли незаконных трат, созданием ли таких обстоятельств, при коих им вынужденно дают взятку для того, чтобы они выполнили свой служебный долг или же, наоборот, им пренебрегли. Чернь терпеливо сносит такое положение, да и общество не торопится выразить свое презрение. <…>

4 июня. Лигово [на даче]. <…> Ни одно из многочисленных начинаний графа Игнатьева на посту министра не привело к какому-либо результату; даже травля евреев не принесла успеха. Теперь он вынужден искать что-то новое. «Новое время» заговорило с его слов о Земском соборе. Катков тотчас же ответил в самых резких выражениях. Сейчас вступил Победоносцев; я думаю, он нашел бы способ внушить императору, что принципы, провозглашенные апрельским (1881) манифестом, видимо, вполне соединимы с идеей Земского собора, созывавшегося при прежних царях, даже при Иване Грозном; но пока кажется, что Победоносцев жаждет объединиться с Катковым против Игнатьева и Аксакова. Граф Шувалов уверен, что император не согласится на этот шаг. На мой взгляд, не стоило бы так легко отказываться от идеи, осуществление коей в той или иной форме многим видится единственным мирным способом выхода из нынешней смуты. <…>

13 июня. По возвращении с верховой прогулки с Вильгельмом мне был передан егерем прибывший из города портфель; в нем содержалось официальное письмо, извещавшее, что Игнатьев по причине нездоровья подал в отставку и министром внутренних дел назначен граф Дмитрий Толстой. Бывший министр народного просвещения – орудие в руках Каткова и при этом является фигурой не только не популярной, но просто-таки ненавидимой. «Отцу лжи»⁶ не изменили ни его искусство, ни счастье; искусство в том, что после всех своих фокусов он сумел достойно отступить, развернув при этом знамя либерализма со словами «Земский собор»; счастье же его в том, что на его место заступает личность крайне непопулярная и оттого контраст будет особенно выгоден для ушедшего.

14 июля. Граф Игнатьев пожертвовал своим постом не какому-либо принципу; он просил об отставке или потому, что понял невозможность для себя и далее исполнять эту должность, или потому, что момент для ухода нашел крайне для себя выгодным. То, что император тотчас согласился на его просьбу об отставке, объясняется тем, что чаша переполнилась, и, кроме того, монарх, имеющий крайне ограниченный круг приближенных лиц, сумел наконец понять, что он остался единственным, кого могли провести интриги Игнатьева. Месяц назад министр внутренних дел предложил на рассмотрение императора свой проект созыва в Москве, по старомосковскому обычаю, Земского собора, в ознаменование коронации. Сам по себе проект сей не вызывает возражений; возможно, это единственный выход из лабиринта. Все зависит лишь от того, из кого будет составлено это собрание и какими оно будет облечено полномочиями; вероятно, проект Игнатьева, опубликованный Катковым, был слишком фантастичен; император, получив его, прочел и обсудил с несколькими своими советниками – Победоносцевым, Островским и Деляновым; все трое высказались решительно против, и, таким образом, вопрос был закрыт; судьба отвергнутого проекта графа Игнатьева беспокоила мало. Тут в аксаковской газете («Русь») появляется статья о Земском соборе, игнатьевское «Новое время» выступает с критикой, а Катков обрушивается на статью с уничтожающими грубостями. Из-за сей полемики дело получило совершенно новую окраску. Отклонение императором какого-либо предложения своего министра – дело совершенно обыкновенное, касающееся лишь их двоих. Когда же министр открыто оповещает публику о попытке осуществить ее страстную, питаемую всеми мечту, но [при этом заявляет о] невозможности преодолеть сопротивление трона, – это уже нечто совсем другое, и именно на сию сторону дела было обращено высочайшее внимание. Характерная деталь происшедшего: Победоносцев упрекал графа Игнатьева в том, что такое важное мероприятие, как созыв Земского собора, он пытался устроить за спиной своих коллег; граф в ответ на этот упрек напомнил обер-прокурору Священного синода некрасивую историю с апрельским манифестом, когда тот поступил точно таким же образом.

Два года назад граф Лорис-Меликов в разговоре со мной назвал самым значительным своим достижением смещение графа Толстого, «аше damnee de Katkow»[80]; узнав о его отставке, люди обнимались на улицах; подобно пасхальному «Христос воскресе!» люди, встречаясь, говорили друг другу: «Толстой смещен!» О том же и в еще более сильных выражениях писали в те дни газеты. Именно этому человеку телеграфировал император 11-го вечером, велев прибыть на следующее утро в Петергоф. Граф был поражен предложением императора, напомнил ему о своей непопулярности и открыто объявил, что и впредь не намерен ее искать. Ответ императора был: ему это известно, – ив качестве подтверждения того, как мало значения он придает пресловутой популярности, его величество привел свой отказ от очевидного шага, какой предлагался ему для ее обретения. Граф Толстой изложил императору свою программу; она – полная противоположность всему, что свершалось здесь в последние десять лет. Граф прямо заявил, что не мыслит себе императора вне связи с дворянством и не приемлет лозунга «Царь и народ». Царь со всем согласился. Никто не поручится нам, что через год, много два, он не одобрит и предложения Черняева! <…>

Летом 1882 года, когда я уже совсем собрался уезжать из Парижа в Марсель, откуда с ожидавшим меня там Н. Судзиловским мы должны были отправляться дальше в Константинополь, я вдруг получил телеграмму от Михаила Петровича Драгоманова: он звал меня в Женеву «по очень важному делу». <…>

В Женеве на квартире Драгоманова я был представлен какому-то господину, со своей стороны рекомендовавшемуся мне под польской фамилией, которую с точностью не могу теперь припомнить[81]. Так как, по его словам, у него в Петербурге имелось где-то гидротерапевтическое заведение, то я буду называть его просто «Доктором», хотя был ли он на самом деле доктор или нет, я этого утверждать не могу. То был человек на вид лет около сорока, полный, белобрысый, в золотых очках. С первых же слов он заявил, что состоит членом организации «Добровольной охраны», во главе которой стоит Шувалов ¹ (при этом, помню, он подчеркнул имя Петра Шувалова в отличие от какого-то другого Шувалова), и что приехал он из Петербурга за границу с тою целью, чтобы отыскать пути к «Исполнительному комитету» для вступления с ним в соглашение. На вопрос, что за организация «Добровольная охрана» и каковы ее цели, – Доктор рассказал, что в правительственных, придворных кругах существует два течения – враждебные, борющиеся между собою, – реакционное и либеральное – и что либеральное течение, поставившее своей целью проведение конституционной реформы в России, именно и создало организацию «Добровольной охраны»; а самое название «охраны» организация присвоила потому, что ближайшей задачей своей ставит охрану царя от убийства, которым угрожают ему революционеры. При этом Доктор напирал на то обстоятельство, что не должно смешивать «Добровольной охраны» с обыкновенной полицейской охраной, окружающей царя, так как если полиция свои усилия направляет на то, чтобы переловить так называемых злоумышленников, то «охранцы» никоим образом не ставят себе подобной задачи. «В опасные моменты, – говорил Доктор, – охранцы просто-напросто окружают царя, не подпускают к нему никого постороннего и защищают его, так сказать, собою, своими собственными телами. И если заметят злоумышленника, то не будут предавать его полицейским властям, а возьмут за руку и отведут в сторону». Здесь я должен оговориться, что в безусловной подлинности приводимых мною слов и выражений, конечно, я не могу ручаться.

Так как члены «Исполнительного комитета» внутри России держались конспиративно и не было никакой возможности вступить с ними в прямые сношения, то поэтому «охранцы» наметили трех лиц за границей как посредников для предполагаемых переговоров, и с этими тремя лицами Доктор и должен был видеться и начать переговоры. Эти три лица были: Михаил Петрович Драгоманов, Петр Лаврич Лавров и я. Почему выбор пал на Драгоманова и Лаврова, само собою понятно: то были самые видные представители нашей заграничной прессы и, следовательно, «охранцы» имели основание считать их влиятельными среди революционеров; но почему намечен был я – нахожу нужным сделать некоторые разъяснения. В то время почти все наши эмигранты, проживавшие в гг. Женеве и Париже, были лица, покинувшие Россию значительно раньше народовольческого периода; я же бежал за границу уже после цареубийства; это обстоятельство, по-видимому, давало основание «охранцам» предполагать, что у меня имелись прямые связи с «Исполнительным комитетом», а это им и нужно было. <…>

Но «охранцы» ошибались относительно меня: прямых сношений с «Исполнительным комитетом» у меня не было. Поэтому вместо себя я предложил ввести в переговоры Марину Никаноровну, а для этого нужно было мне обратно ехать в Париж. Переговоривши обо всем с Драгомановым, мы так и решили сделать; в тот же день с вечерним поездом Доктор и я отправились в Париж. <…>

В Париж наш поезд прибыл ранним утром. Доктор остановился в отеле; я же, чтобы не застать Петра Лаврича еще в кровати, сначала побродил немного по улицам и бульварам и потом зашел к нему. Сообщивши в общих чертах о деле, я предложил ему пойти вместе к Марине Никаноровне, чтобы условиться, где и в котором часу должна была произойти встреча с Доктором. У Марины Никаноровны опять рассказал сущность дела и затем, договорившись собраться спустя час времени на квартире Петра Лаврича, куда я должен был привести Доктора, я отправился в отель за Доктором.

Но вот мы и собрались уже у Петра Лаврича на его бессменной квартире в улице St. Jacques. Петр Лаврич поместился в кресле за своим длинным рабочим столом; Марина Никаноровна стояла сзади его; Доктор с низко остриженной, белобрысой головой сел на стуле и, поворотившись лицом к Петру Лавричу и блестя золотыми очками, принялся излагать все по порядку. Он начал с заявления о том, что он член организации, называющейся «Добровольная охрана», разъяснил, какого рода была эта организация, каковы были ее цели, состав. <…> Одним словом, повторил то, что я уже передал выше. Но теперь из его слов для меня яснее очертился характер борьбы, ведшейся партиями при дворе царя. Обе партии, преследуя различные цели, одна – реакционные, другая – либеральные, для достижения этих своих целей шли одним и тем же путем, держались одного и того же средства, [а] именно стать к царю ближе своих противников. Так что все дело сводилось к тому, которой из двух партий удастся заручиться большим доверием у царя Александра III. «Под страхом угрозы „Исполнительного комитета⁶⁶, – говорил далее Доктор, – царь легко может склониться в сторону реакционеров. Чтобы уменьшить их шансы на успех, „охранцы“ решили войти в переговоры с „Исполнительным комитетом⁴⁶, убедить „Исполнительный комитет⁶⁶, так сказать, кассировать свой смертный приговор над царем Александром III». «Охранцы» надеялись, что когда Александр III не будет ощущать занесенной над собой руки революционеров, то им возможно будет удержать свое влияние при дворе и провести известные политические реформы. При этом Доктор высказал уверенность, что конституцию желают все в России и, вероятно, точно так же и социалисты. Но Петр Лаврич на это стал возражать. «Без всякого сомнения, социалисты ставят в свою программу завоевание свободы, – говорил он, – но свобода, к которой стремятся социалисты-революционеры, ничего общего не имеет с конституцией, которая нужна буржуазии, так как истинная свобода не может быть достигнута до тех пор, пока не будет уничтожена экономическая эксплуатация». Потом Петр Лаврич стал укорять русских либералов за то, что они малодеятельны, не энергичны, не предпринимают решительных мер для осуществления своей программы. <…>

Таким образом, предложение «Добровольной охраны», как это выяснилось для меня на этом собрании, состояло в том, чтобы «Исполнительный комитет» снял с царя свой приговор (объявленный в одной из прокламаций, не помню когда и по поводу чего выпущенной «Исполнительным комитетом»), о чем и должен был опубликовать [заявление]; «охрана» же со своей стороны надеялась провести конституционную реформу в России.

Но, разговаривая с нами от лица «Добровольной охраны», Доктор не мог, конечно, не понимать того обстоятельства, что для нас, не посвященных в придворные тайны, эта представляемая им «охрана» могла казаться просто-таки мифом, вымыслом;… не знаю, заметил ли Доктор у кого-либо из присутствовавших сомнение, или же все это раньше было им обдумано, но вот как он пошел навстречу этому щекотливому положению вещей. «Мое положение, господа, выгоднее вашего, – заметил он, – я знаю, кто вы все. Но я для вас неизвестная величина, и, следовательно, ко всему тому, что я здесь говорю и предлагаю, вы имеете основание относиться с недоверием. Чтобы вы могли увериться в том, что наша организация представляет действительную силу, я предлагаю следующее доказательство: кого хотите из эмигрантов „Добровольная охрана“ возьмется легализировать и даст возможность воротиться в Россию». Исключению подлежали только двое: П. Кропоткин, легализация которого невозможна была, насколько припоминаю, по словам Доктора, по той причине, что о нем в самых высших сферах составилось мнение как о весьма опасном человеке, и еще кто-то, но я забыл, кто именно.

Вот более или менее все, что тогда говорилось на этом собрании.

Сколько раз после того еще собирались и беседовали с Доктором, введен ли был еще кто-нибудь из эмигрантов в эти переговоры и до чего в конце концов договорились, рассказать не могу, так как своим отъездом из Франции я совершенно устранил себя от дальнейшего участия в переговорах. Я в тот же день уехал из Парижа.

Прошло после того четыре года. Мне случилось жить в Женеве. В этот свой приезд я близко сошелся и полюбил Михаила Петровича Драгоманова. <…> Между прочим он рассказал мне, что после Доктора приезжал еще какой-то господин от «Добровольной охраны» и вел переговоры с Тихомировым, но что все эти переговоры ни к каким важным последствиям не привели, так как в придворных интригах «охранцы» потерпели неудачу, попали в немилость и потеряли влияние на дела. Реакционеры взяли верх. Далее Драгоманов рассказал, что спустя некоторое время ему пришлось встретиться с одним из главарей этого придворного течения, высокопоставленным лицом (не помню, чтобы он называл имя этого человека), приезжавшим за границу. Из беседы с ним Драгоманов узнал, что освобождение Чернышевского из Сибири ² было устроено ими уже после того, как они потеряли влияние при дворе; что с этим им пришлось обратиться к кому-то из великих князей, который будто ответил, что в факте освобождения Чернышевского он не усматривает ничего политического, а лишь простой гуманный поступок, и дал свое согласие ходатайствовать; после чего и был освобожден Чернышевский. Кроме того, Драгоманов передавал, что тогда же делались попытки вступить в соглашение с «Исполнительным комитетом» и другими правительственными лицами, так сказать, «правым» крылом его; переговоры эти велись в тюрьме с некоторыми из подсудимых по так называемому процессу семнадцати[82]. Господа «правые» (реакционеры) сулили какие-то экономические реформы для народа.

Не помню, от Драгоманова или от кого-то другого я слышал, будто бы «Исполнительным комитетом» тогда же (1882–1883 гг.) была сделана публикация в желательном для «охранцев» смысле в одном из польских революционных изданий, в газете, что ли, печатавшейся, кажется, в Варшаве.

Но об этом лучше пусть расскажет кто-нибудь другой, ближе знакомый с этим делом.

<…> Переговорив с моим старым приятелем Бобринским, который был губернским предводителем, я отправился к генерал-губернатору с официальным письменным прошением, не благоугодно ли будет государю принять праздник от города, но при этом заявил, что поеду сам, чтобы лично пригласить его величество. «Зачем вам ехать? – с неудовольствием воскликнул Долгорукий, который любил, чтобы все делалось не иначе как через него. – На днях я сам еду в Петербург и все вам устрою». Я отвечал, что, когда город дает праздник в честь государя, он не может довольствоваться официальною бумагой; голова должен лично просить государя. «Да ведь никогда нельзя знать, в какую минуту попадешь, – возразил Долгорукий, – ну если вас не примут?» – «Это будет афронт[83] городу, и я выйду в отставку». – «Вы это так принимаете?» – «Точно так». Он знал уже, как я отношусь к царской немилости, и не настаивал. С тем я и уехал.

По приезде в Петербург я немедленно отправился к Рихтеру и просил его сообщить государю о цели моего приезда и при этом внушить, что если меня не примут, то это будет оскорбление Москве, чего желательно избегнуть. Если меня не хотят, то пускай мне скажут, и я тотчас выйду в отставку, не желая быть помехой в таком торжестве. <…>

Я поехал. Народу было множество. Тут был и Бобринский. Я стал на пути государя и императрицы при выходе из церкви. Они остановились, я просил их принять городской праздник. Оба весьма любезно изъявили согласие. Меня пригласили к завтраку. <…> Неделю спустя по возвращении в Москву я получил через генерал-губернатора официальное уведомление от министра внутренних дел, что государю угодно принять праздник. Бюрократическая комедия шла своим чередом.

Приготовления к коронации требовали больших хлопот и поглощали все время. Надобно было в Сокольниках построить павильон для массы гостей, заказать посуду для войска, приготовить яства и некоторое угощение для избранной публики. Город же должен был устроить трехдневную иллюминацию вне пределов Кремля, который находился в ведении Дворцового управления. Наконец, мы должны были поставить подмостки для публики в день въезда и раздавать билеты. <…> Голова шла кругом.

Еще до праздника предстояло на другой день после коронации торжественною депутацией подносить государю хлеб-соль. Я полагал, что от имени Москвы придется сказать несколько слов, и желал, чтобы эти слова имели некоторое значение. Набросив проект краткой речи, я показал его Щербатову и Самарину. Мы тщательно взвесили все выражения. Однако я не считал возможным сказать что бы то ни было, не заручившись заранее согласием государя. Поэтому в самый день приезда императорской фамилии в Петровский дворец я поехал к Рихтеру. Не зная, застану ли я его дома, я в письме к нему изложил побуждения, руководившие мною. Но он меня принял и тут же, прочитав письмо и речь, передал то и другое Воронцову, который в эту минуту шел к государю. <…>

Вскоре по возвращении домой я получил официальное уведомление, что государю не угодно, чтобы при поднесении хлеба-соли произносились какие бы то ни было речи. Приказ, по-видимому, был отдан уже накануне, ибо бумага была помечена предшествующим числом. Граф Толстой догадывался, что могут что-нибудь сказать, и хотел это предупредить. Мне это было все равно, ибо до сведения государя было уже доведено то, что я хотел высказать, а это было все, что требовалось. На следующий день я встретил князя Долгорукого на вечере у Гирса. «А вы опять обратились к государю помимо меня!» – воскликнул он с неудовольствием. «Я, князь, не хотел ставить вас в ложное положение, – отвечал я. – Если бы я мог прямо через вас испросить волю государя, я был бы очень рад; но вы знаете, что просьба опять пойдет через министра внутренних дел, а это не может быть приятно ни для меня, ни для вас. Поэтому я и избрал другой путь».

Ввиду столь недавних злодеяний все опасались за въезд. И точно, немудрено было из несметной толпы, наполнявшей подмостки, окна и крыши, бросить маленькую бомбу. Об этом ходили тревожные слухи. Однако все обошлось благополучно. Въезд был торжественный и великолепный: раззолоченные кареты, запряженные цугом, придворные и сановники в великолепных мундирах, пышно одетые дамы, разнообразные войска в полной парадной форме, азиатские инородцы в своих пестрых и оригинальных костюмах и при этом звон колоколов и массы ликующего народа – все это представляло зрелище, какое редко удается видеть. И как напоминание о всех великих эпохах русской истории, по всему пути между убранными зеленью арками расставлены были по мысли и рисункам Шервуда красивые, украшенные флагами хоругви, с портретами замечательнейших русских государей, св. Владимира, Александра Невского, Калиты, Дмитрия Донского, Ивана III, Михаила Федоровича, Петра Великого, Екатерины, Александра I и Александра II, с надписями, приличными каждому и могущими иметь значение для настоящего дня. <…>

Для Думы устроен был особый павильон, где я во главе городских представителей должен был встретить царя. Толстый и неуклюжий, он ехал впереди свиты, мало от нее отделяясь. Раскланявшись, я поспешил на Красную площадь, где на громадной эстраде собраны были ученики городских школ. При проезде государя они все хором должны были петь: «Боже, царя храни!» К сожалению, я не поспел к этой минуте, которая, говорят, была удивительно торжественна.

15 мая была коронация. С утра нас собрали во дворец и разместили по группам для церемониального шествия. Городские головы собрались со всей России и даже из дальней Сибири. Столичные шли во главе и одни имели доступ в Успенский собор. <…>

Я стоял в группе, помещавшейся сзади эстрады, и видел только спины государя и императрицы. При таких условиях коронация не произвела на меня особенного впечатления. Самый Успенский собор с поновленною позолотою потерял тот почтенный вид древности, который придает ему величие и красоту. По окончании службы из церкви двинулось длинное шествие по соборам и оттуда во дворец. День был великолепный; Кремль был полон народа; церкви сияли, колокола гудели. Новый царь в порфире и короне шел прикладываться к мощам и затем поднялся по ступеням Красного крыльца. В массе господствовало одно чувство беспредельной любви и восторга. Для тех, кто умели думать и останавливались не на мимолетном настроении минуты, а на том будущем, которое возвещалось нынешним торжеством, оно представлялось покрытое мраком. Надежда своим светлым ликом не осеняла всенародного ликования. Вслед за царем мы вошли во дворец. Государь вышел на балкон, чтобы показаться народу. При обратном шествии я стоял на пути. Он прошел мимо меня, с своим спокойным и светлым взором, который произвел на меня хорошее впечатление. Мне показалось, что он лучше того, что его окружает.

После того во дворце был парадный обед. Цари церемониально кушали в Грановитой палате, возобновленной к этому дню в чисто лубочном стиле какими-то нарочно выписанными для того провинциальными мазилками, которые расписали ее невероятно безобразными сценами из Св. Писания. Это был настоящий позор. На следующий день был коронационный бал. Тут зрелище действительно было волшебное. Великолепные залы Кремлевского дворца сияли бесчисленными огнями. Их наполняла густая толпа разодетых дам в русских нарядах, осыпанных жемчугами и драгоценными каменьями, и мужчин в вышитых золотом мундирах. Все с напряженным вниманием ожидали царского шествия, которое потянулось длинною вереницею: с императором во главе и за ним вся царская фамилия, съехавшиеся отовсюду иностранные принцы и послы и высшие сановники государства. Внутренней пышности соответствовало и наружное великолепие. С террасы Кремлевского дворца, на которую двери были отворены настежь, открывался совершенно фантастический вид: кругом пылающие огнями Кремлевские башни, а внизу отражающая блески река и за нею бесконечная даль Замоскворечья, с улицами, домами и колокольнями, освещенными миллионами плошек. Иллюминация возобновлялась три дня; целую ночь несметная толпа двигалась по улицам, и пешая и в экипажах.

Городские головы решили ознаменовать это единственное для них собрание совокупным обедом. Как хозяин Москвы, я был приглашен на него гостем и посажен на председательское место. Если мне казалось неуместным, чтобы царь и народ соединялись в общем торжестве чисто церемониальным образом, не сказавши друг другу ни слова, то еще более я считал неприличным, чтобы собравшиеся один раз в жизни городские головы ограничились обычным в России поглощением яств и питей и выкрикиванием официальных тостов, не обменявшись мыслями, не сказавши разумного слова. И кому же было сказать это слово, как не представителю Москвы, умственного и нравственного центра России, принимавшего гостей у себя. Я решил, что мне необходимо сказать речь. А об чем было говорить, как не об отечестве, о его настоящем положении и о его будущем? Недавно произошла страшная катастрофа, торжество разрушительных сил; и теперь еще мы трепетали каждую минуту, чтобы чего-нибудь не случилось. Царь не смел показаться народу без явной и тайной охраны. Неужели при этих условиях мы могли молчать? Тема была дана: единение всех для отпора разрушительным элементам. <…>

Я и поныне убежден, что на моем месте молчать было неприлично, а ограничиться пошлостями позорно. Для провозглашения тостов и для хозяйственных распоряжений можно было в московские городские головы выбрать другое лицо: я же считал себя обязанным поддержать нравственное значение и достоинство Москвы, и эту обязанность я исполнил.

Между тем предстоял Сокольничий праздник. Он удался как нельзя лучше. Погода была благоприятная, зрелище восхитительное. Красивый павильон, весь убранный флагами и хоругвями, среди свежей зелени Сокольничьей рощи, представлял нечто необыкновенно оригинальное и живописное. Толпа народа была громадная и внутри и вне павильона. Для царской фамилии и свиты была построена особая эстрада с угощением. Для войск снаружи были расположены столы, на которых были расставлены яства и питье. Все вышло вполне удачно, за исключением приготовленного для офицеров завтрака, который был съеден публикой, проголодавшейся в ожидании государя. Он в это утро был у обедни в Измайловской богадельне и там принял завтрак, вследствие чего он прибыл в Сокольники двумя часами позднее, нежели было назначено. Я повел его на видное место, приготовленное для приветствия войскам, стоявшим у своих столов. Тут стояла водка. Государь спросил: что он должен сказать? Я отвечал, что он это лучше меня знает. Он поднял чарку за здравие войск, которые отвечали оглушительным «ура». Я повел его по всем столам; затем, побыв немного времени, он уехал с императрицею. Мало-помалу разъехались и остальные гости. Войска, довольные угощением, потребовали меня и стали меня качать. Пришлось не в первый раз вытерпеть это не совсем приятное изъявление благодарности.

Празднества завершились освящением храма Спасителя. Это было торжество, которое всего более произвело на меня впечатление. Погода была прелестная. И площадь, и берега Москвы-реки, и крыши домов были усыпаны народом. И когда из храма вышла процессия с царем и царицею, с духовенством в полном облачении, с развевающимися хоругвями, и за ними войска с своими покрытыми славою знаменами, среди которых, как величавые памятники славной старины, красовались изодранные знамена двенадцатого года, с шедшими возле них немногими оставшимися в живых ветеранами, когда вся эта процессия двинулась вокруг собора при громе пушек, при звоне колоколов, нельзя было не почувствовать в себе какой-то подъем духа, какое-то восторженное состояние. Это было не мимолетное торжество настоящего дня. Россия праздновала свое величие, освящала память знаменательнейшего события в ее истории, того, которое выказало перед лицом мира всю несокрушимую стойкость народного духа. С тех пор прошло семьдесят лет, и она стояла, обновленная, свободная, отрешившись от уз, которые сковывали ее в течение веков, ожидая только державного слова, чтобы с верою и надеждою двинуться на новый, открывшийся перед нею путь.

Но это слово не было произнесено. Коронация Александра III была официальным обрядом, а не живым действием, соединяющим царя и народ в единой мысли и в едином чувстве. Несмотря на весь блеск и на все великолепие, она оставила во мне тяжелое впечатление. Царь явился, окруженный людьми, которые способны были возбуждать только негодование и презрение. Им он вверял управление обновленной России. Всякая разумная мысль, всякое живое чувство отвергались и подавлялись. К престолу допускалось одно только раболепное, закоснелое в рутине, интригующее в личных видах высшее чиновничество. В будущем представлялась бесконечная тьма, сквозь которую не пробивался ни единый луч света. Внешняя удача коронационных празднеств утверждала только ту бездушную систему управления, которая водворилась в России.

Проводив царских гостей, я почувствовал, что у меня как будто гора свалилась с плеч. Я был страшно утомлен и жаждал только одного: уехать на две-три недели в деревню, чтобы отдохнуть от всех этих треволнений. Но прежде этого мне еще нужно было покончить некоторые городские дела, запущенные во время коронации. Все, казалось, успокоилось: даже толки о моей речи замолкли, как вдруг в «Московских ведомостях» появилась статья, в которой мне приписывались совершенно нелепые мысли со слов иностранных газет, передавших мою речь в извращенном виде. Поднятие вновь этого вопроса, после того как о нем, по-видимому, забыли и газетам воспрещено было даже упоминать о моей речи, было неожиданностью. <…> Ему [Каткову] очень хорошо было известно, что ничего подобного я не только не говорил, но и не мог говорить. Это было недаром. Я отвечал в «Руси» следующей заметкой.

В № 187 «Московских ведомостей» приведены из иностранных журналов отрывки из речи, произнесенной мною 16 мая на обеде городских голов. Здесь сказано и подчеркнуто: «Власть не там уже, где она была прежде; власть принадлежит нам, представителям народа». Считаю нужным заявить, что ничего подобного я не говорил. Содержание моей речи было передано в № 12 «Руси» на основании подлинного документа, и если редакция «Московских ведомостей», вместо того чтобы черпать свои сведения из достоверного источника, настойчиво продолжает ссылаться на заведомо искаженный текст и делает выписки из журнала, где рядом с превратным изложением смысла речи говорится, что за такую смелость я был отставлен от должности и сослан в деревню, то это лишь один из тех обычных газетных приемов, которые, к сожалению, слишком часто встречаются в известного рода печати. Будучи приглашен гостем на обед городских голов, о чем же я мог говорить, как не об единении земских людей на помощь правительству против врагов общественного порядка. Зная наши нравы, я прибавил, что враги свободных учреждений, пожалуй, усмотрят в этом опасность. Те свободные учреждения, о которых я говорил, это – учреждения, дарованные императором Александром II, а кто их враги, все мы знаем: это те, которые ежедневно и неустанно изливают свою злобу на все, что вызвано к жизни царем-освободителем и что дорого русскому человеку: на независимый суд, на земские учреждения, на Городовое положение. Я заметил, что мы можем оставаться совершенно равнодушными к таким нареканиям, ибо мы знаем, что нас одушевляет одно общее чувство: верность престолу и любовь к отечеству, которое служит нам связью. Я и теперь не счел бы нужным обращать внимание на эти пустые газетные толки, если бы я, по своему положению, не должен был иметь в виду тот, к сожалению, слишком еще многочисленный у нас класс читателей, которые, несмотря на ежедневный опыт, добродушно продолжают верить всему печатному.

«Диктатура сердца» ¹ завершилась страшною катастрофой 1 марта. Я говорю «страшною», но так ли это? Помню ясно ужасное, потрясающее впечатление, произведенное на всех покушением Каракозова ², но с тех пор целый ряд злодейств такого же рода в связи с подробными о них отчетами, наполнявшими страницы газет, притупили нервы публики. Мало-помалу она привыкла к событиям такого рода и уже не видела в них ничего необычайного. Около 3 часов дня я узнал, что государь тяжело ранен, а вскоре затем пришла весть и об его кончине. Все мы дома находились в крайне угнетенном состоянии духа, хотелось знать, как произошла катастрофа, кто ее виновники, и вечером я отправился в сельскохозяйственный клуб, где собиралось обыкновенно много посетителей и можно было, следовательно, собрать какие-нибудь сведения. Странное зрелище представилось мне: как будто не случилось ничего особенного, большая часть гостей сидела за карточными столами, погруженные в игру; обращался я и к тому, и к другому, мне отвечали наскоро и несколькими словами и затем опять: «два без козырей», «три в червях» и т. д. В следующие дни такая же притупленность: некоторые высказывали прямо, что в событии 1 марта видят руку Провидения; оно возвеличило императора Александра, послав ему мученическую кончину, но вместе с тем послужило спасением для России от страшных бедствий, угрожавших ей, если бы еще несколько лет оставался на престоле несчастный монарх, который давно уже утратил всякую руководящую нить для своих действий, а в последнее время очутился в рабском подчинении княгине Юрьевской.

Известно, что упразднение «диктатуры сердца» вызвано было манифестом нового государя – манифестом, в котором было заявлено о самодержавии как коренной, незыблемой основе нашего государственного строя. К. П. Победоносцев рассказывал мне, что еще в самый день 1 марта поздно вечером явился он в Аничков дворец и умолял государя уволить Лорис-Меликова. Государь не счел это возможным. Очень понятно, что под влиянием страшного удара, разразившегося над ним, он растерялся, не отдавал себе ясного отчета в положении дел и считал возможным удержать в управлении Лориса и его друзей. Быть может, они и пользовались бы – по крайней мере на некоторое время – властью, если бы упомянутый манифест не привел их в неистовое раздражение. По рассказам весьма сведущих лиц, они (говорю о Лорис-Меликове, Абазе и Милютине) были убеждены, что государь не может обойтись без них, не найдет советников, которые пользовались бы такою же популярностью, а потому подали просьбы об отставке с твердою уверенностью, что останутся на местах, но случилось иначе. Кстати, о манифесте ³: нередко приходилось мне слышать, будто он был сочинен совместно Победоносцевым и Катковым, – что за нелепость! Во-первых, Каткова не было тогда в Петербурге, а во-вторых, он ни тогда, ни впоследствии не одобрял манифеста, автором коего был Победоносцев. И действительно, к чему было это торжественное заявление перед лицом всего народа? В предшествовавшее время было немало заявлений подобного рода, и общество изверилось в них, приучилось не придавать им серьезного значения; требовалось действие, а не более или менее пышные формы; если государь хотел засвидетельствовать, что со вступлением его на престол порвана всякая связь с прежним направлением, то достаточно было бы просто-напросто уволить министров, которые в общем мнении служили наиболее видными представителями этого направления. Всякий бы понял смысл этой меры.

Тяжкое наследие Лорис-Меликова перешло к графу Н. П. Игнатьеву. При назначении его министром внутренних дел А. А. Абаза говорил Сольскому: «Вскоре вы убедитесь, что этот человек способен пойти гораздо дальше нас…» Пророческие слова! С Николаем Павловичем познакомился я тотчас по переезде моем на службу из Москвы в Петербург, когда он занимал должность директора Азиатского департамента. Кому в России неизвестна была печальная черта его характера, а именно необузданная, какая-то ненасытная наклонность ко лжи? Он лгал вследствие потребности своей природы, лгал, как птица поет, собака лает, лгал на каждом шагу, без малейшей нужды и расчета, даже во вред самому себе. <…>

Никакой программы у него не было, и ничего близко не принимал он к сердцу. Это был ловкий Фигаро, мастер на всякого рода интриги и неразборчивый на средства. Одному говорил он одно, другому – другое, и никто не мог разобраться в этой путанице; всех директоров департаментов сбил он с толку; предместник мой князь Вяземский рассказывал мне, что иногда по целым дням не распрягали у него карету, потому что ему приходилось беспрерывно скакать к министру, – какая, кажется, заботливость о печати, а между тем ничего не выходило; директорам назначались определенные дни для докладов, но никто из них не был уверен, состоится ли доклад утром или поздно вечером или вовсе будет отменен; это потому, что двери министерского кабинета были постоянно открыты для посетителей, с которыми граф Николай Павлович занимался болтовней. При нем созываемы были из губерний для разъяснения разных вопросов так называемые сведущие люди, с ними-то преимущественно любил он беседовать: людям, известным своим консервативным образом мыслей, он толковал, что надо раз навсегда положить конец всяким поползновениям к правовому порядку, а либералам делал достаточно ясные намеки на свою готовность идти по следам Лорис-Меликова. Разумеется, они поверяли друг другу свои впечатления, недоумевая, кто же из них говорит правду и кто лжет, пока не убедились наконец, что враньем щеголяет только сам министр. <…>

Неудивительно, что ничто не двигалось вперед и настроение общества было тревожное. Наступил уже второй год по восшествии государя на престол, но не делалось вовсе приготовлений к коронации, так как опасались, что революционеры воспользуются этим торжеством для своих адских замыслов. Правда, Н. П. Игнатьев уверял, будто он переловил всех нигилистов и что остались только какие-то двое или трое самые зловредные, которых он еще не успел захватить в свои тенета, но слушатели только покачивали головой. В сущности, он сам недоумевал, что следовало бы предпринять среди тяжких обстоятельств. Наконец совет явился к нему со стороны, и он схватился за него с восторгом.

Дело шло о пресловутом Земском соборе ⁴. Первое сведение о нем получено было от И. Н. Дурново. Не могу не остановиться здесь на этой личности. Иван Николаевич наследовал от отца очень значительное состояние, но, подобно многим помещикам, вслед за освобождением крестьян не умел сохранить его за собой или сохранил только остатки; воспитывался он в каком-то военном училище, служил в гвардии, занимал должность черниговского предводителя дворянства и наконец назначен был губернатором в Екатеринослав. Повсюду и на всех местах умел он снискать общее расположение; не встречал я человека, который сказал бы о нем дурное слово. В Екатеринославе оставался он довольно долго, и заветною его мечтою было попасть в Сенат, но мечта эта казалась почти неосуществимою, как вдруг и совершенно неожиданно для него произошел счастливый переворот в его судьбе. Товарищ министра внутренних дел Готовцев расстался по каким-то причинам с Игнатьевым, который не знал, кем заменить его, и в это время почтенный старик, генерал-адъютант князь С. П. Голицын, указал ему на И. Н. Дурново.

Известен рассказ о свидании Наполеона I с Гёте в Эрфурте; когда знаменитый писатель вошел к императору, тот внимательно посмотрел на эту величавую фигуру и воскликнул, обращаясь к окружающим: «Voila un homme!»[84]

Едва ли не те же самые слова были в устах всех, когда И. Н. Дурново появился на петербургском горизонте; как будто все долго ждали и искали человека и наконец человек нашелся. Особенно следует это сказать о высших придворных сферах – наглядное доказательство того, какие господствовали там скромные и незатейливые требования. Государь и императрица были в восторге от Дурново; награды и почести полились на него дождем; в течение каких-нибудь пяти лет, если еще не менее, сделан был он сенатором, членом Государственного совета, статс-секретарем, занял место во главе IV Отделения Собственной е<го> и<мператорского> в<еличества> канцелярии, обе его дочери были назначены фрейлинами и т. д. Ярких способностей государственного человека он не обнаруживал, образование его было незавидное, я сомневаюсь даже, случилось ли ему когда-нибудь прочесть серьезную книгу, не отличался он сколько-нибудь самостоятельными взглядами и идеями, но если он проложил себе дорогу, то отнюдь не искательством и интригой. Своими успехами Дурново обязан был исключительно своему необычайно симпатичному и в высшей степени доброжелательному характеру; это был в полном смысле слова хороший человек, который считал себя счастливым, когда мог оказать кому-либо услугу, отзывчивый на всякое горе, не способный ни при каких обстоятельствах покривить совестью. Когда появлялся он где-нибудь, всем становилось светло на душе, все спешили к нему с приветствиями, в обществе даже не слышалась его фамилия, все знали, о ком идет речь, когда называли «Ивана Николаевича»: все это весьма характеристично, особенно если принять во внимание необузданную нашу страсть к злословию и пересудам. Повторяю еще раз, политическим деятелем он не мог быть, и, кажется, сам отлично сознавал это; недостаток способностей возмещался в нем редким тактом, умением держать себя, не преклоняясь ни перед кем, тщательно сохраняя свое достоинство. Шутники называли его «1е bon roi Dagobert»[85].

Однажды (это было в начале апреля 1882 года) И. Н. Дурново приехал к М. Н. Островскому и поведал ему под секретом удивительные вещи. Игнатьев, очень озабоченный предстоявшею коронацией и не зная, как и когда ее устроить, решился созвать Земский собор. Впрочем, эта оригинальная мысль явилась не у него самого, а была внушена ему со стороны: в Петербург прибыл с поручением от И. С. Аксакова один из близких ему людей, Голохвастов, который успел убедить графа Николая Павловича, что есть только одно вернейшее средство произвести коренную и самую счастливую перемену в настроении общества, а именно созвать представителей всех сословий; если государь согласится на такую меру, то сделается идолом народа; торжественное его коронование должно совершиться в следующем году, на второй день Пасхи, а вслед за тем откроются в Москве же заседания Собора. По словам Дурново, Игнатьев вполне усвоил себе эти предположения, он беспрерывно совещается с Голохвастовым, и все его старания были направлены к тому, чтобы мало-помалу подготовить государя.

Все это походило на какую-то сказку, и М. Н. Островский решительно не хотел ей верить. Оставалось искать объяснения в том, что И. Н. Дурново, как человек новый, не успел еще достаточно изучить Игнатьева и принимал его вранье за чистую монету. Возможно ли было допустить, чтобы министр внутренних дел, при всем своем легкомыслии, отважился на дело такой важности, не посоветовавшись предварительно ни с кем из своих товарищей, чтобы он задумал преподнести им Земский собор в виде сюрприза? Дурново сообщил, однако, такие подробности, которыми, по-видимому, нельзя было пренебрегать; он уверял, что Игнатьевым уже составлен манифест о Соборе, что манифест этот должен появиться через несколько недель, а именно 6 мая, и т. д.

С целью выведать, сколько было во всем этом правды, М. Н. Островский после беседы своей с Дурново не раз заводил речь с Игнатьевым о предстоявшей коронации, но получал в ответ, что еще ничего не решено, что приходится ждать более благоприятных обстоятельств, что он не остановился ни на каком плане; точно так же и из разговоров с Победоносцевым можно было заключить, что и до него не достигал ни малейший слух о Соборе, а между тем Победоносцев пользовался таким положением при государе, что графу Игнатьеву следовало бы, кажется, прежде всего заручиться его содействием. Прошло несколько времени, и мы с М. И. Островским перестали даже говорить о пресловутом Соборе – так все это казалось невероятным. Но мы ошибались. Накануне 6 мая, того самого дня, когда, как упомянуто выше, должно было состояться обнародование манифеста, граф Игнатьев неожиданно приехал к Островскому. С первого взгляда нетрудно было убедиться, что он находился в весьма тревожном настроении. Поговорив немного о разных делах, он обратился к тому, что составляло настоящую цель его посещения. «В следующем году во время Пасхи, – начал он, – необходимо устроить коронацию; это торжество должно отличаться всенародным характером, чтобы все могли убедиться воочию, какою беспредельной преданностью проникнута Россия к своему монарху; что же лучше для достижения такой цели, как созвать в Москву выборных от разных классов народонаселения? С целью польстить им можно было бы дать этому сборищу наименование Собора, государь обратился бы к выборным с несколькими милостивыми словами, они заявили бы, пожалуй, о своих нуждах, тем дело и кончилось бы; произведен был бы эффект, а вреда не произошло бы ни малейшего». По словам Игнатьева, государь отнесся будто бы довольно сочувственно к этому плану, но все-таки считает не лишним посоветоваться о нем с другими министрами. «Вероятно, – продолжал он, – совещание состоится на днях, и я надеюсь, что встречу с вашей стороны поддержку». Вообще он повествовал о своем замысле таким тоном, как будто это дело было бы самое заурядное и не требующее того, чтобы долго ломать над ним голову.

Островский понял, что, несмотря на все усилия расположить к своему плану государя, Игнатьев потерпел в самую последнюю минуту поражение и что только вследствие необходимости подвергнуть мысль о Земском соборе общему обсуждению он вынужден заискивать перед своими товарищами. Если бы можно было устроить иначе, то он нисколько не поцеремонился бы с ними. На все его доводы М. Н. Островский отвечал, что ему трудно высказать определенное мнение о деле, о котором он слышит впервые и которое может иметь чрезвычайно важные последствия.

– Да что же тут важного? – воскликнул Игнатьев. – Поймите, что хочется только устроить как можно более пышную обстановку, это будет не более как декорация.

– И вы думаете, – возразил Островский, – что Земский собор удовлетворится такою ролью и не попытается подвергнуть своему обсуждению общее положение дел, не предъявит известных требований?

– В этом вы можете рассчитывать на меня. Скажу без похвальбы, что я пользуюсь достаточно широкою популярностью и что никакие выборные не станут мне противодействовать, когда я чего-нибудь не захочу. Конечно, на Соборе найдется немало болтунов, да к чему приведет их болтовня? Ведь тотчас после коронации все мы, правительственные лица, уедем в Петербург, они останутся одни, поболтают и разойдутся…

М. И. Островский счел излишним затягивать беседу с этим пустейшим человеком и отделался от него, не приняв на себя никаких обязательств. По отъезде Игнатьева он отправился к Победоносцеву; тот уже знал все, государь еще накануне сообщил ему о намерениях министра внутренних дел. И он был в ужасе от проектированного Земского собора; свое мнение он подробно изложил в письме к государю. Между тем граф Николай Павлович, видя настроение некоторых из своих товарищей, понял, что дело должно принять крайне неблагоприятный для него оборот, а потому с обычною своею изворотливостью вознамерился тотчас же отступиться от него, предать его забвению. Но это ему не удалось благодаря Победоносцеву, который при личном свидании с государем доказывал, что надлежало бы раз навсегда положить конец попыткам производить опасные эксперименты над коренными основами нашего государственного строя, которые, к счастью, не удались графу Лорис-Меликову и к которым с еще большею дерзостью задумал прибегнуть его преемник. К тому же слухи об его замыслах проникли и в печать; Катков выступил в «Московских ведомостях» с громовою статьей, в которой беспощадно клеймил его безрассудство. Так как Игнатьеву было известно, что я нахожусь с Катковым в тесной дружбе, то он заподозрил меня, и вполне основательно, в сообщении ему сведений о том, что не только для публики, но и для многих лиц, принадлежавших к правительству, оставалось тайной, и выражал по этому поводу свое негодование М. Н. Островскому. Как увидим сейчас, он пошел даже дальше.

Граф Игнатьев хотел замять дело, а Победоносцев настаивал, чтобы оно было подвергнуто обсуждению, и государь согласился с ним. Чрез несколько времени, а именно 27 мая, приглашены были в Александрию Рейтерн, Игнатьев, Делянов, Островский и Победоносцев, причем граф Николай Павлович предполагал, что государь намерен побеседовать с ними о каком-нибудь другом вопросе, но отнюдь не о Земском соборе, который, казалось ему, был уже окончательно устранен и не оставил по себе следа.

Все, что происходило на упомянутом совещании, мне доподлинно известно по рассказу М. Н. Островского, и кроме того, я пользовался набросанными им беглыми заметками.

Упомянув в нескольких словах о предложении графа Игнатьева созвать Земский собор, государь сказал, что он желает уяснить раз навсегда, в какой мере удобно возбуждать подобные вопросы. Граф Николай Павлович начал уверять, будто он вовсе и не думал о Земском соборе как о постоянном и правильном учреждении, будто созванием выборных от сословий он хотел только возвысить характер торжества, но, к сожалению, печать вмешалась в это дело и своими лжетолкованиями исказила настоящие его намерения; здесь следовала ожесточенная диатриба[86] против «Московских ведомостей», причем Игнатьев заметил: «Я уже имел счастие докладывать вашему величеству, кто именно, находясь в близких отношениях к Каткову, сообщил ему сведения о моем проекте». – «Конечно, – сказал государь, – печать не должна была касаться этого, но все-таки статья „Московских ведомостей“ очень хороша, в ней выражены вполне верные мысли». В длинном объяснении граф Николай Павлович заботился только о том, чтобы выпутаться из неприятной для него истории, но это положительно ему не удавалось. Государь дважды прерывал его словами: «это не так», «это неправда». Рейтерн говорил, что если действительно выборные должны служить лишь более пышною обстановкой при коронации, то, быть может, в этом и нет большой беды. Тогда Победоносцев, решившийся вывести дело начистоту, обратился к государю с вопросом, нет ли каких-нибудь письменных документов, по которым можно было бы судить о настоящем значении задуманной меры; государь встал и вынул из конторки проекты манифеста и рескрипта на имя Игнатьева; сам граф Николай Павлович должен был прочесть их, и тут-то ясно обнаружилось, до какой степени все, только что сказанное им, проникнуто было ложью.

– Теперь другое дело, – начал Рейтерн, – теперь я вижу, что министр внутренних дел имел в виду создать у нас нечто вроде конституционных учреждений; от воли вашего величества зависит, утвердить или отвергнуть его предложение, но долг совести заставляет меня высказать, что если созван будет Собор, то не пройдет много времени, как разрушится самодержавие; Собор не обеспечит благоустройства страны, не прекратит, а только усилит смуту.

М. И. Островский говорил в таком же смысле, коснувшись, между прочим, довольно подробно вопроса, что представляли собой Соборы в прежнее время, почему со времен Алексея Михайловича они не возобновлялись и почему при изменившихся условиях нашей государственной жизни и опасно, и нет никакой разумной цели восстановлять искусственно эти отжившие учреждения. В совещании не послышалось ни одного голоса в пользу Игнатьева; если бы, видя неминуемую беду, он отступил, по крайней мере, с достоинством, но нет – он прибегал к самым мальчишеским изворотам, противоречил себе на каждом шагу, обнаружил полное незнакомство со старинными Земскими соборами, видимо, не дал даже себе труда прочесть то, что проповедовал о них Аксаков, – словом, сцена для всех присутствующих была весьма тяжелая или, как выразился М. И. Островский, сцена невообразимая. Государь не раз уличал Игнатьева, ставил ему в вину, что у него нет никакой программы, и даже у него вырвалось выражение, что Министерство внутренних дел занималось только интригами.

<…> Еще накануне совещания, происходившего в Гатчине, Победоносцев, беседуя с Островским, высказывал предположения о том, кем желательно было бы заменить графа Игнатьева в случае его удаления. «Мне кажется, – заметил он, – что единственно пригодный человек в настоящее время – это граф Толстой; у него есть громадные недостатки, но по крайней мере он представляет собой целую программу; имя его служит знаменем известного направления, уж никак нельзя от него ожидать, чтобы он покусился на такие меры, к которым хотели прибегнуть Лорис-Меликов и Игнатьев». Из этого можно заключить, что назначение графа Толстого было подсказано государю Победоносцевым, который прямо из Гатчины и отправился переговорить с ним об этом. По словам его, графу Дмитрию Андреевичу стоило немало усилий, чтобы сдерживать свой восторг, он чуть не прыгал от радости. И понятно. Он уже считал свою карьеру вполне законченною, оскорбленное самолюбие разъедало его, и вдруг открывается пред ним широкий путь к новым почестям, он садится на место, которое занимал виновник его падения Лорис-Меликов, снова представляется ему возможность упиваться обаянием власти. Это была, конечно, одна из самых счастливых минут его жизни. Невозможно себе и представить, какой эффект произвело назначение графа Толстого уже потому, что оно было совершенно неожиданно; можно сказать без преувеличения, что до той самой минуты, когда указ о нем появился в «Правительственном вестнике», не более десяти человек знали о готовившейся перемене. Вся либеральная партия ахнула от негодования, в этом отношении Победоносцев был прав, говоря, что в мнении публики появление на сцене графа Толстого должно было свидетельствовать о решительном повороте в политике правительства. <…>

Суждено было мне снова встретиться с графом Толстым на служебном поприще. С этой минуты, следя близко за его деятельностью, я мог составить себе верное понятие о том, в какой мере принесла она пользу. При первом же слухе об его назначении некоторые были в восторге, другие же приходили в ярость, и все это на основании упрочившейся за ним репутации необычайно энергичного человека. По общему мнению, теперь должна была наступить диктатура не сердца, а совсем другого рода, которая укрепит власть и суровыми мерами положит конец всем неприглядным явлениям в нашей общественной жизни. Думали, между прочим, что Толстой приобретет сильное влияние на государя, будет для него не только советником, но и руководителем. Конечно, в руководстве государь нуждался; намерения его были самые чистые и благородные, прямота и искренность составляли отличительные свойства его характера, не лишен был он в значительной степени и здравого смысла, но умственное его развитие стояло очень низко. Воспитателем его был А. И. Чивилёв, наш профессор в Московском университете. Когда скончался цесаревич Николай Александрович, он ужаснулся, что на основании закона наследником престола провозглашен был Александр Александрович. «Как жаль, – говорил он К. Н. Бестужеву-Рюмину, – что государь не убедил его отказаться от своих прав: я не могу примириться с мыслью, что он будет управлять Россией». Конечно, опасения эти были преувеличены, но нельзя отрицать, что в интеллектуальном отношении государь Александр Александрович представлял собой весьма незначительную величину – плоть уж чересчур преобладала в нем над духом. С течением времени, когда будет обнародовано все или многое, что выходило из-под его пера, – разные резолюции и заметки, – когда люди, находившиеся в непосредственных к нему отношениях, поделятся своими воспоминаниями о нем, то общее впечатление будет, конечно, таково, что нередко случалось ему высказывать очень здравые мысли, а наряду с ними такие, которые поражали чисто детской наивностью и простодушием.

– Главная задача графа Игнатьева, – говорил наперсник его Воейков, – состоит в том, чтобы воспитывать государя, развивать в нем политический смысл…

Должно быть, хорошо было это воспитание! Что касается графа Дмитрия Андреевича, то он и не помышлял о подобной задаче. На основании всего, что я видел и слышал, меня всегда удивляли отношения его к верховной власти: он благоговел перед нею, старался быть ей всегда угодным и приятным, но у него не всегда хватало мужества твердо и с достоинством высказывать то, что он считал истиной, если только замечал, что это могло бы не понравиться. Положительно, что при покойном государе разыгрывать подобную роль было бы ему трудно; Александр Николаевич не любил советов, и даже люди, стоявшие при дворе гораздо тверже, чем граф Толстой, не дерзали затрагивать вопросы, о которых не спрашивали прямо их мнения. «Покойного императора Николая Павловича все трепетали, – рассказывал мне князь Н. А. Орлов, – а между тем с ним можно было говорить подчас и откровенно; это я знаю по опыту; иногда, слыша что-нибудь несогласное с его мнениями, он сердился, даже прогонял меня, но не ставил мне этого в вину. Совсем другое теперешний государь (Александр Николаевич): ведь мы были почти воспитаны вместе, я находился к нему в весьма близких отношениях, но у меня положительно слова замирают на языке, когда он уставит на меня тусклый, безжизненный взгляд, как будто и не слышит, о чем я говорю».

Можно ли было требовать от Толстого, чтобы при своем малодушии он навлек на себя неудовольствие Александра Николаевича! Но при новом государе положение его изменилось. Он не старался попасть снова в министры, не старался потому, что не имел никакой надежды достигнуть этого; сам государь обратился к нему, положившись на уверения Победоносцева, что это будет the right man in the right place[87], единственно способный водворить порядок в России; пред ним открылась чрезвычайно широкая сфера деятельности: не только как министр внутренних дел, но и как шеф жандармов имел он полную возможность в беседах с государем касаться решительно всего, что считал нужным для своих целей; ему нечего было выжидать счастливого случая, чтобы его вызвали на тот или другой разговор; как удобно мог бы он пользоваться этим, чтобы просветить государя насчет настоящего положения дел и указывать ему на средства изменить к лучшему это положение. Но для этого требовалось, чтобы у человека, выступавшего в роли советника, была определенная ясная программа и чтобы в груди его теплился священный огонь, который побуждал бы его употреблять все усилия, чтобы осуществить эту программу на деле. И того и другого недоставало графу Толстому. Конечно, он отличался твердостью некоторых своих воззрений, ненавидел либеральные веяния, достигшие пышного процветания при Лорис-Меликове, относился с негодованием к недостаткам нашего судебного устройства, порицал самоуправление во всех его видах, причинявшее у нас так много зла, и т. д.; но как изменить все это, оставался он в совершенном неведении. С ним случилось то же самое, что при назначении его министром народного просвещения: он вопил тогда против преобразований, совершенных Головниным, но не знал, как поправить дело; на выручку ему явились Катков, Леонтьев и Георгиевский; теперь же довольно долго не являлось никого, кто мог бы оказать ему такую же услугу. Что же стал бы он проповедовать государю, какие правила политической мудрости был бы он в состоянии преподать ему?

Вследствие сего он не был опасным соперником для Победоносцева, который один из всех пользовался влиянием на государя. <…>

В первые годы царствования императора Александра Александровича говорили, что, в сущности, Россией управляет триумвират, а именно: Победоносцев, граф Толстой и Катков. Как это было мало похоже на правду! Мнимый союз трех названных лиц напоминал басню о лебеде, щуке и раке. Относительно основных принципов они были более или менее согласны между собой, но из этого не следует, чтобы они могли действовать сообща. М. Н. Катков кипятился, выходил из себя, доказывал, что недостаточно отказаться от вредных экспериментов и обуздать партию, которой хотелось бы изменить весь политический строй России, что необходимо проявить энергию, не сидеть сложа руки; он был непримиримым врагом застоя, и ум его неустанно работал над вопросом, каким образом можно было бы вывести Россию на благотворный путь развития. Граф Толстой недоумевал, с чего же начать, как повести дело; он был бы и рад совершить что-нибудь в добром направлении, но это «что-нибудь» представлялось ему в весьма неясных очертаниях; что касается Победоносцева, то, оставаясь верным самому себе, он только вздыхал, сетовал и поднимал руки к небу (любимый его жест). Неудивительно, что колесница под управлением таких возниц подвигалась вперед очень туго. Катков и Толстой вовсе не видались, Победоносцев видался с Катковым, но после каждого почти свидания разражался жалобами – так солоно приходилось ему от беспощадных нападок Михаила Никифоровича. Вообще он вполне сочувствовал его образу мыслей, но никак не хотел идти за ним, когда тот предлагал осуществить свои идеи в той или другой форме. <…>

Надо сказать, что император Александр Александрович относился к Каткову вообще несравненно более сочувственно, чем его отец; в этом можно было убедиться, между прочим, из отметок его на так называемых «царских обозрениях» ⁵, которые Главное управление по делам печати посылало ему ежедневно; статьи «Московских ведомостей» по разным вопросам вызывали постоянно одобрение государя, но кроме того, Катков нередко представлял государю подробные записки о положении дел, и все они были принимаемы в высшей степени благосклонно. Замечательно, между прочим, что одна из них, поданная в декабре 1886 года чрез графа Толстого, была посвящена отношениям России к Германии и Франции, причем Катков очень убедительно настаивал на сближении нашем с последнею из этих держав. Вот что государь написал по этому поводу графу Толстому: «Прошу вас передать Каткову мою благодарность и скажите ему, что я не сомневаюсь в его преданности и в его желании служить интересам отечества, как он их понимает и как может». Но наряду с этим проглядывало иногда и недовольство. Статьи Каткова по вопросам международной политики были проникнуты безграничным презрением к нашему Министерству иностранных дел, он не щадил самых мрачных красок для изображения той печальной роли, на которую была осуждена Россия; конечно, все это должно было производить сильное впечатление на публику – впечатление неблагоприятное не для одного только Гирса, ибо кто же не понимал, что жалкий Гире был не более как исполнитель? И он, и ближайшие его сотрудники говорили во всеуслышание кому угодно, что руководителем нашей внешней политики является исключительно сам государь, и этому можно было верить. Есть немало доказательств этого. Неудивительно поэтому, что наиболее запальчивые статьи «Московских ведомостей» раздражали государя, иногда он высказывал по их поводу свое неудовольствие графу Дмитрию Андреевичу, и раза два или три мне приходилось частным образом сообщать Каткову, чтобы он был осторожнее, но предостережения эти нисколько не действовали на него.

Наконец разразилась буря.

Это было в марте 1887 года. Надо заметить, что за несколько дней пред тем (1 марта) открыт был замысел цареубийства, главными виновниками коего оказались некоторые из студентов

С.-Петербургского университета: это событие, хотя государь вообще отличался невозмутимым спокойствием, не могло, конечно, не породить в нем сильное раздражение. Среди этих обстоятельств, когда только что начиналось следствие, графу Дмитрию Андреевичу нужно было бы оставаться в Петербурге, но так как здоровье было для него дороже всего, то он имел бестактность отпроситься в Москву для свидания с Захарьиным. В среду 11 марта получил я от Плеве, исправлявшего его должность, приглашение посетить его по особенно важному делу. Оказалось, что государь возвратил ему царское обозрение, в котором была резюмирована передовая статья № 66 «Московских ведомостей», со своими отметками. Вот что было написано им на первой странице: «В высшей степени неприличная статья. Вообще Катков забывается и играет роль какого-то диктатора, забывая, что внешняя политика зависит от меня и что я отвечаю за последствия, а не г<осподи>н Катков; приказываю дать Каткову первое предостережение за эту статью и вообще за все последнее направление, чтобы угомонить его безумие и [показать,] что всему есть мера». Против того места статьи, где говорилось о несчастном для нас Тройственном союзе (России, Германии и Австрии), государь написал: «Если он это узнал, то только от изменника; требую, чтобы Катков назвал личность, от кого получил все эти сведения». Далее, там, где в статье говорилось о предстоявшем прибытии в Петербург германских военных чинов с их новою амуницией, стояла пометка: «Личная любезность старика-императора ко мне; неприличная и грубая выходка».

Нетрудно было предугадать последствия карательной меры против «Московских ведомостей»: не говоря уже о том, что это было бы великою радостью для ненавистников господствовавшего режима, я не сомневался ни на минуту, что Катков прекратит вовсе свою деятельность. В его положении нельзя было бы и поступить иначе. Я не считал, однако, дело окончательно проигранным. Прежде всего я отправил графу Толстому шифрованную телеграмму, в которой спрашивал его, не найдет ли он возможным подействовать на государя в таком смысле, чтобы вместо публичного порицания Каткову ограничиться келейным ему внушением. Ночью был получен мною ответ такого содержания: «Высочайшее повеление должно быть исполнено немедленно; сегодняшняя статья против Гирса еще несравненно сильнее; следует ее поименовать[88] в предостережении, чтобы не давать разом двух предостережений одного за другим». Ничего другого я и не ожидал; конечно, трудно было графу Толстому, сидя в Москве, обмениваться с государем телеграммами, когда дело требовало личного объяснения; к тому же и не в характере графа Дмитрия Андреевича было выступить в решительную минуту с инициативой, которая могла быть встречена неблагосклонно. Обратился я к нему, так сказать, par acquit conscience[89], – обойти его было нельзя, а возлагал я все свои надежды только на Победоносцева. Настойчиво убеждал я его немедленно написать государю, и после некоторых колебаний он согласился; на другой день и сам он должен был ехать в Гатчину, чтобы давать урок цесаревичу, но не знал, удастся ли ему видеться с государем. Между тем собрался совет Главного управления печати, предостережение было заготовлено – все это старался я затянуть до последней возможности в надежде, что дело примет другой оборот; и действительно, поздно вечером Плеве привез мне только что полученную им от государя следующую записку: «По разным соображениям я передумал дать Каткову предостережение, а скажите Феоктистову, чтобы он ехал в Москву, и передайте ему статью с моими замечаниями, чтобы лично прочесть их Каткову и передать ему, что я уверен, что на будущее время Катков воздержится от подобных статей о внешней политике. Если бы он обращался, как прежде, за сведениями в Министерство иностранных дел, то знал бы, что и как писать (!), и мог бы действительно приносить пользу. Только из уважения к личности Каткова я не хочу карать его гласно, а предпочитаю сделать это таким путем. Можете дать Феоктистову и это мое письмо, чтобы он мог прочесть его Каткову». Таким образом, гроза миновала! Победоносцев, вернувшись из Гатчины, рассказал мне, что нашел государя, уже прочитавшего его письмо, в совершенно спокойном настроении. «Я поступил сгоряча, – выразился государь, – конечно, дать предостережение „Московским ведомостям“ по многим причинам неудобно, но они должны изменить тон; слышал я, что Катков собирается в Петербург; как только он приедет, уведомьте меня, я позову его к себе и сам сделаю ему внушение».

Чрез несколько дней после приезда своего в Петербург Катков был вызван в Гатчину. Вернулся он оттуда в совершенном восторге. Этого и следовало ожидать. Государь, как уже замечено выше, способен был выразиться крайне резко на бумаге (il a la plume feroce[90], говорил о нем Гире), но при личном объяснении он конфузился, как бы совестился сказать что-нибудь неприятное человеку, возбудившему его неудовольствие, у него не хватало духа распечь его в глаза. По словам Каткова, государь начал строгими замечаниями, но затем разговор перешел вообще к направлению нашей внешней политики, и Катков имел возможность изложить по ее поводу свои соображения. Все они встречали одобрение императора, который утверждал только, что и Гире вполне разделяет их и что нет никакого основания раздражать против него общественное мнение постоянными намеками, будто он не сочувствует национальной политике. Катков позволил себе заметить, что Гире не может пользоваться доверием публики уже потому, что носит нерусское имя.

– Я знаю, – сказал государь, – что его считают иностранцем; это очень удручает его, и уже как усердно старается он выставить себя русским! При теперешних обстоятельствах он для меня как нельзя более пригоден. Если бы война когда-нибудь возгорелась, что я считаю великим бедствием, то это будет война продолжительная, беспощадная; было бы безумно отважиться на нее, не приготовившись как нужно; поневоле надо медлить, стараться выиграть время, не надо зарываться, а Гире такой человек, что не зарвется; осторожность – драгоценное в нем качество.

Государь особенно настаивал на том, чтобы Катков сблизился с Гирсом.

– Вы будете, по крайней мере, – заметил он, – иметь все данные, чтобы судить безошибочно о положении дел; по моему приказанию Гире ничего не будет утаивать от вас.

Между прочим, зашла речь и о том, кто сообщил Каткову нежелательные для оглашения сведения о Тройственном союзе, государь даже прямо спросил, не получил ли он их от нашего бывшего посла в Берлине Сабурова (родного брата того, который управлял Министерством народного просвещения). Катков старался уверить, что никто не разоблачал ему тайны, что это было с его стороны делом догадки, что многое объяснилось для него мало-помалу из случайных его разговоров с разными лицами, близкими к дипломатическому миру. Как увидим, ответ этот показался государю – иначе и не могло быть – далеко не удовлетворительным, но при свидании, о котором я рассказываю, он ничем не обнаружил своего неудовольствия.

Дня через два после этого Победоносцев писал мне: «Катков доволен. Не знаю, довольно ли он научен после свидания. Я говорил ему, но при случае и вы скажите: эй, завяжи на память узелок! Чтобы ему fortiter in re, suaviter in modo…[91] А я в другой раз едва ли решусь вмешиваться в дело».

Подобные увещания были бы совершенно бесполезны уже потому, что Катков вышел из кабинета государя еще более уверенным в себе, еще тверже проникнутым мыслью, что он должен идти неуклонно по избранному им пути. Согласно выраженному государем желанию, он сделал визит Гирсу, но тот не мог забыть нанесенных ему оскорблений и визита не отдал. Так они никогда уже и не видались.

В ноябре 1897 года исполнилось 25 лет со дня первого собрания «Общества любителей духовой музыки», которое было основано в 1872 году по желанию покойного государя Александра Александровича и которое называлось в то время «хором наследника цесаревича Александра Александровича».

Его величество изволил лично участвовать в этом музыкальном кружке в продолжение девяти лет, вплоть до своего восшествия на престол, после чего этот хор продолжал существовать, но был переименован в «Общество любителей духовой музыки». <…>

Мысль об основании музыкального кружка появилась у его высочества не вдруг; она созревала в нем постепенно, по мере того, как возрастала в великом князе любовь к музыке. Я был свидетелем, как постепенно развивался в цесаревиче музыкальный вкус, как вырастала в нем потребность пополнить наш в то время маленький репертуар для духового септета более серьезными пьесами, как, наконец, появилось у его высочества желание участвовать в большом духовом, медном, оркестре.

Наш скромный медный септет, собиравшийся в самом начале (1869 г.) в числе девяти человек у наследника цесаревича, конечно, не мог передать того, чего желал его высочество; исполнение серьезных, грандиозных пьес было нам не под силу, для того требовался больший состав оркестра. <…>

В 1869 году вместе со мною в Преображенском полку служили трое принцев Ольденбургских: Александр, Георгий и Константин Петровичи Первый и третий играли на медных инструментах, а второй – на виолончели. Узнав, что я играю на скрипке, принц Георгий Петрович не раз высказывал мне свое желание поиграть струнные квартеты. Как-то раз мы с ним решили об этом более уже не говорить, а прямо приняться за дело. <…>

В назначенные дни мы все собирались у его высочества во дворце и по целым вечерам с увлечением музицировали в большой белой зале. Пьесы аранжировались для такого оригинального оркестра по специальному заказу, так что их выбор был всегда очень хороший. <…>

Эти веселые музыкальные собрания были единственными в своем роде; мы все были тогда еще молоды, беззаботны; здесь сходилась музыкальная молодежь из лучшего общества; здесь знакомились, сближались между собой. <…>

Весть о наших симпатичных собраниях дошла до наследника цесаревича; его высочество выразил желание послушать нашу игру, и в один из назначенных вечеров прибыл во дворец принца, захватив с собой на всякий случай корнет. Видя, что кроме участвующих никого более в зале не было, великий князь подсел к медным инструментам, вынул из ящика корнет и промузицировал вместе с нами весь вечер. Его высочество явился на этот вечер не новичком в деле совместной игры; еще до того времени цесаревич игрывал квартеты с покойным наследником цесаревичем Николаем Александровичем, генералом Половцовым, Вурмом и Тюрнером.

Игра в большом оркестре понравилась цесаревичу. В один из последующих вечеров его высочество сыграл на корнете с аккомпанементом оркестра маленькую арию из оперы «Фауст» Гуно; а после ужина, когда мы, по обыкновению не вставая из-за стола, пели по нотам известные квартеты из Liedertafel[92], великий князь, сидя рядом с бароном Владимиром Александровичем Фредериксом, очень твердым певцом, пел вместе с ним партию 2-го тенора. Известный квартет Hartel'a «Ich griisse dich»[93], вещица, полная вдохновения, осталась на всю жизнь любимым квартетом великого князя. Этот квартет был аранжирован, по его желанию, на все лады: и для септета, и для большого медного оркестра; каждый раз, вспоминая о нем, цесаревич начинал слегка его напевать, а на его лице можно было прочесть воспоминание чего-то хорошего, мягкого, выливавшегося прямо из глубины души.

Наши музыкальные вечера продолжались не особенно долго: они были нарушены безвременною кончиной принца Георгия Петровича Ольденбургского, одного из самых мягких и добрых людей, которых я когда-либо встречал. Неожиданность события поразила наш тесный кружок более, чем кого-либо; несколько дней тому назад мы видели его в самом жизнерадостном настроении; принц играл с нами с увлечением, был здоров и весел.

Наследник цесаревич не мог оставаться долго без музыки, к которой все более и более привязывался. Его высочеству захотелось поиграть септеты для медных инструментов. Это желание проявлялось в особенности по веснам, которые великий князь проводил обыкновенно в Царском Селе.

В числе постоянных участников септета были следующие лица:

Наследник цесаревич……………………………………………корнет.

Принц Александр Петрович Ольденбургский……альтгорн.

Граф Адам Васильевич Олсуфьев…………………………корнет.

Граф Александр Васильевич Олсуфьев…………………корнет.

Генерал Михаил Викторович Половцов………………альтгорн.

Я……………………………………………………бас.

Ваше высокопревосходительство

милостивый государь, Константин Петрович.

Позвольте в трудном случае жизни обратиться к вашему благосклонному содействию. Хотя дело, сущность которого вы изволите узнать из нижеследующего, ничего не имеет общего с подчиненным вам ведомством, но я потому именно вас решился просить быть моим ходатаем пред его императорским величеством, что, во-первых, вы единственный из приближенных к государю сановников, которому я имею честь быть лично известным, а во-вторых – я знаю, как вы добры, снисходительны, и потому надеюсь, что вы извините смелость, с которой своим личным маленьким делом я дерзаю хотя и на несколько минут отклонить ваше внимание от государственных занятий ваших.

Просьба моя состоит в нижеследующем.

Дабы выйти из самых сложных, затруднительных обстоятельств, отравляющих мою жизнь до того, что я не в состоянии отдаваться делу, которому посвятил всю свою жизнь, мне нужна очень крупная сумма в три тысячи рублей сер<ебром>. Сумма эта освободила бы меня от долгов (сделанных по необходимости как моей собственной, так и некоторых моих близких) и возвратила бы мне тот душевный мир, которого жаждет душа моя.

Между тем, как небезызвестно вашему высокопревосходительству, в прошедшем сезоне на двух императорских сценах были поставлены две мои оперы («Евгений Онегин» в Москве и «Орлеанская дева» в Петербурге), обе с значительным успехом, дающим мне основание надеяться, что они по возобновлении театральной деятельности останутся в текущем репертуаре. Как автор, я получаю установленную законом поспектакльную плату. Но мне придется еще долго ждать, пока накопится потребная сумма, а именно ждать-то мне и трудно. И вот меня осенила мысль дерзнуть просить государя, чтобы он повелел из казенных сумм выдать мне три тысячи рублей серебром заимообразно, т. е. чтобы долг мой казне постепенно погашался причитающейся мне из Дирекции императорских театров поспектакльной платой. Если б я знал хотя одно частное лицо, могшее бы снабдить меня нужными мне деньгами на тех же условиях, то не осмелился бы обратиться к нашему всемилостивейшему государю, но такого лица среди знакомых моих нет. Кроме того, я выскажу вам откровенно, почему у меня хватило смелости решиться на этот шаг. Мне передавали, что будто бы государь изволил однажды в самых милостивых выражениях отозваться о моих музыкальных трудах. Я не имею основания не верить этому счастливому для меня обстоятельству, и вот, ободренный бесконечно лестным вниманием его величества к моей музыке, я решился просить его оказать мне милость. Послать мою просьбу непосредственно к государю по почте я не смею, ибо не знаю даже, прилично ли в письме на имя царя, всецело преданного заботам о государстве, излагать во всей подробности столь ничтожное личное дело. Да может быть, и самая просьба моя неуместна и неприлична. Я осмелюсь просить вас, многоуважаемый Константин Петрович, предварительно разрешить этот последний вопрос: или дать моему ходатайству соответственный ход, или же откровенно посоветовать мне воздержаться от попытки беспокоить своею просьбою государя.

Прилагаю при сем вкратце изложенную сущность моего ходатайства перед его императорским величеством.

Убедительно прошу ваше высокопревосходительство простить мне смелость, с которою я позволил себе утруждать вас, и вместе с тем прошу принять уверение в глубочайшем уважении, с коим имею честь быть ваш покорнейший слуга

Петр Чайковский. Мая 19-го дня 1881 г.

Суббота. 8 ноября / 27 окт<ября 18>79 г. <…> Недавно за завтраком у Орлова познакомился с цесаревичем и его женой. Он мне понравился: чистое и открытое лицо. А впрочем…

Будучи еще наследником, Александр III приехал со своей молодою женою Марией Федоровной в Париж. Он неоднократно посещал русского посла во Франции, графа Орлова. Узнав о том, что в Париже в это время находится столь популярный в России и за границей И. С. Тургенев, Александр III пожелал с ним познакомиться.

Граф Орлов сообщил об этом А. В. Топорову, по настоянию которого Тургенев согласился встретиться с будущим российским императором.

У графа Орлова был устроен «чай». Тургенев нарядился в сюртучную пару и отправился к графу Орлову. Встреча Александра с Тургеневым происходила в одном из залов русского посольства.

Наследник с женою приехал к графу Орлову несколько раньше И. С. Тургенева. Обменялись рукопожатиями. Уселись. Вначале разговор не клеился.

Наследник заговорил первым.

– У вас, Иван Сергеевич, два отечества – Россия и Франция. И в том и в другом отечестве вас хорошо знают.

Тургенев был почему-то смущен.

– Я читал ваши охотничьи рассказы, – продолжал далее наследник, – видно, вы хорошо знаете крестьянскую жизнь, а также природу. Собираетесь ли вы обратно в Россию?

В ответ Тургенев что-то пробормотал. Разговор еще продолжался около пяти минут.

И. С. Тургенев рассказывал после этого, что наследник произвел на него впечатление очень посредственного человека.

В беседе принимала также участие великая княгиня. Она объяснялась с Тургеневым по-французски. А. В. Топоров передавал, какое впечатление произвела княгиня на писателя.

«Она, – рассказывал Тургенев, – сыпала фразу за фразой, торопилась, задавала нелепые вопросы и перескакивала с предмета на предмет, не высказав ни одной стройной мысли. Она, как наивная институтка, спросила между прочим меня, почему я не пишу свои произведения по-французски. На это я ответил ей дословно следующее: „Как русский человек, воспроизведя кого-либо, я ставлю себя на его место, как бы я сделал сам, но в шкуру французу как бы я мог взойти…“»

Беседа великой княгини с Тургеневым также продолжалась не более пяти минут. Затем на 4 персоны был сервирован стол. Пили чай.

Выходя на улицу из посольского дома, Тургенев покаялся и очень пожалел об этой встрече.

<…> Каким-то образом император Александр III узнал, что Островский находится в тягостном материальном положении, и при первой встрече с братом драматурга, Михаилом Николаевичем, бывшим членом Государственного совета, обратился к нему:

– Как живет ваш брат?

Островский молча поклонился. Государь продолжал:

– Как его материальное состояние?

– Очень дурное, ваше величество. Своих средств у него нет почти никаких; за труды же он получает очень мало, а у него жена и шесть человек детей.

– Странно, – с неудовольствием сказал император, – что до сих пор мне об этом никто не сказал. Я сделаю, что нужно.

Через несколько дней состоялся высочайший указ о назначении драматургу, губернскому секретарю Александру Николаевичу Островскому, пенсии в 3000 рублей в год.

Трудно себе представить ликование, какое проявляли друзья Островского. Мы радовались больше, чем он, и, конечно, помчались поздравлять его. Но нашли его в унылом настроении духа.

Очевидно, Александру Николаевичу было больно, что не заслуги дали ему вполне заслуженную пенсию, а протекция. Его возмущало это потому, что в некоторых западных государствах смотрели на писателей как на людей, служащих государству. Русских же работников участь была печальна. В маленькой Норвегии литератор, проработавший определенное количество лет, получает право на пенсию. Стортинг[99] только утверждает назначение, а мы, огромное государство, так далеко в этом случае идем позади всех. <…>

<…> За тридцатипятилетние, в качестве драматического писателя, литературные труды Александра Николаевича для отечественной сцены в бозе почивший государь Александр III пожаловал ему пожизненную пенсию в 3000 рублей. <…> За участие его в комиссии «для пересмотра законоположений по всем частям театрального ведомства» государь всемилостивейше наградил его массивною золотою табакеркой с бриллиантовым вензелем своего имени. За оказанную ему с высоты престола милость назначения пожизненной пенсии Александр Николаевич ездил в Гатчину благодарить государя. Принят был маститый драматург весьма благосклонно, и, как лицу уже «знакомому» по своим сочинениям, государь подал ему руку. Беседа все время, около четверти часа, происходила на ногах: оба они прохаживались по кабинету, убранному без особенной претензии на роскошь. Государь, между прочим, сказал Александру Николаевичу, что он присутствовал на представлении его пьесы «Красавец мужчина», и спросил, почему он взял для своей пьесы «такой» сюжет.

– Очевидно, – добавлял Александр Николаевич, – государю не понравился сюжет. На это я ему ответил: «Дух времени таков, ваше величество».

Далее из своей беседы с государем Александр Николаевич заключил, что государь живо интересовался современною драматическою сценой и внимательно следил не только за русскими, но и за иностранными современными авторами. Из последних более всех других понравился ему норвежский драматический писатель Бьёрнсон¹, пьеса которого (название ее я забыл), по словам царя, произвела на него сильное впечатление, и он сообщил Александру Николаевичу сюжет ее. В заключение государь выразил желание, чтобы между русскими молодыми писателями нашлись у Бьёрнсона подражатели. Где давалась пьеса и на каком языке, Александр Николаевич не пояснил мне, а я упустил из виду узнать об этом.

На вопрос государя, кого Александр Николаевич признает наиболее талантливым из наших современных драматических писателей, он указал на Соловьева и Невежина, совместно с которыми он писал пьесы.

По наблюдениям Александра Николаевича, прежде чем отпустить его из кабинета с милостивым пожатием руки, государь, подойдя к рабочему столу, надавил ногой находившуюся под ним пуговку, должно быть, от электрического звонка. По догадкам Александра Николаевича, это послужило сигналом, чтобы предложили ему позавтракать, когда он выйдет из кабинета. Так и было сделано. Завтрак был вкусный и сытный, водка в маленьких графинчиках, с расчетом по две рюмки на одного с vis-a-vis, и две порционные бутылочки: красного и еще какого-то крепкого вина, хереса или мадеры. За общим столом с Александром Николаевичем сидели всего три или четыре особы. Должно быть, это были дежурные придворные чины, в форме исключительно военной. <…>

<…> Иван Иванович не был поклонником каких бы то ни было чинов и гордился независимостью своего положения. Он всячески старался избегать встреч царя на выставке, когда должны были собираться члены товарищества, да еще во фраках. Шишкин никак не мог представить свою фигуру во фраке. Однако пришлось и ему натянуть на свои плечи чуждое одеяние. Царь Александр III пожелал видеть знаменитого автора лесных пейзажей.

Пришлось к открытию следующей выставки, к приезду царя, взять напрокат фрак, обрядить в него молодца Ивана Ивановича, как к венцу, и представить перед государевы очи.

– Так это вы пейзажист Шишкин? – спросил царь.

Тот потряс бородой, молча соглашаясь с тем, что он действительно пейзажист Шишкин.

Царь похвалил его за работы и пожелал, чтобы Иван Иванович поехал в Беловежскую пущу и написал бы там настоящий лес, которого здесь ему не увидеть.

Шишкину и на это пришлось в знак согласия потрясти бородой.

Царя проводили, Иван Иванович подошел к зеркалу, посмотрел на свою фигуру, плюнул, скинул фрак и уехал домой без него, в шубе.

Повезли Шишкина в Беловежские леса \ а там уже было известно, что едет художник из Петербурга по повелению царя. Выслали за ним из царского охотничьего дворца экипаж и нянчились с ним во все пребывание его там, как с великим вельможей. Иван Иванович жаловался, что нельзя было шагу сделать без того, чтоб не спрашивали: «Куда вам угодно, что прикажете?»

Не оставляли его в покое и на этюдах. Один раз пишет он лес, где на первом плане стоит полузасохшее дерево. Подъезжает к нему управляющий лесами. Посмотрел на этюд и обращается с просьбой: «Нельзя ли полузасохшее дерево на этюде уничтожить?» Шишкин удивлен, а управляющий поясняет: «Ведь вы повезете картину в Петербург, а там посмотрят и скажут: „Ну и хорош управляющий – довел лес до того, что деревья стали сохнуть“». <…>

<…> Материальное положение художников и, следовательно, возможность работать по искусству зависели прежде всего от сбыта картин и получения за них необходимого прожиточного минимума.

У передвижников был свой небольшой круг меценатов и коллекционеров, которые ежегодно расходовали почти одну и ту же сумму на приобретение картин на выставках. Кроме того, являлись случайные лица, изредка покупавшие небольшие вещи и исчезавшие потом с горизонта. <…>

Покровительство искусству исходило и из официальных сфер, от двора – через Академию художеств и музеи. Двором отпускалось ежегодно пятнадцать тысяч рублей на приобретение картин для музеев. Из членов Академии художеств создавалась комиссия, которая и тратила эту сумму по назначению.

Меценатом являлся сам царь. Народившееся национальное искусство ему желательно было использовать при проведении общей политики, для укрепления идей самодержавия и православия.

Передвижники заказов от двора с его установкой на искусство не принимали. Напрасно Александр III старался подкупить передвижников, предлагая им постройку выставочного здания у Исаакия – с двуглавым орлом и титулом «императорское».

Охраняя свою самостоятельность и независимость, передвижники отказались от подарка и выполняли прежнее свое постановление – не вступать на царскую службу. Когда же в силу условий, создавшихся в кругу искусства, явилась необходимость войти в Академию художеств и передвижникам, общее собрание Товарищества передвижников дало на это разрешение своим членам с условием, чтобы они не участвовали на академических выставках и сохраняли неразрывную связь с товариществом.

Передвижники – профессора Академии, получая по службе чины и ордена, не признавали их и никогда не носили ни формы, ни орденов, ни каких-либо значков, которые выделяли бы их из общего круга художников.

Царю приходилось приобретать на передвижных выставках то, что было свободно выполнено художниками, насколько последние могли свободно выражать себя при классовом воздействии на искусство.

Александр III покупал для себя и для музеев произведения часто большого значения и большой стоимости, вещи, мимо которых просто нельзя было пройти, не заметив их значимости. Из приобретений Александра III составился, как известно, музей, носивший его имя.

На первой неделе поста царь говел, в субботу причащался и после завтрака с семьей ехал на передвижную выставку, накануне ее открытия для публики. Здесь он беседовал с художниками и приобретал их вещи. <…>

[Ноябрь 1891 г.]

Многоуважаемая Мариамна Владимировна.

От всей души благодарю вас за доброе отношение ко мне. <…>

Как милостив и внимателен к нашим работам был государь!!! Мне показалась моя выставка при нем вдесятеро интересней, и я без умолку объяснял разные подробности о своих работах. Вас он узнал, и историю с вашей рукой[100] сам рассказал в<еликой> кн<ягине> Марии Павловне. О Евгении Васильевиче [Павлове] тоже хорошее знает: «Да, он очень симпатичный, его любят все больные; у него легкая рука». Как он восхищался «Запорожцами»!! и потом портретом Кюи!.. больше всего. Все, все рассмотрел до мелочей; даже «Нигилиста» вытащили ему, и его внимательно рассматривал при недостаточном для этой вещицы свете. <…>

Искренно преданный вам И. Репин.

Вечером того же дня, облекшись во фрак (сшитый на бенефис Цукки) и напялив папин старомодный цилиндр, я отправился пешком без пальто в Мариинский театр, до которого, как уже известно, было от нас рукой подать. Контроль у входа я миновал благополучно благодаря папиному пригласительному билету, а раз попав внутрь театра, я уже без труда поднялся до ложи Городской управы, где я воссел среди папиных коллег, с которыми я почти со всеми был знаком. У каждого из этих убеленных сединой господ на плечах лежала тяжелая серебряная цепь – знак их достоинства, а на фраках и мундирах были натыканы звезды, кресты и медали; тем более странным должен был казаться мой юный вид и «нагота» моей одежды.

Не успели все рассесться, как оркестр заиграл «Боже, царя храни», поднялся занавес, и выстроившиеся на сцене артисты и хор присоединились к оркестру. Это означало, что государь и государыня вошли в среднюю ложу, но наша ложа была над ней, и от нас то, что в ней происходило, не было видно. Зато весь партер и все бывшие в боковых ложах теперь стали спиной к сцене и лицом к царской ложе. Гимн завершился троекратным «ура», после чего начался спектакль.

От самого представления, однако, у меня не осталось никакого определенного воспоминания. Кажется, был дан акт из «Жизни за царя» (или из «Руслана») и какой-то балет, зато незабываемое впечатление произвело на меня то, чему я был свидетелем в фойе во время антракта. Тут я увидел в непосредственной близи русский двор, о котором светские хроникеры говорили как о чем-то сказочно-роскошном. Увы, такое «близкое» с ним ознакомление не пошло ему на пользу. Состав этой густой и толкавшейся в разные стороны массы не отличался ни красотой, ни элегантностью, ни величественностью, ни какой-либо «породистостью». Большинство присутствующих состояло из согбенных под бременем лет сановников и из большей частью маленьких, толстеньких, а частью из тощих и комично высоких старых дам. Не спасали ни золото мундиров, ни орденские ленты, ни удивительно расчесанные бороды и бакенбарды (многие царедворцы еще придерживались моды времен Александра II), ни бриллианты и жемчуга, лежавшие на иногда и очень объемистых, но серых от пудры и абсолютно не прельстительных персях. И держала себя эта архивельможная масса совсем не так, как подобало бы носителям высших чинов и представителям знатнейших фамилий! Все довольно бесцеремонно толкали друг друга, особую же сумятицу производили те, что пробивались к буфету, тянувшемуся во всю ширину фойе вдоль окон. У самых же столов происходило настоящее побоище, до того всем хотелось выпить бокал шампанского или «отведать царских гостинцев»!

И вдруг все остановилось, притаилось, и в наступившей тишине резко раздался удар об пол прикладов часовых, охранявших вход в среднюю царскую ложу. Двери ложи распахнулись, выбежали церемониймейстеры с длинными тросточками, и за ними появился государь, ведя под руку новобрачную h Тут мне посчастливилось: в коловороте, получившемся от того, что надо было дать дорогу высочайшему шествию, направлявшемуся к зале, примыкающей к левой боковой царской ложе (там было сервировано вечернее угощение), я был оттерт до ступеней лестницы, поднимавшейся в верхние ярусы. Оттуда немного сверху стало особенно хорошо все видно. И тут я впервые увидал Александра III совершенно близко. Меня поразила его «громоздкость», его тяжеловесность и – как-никак – величие. До тех пор мне очень не нравилось что-то «мужицкое», что было в наружности государя, знакомой мне по его официальным портретам (один такой портрет висел в актовом зале казенной гимназии, другой – в большом зале Городской думы). И прямо безобразною казалась мне на этих портретах одежда (мундир) государя, – особенно в сравнении с элегантным видом его отца и деда. Введенная в самом начале царствования новая военная форма с притязанием на национальный характер, ее грубая простота и, хуже всего, эти грубые сапожищи с воткнутыми в них штанами возмущали мое художественное чувство. Но вот в натуре обо всем этом забывалось, до того самое лицо государя поражало своей значительностью. Особенно поразил меня взгляд его светлых (серых? голубых?) глаз. Проходя под тем местом, где я находился, он на секунду поднял голову, и я точно сейчас испытываю то, что я тогда почувствовал от встречи наших взоров. Этот холодный стальной взгляд, в котором было что-то и грозное и тревожное, производил впечатление удара. Царский взгляд! Взгляд человека, стоящего выше всех, но который несет чудовищное бремя и который ежесекундно должен опасаться за свою жизнь и за жизнь самых близких! В последующие годы мне довелось несколько раз быть вблизи императора, отвечать на задаваемые им вопросы, слышать его речь и шутки, и тогда я не испытывал ни малейшей робости. В более обыденной обстановке (при посещении наших выставок) Александр III мог быть и мил, и прост, и даже… «уютен». Но вот в тот вечер в Мариинском театре впечатление от него было иное, – я бы даже сказал, странное и грозное.

<…> По-новому, более сознательно я теперь стал относиться и к царствующему государю, оценивать самую его личность. Многое, что я, зараженный почти поголовным фрондерством русского общества, находил когда-то в правлении Александра III уродливым и даже возмутительным, стало теперь казаться необходимым или неизбежным. И обратно, если и раньше меня отталкивала от себя вся незрелая и часто просто глупая («снобическая», сказали бы мы сегодня) революционность, то теперь она представлялась мне преступной, фатально, неминуемо ведущей ко всякой «мерзости запустения». Надо прибавить, что тогда же (и только тогда) я решил познакомиться с некоторыми творениями Достоевского, в которых я тоже нашел (рядом со всем парадоксальным и двусмысленным) настоящую пищу для своего миросозерцания.

Разумеется, Александр III не был идеальным государем. Ограниченность его интеллекта, примитивность, а то и просто грубость его суждений, его далеко не всегда счастливый выбор сотрудников и исполнителей – все это не сочетается с представлением идеального самодержца. Наконец, его ограниченный национализм выливался подчас в формы мелочные и очень бестактные. И уж никак нельзя считать за нечто правильное и подходящее то воспитание, которое он дал своим детям, и особенно своему наследнику. Их слишком настойчиво учили быть «прежде всего людьми» и слишком мало подготовляли к их трудной сверхчеловеческой роли. Александра III заела склонность к семейному уюту, к буржуазному образу жизни. И все же, несомненно, его (слишком кратковременное) царствование было в общем чрезвычайно значительным и благотворным. Оно подготовило тот расцвет русской культуры, который, начавшись еще при нем, продлился затем в течение всего царствования Николая II – и это невзирая на бездарность представителей власти, на непоследовательность правительственных мероприятий и даже на тяжелые ошибки. Проживи дольше Александр Александрович – этот «исполинский мужик», или «богатырь», процарствуй он еще лет двадцать, история не только России, но всего мира сложилась бы иначе и, несомненно, более благополучно.

Главной, наинужнейшей для самодержца чертой Александр III обладал в полной мере. Он был крепок, он умел держать и сдерживать, он имел на вещи свое мнение, а его простой здравый смысл выработался на почве глубокой любви к родине. При этом он был честен, прост и в то же время достаточно бдителен, чтоб нигде и ни от кого Россия не терпела ущерба. Без кровопролитных войн, даже без особенных угроз, он, озабоченный тем, чтоб сохранить в добром состоянии «вверенную ему Богом» страну, являл в семье прочих государей и правителей некую твердыню – надежную для друзей, грозную для врагов. Не его вина, если Судьбе или Промыслу угодно было одновременно с ним вызвать к вершению дел мирового значения такую прямую противоположность ему, какой явился Вильгельм II. Не его вина и в том, что вековая дружба с соседом, с Германией, дружба, скрепленная столькими семейными союзами, дружба, на которой было построено все равновесие Европы, была нарушена отказом юного, нелепо тщеславного германского императора (вступившего на престол в 1888 г.) возобновить лучшее и столь мудрое создание Бисмарка – договор о взаимной поддержке обоих государств (der Riickversicherungs Vertrag ²). Нельзя винить Александра III и в том, что после этого чреватого последствиями разрыва (и как прямое следствие его) он согласился на демонстративное сближение с Францией. Проживи он еще несколько лет, Александр III сумел бы, вероятно, провести свой корабль между вновь возникшими опасностями, действуя своим авторитетом, своим престижем. Но рок готовил России, Европе, Миру иное – и этот тяжелый рок стал выявляться с момента, когда мощную, богатырскую его фигуру, его гранитную надежность сменила личность его сына. <…>

Александр III всей своей колоссальной статурой, голосом и особенно взглядом своих пронизывающих глаз вселял в людей, подходивших к нему при исполнении своих верноподданнических обязанностей, чувства трепета и даже страха, никак не совместимых с чувством симпатии. Однако во время посещений царем наших (столь безобидных) выставок он умел показать другую сторону своей личности. Он становился тем любезным, внимательным, вовсе не суровым, а скорее благодушным человеком, каким знали Александра III его семья, ближайшие царедворцы и дворцовая прислуга. Поражала его чрезвычайная простота, абсолютная непринужденность, абсолютное отсутствие какой-либо «позы» (позы властелина), что нельзя было сказать ни про его брата Владимира, ни (в особенности) про недоступного, высокомерного вел<икого> кн<язя> Сергея Александровича.

Случалось императору во время обозрения выставки и шутить, или же он отвечал громким на весь зал хохотом на те остроты или маленькие потешные анекдоты, которыми его тешили наши специалисты по этой части: бонтонно-грубоватый Вилье и разыгрывавший из себя простачка искусный маринист А. К. Беггров. На ужинах у Альбера тот же Беггров отличался неисчерпаемым запасом самых гривуазных, самых сальных анекдотов, которые он подносил товарищеской компании с особым смаком. Но Беггров обладал достаточным тактом, чтобы припасать для забавы государя и сопровождавших его дам шутки и словечки совершенно иного содержания и тона. Подносил же свои остроты этот неказистый с виду человек всегда кстати, точно невзначай и без того, чтобы выдать их заблаговременную «отделку».

Из шуток самого государя мне запомнилась одна, которую он себе позволил произнести над особой своей троюродной сестры – принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской. Принцесса почти всегда была одета в костюм-тайер, иногда темно-синего, но чаще светло-серого или бежевого цвета. Этому полумужскому наряду полагалось иметь сзади раскрывающиеся фалды. И вот мы все были свидетелями того, как Александр III, самодержец всероссийский, осторожно подкравшись сзади к принцессе, ни с того ни с сего раскрыл эти фалды и даже, манерно схватив кончиками пальцев, подержал их несколько секунд в таком положении. Спору нет, шутка эта была несколько дурного тона и какая-то чисто мальчишеская; вероятно, то была своего рода реминисценция тех невинных шуток, которые те же персоны шутили между собой лет сорок тому назад, когда они были детьми. Но Евгения Максимилиановна без всякого снисхождения отнеслась к ней. Обыкновенно очень бледная, она вся побагровела и буквально крикнула на государя: «Quelles sont ces manieres? C'est honteux!»[101]. И трогательно было видеть, как колосс самодержец после такой реприманды[102] выразил свое раскаяние и до чего он был сконфужен. Внизу, перед тем чтобы выйти на улицу и сесть с государыней в двухместные сани (с великолепным казаком на запятках), государь, прощаясь с обиженной кузиной, еще раз при всех нас, гурьбой обступивших, произнес фразу вроде: «II ne faut pas m'en vouloir»[103], на что принцесса только пригрозила ему пальцем, без тени улыбки на лице.

На акварельной выставке 1892 г. мне снова выдалась честь «водить» императрицу и вел<икую> кн<ягиню> Ксению. Среди девяти моих акварелей, вставленных в одну раму, имелся и крошечный видик Копенгагена, а именно его знаменитой Биржи со шпилем, составленным из хвостов сплетенных между собой драконов. Не скрою, что при выборе такого мотива среди фотографий, привезенных из моего первого заграничного путешествия, у меня был расчет посредством именно этого вида привлечь внимание бывшей датской принцессы. И этот расчет вполне оправдался. Государыня Мария Федоровна не только расспросила меня о том, когда я был в столице Дании, как она мне понравилась, но и пожелала знать, с каких пор я занимаюсь живописью. «Depuis Г age le plus tendre, madame»[104], – был мой претенциозный ответ, вызвавший улыбку у обеих дам. Должен сказать, что я вообще был очарован императрицей. Даже ее маленький рост, ее легкое шепелявенье и не очень правильная русская речь нисколько не вредили чарующему впечатлению. Напротив, как раз тот легкий дефект в произношении вместе с ее совершенно явным смущением придавал ей нечто трогательное, в чем, правда, было мало царственного, но что зато особенно располагало к ней сердца.

Одета государыня всегда была очень скромно, без какой-либо модной вычурности, и лишь то, что ее лицо было сильно нарумянено (чего не могла скрыть и черная вуалька), выдавало известное кокетство – das ewig Weibliche[105]. Отношения супругов между собой, их взаимное внимание также не содержали в себе ничего царственного. Для всех было очевидно, что оба все еще полны тех же нежных чувств, которыми они возгорелись четверть века назад. Это тоже было очень симпатично.

Профессор московского университета гениальный физик П. Н. Лебедев не имел, как известно, русских ученых степеней. Высшим образованием он обязан Страсбургскому университету, от которого и получил степень доктора философии. В страсбургские годы свои молодой ученый близко познакомился с пресловутым генерал-адъютантом и личным другом Александра III Петром Антоновичем Черевиным, который тогда гостил в Страсбурге у сестры своей, бывшей замужем за одним из профессоров университета. По рассказам Лебедева, положение свитского генерала, главного столпа русской реакции, брошенного родственными чувствами в ученую профессорскую среду, конечно, сплошь передовую по политическим взглядам, – было и смешно и жалко; Лебедева, уже смолоду охотника изучать разнороднейших людей, большого мастера приручать их, скучающий Черевин возлюбил и беседовал с ним много и откровенно. Беседы эти были очень любопытны. Пишущему эти строки кое-что из них было сообщено Лебедевым тогда же, непосредственно, в половине 90-х годов. По словам Лебедева, Черевин был очень смышленый, остроумный и в домашнем обиходе даже добродушный человек, но совершенный политический дикарь и глубокий невежда: тип денщика в генеральском мундире. Александра III он боготворил и готов был говорить о нем целыми днями. Мировоззрение Черевина Лебедев определял так.

– Он с поразительной прямолинейностью делил мир на две половины. На одной, недосягаемо высокой, стоит Александр III, при нем на страже он, Черевин, и, пожалуй, так и быть, императрица Мария Федоровна, а на другой, где-то внизу, «прочая сволочь».. Это подлинное его выражение. К числу «прочей сволочи» он бесцеремонно относил не только все министерские и придворные властные силы (до Победоносцева включительно), но и иностранных монархов, и русских великих князей… Более того, этих последних чуть ли не преимущественно и в первую голову.

Как непоколебимый временщик и человек действительно фанатически преданный своему царю-барину, Черевин при Александре III был грозою дворца и никого в грош не ставил.

– Разве есть воля, кроме царской? – говорил он. – Я совсем не злой человек, и вот вы, например, очень мне симпатичны, но велел бы государь: «повесь Лебедева!» – жаль мне было бы вас, но поверьте: не стал бы я спрашивать – за что?

Особенно антипатичен был Черевину великий князь Владимир Александрович со своими Владимировичами, наглыми уже с малолетства. Эта антипатия была настолько остра, что не удержала своего секрета в стенах дворца и расползлась даже по городу в обывательской молве. Анекдотов о столкновениях Черевина с Владимиром [Александровичем] распространялось очень много. Говорили, что царь в этих случаях всегда брал сторону Черевина, что однажды, когда Владимир [Александрович], взбешенный, горько жаловался на безнаказанность любимца, царь очень хладнокровно посоветовал ему: «Если ты обижен, вызови его на дуэль, а [нет] – что же ты клянчишь?..» И мало ли чего не говорили! Зёрна правды в этих рассказах были, но в общем – все это лишь слухи, облеченные в апокрифические формы. Но вот рассказы, слышанные Лебедевым лично от самого Черевина, а нами записанные с непосредственного лебедевского рассказа. Они любопытно рисуют нравы старого дворца.

Александр III, как известно, жил помещицки просто: ни роскоши, ни сложного дворцового этикета он не любил. В гатчинской своей резиденции царская семья занимала небольшое число жилых комнат – настолько, что одно время царская столовая и приемная совмещались в одном большом длинном зале, непосредственно сообщавшемся с царским кабинетом. Когда Александр III занимался в кабинете, а работал он очень много, Черевин помещался в этом длинном зале перед дверью в кабинет, за особым столиком. На эти часы он оставался единственным человеком в мире, который мог войти к царю самостоятельно. Даже царица Мария Федоровна, не говоря уже о детях, если имелась экстренная надобность потревожить царя-супруга, должна была предварительно доложиться через Черевина. По словам последнего, это бывало редко, да и то он отказывал в докладе либо отговаривал докладываться, так как прерванный в очередных занятиях Александр III делался не в духе и встречал неурочно вторгающихся к нему угрюмым медведем. Просить его в таких условиях было верным средством получить сердитый и неразборчивый отказ. Сверх того, он столько же не любил, чтобы и Черевина, как верного царского стража, развлекали на его бессменном дежурстве. И вот на этой-то почве у Черевина с противнейшими для него Владимировичами, действительно, вышла однажды резкая перепалка.

– Приехала великая княгиня Мария Павловна – прошла прямо к императрице, я ее не видал… Потом являются эти лоботрясы… Идут, шумят, словно они на Невском… Проходят мимо меня и, конечно, кивок мне, маленькому человеку: bonjour, general! Приехала великая княгиня?.. Через несколько минут – не нашли они ее почему-то – опять: – Генерал, вы не видали великую княгиню?.. У меня же, надо вам сказать, дела, как нарочно, по горло: бумаг к резолюции – целая гора… Через пять минут опять тут как тут: – Генерал, да где же, наконец, тут великая княгиня?.. И все это, знаете, с нестерпимейшего высока, с надменностью, совершенно уверенною в том, что вот, мол, они великие князья, так я должен сорваться для них с места и, как лакей, бегать по дворцу, разыскивать ихнюю великую княгиню… Взорвало меня… Встал и говорю:

– Что вам от меня угодно? Какую великую княгиню вы ищете? Мать? Так и говорите, что мать, а то – «великая княгиня»! Вы мальчики, для вас она не великая княгиня, а мама… Меня царские дети спрашивают: «Петр Антонович, где папа и мама», а не «генерал, где великая княгиня»… Великих княгинь у нас полон календарь¹: я не обязан угадывать, какую вам надо… И как вы смеете мешать мне, когда отлично знаете, что я занят государственным делом? Мне вверена охрана особы государя, а я буду вам разыскивать каких-то там великих княгинь?!

Юнцы, конечно, оскорбились, бросились жаловаться родителям, а родители – к царю. Историю, конечно же, раздули еще громче, чем она вышла. Уверяли, будто Черевин «спьяну» обозвал великую княгиню «всяко» и т. д. Царица, кажется, приняла сторону великих князей. Александр III, недовольный и хмурый, должен был лично разобрать столкновение. Черевин дословно повторил ему, как было дело, подчеркнув и последнюю фразу:

– Мне вверена охрана особы государя, а я буду вам разыскивать каких-то там великих княгинь!

Александр III повернулся к обвинителям Черевина громадным телом своим и равнодушно произнес:

– На что же вы жалуетесь? Петр Антонович совершенно прав.

<…> Два лица, близких мне, хотя много меня старших, рассказывали мне подробно о воспитании детей Александра III. Я имею в виду покойного генерал-адъютанта Васильковского и мистера Хиса, впоследствии учителя английского языка наследника цесаревича. По словам этих лиц, дети Александра III росли почти без надзора. Манеры их не отличались тем изяществом, которое обращает на себя внимание у детей, за которыми постоянно следили. Даже в присутствии своих родителей дети перебрасывались за столом шариками хлеба, если знали, что им удастся остаться непойманными. В физическом отношении дети были крепкого, здорового сложения; один только Георгий Александрович, второй сын, страдал туберкулезом и умер в раннем возрасте.

<…> Надо сказать, что Александр III был суров даже по отношению к своим детям: решительно ни в чем не сносил ни малейшего противоречия. Потому не только дети, но и сама императрица часто оказывались в таком положении, что надо было от отца скрывать то, что произошло, что было содеяно. Именно вследствие этого в семье Александра III образовался дух скрытности. <…>

В 1894 году я был начальником гродненского почтово-телеграфного округа, в состав которого входит Беловежская пуща. Пуща эта, пространством около 200 000 десятин леса, известна в Европе и знаменита как старинным тысячелетним лесом, так и сохранившимися там до сих пор зубрами. В 1894 году Беловежская пуща состояла уже в распоряжении удельного ведомства, и там только что был достроен для государя императора прелестный дворец. Пуща издавна славилась прекрасной и обильной охотою, не только на зубров, но и на кабанов, коз, оленей. <…>

В половине 1894 года я получил от начальника Главного управления почт и телеграфов Н. А. Безака конфиденциальное письмо, в котором он извещал меня, что государь император Александр III, вероятно, посетит Беловеж в августе месяце, по окончании маневров в Красном Селе, чтобы осмотреть вновь построенный там дворец и поохотиться на зубров.

Безак предлагал мне съездить в Беловеж и, по соглашению с начальством удельным и дворцовым, определить, что нужно сделать для правильного хода почтовой и телеграфной корреспонденции во время пребывания там государя. <…>

Здание дворца построено не знаю в каком стиле; я невежда в этом деле; но могу сказать смело: задуманный и построенный графом Рошфором дворец красив, величествен и оригинален. Внутренняя отделка дворца и его меблировка в высшей степени своеобразны и красивы. Граф Рошфор сказал мне, что император Александр III изъявил желание, чтобы отделка дворца не была пышна; чтобы там не было золота, серебра, бронзы и шелка. Граф Рошфор исполнил в точности желание государя. Вся мебель дворца сделана из дуба, ясеня, ореха, взятых в лесах Беловежской пущи, обита она бумажной и льняной материями, но поражает изяществом, вкусом. Стол в гостиной дубовый, – но какой! Для него взят торец дуба, кажется, в два с лишком аршина, если не в целую сажень толщины, невероятного количества лет! Он гладко выполирован, и можно ясно считать вековые слои его. Я знал число их; теперь не помню. Отсутствие драгоценных металлов и шелка забывается при виде изящных рисунков тканей, сочетания их и разнообразия. Дворец светел, весел и уютен. <…>

В Беловеже не было ни почты, ни телеграфа, и ближайшее почтово-телеграфное учреждение было в 18 верстах, в Гайновке. Необходимо было устроить получение телеграмм и писем в Беловеже, по возможности в самом дворце. <…>

Задача была нелегкая. В несколько дней надо было собрать штат опытных чиновников для почты и телеграфа, заготовить весь материал и построить 18 верст телеграфа. <…>

Самое основное затруднение представляла постройка телеграфа. Проволоку, крюки, изоляторы, аппараты взяли из запасов округа. Но где было взять телеграфные столбы? <…> Обозревая Беловежский лес, увидели там столбы телефона удельного ведомства и тотчас сообразили, что надо воспользоваться ими. Столбы были плохие – тонкие, разной величины и толщины, но главное – ветхие. <…> Недолго думая, энергичные люди механики вырубали тут же мелкие сухоподстойные сосны и заменяли ими гнилые, падающие столбы телефона, а местами ввинчивали крючья с изоляторами в вековые деревья, стоявшие на пути, и протягивали по ним проволоку. <…>

Управление Юго-Западных железных дорог еще летом, при первом слухе о приезде государя в Беловеж, начало строить железнодорожную ветку от Вельска до опушки пущи, у Гайновки. Выстроили в Гайновке красивый, просторный павильон и длинную, широкую платформу-дебаркадер. <…>

Наступил наконец день приезда государя. К 10 часам утра на платформу в Гайновке стали собираться местные власти: губернатор Батюшков, уездный предводитель дворянства и какая-то депутация от крестьян. Объявлено было, что государь нездоров и просит не делать ему торжественной встречи, чтобы не утомлять его. Погода была пасмурная; по временам шел дождь. Я приехал в Гайновку рано; там было собрано до ста почтовых лошадей, запряженных в придворные экипажи и частью в почтовые брички. <…> Государя ожидали большая коляска, запряженная четверкой почтовых лошадей в ряд, и другая, небольшая коляска, запряженная парой его любимых лошадей в английской сбруе, с его кучером – кажется, французом. Почтовые лошади под экипаж государя были выбраны прекрасные, в русской упряжи; ямщик опытный, спокойный, в поярковой[106] ямской шляпе, в русском армяке, с почтовыми бляхами на шляпе и рукаве. <…>

Тихо, едва двигаясь, подходил императорский поезд и почти незаметно остановился. Раскрыли императорский вагон, и на платформу вышел император Александр III.

Служа в гвардейской конной артиллерии, я знал Александра III еще мальчиком. Он числился в первой легкой батарее, имени государя императора, гвардейской конной артиллерии, офицером которой я был в молодости моей. Тогда еще великий князь, Александр Александрович являлся в батарею на парады, разводы и некоторые ученья; всегда любезно и сердечно разговаривал с нами, с офицерами, был очень прост и серьезен. В последний раз я видел его очень близко уже императором, за год перед тем, в Петергофском саду. Император Александр III всегда был очень крупный, здоровый человек, страшный силач, истинный русский богатырь. Такое воспоминание, конечно, сохранил о нем я. Увидев его теперь на платформе в Гайновке, в нескольких шагах от себя, я был поражен. Государь был бледен, лицо его и вся фигура похудели, выражение лица его было тоскливое, страдальческое. Он любезно, но кратко принял приветствовавших его лиц. По докладу губернатора Батюшкова о депутации крестьян он подошел к ним, принял поднесенный ему медлиповец, сказал несколько ласковых слов крестьянам и направился к ожидавшему его экипажу. Он пожелал ехать в своей небольшой коляске, запряженной парой лошадей. В коляску с государем села императрица Мария Федоровна. Вслед за ними потянулись экипажи свиты. Государь ехал тихо. Выйдя на крыльцо павильона в Гайновке, государь выглянул на возвышавшийся перед ним вековой лес, вдохнул в себя смолистый, ароматный воздух и сказал, обратившись к стоявшей подле него императрице: «Какая величественная картина! Какой живительный воздух!»

Началась тихая, семейная, нешумная жизнь царской семьи в Беловеже. Как мне рассказывали граф Рошфор и многие члены свиты их величеств, дворец очень понравился государю. С ним приехала очень небольшая свита: человек восемь или девять генералов; в числе их были лейб-медик его и известный в то время московский доктор Захарьин. Государь был нездоров: окружавшие его лица говорили, что он приехал в Беловеж отдохнуть и лечиться. О болезни его говорили, что она еще не разъяснена и развилась только в последние дни, неожиданно. При таких обстоятельствах настроение всех лиц, окружавших государя, было невеселое.

С государем приехали в Беловеж императрица Мария Федоровна, дети их великие князья Николай Александрович (ныне император Николай II), Михаил Александрович и великая княжна Ольга Александровна. Михаил Александрович и Ольга Александровна были еще дети; кажется, великий князь Михаил еще был одет в матросскую детскую рубашку. Приехали также великие князья Михаил Николаевич, старший член и любимец царской семьи, и брат государя Владимир Александрович. Царская семья разместилась во дворце; там же заняли комнаты министр двора Воронцов-Дашков и доктор Захарьин. <…>

Во дворце был поставлен телеграфный аппарат для высочайшей телеграфной корреспонденции. Ее было так много, что один этот аппарат не управлялся получать и отправлять всю эту корреспонденцию, и в случаях скопления не переданных телеграмм мы отправляли их в почтово-телеграфное отделение, которое и сбывало их по своему проводу. Корреспонденция была чрезвычайно разнообразна, на разных иностранных языках, даже на датском; отправлялись серьезные, государственные распоряжения. При внимании и большом усердии трудная работа эта производилась точно, безошибочно и без задержки. С уважением и благодарностью вспоминаю трудолюбие и бодрость всех этих достойных людей. <…>

В числе первых лиц придворного ведомства, явившихся в Беловеж, был начальник императорской охоты. Он с заведующим охотою Беловежской пущи осмотрел все места, где держится зверь, и составил проект целого ряда охот. Со времени охоты императора Александра II в Беловеже не было царской охоты, и потому теперь там надо было создать все для производства крупных императорских охот. В пуще, на дороге из Гайновки в Беловеж, издавна существовал охотничий дом, называемый зверинцем[107]. При нем огорожено большое пространство леса с пастбищем для зубров, которые поселены там, кажется, около 30 голов. Кроме того, там отгорожено особое место для оленей. При зверинце находится несколько лиц служителей, которые кормят и стерегут всех этих зверей, и там живет заведующий беловежской охотой. В зверинце устроен прекрасный дом для отдыха и завтраков высочайших особ во время охоты. Это центр всей охотничьей жизни. Около него зимою раскладывают корм для поддержки зубров, живущих в лесу, на свободе, и они держатся преимущественно около этого места.

На другой день по приезде государя в Беловеж, рано утром была назначена охота, и они происходили затем каждый день. Государь Александр III редко ездил на эти охоты. Охотники говорили мне, что государь не любит охоты с облавой. Его любимая охота на оленей во время их спаривания, которая очень удачна бывает в лесах Спалы. В Беловеже в эти дни самые ревностные охотники были великие князья; охотники восхищались удачными выстрелами великого князя Михаила Александровича.

В восьмом часу утра охотники обыкновенно выезжали в лес; до места охоты они отправлялись в экипажах; интересно было видеть этот выезд. Все участвующие, даже государь император, были в охотничьих нарядах серого цвета, мягких шляпах; трудно было с непривычки разузнавать их в этой одежде. Впереди в парной бричке ехал заведующий охотой, указывая путь; за ним коляска государя и так далее. В то же время особо выезжала на место охоты царская кухня в нескольких специально для этого устроенных громоздких экипажах. В них помещались особый походный очаг, ледник, ящики с посудой и провизия. Эти тяжелые фуры немало помучили почтовых лошадей. Я никогда не бывал на этих охотах, но мне рассказывали, что в половине дня делался перерыв охоты, и все участвующие в ней приглашались к завтраку. Для производства облавы вызваны были в Беловеж две роты солдат; я видел, как они, обыкновенно рано утром, шли к месту охоты с небольшими флагами в руках. Им тоже готовился завтрак. После завтрака охота возобновлялась и длилась часов до пяти, когда охотники возвращались во дворец и садились за обед.

В это время подвозили ко дворцу всю убитую дичь; везли ее наемные крестьянские подводы. Зубров убивали редко; условлено было щадить их; но они изредка появлялись в этой выставке, и в виде огромных экземпляров. Многочисленнее всего были козы, олени и особенно кабаны. Олени красные были очень крупны, с ветвистыми рогами. Всю эту дичь красиво раскладывали у крыльца дворца; на каждом животном была привязана записка, кто убил его. Когда получалось известие, что царский обед окончен, охотники зажигали факелы для освещения разложенной дичи, и один из них трубил что-то в огромный охотничий рог, давая знать, что выставка дичи готова. Выходили на крыльцо император, императрица, вся царская семья и свита их; подходили к дичи, любовались красивыми животными, рассказывали об особенно удачных выстрелах. Вокруг стояли мы, зрители этого любопытного зрелища. По уходе царской фамилии старший повар выбирал, что признавал нужным для царской кухни; остальная дичь раздавалась лицам, прибывшим в Беловеж для услуг государю. Получил и я несколько коз, кабанов. Дичи было так много, что все солдаты охоты, конюхи, конвой не покупали мяса для котлов.

<…> Жизнь во дворце шла тихо, однообразно. Сколько я мог заметить, распределение дня было там примерно такое. Государь и супруга его вставали около 8 часов утра и пили утренний кофе или чай у себя вдвоем. Мне случилось раз около 8 часов утра проходить по саду во дворец. Идя по дорожке около самого дворца, я увидел царскую чету на балконе веранды. Государь был в халате, императрица – в чем-то белом; оба сидели за столиком, беседовали и кушали чай или кофе. Я шел за кустами, меня не было видно; картина семейной жизни государя была для меня так любопытна, что я невольно приостановился и любовался ею из-за куста.

Государь очень много работал, несмотря на свое болезненное состояние. Ежедневно, утром и вечером, почта, курьеры и фельдъегери привозили ему целые портфели докладов, и ежедневно, столько же раз, он отправлял обратно туго набитые портфели с рассмотренными им делами. Сверх того, телеграф работал день и ночь, приносил ему разные известия и разносил по всему миру его телеграммы. Я изумлялся трудолюбию, работоспособности государя. Он не позволял себе никаких развлечений; он редко ездил на охоту. Утром, до завтрака, он работал обыкновенно у себя в кабинете. Иногда в полдень он ехал с императрицей прокатиться в пуще, разыскивал охотников и завтракал с ними. Вечером он опять удалялся в кабинет, и мне говорили, что огонь в его кабинете горел часто до 2 и 3 часов ночи: значит, до этого часа он работал ночью. <…>

В теперешние предательские времена трудно верится, что император был так доступен, жил так открыто. Для охраны императора в Беловеже не было никаких войск; вызван был только из Варшавы стоящий там кубанский конвой к Две роты пехоты стояли в деревне, но употреблялись исключительно для облав на охоте; от них никогда и нигде не был выставлен караул, ни один часовой. Охрана ограничивалась дворцовой полицией. У входа в парк стояли нижние чины этой полиции и наблюдали за входящими в парк. <…>

Только на ночь, около 10 часов вечера, вокруг дворца по парку выставлялись часовые от конвоя. На рассвете караул этот убирался. Я несколько раз говорил с гродненским губернатором Д. Н. Батюшковым об этой слабой охране; он объяснил мне, что это делается по личному распоряжению государя, который не выносит зрелища окружающих его караулов; они приводят его в нервное состояние. Государь желает жить свободно в Беловеже. Оставить дворец и пущу без охраны было невозможно, ее устроили невидимо. Во всяком случае мы, жившие в Беловеже, не видели охраны, не чувствовали ее, и все пребывание государя прошло мирно, спокойно.

Лица людей, приближенных к государю, делались день ото дня печальнее; расположение духа их мрачнее и озабоченнее. Встречая государя, мы с горестью все видели, что болезненное состояние его развивается, силы слабеют. <…>

Никаких бюллетеней о здоровье государя не издавалось; болезнь его не предавалась еще гласности; но вопрос этот был так близок сердцу каждого из нас, что ежели где-либо сходились два или три человека, между ними тотчас заходил разговор о здоровье государя. Приближенные к государю особы были очень скромны и не болтливы. На вопросы о здоровье государя они отмалчивались, пожимали плечами и вообще не говорили ни да, ни нет! Невозможно было, однако, замолчать то, что столько людей видели и слышали. Разговоры эти питались слухами, и за недостатком точных данных создались целые легенды, может быть, очень неверные. Но вот что говорили тогда: государь не признает серьезности своей болезни или, по крайней мере, не желает сознаться в этом. Он считает болезнь свою случайным недомоганием, последствием усиленных трудов и забот. От этих трудов и забот он и желает отдохнуть в тиши и уединении Беловежа, в семейной своей жизни. Императрица и наследник престола, напротив, очень озабочены болезнью государя. Уступая их требованиям, государь лечится, призвал в Беловеж известного московского доктора Захарьина, но беспрестанно спорит с ним и не исполняет его врачебных указаний. Захарьин просил государя не утомлять себя кабинетной работой, не заниматься по ночам; предписал ему известную диету. Государь отвечал ему на это, что отложить государственные дела он не может. А насчет соблюдения диеты рассказывали следующее. Происходил завтрак или обед во дворце; свита государя обыкновенно завтракала и обедала за столом государя. Государь во время стола потребовал квасу. Сидевший тут же Захарьин подошел к императору, напомнил ему, что просил его не пить квасу, и повторил свое запрещение. Выслушав это, государь шутливо обратился к стоявшему подле него в недоумении лакею и сказал: «Ты слышал, что сказал доктор? А я, русский император, приказываю тебе налить мне стакан квасу!» Захарьин молча поклонился и сел на место; а государь выпил квас. Вечером последовало бурное прение между доктором и непокорным пациентом. Повторяю, я рассказываю то, что в то время рассказывалось всеми, переходило из уст в уста; за подлинность события ручаться не могу. <…>

В противовес этим рассказам другие говорили, что государь сознает опасность своей болезни, что он высказал это императрице и наследнику престола; говорили, что, замечая упадок сил своих, он вызвал с Кавказа второго сына своего, Георгия Александровича. Сбивало с толку то, что в подтверждение правдивости обеих легенд были факты очевидные. Доктор Захарьин внезапно уехал из Беловежа, как говорили, заявив, что присутствие его в Беловеже излишне; что он не может облегчить страдания государя, как скоро тот не исполняет его указаний. И великий князь Георгий, точно, спешно приехал в Беловеж по вызову отца.

Приезд великого князя Георгия Александровича временно оживил царскую семью. Отец и мать были обрадованы здоровым, бодрым видом сына; великий князь цесаревич, искренне любивший брата Георгия, также радовался видимому здоровью брата и свиданию с ним.

Это оживление продолжалось, однако, недолго. Великий князь Георгий внезапно заболел; он простудился на охоте. Погода в Беловеже стояла все время сырая, пасмурная. Климат там вообще неприятный, много суровее, чем в местностях, окружающих пущу. <…>

Великий князь Георгий Александрович, только что прибывший с жаркого Кавказа, не выдержал внезапной, резкой перемены климата, и болезнь его, только что уступившая лечению и прелестному климату Кавказа, быстро разыгралась вновь сильнейшим образом. <…> Доктора Захарьина с дороги воротили телеграммой; он опять появился в Беловеже; на этот раз уж для ухода за двумя пациентами.

Доктор Захарьин тотчас после первого своего приезда в Беловеж высказал убеждение, что климат тамошний вреден для здоровья государя. Самостоятельный пациент не обратил тогда внимания на заявление своего доктора. Теперь Захарьин настойчиво потребовал переезда двора в другой, более сухой и теплый климат ради здоровья великого князя. Что государь не хотел сделать для себя, считая это лишним, он сделал для здоровья сына. Объявлено было о переезде всей царской семьи в Спалу, в Царстве Польском.

Настроение всех нас было грустное. За несколько недель жизни подле государя мы так свыклись с ним, полюбили его, нам так отрадно было в эти тяжелые для него минуты стараться успокоить его, что не хотелось расставаться с ним, прекращать наши заботы о нем. Сознание тяжелой болезни государя со всяким днем разъяснялось, и мы все с ужасом думали, чем кончится все это. Подготовляли отъезд государя как-то грустно, далеко не с тем увлечением и охотою, которые господствовали при приготовлениях к приезду его. <…>

До Гайновки государь, его семья, свита и прислуга переехали в экипажах. Государь ехал опять в своей маленькой коляске, с императрицей, на паре своих лошадей. Первый поезд, свитский, выехал раньше. Государь приехал в Гайновку около пяти часов. Мы собрались опять на обширной платформе, но в совершенно ином настроении духа, чем месяц назад, встречая тут императора Александра III. Все чуяли беду, сознавали, что государь тяжко болен. Стоя на платформе перед своим вагоном, он прощался с нами, сказал нам ласковые слова. Громадная фигура его царила над всеми окружающими; выражение лица его было спокойно; голос ровный, но ослабевший. На лице его видно было страдание, и говорил он, точно прощался с нами навеки. Он снял фуражку и сказал: «Прощайте, господа. Благодарю за все!» – и, поклонившись, вошел в вагон. Мы отвечали: «До свидания, ваше императорское величество! Благодарим ваше величество за внимание и любовь!»

Впервые припоминаю его в Кремле, в саду Николаевского дворца в Москве, где в 1850 году находился император Николай. Ребенком приглашали меня играть с великими князьями, мы бегали в небольшом дворцовом саду. Позднее те же игры продолжались в Петербурге. Каждое воскресенье приглашали меня в 6 часов вечера и до 9, когда возвращались все товарищи домой. Время проходило очень скоро, и всегда бывало весело на этих играх. В<еликий> к<нязь> Александр Александрович был в то время еще в тени своего старшего брата. Только с переездом последнего в отдельное помещение Шепелевского дворца \ когда он совершенно был отделен от братьев, мы продолжали по-прежнему ходить на игры, в которых старшим уже становился второй брат. К этому времени относится подаренный мне в<еликим> к<нязем> Александром Александровичем портрет – в курточке с погонами Финского стрелкового батальона и с его подписью.

Прошло еще несколько лет. Я поступил в Кавалергардский полк и стал встречать молодого великого князя в Царском. Он тогда был еще очень юн, и было время, когда он восхищался красотою вдовы Кушелевой-Безбородко. Так, на одном из балов Дворянского собрания в Петербурге случилось мне быть на хорах. Около меня случайно очутился Г. Т. фон-Бок, один из воспитателей великих князей, и указал мне на великого князя Александра Александровича, сидящего за мазуркой около графини Кушелевой. Пышным своим платьем она покрывала ему колени и внимательно занималась им. Но все это вовсе не было серьезно.

Когда я служил в полку, узнал я, что внимание его было поглощено в иную сторону. В то время в полном расцвете красоты и молодости появилась на петербургском горизонте княжна Мария Элимовна Мещерская. Еще будучи почти ребенком, в Ницце, она была взята под покровительство императрицы Александры Феодоровны. Она была тогда почти сиротою, не имея отца и почти не имея матери. Тетка ее, княгиня Елизавета Александровна Барятинская (кн<ягиня> Чернышёва) взяла ее к себе в дом на Сергиевскую, и я был в полку, когда прибыла в дом Барятинских девушка, еще очень молодая, с красивыми грустными глазами и необыкновенно правильным профилем. У нее был один недостаток: она была несколько мала ростом для такого правильного лица. Нельзя сказать, чтобы княгиня Барятинская ее баловала. Напротив того, она скорее держала ее в черном теле. Она занимала в доме последнее место, и мне, как дежурному и младшему из гостей, когда приходилось обедать у полкового командира, не раз доставалось идти к столу в паре с княжной Мещерской и сидеть около нее. У нас был общий знакомый законоучитель протоиерей Сперанский, сопровождавший императрицу Александру Феодоровну в Ниццу. Он всегда очень хвалил ее. Присутствие такой скромной и красивой девушки не могло остаться незамеченным. <…>

Когда и как перешла княжна Мещерская во дворец, фрейлиною к императрице Марии Александровне, – не знаю, но только с этого времени нерасположение к ней княгини Барятинской стало еще яснее. Совершенно обратное произошло с князем. Он, казалось, все более и более привязывался к ней и, сам, быть может, того не замечая, просто-напросто влюбился в нее. В это время мысли ее были направлены совсем в иную сторону. Не сразу догадались, что близость ко двору княжны Мещерской могла иметь неожиданные последствия. Она встретилась с в<еликим> к<нязем> Александром Александровичем. Представляю другим рассказать, какого свойства было это сближение и насколько оно послужило развитию характера великого князя. Возвышенная и чистая любовь все сильнее захватывала его, и чем сильнее она росла, тем сознательнее относился молодой великий князь к ожидаемым последствиям такого глубокого увлечения. Оно созрело и получило характер зрело обдуманной бесповоротной решимости променять бренное земное величие на чистое счастие семейной жизни. Когда спохватились, насколько все это принимало серьезный характер, стали всматриваться и наконец решили положить всему этому предел. Но здесь наткнулись на неожиданные препятствия, несколько раскрывшие характер великого князя.

Живо помню это время и прием у великой к<нягини> Елены Павловны. Это был один из тех блестящих вечеров, которыми славилась великая княгиня, и имевших историческое значение. Между двух гостиных, в дверях, случайно очутился я около канцлера князя Горчакова, княжны Мещерской и в<еликого> к<нязя> Александра Александровича. Я вижу, как последний нагнулся к княжне и что-то говорил ей на ухо. До меня долетает и полушутливый, полусерьезный ответ: «Молчите, августейшее дитя». И тут же князь Горчаков вступил в разговор с обычною своею развязностью, а я отошел от них подальше. Только тут заметил я особенность отношений, о которых до того не догадывался. <…>

Я не буду говорить о последующей драме, закончившейся удалением княжны Мещерской за границу, где ее против воли выдали замуж за Демидова Сан-Донато. Но мне пришлось быть случайным свидетелем последнего вечера, проведенного ею в России. После обеда у полкового командира князя В. И. Барятинского в Царском Селе мне предложено было ехать с ним на музыку в Павловск. В четырехместной коляске сидели князь Барятинский и княжна Мещерская. Я сидел насупротив. Князь был молчалив и мрачен. Разговора почти не было. Княжна сидела темнее ночи. Я видел, как с трудом она удерживалась от слез. Не зная настоящей причины, я недоумевал и только потом узнал я об отъезде княжны за границу на следующий за тем день.

В числе лиц, ей близких и скорее поклонников ее, был граф Алексей Борисович Перовский. Помню его на вечере в здании лицея, где жила княжна Мещерская. Он что-то рисовал для нее в альбом. Перовский был близок к в<еликому> к<нязю> Александру Александровичу и потому мог служить между ними звеном. Он действительно выполнил несколько трудных и щекотливых поручений и доказал, что на него можно было положиться. Великий князь никогда этого не забыл и неизменно благоволил Перовскому, снисходительно относясь к его слабостям, и здесь разгадка их необычных отношений, которые не раз впоследствии ставились будущему цесаревичу в упрек.

Мне пришлось приблизительно в это время испытать на себе благоволение великого князя. Когда в полковой праздник 1861 года я посажен был государем Александром II под арест, и вполне заслуженно, меня очень скоро освободили и даже тотчас же пригласили во дворец к завтраку. Я узнал впоследствии, что за меня ходатаем явился в<еликий> к<нязь> Александр Александрович. Вообще же я не мог подозревать о расположении его, так как он почти никогда со мною не говорил и даже в то время не скрывал своего несочувствия к Кавалергардскому полку. Он любил Конную гвардию, и в этом сказалось временное влияние командира Конного полка графа Н. П. Граббе, пользовавшегося тогда его близостью.

Не упоминаю о кончине старшего брата и о переломе в жизни его преемника. Об нем тогда говорили немало и далеко не сочувственно. Цесаревич Николай – любимец матери, личность обаятельная, мог считаться тогда общим любимцем. На нем сосредоточились все надежды, а о втором брате не думали и не говорили. Он был совершенно заслонен и по чувству своему к брату вполне довольствовался этим затемнением. Им вообще мало занимались и, к удивлению, это не было случайностью. Императрица Мария Александровна хорошо знала, какое значение в жизни Александра Николаевича имело развитие второго его брата – Константина ². Она опасалась возможности повторения того же в своих детях. Тщательно занимаясь старшим сыном, она с некоторою ревностью относилась ко второму, словно опасаясь вреда от сравнений при одинаковой подготовке обоих братьев. При дворе вообще сложилось скорее неблагоприятное понятие об Александре Александровиче. Его считали неразвитым, неодаренным, неутонченным, упрямым и непокладистым. История с княжной Мещерской скорее послужила ему во вред, ибо произвела сильный переполох, когда великий князь поставил своим родителям вопрос ребром. С ним оказалось нелегко сладить, и упорство его было истолковано в самом неблагоприятном смысле. Государь Александр II, с детства Александра Александровича всегда скорее ему сочувствующий даже словно больше, чем старшему, при встрече неожиданного отпора и препятствия в сыне сжался и несколько отдалился от него.

12 апреля 1865 года было роковым ударом для императрицы Марии Александровны. Она никогда не оправилась от своего горя. Объявлен был новый цесаревич, но о нем неохотно даже и говорили… Его вообще мало знали и не скрывали опасений за будущее. Отражение всех этих разговоров доходило до меня почти из первых рук. Я часто бывал тогда у А. Н. Мальцевой, и она не скрывала своего слабого мнения о новом цесаревиче. Таков был придворный голос, но в то время уже были и исключения в этом дружном несочувственном хоре… К числу таковых принадлежал князь П. А. Вяземский.

Великий князь Александр Александрович никогда не отличался светскими наклонностями, не любил танцевать, на балах всегда скучал и не скрывал вообще своих взглядов. Придворные дамы двора императрицы Марии Александровны всего менее привлекали его, как и близкий ее кружок. Он определенно не сочувствовал ни Тютчевым, ни Мальцовой, ни Толстой, ни Блудовой. Его калачом не заманишь на придворные вечера, и в то же время он охотно посещал княгиню Веру Феодоровну Вяземскую, находя удовольствие в ее беседе и видя в ней сочувствие к загнанной большинством княжне Мещерской. Она с ним шутила, привлекала его живой и блестящей речью, на правах старости позволяла грозить ему иногда своею тростью. И эта трость осталась у него твердо в памяти. Княгиня жила тогда в Царском Селе – в Китайских домиках. В то же время ближе узнал он и князя Петра Андреевича.

Понятно, что именно в среде окружающих государя и императрицу находились люди, не сочувствующие цесаревичу. Они распространяли о нем известные слухи, хотя невольно должны были с ним считаться. Всех язвительнее и ожесточеннее был царский брат – Константин Николаевич. Он не щадил самолюбия, не стесняясь, отзывался презрительно о цесаревиче. Впрочем, он и ранее того, с детства его, относился вообще к племянникам пренебрежительно. Это я слышал от самого государя Александра III. Как бы неохотно и несочувственно ни относились к цесаревичу многие, все же положение его заставляло обращать на себя внимание, хотя бы ради любопытства перед сомнительным будущим. С другой стороны, появились неизбежные пролазы, стремившиеся заблаговременно обеспечить себе положение для будущего. Они появлялись, проникали, иногда временно втирались, но все это оказалось непрочным.

Новому цесаревичу нужно было составить двор.

Кроме графа С. Г. Строганова и генерала О. Б. Рихтера, многие из числа близких к покойному цесаревичу перешли к брату. Оба ординарца его – Козлов и князь В. А. Барятинский – назначены были адъютантами к новому цесаревичу. По наследству от старшего брата перешли к нему Ф. А. Оом, И. К. Бабст, К. П. Победоносцев, а также и князь В. П. Мещерский. Вскоре, однако же, стало ясно, что помимо этих «унаследованных» лиц к цесаревичу всех ближе стоял человек, не связанный ничем с покойным Николаем Александровичем. То был флигель-адъютант граф Воронцов-Дашков. По типу своему он (хотя лично и приятный государю) вовсе не принадлежал к категории приближенных этого царствования. Человек независимый по характеру, он был представителем тех военных преданий, которым не сочувствовало господствовавшее направление 60-х годов. Появление Воронцова в близком кругу цесаревича внушало многим скорее неудовольствие, и злоречие не щадило его. Его мерили на свой аршин и сильно ошибались. Несомненно, однако же, что сближение между цесаревичем и Воронцовым установилось раз навсегда и уже не подвергалось колебаниям. Настоящий характер этого сближения не мог быть доступен и даже понятен большинству. С годами ревнивый оттенок известной категории лиц все более отражался на Воронцове, и в то же время неизбежно усилился прилив ласкателей и лиц, втирающихся в доверие.

Цесаревичу Александру Александровичу предстояло тяжкое испытание, при цельности его характера особенно ему трудное. По наследству от брата переходит к нему «его невеста». Вопрос этот был предрешен, и всесильный довод государственной необходимости не давал места рассуждениям. Представляю судить, что должен был испытывать цесаревич. Он преклонился перед необходимостью, перед долгом, но ни в каком случае ни перед кем не лицемерил. Конечно, не мог он лицемерить и перед невестой. Явление было необычное, но оно не могло не внушать к нему уважения.

Живо помню день приезда принцессы Дагмары. То был ясный сентябрьский день. Я был в строю Кавалергардского полка, расположенного у въезда в Большой Царскосельский дворец, ждали мы долго и нетерпеливо, ожидали видеть ту, чье имя облетело всю Россию. Вот наконец показалась четырехместная коляска прямо из Петергофа, все взоры устремились по одному направлению. Принцесса Дагмара приветливо кланялась во все стороны и на всех произвела чарующее впечатление. Дни стояли ясные, солнечные, несмотря на сентябрь. Тютчев воспел «Дагмарину неделю», то была действительно радостная и светлая неделя. Видел я, как подъехала коляска ко дворцу, воображение дополняло встречу, и слышался церковный привет: «Благословен грядый во имя Господне»! Вслед за тем начался ряд празднеств: балы, иллюминации, фейерверки. Они, конечно, были тягостью для цесаревича. Я был на одном балу и видел, как цесаревич стоял во время кадрили около своей невесты, но это продолжалось недолго. Он решительно заявил, что танцевать не намерен, и слово это сдержал, к немалому смущению придворных и семьи. Вообще в роли жениха цесаревич, по-видимому, был невозможен, по крайней мере, до меня доходили отзывы пуристов, находивших его поведение крайне неудобным. Он показывался в публике по обязанности, у него было отвращение ко всяким иллюминациям и фейерверкам, ко всему показному и деланному. Он не стесняясь делал по-своему и вызывал нетерпеливое неудовольствие родителей. В публике стали еще более жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную без любви перейти к другому – человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски и в корне враждебному всем преданиям Готского календаря ³. Таков был господствовавший в придворных кругах отзыв… Зато популярность принцессы Дагмары росла. В ней видели залог благополучия, и на нее возлагали всю надежду, а она своими лучистыми глазами зажигала сердца, простота ее и прелесть сулили счастье и покой. Нелегко было ей в новой, еще чуждой ей обстановке. Императрица Мария Александровна относилась к ней сдержанно, словно подчеркивая измену своему любимцу, она охлаждала порывы ее любезности: «Tenez-vous a votre place, vous n'etes pas encore Imperatrice!»[108]. До меня доходили отзывы приближенных к императрице. А. Н. Мальцова не скрывала своих иронических замечаний. <…>

Наступил 1868 год. <…> Мы жили в доме Гагариных на Дворцовой набережной. Однажды вечером докладывают, что пришел какой-то писарь Военного министерства. Мне передают черновик напечатанного приказа, по которому я назначаюсь адъютантом к цесаревичу. <…>

После обедни все возвращались выходом из церкви к завтраку во внутренние покои. Все уже двинулись в этом направлении, а я все еще не успел представиться цесаревичу. Вижу его наконец разговаривающим с кем-то у окна и подхожу к нему. Он посмотрел мне прямо в глаза, протянул руку и сказал: «Очень рад вашему назначению». Этим прием и ограничился. После ласковых слов государя мне прием этот показался несколько холодным. Цесаревич вслед за тем пошел к завтраку, а я вернулся в Петербург.

С этого дня я стал чаще его видеть. По числу назначений я был третьим личным адъютантом, но Козлов и Барятинский перешли к нему от брата. Мне пришлось быть первым «личным» адъютантом цесаревича Александра Александровича. Не раз приходилось мне слышать от него, что почти не было у него хороших воспоминаний отрочества. Из детства лишь любил он вспоминать только немногое. Так, всегда с удовольствием вспоминал о пребывании в Останкине в коронацию императора Александра II в 1856 году. Они занимали тогда отдельный флигель близ церкви, и он очень интересовался судьбою этого дома. Пребывание в Зимнем дворце для него всего более мрачное время, и он даже раздражался вспоминать о нем. Счастливое время для него началось с переездом из Зимнего дворца в Аничков, куда переселился он после свадьбы. С тех пор он сильно полюбил Аничков, хотя в конце концов предпочел Гатчино[109]. Почему он не любил вспоминать про свое детство и почему он раздражался, говоря об этом времени, – не знаю. В 70-х годах охотно живал он в Царском Селе, в Александровском дворце, но со дня свадьбы княгини Юрьевской ноги его там не было.

Цесаревна скоро забеременела, но по неосторожности верховой езды в Дании выкинула. Рождение сына Николая было, конечно, большою радостью. Второго сына они назвали Александром, но ему не суждено было долго жить. Смерть его глубоко огорчила родителей и, как говорят, имела прямым последствием значительное сближение, незаметное в первые года. Общее горе закрепило тот крепкий союз, который отныне безоблачно стал уделом их до конца. Я дежурил ночью перед телом ребенка. При мне Крамской рисовал его портрет. Верхом сопровождали мы тело его в карете в крепость. Родители безутешно плакали. <…>

В первое время меня поражала близость [к цесаревичу] человека, мне никогда не внушавшего сочувствия. То был князь

В. П. Мещерский. Должен сказать, однако, что ему я обязан одним из приятнейших вечеров в жизни. У него в определенные дни собирался довольно разнообразный и интересный кружок. На этих вечерах присутствовал и цесаревич. Он имел таким образом возможность встречаться иногда с интересными людьми. Случайно один раз получил и я приглашение на это собрание. Тут встретил я кн<язя> С. Н. Урусова, гр<афа> А. К. Толстого, К. П. Победоносцева, барона Фредерикса (дипломата) и др. Разговор был живой, непринужденный, не стесняемый присутствием цесаревича, который, видимо, был доволен. Очень жаль, что подобные вечера скоро прекратились; еще более жаль, что они имели место у князя Мещерского, который уже и тогда двоился и казался ненадежным представителем того, чем он желал казаться. На первых же порах пришлось мне испытать странности его образа действий. Однажды на концертном балу подошел он ко мне и, таинственно отводя в сторону, внушительно и как бы официозно передал мне, что я слишком небрежно отношусь к служебным своим обязанностям. Из слов его выходило, [что это] как бы исполнение поручения, ввиду предупреждения меня на всякий случай. Меня это смутило и расстроило. На следующем дежурстве я сказал цесаревичу, что очень огорчен таким предостережением, не зная, в чем заключается мой промах. Цесаревич взглянул на меня удивленно, и когда я назвал ему Мещерского, то он еще более удивился и прямодушно сказал мне, что ничего подобного нет, причем довольно небрежно отозвался о Мещерском. Меня это вполне успокоило. <…> Меня все-таки удивляла близость князя Мещерского. Не раз приходилось мне на первых порах моей службы на дежурстве завтракать с цесаревичем в его кабинете в Аничковом дворце. Приносили небольшой круглый стол, накрытый на три прибора, и завтракали втроем: цесаревич, Мещерский и я. Разговор был непринужденный. Мещерский всегда затрагивал живые вопросы и выражался довольно смело. Цесаревна тогда почему-то не завтракала. Так продолжалось только первое время моего адъютантства, вскоре Мещерский стал показываться реже, а там и вовсе исчез, к великому удовольствию цесаревны. Она не могла говорить об нем равнодушно, а цесаревич, когда нападали на Мещерского, защищал его, хотя довольно слабо и как бы шутя. Окончательное падение его связано с каким-то злоупотреблением доверия в Западном крае, где он раздавал портреты цесаревны, будто бы по ее уполномочию. Ему с нею не везло, как он ни старался, но и приемы его были неудачны. Он стал ей писать письма с объяснениями в любви, чем окончательно опротивел, и ему был возбранен вход во дворец.

В то время он находился под покровительством Победоносцева. Цесаревич с обычным своим юмором, когда говорил об нем, называл его Vovo, но без малейшего раздражения, скорее с чувством жалости и легкой иронии. <…>

В этот перечень давно просится К. П. Победоносцев, человек, без сомнения игравший значительную роль при цесаревиче и продолжавший ее в его царствование. Мне говорить об нем нелегко, как лично испытавшему его обаяние и долго почитавшему его, увы, не вполне тем, каким он оказался. Но, во-первых, Победоносцев времен цесаревича и Победоносцев царствования Александра III – не совсем одно и то же. У него еще были тогда друзья обоего пола, и он не стоял так одиноко. При относительной бедности обстановки цесаревича Победоносцев своим присутствием оживлял [ее], придавая беседе известное направление. Укладистый, простой и приветливый, он привлекал своим несомненным выдающимся умом, оригинальностью речи, истинным юмором и меткостью суждений. Его критический склад [ума] и его особые изложения [мыслей] блистали остроумием. Он был наиприятнейший собеседник. Направление его казалось определенным и вызывало сочувствие. В нем, видимо, готовился тот борец за все нам родное и священное, с чем мы росли и чем жили. Всегда представлялся он мне будущим обер-прокурором Св<ятейшего> синода, и в этой деятельности он обещал много добра. <…> Всегда я очень радовался, когда Победоносцев у цесаревича завтракал. Бывало, заслушаешься его беседы. Нет сомнения, что цесаревич оценил в нем положительные его качества, его выдающиеся дарования и считал его человеком себе, безусловно, верным. Он знал, что Победоносцев вообще не пользовался сочувствием многих, но в характере его был некоторый дух противоречия, и он, быть может, оттого еще более приблизил к себе человека, многим неугодного. Что касается до цесаревны, то никогда не замечал я особого с ее стороны расположения к Победоносцеву, позднее чувство это обратилось в определенную вражду, которую она и не скрывала. В царствование императора Александра II, несмотря на близость свою к цесаревичу, он сумел удержать равновесие и достиг обер-прокурорства. Он пользовался всегда и очень искусно одним преимуществом и в этом доказал тонкое понимание характера цесаревича. Он обращался к нему письменно по всем вопросам, своим и чужим, и пользовался этим правом чрезвычайно искусно. Он был всегда начеку и вовремя, раньше других, доставлял необходимые сведения. Эти письма писались наскоро, без обычных формальностей, и если они сохранились, то по ним всего лучше можно будет определить настоящего человека. Позднее он развил эту способность писать подобные письма до некоторой крайности и перешел через край. Несомненно, что цесаревичу нравились подобные отношения до известных пределов, но могу засвидетельствовать, что он тяготился не раз его чересчур наступательными приемами. <…>

Особенно памятны мне вечера в большой угловой гостиной цесаревны. Собирались тогда за круглым чайным столом, а потом рассаживались играть в карты. Цесаревич – со своими обычными партнерами, остальные садились за стол цесаревны, до 12 обязательно играли в игру под названием loup[110]. Конечно, мне всегда приходилось сидеть за зеленым столом цесаревны, и мне было всегда убийственно скучно, что, кажется, и бывало заметно. Еще за чайным столом, бывало, и то благодаря цесаревичу, разговор принимал иногда интересный оборот. Тут сидели: почтенная княгиня Ю. Ф. Куракина, А. Н. Стюрлер, В. В. Зиновьев. Последний на изящном французском языке умел поддержать разговор и оживить его. Впрочем, французская речь относилась только к цесаревне, потому что с великим князем не было другой речи, кроме русской. Раз как-то княгиня Куракина неизвестно как и почему выразилась по поводу пробы вин, о которых была речь, припомнив известное изречение: «пройтись по хересам». Цесаревич так и воспрянул: «Княгиня! – сказал он, – откуда вы знаете это выражение?» С этого дня он уже не переставал подтрунивать над нею и все напоминал: «Как это вы говорите, княгиня, пройтись по хересам?» – а когда подавали ужин, то, наливая вино, приговаривал: «Княгиня, пройдемтесь по хересам!» А она хохочет своим звонким, заразительным, добродушным смехом. Славная была эта княгиня Юлия Феодоровна, благородная, правдивая, почтенная женщина.

Бывало, на этих тихих семейных вечерах происходил переполох. Неожиданно появлялся государь Александр II и садился за общий чайный стол. Присутствие его, должно признаться, несколько стесняло всех, даже и хозяев. Уж очень были различны характеры и вкусы. Государь подсаживался к цесаревне, слегка картавя заводил с нею речь и лишь изредка обращался к цесаревичу. Помню, как он объявил: «Nous allons avoir une semaine Persane»[111], – в то время ожидали приезда персидского шаха Насредина, и цесаревич с отвращением предвкушал ряд официальных торжеств. Меня поражало это различие между сыном и отцом: другие приемы, другие речи, другое воспитание… А было все-таки в этом прошлом воспитании что-то обаятельное, что-то напоминавшее семейные рассказы об Александре I, о его любезности, тонком ухаживании за дамами, о его изящной безнародности… Совсем другое чувствовалось в хозяине дома. Он отвечал на вопросы и говорил, но чувствовалось, что он все не то говорит, что могло бы понравиться отцу, хотя вовсе того не желая, и обращение его было неизменно безукоризненно почтительное. <…>

В другой раз предложил мне ехать с ним в купальню ⁴ и выкупаться. Сам разделся и снял с себя образа. На цепочке висело множество образков, а посреди них крест. Я удивился множеству. «Оно неудобно», – сказал он и позднее ограничил их число. Плавать было трудно, потому что было мелко, но вода была прекрасная. Он был очень в духе и в воде разговаривал, смеялся и вернулся в благодушном настроении. Гораздо позднее, когда по воскресным дням должен был он из лагеря ездить в Царское, обедать к государю, что его несколько тяготило, он старался сократить время, являясь только к обеду. Едешь, бывало, с ним в коляске, чего не переговоришь! Иногда он дремал, но редко бывал молчалив и угрюм. «Поедемте в Павловск, подальше, где меньше народу!» – говорит он однажды. Поехали за розовый павильон, в глухую сторону парка, слезли и пошли пешком. С противоположного обычному конца города мы шли по улицам и по глухим переулкам. Он наслаждался, что его не узнают, и делал забавные замечания о встречных, о иных дачниках, любил заглядывать в закоулки и делать наблюдения. Где-то встретился знакомый мне хозяин музыкального магазина Юргенсон, добродушный немец, он узнал меня, не обращая внимания на спутника: «Ah, guten Tag, Herr Graf!»[112] – удивленно поздоровался он с желанием остановиться и поговорить. Цесаревича очень забавляла эта встреча. В следующий раз, когда повторилась подобная прогулка по Павловску, он все справлялся, не встретим ли мы Юргенсона. <…>

Особенно выразительно проявились известные черты характера цесаревича во время его опасной болезни. По обычаю своему он мало обращал внимания на свое здоровье, и трудно было врачу за ним следить, а еще труднее лечить его. Он редко давался им в руки и отшучивался, когда с ним говорили о здоровье. Быть может, и действительно богатырская его натура не мирилась с условиями всякого лечения. К тому же добрейший Г. И. Гирш никогда не слыл искусным врачом. За ним были заслуги в севастопольскую осаду, когда он был полковым хирургом, но он не был из тех врачей, которые следили за наукой и отличались бы строгою внимательностью к пациенту. Добряк, хотя себе на уме, он пришелся по нраву цесаревичу, который ходил с ним на охоту и любил с ним говорить. Русский немец, практик, конечно, но с добрыми намерениями и чувствами, любил он русскую баню и был приятнейшим спутником, человеком покладистым и приятным. Цесаревич также любил баню, которою иногда угощал Гирша у себя в Аничкове. Известно, когда и как узнали, что у цесаревича оказался тиф. Известна в данном случае и роль С. И. Боткина. Не стану входить в оценку правильности поступков Гирша и Боткина и взвешивать, насколько тут было правды и дела и насколько партийности и пр. Боткин лишний раз себя прославил. <…> Но когда по выздоровлении задумано было воспользоваться поколебленным положением Гирша, чтобы свергнуть его, заменив человеком иного склада, как в этом смысле напирали со всех, даже семейных влиятельных сторон, то цесаревич сказал свое решительное слово, и оно было бесповоротно! Все поняли, что он Гирша не выдаст и что положение Гирша никогда не будет лично поколеблено как человека, быть может, как врача и не искусного, но лично цесаревичу приятного и верного. Все это было понято, и, конечно, Гирш оценил это вполне.

Был у цесаревича подлекарь, человек глубоко преданный, простой и добряк, по фамилии Чекувер. К нему он иногда обращался «втайне» за каким-нибудь советом или снадобьем. Это тот самый Чекувер, который погиб в катастрофе под Борками. Государь искренно был огорчен его смертью и обеспечил его семью.

Вообще же, цесаревич казался таким здоровяком, что о болезни его как-то не думалось. Он был силы необыкновенной, мог сплюснуть серебряную мелкую монету в трубку и перекинуть мяч из Аничковского сада через крышу дворца. Однажды кто-то проезжал на конке мимо Аничковского дворца и видел, как он выворачивал в саду снежные глыбы. «Ишь силища-то какая!» – с уважением сказал сидевший тут же мужичок.

Он редко сердился. Я даже никогда не видел его во гневе, немногие видели его вышедшим из себя, но слышал я, что когда это бывало, становилось жутко. Он имел тогда привычку ударять кулаком об стол, и удар был серьезный. Вообще же он отличался необыкновенною ровностью характера. Озабоченность выражалась у него тем, что он тер переносицу пальцем. Когда же бывал он в духе, у него было необыкновенно светлое и доброе выражение, и было что-то особенное в сочетании выражения этих добрых и проницательных глаз с неуловимым изгибом кончиков рта и улыбкою его, в которой сквозил оттенок юмора. У него была замечательная способность подражать. Иногда в лицах передавал он целый рассказ, и очень метко. Смех его громкий и звонкий, как вообще его голос, отчетливый, ясный, он редко говорил тихим голосом, и «шепот» его [я] слышал всего два раза, и то в чрезвычайных случаях, когда он этим шепотом обратился ко мне на расстоянии около 15 лет…

В пище он был умерен и любил простой здоровый стол. Одним из любимых его блюд был поросенок под хреном, а когда, бывало, езжали мы в Москву, то каждый раз обязательно подносили ему от Тестова поросенка. Вообще он охотно принимал подношения натурою. Иные подносили ему наливку, другие пастилу или хорошую мадеру, его самое любимое вино. В последние годы он особенно пристрастился к кахетинскому «Карданаху» ⁵, который я ему доставлял. Любил он очень соус Cumberland и всегда готов был есть соленые огурцы, которых предпочитал в Москве. Помню, за завтраком, как раз после Борков и тотчас по приезде, он спросил соленых огурцов, которых, к удивлению, не оказалось! Он был воздержан и в питье, но мог выносить много, очень был крепок и, кажется, никогда не был вполне во хмелю. В более молодые годы случалось с ним ужинать в холостом обществе или в лагере. Подавали круговую и пили «наливай сосед соседу» и пр. После похода он привык к румынскому вину Palugyay, весьма посредственному, но выписывал его более по воспоминанию. В действительности любил он только мадеру. <…>

При поступлении моем в адъютанты многие меня не знали и в лагере ⁶, как водится, старались испытать со стороны крепости и выносливости. Однажды цесаревич приглашен был Евгением Лейхтенбергским в его избу, были некоторые из свиты, великие князья Владимир и Алексей Александровичи. Я чувствовал, что очередь за мною, да и цесаревич охотно наблюдал по этой части. Начались тосты и подношения. Сначала все шло ровно, но хозяин накинулся на меня, повторяя тост за мое здоровье: «выпьем еще раз за нашего» и пр., называя по фамилии. Цесаревич подымал бокал, и за ним все присутствующие. Я сознал неизбежность и решился раз навсегда отделаться от повторений. Продолжалось это довольно долго, конец был обычный, но только, когда цель казалась достигнутой, когда уже перестали мне подливать, я сам просил, чтобы мне налили, и притом в такой именно момент, когда всякое продолжение становилось трудным. Я видел, как некоторые были удивлены и как цесаревич казался довольным, ободрял и поддерживал меня. С этого дня уже никто не повторял этой пробы, а если и пытались, то цесаревич сдерживал, говоря, что мнение уже определилось относительно моей выносливости. Я останавливаюсь на таком инциденте лишь потому, что в подобных случаях особенно ценятся известные отношения, и нигде, как в подобных передрягах, нельзя уловить так удобно известные черты характера, придающие бодрость и хорошее настроение! Когда же эти любезные свойства воплощались в лице цесаревича, то чувствовалось невольное сближение, и уже на всю жизнь сохранялось доброе воспоминание о таких положениях, связанных с личностью будущего государя. <…>

Замечательная была у него сноровка сравнительно с покойным государем, который всегда суетился и горячился на маневрах. Цесаревич отличался противоположными свойствами. Не раз, недовольный какими-либо действиями, государь вызывал к себе цесаревича для резких иногда объяснений. И тут не изменяло ему обычное хладнокровие. Бывало, как государь сильно горячится, волнуется по мере того, что говорит, глаза становятся совсем круглыми, голос, и без того картавый, становился раздражительным и крикливым. Очень неприятно было видеть его в такие минуты, чувствовалось что-то несильное в этом раздражении, которое с годами все увеличивалось. Он не всегда держался меры, и многим приходилось от него выслушивать неподходящие слова. Все это потом забывалось и говорилось сгоряча. Ничего подобного никогда не бывало с цесаревичем, он редко возвышал голос с войсками, но зато всякий оттенок действовал сильнее. Спокойствие, никогда его не покидавшее, передавалось подчиненным, и противоположность была очень резка. Он никогда и никому не говорил «ты». Николаевское поколение видело в этом что-то патриархальное и отеческое, но на самом деле оно не всегда оправдывалось и только сбивало понятия. Этим нередко пользовались, и допущение фамильярности служило лишь одним из средств для многих проходимцев, устраивающих свои личные дела. Ни тени «фамильярности» никогда не допускал себе цесаревич. Он иногда трунил, подшучивал, но всегда забавно, с свойственным ему юмором, и всегда в известных пределах. <…>

Меня всегда особенно пленял юмор цесаревича, когда он в духе, можно было его заслушаться. Особенно хорошо отличал он оригинальность действительную от поддельной. Вообще никакими подделками к нему нельзя было подделаться. Помню, как на одном бивуаке во время маневров вокруг Петербурга цесаревич зашел ко мне в палатку. Он имел обыкновение обходить все помещения свиты. То же повторялось и на поезде и на пароходе. На столе у меня лежала книга стихотворений Тютчева. Он начал ее рассматривать и сказал, что вообще не любит Тютчева и как поэта, и как человека. Он не прощал ему постоянных каждений[113] князю Горчакову, о котором он был также невысокого мнения. Я стал говорить, что все же у Тютчева есть многое хорошее. Он стал перелистывать книгу и кое-что прочел. «Нет, – сказал он, – не нравится мне». Все деланное, конечно, не могло ему нравиться. Теперь нас хотят уверить, что в основе его воспитания легли семена, посеянные Тютчевыми, именно Анной Феодоровной. Не раз слышал я, однако, отзыв об ней, он ее не выносил, как и Блудову. Славянофильство давно стремилось захватить его в свои руки, но это не удалось. Он слишком русский человек, чтобы быть славянофилом. Все его царствование служит тому доказательством. <…>

Цесаревич чрезвычайно любил русскую баню. В дворцах, где он жил, баня была необходимою принадлежностью. Он понимал вполне, что можно было угостить банею, и любил об ней говорить, ценил все тонкости этого угощения. Он удивлялся тем, которые не признавали русской бани, и доказывал все ее преимущества. Он всегда поражал меня своею практичностью и домовитостью. В дороге ли, на бивуаке или в походе, он сам выбирал себе место и устраивался чрезвычайно быстро и удобно. Однажды во время маневров зашел он ко мне в палатку и увидал большую высеребренную лохань – умывальник, который у меня был с детства. Размерами своими она до того ему понравилась, что он просил отдать ему на время эту лохань, чтобы заказать совершенно подобную. Ему возражали, что лохань должна быть по крайней мере серебряная, но он ни за что не соглашался и, смеясь, говорил: «Уж если у графа Шереметева медная, то почему же и мне не иметь такую?» Вскоре он мне ее возвратил, а у него появилась совершенно подобная, с которой он не расставался и в походе. В другой раз, в Петербурге при посещении нашего дома на Фонтанке, понравилась ему пара подсвечников в стиле Louis XVI. Он пожелал их также получить для заказа с них копии. У него было много вкуса, и любил он художественные произведения, но без всякой рисовки. То, чего он не знал, в чем не понимал красоты, того не скрывал, хотя бы взгляд его расходился с действительным знанием. Так, например, его не интересовали старые школы живописи, кроме некоторых выдающихся произведений, и в этом [он] признавался откровенно. Его упрекали за многие покупки картин, не стоивших его внимания, но следует принять в соображение, что он часто покупал у русских художников с единственною целью их поощрения. Музыкальный вкус его был тонко развит, но пристрастие его склонялось в особенности к древностям русским, к памятникам зодчества, орнаментаций, иконописи, фресков и мозаики. Он любил говорить об этом и вызывал на разговоры. Вообще он относился к художникам нешаблонно, не потому, что нужно поощрять художников (как то делала великая княгиня Елена Павловна), а потому, что он чувствовал [себя] заодно с ними и потому умел с ними говорить. Русские художники его не забудут.

<…> Никогда не менялось чувство его к Москве. Он любил Москву, как не любил ее никто из царей XIX века! Все в ней было ему дорого, но он скорбел о том, что никогда не приходилось ему «спокойно» жить в Москве, без торопливости и суеты, без приемов и вечного представительства. Он дорожил другою Москвою – не парадною, не официальною, и этой другой Москвы ему не давали. Императрица Мария Александровна всячески стремилась к ней, признавая ее значение, но император Александр II был совершенно чужд Москвы. Он даже не любил, когда ему напоминали, что он в ней родился, и никогда не чувствовал себя в ней дома. Он, конечно, скорее дома был в каком-нибудь Эмсе и вообще в Пруссии… Расчет императора Николая не удался, хотя он и понимал значение Москвы лучше, чем царь «Освободитель», но все же не мог он отделаться от иноземного влияния и оттенка. Вот этот-то оттенок совершенно отсутствовал в Александре III, и в этом заслуга его матери. Да и натура его была чисто русская, без малейшей примеси, как и вкусы его и привычки. Тяготение к Москве было ясно для тех, кто знал его близко, и если оно не проявлялось с достаточною определенностью, то нужно считаться с теми элементами в обстановке его, которые постоянно старались сдерживать это тяготение, действуя на другую, более благодарную для них почву. Сколько раз уже по воцарении слышал я от него, что его давнее желание – пожить в Москве, провести в ней Страстную неделю, поговеть и встретить Пасху в Кремле! <…>

В Александре III не могло быть ничего мелкого, а потому и взгляды его были широки и человечны. Он уважал чужое мнение, но имел и свое личное, определенное. Он не боялся простора и света, потому что не боялся правды, потому что сам был воплощением этой правды! <…>

Уже давно заметил я, как дорожил он всеми воспоминаниями о Петре Великом. Он был большой его поклонник. Разговорились однажды о царевиче Алексее, о строгом его суде. Он в этом деле оправдывал Петра и находил, что как государь он не мог поступить иначе. Вообще он охотно начинал разговоры на исторические темы, всегда бывало интересно его слушать, но для таких разговоров не нужно было дамского общества. В нем была жилка старьевщика-собирателя. Он любил то, что называется brie a brae[114], и во дворце всегда бывало отдельное помещение, род кладовой, куда складывались случайные покупки, куриозы, всякое старье. Иной раз подносили ему интересные вещи, как, например, часы, принадлежавшие Артамону Матвееву (из дома Тучковых). Он рассматривал подробно все, что казалось ему интересным, и вкус свой развил с годами. У него было чутье собирателя и всегда большой порядок в личных его вещах. Письменный стол его был неприкосновенная святыня. Никто не смел к нему дотрагиваться, он сам его убирал и ревниво оберегал от вторжения. При мне он как-то выдвинул шкатулку в столе. Я поражен был внутренним порядком: все расположено по системе, и все хранилось бережно, даже какие-то женские башмаки (чуть ли не реликвии княжны Мещерской) и письменные принадлежности. Писал он не иначе как гусиным пером. Тот же порядок и снаружи: портреты, вещицы на столе – все оберегалось строго и неприкосновенно. В его уборной Аничкова дворца всегда горела в углу лампада перед иконами с подвешенным пасхальным яйцом. Тут же в окнах некоторые портреты людей, которые имели к нему особое отношение. Тут висели портреты князя В. Ив. Барятинского и А. Р. Дрентельна. Последнего он оценил во время командования 1-й пехотной дивизией и неизменно к нему благоволил. <…>

Крепкое словцо было присуще его натуре, и это опять русская черта, но в словах не было озлобления. Это была потребность отвести душу и ругнуть иной раз сплеча, не изменяя своему добродушию. Иногда за столом и при свидетелях говорил он не стесняясь, прямо набело, и когда уж очень становилось неловко от его слов, «она» [императрица] полушутя, бывало, обращалась ко мне и говорила: «Vite racontez moi quelque chose!» или «Ce n'ai rien entendu, n'est ce pas nous n'avons rien entendu?»[115] А в сущности, нисколько этим не стеснялась и всегда сочувствовала ему. И это было особенно в ней привлекательно.

Любил он очень ходить пешком, не зная устали, и только в последние годы стал уставать. Однажды взял он меня с собою из Петергофа в Стрельну и обратно. Здоровая прогулка, и ходил он скоро. В Стрельне он зашел на дачу князя Орлова, тогда посла нашего в Париже и всегда отсутствовавшего. Вошли в ворота, прошли в дом, осмотрели все комнаты до единой. Он всюду заглядывал и, видимо, был доволен. Он сочувствовал хозяину и поручил передать ему о своем посещении. Старый унтер-офицер бодро отвечал ему на все вопросы. Такие посещения экспромтом были совершенно в его духе. <…>

В общем, как ни тяжки были воспоминания о походе 1877 года, как ни безотрадно было выдерживать неблагодарное и рискованное положение Рущукского отряда, но светло и дорого все, что касается личности цесаревича, много незабвенных воспоминаний связано с этим временем. Тут высказался он вполне и с совершенно новой стороны. В критическую минуту он один сохранил хладнокровие. Среди общей расшатанности сознание это служило опорою и утешением. (Я вел дневник во время похода и надеюсь когда-нибудь соединить, что интересно, в одно целое.) Мрачны были впечатления похода. Третью Плевну, связанную с именинами государя, нельзя было забыть ⁷. Связать эти два дня – почти измена. Цесаревич все это ясно сознавал, но был беспомощен.

Здоровье императрицы Марии Александровны быстро слабело, роковые условия ее жизни сломили ее физически и нравственно, мучительный крест ее последних лет принадлежит истории. Мог ли не страдать за нее цесаревич? Между ними уже давно состоялось самое отрадное сближение. Когда нужно было императрице Марии Александровне ехать в Англию по случаю последствий Эдинбургского брака, никто из сыновей не оказался налицо и не в состоянии был сопровождать императрицу из Ливадии в Лондон ⁸. Ехать же одной было неудобно. Тогда вызвался сопровождать ее цесаревич. Как? Он, который так дорожил спокойствием своей семейной жизни. Об нем императрица и не думала как об спутнике. И она поехала с ним, и Бог благословил эту поездку. Императрица Мария Александровна сознала наконец утраченное время. Она поняла цесаревича! Я помню отъезд императрицы Марии Александровны за границу, последний отъезд ее во время предсмертной болезни. Цесаревич был в Красносельском лагере и взял меня с собою в Гатчину, где на станции жел<езной> дор<оги> он должен был проститься с матерью. Долго ожидали мы на станции прихода петербургского поезда. Медленно подходил он, когда уже наступили сумерки. У окна показался государь Александр Николаевич в белой фуражке с обычным обширным козырьком, мрачный, бледный, задумчивый. Императрицу везли в St. Remo, и с нею ехал С. П. Боткин. Уже становилось темно, и все лица были мрачны, словно это было погребальное шествие. В Гатчине цесаревич простился с матерью, поезд тронулся и ушел из виду. Он остался совершенно один, но владел собой. «Поедемте!» – сказал он, и мы направились на Балтийский вокзал, но поезда в Красное никакого не было, пришлось дожидаться. Узнав, что не предвидится другого поезда, кроме товаро-пассажирского, он сказал, что на нем и поедет. Мы подождали, поезд подошел наконец, с вагонами 2-го класса среди товарных, вагоны были грязны и душны, но пассажиров не было. Мы поместились в одном из них и открыли окна. Поезд шел черепашьим шагом, совсем уже стемнело. «Это настоящий Bummelzug»[116], – сказал цесаревич. Сначала он молчал, потом несколько оживился. Разговор был отрывочный, но настроение было тихое, покорное. Говорили о посторонних предметах, и мне казалось, что в эту минуту ему было именно хорошо очутиться именно в этом товарном поезде, где его никто не признавал. В 1880 году не стало императрицы Марии Александровны. Утром нашли ее в постели уже мертвою. Она заснула навеки, и совершенно одна. Что было дальше – пусть скажут другие. В самый этот день в Кускове умерла новорожденная наша дочь Екатерина, родившаяся вместе с Марьей. Не зная о кончине императрицы, я телеграфировал цесаревичу о смерти дочери. Радости и горе одинаково сообщались ему. Теперь, когда узнали мы о кончине императрицы, депеша моя являлась неуместною. К изумлению, в тот же день в Кускове получен был ответ цесаревича с выражением сочувствия и с сообщением о великом его горе – о «безвременной потере матери»! <…>

Вскоре после воцарения состоялся переезд в Гатчино.

Бывало (что было очень давно, в 70-х годах), езжал цесаревич на охоту в Гатчино. Он там ночевал и всегда останавливался в небольших комнатах, очень низких, в антресолях, где и ужинал с нами. Каждый раз приглашался гатчинский комендант генерал Багговут, бывший в родстве с стариком Адлербергом. За этими гатчинскими ужинами Багговут много рассказывал и своею безукоризненною точностию и степенностию старого служаки казался необыкновенно типичным. К тому же он был очень хороший и почтенный человек и всегда держался безукоризненно по отношению к цесаревичу. Он был несколько ходулен, высокопарен, но подкупал правдивостью и честностью своей натуры. Цесаревич им наслаждался и оживлялся его вопросами о прошлом и слушал бесконечные рассказы его со вниманием. Помню, как цесаревич за этими ужинами подхваливал комнаты антресолей и тут же говорил, что если бы ему пришлось выбирать, то он бы в Гатчине других комнат не выбрал для житья. После 1 марта он действительно в этих комнатах и поселился. Вообще он всегда очень любил Гатчино, отдавая ему преимущество перед Царским Селом. Не раз задолго до 1 марта слышал я от него, что, если бы зависело от него, он тотчас бы переехал в Гатчину и что жизнь в Петербурге для него тягостна. Переезд в Гатчино по вступлении на престол меня не удивил, зная давно пристрастие цесаревича к этому несколько заброшенному и забытому дворцу императора Павла. В свое время переезд этот в Гатчину очень критиковали, особенно под влиянием неудавшейся комбинации Лорис-Меликова и Игнатьева.

Гатчино, гатчинский период, времена императора Павла, гатчинцы – все эти звуки переносили в безотрадное время ненормального царствования даровитого, благородного, пылкого, но и злополучного государя. Все это казалось мрачным и без 1 марта. Конечно, переезд в Гатчину был актом, лишенным всякого оттенка кому-либо понравиться. Нельзя было более решительным образом выказать самостоятельность воли, чуждой всякого колебания. Александр III переехал в Гатчину и не побоялся сравнений и сопоставлений. Не уступал никаким доводам. Он сразу определенно выказался каким он есть и не хотел ничем иным казаться. Гатчина ему нравилась, и нравилась всегда; переезд совершился просто, естественно, бесповоротно. Только человек с нравственною силою Александра III мог отважиться на такой шаг, словно сознавал он, что печать, наложенная с 1881 года на Гатчино, будет настолько самобытна, что ей нечего будет смущаться никакими сравнениями. Пусть покоится нерушимо многострадальная тень императора Павла. Отныне значение Гатчины в русской истории будет иное. Все претворилось в 13-летнее царствование Александра III, все приняло иное освещение, иной отпечаток, иную окраску. Замерли звуки, напоминавшие мрачное прошлое, все заслонилось величавым образом Александра III, созидательным значением его царствования. В Гатчине уединялся он, непрестанно работая. В живительном воздухе почерп<ыв>ал он новые силы. В Гатчино он вложил свою душу и здесь более, чем где-либо, он встает во весь рост, и все им проникнуто. И глубоко врезалась печать его, и время ее не изгладит, как не изгладится значение его царствования, значение нравственной силы первого Русского Царя XIX столетия. <…>

Новое царствование началось тяжким крестом… Мы присягали в церкви Аничкова дворца. Вскоре свита цесаревича была позвана в его Аничковский кабинет. Он вышел к нам вместе с императрицей. Оба плакали. Он начал говорить, благодарил за прошлое, сказал, как жалеет, что не увидит нашего прежнего мундира, и не мог продолжать от волнения. Назначено было двойное дежурство в Зимнем дворце, куда государь переехал для похорон. Они жили в комнатах императрицы Александры Феодоровны. Здесь у окна с широким видом на Неву я помню, как сидели они вдвоем. Государь показывал императрице только что полученные им письма, и между ними одно без подписи. Письмо это было смелое, правдивое и прекрасное. Он хвалил его и сказал мне прочесть его громко императрице. Ему же передал я письмо от Е. Н. Карамзиной, которую он очень уважал. Он говорил потом, что никто из написавших письма не написал лучше Карамзиной. <…>

Первую Пасху встретили в Гатчине в небольшом кружке. Падение Лориса воздвигнуло Игнатьева, к лету объявлена была поездка в Москву и на Волгу. Меня назначили в числе сопровождающих. В Москве неистовый восторг. В Нижнем [Новгороде] Игнатьев выскочил из поезда еще до остановки его у вокзала. Меня это заинтересовало, и я выскочил вслед за ним. Он подбежал к толпе, наполнявшей улицу, и крикнул: «Я вам его привез!»… Для меня стало ясно, что дни его власти сочтены.

Не мне касаться здесь исторических сторон царствования. Нам прежде всего нужен человек, каким он был с его непоказной стороны и каким остался до самого конца. Все еще так свежо и живо в памяти, и трудно сознаться, что время это принадлежит истории.

Гатчинская церковь в начале пребывания государя имела вид не то гостиной, не то проходной комнаты, чему способствовали лестницы с двух сторон и полное отсутствие икон, кроме самых необходимых на иконостасе. Мало-помалу государь лично занялся украшением церкви. Все подносимые ему иконы развешивал он в церкви, и многие собственноручно, а также пасхальные яйца, так что через несколько лет церковь стала неузнаваема, то есть стала действительно походить на православный храм. В ней стало теплее, и протестантский оттенок совсем исчез. Он любил щегольнуть знанием церковного устава, хотя иногда и ошибался, но всегда дорожил церковным благолепием и был глубоко верующим (православным) человеком без всякой тени ханжества. <…>

Гатчинская жизнь, как он ее себе устроил, вполне согласовывалась с его вкусами и характером. Она могла казаться однообразной и скучной для других, но он этого не замечал, потому что день его был полон. Находили, что он слишком уединяется, что мало было разнообразия в посетителях вне приемных дней. И в этом была своя доля правды. Но душою разнообразных сборищ, притягательным центром и средоточием подобных собраний может быть только хозяйка. С этой же стороны, к сожалению, было полное отчуждение от всяких интересов вне интересов своего кружка, отсюда та двойственность, столь часто тормозившая всякое начинание. Здесь не могло быть борьбы, а потому и сложилась жизнь не для всех понятною. Все это, конечно, не облегчало державный труд. <…>

Он очень не любил, когда у него в комнате производили беспорядок или что-либо ломали, от чего не убережешься с детьми. В Аничкове он обыкновенно после завтрака садился у зеркального окна с видом на Невский проспект. Другое окно, тут же, рядом, выходило в сад. В этом светлом углу сходились и дети, а императрица, как и прежде цесаревною, садилась в обычное свое кресло. Тут же лежали папиросы, которыми они угощали, и разложены были афиши. Сюда обыкновенно приносили кофе. Всё те же неизменные портреты на столах и в подоконниках и ваза cloisonne[117], дети подходили к окну, а когда были моложе, садились на него. Любил он рассматривать проходящих и едущих по Невскому и делал свои замечания. Он следил за переменою вывесок и магазинов и осенью всегда сообщал об этих переменах. У этого заветного окна припоминается многое в разное время. Менялись люди, менялось время, а уютный уголок этот с своими приветливыми хозяевами оставался все тем же. Перемена положения ничем на них не отразилась, и это явление редкое. Сколько интересных разговоров у этого окна, сколько моментов исторических и психологических. Разговор обыкновенно кончался: «Min<n>i il est temps – je dois recevoir», или «je dois on s'occuper», или «je dois faire des visites»[118], – и он подходил к письменному столу и трогал звонок в конюшню, по которому подавали ему экипаж, смотря по тому, как он прижимал кнопку. Иногда по поводу родственных визитов громко заявлял, насколько они ему надоели. Императрица любила кататься по Невскому проспекту. «Madame vous allez[119] хлыще». У него был свой глагол, который он производил от слова хлыщ (хлыщить), то есть уподобиться катающимся хлыщам.

Трудно ему было угодить по части мундиров. Он всегда возился с портными и спорил с ними, рассматривал их счеты. Но гардероб его сравнительно был очень немногосложен. У него были только необходимые мундиры и сюртуки, и [он] терпеть не мог мундирных коллекций, которыми наслаждался Александр II. Носил он преимущественно все то же и занашивал платье, дома ходил в тужурке. Колец никогда никаких не носил, одно только венчальное, и то к концу растрескалось, так что опасно было его носить.

За столом у него был всегда свой особый серебряный прибор устюжской работы и свои кружки и стаканы. Особенно памятен он мне за закусочным столом. Большею частию довольный после продолжительного доклада или приема и чувствуя аппетит, он любил и других угощать. «Рекомендую», говорит, то и другое, но советует ту или другую водку. Какая-то старуха из Новгорода доставляла ему пастилу, какой-то князь Аникеев подносил продукты домашнего изделия. Ряд серебряных чарочек окружал закусочный стол. Появлялась уральская икра, которою он любил угощать и даже присылал на дом. Иногда пришлет и осетра исполинских размеров.

Ужины 30 ноября в память Мечки ⁹ продолжались ежегодно после 1877 года и беспрерывно до 1893 года. Сначала в манеже Аничкова дворца, в походной обстановке, потом на квартире

В. В. Зиновьева и, наконец, в Гатчине, в особой комнате запасной половины, где висели портреты некоторых генералов <18>12 года. Для перемены один ужин устроен был на ферме Гатчинской, другой – в Приорате ¹⁰. Последний был самый неудачный, потому что Черевин дошел до печального состояния. Я обыкновенно оставался ночевать в Гатчине и на другой день у государя завтракал. Всегда разговор шел о впечатлениях ужина. Государь не скрывал своего неудовольствия выходками Черевина, который особенно наступательно приставал к Воронцову. Последний относился к этому невозмутимо и был прав. Приставанье Черевина было неприлично и носило неприятный оттенок. Государь это почувствовал и говорил: «Он просто был неприятен», – и говорил вообще, как Черевин себе вредит и как вообще он стал слаб. <…>

Другим годовым сборищем, кроме ужинов 30 ноября, служили заседания Императорского Исторического общества. Оно возникло по мысли цесаревича при ближайшем участии князя И. А. Вяземского, но с самого основания попало в руки секретаря Половцова. Собственно говоря, то, о чем сожалел цесаревич, могло бы быть достигнуто путем Исторического общества, и эта сторона составляла, конечно, одну из целей общества. Печатание исторических документов должно было идти параллельно с живым обменом мыслей членов общества, собираемых вокруг своего почетного председателя. Но такие соображения не могли входить в расчет секретаря, смотревшего на общество прежде всего как на ступень для своей личной карьеры. Когда надежды его обманулись, он стал холоднее относиться к обществу и ввел в него казенщину и затхлость. Не удовлетворенный итогом своего положения, он пытался охладить к этому обществу и самого его основателя. После 1 марта он прямо стремился к упразднению значения общества путем перехода его в другие руки под предлогом того, что молодому государю не будет времени им заниматься. Попытка его не удалась. Государь заявил о своем твердом желании продолжать это дело. Тогда попытался он устроить годичные заседания у себя в доме в надежде привлечь государя к себе. Но и это ему не удалось. Государь решил, что годичные заседания будут по-прежнему происходить у него в Аничковом дворце, в библиотеке. Ежегодно повторялась с тех пор та же комедия. Наступало время для годичного заседания, и время уходило. Спросишь секретаря Штендмана (зам<еститель> Половцова после князя Вяземского) и получаешь все тот же ответ: Половцов ждет, когда пошлет за ним государь. В то же время государь ожидал, когда Половцов ему доложит, что все готово. Привередничанье Половцова удаляло время, и негласная цель его была свести общество на нет. Почти всегда приходилось докладывать государю, в чем дело, но он хорошо знал Половцова. Раз даже он приказал мне съездить к нему и объявить о своем желании, чтобы заседание состоялось на следующий день. Так оно и было. Ежегодно повторялись те же затруднения. Но вот на одном из заседаний государь при всех обратился ко мне с вопросом о работе моей по Смутному времени, сказав, что он желал бы, чтобы к следующему заседанию я бы приготовил что-нибудь для чтения. После этого впервые прошло два года без заседаний, и оно было последнее. Половцов по-прежнему не докладывал, мне же напоминать было неудобно, и общество замирало, постоянно уменьшаясь в своем составе и не обновляясь новыми членами. Так и скончался государь, и общество хранило о своем председателе глубокое молчание. Неприличное молчание было прервано молодым государем, выразившим желание продолжать все по-прежнему и в той же обстановке. Впоследствии обстановка совсем изменилась ^п.

Почему, зная всю подноготную, государь Александр III терпеливо выдерживал привередничанья Половцова, которого не особенно уважал? Но таково уж было свойство его характера. Он любил, чтобы его угадывали, и всякие объяснения ему были в тягость, особливо с лицами, которым он не сочувствовал. Он был невысокого мнения о Половцове, а последний не скрывал своего явного к нему несочувствия. Представитель либерального бюрократического новшества, человек без преданий, без идеалов, чуждый всему русскому и плативший дань жидовству, непонятным путем занял то положение, которым пользовался лишь отрицательно, кроме самых первых лет. Весь труд лежал на секретаре Г. Ф. Штендмане, которому главным образом обязаны напечатанными томами общества. Что-то роковое лежало в организации этого общества, несмотря на широко задуманный князем Вяземским план и верную мысль, поставленную в основу его цесаревичем. <…>

Невольно мысль переходит к другому учреждению, обязанному своим существованием инициативе цесаревича Александра Александровича. Я говорю об Историческом музее в Москве. В свое время немало слышалось отзывов, возражений, сомневались в пользе такого музея. Для чего музей, говорили иные, собирать какие-то черепки? На что? Мысль о таком учреждении всецело принадлежит цесаревичу под впечатлением виденного им в Копенгагене. Там непосредственным продолжением Музея Скандинавских древностей служит замок Rosenborg – этот образцовый исторический музей Дании. <…>

То же добродушие и на воскресных гатчинских обедах в Арсенале. «Господа генералы, пожалуйте к закуске», – говорил он шутливо. За столом был разговорчив и особенно любил, когда около него сидела княгиня Голицына, которой очень сочувствовал. За обедом играл придворный музыкальный оркестр, и нередко сам государь назначал ту или другую пьесу и обращал на нее внимание других. Обеды эти происходили в Гатчинском арсенале в виду сцены и деревянной детской горы. Не успевали встать, как стол быстро исчезал, уносимый как бы по мановению жезла. И все оставались в той же комнате. Пюристы опять-таки находили это неправильным, что все оставались в той же комнате, но зала была настолько велика, что неудобства не замечалось. Около бильярда и вокруг одной из колонн расположены [были] диваны, тут же [находились] стол и кресла. На столе появлялись графинчики с ликерами, коньяк, кюрасо и анизет. Императрица тотчас же садилась; а государь прохаживался, разговаривая с игравшими в бильярд, или же подходил к столику с графинчиками. Сколько раз, бывало, подойдет, нальет вам в рюмку того или другого, большею частию кюрасо, или же спросит: «Граф, не хотите ли пердунца?» – и сам нальет рюмочку анизету.

Он не любил, когда замечали его исчезновение, еще менее, когда его в это время останавливали. Он испарялся, и делал это незаметно. Однажды после обеда, это было уже в 1893 году, он был как-то особенно музыкально настроен и потребовал, чтобы сыграли одну из пьес Чайковского. Он был большой поклонник Чайковского. Хор играл в этот день особенно хорошо, и впечатление было сильное. Государь пожелал повторения и слушал с видимым наслаждением, да и нельзя было иначе. Все разошлись несколько позднее обыкновенного и под чудным настроением, а на другой день узнали, что в то самое время, когда все это происходило в Гатчине, умирал Чайковский. Казалось, мы слышали его лебединую песнь. И тот, кто слушал ее так внимательно и так наслаждался ею, недолго пережил его. Мог ли кто из нас тогда это предчувствовать? В этот день государь меня особенно поразил. Он слушал как-то особенно задумчиво и грустно, дивная гармония была ему доступна, и весь он был проникнут красотою этих звуков, весь отдался этому чувству, и ясно было, как сильно в нем самом сказалось художественное чутье.

Вообще он очень любил музыку, но без всяких предвзятых, партийных мыслей, без всякой претензии на музыкальность. Конечно, он восторгался Глинкой и знал многие его романсы. Особенно любил он: «В крови горит огонь желанья». Рубинштейна он не переваривал как человека, его коробило его самомнение, его самодовольство и самоуверенность. Раз даже он передавал свой разговор с ним и ответы Рубинштейна, не замечавшего тонкой иронии государя. К Балакиреву относился сочувственно и снисходительно – к его невменяемости. Римского-Корсакова ценил не столько как композитора, а как знатока оркестровой части. Он многому восхищался у Вагнера и любил, когда его исполняли, но не терпел музыкальных завываний его поклонников, к тому же большею частию деланых – ради позы. Церковную музыку очень любил, ценил Бортнянского, но предпочитал Львова за его задушевность. Любимая его Херувимская [песнь] была Львова. Он назначил ее петь в день своей коронации. Любил он очень известный в свое время романс дяди Бориса Сергеевича Шереметева – «Я вас любил», – и особенно нравилась ему ritournelle[120] в конце. Легкая музыка ему также нравилась, вальсы Штрауса, и вообще интересовался новинками, всегда знакомился со всеми новыми произведениями, и отзывы его были осторожны, никогда не судил он по первому впечатлению. Вижу его на репетиции «Пиковой дамы» перед первым ее представлением. Опера эта ему нравилась. Жаль, что кроме него не было в ближайших к нему лицах музыкального чутья. Этим объясняется бедность и однообразие обычного общества, составлявшего «кружок». Но центром этого кружка был, конечно, не государь. Он не прочь был послушать и цыган, когда они были хороши. Помнится мне вечер во дворце великого князя Николая Николаевича, у старшего его сына. Пели соединенные хоры цыган; общество было небольшое, но оживленное (государь был тогда еще цесаревичем). Почему-то нравилось ему, когда пели:

Всему на свете мера,

Всему есть свой конец. Да здравствует мадера, Веселье всех сердец.

Зашла как-то речь о цыганах, и Владимир Шереметев расхвалил одну певицу, дочь цыганки княгини Голицыной, живущую в Москве. (Это было уже после воцарения.) Я подтвердил, что знаю ее и что у нее действительно хороший голос. Государь поручил мне пригласить ее в Гатчину, куда она и прибыла и пела в Арсенале в небольшом кружке слушателей, между которыми была и императрица. Многие удивлялись появлению цыганки, которая от волнения была бледна как смерть, пела в одиночестве и, конечно, хуже обыкновенного. Однако ею остались довольны, щедро наградили и потом мне же пришлось передать ей от государя брошку. <…>

Придворные балы были наказанием для государя, но они имеют свое значение, в особенности большой бал Николаевской залы. Это предание, которое забывать не следует, и балы по-прежнему продолжались: Концертные, Эрмитажные, Аничковские… В свое время я записал один из таких балов и помещаю его сюда, быть может, и к месту. Это было 12 февраля 1887 года в Эрмитаже. Эрмитажный бал для меня всегда был лучшим из придворных балов. С ним связаны отдаленнейшие воспоминания 60-х годов, когда предполагалось в этом же здании устроить помещение покойному цесаревичу и зала была устроена для него. Первые балы сразу сделались любимейшими [балами] сезона; приятно, что это предание еще поддерживается. Государь был в уланском мундире, потому что в этот день был уланский праздник. Приглашенных было не слишком много. Новое освещение эдисоновскими лампочками ослепительно и хорошо тем, что не греет. Зимний сад был очень красив, как и всегда, но я заметил нововведение: среди растений распевали канарейки. Жаль только, что клетки взяты прямо с рынка, совсем уже просты. На этом балу присутствует дипломатический корпус. <…>

Приглашенный однажды на бал в английское посольство, государь предпочел остаться в Гатчине. Императрица поехала и вернулась очень поздно. На другой день я завтракал у государя, и он забавно подтрунивал над нею, говоря, что наслаждался всю ночь на Гатчинском озере, где лучил[121] рыбу, и вдвойне наслаждался при мысли, что без него отплясывают в английском посольстве. Лучение рыбы острогой – одно из любимых удовольствий государя. Рыба дремлет на поверхности, и вся задача – ударить ее острогой. Тлеющий на лодке огонек освещает воду. Ночная тишина и шепот на лодке способствуют настроению. Государь наслаждался этою тишиной и, как художник, понимал и чувствовал ее красоту. Понятно, что, сидя в лодке с острогою в руке, он не завидовал тем, которые в поте лица трудились над затейливыми фигурами мазурки в доме английского посольства. Государь был в душе охотник и хороший стрелок. Еще будучи цесаревичем, езжал он не раз на псовую охоту. В числе лиц, пользовавшихся особым его сочувствием, был стремянный Мазуров. На псовой охоте бывал я с цесаревичем в имении старика С. Веймарна в Пустомерже. На нем был красный кафтан, опушенный мерлушкой, серая казачья лошадь казалась удрученною под тяжестью седока. Своры у него не было, но он любил порскать[122] с гончими. Впоследствии он исключительно придерживался ружейной охоты и часто отправлялся с князем Д. Б. Голицыным вдвоем на ток или на тягу[123]. По возвращении они закусывали рано утром и вели задушевную беседу. Понятно, что и в этом отношении жизнь в Гатчине он не мог променять на петербургскую.

Аничковские балы, которых бывало по нескольку в сезон, отличались немноголюдством и носили несколько домашний, семейный характер. Нетанцующих бывало немного, и для этих немногих время казалось несколько томительным. Государь показывался в начале, радушно принимал и уходил в свой кабинет, где у него была партия. Возвращался он ко времени ужина. Когда котильон продолжался слишком долго, а императрица не хотела кончать, государь придумывал особое средство. Музыкантам приказано было удаляться поодиночке, оркестр все слабел, пока наконец не раздавалась последняя одинокая струна и та наконец умолкала. Все оглядывались в недоумении, бал прекращался сам собою. Иных государь приглашал в свой кабинет, чтобы покурить, впрочем, весьма немногих дам и кавалеров. За проникавшими в кабинет следили со вниманием, предаваясь праздным выводам и замечаниям, другим донельзя хотелось туда проникнуть. В пустых гостиных кое-где в углу образовывалась партия. Иные ходили из угла в угол, не находя покоя. Иные держались на виду у императрицы и дорожили сидением неподалеку от нее. Императрица неутомима. Вальсы, мазурки, котильоны с разнообразными фигурами чередовались без умолку. Изредка показывался государь и, стоя в дверях, оглядывал танцующих и делал свои замечания, но он долго не выдерживал. В саду Аничковского дворца устроены были ледяные горы и каток, то же и в Гатчине. Сюда собирались его дети с приглашенными товарищами, и государь охотно с ними возился и играл. Он принимал участие, когда играли в снежки, и вообще любил подзадорить молодежь. Ходить ему было необходимо, почему значительно был увеличен Аничковский сад. В театр езжал часто, и государь следил за всеми новинками. Любил особенно русскую сцену и следил за нею. <…>

Я помню завтрак в Гатчине, на котором был великий князь Константин Константинович. Он был дежурным флигель-адъютантом и провел сутки в Гатчине. Перед тем только что вышло его произведение «Факир», в котором воспевается человек, служащий идее, уже устарелой и всеми забытой. Но он все еще верит в нее и стоит непоколебимо с протянутой рукой в ожидании прилета птиц, но ждет их напрасно. Но он не изменяет себе и таковым умирает. На этом стихотворении было обозначено «Гатчина», такого-то числа. Говорили о поэтах. Чуть ли не тогда государь высказал особенное сочувствие новому стихотворению А. Майкова «Грозный». Сам государь перешел на стихи в<еликого> к<нязя> Константина и заговорил о них. Он похвалил автора и добавил: «А ты написал это в Гатчине?» Я невольно взглянул на него, когда он это сказал, и что-то неуловимое промелькнуло в его выражении [лица]. – «Да, в Гатчине, – ответил Константин Константинович, – у меня было много свободного времени». <…>

Вообще государь был очень чуток. Интересуясь всегда историческими чтениями и получая «Русский архив», «Русскую старину» и др., он далеко не одобрял редакторов, Бартенева и Семевско-го, часто грешивших против приличия и порядочности. Бартенева он принимал и готов был сочувствовать его деятельности, но бестактными выходками своими он окончательно охладил его. Печатанием неудобных документов с неприличными примечаниями своими он подорвал к себе доверие, и на обоих государь стал смотреть как на торгашей, у которых единственный стимул – материальные выгоды. Его глубоко возмутило печатание записок Зотова ¹², его коробили примечания к сборнику Ровинского ¹³ и все подобные выходки Бартенева и Семевского, их двойная игра перед властями, перед публикой, считаясь с известными течениями и заигрывая с ними. <…>

Я помню один знаменательный завтрак. Он был настроен к откровенному разговору. «Как труден выбор людей!» – говорил он, словно недоумевая, где они, но немного погодя добавил: «Но есть люди», – ив раздумье, как бы разговаривая с самим собою, добавил: «Они найдутся». Следя за литературой и читая ежедневно вслух императрице, он не пропускал новых писателей. Семья Достоевского может засвидетельствовать о его попечении. Он придавал большое значение Достоевскому. Конечно, восхищался он Л. Толстым до его поступления в философы. Он сильно сожалел о нем сначала, почитая его увлекающимся человеком, но всегда искренним и пламенным. Время показало ему настоящего Толстого, и он разобрал его с свойственным ему тонким психологическим чутьем. Живо помню то время, когда агентура Л. Н. Толстого действовала в его пользу путями придворными, весьма искусными. У него была своя особая стратегия, и он ловко ею пользовался; сложные нити его сплетались одним концом при дворе, а другим – в преисподней. Одно время государь не уклонился от опыта. Он воспользовался напором женских влияний, добивавшихся от него приема если не самого Толстого, то его жены. Неохотно, но он согласился ее принять. Достигнуто это было стараниями графини А. А. Толстой и Е. Г. Шереметевой (Строгановой). Последняя на этом разыграла свою роль. Государь словно поддался и принял жену Толстого. Разговор состоялся, что и требовалось доказать. Всему этому придана была подобающая огласка. Она оттенялась, смотря по тому, где и что было нужно, и служила опять-таки Толстому орудием двойным. Но не таков был Александр III, чтобы дать себя отуманить и обойти. С того дня, когда Толстой расписался во лжи, когда трусливая натура его (уже достаточно проявившаяся в Севастополе) пробиралась наружу, когда двойственность и мнимая его искренность стали очевидны, когда ко всему тому неожиданно подошел государь так близко, он остановился. «Меня обманули», – сказал он, а кто знал Александра III, тот понимал, что обозначали такие слова, когда «он» их высказывал.

По поводу продажи Остафьевского архива ¹⁴ у меня был знаменательный разговор с государем. Он выразился с удивлением и неодобрительно о решении Петра Вяземского и расспрашивал у меня о подробностях, зная, что я сам готов был купить архив как семейное достояние. При этом государь выразил желание в случае состоявшейся покупки перепродать этот архив мне, зная, насколько я им дорожу. Такой оборот дела был для меня столь же неожидан, сколько и дорог. Государь соглашался покупать с тем, чтобы за ту же цену уступить его мне! Это прием небывалый и опять-таки характеризующий государя. <…>

Царствование Александра III было временем расцвета трех крупных сил, воплощавших в себе целый мир идей и представлений, магически действующих силою неотразимого влияния. Я без опасения выдвигаю их одновременно. Одною из них был граф Л. Н. Толстой, другою – о<тец> Иоанн Кронштадтский, третьею – Александр III! Когда-нибудь тщательный психологический разбор этих трех личностей явится неизбежным для истории известной эпохи. Три силы эти несомненны, на каждой из них отразились те дары благодати, которые даются в удел избранным. И если, допустив невозможное, эти три силы соединились [бы] во имя общего блага человечества, они проявили бы небывалое мировое явление. И если бы в основе стремлений их лежала искренность и единственно желание добра, то эти силы не могли бы оставаться чуждыми друг другу. Они настолько должны были бы интересовать друг друга, что сближение их было бы естественным, хотя бы ради выяснения друг перед другом того обаяния, которым каждая из них в отдельности пользовалась. Проникнуть в тайну этого обаяния – вопрос настолько глубокий и важный, что отчуждение (временное) этих сил становится явлением сразу не объяснимым. Все это было бы справедливо, если бы в основе деятельности, проявляющей эту силу, была любовь, было бы смирение, была бы правда. Смирение и любовь. Но разве на них основана проповедь Толстого? Смирение и любовь, казалось бы, должна служить основой проповеди [отца] Иоанна, ведь не свое учение он преподает нам, а Того, кто был Высшим олицетворением Любви, Смирения и Правды. Быть может, в душе своей он и стремится к этому идеалу, но он же заявляет, что «вещания» его идут «во всю землю» и что «глаголы» его «проникают в концы вселенныя», чего никогда не говорили апостолы. Это ли смирение? Я видел о<тца> Иоанна в великие минуты перед таинством смерти. Я не чувствовал любви его. В деятельности Толстого, как и в деятельности о<тца> Иоанна, замешалось что-то постороннее, все равно, заключается ли это постороннее в них самих или является ли оно навеянным извне. И это постороннее, являющееся придачею к ним, имеет значение тины над чистым источником. Как бы ни казалось странным сближение и сопоставление тех двух лиц, оно выражается одинаково в них известными приемами, известною игрою, известною сценической обстановкой.

Все это отпадает перед третьей силой, перед силой Александра III, силой правды и чистоты. Здесь слова не громкие, здесь деяния, не поражающие блеском и глубиною замысла. Здесь одна только правда не делающего различия между словами и действиями. Здесь высокий и смиренный ум, горячее великодушное сердце, здесь душа, недоступная бренной человеческой славе, здесь тихий обычай и твердый закал на крепкой и незыблемой христианской основе. Когда перед смертью Александра III явился о<тец> Иоанн в качестве исполнителя «Миссии», могли подумать, что нужна была нравственная поддержка умирающему; но когда они встретились лицом к лицу, тогда о<тец> Иоанн понял свое недомыслие. Я видел его выходящим от царя, он был подавлен неожиданным величием праведника и, казалось, сам почерпнул в нем назидание.

Еще более дерзко, ревниво и даже бессмысленно держал себя по отношению к цесаревичу великий князь Константин Николаевич. Тут была давняя злоба, вполне определенная. Не забуду я, когда в Зимнем дворце в марте 1881 года, еще до похорон государя, Константин Николаевич заметил на погонах моих вензеля и<мператора> Александра III. Он стремительно подошел ко мне, посмотрел мне в упор, уставился злобным и ледяным взглядом и, указывая на вензеля мои, глухо произнес: «Надолго ли?» Меня взорвало, и я, выдержав этот взгляд, ответил, не помню что именно, но соответствующее моему возбужденному состоянию… Содержание этого полунемого разговора я передал тогда же государю. Его оно не удивило, но не забыть мне этого злого, вызывающего взгляда; то было шипение змеи, чувствующей приближение своего конца. Весь человек обрисовался в этих трех словах, сказанных в такую минуту и с таким именно ударением! В день торжественного въезда в Москву перед коронацией я ехал с другими верхом в свите государя. Минуя Красную площадь, шествие вступало в Спасские ворота. В узком проходе Спасских ворот невольно столпились, и я, не желая отставать, пришпорил лошадь. Она рванулась и помимо воли моей стеснила соседнюю лошадь и ее всадника, то был великий князь Константин! Он меня узнал и тут же кивнул головой. Прошло еще несколько лет. Государь пожаловал к нам в дом на Фонтанку на свадьбу сына Димитрия. В то самое время, когда после свадьбы все гости еще толпились в галерее, государю подали телеграмму с известием, что великий князь Константин при смерти. Брат его, великий князь Михаил, тотчас же, с Фонтанки поехал в Павловск. Посетил его потом умирающего и государь. Лишенный языка, он давно уже был жалок и беспомощен. При виде государя он заплакал. <…>

В течение последней зимы 1893/94 гг. здоровье государя, несомненно, пошатнулось. Он показывался на приемах и на балах, и все замечали необыкновенный, странный, восковой цвет его лица. Страдая бессонницами, во время припадка инфлуенцы, он всех напугал. То вскакивал он на кровати, задыхаясь, и страшно было на него смотреть. Приезд Захарьина временно успокоил. Он явился со своими причудами и продолжал блажить. Но с государем эта блажь не удавалась. На государя находила сонливость, какое-то постоянное утомление. Последняя поездка в шхеры была безотрадна. Временами на него находила какая-то небывалая забывчивость, временами – апатия. Во всяком случае, тревожных признаков было довольно, чтобы обратить внимание на его состояние. Правду сказал кто-то, что государя «прозевали». Конечно, такая болезнь не излечивается, но если бы все захвачено было раньше, быть может, и борьба была [бы] иная. <…>

<…> Ныне охотно говорят, что при Александре III нельзя было дождаться желанного внутреннего обновления. А мы думаем, что именно при нем-то оно и могло осуществиться органически, традиционно, сознательно и внушительно, конечно, не путем вынужденным и малодушным, сдачею в бою, и путем в то же время лицемерно признаваемым непогрешимым, а путем историческим, единственно потребным для укрепления «новизны», при условии лишь того, чтобы в вводимых новизнах нам «старина» наша бы слышалась. И, конечно, всякая реформа Александра III как бы пропитана этою идеей, которою он жил, ревниво и чутко оберегая государственный свой корабль от всяческих поползновений и подходов, откуда бы они ни шли. Могу засвидетельствовать, что мы стояли именно на пути этого мирного обновления. Умирающий Александр III еще давал указание на направление дел по вопросам нашей дальневосточной политики. <…>

Не можем мы не признать, что внутреннее обновление при Александре III утвердило бы нас на твердом камне. Он преисполнен был этою мыслью, но смерть уже наложила свою печать на это могучее, сильное тело, на эту светлую, чистую, благородную и честную голову. <…>

20 октября 1894 года. Около девяти часов утра Д. Б. Голицын согласно уговору прислал мне записку, в которой говорил, что совсем плохо. Поехал тотчас в Ливадию, погода холодная, ветер так и рвет. Это первый такой день. С трепетом глядел я по направлению к Ливадии. Вижу – флаг все еще на своем месте и не спущен до половины. Следовательно, еще жив. Приезжаю и прямо в комнату Черевина. Там обычное сборище. Говорят, всю ночь не спал ни минуты, силы, деятельность сердца слабеют, ждут конца. Чувствую, как что-то ударило в голову. Перешел в другую комнату, но сидел немного, пока не пришел в себя, и пошел во дворец, где государь. Вхожу с подъезда в первую комнату внизу, направо. Там сидят в глубоком молчании Воронцов, Рихтер, Победоносцев, Барятинский, Олсуфьев. В соседней угловой комнате с балконом и видом на море какой-то беспорядок, не прибрано. Дальше маленькая комната – дежурная врачей. Мы то сидели в одной комнате, то переходили в другую и третью. Места не найдешь, так тяжело. Так прошло более часу в мучительном ожидании. Бенкендорф заходил на минуту, прислуга что-то суетилась, что-то вносили. Доктор Попов сидел в дежурной. Лицо его, как и все время, ничего не выражало. Это ассистент Захарьина. Кто-то пришел сказать (чуть ли не Гирш), что такое состояние, в котором государь, может продлиться долго, сутки, быть может. Мало-помалу начали расходиться, в комнате остались только Победоносцев и я. Вдруг взошел великий князь Владимир Александрович, весь взволнованный. Он быстро дал мне руку и подошел к Победоносцеву, я к ним приблизился. Владимир Александрович говорил, что государь в полном сознании и ясно понимает свое положение, умирает чудно. «Опрятная жизнь и опрятная смерть, – добавил он. – Я такую вижу вторую смерть, моя бабушка так умирала». Победоносцев спросил: «Какая бабушка?». – «Александра Феодоровна. Сегодня как раз день ее кончины, 20 октября». Мы узнали, что государь утром в третий раз причастился по собственному желанию. Громко, ясно прочел сам всю молитву «Верую, Господи, и исповедаю». Причащал Янышев, но утром был у него и о<тец> Иоанн.

Мы пошли в Большой дворец, куда начали все собираться. <…> Быстро входит великий князь Николай Михайлович, весь взволнованный, в слезах. Говорит: умирает удивительно, «как патриарх» – добавил он (по-французски). <…> Прошло несколько минут, входит Бенкендорф и говорит: «II est mort»[124].

В глазах помутилось, и я пошел наверх. Пошли Рихтер, Победоносцев, Барятинский, Олсуфьев. Поднялись по лестнице. Дверь с верхней площадки лестницы в приемную была закрыта. Прислуга стояла у дверей и плакала. Мы остановились на верхних ступенях лестницы, стояли, как казалось нам, мучительно долго, дверь все не отворялась. Мало-помалу стали собираться, и вся лестница по всем ступеням донизу переполнилась свитой. <…> Но вот отворилась дверь, поспешно вышел Янышев и спустился по лестнице. За ним через некоторое время Воронцов, и опять дверь перед нами затворилась. Мне казалось, что прошла вечность. Янышев вернулся, что-то он держал в руках завернутое, вернулся и Воронцов с бумагою в синей папке. В дверях показалась в<еликая> к<нягиня> Ксения Александровна, скрылась, затворив двери, и опять молчание. Становилось жутко. Но вот дверь отворилась настежь, и мы взошли. Это была та комната, в которой принимала меня императрица тому несколько дней, маленькая, в одно окно. Из нее дверь была открыта в соседнюю комнату, вправо, в спальню.

В мыслях промелькнуло: что я увижу? Но увидал то, чего, конечно же, помыслить не мог… Увидел и остолбенел. Спиною к открытым дверям в креслах сидел государь. Голова его слегка наклонилась влево, и другая голова, наклоненная вправо, касалась его, и эти две головы замерли неподвижно, как изваяния. То была императрица. У меня промелькнуло: они оба живы или они оба умерли? Священник медленно и отчетливо читал Евангелие. Мгновенно все вокруг меня зарыдало, и никто не трогался с места. Такого потрясающего величия сразу не выдержать! Не помню, кто и когда, но мы перешли порог. Передо мною Рихтер, он стал на колени, я за ним. Мы уже были в спальне у самого кресла. Передо мною голова государя, маленькая, худая, и вижу эти две головы, словно одно целое. Кровать стояла вправо, в углу за перегородкой, на ней сидели две женщины и плакали. В одной узнал я невесту. Рихтер на коленях стоял уже у правой руки государя, спокойно опущенной на правое колено, он поцеловал эту руку, полную, как всегда, и белую. Я вижу ее, я целую эту руку, но не поднял глаз на государя. Меня остановило чувство, что встречу взгляд императрицы, что не достоин я взглянуть на лицо Праведника, и я поклонился до земли… Кто видел это лицо, те говорят, что оно было чудно, точно он спал, выражение кроткое, детское. Да, именно детское. Да он и был чист, как ребенок, а по непреложному обещанию Спасителя – «таковых бо есть Царствие Небесное»…

В конце минувшего января месяца негласным путем была получена копия письма, отправленного неизвестным лицом из Петербурга в Харьков на имя студента Никитина. Между прочим в письме автор говорит, что преобладающее ныне «социально-демократическое» направление его «не удовлетворяет», и единственно пригодное средство для борьбы есть «террор», «кажущееся же затишье» в партии – временное.

Опрошенный по сему поводу в Харькове студент Никитин по предъявлении ему копии письма заявил, что оно получено им от знакомого его студента Петербургского университета Андреюшкина. По получении этих сведений 27-го минувшего февраля в Петербурге за Андреюшкиным (который уже ранее был замечен в сношениях с лицами политически неблагонадежными) было учреждено неустанное наблюдение, и вчера установлено, что Андреюшкин вместе с несколькими другими лицами ходил по Невскому проспекту с двенадцатого до пятого часу дня, причем Андреюшкин и другой неизвестный несли под верхним платьем, по-видимому, какие-то тяжести, а третий нес толстую книгу в переплете. Сегодня утром те же лица (в числе шести) вновь замечены на Невском проспекте при тех же условиях. Ввиду имевшихся за последнее время тревожных сведений начальник Петербургского Секретного Отделения распорядился немедленно арестовать и обыскать этих лиц – задержанные оказались: 1. Студент Петербургского университета, сын казака Медведицкой станицы Кубанской области, Пахом Андреюшкин, 20 лет, задержан на углу Невского и Адмиралтейской площади, при обыске у Андреюшкина оказался заряженный револьвер и висевший через плечо на шнурке с крючком овально-цилиндрический метательный снаряд, 6 вершков вышины, вполне снаряженный. 2. Студент Петербургского университета, сын казака Потемкинской станицы, области Земли Войска Донского, Василий Генералов, 22 лет, задержан вблизи Казанского собора, по обыску у Генералова в руках оказался такой же снаряд, как у Андреюшкина. 3. Студент Петербургского университета, томский мещанин Василий Осипанов, 26 лет, взят также вблизи Казанского собора, при нем отобрана вышеупомянутая толстая книга, листы которой снаружи оказались заклеенными, а внутренность наполнена динамитом.

Кроме того, арестованы еще три человека, которые вчера и сегодня гуляли вместе с названными лицами, а именно: студенты Петербургского университета, сын надворного советника Канчер и дворянин Полтавской губернии Гаркун, и лубенский мещанин Волохов, прибывший, по его словам, недавно в Петербург для поступления в гимназию Гуревича. По обыску при этих лицах ничего преступного не оказалось. На предварительном допросе Генералов заявил, что он находился на Невском с метательным снарядом с целью «бросить его под карету государя императора». <…>

Дознание начато под личным наблюдением министра юстиции.

Сейчас только доставлены взятые при обыске в квартире Андреюшкина разные химические препараты, склянки с жидкостями и реторты и взятые в квартире Генералова два больших пакета с массой для приготовления динамита, что допускает возможность изготовления снарядов и в Петербурге. <…>

Об изложенном долгом считаю всеподданнейше доложить вашему императорскому величеству.

Граф Дмитрий Толстой 1 марта 1887 г.

Ваше величество!

Законы моего отечества карают за свободное слово. Все, что есть честного в России, обречено видеть торжествующий произвол чиновничества, гонение на мысль, нравственное и физическое избиение молодых поколений, бесправие обираемого и засекаемого народа – и молчать. Свобода – существенная потребность общества, и рано ли, поздно ли, но неизбежно придет час, когда мера терпения переполнится и переросшие опеку граждане заговорят громким и смелым словом совершеннолетия – и власти придется уступить. В жизни единичной личности тоже наступает минута, когда мучительный стыд быть вынужденным молчанием своим невольной участницей царящих неправды и зла, заставляет ее рискнуть всем, что дорого ей, ради того, чтобы сказать тому, в чьих руках сила и власть, чье слово может уничтожить так много зла и позора родной страны: смотри, что ты допускаешь, что ты творишь, и ведая и не ведая.

Русские императоры обречены видеть и слышать лишь то, что видеть и слышать их допустит чиновничество, стоящее стеной между ними и русским земством, т. е. миллионами, не числящимися на государственной службе. Страшная смерть Александра II бросила зловещую тень на ваше вступление на престол. Вас уверили, что смерть эта была следствием идей свободы, разрастись которым дали реформы лучшей поры прошлого царствования, и вам внушили меры, которыми думают отодвинуть Россию к мрачной поре Николая I. Вас пугают призраком революции. Да, революция, уничтожающая монархию, есть призрак в настоящем. После катастрофы 1 марта у самих цареубийц не было ни малейшей надежды на созыв своего учредительного собрания. Враги царские казнены, все подчиняется безмолвно монаршей власти. В силу какого же рокового недоразумения правительство вместо того, чтобы идти по пути реформ, намеченному в лучшую пору правления Александра II, уничтожает реформы эти? В одних только законах, расширяющих права граждан, уничтожающих сословные перегородки, открывающих народу широкий путь к образованию и улучшению быта его, и заключается ручательство в здоровом росте России.

Не реформы прошлого царствования создали террористов наших, а недостаточность реформ. Вас отпугивают от прогрессивной политики. Вам подсказывают политику в духе Николая I, потому что первая грозит самодержавию министров и чиновничества, которым нужны безгласность и бесправие всей земли русской; потому что вторые[125] застраховывают самодержавие это, но только до той поры, когда земля сознает себя совершеннолетней. Власть опьяняет: для исключительных личностей, как покойный гр<аф> Толстой, она нужна как средство уродовать русскую жизнь на прокрустовом ложе теорий своих; для дюжинных людей власть – мелкое, унижающее наслаждение сознавать себя выше земщины ¹ и самовластно распоряжаться ею; для негодяев власть – средство безнаказанно обделывать свои темные дела. Самодержавие, как огонь, дробящийся на языки все более и более мелкие по чиновничьей лестнице, спускающейся от царя до народа, дает помазание на самоуправство над стоящей под ступенями лестницы земщиной, на фактическую безнаказанность. Кары за превышение власти, за наглое грабительство, за неправду так редки, что не влияют на общий порядок. Каждый губернатор – самодержец в губернии, исправник – в уезде, становой – в стане, урядник – в волости. Прямая выгода каждого начальника – отрицать и прикрывать злоупотребления подчиненного. Узда на всех самодержавцев этих случайная. Губернатора содержит кто-нибудь из крупного дворянства, имеющего связи в министерстве, при дворе, или местный денежный туз, аферами дающий наживу, которою не брезгают и высокопоставленные особы; исправнику свяжут руки землевладельцы, дружащие с губернатором; уряднику – те из местной земщины, которые нужны исправнику или становому. У народа нет связей, отводящих громы всех юпитеров этих, его редко выручает счастливая случайность: [если] найдутся люди честные в чиновничестве, которые не побоятся, что защита народа будет истолкована в смысле социализма, или найдутся в местной земщине люди, способные вступиться за попранную правду и человечность. А если таких людей не найдется? Разве мало примеров, как высшие классы земщины в стачке с чиновничеством грабили юридически народ. Еще Александр I сказал, что честные люди в правительстве случайность и что у него такие министры, которых он не хотел бы иметь лакеями. И жизнь миллионов всегда будет в руках случайности там, где воля одного решает выбор.

Везде, где люди, есть зло; все дело в мере, в большем или меньшем просторе для разгула его. В чем у нас гарантия от произвола? Судебная власть иногда защищала обираемый и засекаемый народ, признавала преступниками тех, которые вызывали протест негодующего чувства правды и человечности, а не протестовавших. Реформы ваши урезали в значительной доле судебную власть. Сопротивление беззаконным требованиям властей, когда они в стачке с кулаками отбирают у народа скот и землю, есть бунт против царя – и народ мало-помалу приучается видеть в царе санкцию самоуправства. Теперь создается еще новая власть земских начальников ², власть страшнее других, потому что она не только исполнительная власть, но и частью судебная. Новые начальники отчасти заменяют мировых судей, в которых народ имел все же хоть какую-нибудь гарантию. В руки этих новых самодержцев – фактически они будут самодержцами для народа – отдано решение дел маловажных.

Знаете ли вы, ваше величество, что какое-нибудь маловажное дело вроде ареста в рабочую пору за неуплату нескольких рублей может пустить по миру безбедно жившую крестьянскую семью? Мужик не отработает вовремя за землю, снятую у кулака, за выгон, пользование лесом – кулак взыщет свое с жидовскими процентами, и мужику не выбиться из мертвой петли. То, что я говорю, не сказки «печати народников», как зовут наше слово лакеи ваши, а сама истина. Ее подтвердит вам каждый и не читавший ни строки печати этой, если только знает народную жизнь и не захочет солгать.

Упорно держался слух и, насколько можно судить, из достоверного источника, что в проект покойного министра Толстого не входило упразднение сельских мировых судей, что мера эта была исключительно делом вашим, когда вам доложили, что для государственного бюджета слишком тяжел расход на содержание новой власти, – что мера эта смутила даже сторонников проекта Толстого, но возразить вам они не посмели. Если эти слухи верны, то как же можно, ваше величество, не зная близко народной жизни, брать на свою совесть такую меру? Или вы верите, что помазание на царство несет с собой и всеведение божества?

Если бы вы видели жизнь народа не по тем казовым[126] концам[127], которые вам выставляют на глаза во время поездок ваших по России, знакомились [бы] с русским народом не в лице одних волостных старшин и сельских старост, когда они в праздничных кафтанах подносят вам хлеб-соль на серебряных блюдах, купленных на собранные гривны с души, у которой подчас нет и копейки на соль и для которой чистый хлеб – пряник про свят день, – то вы бы с такою легкостью сердца не решали бы меры, делающие еще более мучительным лежащий на народе гнет. Если бы вы могли, как сказочный царь, невидимкой пройти по городам и деревням, чтобы узнать жизнь русского народа, вы увидели бы его труд, его нищету, увидели бы, как губернаторы ведут войско пристреливать рабочих, не подчиняющихся мошенническим штрафам и сбавке платы, когда и при прежней можно жить только впроголодь, выдерживая голодный тиф или умирая от него; вы увидели бы, как губернаторы ведут войско пристреливать крестьян, бунтующих на коленях, не сходя с облитой их потом и кровью земли, которую у них юридически грабят сильные мира. Тогда вы поняли бы, что порядок, который держится миллионной армией, легионами чиновничества и сонмами шпионов, порядок, во имя которого душат каждое негодующее слово за народ и против произвола, – не порядок, а чиновничья анархия. Анархия своеобразная: чиновничий механизм действует, по-видимому, стройно, предписания, доклады и отчеты идут своим определенным ходом, а жизнь идет своим – ив обществе и народе не воспитано и не будет воспитано никакого понятия о законности и правде. Общество и народ видят над собой один произвол и посредственно и непосредственно действующих рычагов и колес механизма.

Гласность суда урезана теперь чуть не до нуля. Преступления по должности отныне будут судимы тайно. Отнята у не состоящих на службе подданных ваших последняя гарантия, ограждавшая их от злоупотреблений власть имеющих. <…>

Слухи ходят о личном характере вашего величества, что вы не терпите ложь. Как же вы не поймете, что тот из чиновников ваших, кто против гласности в суде и в печати, тот находит свою выгоду во мраке и тайне. Каждый честный человек, кто бы он ни был, министр или простой смертный, который не скажет: «вот вся моя жизнь, пусть меня судит мир, грязных пятен нет на совести», – тот не может быть честным человеком. Вас убедили доводами государственной необходимости; но правительство, прибегающее к безнравственным средствам, само роет себе пропасть. Вас отпугивают от гласного суда доводами, что гласность подрывает доверие общества к правительству своими разоблачениями, что и без того общество готово верить всему дурному на счет лиц, облеченных властью. Если это так, то это доказывает одно: что горький опыт веков подорвал в обществе доверие к правительству и [подорвал] нравственное обаяние его – и всего этого не воскресить ничем, потому что произволу нет оправдания. Тайна свидетельствует о неверии в себя. Кто верит в себя, тот света не боится. Тайна нужна только тому, кто сознает, что держится не нравственной, но одной материальной силой. <…>

Бедное дворянство наравне с другими сословиями раздражено последними мерами Министерства народного просвещения, повышающими плату за учение и открывающими доступ к образованию и, следовательно, к государственной службе только достаточным людям. И как много теряет Россия от того, что всем способностям, таящимся в массе, нет доступа к образованию. Все меры Министерства народного просвещения имеют целью загасить просвещение. Студенты прикрепляются по округам и лишены права выбирать те университеты, где читают наиболее талантливые профессора. Открытие университета в Сибири ³ пугает. Это меры близорукой полиции, а не просвещенного правительства. Еще спартанцы выкалывали глаза рабам ради того, чтобы те, не развлекаясь, вертели жернова. Но в XIX веке, на пороге XX, сомнительно, чтобы такие меры могли долго упрочивать порядок. Известный циркуляр министра Делянова, закрывающий гимназии для бедняков⁴ и открывающий такой широкий простор произволу и взяточничеству [для] директоров гимназий, дал лишний козырь в руки террористов. <…>

Ученый мир Западной Европы заметил, что за последнее двадцатилетие сильно понизился в наших представителях науки не только уровень талантливости, но и добросовестного отношения к науке и человеческого достоинства. Бывают полосы урожайные, но повального неурожая во всех отраслях знания быть не может. Замеченный безотрадный факт есть прямое последствие систематического выпалывания талантливого юношества руками государственной полиции. Чем крупнее сила, тем менее она мирится с гнетом. Чем сильнее в юноше любовь к знанию, тем менее может он чтить науку, преподаваемую в полицейских целях. Американец Кеннан, предубежденный против наших революционеров, был при близком знакомстве с ними изумлен талантливостью и познаниями многих и мог только жалеть о стране, где гибнут такие силы.

Уцелевшая учащаяся молодежь, сохранившая желание добра, идет на государственную службу, неся гнетущее сознание, что и крупица добра, внести которую она жаждет, должна пропасть в чиновничьей анархии, что порядок, служить которому она призвана, в сущности такая [же] анархия. Молодежь вступает в практическую жизнь без необходимой подготовки. Умение написать свою биографию по-латыни было признано ручательством способности быть, напр<имер>, педагогом-воспитателем, судьею, заправителем жизни народа. Молодежь, уцелевшая, потому что не знала другого бога, кроме карьеры, будет плодить чиновничью анархию, насаждать сегодня, завтра вырывать насаждаемое по приказу начальства, вносить еще более яда разложения в язвы, разъедающие родную страну. И эта молодежь, изолгавшаяся и продажная, тоже на свой пай служит революционной пропаганде.

Неуклонно принимаемые меры для сокращения числа учащейся молодежи обусловлены тем, что у нас будто слишком много интеллигентных работников, не находящих мест, и оттого плодится интеллигентный пролетариат, элемент революционный. Ваше величество, загляните в сравнительную статистику, которую так не любят охранители чиновничьей анархии, и вы увидите, сколько на 1000 жителей приходится в Европе врачей, учителей, акушерок, техников всякого рода, сколько школ и больниц всякого рода там и сколько в России. А при редком, рассеянном на громадных пространствах населении нашем, при плохом состоянии путей сообщения, нам нужен против Европы двойной и тройной процент на тысячу. Интеллигентный рабочий не находит места не потому, что рабочих много, а потому что слишком мало учреждений, нужных России, и их надо создать. Молодежь, конечно, понимает настоящую причину ограничения числа учащихся, и это может только усиливать непопулярность правительства.

Правительство одержимо боязнью допустить интеллигенцию к народу. Молодежь, которой кровь страшна и которая хочет уплатить свой долг народу самыми законными путями: или уча его грамотности, азбуке культурности и гражданственности, начаткам знаний, так нужных ему для улучшения его быта, или выступая законными защитниками его против притеснений, – эта молодежь считается опасной. Бывало много примеров, что, побившись несколько лет и видя бесплодность усилий своих перед стачкою местного чиновничества с кулаками, дворянами и не дворянами, попами-ростовщиками и шпионами, – дружною стачкою всех, кому выгодны невежество и беззащитность народа, – молодежь в отчаянии уходила в революционеры. <…>

Народ наш беден. Крупный процент его живет впроголодь, и в урожайную пору крупный процент народа ест хлеб с мякиной, приберегая хлеб посытнее для рабочей поры. Избы его – вонючие сырые лачуги. Топить нечем. Под печкой приют для новорожденных телят, ягнят, домашней птицы. Более половины детей умирает в раннем возрасте от плохой пищи матери, изнуренной работой, от родимчика – следствия или слабости организма, или отравления вредным воздухом. Каждая эпидемия косит массу жертв. Иные деревни поражают малочисленностью детей – зимой прошла косой своей оспа, корь. Брошенные без призора дети, пока мать на работе, – жертва несчастных случайностей. Сифилис подъедает в корне здоровье будущих поколений. У народа почти нет больниц; число существующих ничтожно на миллионы. У безземельных батраков, число которых растет вследствие обнищания крестьян, у городских рабочих нет убежища под старость. Изжив все силы на работе, приходится умирать где придется – под забором, в придорожной канаве. <…>

Цензура наша ведет к тому, что молодежь жадно кидается не только на то, что есть верного в подпольной и заграничной печати нашей, но и на нелепости. Если гонят слово – значит, боятся правды. Ваше величество с семейством своим едва не поплатились дорого за гонение на слово. Печать, обличавшая систему концессий, наживаться которою не брезгают и высокопоставленные лица, подвергалась преследованию. Покойный граф Толстой по просьбе бывшего министра путей сообщения Посьета приказал уничтожить обличительную брошюру, в которой заключались верные сведения. <…>

Правительство признает силу печатного слова, потому что субсидирует свою прессу и пропагандирует ее через исправников и становых; если слухи верны, то за границей оно создает органы агентов-подстрекателей. Оно открывает объятия перебежчикам из оппозиционной и революционной прессы – и ошибается в расчете на силу их поддержки: слово предателя не может иметь силы слова искреннего убеждения. <…>

Опыт прежних царствований и ваш собственный должен бы был показать вашему величеству, что внутренняя политика преследований не достигает цели. Раскол преследуют со времен Петра I и ранее, а он растет. Множатся рационалистические секты, потому что мысль народа в лучших представителях его переросла мертвую обрядность, в которой держит его духовенство. Народ ищет духа Евангелия и отворачивается от буквы. <…>

Гонение – лучшее средство вытравлять в народе любовь к царю, т. е. к его идеалу царя. Она ослабела, это замечено всеми, помнящими пору Николая I. Народ еще толпами бежит встречать царя, но случается гораздо чаще, чем прежде, что полиция подсказывает ему: ура. Тогда «ура» сильнее и восторженнее рвалось из груди толпы. Масса народа верит еще, что зло не от царя, а от чиновничества. Его царь наконец увидит, что терпит народ, вступится за обиды народные и даст ему землю. Царь обманут, если бы он знал! – говорит народ. Но сегодня и завтра обманут, и здесь и там обманут, столетиями все обманут! Эта роль вечно обманутого подрывает обаяние царя. Не на то он был помазан, чтобы быть вечно обманутым, каким же отцом народу будет он? – вот вывод, к которому самодержавие ведет народ. <…>

Вся система гонит в стан недовольных, в пропаганду революции даже тех, кому противны кровь и насилие. За неосторожное слово, за первый подпольный и часто взятый из одного любопытства листок юноша, ребенок – государственный преступник. Бывали 15– и даже 14-летние государственные преступники, сидевшие в одиночном заключении. Правительству 100 000 000 [граждан] страшны даже дети. У нас ссылают на 12 и более лет в Восточную Сибирь и даже на каторгу за то, за что в Австрии политические преступники отделываются двухнедельным арестом при полиции. В Австрии не было 1 марта. Изломанная, озлобленная молодежь уходит в красные. Мне кровь противна, с какой бы стороны ни лили ее, но когда за одну кровь дают ордена, а за другую – веревку на шею, то понятно, какая кровь имеет для молодежи обаяние геройства. <…>

Политические преступники – беззащитные жертвы произвола, доходящего до зверства. Сам граф Толстой ужаснулся бы, видя всю меру превышения власти, грабежа и насилия, обрушивающуюся безнаказанно на несчастных, когда из столицы отдан приказ о строгих мерах. В силу забеганья каждого низшего чиновника перед начальником, желания отличиться, паники быть заподозренным в сочувствии к политическим, если даст волю состраданию, каждый тюремный смотритель, этапный офицер, каждый сторож может безнаказанно грабить, зверски бить и истязать арестантов, даже женщин. Чем ниже падает камень, тем более растет сила удара, и каждая репрессивная мера, спускаясь все ниже и ниже по лестнице чиновничества, увеличивает в прогрессии свою губящую силу и падает на беззащитные жертвы. Жалобы оказываются бесплодными, и жертвы протестуют добровольной голодовкой или актом насилия, вызванным часто припадком сумасшествия. Все меры устрашения и исправления, начиная административной ссылкой и кончая виселицей и расстреливанием, не достигают цели. Является, конечно, известный процент сломленных и оподленных ссылкой, но люди эти внесут только разложение в общество и опорой власти быть не могут. Число политических преступников будет расти с временными колебаниями, расти потому, что воображение молодежи свыкается с ссылкой, с казнями, расти потому, что в корне государственного порядка и общественного строя лежат причины, рождающие политические преступления. Правительство, охраняющее себя безнравственными средствами – административной ссылкой, сонмами шпионов, розгами, виселицей и кровью, – само учит революционеров наших принципу: «цель оправдывает средства». Там, где гибнут тысячами жертвы произвола, где народ безнаказанно грабится и засекается, там жгучее чувство жалости будет всегда поднимать мстителей.

Наконец, во имя чего в действительности принимаются все меры стеснения и пресечения? Во имя чего задавлено слово, уничтожена гласность суда, задавлена кроха самоуправления и плодятся новые власти – во имя ли мирного развития России, улучшения быта народа, просвещения общества или самодержавия дома Романовых, т. е., в сущности, для усиления власти чиновничества, этой современной опричнины? Хотя века изменили форму, принцип тот же: с одной стороны опричнина, с другой – безгласная, всевыносящая земщина. Злоупотребления опричнины сознавали сами цари: Александр I, Николай I, Александр II бесплодно пытались искоренить их. Впрочем, всегда казнокрады подходили под манифесты, приносившие политическим преступникам очень жалкое облегчение участи. Вы сами, ваше величество, окажетесь бессильным в борьбе с злоупотреблениями, если и осуществится учреждение суда, имеющего [право] судить и министров: бессилие неизбежно, потому что в основе всех царских мер лежит все то же бесправие, все та же безгласность общества.

Внутренняя политика Николая I стоила дорого России. Реформы вашего величества отодвигают Россию назад к этой мрачной поре. Горькие уроки Крымской войны заставили Александра II в конце 50-х и начале 60-х гг. изменить политику. Неужели нужны еще такие же горькие уроки, чтобы вывести наружу всю гнилость государственного порядка? Спасение только в возвращении к реформам отца вашего и дальнейшем развитии их. Свобода слова, неприкосновенность личности, свобода собраний, полная гласность суда, образование, широко открытое для всех способностей, отмена административного произвола, созвание Земского собора, к которой все сословия призвали бы своих выборных – вот в чем спасение.

Мера терпения переполняется. Будущее страшно. Если до революции, ниспровергающей монархию, далеко, то очень возможны местные пугачевщины, и вновь назначенное вами земское начальство, которое еще лишним бременем неудобоносимым ляжет на плечи сельского мира, сделает [все], чтобы вызвать их более, чем могли бы то сделать революционеры наши. Народ будет привыкать к крови. Честные граждане с ужасом предвидят бедствия, которые, в более или менее отдаленном будущем, несет порядок опричнины всевластной над земщиной, – и молчат, но дети и внуки их молчать не будут.

Вы самодержный царь, ограниченный законами, которые сами издаете и отменяете, ограниченный еще более не исполняющим законы эти чиновничеством, которое вы сами назначаете. Одно слово ваше – ив России переворот, который оставит светлый след в истории. Если вы захотите оставить мрачный [след], вы не услышите проклятий потомства, их услышат дети ваши, и какое страшное наследство передадите вы им!

Вы, ваше величество, один из могущественнейших монархов мира; я рабочая единица в сотне миллионов, участь которых вы держите в своих руках, и тем не менее я в совести своей глубоко сознаю свое нравственное право и свой долг русской сказать то, что сказала.

М. Цебрикова

[1890]

Глава десятая.

О поездках императора Александра III по Юго–3ап<адным> железным дорогам. Катастрофа в Борках

Когда император Александр III вступил на престол, то некоторое время спустя он приехал в Киев с женой и двумя сыновьями: Николаем, нынешним императором, и Георгием – вторым сыном, который потом, уже будучи совершеннолетним, умер от чахотки в Абастумане. Оба они тогда были еще, можно сказать, детьми.

Поезд этот, пришедший в Киев по Юго-Западной железной дороге, сопровождал управляющий дорогами, которым в то время был Андреевский (я в то время был начальником эксплуатации Юго-Западных железных дорог).

Государь пробыл в Киеве несколько дней. На обратном пути, не помню почему, Андреевский не мог сопровождать поезд, и я заменил его; с государем приезжали и братья его: Владимир Александрович и Алексей Александрович. Помню как теперь, что при отходе поезда все мы собрались на вокзале в царских комнатах. Сначала приехали великие князья Владимир Александрович и Алексей Александрович, а затем, через несколько минут, император с императрицей и детьми. <…> Оба мальчика страшно шалили; там было много публики, в парадной форме провожающей государя, и они все время бегали между ногами публики. Вдруг Владимир Александрович хватает за уши наследника Николая и сильно его дерет, говоря: «Я тебе говорю – перестань шалить». Тогда я сказал кому-то, стоявшему около меня, что вот теперь

Владимир Александрович дерет его за уши, а пройдет несколько десятков лет – как бы он ему этого не припомнил.

К сожалению, то, о чем я говорил, случилось гораздо раньше, чем я предвещал, так как император Александр III умер после 13 лет царствования, и совершенно неожиданно на престол вступил молодой человек, который совсем не был подготовлен к роли императора. Это и был тот самый мальчик, которого Владимир Александрович не далее как около одиннадцати лет перед тем драл при всех за уши в царских комнатах киевского вокзала. <…>

После поездки императора Александра III в Киев… государь через несколько лет ездил на маневры на одну из станций Юго-Западных дорог, лежащую между Брестом и Белостоком. <…>

Когда совершилась эта вторая поездка, я уже был управляющим Юго-Западными железными дорогами. Император проехал прямо на станцию, лежащую к северу от Бреста и находящуюся невдалеке от него. Там он остановился в замке одного помещика-поляка около станции.

В это же время приезжал и великий князь Николай Николаевич-старший, который сделан был фельдмаршалом и которого император Александр III не особенно любил, потому что, не говоря уже о том, что они расходились во взглядах на военную службу, но даже и в личных характерах между ними было большое несходство. Император Александр III был очень простой, скромный и тихий человек, с очень мягкими манерами, а великий князь фельдмаршал Николай Николаевич был человек шумливый. Так, например, я помню, что когда вслед за императором великий князь Николай Николаевич приехал на станцию, то первым делом, выйдя из вагона, он крючком своей палки захватил за шею одного инженера, барона Таубе, и чуть-чуть не свалил его с ног. Вот такие манеры, такие, можно сказать, экспромты, которыми отличался великий князь Николай Николаевич, совсем не подходили к спокойному, тихому и очень скромному характеру императора Александра III.

Вот на этой станции (о которой я упоминал выше), или, вернее, полустанции, так как на ней, кроме комнат для служащих, были всего две маленькие комнаты и не было даже буфета, государь пробыл несколько дней.

Как только на эту станцию приехал император, утром ко мне пришел генерал-адъютант Черевин, состоявший начальником охраны государя, и спросил меня: сколько времени потребуется, чтобы доставить из Петербурга до этой станции мундир государя, так как император Вильгельм (старик), узнав о маневрах и о том, что государь будет в Бресте, пожелал его приветствовать и поэтому посылает к нему своего внука – Вильгельма. Государь же хочет поехать в Брест, чтобы там встретить молодого Вильгельма и таким образом избавиться от присутствия его на маневрах, которые уже почти кончились. Для того чтобы встретить Вильгельма в Бресте, государю нужен был его прусский мундир. Я ответил Черевину, что мундир можно доставить (помнится, я сказал) в 48 часов в том случае, если мундир этот будет послан экстренно на паровозе, т. е. чтобы из Петербурга был отправлен паровоз, который, пробежав известное расстояние, заменялся бы другим; при таких условиях фельдъегерь, который повезет мундир, может его доставить через 48 часов. Генерал-адъютант Черевин на это согласился и сделал все надлежащие распоряжения. И действительно, мундир пришел вовремя, помню, на рассвете, а утром этого же дня маневры были окончены, и государь экстренным поездом выехал вместе с императрицей (детей, кажется, с ними тогда не было) на станцию Брест.

Я, конечно, все время сопровождал поезд, и у меня в память врезалось следующее маленькое, как кажется, но очень характерное обстоятельство.

Когда мы подъехали к станции Брест, то не успел государь выйти, как с другой стороны, по направлению из Варшавы, подходил поезд, в котором ехал молодой Вильгельм. Император Александр III вышел на платформу, он был в прусском мундире и в своей русской шинели; тут же стоял почетный караул. Когда поезд принца Вильгельма подходил к платформе, где стоял император, то Александр III снял шинель и отдал ее своему лейб-казаку, все время находившемуся недалеко от государя.

Государь встретил молодого Вильгельма, а затем прошелся с ним около почетного караула, и когда эта церемония была окончена, то император обернулся и громко закричал своему казаку, который в это время несколько отдалился: «Дай шинель!» Тогда Вильгельм, понимавший несколько слов по-русски, сразу бегом направился к казаку, схватил шинель, сейчас же притащил ее императору и надел ее ему на плечи.

Я тогда политикой совсем не занимался, но, видя это, подумал: и боится же Вильгельм императора Александра III. И действительно, когда Вильгельм сделался императором… то страх, который внушал к себе император Александр III принцу Вильгельму, остался, по-видимому, и у императора Вильгельма.

Я помню, впоследствии мне пришлось слышать от самого императора Вильгельма, что личность Александра III производила на него сильное впечатление. Он говорил мне: «Вот это действительно был самодержавный император».

И действительно, фигура императора Александра III была очень импозантна: он не был красив, по манерам был скорее более или менее медвежатый; был очень большого роста, причем при всей своей комплекции он не был особенно силен или мускулист, а скорее был несколько толст и жирен, но тем не менее, если бы Александр III явился в толпу, где бы совсем не знали, что он император, все бы обратили внимание на эту фигуру. Он производил впечатление своей импозантностью, спокойствием своих манер и, с одной стороны, крайней твердостью, а с другой стороны, благодушием в лице.

Я имел счастье быть близким к двум императорам: к императору Александру III и к ныне царствующему императору Николаю II; обоих я знал очень хорошо.

Император Александр III был, несомненно, обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей, и в этом отношении император Николай II стоит гораздо выше своего отца как по уму и способностям, так и по образованию. Как известно, Александр III совсем не приготовлялся быть императором. Старший брат его, Николай Александрович, который уже совсем взрослым умер от чахотки в Ницце, сосредоточивал на себе внимание отца, императора Александра II, и матери, императрицы Марии Александровны; что же касается будущего императора Александра III, то, можно сказать, он был несколько в загоне: ни на его образование, ни на его воспитание особого внимания не обращали, так как все внимание, как я сказал, и отца, и матери, и всех окружающих было сосредоточено на наследнике Николае. <…>

И один, быть может, Николай Александрович в то время ценил и понимал своего брата, будущего императора Александра III. Из достоверных источников известно, что, когда цесаревич Николай был безнадежно болен (о чем он сам знал), то на восклицание одного из приближенных к нему: «Что будет, если что-нибудь с вами случится? Кто будет править Россией? Ведь ваш брат Александр к этому совсем не подготовлен!» – он сказал: «Вы моего брата Александра не знаете: у него сердце и характер вполне заменяют и даже выше всех других способностей, которые человеку могут быть привиты».

И действительно, император Александр III был совершенно обыденного ума, пожалуй, можно сказать, ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования; по наружности – походил на большого русского мужика из центральных губерний, к нему больше всего подошел бы костюм: полушубок, поддевка и лапти; и тем не менее он своей наружностью, в которой отражался его громадный характер, прекрасное сердце, благодушие, справедливость и вместе с тем твердость, несомненно, импонировал, и, как я говорил выше, если бы не знали, что он император, и он бы вошел в комнату в каком угодно костюме, – несомненно, все бы обратили на него внимание. Поэтому меня не удивляет то замечание, которое я, помню, сам слышал от императора Вильгельма II, а именно что он завидует царственности, самодержавной царственности, которая проявлялась в фигуре Александра III. <…>

Вообще и Вильгельм также не подходил к характеру императора Александра III. Вильгельм по своим манерам, по всем своим выходкам, так сказать, ферт; он являлся полной противоположностью по характеру Александру III, который был крайне неподвижен и вахлак. Как Вильгельм, так и великий князь Николай Николаевич-старший по манерам своим были настоящими гвардейскими офицерами, фертами; в особенности это можно сказать про Вильгельма, который был типичнейшим прусским гвардейским офицером, с закрученными усами, со всеми вывертами при ходьбе, со всей этой деланой элегантностью, тогда как император Александр III, в противоположность ему, в манерах своих, в одеянии своем (и в костюме) был в высшей степени простым.

Когда мне приходилось сопровождать поезд императора Александра III, то, конечно, я ни днем, ни ночью не спал; и постоянно мне приходилось видеть, что когда все уже лягут спать, то камердинер императора Александра III Котов постоянно штопал его штаны, потому что они у него рвались. Как-то раз, проходя мимо камердинера (который до настоящего времени жив и теперь состоит камердинером у императора Николая II) и видя, что он все штопает штаны, говорю ему:

– Скажите, пожалуйста, что вы все штопаете штаны? Неужели вы не можете взять с собою несколько пар панталон, чтобы, в случае если окажется в штанах дырка, дать государю новые штаны?

А он говорит:

– Попробуйте-ка дать, как раз он и наденет. Если он наденет какие-нибудь штаны или сюртук, то кончено: пока весь по всем швам не разорвется, он ни за что не скинет. Это для него самая большая неприятность, если заставить его надеть что-нибудь новое. Точно так же и сапоги: подайте, – говорит, – ему лакированные сапоги – так он вам эти сапоги за окно выбросит.

Третий раз я сопровождал императорский поезд уже в конце восьмидесятых годов, в год крушения императорского поезда в Борках, около Харькова. Крушение это было в октябре месяце, при возвращении государя из Ялты в Петербург. Раньше же, в августе или июле месяце, государь, едучи в Ялту, совершил следующее путешествие: он проехал экстренным поездом из Петербурга через Вильно в Ровно (тогда Вильно-Ровенская железная дорога была еще только что открыта); со станции Ровно он уже поехал по Юго-Западным железным дорогам; там я его встретил, а затем император из Ровно (где поезд не останавливался) поехал через Фастов в Елизаветград. Там государь делал маневры войскам; после этих маневров государь из Елизаветграда вернулся в Фастов по Юго-Западным железным дорогам и по дороге, мною управляемой, проехал из Фастова до Ковеля в Варшаву и Скерневицы (в один из императорских дворцов). Пробыв в Скерневицах несколько недель, император проехал из Скерневиц опять-таки через Ковель и Фастов в Крым или на Кавказ (не помню). Затем месяца через два вернулся в Петербург. И вот при обратном возвращении в Борках и произошел этот ужасный случай с императорским поездом.

Таким образом, в этот год в течение лета и осени государь проехал 3 раза по Юго-Западным железным дорогам. <…>

Так вот, когда императорский поезд пришел в Ровно, я, встретив его, должен был вести этот поезд далее h

Расписание императорских поездов составлялось обыкновенно Министерством путей сообщения без всякого спроса и участия управляющих дорогами. Я своевременно получил расписание, по которому поезд из Ровно до Фастова должен был идти такое-то количество часов, причем в такое количество часов это расстояние мог пройти только поезд легкий, пассажирский; между тем в Ровно вдруг явился громаднейший императорский поезд, составленный из массы тяжелейших вагонов. О том, что поезд пойдет такого состава, меня предупредили телеграммой только за несколько часов до прихода этого поезда в Ровно. Так как такой поезд, и притом с такой скоростью, какая была назначена, не только не мог везти один пассажирский, но даже и два пассажирских паровоза, то нужно было приготовить два товарных паровоза и везти его двумя товарными паровозами, т. е., как говорится, в двойной траксе, потому что тяжесть его была больше, нежели тяжесть обыкновенного товарного поезда, между тем как скорость была назначена такая, с какой идут пассажирские поезда. Поэтому для меня совершенно было ясно, что каждый момент может случиться какое-нибудь несчастье, потому что если товарные паровозы идут с такой скоростью, то они совершенно расшатывают путь, и если в каком-нибудь месте путь не вполне, не безусловно крепок, – что всегда на всяком пути может и должно случиться, так как нигде, ни на каких дорогах путь не предназначается для подобного движения, – то паровозы эти могут вывернуть рельсы, вследствие чего поезд может потерпеть крушение. Поэтому я все время, всю ночь ехал как в лихорадке, между тем как все спали, в том числе и министр путей сообщения (адмирал Посьет), у которого был собственный вагон; с ним ехал главный инспектор железных дорог, инженер барон Шерваль. Я вошел в вагон министра путей сообщения и все время в нем ехал; вагон этот находился совершенно сзади, даже не имел прямого сообщения с другими вагонами, так что оттуда, из этого вагона, даже нельзя было дать какой-нибудь сигнал машинистам. Ехал я, повторяю, все время в лихорадке, ожидая, что в каждый момент может случиться несчастье.

И вот, когда мы подъехали к Фастову, то я, переводя поезд на другую дорогу, не успел ничего передать ни министру путей сообщения, ни барону Шервалю, потому что они только что проснулись. Вследствие этого, когда я вернулся из Фастова в Киев, я тотчас же написал рапорт министру путей сообщения, в котором объяснил, каким образом совершалось движение по дороге; что я не имел мужества остановить поезд, так как не хотел произвести скандала, но что я считаю такое движение немыслимым, невозможным. Я представил расчеты, из которых было ясно, что при наших русских путях – со сравнительно легкими рельсами (у нас в то время рельсы были обыкновенно от 22 до 24 фунт<а> в погонном футе, а за границей в то время были от 28–30 и более фунт<ов> в погонном футе), при наших деревянных шпалах (за границей – металлические шпалы), при нашем балласте (у нас балласт песочный, тогда как за границей почти везде балласт из щебенки) – путь, естественно, является неустойчивым. Быстрое движение при двух товарных паровозах с таким тяжелым поездом так расшатывает путь, что поезд может вышибить рельсы, вследствие чего может произойти крушение. Я писал в рапорте, что принимать на себя ответственность за движение императорского поезда при таких условиях я более не намерен и поэтому прошу при обратном движении поезда, когда государь будет возвращаться из Елизаветграда через Юго-Западные железные дороги, от Фастова до Ковеля увеличить число часов езды на Юго-Западной дороге (кажется, я требовал увеличить время на три часа). Я требовал, чтобы расписание изменили, а в противном случае, писал я, вести императорский поезд я не буду.

На это я получил следующий ответ телеграммой: ввиду моего такого категорического заявления министр путей сообщения приказал переделать расписание и увеличить время хода поезда на три часа.

Вот наступил день, когда император должен был ехать обратно. Поезд приехал (в Фастов) ранним утром; все еще спали, но вскоре проснулись.

Когда я входил на станцию, то заметил, что все на меня косятся: министр путей сообщения косится, и граф Воронцов-Дашков, ехавший в этом поезде, который был так близок с моими родными и знал меня с детства, также делает вид, как будто бы меня совсем не знает.

Наконец подходит ко мне генерал-адъютант Черевин и говорит: государь император приказал передать вам, что он очень недоволен ездой по Юго-Западным железным дорогам. Не успел сказать мне это Черевин, как вышел сам император, который слышал, как мне Черевин это передает. Тогда я старался объяснить Черевину то, что уже объяснял министру путей сообщения. В это время государь обращается ко мне и говорит:

– Да что вы говорите! Я на других дорогах езжу, и никто мне не уменьшает скорость, а на вашей дороге нельзя ехать просто потому, что ваша дорога жидовская.

(Это намек на то, что председателем правления был еврей Блиох.) Конечно, на эти слова я императору ничего не ответил, смолчал. Затем сейчас же по этому предмету вступил со мною в разговор министр путей сообщения, который проводил ту же самую мысль, как император Александр III. Конечно, он не говорил, что дорога жидовская, а просто заявил, что эта дорога находится не в порядке, вследствие чего ехать скоро нельзя. И в доказательство правильности своего мнения сказал:

– А на других дорогах ездим же мы с такой скоростью, и никто никогда не осмелился требовать, чтобы государя везли с меньшей скоростью.

Тогда я не выдержал и сказал министру путей сообщения:

– Знаете, ваше высокопревосходительство, пускай делают другие как хотят, а я государю голову ломать не хочу, потому что кончится это тем, что вы таким образом государю голову сломаете.

Император Александр III слышал это мое замечание, конечно, был очень недоволен моей дерзостью, но ничего не сказал, потому что он был благодушный, спокойный и благородный человек.

На обратном пути из Скерневиц в Ялту, когда государь опять проехал по нашей дороге, то поезду уже дали ту скорость и прибавили то количество часов, которые я требовал. Я опять поместился в вагоне министра путей сообщения, причем заметил, что с того времени, как я последний раз видел этот вагон, он значительно наклонился на левую сторону. Я посмотрел, отчего это происходит. Оказалось, что произошло это потому, что у министра путей сообщения адмирала Посьета была страсть к различным, можно сказать, железнодорожным игрушкам: так, например, к печам различного отопления и к различным инструментам для измерения скоростей; все это ставилось и прикреплялось на левую сторону вагона. Таким образом тяжесть левой стороны вагона значительно увеличилась, а потому вагон накренился на левую сторону.

На первой же станции я остановил поезд; вагон осмотрели специалисты по вагоностроению, которые нашли, что следить за вагоном надо, но что никакой опасности нет и следует продолжать движение. Все спали. Я поехал далее. Так как при каждом вагоне находится, так сказать, формулярный список данного вагона, в который записываются все неисправности его, то я в этом вагоне и написал, что предупреждаю: вагон наклонился на левую сторону, и произошло это потому, что все инструменты и пр. прикрепляются на левую сторону; что я не остановил поезда, так как поезд был осмотрен специалистами, которые пришли к заключению, что он может пройти те 600–700 верст, которые ему осталось сделать по моей дороге. Затем я написал, что если вагон будет в хвосте, в конце поезда, то я думаю, что он может пройти благополучно до места назначения, но что там необходимо его еще раз тщательно осмотреть, все аппараты снять, лучше всего их совсем выбросить или перенести на другую сторону. Во всяком случае вагон этот не следует ставить во главе поезда, а поместить его в хвосте.

Затем я перекрестился и был рад, что избавился от этих царских поездок, потому что всегда с ними были связаны большие волнения, хлопоты и опасения.

Прошло месяца два. Тогда я жил в Липках против дома генерал-губернатора. В одной из комнат был телеграфный аппарат, и так как приходилось давать телеграммы целыми днями, то днем и ночью дежурили телеграфисты.

Вдруг однажды ночью стучит ко мне в дверь камердинер. Я проснулся. Говорят: есть срочная телеграмма. Читаю: срочная телеграмма за подписью барона Шерваля, в которой барон телеграфирует, что императорский поезд, едучи из Ялты, повернул на станцию Синельниково по Екатерининской дороге, а оттуда пойдет на станцию Фастов. Из Фастова император поедет далее по Юго-Западной дороге или через Киев, или опять через Брест, но вернее через Киев. Тогда я приказал приготовить себе экстренный поезд, чтобы поехать навстречу, в Фастов, и ждал, чтобы мне дали расписание, когда ехать.

Но ранее, нежели я выехал из Киева, я получил вторую телеграмму о том, что государь по Юго-Западной дороге не поедет, что, доехав до Харьково-Николаевской дороги, повернул на Харьков и дальше поедет так, как предполагалось: на Курск и Москву.

Получив эту телеграмму, я все время думал: что там такое случилось? Затем явились смутные слухи, что императорский поезд потерпел крушение и поэтому изменился маршрут. Я представил себе, что, по всей вероятности, случилось что-нибудь пустячное, так как поезд продолжал идти далее.

Не прошло и нескольких часов, как я получил телеграмму из Харькова за подписью барона Шерваля, в которой он мне телеграфировал, что министр путей сообщения предлагает мне сейчас приехать в Харьков, для того чтобы быть экспертом по вопросу о причинах крушения императорского поезда.

Я отправился в Харьков. Приехав туда, я застал барона Шерваля лежащим в постели на харьковском вокзале, так как у него была сломана рука; у курьера его также были переломаны рука и нога (этот самый курьер впоследствии, когда я был министром путей сообщения, был и моим курьером).

Приехал я на место крушения поезда. Кроме меня экспертами там были местные инженеры путей сообщения и затем директор Технологического института Кирпичёв, который жив доныне. Главную роль, конечно, играли я и Кирпичёв. Кирпичёв пользовался и пользуется большим авторитетом как инженер-технолог и как профессор механики и вообще железнодорожного строительства, хотя он в полном смысле слова теоретик и никогда на железных дорогах не служил. В экспертизе мы с ним разошлись.

Оказалось, что императорский поезд ехал из Ялты в Москву, причем дали такую большую скорость, которую требовали и на Юго-Западных железных дорогах. Ни у кого из управляющих дорогами недоставало твердости сказать, что это невозможно. Ехали так же двумя паровозами, причем в вагоне министра путей сообщения, хотя и несколько облегченном снятием некоторых аппаратов с левой стороны, никакого серьезного ремонта во время стоянки поезда в Севастополе сделано не было; кроме того, его поставили во главе поезда, первым от паровоза. Таким образом, поезд шел с несоответствующей скоростью, двумя товарными паровозами да еще с не вполне исправным вагоном министра путей сообщения. Произошло то, что я предсказал: поезд вследствие качания товарного паровоза от большой скорости, не свойственной для товарного паровоза, выбил рельс. Товарные паровозы конструируются без расчета на большую скорость, и поэтому, когда товарный паровоз идет с не соответствующей ему скоростью, он качается.

Весь поезд упал под насыпь, и несколько человек было искалечено.

Во время крушения государь со своей семьей находился в столовом вагоне; вся крыша столового вагона упала на императора, и он только благодаря своей гигантской силе удержал эту крышу на своей спине и она никого не задавила. Затем со свойственным ему спокойствием и незлобивостью государь вышел из вагона, всех успокоил, раненым оказал помощь, и только благодаря его спокойствию, твердости и незлобивости вся эта катастрофа не сопровождалась какими-нибудь драматическими приключениями. Так вот, как эксперт, я дал такое заключение, что поезд потерпел крушение от указанных мною причин. Кирпичёв же говорил, что катастрофа эта произошла оттого, что шпалы были несколько гнилые. Я осматривал шпалы и пришел к заключению, что Кирпичёв не знает железнодорожной практики. На всех русских дорогах в деревянных шпалах, прослуживших несколько месяцев, верхний слой всегда несколько гнилой, иначе и быть не может, потому что во всяком дереве, если оно постоянно не окрашивается или не засмолено, всегда верхняя часть (так называемая заболонь дерева) имеет несколько гнилой слой; но сердцевина, в чем держатся костыли, которыми прикрепляются рельсы к шпале, эти части шпал были совершенно целы. <…>

Я получил от Вышнеградского письмо, в котором он мне говорил, что отказаться от этого места мне невозможно, так как этого желает император Александр III, который сказал ему, Вышнеградскому, что он желал бы, чтоб на место директора департамента был назначен управляющий Юго-Западными железными дорогами Витте, так как он меня прочит на дальнейшую службу. При этом император Александр III сказал: «Это тот Витте, который такой резкий, когда я ехал по Юго-Западным дорогам, то он в моем присутствии сказал очень большую в отношении меня дерзость, а именно что он не хочет слушать министра путей сообщения, так как не желает мне ломать голову. Я сделал вид… как будто бы этой фразы, в высокой степени дерзкой, не заметил. Но так как Витте оказался прав, то я имею на него большие виды».

Тогда я написал Вышнеградскому: «Вы, пожалуйста, доложите государю, – если государь прикажет, я, конечно, это сделаю, – но чтобы он имел в виду, что я никаких средств не имею. Жалованье директора департамента 8–10 тысяч, а я в настоящее время получаю более 50 тыс. Конечно, я совсем не претендую на такое содержание…» На это я получил ответ, что государь приказал, чтобы я 8 тысяч получал по штату, а 8 тысяч государь будет платить из своего кошелька, так что мне было назначено 16 тысяч. <…>

Я должен сказать, что единственный человек, при котором я ни в своих действиях, ни в своих выражениях никогда не стеснялся, говорил все, что думал, со свойственной моему характеру резкостью и неделикатностью… был император Александр III. И никогда от него по этому поводу я не только не получил никакого замечания, но даже никогда не заметил ни в его фигуре, ни в выражении его лица, чтобы это было ему неприятно. <…>

Как только я приехал в Петербург и занял место директора Департамента железнодорожных дел, то по принятому порядку я должен был явиться к государю.

Тогда я был действительным статским советником, но никаких орденов не имел, так как, собственно, фактически я никогда не служил на казенной службе. Сначала я числился чиновником особых поручений при одесском генерал-губернаторе, но это было место нештатное, без всякой работы и без всякого содержания. Когда у меня крайне обострились отношения с Министерством путей сообщения, я был вынужден выйти в отставку. Я был начальником эксплуатации Юго-Западных железных дорог и управляющим Юго-Западными дорогами, находясь уже в отставке.

И вот я помню, когда я первый раз представлялся государю по случаю назначения меня директором департамента, то, конечно, я представился ему в общий прием, потому что лиц, которые занимали такое маленькое положение, как я, государь не принимал отдельно, а принимал их в общий прием.

Государь жил в Гатчине; был назначен определенный час, когда отходил в Гатчину поезд. Туда я ехал с другими представляющимися, которых было человек 10; в числе представляющихся был один полковник. По приезде в Гатчину по принятому в то время порядку всех приезжающих повезли в гатчинский дворец; там нам отвели несколько комнат, в которых мы и привели себя в порядок. Затем нас всех повели через весь дворец, с правого крыла на левое, где жил государь, в приемную комнату. Причем так как император Александр III ужасно любил жить скромно, то он не жил в верхнем этаже (который был лучшим), а занимал средний этаж – в сущности, не целый этаж, а пол-этажа. Дворец так устроен: нижний этаж – сравнительно очень хороший, средний – совсем низкий, с маленькими комнатами, и верхний этаж – собственно говоря, роскошный; в нем находятся: приемная зала, бальная и концертная.

Так вот, император Александр III занимал этот средний этаж с низкими небольшими комнатами, которые напоминают собою антресоли. Там была большая зала, в которой государь принимал. Нас всех заперли в зале; вышел император один, по обыкновению очень скромно одетый, конечно, в военной форме, но форма эта была уже более или менее поношенная. Он своей тяжелой поступью, потому что он был человек очень полный и большого роста, но тем не менее величественной поступью, последовательно подходил к каждому по порядку. Сначала он прошел мимо всех военных и когда дошел до того полковника, о котором я упоминал, то, сказав с этим полковником несколько слов, проговорил: «Подождите, не уходите, я с вами хочу еще поговорить». Затем император подошел к каждому из нас и каждому сказал несколько слов. Мне он сказал, что очень рад меня видеть, рад, что я согласился исполнить его желание и принял место директора Департамента железнодорожных дел. Затем он подошел к полковнику и снова начал с ним говорить, но сравнительно очень тихо.

Потом дежурный флигель-адъютант подошел к нам и сказал, что мы все можем уйти. Мы пошли обратно, для чего мы должны были совершить довольно большое путешествие, идя с левого крыла на правое, где по обыкновению были приготовлены столы для завтрака.

Во время завтрака полковник должен был сидеть около меня (что я видел по билетику), но его что-то все не было. Наконец в середине завтрака приходит этот полковник и садится около меня. Мне неловко тогда было его спросить: почему вас государь задержал? Так я его и не спросил. После, когда мы поехали обратно – причем обыкновенно делается так, что те экипажи, которые привозят во дворец, поджидают и увозят на вокзал (в каждый экипаж садятся двое), – сев с полковником, я решился его спросить:

– Простите, если это нескромно, но можно вас спросить: почему вас император задержал, что он вам говорил?

Полковник улыбается и говорит:

– Видите ли, государь меня знал, когда я был очень полный, а теперь я худой, вот он меня все время и расспрашивал, каким образом я сделал, что так похудел? Я ему рассказал, какую я вел жизнь, что я ел. Расспросив меня тщательно, он сказал, что очень мне благодарен, что это он тоже попробует, потому что ему неудобно быть таким толстым.

А я, с непривычки, подумал, что он расспрашивает о каком-нибудь государственном секрете. <…>

Я уже имел несколько раз случай говорить о замечательной и благороднейшей личности императора Александра III. Большое несчастье, что он процарствовал так мало: всего 13 лет; но и в эти 13 лет фигура его как императора совершенно обрисовалась и выросла. Это почувствовала вся Россия и вся заграница в день его смерти.

Но императора Александра III его современники и ближайшее поколение далеко не оценили, и большинство относится к его царствованию скептически.

Это в высокой степени несправедливо.

Император Александр III был великий император. Для того чтобы судить о его царствовании… не следует… забывать и те условия, при которых он вступил на престол: когда он сделался наследником, то вырисовались различные неблагоприятные стороны царствования его отца Александра II; эти неблагоприятные стороны в качестве различных брожений в обществе и смут были следствием тех колебаний, которые проявил Александр II в последние годы своего царствования, – он не выдержал линию либеральных реформ и в последние годы начал колебаться и идти назад.

Благодаря такому приему явилось ненормальное либеральное течение или, вернее, не либеральное, а революционное течение.

Наследник Александр Александрович мог отнестись сознательно только к тому, что он видел, к тому периоду, когда он начал интересоваться политическими делами, а это и был именно период, с одной стороны, правительственной реакции, а с другой – освободительного течения общественных групп, к которым примазалось и революционное движение.

Такое положение не могло не влиять на императора Александра III в том смысле, что ему казалось необходимым с этим революционным течением, со смутой, поступить резко и твердо.

Такое направление ему было внушено, с одной стороны, его учителем, профессором Победоносцевым, который в это время уже был обер-прокурором Святейшего синода, с другой стороны – некоторыми петербургскими сферами, во главе которых стоял Строганов.

Затем на императора Александра III не могли не влиять при его в высокой степени честной натуре те злоупотребления, которые в то время творились в области различных концессий, банков и различных промышленных обществ, к которым всюду примазывались государственные деятели.

Само поведение морганатической жены императора Александра II, княгини Юрьевской, – в смысле каких-то отношений ее с различными дельцами, добыча в пользу этих дельцов различных концессий и льгот – не могло не отражаться на психологии цесаревича Александра Александровича.

Наконец, самая свадьба императора Александра II после 60-летнего возраста, когда он уже имел стольких совершенно взрослых детей и даже внуков, при той высокой степени нравственности, которой отличался цесаревич Александр Александрович и которую он проявлял всю свою жизнь, ибо он жил, можно сказать, как самый чистый, святой человек, – все эти обстоятельства не могли не влиять на его психологию.

Наконец все это кончилось 1 марта 1881 г., когда император Александр II был убит бомбой. Таким образом, император Александр III, можно сказать, вступил на трон, обагренный кровью его отца. Несомненно, это страшно подействовало на психологию молодого императора!

Наконец, император Александр III вступил на трон после Восточной турецкой войны, на которой присутствовал сам император Александр II и на которой командовал отрядом цесаревич Александр Александрович, будущий император Александр III.

Хотя эта война с точки зрения военной не была такой позорной, как оказалась война с Японией, – во время турецкой войны как войска, так и многие из наших военачальников показали замечательную доблесть, замечательные военные способности и военную силу, так что в конце концов мы очутились около Константинополя, – тем не менее все-таки война эта не была ни по своему ходу, ни по результатам такой, как этого ожидали. Мы победили все-таки скорее громадным численным перевесом над неприятелем, нежели превосходством наших боевых качеств по сравнению с турками.

Наконец, мы должны были на театр военных действий, чтобы одолеть турок и явиться около Константинополя, послать значительную часть наших войск. В России у нас соответствующей армии уже не было, а потому, когда, после того как, не войдя в Константинополь, мы заключили под Константинополем Сан-Стефанский договор – договор тем не менее выгодный и славный для России, – европейские державы, и главнейшим образом Австрия, не согласились признать Сан-Стефанский договор. Для того чтобы сохранить этот договор, нам предстояла новая война с Австрией, но мы к этой войне не были готовы, поэтому был собран Берлинский конгресс, где честным маклером ² явился канцлер Бисмарк и привел нас к Берлинскому трактату, уничтожившему значительную часть тех выгод, которые мы приобрели по договору Сан-Стефанскому.

Это событие в высокой степени неблагоприятно отозвалось на духе и расположении всей России и не могло не отозваться на сердце цесаревича Александра Александровича (будущего императора Александра III).

Таким образом, для того чтобы судить беспристрастно об императоре Александре III, о действиях императора в первые 5–6 лет его царствования, когда он вел политику реакционную под влиянием таких выдающихся лиц, как К. П. Победоносцев и др., не следует забывать, при каких нравственных, экономических и стратегических условиях вступил император Александр III на престол.

Не надо забывать также и то, что Восточная война с Турцией уничтожила все плоды управления Министерством финансов Рейтерна, который все время стремился водворить в России золотое обращение, т. е. поднять курс кредитного рубля до альпари[128], после того, когда этот рубль упал со своей серебряной ценности во время Севастопольской войны.

Таким образом, последняя турецкая война совершенно расстроила наши финансы, отдалила возможность установить правильную денежную систему, и потребовалось опять более 20 лет, для того чтобы поправить финансы. Только мне, когда я был министром финансов, удалось установить правильную денежную систему и водворить правильную и устойчивую организацию имперских финансов.

Не нужно забывать, что последние годы царствования императора Александра II сопровождались целым рядом анархических убийств, целым рядом террористических действий и кончились первым марта.

Но напрасно лица, не знавшие императора Александра III, рисуют его как человека реакционного, как человека жесткого, как человека ограниченного и тупого.

Император Александр III обладал благороднейшим – мало сказать, благороднейшим, – он обладал именно царским сердцем! Такое благородство, какое было у Александра III, могло быть только, с одной стороны, врожденным, а с другой стороны – не испорченным жизнью. И эта неприкосновенность чистоты сердца могла иметь место только при тех условиях, в каких находятся и наследники русского престола, и русские цари, т. е. условиях, которые не заставляют человека ради своего положения или ради положения своих близких кривить душой и закрывать глаза на то, чего не хотелось бы видеть. У русских императоров и у наследников русского престола нет всех тех интересов, которые имеются у обыкновенного смертного, – интересов эгоистических, материальных, которые так часто портят человеческое сердце.

Я не стану спорить о том, что император Александр III был человеком сравнительно небольшого образования, можно сказать – он был человеком ординарного образования. Но вот с чем я не могу согласиться и что часто мне приходилось слышать, это с тем, что император Александр III не был умным. Надо условиться, что подразумевать под словом «ум»: может быть, у императора Александра III был небольшой ум рассудка, но у него был громадный, выдающийся ум сердца; это – своего рода ум, присутствие которого часто, в особенности в положении лиц, которым приходится умом предвидеть, предчувствовать и предопределять, несравненно важнее ума рассудка. Наконец, у императора Александра III было совершенно выдающееся благородство и чистота сердца, чистота нравов и помышлений. Как семьянин – это был образцовый семьянин; как начальник и хозяин – это был образцовый начальник, образцовый хозяин. У него никогда слово не расходилось с делом. Он мог относительно того, в чем он был не уверен, не высказать, смолчать, ожидать; но если что-нибудь он сказал, то на его слово можно было рассчитывать, как на каменную гору.

Вследствие этого император Александр III пользовался, с одной стороны, общим доверием и уважением всех своих приближенных, а с другой стороны, что гораздо еще важнее, – уважением и доверием всего света.

Я сказал, что он был хороший хозяин: император Александр III был хороший хозяин не из-за чувства корысти, а из-за чувства долга. Я не только в царской семье, но и у сановников никогда не встречал того чувства уважения к государственному рублю, к государственной копейке, которым обладал император Александр III. Он каждую копейку русского народа, русского государства берег, как самый лучший хозяин не мог бы ее беречь.

Будучи при нем два года министром финансов и, наконец, зная его отношение к финансам, еще когда я был директором департамента Министерства финансов, я должен сказать, что именно благодаря императору Александру III Вышнеградскому, а затем в конце концов и мне удалось привести финансы в порядок, ибо, конечно, ни я, ни Вышнеградский не могли бы удержать всех порывов к бросанию зря направо и налево денег, добытых кровью и потом русского народа, если бы не могучее слово императора Александра III, который сдерживал все натиски на государственную казну.

В смысле государственного казначея можно сказать, что император Александр III был идеальным государственным казначеем и в этом отношении облегчал задачу министра финансов.

Точно так же, как он относился к деньгам государственного бюджета, так же он относился и к собственному своему хозяйству. Он терпеть не мог излишней роскоши, терпеть не мог излишнего бросания денег – жил с замечательной скромностью. Конечно, при тех условиях, в которых приходилось жить императору, часто экономия его была довольно наивна. Так, например, я не могу не сказать, что в его царствование, когда я был министром, при дворе ели сравнительно очень скверно. Я не имел случая часто бывать за столом императора, но что касается так называемого гофмаршальского стола, то за этим столом так кормили, что, можно сказать, почти всегда, когда приходилось там есть, являлась опасность за желудок. И кажется, император Александр III не мог достигнуть того, чтобы исправить гофмаршальскую часть. Сам император Александр III любил пищу чрезвычайно простую, и когда ему его стол приедался, то он, будучи уже, бедный, больным, в последние полгода его жизни или немного более иногда просил как лакомства, чтобы ему приносили обед обыкновенный солдатский или охотничий из ближайших казарм или охотничьей команды.

Когда император Александр III вступил на престол, то он сейчас [же] изменил обмундирование, сделав его весьма простым и поэтому сравнительно дешевым. Он любил русский костюм – поддевку с большими широкими панталонами и высокими сапогами, и костюм всего войска во всем он приспособил к этому типу.

Таким образом, обмундирование, введенное императором Александром III, продержалось до последней японской войны. После японской войны, в последние годы, вероятно в вознаграждение за те несчастья, ужасы и стыд, которые мы потерпели на полях Маньчжурии, теперь наше войско опять обмундировывается по различным красивым картинкам; все обмундирование кажется очень красивым, но вместе с тем вследствие этого обмундирования самый вид войска приобретает вид игрушечной картины.

Чего этим путем хотят достигнуть, что хотят доказать – является совершенно непонятным.

Главнейшая заслуга императора Александра III в том, что он процарствовал 13 лет мирно, не имея ни одной войны, кроме самой ничтожной экспедиции в Ахалтеке ³, но он дал России эти 13 лет мира и спокойствия не уступками, а справедливой и непоколебимой твердостью. Он умел внушить за границей уверенность, с одной стороны, в том, что он не поступит несправедливо по отношению к кому бы то ни было, не пожелает никаких захватов; [с другой стороны,] все были покойны, что он не затеет никакой авантюры. Его царствование не нуждалось в лаврах; у него не было самолюбия правителей, желающих побед посредством горя своих подданных, для того чтобы украсить страницы своего царствования. Но об императоре Александре III все знали, что, не желая никаких завоеваний, приобретений, никаких военных лавров, император никогда, ни в каком случае не поступится честью и достоинством вверенной ему Богом России.

Император Александр III, как я уже сказал, не любил говорить много, в особенности не любил говорить фраз; это его черта; и его гигантская фигура, представлявшая какого-то неповоротливого гиганта, с крайне добродушной физиономией и бесконечно добрыми глазами, внушала Европе, с одной стороны, как будто бы страх, а с другой – недоумение: что это такое? Все боялись, что если вдруг этот гигант да гаркнет.

Мы все помним то время, когда император Александр III умирал в Ялте, и ближайшие месяцы после этого, когда вдруг вся Европа почувствовала, что уходит сила, которая держала своей нравственной фигурой Европу в мирном и спокойном положении: только тогда все сознали ту громадную роль, которую играл этот император в международном мировом отношении.

Как относился император Александр III к войне, показывает следующий факт. Я припоминаю, что как-то раз по поводу какого-то доклада, чуть ли не касающегося пограничной стражи, у нас перешел разговор на войну. И вот что мне сказал император Александр III:

– Я рад, что был на войне и видел сам все ужасы, неизбежно связанные с войной, и после этого я думаю, что всякий человек с сердцем не может желать войны, а всякий правитель, которому Богом вверен народ, должен принимать все меры, для того чтобы избегать ужасов войны, конечно, если его (правителя) не вынудят к войне его противники, тогда грех, проклятия и все последствия этой войны пусть падут на головы тех, кто эту войну вызвал.

У императора Александра III каждое слово не было пустым звуком, как мы это часто видим у правителей: очень часто правители говорят по тому или другому случаю ряд красивых фраз, которые затем забываются через полчаса. У императора Александра III никогда слово не расходилось с делом. То, что он говорил, было им прочувствовано, и он никогда уже не отступал от сказанного им.

Таким образом, вообще говоря, император Александр III, получив Россию при стечении самых неблагоприятных политических конъюнктур, глубоко поднял международный престиж России без пролития капли русской крови.

Можно сказать, что в конце своего царствования император Александр III был главнейшим фактором мировой международной политики.

Император Александр III в значительной мере восстановил нашу армию после той дезорганизации, которая произошла вследствие турецкой войны конца 70-х годов.

Благодаря характеру императора Александра III его министры финансов могли начать организовывать финансы империи. Мне удалось это окончить уже при императоре Николае II только исключительно благодаря тем началам, которые были одобрены еще императором Александром III, и благодаря тому авторитету, которым я как министр финансов пользовался у молодого императора Николая II.

Император Николай II знал, что его августейший отец одобрил мою программу и питал ко мне полнейшее доверие; только благодаря этому, несмотря на всякие подвохи против меня как министра финансов, я устоял на этом посту после смерти императора Александра III еще более 8 лет; это произошло, я повторяю, только потому, что молодой император верил не столько мне, сколько тому доверию, которое питал ко мне его отец.

При императоре Александре III, в особенности со времени моего вступления в должность директора Департамента железнодорожных дел и потом, когда я был министром путей сообщения и министром финансов, снова начала увеличиваться сеть русских железных дорог, т. е. постройки железных дорог, которые при императоре Александре II в конце его царствования, а в особенности после войны, прекратились.

При императоре Александре III в России круто повернулась таможенная система, и от фритредерства[129] мы перешли к протекционизму. Этот переход был сделан при Вышнеградском при моем большом участии в качестве директора Департамента железнодорожных дел; было это сделано потому, что император Александр III сознавал, что Россия может сделаться великой лишь тогда, когда она будет страной не только земледельческой, но и страной промышленной; что страна без сильно развитой обрабатывающей промышленности не может быть великой. Россия не могла быть великой, не будучи страной не только земледельческой, но и промышленной.

И вот является вопрос: если император Александр III, как многие думают, не был образованным человеком, во всяком случае не был ученым (а лица, которые его не понимали, и не понимают, и не знают, говорят, что он был даже неумным), то чему же, если не уму сердца, уму души приписать такого рода мысли, какие были незыблемы у императора Александра III? Разве не нужно уметь сознавать, уметь понять не от разума, а скорее от царского сердца, что страна, вверенная ему Богом, не может быть великой без водворения промышленности? А раз у императора Александра III было это сознание, он твердо настаивал на введении протекционной системы, благодаря которой Россия ныне обладает уже значительно развитой промышленностью и, несомненно, все более и более двигается в этом отношении вперед, и недалеко уже то время, когда Россия будет одной из величайших промышленных стран.

Этим Россия будет обязана исключительно началам, которые решился положить император Александр III.

Чтобы понять это, нужно помнить, что переход от фритредерства к протекционизму всегда встречал громадные затруднения со стороны общественного мнения и правящих кругов.

Нужно было, чтобы явились большие люди, которые могли бы пойти против господствующего настроения, против господствующего мнения и сломили бы его.

У нас, в России, это мог сделать один император, и при том император столь твердый, столь мудрый, каким был император Александр III.

Императору Александру III ставится в дефицит перемена университетского устава 60-х годов на устав 1884 г.

Да, я сам нахожу, что это было большой ошибкой. Но это было сделано им под влиянием графа Толстого и вообще под влиянием кучки консерваторов того времени.

Замечательно, что К. П. Победоносцев, как бывший профессор, будучи еще гораздо консервативнее графа Толстого, тем не менее все-таки высказался как в Государственном совете, так и в Особом совещании по этому предмету, которое было под председательством императора Александра III, против устава 1884 г.

Но тем не менее хотя и был введен новый устав в жизнь университетов, в царствование императора Александра III не было никаких эксцессов.

Только в начале царствования императора Александра III несколько известных профессоров, в том числе и знаменитый Мечников, потеряли кафедры, потому что министр народного просвещения граф Делянов считал их весьма либеральными.

Вообще же университетская жизнь шла довольно спокойно.

А с тех пор, как последовал в августе 1905 г. по инициативе генерала Трепова указ об автономии университета, и в особенности последний год при российской конституции и либерально-конституционном правительстве, – в высших учебных заведениях и университетах происходят такие эксцессы, которые были бы немыслимы при императоре Александре III, при прежнем реакционном уставе именно потому, что император Александр III не был ни либералом, ни реакционером, а был честный, благороднейший, прямой человек.

Но тем не менее я не отрицаю того, что введение устава 1884 г. было ошибкой.

Императору Александру III ставится в укор также и перемена земского положения 1864 года на положение 90-го года: введение земских начальников, вообще введение принципа какого-то патриархального покровительства над крестьянами как бы в предположении, что крестьяне навеки должны остаться таких стадных понятий и стадной нравственности.

Я эти воззрения считаю глубоко неправильными воззрениями, которые уже имели очень большие дурные последствия, выразившиеся в событиях, разгоревшихся в 1905 г.; эти воззрения еще будут иметь громадные дурные последствия в жизни России. Может быть, дурные последствия произойдут из-за неустройства крестьян, из-за неустройства их правовых отношений, вследствие того, что на крестьян смотрят как на людей особого рода, не на таких, как мы; например, что для них должны быть какие-то особые нормы, особые порядки, и в этом я вижу в будущем большие пертурбации в жизни Российской империи.

Это была ошибка императора Александра III, но тем не менее я не могу не засвидетельствовать, что это была ошибка не только добросовестная, но ошибка в высокой степени душевная. Император Александр III относился глубоко сердечно ко всем нуждам русского крестьянства в частности и русских слабых людей вообще. Это был тип действительно самодержавного монарха, самодержавного русского царя; а понятие о самодержавном русском царе неразрывно связано с понятием о царе как о покровителе-печальнике русского народа, защитнике русского народа, защитнике слабых, ибо престиж русского царя основан на христианских началах; он связан с идеей христианства, с идеей православия, заключающейся в защите всех слабых, всех нуждающихся, всех страждущих, а не в покровительстве нам, которым Бог дал по самому рождению нашему или вообще благодаря каким-нибудь благоприятным условиям особые привилегии, т. е. нам, русским дворянам, и в особенности русским буржуа, которые не имеют того хорошего, того благородного, что встречается во многих русских дворянах, но зато в избытке имеют все то нехорошее, что дают излишества жизни, обесценение ценности чужого труда, а иногда и чужого сердца.

Я убежден в том, что если бы императору Александру III суждено было продолжать царствовать еще столько лет, сколько он процарствовал, то царствование его было бы одно из самых великих царствований Российской империи.

В последние годы, когда он уже имел опыт, видел, что такое Россия, видел, что эта смута, которая была в конце царствования его отца, являлась более наносной и происходила от недостаточно твердого характера его отца, благодаря которому император Александр II часто колебался, а наконец впал и в грех семейный, что Россия такая страна, которая сама по себе совсем не желает каких бы то ни было революций, а желает только спокойной, тихой жизни, – воззрения его постепенно изменялись.

В последние годы своего царствования император Александр III ко многим вопросам уже относился иначе, нежели в первые годы своего царствования; выражаясь принятыми терминами, он уже сделался значительно более либеральным.

Я уверен в том, что император Александр III по собственному убеждению двинул бы Россию на путь спокойного либерализма; благодаря этому спокойному либерализму, при внешнем спокойствии, в котором жила Россия и в котором она продолжала бы жить при царствовании Александра III, ибо Александр III никогда не пошел бы на авантюры, подобные той, которая была предпринята и которая закончилась японской войной, Россия двигалась бы постепенно к либеральному пути, т. е. к тому пути жизни государства, когда оно живет не эгоистической жизнью, а жизнью для пользы народа. Но император Александр III не успел этого сделать, потому что Бог призвал его к себе. <…>

Несомненно, император Александр III был человек чрезвычайно мужественный. Я не могу сказать – храбрый, а именно мужественный. Во всяком случае, он вообще совсем никогда не страшился смерти, а поэтому и не страшился тех явлений, которые могут повести к смерти.

Но у Александра III были некоторые странности: так, например, он был очень плохой верховой ездок и боялся лошадей; императрица же Мария Федоровна, напротив, была крайне храбрая, отлично ездила верхом и совсем не боялась лошадей.

В последние годы царствования, когда император значительно отучнел, шталмейстеру его, заведующему конюшней, было очень трудно достать государю соответствующую лошадь, на которой бы он чувствовал себя спокойно.

Это чувство осталось у государя до самой смерти. Я помню, еще за год или за два до смерти государя барон Фредерикс, который заведовал в то время всей шталмейстерской частью дворца, говорил мне и очень сетовал на то, что ему ужасно трудно достать соответствующую лошадь для императора и вообще уговорить его сесть верхом на какую-нибудь новую лошадь.

Во время царствования императора Александра III, когда я сделался министром (а это было в последние годы царствования Александра III), не было никаких царских приездов, т. е. никаких приездов иностранных коронованных особ, да и вообще во время царствования императора Александра III приезды коронованных особ были довольно редки. <…>

Из всех приездов в Петербург коронованных особ во время царствования императора Александра III наиболее нашумел приезд князя черногорского Николая.

Приезд этот был в первые годы царствования императора Александра III, и нашумел он потому, что во время обеда Александр III провозгласил тост за «единственного моего друга князя черногорского».

В то время с первого раза это было понято так, что император Александр III наибольшее уважение из всех иностранных царственных особ отдает черногорскому князю Николаю, что, с одной стороны, весьма подняло черногорского князя, а с другой стороны, поставило в некоторое недоумение коронованных особ Европы.

Я думаю, что этот тост следовало бы толковать совершенно иначе, а именно его следовало бы понимать в том смысле, что государь провозгласил его не бесцельно, провозгласил, именно чтобы показать, что ему никаких ни с кем политических дружб не нужно, что он считает Россию настолько сильной и властной, что ни в каких поддержках ни от кого не нуждается; что он сам стоит на ногах и сам влияет на общемировую политику, ни от кого не зависит, а, напротив, те, которые желают соответствующего успеха в мировом концерте, должны желать и искать дружбы России и ее монарха, императора Александра III. Поэтому тост этот надо понимать в том смысле, что у меня есть единственный друг, конечно, друг политический, и этот друг – князь черногорский, а известно, что Черногория является такой страной, которая по размерам и по количеству населения менее какого-нибудь малочисленного уезда одной из русских губерний.

Может быть, отчасти, провозглашая этот тост, император Александр III хотел отметить личность князя Николая, но я думаю, едва ли он был особо высокого мнения о нем в конце своего царствования, а если бы Александр III прожил до настоящего времени, то, я думаю, наверно, он об этом князе был бы не блистательного мнения, так как не подлежит сомнению, теперь это совершенно выяснилось, что князь Николай в своей политике держался всегда «и нашим и вашим»; вообще был дружен с тем, кто ему что-нибудь давал, а потому он заигрывал и искал то при дворе австро-венгерском, то при русском, а в последнее время, с тех пор как выдал свою дочь за итальянского короля, он очень заискивает при дворе итальянском. <…>

Император Александр III был действительно главой царской семьи; он держал всех великих князей и великих княгинь в соответствующем положении; все его не только почитали, уважали, но и чрезвычайно боялись. Александр III был настоящим патриархом, главой императорской семьи; при нем были бы немыслимы в императорской семье различные эпизоды, происшедшие после его кончины.

Государь умом своего сердца понимал, что многочисленная императорская семья, состоящая из десятков лиц различных характеров и различной нравственности, должна служить своей частной, общественной и государственной жизнью примером для его подданных, так как несомненно, что каждая неловкая вещь, происшедшая в императорской или великокняжеской семье, делается известной публике и обществу и служит предметом всевозможных толков, преувеличений и легенд.

Император понимал, что от обыкновенных смертных нельзя требовать такого поведения, которому не следуют лица царствующего дома.

Так, например, когда я женился на разведенной жене, то жена моя не была принята при дворе более 10 лет, и это я считал совершенно естественным и совершенно правильным, потому что в те времена вообще при дворе не допускалось представление разведенных жен.

В те времена, которые были еще так недавно, сановник, женившийся на разведенной жене, составлял предмет общих толков и удивлений. <…>

Но с тех пор, со смерти императора Александра III, картина совершенно изменилась. Женитьба сановников и лиц, занимающих высшие посты, на разведенных женах и взятие разводов для женитьбы есть самая обыкновенная вещь, которая иногда даже покровительствуется, и в самом царствующем доме великие князья и великие княгини подают в этом отношении самые удивительные примеры для общества.

Подобное состояние лиц царствующего дома и высшего общества при императоре Александре III было бы совершенно немыслимо. Замечательнее всего, что это делается именно в то время, когда сам император и его личная семья представляют собою образец семейной жизни; только многие члены царствующего дома вышли из всякой дисциплины и из понимания того положения, что они должны служить своим поведением примером для общества.

При императоре Александре III были бы немыслимы постоянные поездки великих князей за границу и тот образ их жизни за границей, который обращал на себя всеобщее внимание. Великий князь, который допустил бы это, получил бы такую встряску, что ему бы не поздоровилось, – ныне же это самое обыденное явление.

Одной из причин некоторого нерасположения со стороны императора Александра III к великим князьям Константину Николаевичу и Николаю Николаевичу было то, что эти великие князья обзавелись побочными семьями, побочными женами из балета, и с этими балетчицами они жили совершенно maritalement[130]. Но, конечно, не одно это обстоятельство было причиной того, что император относился неблагосклонно к этим двум великим князьям, были и другие причины.

Великий князь Константин Николаевич был в свое время весьма либерального направления, и я должен сказать, что в этом направлении он оказал значительную пользу России, так как и освобождение крестьян, и другие реформы императора Александра II связаны с именем его брата, великого князя Константина Николаевича.

Но тот же либерализм проявил великий князь Константин Николаевич и будучи наместником в Царстве Польском, и едва ли это наместничество его в Царстве Польском соответствовало интересам империи. Вот по этой причине император Александр III также не благоволил к Константину Николаевичу; но, конечно, если бы великий князь Константин Николаевич в семейном отношении вел себя достойно, то отношения между ним и императором Александром III так бы не обострились. Между тем великий князь Константин Николаевич ездил со своей танцовщицей Кузнецовой и по России, и за границей совершенно maritalement, к чему, конечно, император Александр III относился вполне отрицательно; достаточно хоть немного знать императора Александра III, чтобы понять, что он этого терпеть не мог. Поэтому, несмотря на то что великий князь был гораздо старше его, был его дядей, он тем не менее не мог приезжать в Петербург, а проживал или за границей, или в Ялте.

Только когда перед своей смертью великий князь приехал в Петербург и поселился в Павловске в настоящей своей семье, император Александр III, приехав к великому князю, отнесся к нему чрезвычайно благосклонно и почтительно, как к своему дяде. Тогда только, за несколько дней до смерти, великий князь понял всю доброту и честность государя, и, мне известно, когда к нему подошел император, Константин Николаевич, уже не будучи в состоянии говорить, взял его руку и поцеловал в знак своего преклонения перед главой царской семьи.

Отношения императора Александра III к великому князю Николаю Николаевичу также несколько затемнялись тем, что когда император Александр III, еще будучи наследником, командовал отдельным отрядом, находившимся под командой великого князя Николая Николаевича, то, командуя этим отрядом, он (т. е. [будущий] император Александр III) относился критически не столько к распоряжениям великого князя Николая Николаевича, как к его свите и в особенности к различным злоупотреблениям. <…>

Но тем не менее эти деловые отношения не были главной причиной не особенно благожелательного отношения со стороны императора Александра III к великому князю Николаю Николаевичу. Главная же причина заключалась в том, что великий князь Николай Николаевич жил совершенно maritalement с танцовщицей Числовой. От этой танцовщицы он имел детей, которым была дана фамилия Николаевы. Из детей великого князя одна Николаева, очень красивая, по типу напоминавшая собой императора Николая I, замужем за князем Кантакузеном.

Великий князь Николай Николаевич очень побаивался императора Александра III; во время царствования императора Александра III он до самой своей смерти был не у дел.

Я уже имел случай говорить, что император Александр III также относился не особенно благосклонно и к супруге великого князя Николая Николаевича, великой княгине Александре Петровне, хотя эта великая княгиня была совершенно чиста сердцем и искренняя благотворительница. Не вполне благосклонное отношение императора Александра III к великой княгине происходило оттого, что великая княгиня Александра Петровна держала себя довольно бестактно со священником Лебедевым, о чем я говорил ранее.

Как-то раз меня удивило следующее обстоятельство. Однажды, когда я пришел в пятницу к императору Александру III с одним из докладов, прием в это время еще не был кончен, я услышал такого рода разговор. Император Александр III спрашивал одного из представлявшихся:

– А что, в Биаррице много русских?

Это лицо (статский – кто это был, я не помню) ответило:

– Да, ваше величество, там есть довольно много русских, и в том числе принц Георгий Лейхтенбергский.

Тогда император Александр III со свойственной ему несдержанностью в выражениях (что часто проявлялось и в его резолюциях) сказал этому господину:

– Что же, принц моет свое поганое тело в волнах океана?

Меня очень удивила грубость этой фразы, и я не мог понять, почему она была сказана?

Я просил разъяснения у Черевина, который мне сказал, что император Александр III потому так относится к принцу Георгию, что тот, женившись на княжне черногорской, дочери черногорского князя Николая, продолжал жить со своей любовницей-француженкой (с которой, между прочим, он живет и в настоящее время). Вот это-то обстоятельство и послужило причиной раздражительной фразы государя. <…>

Сам император Александр III, как я уже говорил, вел образцовую семейную жизнь; семейство его могло служить образцом благочестивой русской семейной жизни. <…>

При жизни император Александр III выдал замуж свою старшую дочь, Ксению Александровну, за великого князя Александра Михайловича. Государь император очень любил отца Александра Михайловича, Михаила Николаевича, своего дядю; это был единственный из его дядей, к которому он относился вполне благосклонно и любовно, главным образом именно потому, что великий князь Михаил Николаевич был образцового поведения как в семейной жизни, так и вообще как великий князь.

Но к сыновьям его, к детям великого князя Михаила Николаевича, император Александр III относился уже не так благосклонно; к жене великого князя, великой княгине Ольге Федоровне, император также относился не вполне благосклонно, вероятно потому, что, во-первых, великая княгиня Ольга Федоровна не была вполне образцовой супругой, а затем, во-вторых, главным образом потому, что она имела еврейский тип, ибо, как это известно в Бадене, она находилась в довольно близком родстве с одним из еврейских банкиров в Карлсруэ.

Этот еврейский тип, а пожалуй, и еврейский характер в значительной степени перешел и к некоторым из ее детей.

Однажды император Александр III, обратясь ко мне, говорит:

– Вы вчера видели детей… зонов? (Император произнес одну еврейскую фамилию.)

Я не понял, о каких детях с еврейским именем он мне говорит. После мне объяснили, что он мне говорил о некоторых из Михайловичей.

Великий князь Александр Михайлович был очень красивый молодой человек; он и до сих пор красивый мужчина, несколько еврейского, хотя и красивого типа.

Я должен сказать, что, сталкиваясь с ним в моей государственной деятельности, я убедился, что у него не только внешний тип еврейский, но что он обладает, кроме того, вообще отрицательными сторонами еврейского характера. Я говорю «отрицательными сторонами», так как я не принадлежу к тем, которые считают евреев не людьми, а нахожу, что и в еврейском характере есть очень много хороших черт и что, конечно, и среди евреев есть очень много людей вполне достойных.

Но великая княгиня Ксения Александровна была страшно влюблена в великого князя Александра Михайловича, и в конце концов император Александр III выдал ее замуж за Александра Михайловича, хотя он очень не любил этого великого князя.

Когда великий князь Александр Михайлович был еще женихом, как-то раз он поехал с государем в шхеры.

Во время этой поездки что-то случилось с ванной императора Александра III, и великий князь Александр Михайлович предложил ему свою гуттаперчевую ванну. Выкупавшись в этой ванне, государь ее очень хвалил, и великий князь Александр Михайлович сказал, «что наконец хоть что-нибудь император нашел у него хорошего!»

В первый раз он похвалил хоть ванну Александра Михайловича, так как до этого времени ко всему, что касалось великого князя, Александр III всегда относился критически, всегда все ему не нравилось.

Я думаю, что император Александр III, как я уже говорил, умом своего сердца предвидел и понимал, что великий князь Александр Михайлович все-таки не такой великий князь, какой был бы желателен для дочери такого императора, как Александр III.

Затем, перед самой своей смертью, император Александр III женил наследника престола. <…>

Будущего императора Николая II я знал, когда он был наследником; имел с ним дела, когда он был председателем комитета Сибирской дороги, о чем я скажу несколько слов после.

Великую княгиню Ксению Александровну я помню, когда она была еще девочкой-подростком.

Я помню, мне пришлось с нею как-то завтракать за отдельным столом; завтрак был чисто семейный, посторонних было очень мало.

Помню, что великая княжна Ксения Александровна стеснялась и не знала, о чем со мною говорить. Мне было очень трудно наводить ее хоть на какой-нибудь разговор. Про эту великую княжну, нынешнюю великую княгиню, ничего, кроме самого хорошего, сказать нельзя. Она женщина, безусловно, образцовая во всех отношениях.

Больше всех император Александр III любил своего сына Михаила Александровича.

Почему человек любит того или другого – это тайна души, а потому трудно было бы объяснить, почему император Александр III больше всего любил своего Мишу. Но факт тот, что он его любил больше всех.

Все дети императора Александра III не скажу, чтобы боялись отца – нет, но стеснялись перед ним, чувствуя его авторитет.

Михаил Александрович был чуть ли не единственным, кто держал себя с отцом совершенно свободно.

Как-то раз, когда я приезжал в Гатчину, камердинер Михаила Александровича рассказывал мне, что вот какого рода история случилась.

Император Александр III утром очень любил ходить гулять со своим Мишей и во время прогулок он с ним играл. Вот как-то они проходили около цветов, которые садовник поливал водопроводным рукавом. Неизвестно почему, вероятно, Михаил Александрович лез в воду, не слушался императора, но кончилось тем, что император Александр III взял этот рукав – это было летом – и окатил Михаила Александровича водой из рукава. Затем они вернулись домой, Мишу сейчас же переодели.

– Затем, – рассказывал мне камердинер, – после завтрака император обыкновенно занимался у себя, так и в этот раз. Он занимался в своих комнатах, которые как раз находились внизу, под комнатами, в которых жил Михаил Александрович.

В перерывы между занятиями император Александр III несколько высунулся за окошко, оперся на локти и так стоял и смотрел в окно.

Михаил Александрович это заметил, сейчас же взял целый рукомойник воды и всю эту воду вылил на голову государя.

Ну, с императором Александром III сделать безнаказанно такую штуку мог только его Миша, потому что если бы это сделал кто-нибудь другой, то ему здорово бы досталось. <…>

11 ноября. <…> Императрица принимает меня чрезвычайно любезно. Она не может говорить ни о чем ином, как о железнодорожном своем несчастии, которое и рассказывает мне в подробности. Она сидела за столом против государя. Мгновенно все исчезло, сокрушилось, и она оказалась под грудою обломков, из которых выбралась и увидела перед собою одну кучу щепок без единого живого существа. Разумеется, первая мысль была, что и муж ее и дети более не существуют. Чрез несколько времени появилась таким же манером на свет дочь ее Ксения. «Она явилась мне как ангел, – говорила императрица, – явилась с сияющим лицом. Мы бросились друг другу в объятия и заплакали. Тогда с крыши разбитого вагона послышался мне голос сына моего Георгия, который кричал мне, что он цел и невредим, точно так же, как и его брат Михаил. После них удалось, наконец, государю и цесаревичу выкарабкаться. Все мы были покрыты грязью и облиты кровью людей, убитых и раненных около нас. Во всем этом была осязательно видна рука провидения, нас спасшего». Рассказ этот продолжался около четверти часа, почти со слезами на глазах. Видно было, что до сих пор, на расстоянии почти месяца, ни о чем другом императрица не может продолжительно думать, что, впрочем, она и подтвердила, сказав, что каждую ночь постоянно видит во сне железные дороги, вагоны и крушения к <…>

В кабинете у государя был вновь назначенный министр путей сообщения ген<ерал> Паукер. Потом пошли одиночные представления остальных генералов, потом всех военных меньшего чина поставили в одну комнату и отпустили огулом. В заключение я ожидал, что позовут меня, но в первый раз в нынешнее царствование я был принят не отдельно, а вместе со всеми гражданскими чинами. Чтобы еще больше дать мне почувствовать свое неудовольствие (за что, я в первую минуту никак не мог догадаться), государь позвал к себе в кабинет стоявших в ряду представлявшихся того же Бахметева, а затем вышел и очень отрывистым и взволнованным голосом спросил меня, где я был летом, а потом перешел к следующим лицам. Я хотел остаться в комнате, покуда кончится представление, но занимавшийся этим представлением гофмаршал кн<язь> Владимир Оболенский сделал мне знак, чтобы я удалился в соседнюю комнату, чему я и должен был повиноваться, к крайнему моему удивлению, потому что по моим понятиям вежливость требовала бы оставаться в комнате, доколе в ней находился император, что, впрочем, всегда и соблюдалось в прошлое царствование.

Из разговора с Оболенским я понял причину того неудовольствия, которое выказано мне было в довольно грубой форме. Дело в том, что на вел<иких> князей Владимира и Алексея негодуют в Гатчине за то, что они тотчас после боркского несчастия не возвратились немедленно в Петербург, а продолжали жить в Париже, причем тамошние охоты, в коих я принимал деятельное участие, были описаны в несносных французских газетах как ряд каких-то необычайных праздников. Оболенский, предаваясь негодованию относительно такого поведения вел<икого> кн<язя> Владимира Александровича, заключал так: «Ведь если бы мы все были там убиты, то Владимир Александрович вступил бы на престол² и для этого тотчас приехал бы в Петербург. Следовательно, если он не приехал, то потому только, что мы не были убиты». Таким оригинальным логическим выводам трудно дать серьезный ответ. Я отвечал общими местами и понял, что на меня как на первого попавшегося представителя парижских праздников было вылито негодование, которого, вероятно, братьям своим он не решится вовсе выказать.

Такого рода подстреканиями окружающие государя сделают из него Павла Петровича.

Я очень доволен тем, что слышал в Париже сетования вел<икого> кн<язя> Алексея Александровича на то, что не знает, как исполнить поручение императрицы, которая желала, чтобы он, Алексей Александрович, купил ей вещь, которую она могла бы подарить на елку государю, я рекомендовал вел<икому> князю купить мраморный медальон, изображающий Павла Петровича в профиле, что и было сделано. <…>

Возвратясь в Петербург, заезжаю к Победоносцеву, с коим приблизительно такой разговор. Победоносцев: «Боркское крушение должно бы послужить государю уроком. Нельзя так управлять делами, что ни с кем не говорить, никого не допускать, а только приказывать то, что нравится. Во всем этом деле виноват, конечно, Посьет, в том, что не имел мужества настаивать на исполнении разумных требований своих подчиненных, но главным виновником все-таки является охрана с пьяным Черевиным во главе, который требует беспрекословного исполнения своих приказаний».

Я: «Боркское крушение могло окончиться весьма трагически, но в результате оно представляет весьма счастливое в политическом смысле событие». <…>

16 [января]. Вторник. С большим удовольствием читаю новую книгу Бильбасова «История Екатерины II». Цензура не хотела выпустить в свет эту книгу потому, что в ней есть постоянные ссылки на мемуары Екатерины, потому, что в ней упоминается о рождении Бобринского, и, наконец, потому, что рассматривается вопрос, действительно ли Петр III был отцом Павла, или Салтыков. Причем Бильбасов отвергает последнее предположение.

Государь признал возможным допустить продажу книги этой, отбросив первые два обвинения и значительно сократив изложение того места, которое подало повод к третьему. <…>

27 [февраля]. Вторник. Застаю вел<икого> кн<язя> Михаила Николаевича и вел<икую> кн<ягиню> Ольгу Федоровну в большом расстройстве. Из совокупности их сообщений и других полученных мною из верных источников сведений оказывается, что произошло следующее: вел<икий> кн<язь> Михаил Михайлович, уже два года влюбленный в дочь гр<афа> Игнатьева, отправился к государю, бросился на колени и стал умолять его разрешить ему этот брак. Разжалобленный своим двоюродным братом, государь сказал, что постарается это устроить. Разумеется, Михаил Михайлович просил об этом разрешении под условием выезда за границу и даже полного отречения от всех своих великокняжеских прав и преимуществ.

После такого, хотя и несколько уклончивого, но, без сомнения, весьма знаменательного в устах самодержца ответа влюбленный князь прождал несколько дней и, не видя ни малейшего осуществления данного ему обещания, послал своего брата Александра (persona grata в Аничкове) напомнить государю о данном обещании. Ответ был такой же. Чрез несколько новых дней цесаревич со слов государя повторил то же самое. Так прошло дней десять, после коих 26 февраля, пред разъездом из Аничкова дворца после выхода, государь пригласил к себе вел<икого> кн<язя> Михаила Николаевича и объявил ему, что по здравом размышлении он полагает всего лучше отправить Михаила Михайловича служить в отдаленный угол империи!..

Такое неожиданное решение Михаил Михайлович передал вел<иким> князьям Владимиру и Алексею, кои вознегодовали на поведение старшего брата, причем последний решился высказать ему всю правду.

Семейство полагает, что такое изменение произошло под влиянием императрицы, которая опасается морганатических браков для своих сыновей. Что за чудовищное во всех отношениях ничтожество изображает из себя эта датчанка! <…>

2 марта. Пятница. Восшествие на престол ³, четырехчасовое торжественное служение в Исаакиевском соборе. <…> Присутствуют все вел<икие> князья, исключая Алексея, который в этот день участвует в совещании у государя относительно Севастопольского порта.

В 3 часа у меня на квартире заседание совета Исторического общества. Бычков, весьма состарившийся и уже мало к чему годный, Грот, всегда милый, благородный, искренно любящий свое дело, Феоктистов, хныкающий о нелепом положении, которое создается негодяю Мещерскому, Веселаго, почтенный старик, трудящийся над историей флота, Дубровин, всегда полный огня и трудолюбия, Штендман, сияющий полученною звездою, но довольно плохой по неуменью излагать мысли секретарь.

Всем им хочется медку лизнуть – посидеть в библиотеке Аничкова дворца, а мне, признаюсь, это надоело, хотя это единственная в моей власти приманка для участвующих в издании сборника ученых. <…>

7 [марта]. Среда. Пишу государю письмо, спрашивая, желает ли он назначить у себя собрание нашего Общества, но нисколько на том не настаиваю, а, напротив, даю понять, что без этого весьма легко обойтись. Государь отвечает, что с большим удовольствием соберет у себя Общество в субботу. <…>

12 [марта]. Понедельник. В 11 час<ов> у вел<икого> кн<язя> Михаила Николаевича. Настаиваю на том, что государь не говорит ему ни слова о производящихся в Совете делах. Предлагаю собрать после заседания совещание о том, связывать или не связывать земский законопроект⁴ с уставом министра финансов о земском обложении. Ему все равно; на все согласен, во всем безгласен. <…>

В 9 час<ов> вечера заседание Исторического общества в Аничковом дворце под председательством государя. Собираются в библиотеке: государь, наследник, Владимир Александрович, Гире, Влангали, Бычков, Грот, Победоносцев, Феоктистов, Бартенев, гр<аф> Шереметев, Веселаго, Дубровин, Куломзин, Сергеевич, Штендман.

Я сижу по левую руку государя, между ним и цесаревичем. Подробности заседания описаны в газетах. Государь очень весел и интересуется как сообщаемыми мною сведениями, так и чтениями Веселаго, Грота, Дубровина.

Все идет чинно и оживленно, исключая всегдашних грубых выходок Бартенева, редактора «Русского архива», который, желая понравиться, всегда отпустит какую-нибудь наглость по адресу поляков или немцев. <…>

9 [апреля]. Вторник. Делая визиты, захожу к вел<икому> кн<язю> Владимиру Александровичу. Его рассказы. Первый: «На днях захожу в пятом часу в Аничков; в этот час у императрицы пьют чай; она сидит вдвоем с государем, и я замечаю, что при моем входе они переменяют разговор; вскоре выясняется, что они разговаривают о только что полученной государем записке от брата Алексея, который просит позволения поехать в Париж навестить Зину Богарне, о чем последняя прислала ему телеграмму чрез посредство своего мужа Евгения Максимилиановича ⁵».

Государь очень смущен этим ходатайством, говорит, что разрешил бы эту поездку, если бы была хоть какая-нибудь возможность устроить ее под предлогом посещения строящихся за границею судов или под каким-либо иным благовидным предлогом, но что при отсутствии таких предлогов поездка вел<икого> кн<язя> Алексея произведет скандал. Вернувшись домой, Владимир Александрович уведомил о всем этом своего брата Алексея, который написал ему, что отказывается от своего намерения ехать. <…>

10 [апреля]. Вторник. Рождение вел<икого> кн<язя> Владимира Александровича. Весь город с их величествами и целым императорским семейством наполняет залы его некрасивого дворца.

После обедни поздравляют их высочеств, а затем завтракают в бальном зале и большой столовой. После завтрака стоят кучею в тех же комнатах, где завтракали, и даже некоторые курят; все это весьма неэлегантно и непридворно. Оно больше похоже на толпу путешественников в какой-нибудь железнодорожной станции.

В этот же день праздник у вел<икой> кн<ягини> Екатерины Михайловны в ее прелестном обширном Михайловском дворце.

В 9/4 [часа] приезжают их величества, и на самой лестнице их встречают представлением живой картины Гверчино «Аврора». Причем гр<аф> Голенищев-Кутузов читает написанное им по этому случаю стихотворение.

Посмотрев на картину, гости отправляются в самую большую залу и там усаживаются на поставленные рядами стулья. Пред публикою вместо театральной сцены является эстрада, на которой устроен пир, несколько напоминающий своею композицией картины Веронезе. Многочисленные участвующие в этом представлении одеты в костюмы более или менее италианские XVI столетия.

Посреди пира сначала принцесса Елена Георгиевна, а за нею и другие лица поют разные старинные песни, и в заключение несколько пар… исполняют весьма удачно старинные танцы. Представление кончается еще двумя живыми картинами: одною, изображающею рисунок Брюллова, а другою – «Аврору» Гида. Вечер оканчивается ужином, и преблагоразумно около 12 час<ов> можно отправляться по домам. <…>

23 мая. Среда. Посылаю государю отпечатанный, но еще не выпущенный том о Комитете 6 декабря 1826 г.⁶, испрашивая разрешения, как его выпустить: томом сборника Исторического общества или изданием Государственной канцелярии. При этом пишу письмо о значении предполагавшихся реформ, о пользе коллегиального их обсуждения и постепенного осуществления и о том, что некоторые из этих реформ, и во главе их уничтожение чинов, до сих пор ожидают своей очереди. На этот раз успеваю списать с этого письма копию. <…>

9 [июня]. Суббота. По десятичасовому поезду еду в Александрию откланиваться государю. В приемной миниатюрного домика, занимаемого их величеством, ожидает Ванновский. Приехавшего со мною секретаря императрицы прошу доложить ей о моем желании ей откланяться. Она немедленно меня принимает, несмотря на то что у нее сидит греческая королева. Извиняюсь в причиняемом беспокойстве. Она спрашивает о здоровье жены моей. Отвечаю, что она уехала в Рагац лечить нервные боли, происходящие от суетливой петербургской жизни. <…> В заключение говорю: «Que nous serons tres heureux de recevoir leurs majestes a Narva, mais que je suis malheureux de n'avoir pas jusqu'a present appris la moindre des choses sur les habitudes de sa majeste». Она: «Je n'en ai pas, ni I'empereur non plus». Я: «Pardon, Madame, pour l'empereur il y a le простокваша»[131]. На этом расстаемся. <…>

После Ванновского зовут меня наверх, в кабинет государя, который по обыкновению начинает разговор с того, что извиняется в том, что заставил ждать, потом спрашивает о том, когда я намерен уехать. Отвечаю: «Когда получу обратно последнюю меморию». Затем разговор касается дел Государственного совета, но я стараюсь перейти к другому, не желая высказывать неприятных истин, когда в близком будущем буду принимать у себя государя как гостя. Речь заходит о Нарве. Спрашиваю о распределении комнат. Государь подтверждает желание жить наверху, а германского императора поместить внизу. О германской императрице выражается так: «Я ее не приглашаю, потому что мне некуда ее поместить. У вас, конечно, было бы место, а потом, когда мы пойдем маневрами, не могу я поместить ее в палатках, в которых мы будем сами жить». Выражает желание, чтобы в Нарве все было по возможности просто. Я отвечаю, что знаю его вкус к простоте и соображусь с этим. <…>

Потом разговариваем о коллекции Шпицера. Цифра 25 млн франков, очевидно, пугает. Государь говорит, что этой цели уже удовлетворяет музей нашего училища.

В заключение говорим о его здоровье. Я ему очень советую устроить для себя jeu de pomme[132]. Он говорит, что очень желал бы это сделать. Я возражаю, что, во всяком случае, покуда он приведет это намерение в исполнение, следует делать больше движения. Отвечает, что решительно некогда, и при этом рассказывает, как проходит весь день: «С утра принимаю доклады вплоть до завтрака. После завтрака иду гулять и потом опять принимаюсь за бумаги. В 5 час<ов> иду пить чай к жене, это единственное время, когда ее вижу. После обеда хочется что-нибудь почитать, а там опять бумаги до третьего часу».

Я: «Да, я нередко проезжаю мимо Аничкова дворца, иногда весьма поздно. Еду домой от Абазы, где играю в вист, и всегда вижу ваш кабинет освещенным. Но я думаю, что можно бы значительно сократить [число] бумаг, посылаемых вам для прочтения».

Государь: «Я уж и так сократил. Например, по Министерству иностранных дел я запретил посылать мне бумаги, касающиеся мелких государств, как, например, Испании и Португалии».

Отпускает меня со словами: «До свиданья в Нарве у вас, 4 августа».

Я: «Слушаюсь. Если будут какие приказания, то благоволите их мне прислать».

Государь: «Помилуйте, какие еще, вы уж и так столько делаете». <…>

4 [августа]. Суббота. В 2 часа приезд свиты, о которой нельзя не сказать два слова. Несмотря на то что нынешний государь сократил свиту наполовину (с 500 до 250) и намерен продолжать сокращение, от прежнего времени осталось множество никуда не пригодного хлама, который в настоящее время и составляет персонал, появляющийся для сопровождения императора. Для народного самолюбия, признаюсь, несколько обидно видеть при свидании двух императоров немца, окруженного лучшими людьми, достойными проводить жизнь в интимном общении с своим владыкою, а нашего царя – привезшего подонков, случайно получивших императорский вензель, ни на какое серьезное дело не годных лиц.

К 7 час<ам> еду на устроенную нами для этого случая деревянную железнодорожную станцию, где собрались встречать их величеств. <…>

По выходе на площадку их величеств им подносят хлеб и соль сначала депутация от г. Нарвы, потом депутация от ремесленного общества, затем рабочие и директора наших фабрик и, наконец, моя жена и я. Она передает государю золоченое блюдо, исполненное по рисунку одного из учеников нашего Рисовального училища ⁷, с такими надписями: «Нарва 4 августа 1890 г.», «Милости просим!», «Добро пожаловать!». Государь очень любезно приветствует мою жену. Императрица же, взяв от меня букет из орхидей, не оставляет его ни минуты в своих руках, а тотчас передает его состоящему при ней кн<язю> Ивану Михайловичу Голицыну, наградив меня молчаливым поклоном.

Хотя я давно испытываю ее нерасположение ко мне, но, признаюсь, такой прием меня несколько смущает, и я, подавая букеты вел<иким> княгиням, сбиваюсь в их старшинстве, что вызывает замечание Марии Павловны, что я ее больше знать не хочу.

При выходе из станционного павильона императрица, вероятно под впечатлением своего дурного расположения, забывает на станции свою 16-летнюю дочь Ксению (которая не имела и не имеет воспитательницы, а проводит время с горничными). Отъехавшую [на] несколько шагов коляску останавливают и берут с собою Ксению. Народ, по дороге стоящий толпами, кричит «ура», и императорская чета благополучно достигает главного дома.

На станции кн<язь> Оболенский подходит к жене и ко мне, приглашая к императорскому столу.

В 8/2 часа обед в большой палатке, раскинутой вблизи от дома на лужайке. <…> Здесь дожидает<ся> собравшаяся в числе сотни человек свита и среди нее одна дама – жена моя и один гражданский чиновник – я. <…> В материальном отношении обед самый простой.

Войдя в палатку, государь подходит к жене моей и объявляет, что поселился во втором этаже сообразно моему первоначальному предположению; говорится это как объявление о какой-то победе, мною над Оболенским одержанной. Несчастный государь, среди какого вечного конфликта самолюбия ему приходится жить.

После обеда присутствовавшие приглашаются пройти в пальмовый садик, куда приходит Нарвское певческое собрание (Liedertafel[133]) петь немецкие песни. Государь, очень любящий хоровое пение, благодарит их и говорит с некоторыми из них по-немецки. Вечер чудесный, наше электрическое освещение удалось отлично. Около 11 час<ов> все расходятся по домам.

5 [августа]. Воскресенье. <…> В 8-м часу вечера приехал из Ревеля германский император, запоздавший в пути вследствие тумана.

Государь ездил к нему навстречу до железнодорожной станции. Мне Воронцов посоветовал оставаться дома, что я и сделал, почитая его совет авторитетным, хотя несогласным с законами вежливости.

Так как Месмахер заготовил для нас два блюда: одно золоченое в русском стиле, а другое серебряное в стиле Людовика XV и последнее у меня сохранилось, то я поставил его с хлебом-солью в комнату германского императора.

Войдя в обеденную палатку, он, ведший к столу императрицу, самым любезным поклоном выразил мне свою благодарность за полученный подарок.

После обеда общество было приглашено к вел<икому> кн<язю> Владимиру Александровичу, из гостиной коего открывался красивый вид на водопад, освещенный бенгальскими огнями.

Вслед за иллюминацией повторилось на этот раз пение квартета мужских голосов, а под конец наши церковные певчие из фабричных пропели несколько русских песен. <…>

Русский император, уже сменивший прусский мундир на русский, добросовестно и внимательно, как все, что он делает, слушал пение, германский император, с ушами, набитыми ватою, был весьма равнодушен к музыкальному наслаждению и старался быть любезным со всяким, кто находился вблизи от него, прежде всего с русскою императрицею, которая довольно холодно принимала его любезность, немногое находила ему отвечать и, казалось, сожалела, что не имеет другого соседа… <…>

6 [августа]. <…> По случаю праздника Преображенского полка парад на устроенной нами вблизи от дома площади, где проведена дорога, поставлены эспланада для императорской палатки и бараки для хранения парадной обмундировки солдат. Никому не приходит в голову пригласить мою жену ни смотреть на парад, ни к следующему за парадом завтраку. В 3 часа устроенное мною народное гулянье, их величества проезжают по месту гулянья, отправляясь в Нарву, где осматривают кой-какие древности. Обычный обед в 8/2 часа. Государь, заметивший, вероятно, что моя жена не была приглашена к завтраку, усиленно выказывает ей чрезвычайную любезность и, постоянно разговаривая с нею, даже рассказывает всякие истории, что совсем не в его привычках.

7 [августа]. Вторник. Проливной дождь, начинаются маневры под Ямбургом. <…>

8 [августа]. Роздых. Вечером в 8/2 часа опять обед в палатке, несмотря на страшную сырость. <…> За обедом государь, выпив за здоровье жены, с неизменною любезностью обращается в мою сторону и пьет мое здоровье. Его примеру следуют император Вильгельм, но императрица, сидящая против первого и возле второго, увидав, что дело касается меня, делает вид, что не замечает оказываемой мне вежливости, в коей не желает участвовать, вероятно, опасаясь заслужить неудовольствие двух Володей ⁸.

9 [августа]. Четверг. В 10 час<ов> оба императора со свитами приезжают осматривать льнопрядильную и суконную мануфактуры. По моему распоряжению директоры стараются показать лишь существенное, не обременяя их величеств излишними подробностями, но наш государь настаивает на том, чтобы осмотреть каждый угол и показаться каждому рабочему, Вильгельм заказывает на суконной фабрике 600 метров сукна для своего любимого гвардейского батальона. По мере того как комнаты были осмотрены высокими посетителями, рабочие, освобожденные на этот день от работы, выходят на улицу, и здесь, по выходе их величеств, встречают их пением народного гимна и криками «ура».

Двухтысячная толпа бежит за коляскою государя, сопровождая его до пределов окружающего дома сада. Такой прием, сделавшийся редким за последние смутные годы, приятно поражает государя, особливо ввиду сопровождающего немца. <…>

В 2 часа отъезд с нашей железнодорожной станции. Государь еще усиленно благодарит меня и жену. Императрица делает комплименты нашему неоцененному садовнику Абеля, коему нарвский прием всецело обязан успехом. Меня императрица не замечает и уже из вагона, вероятно по чьему-нибудь внушению, подзывает к окну и подает руку.

Поезд двигается при криках «ура», я восклицаю «уф!», как неаполитанский король, потеряв из виду коляску прогостившего несколько дней в Неаполе императора Николая.

По счастью, все сошло без особых приключений, но, присмотревшись к хаосу придворной службы, к презренной личности играющего в этом первую скрипку Оболенского, я опасался какой-нибудь козни или интриги, могущей выразиться таким фактом, в коем вся виновность без возможности оправдаться была бы свалена на хозяев местности.

Думаю, что материальные подробности образа жизни несколько облегчили условия свиданья и, быть может, прямее привели к той ноте радушного сближения, которое составляло основную цель свиданья. <…>

22 [октября]. Понедельник. По назначению государя еду являться в Гатчину по поезду 9/4 часа утра. Сижу в вагоне с Чихачёвым и Островским.

В Гатчине отправляюсь сначала к императрице, которая по докладу камердинера немедленно и очень любезно меня принимает, но уж чресчур усиленно возвращается к нарвскому пребыванию и расточает любезности, как бы желая загладить оказанный там недостаток приветливости. Разговор заходит, конечно, о путешествии цесаревича, которое материнское сердце находит слишком длинным ⁹.

В 12 час<ов> у государя. Застаю его весьма печальным. Очевидно, тяжело расставаться с сыном. По обыкновению весьма любезен. О Нарве имеет такт не упоминать ни слова, за что я ему глубоко благодарен. Расспрашивает о воронежском и тамбовском имениях, где мы были в конце августа и начале сентября. Говорим о делах Совета, имеющих быть рассмотренными в эту зиму: городовое положение, земские учреждения в Балтийском крае, закон об охоте, таможенный тариф. «Но министр финансов, верно, внесет еще и другие проекты», – прибавляет государь. Я уговариваю его, во-первых, купить коллекцию Шпицера или, по крайней мере, некоторые из нее отделы, а во-вторых, передаю ему разговор, бывший у меня в Париже с живописцем Бонна, который засвидетельствовал мне, что явится в Петербург для написания портрета государя, как только получит к тому приглашение.

Государь отнекивается тем, что скучно сидеть в качестве модели. Я, со слов Боголюбова, уверяю, что Бонна не будет его мучить. Государь говорит, что сделает это, когда будет постарше. Я возражаю, что тогда у него будет совсем другое лицо, а что теперь, после десяти лет царствования, на нем лежит нравственная обязанность оставить свой портрет. Отвечает, что поговорит с императрицею. <…>

27 [декабря]. Четверг. В 9/4 часа на железной дороге в Гатчину. В вагоне Дурново, Делянов, Рихтер.

В 11 час<ов> с Дурново в приемной у государя. Дурново пробывает в кабинете менее получаса и, выйдя оттуда, успевает лишь сказать мне, что о назначении членов Совета не было говорено ни слова, несмотря на то что он намеренно упомянул о Совете и имеющих быть внесенными в него делах; меня зовет камердинер и одновременно вносит в кабинет государя несколько захваченных мною с собою гравюр на дереве, исполненных учениками нашего Рисовального училища. С этого и начинается у нас разговор. Государь доволен исполнением гравюр, но сожалеет, что они отпечатаны в Париже, а не в России; находит их достойными быть повешенными на стенах какого-либо загородного дворца.

Затем происходит приблизительно такой разговор. <…>

Я: «Вел<икий> князь приказал мне испросить у вашего величества приказание относительно изготовления указа о назначении Голицына членом Государственного совета».

Государь: «Да. Вел<икий> князь предложил мне таких кандидатов в члены Совета, кои совсем не подходящи. Что такое Шамшин, Мордвинов? Больше ничего, как чиновники. У нас и так уже судебного элемента много в Совете».

Я: «Кандидаты эти были предложены вашему величеству вот по какому соображению: Гражданский департамент Государственного совета положительно требует подкрепления, Стояновский уже в преклонных летах; то же самое можно сказать о Философове и Саломоне, с тою разницею, что Стояновский прилежно работает, а Философов ничего не делает, Саломон же оказывается неспособным к полезной деятельности. <…>

Относительно того, что ваше величество изволите замечать, что в Совете уже и теперь сидит много юристов, я высказывал вам и прежде это мнение, но оно не имеет применения к Гражданскому департаменту. Здесь рассматриваются часто дела исключительно судебного свойства, дела, ведающие значительные личные и имущественные интересы. Заключения Гражданского департамента идут на утверждение вашего величества помимо Общего собрания. Что, если вашим именем, государь, будет закреплено неправильное толкование закона, имеющее сделаться обязательным в применении к нуждам вашего народа? Конечно, в этом департаменте превосходный ст<атс>–секретарь Боголюбов, замечательный по трудолюбию, способностям и нравственным качествам, но достаточно ли это?»

Государь: «В таком случае можно назначить кого-либо из юристов [из] нынешних членов, например, Набокова».

Я: «Государь, вы лучше меня знаете, имеет ли этот человек то нравственное достоинство, которое должно принадлежать человеку, призываемому вами к серьезной деятельности. Не стану говорить о том, что говорит весь город, что у сошедшего с ума Базилевского найдено на 200 тыс. руб. векселей Набокова, остановлю внимание ваше на том, что Набоков получил Владимирскую ленту в вашу коронацию в 1883 г., он прослужит год-другой в департаменте и вы поставлены будете в необходимость его наградить. Что же вы ему дадите? Андреевскую ленту?»

Государь: «Никогда».

Я: «Так что же?»

Государь: «Ничего».

Я: «Это будет невозможно».

Возвращаемся к кандидатуре Голицына.

Я: «Я очень люблю Голицына. Он постоянно со мною охотится, но тем не менее я должен сказать, что назначение его в Гражданский департамент никакой пользы не принесет». <…>

В заключение решено ни о ком, не исключая Голицына, указов не заготовлять.

Затем разговор коснулся дел Государственного совета. Я, разумеется, обратил внимание государя на то, что до сих пор не внесено ничего из всего, что было обещано на настоящую сессию. Потом я напомнил о проекте об уничтожении чинов и сказал, что следовало бы двинуть этот вопрос; причем привел несколько примеров тех уродливостей, кои загромождают ряды служащих в ущерб их деятельности. Государь совершенно с этим согласился и сказал, что помнит высказанное по этому предмету покойным Шестаковым мнение, которое с своей стороны признает вполне справедливым.

В заключение я доложил о делах Исторического общества. Прежде всего испросил категорическое разрешение выпустить в свет том материалов, касающихся Секретного комитета 6 декабря 1826 г., а потом оставил у государя на столе печатаемый мною ныне том депеш французского посланника о конце царствования Петра II и о вступлении на престол Анны Иоанновны с большими подробностями об ограничительных для власти ее условиях, выработанных верховниками. Государь обещал прочитать отмеченные мною места, но при этом заявил мысль, что в нашем сборнике, как издании, предназначенном для библиотек, можно помещать много такого, напечатание коего не могло бы быть допущено в других изданиях. <…>

В воскресенье, 1 марта 1881 года, мой отец поехал, по своему обыкновению, на парад в половине второго. Мы же, мальчики, решили отправиться с Никки и его матерью кататься на коньках. Мы должны были зайти за ними в Зимний дворец после трех часов дня.

Ровно в три часа раздался звук сильнейшего взрыва.

– Это бомба! – сказал мой брат Георгий.

В тот же момент еще более сильный взрыв потряс стекла окон в нашей комнате. Мы кинулись на улицу, но были остановлены воспитателем. Через минуту в комнату вбежал запыхавшийся лакей.

– Государь убит! – крикнул он. – И великий князь Михаил Николаевич тоже! Их тела доставлены в Зимний дворец.

На его крик мать выбежала из соседней комнаты. Мы все бросились к выходу в карету, стоявшую у подъезда, и помчались в Зимний дворец. По дороге нас обогнал батальон л<ейб>–гв<ардии> Преображенского полка, который, с ружьями наперевес, бежал в том же направлении.

Толпы народа собирались вокруг Зимнего дворца. Женщины истерически кричали. Мы вошли через один из боковых входов. Вопросы были излишни: большие пятна черной крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в кабинет государя. Отец стоял там в дверях, отдавая приказания служащим. Он обнял матушку, а она, потрясенная тем, что он был невредим, упала в обморок.

Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии. Три доктора были около него, но было очевидно, что государя нельзя было спасти. Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его был ужасен: его правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой – смотрел перед собой без всякого выражения.

Каждую минуту входили один за другим – члены императорской фамилии. Комната была переполнена. Я схватил руку Никки, который стоял близко от меня, смертельно бледный, в своем синем матросском костюмчике. Его мать, цесаревна, была тут же и держала коньки в дрожащих руках.

Я нашел цесаревича по его широким плечам: он стоял у окна.

Княгиня Юрьевская вбежала полуодетая. Говорили, что какой-то чрезмерно усердный страж пытался задержать ее при входе. Она упала навзничь ¹ на тело царя, покрывая его руки поцелуями и крича: «Саша! Саша!» Это было невыносимо. Великие княгини разразились рыданиями.

Агония продолжалась сорок пять минут. Все, кто были во время ее, никогда не могли ее забыть. Из всех присутствовавших никого, кроме меня, не осталось в живых. Большинство из них погибло 37 лет спустя от руки большевиков. Комната была убрана в стиле «ампир»; с драгоценными безделушками, разбросанными по столам, и многочисленными картинами по стенам. Над дверями была повешена наша увеличенная фотография моих братьев, Николая, Михаила, Георгия, и меня, снятых на уроке артиллерии у орудия в Тифлисе. Вид этой картины разрывал мое сердце.

– Спокойнее держись! – прошептал наследник, дотрагиваясь до моего плеча.

Прибывший градоначальник сделал подробный рапорт о происшедшей трагедии. Первая бомба убила двух прохожих и ранила казачьего офицера, которого злоумышленник принял за моего отца. Император вышел из экипажа невредим. Кучер умолял его вернуться боковыми улицами обратно во дворец, но государь стал оказывать помощь раненым. В это время какой-то незнакомец, который все время стоял на углу, бросил вторую бомбу под ноги государю. Это произошло менее чем за минуту до появления моего отца; его задержал визит к великой княгине Екатерине Михайловне. Задержка спасла ему жизнь.

– Тише! – возгласил доктор. – Государь кончается!

Мы приблизились к умирающему. Глаз без всякого выражения по-прежнему смотрел в пространство. Лейб-хирург, слушавший пульс царя, кивнул головой и опустил окровавленную руку.

– Государь император скончался! – громко промолвил он.

Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, как подкошенная, на пол. Ее розовый с белым рисунком пенюар был весь пропитан кровью.

Мы все опустились на колени. Влево от меня стоял новый император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Никки тем, что разрывал руками колоду карт или же завязывал узлом железный прут. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей монарха, осветило его тяжелую фигуру. Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах. Он встал.

– Ваше величество, имеете какие-нибудь приказания? – спросил смущенно градоначальник.

– Приказания? – переспросил Александр III. – Конечно! Но, по-видимому, полиция совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка в столице! Совет министров будет собран сейчас же в Аничковом дворце.

Он дал рукой знак цесаревне Марии Федоровне, и они вышли вместе. Ее миниатюрная фигура подчеркивала могучее телосложение нового императора.

Толпа, собравшаяся пред дворцом, громко крикнула «ура». Ни один из Романовых не подходил так близко к народным представлениям о царе, как этот богатырь с русой бородой.

Стоя у окна, мы видели, как он большими шагами шел к коляске, а его маленькая жена еле поспевала за ним. Он некоторое время отвечал на приветствия толпы, затем коляска двинулась, окруженная сотнею донских казаков, которые скакали в боевой готовности, и их пики ярко блестели красным отблеском в последних лучах багрового мартовского заката. <…>

Бесчисленные огни высоких свечей. Духовенство в траурном облачении. Хоры придворных и митрополичьих певчих. Седые головы коленопреклоненных военных. Заплаканные лица великих княгинь. Озабоченный шепот придворных. И общее внимание, обращенное на двух монархов: одного, лежащего в гробу с кротким, израненным лицом, и на другого, стоящего у гроба, сильного, могучего, преодолевшего свою печаль и ничего не страшащегося.

В течение семи дней мы присутствовали два раза в день на торжественных панихидах в Зимнем дворце. На утро восьмого дня тело торжественно перенесли в собор Петропавловской крепости. Чтобы дать возможность народу проститься с прахом Царя-Освободителя, был избран самый длинный путь, и, таким образом, траурная процессия прошла по главным улицам столицы.

Нервы наши были напряжены до последней степени. Физическая усталость в соединении с вечной тревогой довела нас, молодежь, почти до истерического состояния. <…> Идиллическая Россия с Царем-Батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 г. Мы понимали, что русский царь никогда более не сможет относиться к своим подданным с безграничным доверием. Не сможет, забыв цареубийство, всецело отдаться государственным делам. Романтическая традиция прошлого и идеалистическое понимание русского самодержавия в духе славянофилов – все это будет погребено вместе с убитым императором в склепе Петропавловской крепости. Взрывом прошлого воскресенья был нанесен смертельный удар прежним принципам, и никто не мог отрицать, что будущее не только Российской империи, но и всего мира зависело теперь от исхода неминуемой борьбы между новым русским царем и стихиями отрицания и разрушения.

К счастью для России, император Александр III обладал всеми качествами крупного администратора. Убежденный сторонник здоровой национальной политики, поклонник дисциплины, настроенный к тому же весьма скептически, государь вступил на престол предков, готовый к борьбе. Он слишком хорошо знал придворную жизнь, чтобы не испытывать презрения к бывшим сотрудникам своего отца, а его основательное знакомство с правителями современной Европы внушило ему вполне обоснованное недоверие к их намерениям. Император Александр III считал, что большинство русских бедствий происходило от неуместного либерализма нашего чиновничества и от исключительного свойства русской дипломатии поддаваться всяким иностранным влияниям.

Через 24 часа после погребения Александра II Александр III особым манифестом дал перечень намеченных им реформ². Многое подлежало коренному изменению: методы управления, взгляды, сами сановники, дипломаты и пр… Граф Лорис-Меликов и другие министры были уволены в отставку, а их заменили люди дела, взятые не из придворной среды, что вызвало немедленно возмущение в петербургских аристократических салонах.

– Наступили дни «черной реакции», – уверяли безутешные сторонники либеральных реформ, но биографии новых министров, казалось бы, опровергали это предвзятое мнение. Князь Хилков, назначенный министром путей сообщения, провел свою полную приключений молодость в Соединенных Штатах, работая в качестве простого рабочего на рудниках Пенсильвании. Профессор Вышнеградский – министр финансов – пользовался широкой известностью за свои оригинальные экономические теории. Ему удалось привести в блестящее состояние финансы империи и немало содействовать повышению промышленности страны. Заслуженный герой Русско-турецкой войны генерал Банковский был назначен военным министром. Адмирал Шестаков, высланный Александром II за границу за беспощадную критику нашего военного флота, был вызван в Петербург и назначен морским министром. Новый министр внутренних дел граф Толстой был первым русским администратором, сознававшим, что забота о благосостоянии сельского населения России должна быть первой задачей государственной власти.

С. Ю. Витте, бывший скромным чиновником управления Юго-Западных железных дорог, обязан был своей головокружительной карьерой дальнозоркости императора Александра III, который, назначив его товарищем министра³, сразу же признал его талант.

Назначение Тирса, тонко воспитанного, но лишенного всякой инициативы человека, на пост министра иностранных дел вызвало немалое удивление как в России, так и за границей. Но Александр III только усмехался. Охотнее всего он предпочел бы быть самолично русским министром иностранных дел, но так как он нуждался в подставном лице, то выбор пал на послушного чиновника, который должен был следовать намеченному им, монархом, пути, смягчая резкие выражения русского царя изысканным стилем дипломатических нот. Последующие годы доказали и несомненный ум Тирса. Ни один «международный властитель дум и сердец», ни один «кумир европейских столиц» не мог смутить Тирса в его точном исполнении приказаний императора. И, таким образом, впервые после вековых ошибок Россия нашла свою ярко выраженную национальную политику по отношению к иностранным державам.

Сформировав Совет министров ⁴ и выработав новую политическую программу, Александр III обратился к важному вопросу обеспечения безопасности царской семьи. Он разрешил его единственным логическим способом – именно переехав на постоянное жительство в Гатчинский дворец. Гордость царя была задета: «Я не боялся турецких пуль и вот должен прятаться от революционного подполья в своей стране», – говорил он с раздражением. Но император Александр III сознавал, что Российская империя не должна подвергаться опасности потерять двух государей в течение одного года.

Что же касается его государственной работы, то она только выиграла от расстояния, отделявшего Гатчину от С.-Петербурга. Это расстояние дало Александру III предлог для того, чтобы сократить, елико возможно, обязанности по представительству, а также уменьшить количество визитов родственников. Император томился на семейных собраниях. Он находил бесцельной тратой времени – бесконечные разговоры со своими братьями, дядями и двоюродными братьями. Он не имел ничего против самых маленьких – Сергей и я почти ежедневно посещали Никки и Жоржа (Георгия Александровича), но для взрослых, осаждавших его вечными просьбами, у царя не было ни терпения, ни времени.

В продолжение царствования Александра III Гатчинский дворец стал наконец тем, чем он должен был быть, – местом трудов самого занятого человека России.

Мы обязаны британскому правительству тем, что Александр III очень скоро выказал всю твердость своей внешней политики. Не прошло и года по восшествии на престол молодого императора, как произошел серьезный инцидент на русско-афганской границе. Под влиянием Англии, которая со страхом взирала на рост русского влияния в Туркестане, афганцы заняли русскую территорию по соседству с крепостью Кушкою ⁵. Командир военн<ого> округа телеграфировал государю, испрашивая инструкций. «Выгнать и проучить как следует», – был лаконичный ответ из Гатчины. Афганцы постыдно бежали, и их преследовали несколько десятков верст наши казаки, которые хотели взять в плен английских инструкторов, бывших при афганском отряде. Но они успели скрыться.

Британский ее королевского величества посол получил предписание выразить в С.-Петербурге резкий протест и потребовать извинений.

– Мы этого не сделаем, – сказал император Александр III и наградил генерала Комарова, начальника пограничного отряда, орденом Св. Георгия 3-й степени. – Я не допущу ничьего посягательства на нашу территорию, – заявил государь.

Гире задрожал.

– Ваше величество, это может вызвать вооруженное столкновение с Англией.

– Хотя бы и так, – ответил император.

Новая угрожающая нота пришла из Англии. В ответ на нее царь отдал приказ о мобилизации Балтийского флота. Это распоряжение было актом высшей степени храбрости, ибо британский военный флот превышал наши морские вооруженные силы по крайней мере в пять раз.

Прошло две недели. Лондон примолк, а затем предложил образовать комиссию для рассмотрения русско-афганского инцидента.

Европа начала смотреть другими глазами в сторону Гатчины. Молодой русский монарх оказался лицом, с которым приходилось серьезно считаться Европе.

Виновницей второго инцидента оказалась Австрия. Венское правительство противилось нашему «непрерывному вмешательству в сферу влияния Австро-Венгрии» на Балканах, и австровенгерский посол в С.-Петербурге угрожал нам войною.

На большом обеде в Зимнем дворце, сидя за столом напротив царя, посол начал обсуждать докучливый балканский вопрос. Царь делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол разгорячился и даже намекнул на возможность, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого выражения, император Александр III взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата:

– Вот что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами, – спокойно сказал царь.

– Во всем свете у нас только два верных союзника, – любил он говорить своим министрам, – наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас.

Это мнение Александр III выразил однажды в очень откровенной форме на обеде, данном в честь прибывшего в Россию князя Николая Черногорского, в присутствии всего дипломатического корпуса. Подняв бокал за здоровье своего гостя, Александр III провозгласил следующий тост:

– Я пью за здоровье моего друга, князя Николая Черногорского, единого искреннего и верного союзника России вне ее территории.

Присутствовавший Гире открыл рот от изумления; дипломаты побледнели.

Лондонский «Таймс» писал на другое утро «об удивительной речи, произнесенной русским императором, идущей вразрез со всеми традициями в сношениях между дружественными державами».

Но в то время как Европа все еще обсуждала последствия инцидента под Кушкой, русское императорское правительство сделало новое заявление, заставившее лондонский кабинет запросить по телеграфу Петербург о достоверности полученной в Лондоне ноты. Не признавая условий позорного Парижского мира 1855 г., по которому России было запрещено иметь на Черном море военный флот, Александр III решил спустить на воду несколько военных кораблей именно в Севастополе, где коалиция европейских держав унизила русское имя в 1855 году. Царь выбрал для этого чрезвычайно благоприятный момент, когда никто из европейских держав, за исключением Англии, не был склонен угрожать войною России. Турция еще помнила урок 1877–<18>78 гг. Австрия была связана политикой Бисмарка, который мечтал заключить с Россией союз. Проект Железного канцлера был бы несомненно осуществлен, если бы Александр III не чувствовал бы личной неприязни к молодому неуравновешенному германскому императору, а Вильгельм II и его «Свенгали»[134] – Бисмарк – не могли понять характера русского императора. Во время их визита в С.-Петербург они оба вели себя совершенно невозможно. Вильгельм II держал громкие речи, а Бисмарк позволил себе прочесть Александру III целую лекцию об искусстве управления империей. Все это окончилось плохо. Бисмарку объявили выговор, а Вильгельма высмеяли. Оба монарха – русский и германский – представляли своими личностями разительный контраст. Вильгельм – жестикулирующий, бегающий взад и вперед, повышающий голос и извергающий целый арсенал международных планов; Александр III – холодный, сдержанный внешне, как бы забавляющийся экспансивностью германского императора, но в глубине души возмущенный его поверхностными суждениями.

Те из нас, которым пришлось быть свидетелями событий 1914 года, склонны упрекать Александра III в том, что в нем личные чувства антипатии к Вильгельму II взяли перевес над трезвостью практического политика. Как могло случиться, что русский монарх, бывший воплощением здравого смысла, отклонил предложения Бисмарка о русско-германском союзе и согласился на рискованный союз с Францией? Этому можно найти очень простое объяснение. Не будучи провидцем ошибок, допущенных в иностранной политике в царствование Николая II, и последствий неудачной Русско-японской войны и революции 1905 г., Александр III, кроме того, переоценивал наше военное могущество.

Он был уверен, что в Европе воцарится продолжительный мир, если Россия морально поддержит Французскую республику, предостерегая таким образом Германию от агрессивности 1870 г. Возможность вмешательства Франции в решительную борьбу между Англией и Германией за мировое владычество на морях просто не приходила царю в голову. Если бы он остался бы долее у власти, он с негодованием отверг бы роль франко-английского парового катка, сглаживающего малейшую неровность на их пути, каковая роль была навязана России в 1914 году.

Он жаждал мира, сто лет ненарушимого мира. Только открытое нападение на Россию заставило бы Александра III участвовать в войнах. Горький опыт XIX века научил царя, что каждый раз, когда Россия принимала участие в борьбе каких-либо европейских коалиций, ей приходилось впоследствии лишь горько об этом сожалеть. Александр I спас Европу от Наполеона I, и следствием этого явилось создание на западных границах Российской империи – могучих Германии и Австро-Венгрии. Его дед Николай I послал русскую армию в Венгрию для подавления революции 1848 г. и восстановления Габсбургов на венгерском престоле, и в благодарность за эту услугу – император Франц-Иосиф потребовал себе политических компенсаций за свое невмешательство во время Крымской войны. Император Александр II остался в 1870 году нейтральным, сдержав таким образом слово, данное императору Вильгельму I, а восемь лет спустя на Берлинском конгрессе Бисмарк лишил Россию плодов ее побед над турками.

Французы, англичане, немцы, австрийцы – все в разной степени делали Россию орудием для достижения своих эгоистических целей. У Александра III не было дружеских чувств в отношении Европы. Всегда готовый принять вызов, Александр III, однако, при каждом удобном случае давал понять, что интересуется только тем, что касалось благосостояния 130 миллионов населения России.

Двадцать шесть месяцев, протекших между убийством Александра II и коронацией Александра III, могли бы быть отмечены прямо магическим улучшением международного положения России. Мудрый гатчинский самодержец нанес революции сокрушительный удар. Большинство русских революционеров были арестованы и понесли наказание. Другие спрятались в подполье или же бежали за границу. «Новая эпоха для крестьян», провозглашенная с высоты трона, означала, что царь понимал необходимость тесного общения с русским народом. Учреждение должности земских начальников в 1882 г. ⁶ заполнило пробел, оставленный освободительной реформой. Действуя в качестве представителей власти на местах, земские начальники значительно способствовали упорядочению русского крестьянского быта. Они разрешали споры по вопросам крестьянского землевладения и землепользования, отправляли функции судей первой инстанции по маловажным делам, способствовали переселению малоземельных в Сибирь и в Туркестан и содействовали развитию сельской кооперации. Но самое главное – это то, что они повели беспощадную борьбу с подсознательным духом анархии среди крестьянства, являвшимся последствием исторических процессов – как то: татарского ига, пугачевщины и крепостного права. Чтобы оценить эту реформу Александра III, нужно иметь в виду, что русское крестьянство любило монарха и относилось к правительству с недоверием. Еще не сознавая государственной необходимости какого бы то ни было правительства, наша деревня взирала на власть как на аппарат принуждения, высасывающий из народа соки и ничего не дающий взамен. Правительство требовало рекрутов, взимало подати, поддерживало авторитет запретительных мер и мало поощряло народные массы. Пока русские крестьяне находились в крепостном состоянии, они сознавали, что помещики, как бы плохи они ни были, охраняли их от нажима власти. Получив в 1861 году вольную, русские крестьяне не могли больше надеяться на опеку своих прежних господ и сделались добычей революционных агитаторов, обещающих золотую эру свободы и безначалия по ниспровержении самодержавия. Вполне понятно, что вначале введение института земских начальников было встречено в левых русских кругах враждебно. Русское «общественное мнение» находило, что правительство, в лице земских начальников, учредило на местах новые должности правительственных шпионов. К тому же задача новых должностных лиц оказалась непосильно тяжелой: кроме больших знаний и опытности должность земского начальника требовала от вновь посвященных большого такта и даже дипломатических способностей. Шаг за шагом должны были земские начальники завоевать доверие крестьян.

Император Александр III с большим интересом следил за успехами своих посланников, аккредитованных при «их величествах – мужиках». Конечной целью задуманной реформы было увеличение площади крестьянского землевладения. К сожалению, преждевременная кончина государя помешала ему осуществить его заветную мечту создания в России крепкого класса крестьян – мелких земельных собственников. Тем не менее введение института земских начальников имело для сельского населения России положительное значение, лучшим доказательством чему явилась та враждебность, с которой отнеслись к реформе революционные круги. Разговаривая с делегацией крестьян во время коронационных торжеств в мае 1883 г. в Москве, царь просил их высказать свое откровенное мнение об учреждении должности земских начальников. В этой делегации участвовало свыше десяти тысяч крестьян со всех концов необъятной России. И вот и старые и молодые – высказались все единогласно в пользу новых царских чиновников, которые относились к сельскому населению с большой заботой и дружелюбием, причем крестьяне даже просили, чтобы судебные функции земских начальников были по возможности расширены.

Ни один очерк царствования императора Александра III не в состоянии дать более яркой характеристики новой эпохи русского самодержавия, чем описание коронования их величеств в 1883 г. Иностранные гости, проведшие в Москве незабвенную неделю с 10 по 17 мая, почувствовали, что они присутствовали при том, как создавалась история новой России. Казалось, что новая Россия, со всеми ее неограниченными возможностями, выявила свой полный новый облик в древней столице русских царей. С конца апреля прилив сотен тысяч приезжих из различных губерний и областей, а также из-за границы, почти утроил население Первопрестольной. Экстренные поезда прибывали в Москву почти каждый час и доставляли коронованных особ Европы, членов царствовавших домов и представителей иностранных государств. Министр императорского двора, бывший председателем комитета по приему высоких гостей, буквально разрывался на части, с трудом поспевая с вокзала на вокзал, следя за последними приготовлениями и за строгим исполнением служебного церемониала. По установившемуся обычаю прибывавших высочайших особ должны были встречать на вокзале и сопровождать повсюду лица по положению равные, а это означало, что мы, великие князья, должны были все наше время уделять прибывшим высоким гостям. Я должен был оказывать знаки гостеприимства эрцгерцогу Карлу-Людвигу Австрийскому и его поразительно красивой жене Марии Терезии. Мы очень быстро подружились, хотя меня и утомляло сопровождать их повсюду, давая бесконечные объяснения относительно церквей, музеев, исторических зданий и Святых Кремля. Должно быть, я хорошо справился с моей не слишком завидной миссией, так как к концу празднеств мои высокие гости выразили желание посетить С.-Петербург и просили царя, чтобы я их сопровождал в столицу.

Коронационные празднества открылись торжественным въездом государя и его семьи в Москву. В половине девятого утра великие князья и иностранные принцы ожидали верхом на конях у крыльца Троицкого дворца ⁷ выхода Александра III, чтобы сопровождать его при въезде в Кремль. Ровно в 10 час<ов> утра царь вышел из внутренних покоев, сел верхом на коня и подал знак к отбытию. Он ехал один, впереди нас всех, эскадрон кавалергардов ехал впереди кортежа и возвещал его приближение народу и войскам, которые стояли шпалерами вдоль всего пути следования. Длинный поезд золотых карет следовал за нашей кавалькадой. В первом экипаже сидела императрица Мария Федоровна с восьмилетней великой княжной Ксенией и королевой греческой Ольгой. Остальные великие княгини, принцессы королевской крови и заслуженные статс-дамы разместились в овальных каретах кортежа.

Громовое «ура» сопровождало нас по всему пути следования до Иверской часовни, где император сошел с коня и в сопровождении императрицы вошел в часовню, чтобы поклониться иконе Иверской Божией Матери. Мы въехали в Кремль через Спасские ворота и подъехали к Архангельскому собору. Официальная программа дня закончилась молебствием, отслуженным митрополитом Московским при участии хора Придворно-певческой капеллы. Вторая половина дня 12 мая и весь следующий день были заняты обменом визитов между членами императорской фамилии и иностранными высочайшими особами, а также различными развлечениями, данными в их честь. 15 мая началось салютом в 101 выстрел со стен Кремля. Мы собрались в зале Большого дворца. На этот раз мы представляли собою очень живописную группу, так как каждый из великих князей и иностранных принцев был одет в форму своего полка. Вспоминаю герцога Эдинбургского, младшего сына королевы Виктории, чрезвычайно элегантного в форме адмирала британского флота. Русские великие князья надели ради торжественного случая цепи ордена Св. Андрея Первозванного, украшенные бриллиантами, с бриллиантовыми же двуглавыми орлами. На великих княгинях и иностранных принцессах были великолепные драгоценности, и я думаю, что ни я, ни кто другой не видал такого количества роскошных украшений, как в этот день, 15 мая 1883 года.

В зале царила полная, как бы священная тишина. Все замерло в течение нескольких минут до выхода государя и государыни. Мы все находились под впечатлением предстоящего таинства и понимали, что слова излишни в такой день, когда русский самодержец получает благословение Всевышнего и помазание на царство. Конечно, последняя фраза может показаться наивной многим убежденным демократам, но многочисленные сцены «народных вотумов», которые мне приходилось наблюдать в демократических странах, заставляют меня относиться с большим недоверием и к демократии, и к ее всем формам.

Государь и государыня появились, когда часы пробили девять. Привыкнув к скромной жизни Гатчинского двора, Александр III был явно недоволен окружавшей его пышностью. «Я знаю, – говорило выражение его лица, – что мне через это надо пройти, но чем скорее все это будет окончено, тем для меня будет приятнее». Императрица, по-видимому, наоборот, наслаждалась. Ей было приятно видеть своих родных. Она любила торжественные церемонии. Миниатюрная, по сравнению с великаном – царем, она расточала всем присутствовавшим свою ласковую чарующую улыбку. Залитая драгоценностями, как некое восточное божество, она двигалась вперед маленькими шагами, и четыре камер-пажа несли ее длинный, вышитый золотом и отороченный горностаем шлейф. После традиционного целования руки, в котором приняли участие все присутствовавшие, и дамы в том числе, во время которого государь стоял посередине зала и наблюдал за происходящим из-под своих густых бровей, гофмаршал объявил, что все готово к выходу. Государь подал руку императрице, и шествие двинулось к выходу через залы, наполненные придворными, дипломатами, министрами и военными.

Следуя церемониалу, императорская чета вышла на Красное крыльцо и по старинному обычаю трижды земно поклонилась многотысячной толпе, стоявшей в Кремле. Оглушительные крики «ура» встретили высочайший выход. Это был самый лучший момент коронационных торжеств, заставивший нас вспомнить о древних русских царях: начиная с Ивана III, все русские цари выражали свою готовность служить народу этими тремя земными поклонами со ступеней Красного крыльца. Затем шествие двинулось на специально сооруженный деревянный помост, покрытый красным сукном, который вел в Успенский собор. С своего места я видел российские императорские регалии, которые важно несли высшие сановники двора: государственное знамя, меч, скипетр, державу, щит и замечательно красивую императорскую корону.

Восемь генерал-адъютантов держали над государем красный с золотом балдахин; восемь камергеров держали такой же балдахин над императрицей, два фельдмаршала – мой отец и мой дядя Николай Николаевич – шли непосредственно за государем, остальные члены императорской фамилии, а также иностранные принцы и принцессы следовали за императрицей.

Дворцовые гренадеры в формах 1812 года и в медвежьих шапках стояли вдоль пути царского следования. С колокольни Ивана Великого раздался тяжелый удар большого колокола, и тотчас же вслед за ним сорок сороков московских храмов начали торжественный перезвон. Раздались величавые звуки народного гимна, который исполнял хор в пятьсот человек. Глядя с высоты вниз на океан мелькающих рук и непокрытых голов, я видел и лица, мокрые от слез. Я сам старался проглотить слезы, волнение сдавило мне горло, – Россия в эту минуту во мне победила кавказца.

Три митрополита и сонм архиепископов и епископов встретили их величества при входе в собор и проводили к тронам, сооруженным посреди храма. Большая ложа направо была предназначена для царской фамилии и иностранных принцев, ложа налево – для высших сановников империи, военных и иностранных дипломатов.

Я с нетерпением прослушал длинную торжественную службу, которую служил высокопреосвященнейший Исидор, митрополит С.-Петербургский, как старший по посвящению митрополит.

Когда наконец наступил долгожданный момент, митрополит взял с красной бархатной подушки императорскую корону и передал ее в руки царя. Александр III возложил собственноручно корону на свою голову и затем, взяв вторую корону, императрицы, повернулся к коленопреклоненной государыне и надел ей на голову корону. Этим обрядом символизировалась разница между правами императора, данными ему свыше, и прерогативами императрицы, полученными ею от императора.

Императрица поднялась с колен, и царская чета повернулась лицом к нашей ложе, олицетворяя собою гармонию сурового могущества и грациозной красоты.

Затем император подошел к иконостасу, чтобы принять Св. Причастие. Так как русский монарх является главою русской православной церкви, то, причащаясь в день коронации, он берет чашу из рук митрополита и причащается сам. После этого причастили императрицу, и коронование закончилось. Шествие в том же порядке возвратилось во дворец, колокола опять звонили, послышался пушечный салют, и народ выражал криками еще больший восторг при виде коронованных государя и государыни. Достигнув Красного крыльца, царь и царица еще раз трижды земно поклонились народу, после чего направились в самую древнюю часть дворца, в так называемую Грановитую палату, где на высоком помосте состоялась высочайшая трапеза.

Остальные три дня празднеств оставили во мне только чувство приятной усталости. Верная традициям гостеприимства, Москва и на этот раз поразила всех своим хлебосольством. Мы танцевали на балу, данном московским дворянством. Мы были в числе восьми тысяч приглашенных на балу в Большом Кремлевском дворце. Мы завтракали в Городской думе, обедали у земства и ужинали в офицерских собраниях. Мы разъезжали по улицам, на которых раздавались непрерывно музыка и пение. Мы смотрели на раздачу подарков 500 000 рабочих и крестьян на Ходынском поле. Мы отдали должное талантам повара митрополита Московского, известного искусным приготовлением постного стола. Мы принимали делегации, присутствовали ежедневно на представлениях императорского балета, провожали иностранных принцев и принцесс при отходе их экстренных поездов, причем гости и гостеприимные хозяева еле держались на ногах от усталости.

18 мая император отправился отдохнуть в свою резиденцию под Москвой – Нескучное, расположенную на берегу Москвы-реки под сенью векового парка.

Лежа в высокой, сочной траве и слушая пение соловьев над нашими головами, мы четверо – Никки, Жорж, Сергей и я – делились между собою тем совершенно новым, поразительным чувством спокойствия, полной безопасности, которое было у нас в течение всех коронационных празднеств. <…>

В январе 1893 г. один из наиболее новых русских крейсеров «Дмитрий Донской» должен был, возвращаясь из Китая, отправиться в Соединенные Штаты, чтобы поблагодарить американцев за оказанную ими минувшим летом во время недорода на юго-востоке России продовольственную помощь. Для меня представился единственный случай посетить страну моих юношеских мечтаний. Я решил просить об откомандировании меня на «Дмитрий Донской», но так как я должен был ходатайствовать об этой милости лично у государя, то я полагал, что могу просить его еще кое о чем. Это «кое-что» было рукою его дочери великой княжны Ксении.

Император принял меня с обычной сердечностью. Взрослый офицер, я был для него все тем же «маленьким кузеном» Сандро, который когда-то играл с его сыновьями, Никки и Жоржем, в садах Ливадийского дворца.

– У тебя какой-то секрет, – с улыбкой спросил он меня, – разве ты не видишь меня достаточно часто дома, чтобы тебе понадобилась официальная аудиенция.

Признаюсь, что я высказал причину моего визита не слишком красноречиво. Пристальный, слегка насмешливый взгляд государя лишал меня всякого мужества. Я заикался и бормотал. Фразы, которые звучали так красноречиво, когда я произносил их пред собой дома, не производили в этом маленьком уютном кабинете, наполненном портретами и картинами, ожидаемого эффекта.

– Дело относительно перевода на крейсер «Дмитрий Донской» обстоит весьма просто, – решил государь после минутного размышления, – мне кажется, что это будет очень хорошо, если представитель нашей семьи передаст мою личную благодарность президенту Соединенных Штатов. Что же касается твоей просьбы руки Ксении, то мне кажется, что до меня ты бы должен был переговорить с нею.

– Я уже говорил с нею, и мы решили, что я должен просить у вашего величества аудиенции.

– Понимаю. Ну что же, принципиально я не против этого. Я тебя люблю. Если ты любишь Ксению и она тебя любит, то я не вижу никаких препятствий, чтобы вам пожениться. Но придется немного подождать. Императрица не хочет, чтобы Ксения выходила слишком рано замуж. Мы окончим этот разговор не ранее чем через год.

Я горячо поблагодарил государя и бросился к Ксении, чтобы сообщить ей результат нашего разговора. Мы надеялись получить согласие императрицы ранее чем через год.

Я отправился в Америку со спокойным сердцем.

Мне исполнилось ровно 27 лет в тот туманный весенний день, когда крейсер «Дмитрий Донской» бросил якорь в Гудзоновом заливе.

Официально я приехал выразить благодарность президенту Клевелэнду от имени моего кузена, императора Александра III, за помощь, оказанную Соединенными Штатами России во время неурожая. Неофициально я хотел бросить взгляд на эту страну будущего и надеялся, что и она определит мою судьбу.

Всемирная выставка должна была открыться приблизительно ко времени нашего прибытия, и вся страна находилась в большом напряжении. Никогда еще до того времени столько наций не посылали своих флотов к берегам Соединенных Штатов. Великобритания, Франция, Германия, Италия, Россия, Австро-Венгрия, Аргентина – все были представлены на блестящем международном смотру в нью-йоркском порту в мае месяце 1893 г.

Посещение инфанты испанской Евлалии явилось сенсацией выставки. Император Вильгельм послал самого выдающегося дипломата Германии фон Бюлова для противодействия этой «испанской интриге». Шотландские горцы играли на волынках, а французы были представлены специальным оркестром Республиканской гвардии. И тот факт, что все великие державы боролись за расположение и дружбу Соединенных Штатов, – был весьма знаменателен. Однажды жаркой июльской ночью, проезжая по декорированному Пятому авеню в резиденцию Джона Джакоба Астора и глядя на ряды освещенных домов, я внезапно ощутил нарождение новой эпохи. <…>

– Когда же твоя свадьба? – спросил меня отец, когда я возвратился в С.-Петербург.

– Я должен ждать окончательного ответа их величеств.

– Находиться в ожидании и путешествовать, кажется, две вещи, которые ты в состоянии делать, – нетерпеливо сказал отец. – Это становится уже смешным. Ты должен наконец создать свой домашний очаг. Прошел целый год с тех пор, как ты говорил с государем. Пойди к его величеству и испроси окончательный ответ.

– Я не хочу утруждать государя, чтобы не навлечь его неудовольствия.

– Хорошо, Сандро. Тогда мне придется самому заняться этим делом.

И, не говоря ни слова, отец мой отправился в Аничков дворец, чтобы переговорить с государыней окончательно, оставив меня в состоянии крайнего волнения. Я знаю, что отец мой обожает великую княжну Ксению и сделает все, что в его силах, чтобы получить согласие ее царственных родителей на наш брак. Но я знал также и императрицу. Она не переносила, чтобы ее торопили или же ей противоречили, и я опасался, что она сгоряча даст отрицательный ответ и отрежет возможность дальнейших попыток.

Я помню, что сломал в своем кабинете по крайней мере дюжину карандашей, ожидая возвращения моего отца. <…>

Вдруг раздался звонок в комнате его камердинера, и вслед за тем я услыхал его знакомые твердые шаги. Он никогда не поднимался быстро по лестнице. На этот раз он поднимался прямо бегом. Лицо его сияло. Он чуть не задушил меня в своих объятиях.

– Все устроено, – сказал он входя, – ты должен отправиться сегодня к Ксении в половине пятого.

– Что сказала императрица? Она рассердилась?

– Рассердилась? Нет слов, чтобы описать ее гнев. Она ужасно меня бранила. Говорила, что хочу разбить ее счастье. Что не имею права похитить у нее ее дочь. Что она никогда не будет больше со мною разговаривать. Что никогда не ожидала, что человек моих лет будет вести себя столь ужасным образом. Грозила пожаловаться государю и попросить его покарать все наше семейство.

– Что же ты ответил?

– Ах, – целую уйму разных вещей! Но к чему теперь все это. Мы ведь выиграли нашу борьбу. А это главное. Мы выиграли, и Ксения – наша. <…>

Гоф-фурьер Ксении Александровны Березин сидел на стуле и читал газету.

– Доложите, пожалуйста, обо мне ее императорскому высочеству.

Березин удивленно посмотрел на меня. Такая официальность была для него новостью – я всегда входил без доклада. Он улыбнулся, или же мне это так показалось, и повел меня в салон великой княгини. Еще вчера мы пили веселой компанией чай в этой чудесно обставленной комнате, но сегодня мне уже все казалось другим. Я стоял и смотрел на дверь в спальню Ксении.

– Как странно, – подумал я, – что она так долго не идет…

И вдруг она вошла с опущенными глазами, в простой белой шелковой блузе и синей юбке. Она остановилась у окна в выжидательной позе. Я взял ее за руку и повел к двум мягким креслам. Мы говорили почти шепотом, и мне казалось, что мы говорили одновременно. Раньше мы обменивались поцелуями, но это были поцелуи кузенов. Теперь я поцеловал ее как ее будущий супруг…

– Пойдем к папа и мама, – сказала Ксения. – Будь осторожнее с мама. Она еще сердится. Она прямо хотела уничтожить твоего отца за его настойчивость добиться ее согласия.

Я рассмеялся. В этот момент я был готов бороться против всех императриц мира.

Стараясь выглядеть не рассерженной, императрица поцеловала меня и сказала:

– Я не должна была бы тебя целовать. Ты ведь отнимаешь у меня дочь. Но что я могу поделать? Пожалуйста, передай своему отцу, чтобы он, по крайней мере, в течение года не показывался бы мне на глаза.

Император приветливо кивнул мне. Он уже успел позвонить по телефону моему отцу, прося немедленно прибыть в Аничков дворец. И через пять минут главный виновник происшествия вошел в салон императрицы, невозмутимо улыбаясь. Александр III отдал приказание прислуге предупредить всех членов императорской фамилии о том, что сегодня в половине девятого состоится обед, на котором будет объявлено о нашей помолвке.

За столом Ксению и меня посадили рядом. Государь выглядел довольным, и царило приподнятое настроение. <…>

20 октября 1894 г. Никки и я стояли на веранде чудесного Ливадийского дворца с мешками кислорода в руках: мы присутствовали при последних минутах Александра III.

Даже соленое дыхание южного моря не могло вернуть к жизни человека, поставившего себе целью жизни предотвратить беспощадный ход революции. Кончина Александра III была подобна его жизни. Являясь убежденным врагом звучных фраз и мелодраматических эффектов, царь при приближении последней минуты лишь пробормотал короткую молитву и простился с императрицей.

Люди умирают ежеминутно, и мы не должны были бы придавать особого значения смерти тех, кого мы любим, но тем не менее смерть императора Александра III окончательно решила судьбу России. Каждый в толпе присутствовавших при кончине Александра III родственников, врачей, придворных и прислуги, собравшихся вокруг его бездыханного тела, сознавал, что наша страна потеряла в лице государя ту опору, которая препятствовала России свалиться в пропасть. <…>

Александра III все боялись как огня.

– Перестань разыгрывать царя, – телеграфировал Александр III тому же Сергею Александровичу в Москву.

– Выкинуть эту свинью, – написал царь на всеподданнейшем докладе, в котором описывались скандальные действия одного сановника, занимавшего ответственный пост, который ухаживал за чужой женой.

– Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать, – ответил он одному министру, который настаивал в Гатчине, чтобы Александр III принял немедленно посла какой-то великой державы.

Однажды какой-то чрезмерно честолюбивый министр угрожал отставкой самодержцу. В ответ на эти угрозы царь взял его за шиворот и, тряся как щенка, заметил:

– Придержите-ка ваш язык! Когда я захочу вас выбросить, вы услышите от меня об этом в очень определенных выражениях.

Когда Вильгельм II предложил Александру III «поделить мир между Россией и Германией», царь ответил:

– Не веди себя, Вилли, как танцующий дервиш. <…>

Трагедия России заключалась в том, что такому волевому человеку было суждено умереть в возрасте сорока девяти лет.

Начало царствования императора Александра III было грустное, даже жуткое. Все были взволнованы мученической кончиной его отца; не ясно было, какое направление даст новый государь внутренней политике, недостаточно известно было, как он относится к преобразовательной деятельности его отца… Как это часто бывает, наследник был не совсем в ладах с отцом… <…>

Отчасти такое явление объясняется психологическими причинами и наблюдалось во всех странах, где был монархический образ правления. При самых добрых, искренних, сердечных отношениях между отцом и сыном бывает и натянутость отношений между монархом и его наследником. Монарх невольно чувствует в сыне лицо, которое будет ему наследовать, и именно после его смерти; это невольно порождает известную ревность, подозрительность; монарх невольно видит в сыне человека, как бы ожидающего открытия вакансии. Наследник тоже по психологическим причинам видит в отце лицо, которое как бы задерживает его воцарение. Кроме того, в этом вопросе две стороны – отцы и дети, а между ними не может не быть разницы в воззрениях на жизнь, и то, что отцы считают несвоевременным или преждевременным, дети считают неотлагательным, необходимым.

В отношениях императора Александра II и его наследника была еще особая причина разногласия и даже, в известной степени, охлаждения – это условия их семейной жизни.

Цесаревич отличался спокойным темпераментом, и его семейная жизнь была образцовой; не то было у императора Александра II. Супруга его много страдала нравственно вследствие измены мужа, и это не мог не принимать к сердцу сын ее, цесаревич.

Вследствие этих условий между отцом и сыном не было тесных, дружеских, родственных отношений. Было немало случаев, доказывающих, какие трения были между отцом и сыном.

Одна из причин – это, по-видимому, то обстоятельство, что в семье любимым сыном был старший, цесаревич Николай Александрович. Я не хочу сказать, что остальных детей родители не любили, а говорю только, что в семье Александра II, как это часто бывает, одного из детей больше любили, как бы предпочитали остальным. <…>

Вообще цесаревича [Николая Александровича] окружала атмосфера симпатий, и понятно, что родители не могли не любоваться им, [не] ценить его и [не] гордиться им.

Не то было с Александром Александровичем. По внешности – некрасивый, мешковатый – ни в мать, ни в отца, не изящного, но крепкого, можно сказать, богатырского сложения: недаром В. М. Васнецов изобразил его в известной картине «Русские богатыри».

Итак, с первого взгляда Александр Александрович не вызывал особых симпатий, но о нем не следовало судить по «внешности»; да и вообще при суждении о людях следует помнить слова Спасителя: «Не судите по наружности, но судите судом праведным» (Ин. 7: 24).

У Александра Александровича была душа добрая, чистая, незлобивая, сердце было золотое; старшего брата он уважал, и тот отвечал ему тем же; вот эти данные не были, к сожалению, оценены родителями. Воспитание и образование Александра Александровича было далеко не такое тщательное, как цесаревича Николая Александровича; это условие было отчасти тоже общего характера, так бывало нередко в семьях монархов в разных странах, в разное время. Как будто считали, что наследник престола застрахован от несчастий, от смерти, а это может случиться в любую минуту, и только тогда обнаруживалась сделанная ошибка.

Генерал-адъютант Оттон Борисович Рихтер говорил мне подробно и не раз о воспитании Александра Александровича.

Когда скончался цесаревич Николай Александрович 12 апреля 1865 г. в Ницце и наследником престола стал Александр Александрович, то государь пригласил к себе О. Б. Рихтера и поручил ему руководить подготовкой Александра Александровича к предстоявшим ему обязанностям. Оттон Борисович говорил мне, что он пришел в ужас, когда узнал, как пренебрегали образованием Александра Александровича. По-русски он писал едва-едва грамотно, познания его по всем научным предметам были весьма ограниченны, и это было последствием работы его преподавателей, а не его отношения к учебным занятиям и его способностей.

О. Б. Рихтер был честный, благородный человек, серьезный и скромный. Он в свое время кончил Пажеский корпус, много читал, пополнял свое образование и, как в высшей степени добросовестный человек, считал, что не имеет достаточной подготовки для такого важного дела, как подготовка наследника престола к его будущим царственным занятиям. Он откровенно говорил об этом государю, но его величество, хорошо зная Рихтера и ценя светлые стороны его личности, настоял на том, чтобы он продолжал порученное ему дело.

Тогда Оттон Борисович выработал план занятий на два года, пригласил лучших профессоров и, как он мне говорил, присутствуя на всех занятиях, основательно дополнил свое образование.

Александр Александрович занимался хорошо, усердно исполнял учебную работу и проявил одну из основных черт своего характера – добросовестное отношение к своим обязанностям.

Он не был быстр на соображение, но вдумчиво вникал в учебные занятия и, уяснив себе какой-либо вопрос, уже твердо держался усвоенного, не меняя мнения легкомысленно, неосмотрительно, под влиянием случайных впечатлений от услышанного или прочитанного. Если же возникали новые условия, то он вновь тщательно, вдумчиво разбирался в них.

Такое отношение к учебным занятиям дало ему определенность, устойчивость в решениях, что так характерно проявилось при исполнении им впоследствии его царственного долга.

Конечно, весьма поздно спохватились в деле образования цесаревича Александра Александровича, и это важное дело не могло быть проведено с должной планомерностью, но все же было сделано то, что еще было возможно, и образование наследника престола было пополнено. Е(,есаревич вдумчиво следил за внутренними делами России. Его внимание привлекали частые покушения на государя и на государственных деятелей, брожение в обществе, крестьянские волнения, революционная пропаганда – все это беспокоило его и заставляло задуматься о причинах тех условий, в которых была Россия.

Мало-помалу у него сложилось убеждение, что одна из главных причин общего неудовольствия та, что «правда не доходит до царя»; в этом отношении он совершенно усвоил сознание массы русских людей, особенно крестьян, которые были глубоко убеждены в том, что царь желает знать правду, но ее до него не допускают чиновники; русский человек не допускал мысли, чтобы царь мог действовать не по правде; крестьянство считало, что царь ему желает добра, но помещики, «баре», противодействуют царю. Не выразилось ли все это в народной пословице «Жалует царь, да не жалует псарь»?

Я уже приводил мнение императора Николая I из его дневника, где он незадолго до кончины записал: «Вступая тридцать лет тому назад на престол, я страстно желал знать правду, но, слушая в течение тридцати лет ежедневно лесть и ложь, я разучился отличать правду от лжи».

Бюрократия, начиная с министров, образовала между царем и народом так называемое «средостение», и царь знал о том, что делается в его царстве, почти только через его докладчиков. Докладчики были разные, но результат был тот же. Были докладчики умные и честные, но они могли ошибаться, а положение государя, если бы у него во время доклада возникло сомнение, было крайне трудное. Как бы осторожно, деликатно монарх ни дал бы понять министру, что дело ему кажется не совсем таким, как оно ему доложено, все же это было бы знаком недоверия к докладчику и ставило последнего в весьма щекотливое положение.

Но могли быть докладчики, недостаточно соответствующие своему назначению, а ведь это при единоличных докладах не так-то легко обнаруживается; ведь назначения на соответствующие должности и увольнения от них – дело сложное, и далеко не всегда такой вопрос монарх может решить своевременно и справедливо.

Затем мог быть и третий тип докладчиков – лица недобросовестные. К горю монарха и России, и у нас бывали такие. Монарху разобраться во всех частностях крайне трудно, ведь он ежедневно слушает доклады нескольких министров и главноуправляющих ведомствами по самым разнообразным, сложным, иногда совершенно специальным вопросам. Самое тяжкое для государя было то, что ответственность ложилась исключительно на него, если доклад удостаивался высочайшего утверждения, и министр (конечно, не всякий) мог на обращенные к нему вопросы отвечать: «Так угодно государю».

Были, конечно, министры, но редко, которые не только не подводили государя, но твердо возражали его величеству, если считали, что это необходимо для пользы дела, для самого государя, – это была оппозиция не его величеству, а оппозиция его величества… но такие лица были редкостью.

Когда цесаревич Александр Александрович убедился, что правда не всегда доходит до царя, он стал обдумывать, как выйти из этого положения.

Он обратился за содействием в этом деле к графу Н. П. Игнатьеву, который был убежденным сторонником созыва Земского собора ¹ на старорусском начале: «Мнение – земле, решение – царю». Игнатьев предложил привлечь к этой работе профессора Самоквасова, знатока вопроса о Земских соборах, и результатом работы цесаревича и двух его сотрудников было составление положения о Земском соборе. Надо подчеркнуть, что цесаревич предпринял это важное дело не под влиянием своих сотрудников, но по своему глубокому убеждению в необходимости создания таких условий, при которых царь мог узнавать о нуждах его подданных через людей, знакомых с местными делами, и чтобы об этих нуждах царь узнавал не по единоличным докладам министров, не через чиновников, а через свободное обсуждение выборных от народа людей.

Царь мог согласиться с мнением большинства или меньшинства, как это уже практиковалось при утверждении мнений Государственного совета; эти мнения представлялись государю всесторонне освещенные, и таким образом мог государь сознательно, со спокойной совестью принять решение, выслушать мнение представителей народа, без участия «средостения».

Работа по этому вопросу должна была производиться без огласки; даже от императора-отца цесаревичу приходилось вести это дело скрытно.

Конечно, император Александр II сознавал, что вопросы высшего управления должны быть поставлены иначе, но нелегко ему было изменить давно установленный порядок.

В обществе также сознавали, что нужно изменить порядок направления государственных дел, но большинство видело весь вред только в отсутствии конституции в западноевропейском духе; в таком направлении шла пропаганда – революционные силы открыто требовали конституции.

Между тем ясно было, что Россия не подготовлена к такой реформе, но это мало кто понимал, а распространенное мнение состояло в том, что так как конституция есть в Европе, то следует завести ее и у нас, что самодержавие отжило свой век и тому подобное. Такие взгляды проповедовали не только революционеры, но о них открыто говорили в земских собраниях, о них писали в адресах царю.

Александр II все это знал и яснее понимал дело, чем многие его подданные. Если он не решался дать конституцию, «увенчать здание» ², как говорили тогда, то не из опасения умалить свою власть.

Однажды государь принял в Ильинском, под Москвой, в имении его супруги императрицы Марии Александровны, предводителя местного дворянства Голохвастова ³ и в продолжительной, спокойной беседе с ним изложил свое мнение о даровании конституции России: «Если бы я был убежден, что это принесет пользу России, то я бы это сделал, ибо желаю России только добра. Но этого убеждения у меня нет, и я не могу действовать против моей совести».

Император Александр II сознавал, что необходимо устроить так, чтобы голос народа доходил до царя не через посредство бюрократии, и решил образовать при Государственном совете особое присутствие из сведущих лиц и земских деятелей; заключения этого присутствия представлялись [бы] в Государственный совет, и с его мнением восходили [бы] к монарху.

Это положение император Александр II подписал утром 1 марта 1881 г., а в тот же день в 3 ч<аса> 30 м<инут> дня его не стало.

Для разработки этого положения государь привлек цесаревича Александра Александровича и вел<икого> кн<язя> Константина Николаевича, и после подписи государя были подписи и этих двух великих князей.

Страшное событие 1 марта не поколебало императора Александра III в его мнении, что голос народа должен доходить до царя. Незадолго до 1 марта 1881 г. император Александр II поручил графу М. Т. Лорис-Меликову выработать проект ряда преобразований по внутреннему управлению России. Предполагалось упразднить III Отделение Собственной его величества канцелярии, ограничить административный и цензурный произвол, расширить круг действий земского и городского самоуправлений и создать при Государственном совете присутствие из земских деятелей и сведущих людей, частью по избранию, частью по назначению правительства. Заключения этого присутствия предполагалось направлять в Государственный совет. Таким образом, работа этого присутствия имела бы только совещательный характер. Конечно, призыв выборных для суждения о государственных делах явился бы началом народного представительства в государственном управлении, но не имел ничего общего с конституцией. Затем предполагалось установить согласованность действий министров, что не было новостью, ибо для сего был Совет министров, но министры не любили собираться в Совет, а предпочитали единоличную деятельность.

Проект призыва выборных был одобрен и подписан государем 17 февраля 1881 г., причем государь повелел Лорис-Меликову изготовить оповещение во всеобщее сведение о принятом решении в виде «правительственного сообщения», что делалось нередко.

Проект этого правительственного сообщения был утвержден государем утром 1 марта 1881 г., перед отъездом на развод.

Слухи об этих мерах проникли в широкие круги общества и вызвали у одних успокоение и надежды на лучшее будущее, в других неудовольствие, а в третьих решительное сопротивление; эти третьи – темные силы – сознавали, что Великий Государь ведет Россию к величью, но им не нужна была Великая Россия, им нужны были великие потрясения.

Как это случается в политической жизни, и в этом случае крайние левые сошлись с крайними правыми, которые, конечно, не стремились к великим потрясениям, но своей близорукой, ретроградной работой помогали левым в их преступных намерениях против государя и России.

В этом случае крайние правые делали все возможное, чтобы обратить всю Россию в «стоячее болото», совершенно упуская из виду мудрую пословицу: «Было бы болото, а черти найдутся», – а разве черти могли сделать что-либо полезное России; напротив, они расчистили пути, сравняли горы, засыпали долы и облегчили прибытие в Россию сатаны, и он ныне воцарился на Руси.

Слухи о готовящихся преобразованиях не только не остановили действий революционной партии, но побудили к скорейшему исполнению злодейского покушения на жизнь государя, чтобы помешать ожидавшемуся успокоению. В спокойной России их работа становилась много труднее, им нужно было торопиться, и революционные заграничные комитеты побуждали русских террористов продолжать их работу в надежде вызвать в России революцию.

Новому государю, императору Александру III, надо было решить вопрос, как поступить с проектом призыва выборных, подписанным его покойным отцом перед самой его кончиной.

Для решения этого дела государь назначил на 8 марта заседание Государственного совета⁴ под своим председательством.

На этом заседании «за» высказались: великий князь Константин Николаевич, Сольский, Абаза, граф Валуев, Милютин и некоторые другие. Граф Д. А. Милютин горячо поддерживал необходимость обнародования последней воли покойного императора. Он смелым, искренним, правдивым словом очертил политический момент, переживавшийся тогда Россией. «Представляемая вашему императорскому величеству мера, по моему мнению, совершенно необходима именно теперь. В начале каждого царствования новый монарх для пользы дела должен заявить народу свои намерения и виды относительно будущего. По части внешней политики взгляд вашего величества нашел себе прекрасное выражение в циркулярной депеше министра иностранных дел: как видно из известий, приходящих из разных концов Европы, депеша эта повсюду произвела наилучшее впечатление. Но она касается собственно международных наших отношений; из нее не видно, какой внутренней политики будет держаться император Александр III. Между тем вопрос этот естественно озабочивает всю Россию. Безотлагательное его решение представляется мне в высшей степени необходимым. Покойный государь по вступлении на престол предпринял целый ряд великих дел. Начатые им преобразования должны были обновить весь строй нашего отечества. К несчастью, выстрел Каракозова остановил исполнение многих благих предначертаний великодушного монарха. Кроме святого дела освобождения крестьян, которому покойный государь был предан всей душой, все остальные преобразования исполнялись вяло, с недоверием к пользе их, причем нередко принимались даже меры, не согласные с основной мыслью изданных новых законов. Понятно, что при таком образе действий нельзя было ожидать добрых плодов от наилучших даже предначертаний. И действительно, в России все затормозилось, почти замерло; повсюду стало развиваться глухое недовольство.

В самое последнее время только общество ожило, всем стало легче дышать, действия правительства стали напоминать первые, лучшие годы минувшего царствования. Перед самой кончиной императора Александра Николаевича возникли предположения, рассматриваемые нами теперь. Слух о них проник в общество, и все благомыслящие люди им от души сочувствовали. Весть о предполагаемых новых мерах проникла и за границу».

На этом месте император Александр III прервал Милютина, заявив, что император Вильгельм I собственноручным письмом умолял императора Александра II не давать России «конституцию» и уже в случае крайности, если нельзя будет обойтись без народного представительства, советовал устроить его как можно скромнее, дав представительству поменьше влияния и сохранив власть за правительством. Понятно, что для Германии было выгодно возможно более продолжительное существование смут всякого рода в России, чтобы легче было подчинить ее своему политическому и культурному влиянию; надо сказать, что в этом отношении Германия действовала в трогательном единомыслии с революционерами, подготовлявшими ужасное событие 1 марта.

Враждебное отношение Германии к России под личиной дружбы и добрых родственных отношений было вовсе не новостью: еще перед войной 1877–1878 гг. император Александр II успел убедиться, к глубокому своему разочарованию, в двойственной, обманчивой политике по отношению [к] России его столь любимого дяди, императора Вильгельма I, руководимого Бисмарком.

Вильгельм I пользовался влиянием на своего царственного племянника, чтобы удержать его на пути преобразований, необходимых для внутренней жизни России. Этим путем надеялись создать в ней почву для действий революционной партии и ослабить мощь России.

«Ваше величество, – продолжал Милютин, – не о конституции идет речь. Нет ее и тени. Предлагается устроить на правильном основании то, что, в сущности, было и прежде…

Когда рассматривался проект крестьянских положений и других важнейших законов, всякий раз с соизволения покойного государя приглашаемы были для предварительного обсуждения этих проектов люди практические, которые знают действительную жизнь, потому что живут не в столице, а в уездах и в деревнях, где многие вопросы представляются совсем в ином свете, нежели в нашей среде.

Теперь предстоят важные законодательные труды по окончанию сенаторских ревизий. Естественно, что для успеха дела необходимо сообразить их всесторонне, т. е. не с канцелярской или бюрократической точки зрения. Ввиду этого, ваше величество, я позволяю себе горячо поддерживать предложение графа Лорис-Меликова».

Затем полились страстные речи против проекта весьма скромного представительства, в коем видели первый шаг к конституции.

Говорили граф Строганов, Маков, К. П. Победоносцев и др. Особенно решительно возражал против проекта Победоносцев, и речь его имела решающее значение. По свойству критического ума Победоносцеву не составило особого труда отыскать в проекте Лорис-Меликова слабые места.

Как понять, что Победоносцев, человек умный, образованный, вышедший из народа (дед его был священником в Звенигородском уезде), с большой практикой житейской и служебной, отнесся отрицательно к обсуждавшемуся вопросу? Объяснение можно найти отчасти в его «Московском сборнике», где изложено его profession de foi[135], религиозное, философское и политическое. Все положительное, что там изложено, бледнее отрицательного; положительное изложено в виде принимаемых на веру аксиом и является наглядным доказательством большей силы автора в анализе и в отрицании, нежели в синтезе и творческой работе. Об этой особенности склада ума Победоносцева говорил мне и граф Н. П. Игнатьев. Он подчеркивал, что особенность мышления Победоносцева была та, что тот все отрицал, считая, что в наших русских делах никаких перемен не нужно. <…>

Итак, приходится подчеркнуть, что К. И. Победоносцев сыграл крайне печальную роль в историческом заседании Государственного совета 8 марта 1881 г., и ему по праву можно присвоить титул «злого гения России». Последствием этого заседания была дальнейшая наша внутренняя политика. Все проекты предполагавшихся преобразований были сданы в архив. Лорис-Меликов и Милютин покинули свои посты, уволен был и генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, а Победоносцеву пришлось написать манифест, не оставивший в современниках никакого сомнения, что не будет допущено никакое общественное участие в делах государственного управления.

Единомышленники считали Победоносцева спасителем самодержавия, а противники – «вдохновителем реакции», надвинувшейся на Россию с мартовских дней 1881 г.

Император Александр III вовсе не был таким обскурантом, как можно предполагать, судя по результатам заседания Государственного совета 8 марта 1881 г. Как я уже писал, он ясно сознавал, что необходимо дать народу возможность доводить до сведения царя о своих нуждах непосредственно, а не только через чиновников, и это привело его к мысли созывать Земские соборы по примеру царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича. Это намерение не было покинуто им и после страшного события 1 марта. В мае 1881 г. граф Н. П. Игнатьев был назначен министром внутренних дел; как я уже писал, он помогал цесаревичу Александру Александровичу в его работе по проекту созыва Земского собора. Государь собственноручно написал манифест о созыве Собора; его предполагалось созвать в Москве, во время венчания на царство императора Александра III. Открытие действий Собора должно было иметь совершенно русский характер, а именно: в Успенский собор должны были собраться члены Собора, сановники, свита и те лица, которые приглашались в торжественных случаях. Перед молебном царь Александр Александрович, в короне и порфире, решил лично с амвона прочесть манифест. Уже одно это начало в православно-русском духе придавало созыву Собора совершенно особое значение.

Несомненно, что если бы осуществилась воля царя Александра Александровича, она была бы принята с глубокой благодарностью Россией, и с течением времени русские люди, отвыкшие от участия в государственных делах, приобрели бы необходимый навык, постепенно выработались бы приемы и условия нового порядка, и надо думать, что исчезли бы многие трения между верховной властью, правительством и народом.

Но дело получило иное направление. Когда государь внес проект о Земском соборе в особое совещание под своим председательством, то этот проект встретил сильное противодействие, особенно со стороны К. П. Победоносцева, который упорно противился всякому нововведению. В Земском соборе он видел парламент и считал, что это принесет России вред, между тем как Земский собор ничего общего с парламентом в западноевропейском смысле не имел.

Под влиянием Победоносцева благое намерение императора Александра III было отложено. Весьма возможно, что государь желал поступить осмотрительно, ближе войти в условия жизни русского народа и исполнить лелеянное им желание при более благоприятных обстоятельствах, а не тотчас же после трагической кончины его отца. Но время шло, каждый день имел свои заботы, свои требования, и во внутренней политике наступило торжество реакции, бюрократия получила первенствующее значение, а общественное неудовольствие росло, и года за три до кончины Александра III стало ясно, что так дальше идти нельзя. Но богатырские силы его были ослаблены нефритом, и уже не было той силы воли, каковая нужна была для решительной, настойчивой работы в новом духе.

8 августа 1894 г., меньше чем за три месяца до кончины императора Александра III, я имел продолжительную беседу с цесаревичем Николаем Александровичем. Это было во время призовой стрельбы в Преображенском полку, в самом конце лагерного сбора под Красным Селом. <…>

Накануне, 7 августа, около 5 час<ов> дня, государь посетил наш полк в лагере при Красном Селе. <…> Командир полка великий князь Константин Константинович встретил государя на подъезде, а все офицеры выстроились в одну шеренгу в большом зале офицерского собрания. На правом фланге стали батальонные командиры по порядку батальонов, т. е. цесаревич стоял первым, как командир 1-го батальона, рядом с ним стоял я, как командующий 2-м батальоном, и т. д.

Утром в этот день был большой парад всех войск лагерного сбора, и мы во время парада заметили, что государь производил впечатление больного человека. О болезни государя было уже известно, но когда он вошел в собрание, нам сразу стало очевидно, что он чувствует себя весьма нехорошо. Он не без труда передвигал ноги, глаза были мутные, и веки приспущены. Подойдя к нам, государь остановился против меня и тихим голосом, с расстановкой, с трудом поднимая веки, видимо, стараясь быть любезным, но чувствовалось, как он пересиливал себя, сказал мне: «Вам должно быть очень приятно командовать батальоном в родном полку, вернуться в строй полка после большого перерыва. Вы поступили в академию в чине капитана?» Этот вопрос поставил меня в затруднительное положение: в академию нельзя поступить в чине капитана, а не старше чина штабс-капитана. Государь, конечно, знал это, но в эту минуту упустил из виду. Я ответил, что поступил в академию в чине поручика. Государь медленно провел рукой по лицу и сказал: «Да, что я говорю, ведь в академию нельзя поступить в чине капитана».

Тягостное, но и симпатичное впечатление произвел на меня ответ государя. Видно было, с каким усилием он говорил, стараясь быть любезным и ласковым.

После обхода офицеров государем он и все августейшие особы приняли чай, во время которого шел общий оживленный разговор, в котором государь принимал только малое участие.

Когда государь уехал, мы все с горечью и тревогой обменивались впечатлениями.

На другой день во время беседы с цесаревичем на призовой стрельбе я спросил его, как здоровье государя, и сказал, что вчера все мы заметили болезненный вид его величества. На это цесаревич ответил, что государь уже давно чувствует себя нехорошо, но что врачи не находят ничего особенно угрожающего, но они считают необходимым, чтобы государь уехал на юг и меньше занимался делами. У государя неудовлетворительно действуют почки, и врачи считают, что это в значительной степени зависит от сидячей жизни, которую в последнее время ведет государь. Прежде государь любил физические упражнения, пилил дрова, занимался греблей на большом Гатчинском озере, старался много ходить, разгребал снег с дорожки в саду при дворце.

Но в последние примерно три года он почти прекратил эти занятия, и образ его жизни стал иным. С 9 час<ов> утра начинались доклады министров и главноуправляющих ведомствами, единоличные, с глазу на глаз. Некоторые из них имели по несколько докладов в течение недели. Такой порядок требует от государя чрезвычайного напряжения, внимания, памяти, быстрой реакции на докладываемые дела, чтобы не утвердить доклады без достаточной оценки их.

К этому присоединялись соображения и заботы нравственного значения. У государя окончательно складывалось убеждение, каковое у него было и в бытность его наследником, что правда до него не всегда доходит, по вольным или невольным ошибкам докладчиков.

Когда это убеждение окрепло у государя, у него явилось недоверие к докладчикам, но он, не желая обижать их, прибегал к такому приему: если доклад казался ему недостаточно обоснованным или возбуждал какие-либо сомнения, то государь просил министра оставить доклад у него, приводя какую-либо благовидную причину невозможности решать дело в тот же день.

Эти доклады государь изучал единолично по вечерам и, кроме того, повелел передавать ему отчеты министров и главноуправляющих, генерал-губернаторов, губернаторов, командующих войсками и пр.

Таким образом у государя собирался огромный склад дел, кои он изучал по ночам, ибо весь день уходил на доклады и приемы. Семье государь мог уделять только немного времени, преимущественно во время стола.

Государь уходил к себе около 9 час<ов> вечера и занимался делами в одиночестве. Вследствие настояний императрицы и врачей он дал слово, что будет заниматься только до 3 час<ов> ночи, и приказал своему человеку докладывать ему, когда будет 3 часа, и, если бы государь не прекратил занятий, то камердинер должен был доложить второй раз, после чего он обязан был тушить свет, хотя бы государь и сопротивлялся этому. Иногда между императором и его слугой происходили пререкания, и слуга решительно докладывал, что он имеет высочайшее повеление и должен его исполнить.

В результате такого образа жизни император Александр III мало спал и вел сидячую жизнь, и это, разумеется, крайне неблагоприятно отразилось на его здоровье.

С другой стороны, он сознавал, что ему одному совершенно не под силу разбираться в массе государственных дел, весьма разнообразного, специального содержания, – нужна была помощь.

Государь остановился на мысли иметь несколько помощников, достойных полного доверия, и он выбрал трех: графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, генерал-адъютанта Оттона Борисовича Рихтера и генерал-адъютанта Петра Александровича Черевина – и просил их помогать ему разбираться в докладах и отчетах.

О. Б. Рихтер говорил мне подробно об этом решении государя. Он рассказал, что все трое были против этого предложения: они доложили государю, что, конечно, постараются сделать все возможное, что в их силах, но откровенно указывали, что подобное решение представляется не только неудобным, но и опасным. При всем желании невозможно будет сохранить тайну в этом деле. Министры, естественно, примут такой новый порядок как знак недоверия к ним: в обществе пойдут разговоры и пересуды, сочтут, что новый порядок есть ограничение самодержавной власти монарха в пользу триумвирата; получится впечатление, что вместо самодержавного монарха Россией правит олигархия. Но государь настоял на своем решении, и оно было приведено в исполнение.

Избранные государем лица отличались безусловной честностью и преданностью государю и России. Министр двора граф Воронцов-Дашков был благородный человек, способностей средних. О. Б. Рихтер имел большой опыт в делах, как долгое время бывший главноуправляющий Собственной его величества канцелярией по принятию прошений, но и он способностей средних, с нешироким образованием, что он сам сознавал.

В делах комиссии прошений вскрывается вся внутренняя жизнь России, с ее правдами и чаще с ее неправдами, и знание этих условий было драгоценно для негласного помощника монарха, страстно желавшего знать правду. Государь мучительно страдал от сознания, что правды нет на Руси. Однажды, как мне говорил О. Б. Рихтер, государь просил его откровенно сказать о внутреннем положении России.

«Я чувствую, – говорил он, – что дела в России идут не так, как следует; я знаю, что вы мне скажете правду; скажите, в чем дело?» – «Государь, – ответил Рихтер, – вы правы; дело в том, что у нас есть страшное зло – отсутствие законности». – «Но я всегда стою за соблюдение законов и никогда их не нарушаю». – «Я говорю не о вас, а об нашей администрации, которая слишком часто злоупотребляет властью, не считаясь с законами». – «Но как же вы себе представляете положение России?» На это Рихтер ответил: «Я много думал об этом и представляю себе теперешнюю Россию в виде колоссального котла, в котором происходит брожение; кругом котла ходят люди с молотками, и когда в стенах котла образуется малейшее отверстие, они тотчас его заклепывают, но когда-нибудь газы вырвут такой кусок, что заклепать его будет невозможно, и мы все задохнемся…» Государь застонал от страдания… Да, котлу необходим был предохранительный клапан.

П. А. Черевин был человек острого ума, имевший опыт в административных делах; недаром М. Н. Муравьев пригласил его, молодого полковника, на должность начальника канцелярии Виленского генерал-губернатора, когда Муравьев был назначен для усмирения Литвы ⁵. Черевин в известной степени злоупотреблял спиртными напитками, но это, безусловно, не мешало ему работать как следует.

Вот характеристика этого триумвирата, и, как видно, отличительной чертой этих трех лиц была полная порядочность, что так важно вообще и особенно в том деле, к которому пригласил их государь. Работа началась. Государь передавал им те доклады и отчеты, по которым он желал иметь их мнения, но вскоре выяснилось, что «шила в мешке не утаишь». Каким-то образом узнали про этот негласный комитет, и пошли сплетни, именно в том духе, какой нетрудно было предвидеть. Кроме того, члены комитета убедились, что они далеко не всегда в состоянии разбираться в многочисленных сложных делах, которые они должны были обсуждать, и, как честные люди, они доложили об этом государю. Александр III был чрезвычайно взволнован. «И вы меня покидаете», – упрекнул он их, но иначе поступить они не могли.

Вот тут-то и сказалось снова отсутствие того совещания, которое утвердил император Александр II 1 марта 1881 г. и которое было похоронено усилиями Победоносцева.

Здоровье государя все ухудшалось: сначала медицинский надзор и врачебная помощь были не совсем удовлетворительны; дело в том, что врачом при государе состоял лейб-медик Густав Иванович Гирш, очень хороший человек, но врач старого закала и едва ли такой, какой должен быть при государе. Но когда говорили государю, что ему необходимо иметь при себе более искусного врача, то он отвечал, что Г. И. вполне на месте, «когда я захвораю, он пригласит, кого следует». Государь был богатырского сложения и так силен, что сгибал пальцами серебряный рубль, и он считал лишней медицинскую помощь.

По установленному порядку ежедневно производился анализ мочи и прочих выделений, но государь относился к этому пренебрежительно, и мне говорил Г. И. Гирш, что государь бросал в ночную вазу окурки папирос, что, конечно, нисколько не мешало производить анализы, а только несколько усложняло это дело.

Когда анализы показали неправильное действие почек, Гирш принял все необходимые меры; были приглашены врачи-специалисты и выписан из Берлина профессор Лейден; он нашел, что главная причина недомогания государя – отсутствие движения и чистого воздуха, что сидячая жизнь привела к образованию засорений в организме; Лейден говорил, что, как и всех людей, государя можно сравнить с печкой, в которую кладут топливо, но если не выгребать золу, то внутренность печки засоряется, а могучий организм Александра III нуждался в особенно тщательной чистке. Врачи пришли к заключению, что государю необходимо пробыть известный срок времени в Египте или, по крайней мере, на о. Корфу. На это государь ответил, что если ему суждено умереть, «то русский царь должен умереть в России».<…>

В последние годы жизни в характере императора Александра III произошла значительная перемена: твердая воля ослабела, он постепенно стал медлительным, подозрительным, даже робким. При полном сознании, что государственные дела идут не так, как следует, уже не было достаточной твердости вести их так, как он сам считал необходимым.

Следующий случай определенно указывает, как к концу царствования изменился характер государя. С половины сентября 1893 г. до половины сентября следующего года я, как офицер Генерального штаба, командовал 2-м батальоном в моем родном Преображенском полку. В феврале я, как командующий батальоном, был назначен дежурным по караулам первого отделения и должен был находиться целые сутки при карауле, стоявшем в Аничковом дворце, отлучаясь только для проверки караулов этого отделения. В тот же день дежурным флигель-адъютантом при государе был командовавший нашим полком великий князь Константин Константинович.

После завтрака у государя великий князь посетил караул, проверил несение службы и затем зашел в комнату дежурного по караулам, где с глазу на глаз со мною рассказал мне следующее.

Во время завтрака легко было заметить, что государь чем-то расстроен. Встав из-за стола, он пригласил великого князя к себе в кабинет и сообщил ему, что утром в тот же день он пережил тяжелые испытания.

В этот день морской министр адмирал Николай Матвеевич Чихачёв доложил ему дело о гибели броненосца береговой обороны «Русалки». Этот броненосец осенью 1893 г., идя из Ревеля в Гельсингфорс, затонул во время бури в Финском заливе, причем погибла вся команда. Следствие не выяснило истинных причин гибели «Русалки», но во флоте и в обществе эту гибель приписывали дурному состоянию корпуса судна. <…> Предполагали, что от сильной качки корпус судна дал сильную течь, и судно пошло ко дну.

Государь, так сильно любивший морское дело, много сделавший для усиления нашего флота, воскресивший, так сказать, Черноморский флот, принял гибель «Русалки» близко сердцу, следил за ходом следствия и настаивал, чтобы место гибели было тщательно протралено, чтобы корпус броненосца был найден и осмотрен водолазами. Специалисты считали, что все это было возможно, а после тщательного осмотра судна можно было бы судить, действительно ли морское начальство пустило его в плавание без должного ремонта.

И вот государь с большим волнением стал рассказывать великому князю о докладе, бывшем утром в тот же день. Доклад был составлен в том смысле, что все было благополучно, и что гибель «Русалки» есть несчастье, в котором никто не виноват, и что «Русалку», несмотря на все усилия, найти не удалось.

Государь подвел великого князя к большой карте Финского залива, висевшей на одной из стен кабинета, и с раздражением говорил, что решительно не согласен с заключением доклада и что он убежден, что расследование было произведено не так, как следует.

Указывая на курс, по которому шел броненосец, государь говорил с волнением, что траление было произведено намеренно неправильно. «Ты подумай, – говорил государь, указывая на карту, – они должны были тралить здесь, а тралят тут, где „Русалки“ не могло быть».

Долго, с волнением, с раздражением объяснял государь, как ему представлялось дело, и затем сказал: «Так вот в чем я убежден – и что же? После долгого доклада мне не оставалось ничего другого, как утвердить его; ты понимаешь ужас моего положения!»

Великий князь был глубоко потрясен рассказом государя, тем беспомощным положением, в котором оказался неограниченный самодержец России, вынужденный против своего убеждения утвердить доклад, который он считал неверным.

В этом случае, с одной стороны, поражало горячее желание государя узнать истину, а с другой – недостаток воли настоять на своем.

Объяснить это можно было только тем болезненным состоянием, в котором он находился и которое через восемь месяцев привело его к преждевременной кончине, ранее 50 лет.

Горе государя Александра III состояло в том, что, при полном его желании добра России, при его воистину русской душе, преданности своему царственному долгу, о его работе на благо Богом вверенного ему народа этот народ почти ничего не знал.

Замкнутая жизнь в Гатчине, вся посвященная государственным делам и заботам, образцовая семейная жизнь, но почти никакого общения с миром. Страшное событие 1 марта и продолжавшиеся покушения на государя ⁶ вынуждали принимать меры тщательной охраны как в Гатчине, так и при поездках по России; царский поезд шел, окруженный мерами охраны, – и страшно сказать, а надо сказать: царя возили по России, как везут самого страшного преступника. А между тем император Александр III терпеть не мог охраны, и в Гатчине, а также и в других местах его пребывания охранники должны были тщательно скрываться от царя.

Тотчас после похорон отца император Александр III переехал на жительство в Гатчину. Со времени императора Павла Петровича в Гатчине почти никто из царского дома не жил, за исключением императора Николая Павловича, который иногда живал в Гатчине; император Александр I никогда там не бывал, император Александр II никогда тоже не жил в Гатчине, но изредка бывал на охоте. Вследствие этого Гатчина потеряла характер царской резиденции; там царили тишина и патриархальность. Со своими чудными парками она походила на спящую красавицу.

Известный врач лейб-медик Сергей Петрович Боткин считал, что Гатчина обладает всеми качествами курорта: высота над морем – 350 футов, чистый воздух, отличная вода, обширные парки. Боткин усердно советовал петербуржцам жить в Гатчине и, по крайней мере, проводить там большую часть года, избегая сырого, болотистого и шумного Петербурга. Сам Боткин приобрел в Гатчине большую дачу с хорошим садом, прямо против вокзала Варшавской железной дороги, что было не совсем удобно и гигиенично, ибо дачу его обкуривали многочисленные поезда, да и шум от них был немалый.

Пропаганда Боткина цели не достигла, и даже придворные, падкие на то, чтобы попасть чаще на глаза государю, не переселились в тихую, но и скучную Гатчину.

Там было два коменданта, генерал Багговут и генерал Шлосман, было дворцовое правление, но все это дремало.

Мы живали в Гатчине в летнее время в 1866 г., в 1870 г., а в 1872 г. отец мой купил дачу на Люцевской улице по очень сходной цене. <…>

Когда решен был вопрос о переезде в Гатчину государя императора Александра III, то там был принят ряд мер для обеспечения его безопасности. Это было, безусловно, необходимо, ибо Гатчина, так сказать, поросла «травой забвения». <…>

Вследствие этого был выработан новый порядок охраны в Гатчине, и, ввиду спешности, все предположенные меры были утверждены министром двора графом И. И. Воронцовым-Дашковым и объявлены как высочайшие повеления для немедленного исполнения.

Но по существовавшему порядку министр хотя и имел право объявлять высочайшие повеления в случаях спешных, но обязан был докладывать государю для утверждения.

За несколько дней до переезда государя в Гатчину к отцу моему приехал помощник гофмаршала генерал Милий Милиевич Аничков, лично хорошо знавший моего отца. Аничков объявил отцу моему высочайшее повеление о закрытии калитки в заборе, отделявшем сад нашей дачи от Приоратского парка, – такие калитки были разрешены для всех дач, садики которых упирались в стену парка. Это было большое удобство, так как в парк можно было входить через эти калитки, а не проходить по улице до ближайшего входа в парк. Так было установлено с давних пор, и отец мой говорил, что у него в Гатчине два сада: один небольшой, за которым он сам ухаживает, а другой – большой, Приоратский парк, которым он пользуется как своим, но за ним ухаживает государь император.

Было решено отменить право входа в парк через дачные калитки, чтобы в него не проникли злоумышленники. Надо сказать, что такое распоряжение не достигало цели, ибо в парк легко было пробраться со стороны полей, его окружавших, а от них парк был отделен неглубокой канавой с валиком, обсаженным акацией. Со стороны полей охрана парка была возложена на конные дозоры.

Разумеется, отец тотчас же отдал генералу Аничкову ключ от калитки и велел заколотить ее.

Через несколько дней по прибытии государя в Гатчину к отцу моему вновь приехал генерал Аничков и объявил, что высочайше разрешено пользоваться калитками по-прежнему, и возвратил ключ. Оказалось, что когда Воронцов-Дашков докладывал государю о мерах охраны, принятых в Гатчине, и когда речь зашла о калитках, то государь сказал, что он не желает стеснять жителей и дачников Гатчины, и шутя прибавил: «Неужели же им удобнее будет лазить через забор».

В этом, хотя и мелком, случае сказался и здравый смысл, и чисто русский юмор Александра III.

Для характеристики государя как человека приведу несколько случаев из его жизни.

12 января 1881 г. генерал М. Д. Скобелев взял Геок-Тепе, и этот решительный удар заставил текинцев покориться под руку Белого царя. Скобелев был произведен в полные генералы и награжден орденом Св. Георгия 2-й степени. По принятому обычаю Скобелев послал государю донесение об этой победе с сыном покойного генерал-губернатора Туркестана генерала К. П. Кауфмана. С давнего времени был обычай, что государь назначает в свою свиту таких посланцев, так было и при императоре Александре II. Но Кауфман прибыл в Петербург вскоре после 1 марта, и донесение он представил уже новому императору – Александру III.

Выслушав доклад Кауфмана, государь сказал ему, что покойный отец его назначил бы Кауфмана флигель-адъютантом, а потому он жалует ему это звание. Такое условное назначение можно объяснить тем, что император Александр II был очень щедр на милостивое зачисление в его свиту, а император Александр III считал, что свитское звание следует жаловать как можно реже, чтобы повысить значение этой высокой награды, и держался такого порядка в течение всего своего царствования, так что царская свита становилась все малочисленнее.

Когда Скобелев возвратился из Ахал-Теке в Петербург, государь принял его сдержанно, и Скобелев, весьма самолюбивый человек, просил о разрешении уехать в заграничный отпуск, на что и последовало соизволение.

В день отъезда в отпуск Скобелев был вечером у своей сестры княгини Белосельской-Белозерской и прямо от нее решил ехать на Варшавский вокзал, поэтому он был в штатском платье, как это полагалось при поездках за границу. Уже было время ехать на вокзал, как прибыл гоф-фурьер и доложил Скобелеву, что его величество просит его к завтраку на следующий день. Скобелев принял гоф-фурьера в присутствии хозяев и сказал гоф-фурьеру, что он очень огорчен, но вынужден отказаться от приглашения: «Вы видите, я в штатском, я имею высочайшее разрешение на отпуск за границу и через несколько минут должен ехать на вокзал».

А вот другой случай. Великий князь Михаил Михайлович, сын великого князя Михаила Николаевича, стал часто бывать в доме графа Н. П. Игнатьева, и этого было достаточно, чтобы в петербургском обществе пошли об этом пересуды. Говорили, что великий князь влюбился в дочь Николая Павловича, графиню Екатерину Николаевну. Слухи эти дошли до государя. Он пригласил к себе Михаила Михайловича, сердечно переговорил с ним, и когда Михаил Михайлович заявил государю, что действительно он желал бы женитьбы на графине Екатерине Николаевне, то государь сказал ему, что с его стороны как главы царского дома препятствий к этому браку не будет, но что великий князь по неопытности очень может и ошибиться в своих чувствах. Поэтому государь решил так, чтобы великий князь уехал примерно на год из Петербурга, и если через год не переменит своего намерения, то государь благословит его на брак с графиней Игнатьевой.

Великий князь уехал и через несколько месяцев женился за границей на графине Торби, внучке А. С. Пушкина, без разрешения государя и командира л<ейб>–гв<ардии> Егерского полка, в коем он служил. А ведь без разрешения командира он не имел права вступать в брак.

Государь посмотрел очень строго на поступок Михаила Михайловича, считая, что он нарушил данное государю обещание выждать год для решения вопроса о браке с графиней Игнатьевой, и повелел исключить его из военной службы, но не лишил его великокняжеского звания. Лично мне кажется, что это решение не совсем справедливое, и оно объясняется тем, что император Александр III был строго привержен законности и в поступке Михаила Михайловича усмотрел нарушение законных требований от офицера. Но не проще ли было дать делу законный ход, а именно предоставить командиру Егерского полка поступить с великим князем как с офицером, ему подчиненным. За вступление в брак без разрешения командира полка офицер подлежал дисциплинарному взысканию. Обычно такой офицер подвергался аресту на несколько дней, а вопрос о пристойности его брака решался, по закону, обществом офицеров, которое решало, может ли супруга офицера быть принята в число полковых дам. В противном случае офицер покидал полк.

Таким образом, решение государя не согласовалось с военным законом, а этот случай, к сожалению, послужил прецедентом для подобных случаев в будущем. <…>

Наш известный историк генерал Николай Карлович Шильдер баловал меня своим дружеским вниманием и много говорил мне об императоре Александре III.

Дело в том, что государь любил русскую историю, и на этой почве между ним и Н. К. Шильдером установились весьма близкие, можно сказать дружеские, отношения. Государь приглашал к себе Шильдера совершенно запросто по вечерам, когда все дела были кончены, и они беседовали по вопросам русской истории. Шильдер привозил документы, рукописи, которые они изучали вместе. Шильдер был начальником Инженерной академии и Инженерного училища; оба эти учреждения помещались в так называемом Инженерном замке, близ Летнего сада и Марсова поля.

Государи наши всегда, хотя бы раз в год, посещали военноучебные заведения, и в один из таких приездов император Александр III, как всегда, зашел в церковь Инженерного училища, где был встречаем с крестом и святой водою. Церковь была весьма хороша, но помещение алтаря совершенно не соответствовало благолепию храма, потолок был низкий и, так сказать, давил алтарь. Государь выразил пожелание, чтобы потолок был поднят и таким образом алтарю придан вполне подобающий вид. Обратившись к генералу Шильдеру, государь сказал, что это надо сделать непременно, чтобы храм был благолепен во всех отношениях.

Разумеется, Шильдер стал немедленно приводить в исполнение волю его величества, что не так-то легко было сделать. Николай Карлович подробно рассказал мне все это дело, и я записал его рассказ, ибо он дает точное понятие о характере императора Александра III.

Над алтарем было особое помещение лаборатории для занятий офицеров академии и юнкеров училища, и чтобы поднять потолок над алтарем, нужно было лабораторию переместить, а это перемещение требовало значительных расходов; если бы здание было не такое стильное, вопрос можно было бы разрешить просто: сделать надстройку, пристройку или построить для лаборатории отдельное здание, но ничего такого нельзя было сделать в таком здании, как Михайловский замок. Надо было выкроить помещение внутри здания, не изменяя его фасадов и вида. Составление такого проекта потребовало много времени, и смета вышла столь значительной, что Военный совет, от которого зависело разрешение такого расхода, еще не издал своего постановления, а тем временем прошел целый год, и государь вновь посетил училище. Заглянув в алтарь, он спросил Шильдера, почему его желание не исполнено. Шильдер доложил ход дела и то, что Военный совет затруднен решить его ввиду того, что на перестройку необходимо ассигновать 200 000 рублей.

«Если расход так велик, – сказал государь, – то перестройку производить не следует; я думал, что это может стоить очень немного, но двести тысяч, конечно, не следует тратить».

Так правда, дошедшая до царя, сберегла России значительную сумму, а царь рад был узнать правду, и все это произошло благодаря осмотрительности при решении этого дела и откровенности Н. К. Шильдера при докладе царю.

Александр III был весьма бережлив в расходовании народных денег, и его внимание привлекали даже небольшие расходы в придворном обиходе. Так, государь обратил внимание на значительное количество фруктов, конфет и вообще угощения во время приемов во дворце. Иногда приглашенных было немного, а расход на угощение выводился очень большой. Государь как-то в беседе с К. П. Победоносцевым упомянул, что по случаю небольшого приема, бывшего недавно во дворце, было показано в счете гофмаршальской части множество фруктов, конфет и пр., но что, разумеется, гости не могли уничтожить все это количество. Особенно государь обратил внимание на расход фруктов, считая, что едва ли гости могли съесть по несколько штук. На это Победоносцев объяснил государю, что такой расход возможен. Так, например, он сам съел один апельсин, но взял с собою другой и грушу для Марфиньки – его приемной дочери. Многие гости так делают, привозя детям из дворца какое-нибудь лакомство – как бы царский подарок. Государь не знал этого обычая и успокоился. Я сам держался такого обычая и привозил нашим детям, когда они были маленькие, «царские гостинцы». Помню, как старший сын наш, Николай, узнав, что я еду на царский прием, расспрашивал, что там делается, дают ли там угощение, и просил привезти ему конфет и «колобочек», так называл он небольшие круглые печения, похожие на колобочки из известной детской сказки. Я так и делал. Особенно детям нравились конфеты придворной кондитерской, да и не одним детям. Эти конфеты имели особый вид – это были леденцы, которые изготовлялись из настоящего фруктового или ягодного сока, а не из эссенций. Иногда конфет во дворце не подавали – например, за завтраком в день Крещенья, 6 января; к этому завтраку a la fourchette приглашались офицеры, участвовавшие в крещенской церемонии, в том числе и я получал приглашение, так как, будучи офицером Генерального штаба, я участвовал в расстановке войск при крещенской церемонии.

Я знал, что дети ждут гостинцы, и поэтому, возвращаясь домой, покупал в кондитерской несколько подходящих конфет.

Однажды государь Александр III, гуляя в окрестностях Гатчины, заговорил с крестьянином, который вез в Гатчину метлы. Крестьянин не узнал государя и сказал, что везет метлы на базар. Тогда государь спросил его, почему он не отвезет их во дворец, на это чухонец ответил, что во дворце не дают такой цены, как на базаре, что там надо долго ждать расчета и что все это невыгодно для него. Государь спросил, сколько он желает получить за воз метел, и, узнав, что воз стоит десять рублей, предложил крестьянину следовать за ним во дворец; предупредив, что он служит во дворце, почему метлы будут куплены и деньги уплачены будут тотчас же. Государь указал чухонцу въехать во двор арсенального каре, велел дворцовой прислуге ничего ему не говорить и тотчас вызвал к себе то лицо, которое могло дать ему справку, сколько дворец платит за воз метел. Цифра была названа много выше 10 рублей. Тогда государь сказал, что он купил воз метел гораздо дешевле, приказал принять их немедленно, а крестьянину уплатить сто рублей.

Этот случай, наверно, вызвал где следует своего рода панику, но не знаю, повлияло ли это на упорядочение поставки метел во дворец…

Конечно, нелегко было вести дворцовое хозяйство, обширное и сложное, но многое в нем нуждалось в улучшении. Так, мне рассказывал генерал Лонгин Лонгинович Зедделер, помощник главного начальника военно-учебных заведений, про один оригинальный случай. Зедделер в свое время командовал л<ейб>–гв<ардии> Гренадерским полком и был тяжело ранен в бою 12 октября 1877 г. под Горным Дубняком. В дни полкового праздника, 13 апреля, он, как старейший из командиров полка, сидел во время высочайшего завтрака по правую руку государя. Александр III любил выпить в конце завтрака чашку шоколада, и вот, когда ему был подан шоколад, государь попробовал и резко отодвинул чашку «Не могу добиться, – сказал он Зедделеру, – чтобы мне подавали порядочный шоколад».

Но в придворном хозяйстве бывало и хуже: была не только небрежность, но и недобросовестность, а попытки честных людей искоренить злоупотребления встречали упорное противодействие и иногда кончались им во вред.

В таком большом хозяйстве, как дворцовое, было много служащих, и даже самый строгий контроль не мог устранить злоупотреблений, тем более что и соблазн для недобросовестных или слабых духом людей был велик. Бороться с этим злом было нелегко. Известно, что когда однажды император Николай Павлович потребовал сальную свечу, чтобы смазать нос по случаю насморка, то с тех пор в счетах выводилась ежедневно одна сальная свеча, якобы по требованию государя.

Подобное происходило и при императоре Александре III, о чем мне рассказывал лейб-медик Г. И. Гирш. Когда он начал свою службу при дворе и получил помещение и стол во дворце, то однажды к нему в Петергоф приехали из Петербурга двое-трое его знакомых. Гирш решил угостить их чаем; не имея своего хозяйства, он спросил гоф-фурьера, можно ли сервировать чай для его гостей; тот ответил, что это вполне возможно, и в назначенное время был подан чай с печеньями, фруктами, конфетами и шампанским, чего Гирш вовсе не просил. На его замечание гоф-фурьер ответил, что это уже так установлено, что такие угощения имеют каждое свой номер, что это такой-то и что Гирш, по своему званию, имеет полное право его получать.

Однако через некоторое время гофмаршал граф Павел Константинович Бенкендорф при случае шутя намекнул Гиршу, что он, по-видимому, очень любит фрукты, конфеты, шампанское, так как каждый день ему подается угощение № такой-то. Оказалось, что те, кому это было выгодно, выводили ежедневно в расход на имя Гирша известный № с того дня, как он попросил подать чай для его знакомых.

Помню хорошо и не забуду никогда другой случай. Однажды после высочайшего завтрака в Петергофе при императоре Александре III я зашел к моему товарищу по Преображенскому полку, дворцовому коменданту генерал-адъютанту Петру Павловичу Гессе. Я делал это каждый раз, когда бывал при дворе за городом, так как повидать Гессе иначе было очень трудно по сложным его обязанностям, а мы были близкими друзьями и на «ты».

Я застал Петра Павловича сильно взволнованным. Зная, что у него много дела, и не всегда приятного, я сказал, что не хочу мешать ему, так как, очевидно, ему не до меня, и что я буду у него в другой раз. Тогда Гессе, чрезвычайно деликатный человек, извинился за рассеянность и сказал мне, что он раздражен тем, к чему бы давно следовало привыкнуть. «Вот ты был на завтраке. Как ты думаешь, что может стоить завтрак? Рублей десять или что-нибудь в этом роде, а выведут в расход много раз больше». Нужно было иметь честность Гессе, чтобы волноваться по такому поводу, а ведь это случалось ежедневно. Притом государь и его семья отличались простотой жизни и довольствовались самым скромным столом.

Александр III был очень добрый человек и особенно был ласков к простым людям. Он относился к ним с простотой и сердечностью.

Каждое лето государь проводил некоторое время со своей семьей в финских шхерах, плавая на яхте «Полярная звезда». Однажды государь с императрицей и детьми, тогда еще совсем юными, высадился на какой-то уединенный островок для прогулки.

Государю очень нравилось, когда он, хотя бы и на короткое время, мог жить по-человечески, вне стеснений этикета. Островок казался необитаемым, но когда дети собирали грибы и рвали цветы, из кустов вышел чухонец, печальный пасынок природы, и на ломаном русском языке сказал им, что здесь делать это нельзя, так как островок принадлежит ему. На слова государя, что дети большого вреда не причинят, чухонец, со свойственным этому племени упрямством, сказал: «Нет, нельзя, это все мое, я здесь „сарь“». Тогда государь сказал ему: «Ты здесь царь, а я царь всей России». Чухонец подошел к государю, строго посмотрел на него и с ударением сказал: «Господин офицер, так шутить нельзя». Государь приказал детям больше не рвать цветов, и семья направилась к шлюпке, и только тогда чухонец понял, что это действительно царь. Крайне расстроенный, он просил извинения, но государь сказал ему, что это очень хорошо, что он соблюдает порядок. Вернувшись на яхту, государь велел отвезти чухонцу золотые часы с царским портретом.

Однажды я гулял в Приоратском парке в Гатчине недалеко от дачи моего отца и встретил государя, который ехал в экипаже вместе с великим князем Михаилом Александровичем, тогда мальчиком лет девяти, любимцем отца и матери. Государь проехал мимо меня, и экипаж повернул в аллею, которая вела в город. Так как на лошадях были бубенчики, то вскоре я услышал, что экипаж остановился. Я направился к тому месту и увидел, что ворота из парка на Люцевскую улицу были затворены, тогда как обычно днем они не закрывались. У ворот был домик сторожа. Государь громко позвал его, но никто не показывался. Тогда государь сказал Михаилу Александровичу: «Мишук, постучи в окно, он, должно быть, не слышит». Великий князь подбежал к окну, однако, несмотря на его стук, никто из домика не вышел. Но как раз в это время сторож бежал к воротам со стороны улицы. Увидев государя, он, крайне взволнованный, запыхавшись, быстро отворил ворота, и когда экипаж шагом проезжал мимо него, он, сняв шапку, просил прощения у государя, что заставил его ждать. «Ничего, ничего, старик, – ласково ответил государь, – это и со мной бывает, что я не все делаю как следует». Все это вижу, как будто оно происходит теперь, и слышу отчетливо слова государя. <…>

В 1892 г. император Александр III посетил императора Вильгельма II в Берлине и в беседе с Вильгельмом по политическим вопросам был удивлен, что тот изложил политическую программу, которой он будет следовать. Он говорил в таком духе, как будто он совершенно самодержавный государь. Император Александр III ему заметил, что как же он будет так единолично вести политику, ведь у него есть канцлер Бисмарк⁷, который имеет свою долю в этой работе и ответственность за нее. «Да, – сказал Вильгельм, – я забыл сказать тебе, что Бисмарк на днях будет уволен от должности и на его место я назначу Каприви».

Император Александр III ценил Бисмарка как человека, с которым можно сговориться, не жертвуя нашими интересами, но и не посягая на интересы Германии. Государь считал, что Бисмарк, как германский канцлер, обязан вести германскую политику, и не разделял мнения тех русских, кои после Берлинского конгресса обвиняли Бисмарка за то, что он не поддержал русских интересов. Государь считал, что это должны были сделать русские государственные деятели.

После беседы с Вильгельмом государь получил просьбу Бисмарка представиться его величеству в частной аудиенции. Эта просьба была доложена государю дворцовым комендантом генерал-адъютантом П. П. Гессе. Государь очень был удивлен, ибо он уже принимал Бисмарка в официальной аудиенции, и сказал Гессе, что он очень затрудняется, как быть, ибо Вильгельм ему сказал, что Бисмарк на днях будет уволен. «Ведь он, в сущности, уже не канцлер, и я не знаю, зачем я буду с ним разговаривать». На замечание Гессе, что все же неудобно отказать Бисмарку в его просьбе, государь просил передать ему, что он его примет. При этом государь сказал Гессе: «Я постараюсь не говорить с ним о политике, ибо это бесполезно и для Бисмарка будет неприятно в нравственном смысле». Государь так и сделал, беседуя с Бисмарком по совершенно частным вопросам; но во время беседы Бисмарк счел возможным просить говорить о политических делах, и император Александр III был крайне удивлен, когда Бисмарк стал развивать программу на ближайшее время, и, как всегда, с полной определенностью, как он к этому привык, ведь он был создателем императорской Германии и полновластным распорядителем иностранной политики.

Государь слушал его с удивлением и осторожно стал намекать ему, что никто не может точно знать свою даже ближайшую будущность, но не касался вопросов об увольнении Бисмарка. Однако канцлер понял, что император Александр III знает что-то неизвестное ему, и с большим волнением спросил об этом государя. Тогда император Александр III осторожно, щадя самолюбие канцлера, сказал ему, что как же Бисмарк может говорить о направлении германской внешней политики, когда он вскоре уже не будет канцлером. На это Бисмарк с величайшим волнением, дав государю честное слово, сказал, что ему это неизвестно, что император – его повелитель – ничего ему об этом не говорил.

Государь был также крайне удивлен; он никак не ожидал и не мог предположить, чтобы Вильгельм не предупредил Бисмарка; ведь выходило так, что канцлер Германской империи узнал о своей отставке не от своего императора, а от русского.

Тотчас после Бисмарка государь принял П. П. Гессе, со слов которого я описываю этот случай, и с возмущением сказал ему: «Каков Вильгельм: вышло так, что Бисмарк узнал о своей отставке от меня. Если он так обращается с Бисмарком, то как же он будет относиться к Каприви и как нам вести переговоры с новым канцлером, которого Вильгельм может уволить в любую минуту еще более резко, чем Бисмарка».

Этот случай, конечно, еще более повлиял на охлаждение отношений к Вильгельму, и, вероятно, после этого случая государю необходимо было искать другого союзника или, вернее, «entente cordiale»[136], что не связывало бы наших действий, но давало бы России известную помощь в нужных обстоятельствах.

Считаю долгом подчеркнуть, хотя я уже писал об этом, что характерной чертой у императора Александра III было чувство законности. Знаю такой случай из жизни этого государя. Однажды он проходил по парадным залам Гатчинского дворца и, взглянув в окно, в которое видна была станция Балтийской железной дороги, сказал сопровождавшему его лицу: «Сколько лет живу в Гатчине, а в первый раз вижу, что станция – между дворцом и военным полем и отчасти закрывает его».

Случилось так, что через несколько дней государь опять проходил по тем же залам и так же с кем-то из лиц свиты. Взглянув в окно, государь протер глаза и спросил своего спутника: «Послушайте, со мной творится что-то странное – я не вижу станции». На это спутник ответил, что станцию на днях перенесли в сторону так, чтобы она не закрывала военного поля. Государь удивился: «Да зачем же это сделали?!» – «Ваше величество, я слышал, что вы изволили повелеть перенести станцию, так как она закрывала вид на военное поле». Государь с неудовольствием сказал: «Что ни скажешь, из всего сделают высочайшее повеление».

Я уже отметил, как болезненно подействовали на императора Александра III слова О. Б. Рихтера, что у нас слишком часто чувство законности отсутствует у лиц, занимающих высокое положение. Кто-то сказал, что «русского пашу» ничем нельзя так раздражить, как ссылкой на закон.

Помню, как мне говорил мой товарищ по службе в Генеральном штабе Петербургского округа, Александр Никитич Терехов, что он обратился к военному министру П. С. Ванновскому по своему делу, и когда Ванновский обещал ему устроить это дело, то Терехов обратил внимание министра, что просьба его «не совсем законная»; Ванновский пристально посмотрел на Терехова, улыбнулся и сказал: «Это-то и приятно, когда можно сделать и не согласно с законом», – а ведь Ванновский был серьезный работник и честный человек.

Это чувство законности у императора Александра III, между прочим, проявилось в финляндском вопросе. Как русский человек и русский царь, он не мог сочувствовать всему, что было в Финляндии. Но ведь не сами финляндцы завели такие порядки у себя. Это было выработано самодержавной властью императора Александра I после завоевания Финляндии в 1809 г.

Финляндия получила широкую автономию, свой сенат, свой сейм, свои войска, свои финансы, свою почту. Тягость воинской повинности для финляндцев была сравнительно легче, чем для коренных русских в России, ибо соответственно числу населения они выставляли меньше новобранцев и служили у себя на родине, а русские люди отбывали воинскую повинность иногда весьма далеко от своего места жительства. <…>

Когда в обществе, среди государственных людей и в части печати начали появляться притязания на ограничение прав Финляндии, то государь посмотрел на это дело с законной точки зрения. Его поддержал К. П. Победоносцев, который доложил государю, что права финляндцев были дарованы самодержавной властью императора Александра I и могут быть изменены лишь самодержавною же властью, но не путем административных изменений. Ибо никто, кроме государя, не может изменить закон, дарованный им или его дедом. Эта точка зрения вполне отвечала личному убеждению императора Александра III, и финляндская конституция оставалась неприкосновенной.

Впоследствии этот вопрос был решен иначе, не к выгоде как России, так и Финляндии.

Заканчивая мои воспоминания об императоре Александре III, хочу записать еще несколько связанных с ним эпизодов, коим я сам был свидетелем или о которых слышал от верных людей. Осенью государь любил проводить некоторое время в Дании, в кругу семьи императрицы Марии Федоровны. Ему нравилась простая, скромная жизнь, которую вела королевская семья, и его еще более удовлетворяла возможность жить вне стеснений этикета, «по-человечески», как он говорил.

Государь делал большие прогулки пешком, заходил в магазины. Его простота, приветливость снискали ему большую популярность в народе. Датчане вели себя с тактом, избегая стеснять государя.

В Копенгагене вышел преинтересный альбом юмористического содержания о пребывании императора Александра III в Дании, изданный с соблюдением полного пиетета в отношении государя. Так, в нем был изображен магазин, в который вошел государь, а на улице перед витринами большая толпа, старающаяся посмотреть, что покупает русский царь. Некоторые зрители влезли на плечи стоящих впереди, цепляются за ставни и пр. Государь направляется к выходу из магазина, толпа мгновенно бросается бежать в разные стороны, и когда государь выходит из магазина, уже никого на улице нет. Так, с одной стороны, публика старалась удовлетворить свое любопытство, а с другой – не хотела, чтобы государь заметил, как им интересуются. Этот альбом я видел у моего товарища по Преображенскому полку и по службе в Генеральном штабе, военного агента в Дании, полковника Михаила Оттовича фон Блома.

Помню и такое изображение: на пристани ожидается прибытие из России государя на его яхте. Она задержалась в море, и в точности не известно, когда она придет, а потому все ожидающие прибытия его величества не решились покинуть пристань и расположились на ней на ночь. На пристани лежит почетный караул, строем, в две шеренги, на правом фланге музыканты, затем министры тоже лежат шеренгой; под этой картиной надпись: «Мы царя не прозеваем». В таком роде все рисунки. Они проникнуты добродушным, благожелательным юмором, сквозь который ясно видно, с какой любовью и с каким уважением относились датчане к русскому царю.

Эти добрые чувства начались в 1864 г., когда принцесса Дагмара была помолвлена с цесаревичем Николаем Александровичем. Это была счастливая помолвка, по любви с обеих сторон, а не из-за политических или династических соображений. Редкое это событие в царственных семьях, но счастье помолвленных было непродолжительно. 12 апреля 1865 г. цесаревич скончался в Ницце от тяжкого недуга. Перед смертью он завещал невесте и брату Александру Александровичу вступить в брак, что и совершилось в 1866 г.

Этот брак был исключительно счастливый, ибо семейная жизнь императора Александра III и Марии Федоровны была безупречной, что опять-таки редко бывает в царственных семьях.

Был характерный случай с назначением флигель-адъютантом графа Павла Петровича Шувалова. Я уже писал, что император Александр III брал в свою свиту очень мало лиц по сравнению с тем, что было при императоре Александре II.

Одним из адъютантов великого князя Владимира Александровича был полковник граф Павел Петрович Шувалов; я его хорошо знал, особенно тогда, когда он командовал л<ейб>–гв<ардии> Егерским полком, а я в то же время был начальником штаба 1-й Гвардейской дивизии, в состав которой входил Егерский полк. Это был очень воспитанный, образованный и приятный в сношениях человек, но он не допускал, чтобы ему наступали на мозоль, и держал себя с большим достоинством и самостоятельностью.

В один, как говорят, прекрасный день в «Русском инвалиде» в приказе по военному ведомству было объявлено об увольнении Шувалова от службы, без прошения и без мундира.

Это вызвало в обществе множество предположений и разговоров. Некоторое время спустя государь вызвал Шувалова к себе и принял его в один из приемных дней, но не в общем приеме, а с глазу на глаз. Шувалов явился на прием во фраке, ибо он был лишен мундира. Когда Шувалов вышел из кабинета государя, то лица, бывшие в приемной, узнали от него, что государь император пожаловал его флигель-адъютантом. Так как пожалование в свиту при императоре Александре III было весьма редко и высоко ценилось, то, разумеется, назначение Шувалова обратило на себя большое внимание, так как оно ясно указывало на особую, чрезвычайную милость государя. И вновь о причине увольнения Шувалова в отставку без мундира пошли усиленные толки, и слухи, и предположения. Во всяком случае, это был, конечно, единственный случай назначения флигель-адъютантом во фраке.

Был еще случай, характерный для личности императора.

Управляющий Морским министерством адмирал Степан Степанович Лесовский женился на сравнительно молодой Елизавете Владимировне Вестман. После его кончины вдова его получила должную ей пенсию, а когда через некоторое время она решила вступить во второй брак, то подала государю прошение о разрешении сохранить пенсию, что было совершенно противозаконно, но в прошении она выразила уверенность, что государь и Россия «не забыли службу ее мужа, адмирала Лесовского».

Государь положил следующую резолюцию: «Ни я, ни Россия не забыли службу почтеннейшего Степана Степановича, а вот вдова его забыла. Отказать».

19 февраля 1886 г. исполнилось 25-летие освобождения крепостных императором Александром II. Естественно было ожидать, что Россия подобающим образом почтит эту годовщину, но за несколько месяцев до срока последовало высочайшее повеление не чествовать этот день. Весьма возможно, что это повеление было отдано, чтобы избежать тех демонстраций, которых можно было ожидать со стороны крайне левых, которые могли воспользоваться лишним случаем для противоправительственных выступлений, под видом чествования великих преобразований царя-освободителя. Если бы это было, то пришлось бы прибегнуть к репрессиям, что дало бы новый повод для демонстраций.

Но все же это распоряжение подчеркивало отрицательный взгляд на преобразования царя-освободителя и даже неуважение к его памяти. Несомненно, это повеление вызвало подпольную пропаганду со стороны левых, и таким образом зло было загнано внутрь. Вот это-то последнее условие было крайне пагубно для внутреннего порядка в России. Дурные соки следует выпускать наружу, не оставлять их в организме, иначе неизбежно должно произойти то, о чем О. Б. Рихтер докладывал императору Александру III, сравнивая Россию с огромным котлом, в котором кипят ядовитые пары.

Будучи в самых сердечных отношениях с императрицей Марией Федоровной, император Александр III не допускал ее вмешательства не только в государственные дела, но и в служебные, и если бывали с ее стороны хотя бы самые легкие поползновения, он решительно пресекал их. Так, великий князь Николай Николаевич-старший, главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа, приказал арестовать несколько кавалергардских офицеров за то, что будучи в строю полка на похоронах генерал-адъютанта Бистрома, помощника главнокомандующего, они отлучились из строя в ближайший ресторан, а в это время на похороны приехал Николай Николаевич и заметил их отсутствие в строю.

В тот же день у императрицы в Аничковом дворце был танцевальный вечер: она была шефом Кавалергардского полка, и все офицеры были приглашены на этот вечер, но арестованные, разумеется, не могли явиться. Императрице, конечно, это было неприятно, и во время вечера она просила Николая Николаевича освободить арестованных; эта просьба была совершенно незаконная, так как великий князь, согласно дисциплинарному уставу, не имел права отменить наложенное им взыскание. Великий князь со свойственной ему почтительностью доложил императрице о невозможности исполнить ее просьбу. Государь услыхал их разговор, подошел к ним и сказал: «Сколько раз я говорил тебе, не вмешивайся в дела; дядя поступил совершенно правильно, и взыскание не следует отменять».

Император Александр III был чисто русский человек, и это проявлялось не только во внешней его политике, но и в делах, казалось бы, не очень важных. Так, например, он установил, чтобы лица свиты, им пожалованные, имели на эполетах и погонах вензель его имени, исполненный славянской вязью; он восстановил древний русский обычай иметь на знаменах лик Спасителя, а на верху древка восьмиконечный крест, – и что же, мне приходилось слышать легкомысленные осуждения этой меры, пересуды, шипение… Говорили, что в нашей армии не одни православные, что есть инославные, мусульмане, сектанты и что такое повеление может ввести в армию раскол, а не единение. Что же доказывают эти разговоры? Одно – не было сознания государственности, был провинциализм, «моя хата с краю», «мы вятские» и пр., а всем следовало помнить мудрые слова великого Суворова: «Мы – русские».

Немцы в своей злобе к императору Александру III пошли так далеко, что в Германии появлялось немало пошлых, глупых карикатур на императора Александра III; так, когда у нас были введены 25-рублевые билеты Государственного банка с портретом императора Александра III в виде водяного изображения, то немцы отпечатали эти билеты с надписью «Где осел?» («Wo ist der Esel?»). Они же издали карту Галичины с окрестностями, на которой были деревни с названиями «Gross Mejendorf», «Klein Mejendorf», «Frederichsburg», «Benkendorf», отдельные усадьбы с надписями «Doctor Hirsch», «Herr Richter» и т. д.

После маневров в 1890 г., на которых присутствовал император Вильгельм II, государь с семьей отбыл на побывку в Данию, и во время пребывания его в Копенгагене туда пришло французское военное судно. Однажды государь в морской форме пошел на своем катере по рейду, направляясь к этому судну; разумеется, французы следили за императорским катером, и когда увидели, что он идет к их судну, на нем немедленно было исполнено все, что в таких случаях полагалось для встречи русского царя. Когда государь взошел на корабль, он был принят со всеми подобающими почестями; приняв рапорт командира, государь сказал ему, что он рад быть на французской территории, ибо военный корабль за границей является представителем своего государства. Осмотрев корабль, государь отплыл, провожаемый почестями по уставу.

Это посещение французского корабля русским царем произвело сильное впечатление во всем мире и заставило государственных людей призадуматься.

Вскоре последовало другое событие, также произведшее сильное впечатление: это был тост императора Александра III в честь князя Николая Черногорского. На парадном обеде по случаю приезда князя в Россию государь провозгласил тост «за князя Николая Черногорского, единственного моего друга и союзника».

Летом 1891 г. в Кронштадт прибыла французская эскадра под флагом адмирала Жерве. Характерный эпизод произошел при докладе государю гофмаршалом князем Владимиром Сергеевичем Оболенским программы пребывания французских моряков. Когда Оболенский доложил государю о предположенном обеде в честь моряков в Большом Петергофском дворце и спросил, провозгласит ли государь только тост в честь эскадры или скажет речь, то государь ответил, что будет тост за Францию, за адмирала и эскадру, на что Оболенский доложил, что в таких случаях по этикету следует играть гимн, и государь ответил, что так и следует поступить. «Но, ваше величество, это Марсельеза». – «Но ведь это их гимн – значит, его и следует играть». – «Но, ваше величество, это Марсельеза…» – «Ах, князь, вы, кажется, хотите, чтобы я сочинил новый гимн для французов; нет уж, играйте тот, какой есть».

И когда после тоста государя в Петергофском дворце раздались звуки Марсельезы, это произвело сильное впечатление.

Император Александр III поступил мудро, строго держась установленного порядка. Он, как корректный хозяин, не мог не признавать национального гимна Франции.

Празднества в честь французской эскадры прошли с большим подъемом и оставили заметный след в памяти как русских людей, так и французов.

В следующем, 1893 году наша эскадра под флагом адмирала Авелана прибыла в Тулон, где была торжественно и восторженно встречена французами. Русские моряки посетили Париж, и везде, где они появлялись во Франции, их принимали с необыкновенным воодушевлением. Так было положено начало сближения России с Францией.

По поводу посылки нашей эскадры в Тулон приведу факт, характерный для личности императора Александра III. Когда намечали кандидатов для командования этой эскадрой, государь приказал отметить в списке против каждого кандидата, насколько он владеет французским языком. В список внесли три определения: адмиралы, вполне владеющие французским языком, владеющие в достаточной степени и не особенно владеющие им. В числе последнего разряда был адмирал Авелан, но государь выбрал его, как выдающегося флотоводца, а по поводу французского языка он заметил, что в таких случаях лучше поменьше говорить, чтобы не увлечься. Выбор государя оказался очень удачным, и Авелан пользовался большой популярностью во Франции во время пребывания нашей эскадры там.

Я уже писал об обстоятельствах, предшествовавших кончине императора Александра III 20 октября 1894 г. в Ливадии. Россия была глубоко опечалена кончиной царя-миротворца. За границей эта кончина произвела сильное впечатление; все, кому нужна была Россия сильная, были огорчены и понимали, какую потерю они понесли в лице императора Александра III, а остальные радовались, что исчез царь, давший национальной России такое влияние.

Похороны в Петербурге были совершены со всей подобающей торжественностью. Войсками, сопровождавшими гроб государя, командовал командир Гвардейского корпуса генерал-адъютант Манзей, а так как я был помощником начальника штаба Гвардейского корпуса, то я находился при нем, и мы следовали при колеснице верхом весь путь от Николаевского вокзала до Петропавловского собора в крепости. Император Николай II шел всю дорогу пешком за гробом своего отца.

В день погребения, как я уже писал, я оставался в соборе для присутствования при заделке могилы государя как представитель штаба Гвардейского корпуса, которым в свое время командовал покойный государь.

По окончании всех работ по заделке могилы я взял с одного из венков пальмовую ветку длиною около 8 вершков и отдал ее в гальванопластическое отделение Экспедиции заготовления государственных бумаг для покрытия ее сначала медью, а поверх меди серебром. Работа эта была исполнена великолепно, и эту ветвь я хранил у себя в особом ящике за стеклом; что с ней сделали большевики, не знаю. В этом же ящике лежала мною положенная белая замшевая перчатка с руки покойного государя, которую я получил на память. Эта перчатка поражает своей необыкновенной величиной.

Но не могу не записать одного факта, который я наблюдал во время перевезения тела императора Александра III с вокзала в крепость. Несколько впереди колесницы и между нею и народом, стоявшим вдоль всего пути следования, шел один из петербургских полицеймейстеров, Хоменко. Это был человек высокого роста и очень худощавый. Я почему-то знал его по фамилии и не мог не обратить внимания на его поведение. Вдоль пути следования колесницы стояли с одной стороны войска, а с другой – густые массы народа, так сочувственно относившиеся к покойному государю. Все снимали шляпы, шапки и крестились, но Хоменко, очевидно, считал, что этого недостаточно, и, идя вдоль публики, довольно громко повторял от времени до времени: «На колени, на колени», – что публика и исполняла. Такое хамское обращение с народом в такой торжественно-грустной обстановке оставило в памяти всех присутствовавших горькое чувство, оскорбительное для людей благонамеренных и весьма благоприятное для сплетен.

За колесницей следовал государь император и великие князья пешком, а за ними в каретах императрица Мария Федоровна и великие княгини. Все они едва ли могли слышать призыв Хоменко: «На колени, на колени» – и могли полагать, что коленопреклонение было естественным выражением народного горя. Да, горе это было несомненно, оно у большинства было искреннее, а бестактное вмешательство Хоменко могло только вызвать неудовольствие у одних, пересуды и сплетни у других. <…>

Кончая мои воспоминания о времени императора Александра III, я позволяю себе сделать сводку изложенного, дабы яснее дать по возможности верный, правдивый образ этого государя.

Как я уже писал, у цесаревича Александра Александровича в конце царствования императора Александра II созрело убеждение, что необходимо воспользоваться голосом народа при обсуждении государственных дел, что привело его к мысли о созыве Земских соборов.

Плохую, роковую роль в судьбе России исполнили те, кто отклонил императора Александра III от его благого намерения; страшное событие 1 марта не заставило императора Александра III отказаться от необходимости продолжить преобразования; а временно отказавшись от них, он убедился, что необходимо вновь к ним обратиться; но в это время силы его были подточены недугом, который свел его в могилу.

Нет сомнения, что преобразования императора Александра III имели бы русский, народный характер, а не западноевропейский, парламентарный.

Кстати сказать, ныне (февраль 1939 г.) Европа в известной степени разочаровалась в величии и практичности великих принципов 1789 г., которые на практике дали совсем не те плоды, которые от них ожидали.

Несомненно, что государственная работа императора Александра III была бы проникнута русским духом, ибо он был совершенно русский человек.

Это выражалось во всех его привычках, вкусах и особенно в любви к русскому прошлому.

Свободное время он с любовью посвящал изучению русской истории, а ведь она в нашем обществе далеко не в авантаже обреталась.

Общераспространенное мнение говорит, что император Александр III обладал твердой волей, но не доказывает ли отказ от созыва Земских соборов обратного – недостатка воли? Я убежден, что нет; это доказывает только то, что один в поле не воин, что напор на самодержца, не поддержанного мнением народа, так силен, что ему одному не по силам такая борьба.

Да, тяжкая ответственность лежит на совести тех, кто своевременно не поддержал своего государя и оказал дурную услугу ему и России, особенно его преемнику. «Gouverner, c'est prevoir»[137], а своевременное отсутствие этого предвидения очень затруднило императора Николая!!.<…>

К 30 августа 1890 г., дню тезоименитства императора Александра III, командир Преображенского полка был представлен начальником дивизии к очередной награде, к ордену Св. Владимира 3-й степени, и представление это было вполне согласовано с существовавшими правилами, и не могло быть никакого сомнения, что оно будет объявлено в высочайшем приказе 30 августа, но вышло иначе. Когда это представление было доложено императору Александру III, то государь не утвердил его и повелел сообщить гвардейскому начальству, что «служба великих князей в войсках мне хорошо известна, и потому я сам буду награждать их».

Между тем лица двора великого князя, узнав о представлении его к награде, что не составляло секрета, заказали изящное блюдо с изображением Владимирского креста, и на этом блюде они решили поднести великому князю 30 августа в селе Ильинском, где в это время был великий князь Сергей Александрович, хлеб-соль и поздравить его с царскою милостью.

Об отмене награды они не знали, а великий князь уже знал об этом, и когда ему поднесли хлеб-соль, он, поблагодарив, сказал, что не понимает, почему блюдо украшено изображением Владимирского ордена.

Надо сказать, что решение государя совершенно не было согласовано с законом, согласно которому для великих князей, служащих в войсках, не было никакого ограничения. Повеление государя не было включено в закон для руководства на будущее время, а оно лишало великих князей того права, которое по закону имели все военнослужащие, и ставило их как бы ниже их сослуживцев; чем объяснить эту высочайшую резолюцию, не знаю, и в свое время это осталось неизвестным.

Может быть, государь был недоволен службой великого князя Сергея Александровича и избрал этот прием для выражения своего неудовольствия.

С другой стороны, я уже неоднократно писал, что император Александр III держался духа законности, что, между прочим, выразилось в вопросе о бракосочетании великого князя Сергея Александровича с Елизаветой Федоровной. Великий князь просил разрешения государя венчаться в воскресенье на Масленой неделе; государь указал великому князю, что это от него не зависит и чтобы он обратился в Синод. В заседании Синода против такого нарушения церковных правил высказался только один иерарх – преосвященный Савва, архиепископ Тверской и Кашинский.

По докладе журнала этого заседания Синода государь положил резолюцию: «Слава Богу, что в Синоде оказался хотя один честный человек».

То же чувство законности выразилось и в деле отлучения графа Л. Н. Толстого от церкви, когда государь император Александр III положил на доклад об этом К. П. Победоносцева, не согласованный с существовавшим законом, резолюцию: «Не делайте из Толстого мученика, а из меня его палача». <…>

В заключение я позволю себе резюмировать мои воспоминания о личности императора Александра III. Прежде всего я смею утверждать, что создавшееся у большинства представление о личности этого монарха очень далеко от истины. Я желал бы по возможности мотивировать выше высказанное мною мнение, что царствование Александра III и его личность, с точки зрения истории, требуют именно теперь, после царствования Николая II и революции, серьезной переоценки. Я сказал, что государь этот был популярен среди народа, но что интеллигенция его мало знала или представляла его себе в ложном освещении, – русский народ, в сущности, тоже мало его знал, но он его «чуял», как настоящего русского человека, близкого «народному духу».

Русская же интеллигенция (разумея под этим свободомыслящую часть ее) не только его не знала, но и не понимала, потому что прежде всего она сама была не русская, не знала и не понимала именно все русское и на все в России смотрела, смотрит и теперь, сквозь очки западноевропейской культуры и истории, на которых она, главным образом, была воспитана; русская интеллигенция до тонкости знала все перипетии французской революции, но плохо разбиралась в проявлениях русской жизни, в нравах и мировоззрении своего родного русского народа, поэтому-то для нее многое в русской революции оказалось сюрпризом, и влиять на успокоение взбаламученного народного моря она оказалась неспособной.

Александра III привыкли представлять себе как тип самодержца, деспота, грубого в своей силе, прежде всего очень строгого, сурового, грозного, даже жестокого, принципиального консерватора и ретрограда, очень склонного к реакции, поклонника власти только ради власти. Любят говорить, что все царствование Александра Третьего символизировано в памятнике Трубецкого – колосс, осадивший одним тугим потягиванием повода другого колосса, крупную лошадь, т. е. Россию, ее движение вперед… Но так ли это… Сколько я понимал Александра III, основными чертами его характера были: редкая принципиальность, – отсюда и властность ex principio[138], – честность в широчайшем смысле этого понятия и глубокая убежденность в обязанности монарха-самодержца свято исполнять свой долг, – все это при большой, чисто русской, но разумной доброте и почти детской душевной чистоте. Думаю, что обстановка его смерти красноречиво доказывает эту душевную чистоту, так люди жестокие и деспоты не умирают, так умирают только дети и чистые люди.

Государь был человек глубоко верующий, в самом строгом смысле православный; он верил искренно, что он помазанник Божий, верил в Провидение, верил, что Всемогущий незримо направляет его действия и помыслы, и, следовательно, по-своему, допускал известную интуицию, исходящую от Бога, но – как я себе представляю – держался, как девиза, русской пословицы: «на Бога надейся, а сам не плошай».

Он глубоко, до самозабвения, любил Россию, верил в ее большое будущее и считал своим святым долгом служить ей всеми своими силами. Он не обладал выдающимися умственными способностями, но, бесспорно, не был лишен большого природного «здравого смысла» и известной житейской мудрости. Он не был серьезно образован и, как известно, не был подготовлен к царствованию, но полагал, что при помощи Божией честность и добросовестность в исполнении своего долга могут отчасти заменить недочеты в способностях и образовании.

По своему положению он знал отрицательные свойства человечества, мало доверял людям, но желал им верить, не искал в людях только худое, а старался увидеть в них и хорошее, и вообще был человек благожелательный, уважавший в людях прежде всего скромность, правдивость и любовь к труду.

Он презирал и ненавидел «позу», всё кажущееся и всё ненастоящее, шумливость, умственный фейерверк, всякий ложный и искусственный блеск, игру в популярность – вероятно, поэтому он так сильно не любил своего соседа, императора Вильгельма, к которому относился не без чувства презрения, как к коронованному фокуснику. Он не допускал легкомысленного отношения к делу, и сам, обдумав известный вопрос – что при его способностях и характере требовало времени, а иногда и больших усилий, – приходил к известному заключению и решению, и тогда бесповоротно приводил свое решение в исполнение.

Как монарх, он глубоко почитал власть, но никогда в ней не «купался». Я думаю, что при его природной доброте власть не давала ему радости, а часто сильно тяготила его, но он принципиально считал, что для управления таким колоссом, как Россия, и таким мало принципиальным народом, как русский, сильная власть нужна, и он убежденно пользовался ею. Однако он не допускал во власти «каприза» и взбалмошности, а проявлял власть только после зрелого размышления, размышляя так, как позволяли его способности и принципы. Проявлял он власть спокойно и убежденно, без колебаний, вполне сознавая, что ничто так не развращает массы, как колебание в проявлении власти, потому что при этом трудно отличить власть от своеволия и даже жестокости, а иногда – и от безвластия; всякие сомнения масс в правах на власть и неясное представление себе цели, на которую она направлена, только волнуют массы, но не успокаивают и не подчиняют их. Не знаю, хорошо ли знал Александр III русский народ, понимал ли он, что русский народ еще не создал себе политических убеждений, что он, в сущности, не религиозен, а живет только фетишизмом, но он несомненно понимал, что русский народ любит власть, что она ему нужна, как хлеб, что он переносит ее тем лучше, чем она тверже, хотя бы она и не приносила ему прямо и непосредственно очевидной пользы.

Государь глубоко верил в значение власти в России. Один придворный рассказывал мне, что как-то сам слышал одну характерную фразу Александра III: когда в Петергоф впервые прибыли офицеры с пришедшей в Кронштадт французской эскадры, в Монплезире \ где государь принимал гостей, заиграли Марсельезу ²; один из приближенных в разговоре сказал государю: «Мне не нравится эта Марсельеза здесь, это небезопасно»; государь громко ответил: «Напрасно, для России это не опасно; то, что опасно везде, в России безопасно»³. Когда катера с французскими офицерами приблизились к пристани, то французы, сняв шляпы, вероятно, под влиянием русской атмосферы, с энтузиазмом закричали под звуки Марсельезы: «Vive l'empereur!»[139] «Вы слышите?» – спросил государь лицо, сделавшее вышеупомянутое замечание ⁴. Думаю, что государь, говоря это, представлял себе Россию такой, какой она была при нем, в его крепких руках, и не мог допустить мысли, что его сын сумеет в 10–20 лет упустить из рук ту власть, которая делала Марсельезу безопасной в России, где даже республиканцы заражались монархизмом и кричали «Vive l'empereur!» под звуки революционного гимна. Это был эксперимент, безопасный в руках Александра III, но убийственный для России в руках Николая II, Куропаткина, Сухомлинова и т. п. Александр III относился к русскому народу, как отец к детям, – он допускал огонь в детских руках, когда, по его мнению, этого требовали соображения высшего порядка, но только потому, что он располагал властью взять этот огонь из детских рук, когда найдет его опасным в этих руках.

Кстати сказать, Александр III оказался плохим педагогом, ибо не сумел воспитать своих сыновей, но в его оправдание я должен заметить, что для этого было два смягчающих обстоятельства: во-первых, он не ожидал столь ранней смерти и, будучи по натуре cunctator'ом[140], он, видимо, думал, что успеет подготовить себе преемника, тем более что наследник был всегда моложе своего возраста; во-вторых, он страдал тем недостатком, которым так часто страдают сильные люди, владеющие массами и не умеющие воспитывать своих собственных детей, запугивая их, с одной стороны, своей силой и напускной строгостью и, с другой стороны, балуя их своей природной добротой, которой они принципиально не расточают в своем официальном положении и целиком изливают на свою семью и своих близких. Грозный и суровый Николай Павлович воспитал гуманного, мягкого Александра Второго, а принципиальный и сильный Александр Третий дал России бесхарактерного и безвольного Николая II.

Мне никогда не приходилось слышать от государя его взгляды на самодержавие как на таковое, но я слышал от близких ему людей, что он мечтал о широко конституционном образе правления для России в будущем, но был действительно глубоко убежден, что Россия к такому образу управления не подготовлена и пока на таковое не способна. Теперь спрашивается, был ли он так неправ?!

Оценивая государственную деятельность императора Александра Третьего, прежде всего не надо забывать, что он унаследовал Россию в тяжелую минуту, в период смут, приведших к цареубийству, и что он всего процарствовал 13 лет, т. е. срок очень короткий в жизни государства.

Конечно, в этом кратком очерке не место разбирать царствование Александра III, но я хотел бы напомнить лишь два факта, значение которых получает особую ценность именно в настоящее время.

Прежде всего, я подчеркнул бы внешнюю политику этого монарха. Что бы ни говорили, но одно несомненно – что Александр III своей волей и внутренней силой в течение 13 лет спасал Россию и всю Европу от мировой войны, а насколько велика была эта заслуга, мы можем судить именно теперь; спасал Россию и всю Европу он не только от европейской войны, но он за все свое царствование не пожертвовал жизнью ни одного русского солдата, и недаром русский народ прозвал его царем-миротворцем. Этим самым он спасал свою страну от распадения и от внутренних междусобиц, о значении чего мы тоже можем судить именно теперь. Каковы бы ни были его дипломатические таланты, он сумел заставить весь мир уважать Россию и очень считаться с ней; только он мог громко и смело провозгласить на весь мир свой знаменитый тост, успокоивший на много лет всякие воинственные помыслы Европы: «Пью за здоровье моего единственного друга, князя Черногорского». Говорили, что европейские дипломаты его не понимали, – может быть, но они боялись его и России… Его политика, его молчание и спокойствие, его уверенность в мощи России, его убежденность в необходимости мира были достаточны, чтобы уравновесить международные отношения во всей Европе, чтобы на 33 года, т. е. на одну треть столетия (1881–1914), дать Европе спокойствие и предотвратить небывалое в истории кровопролитие… Думаю, что эта заслуга искупает всякие другие ошибки его, если таковые и были сделаны им в сфере внутренней политики…

Другой знаменательный факт из этого царствования, тоже имеющий мировое значение, – это исполнение грандиозного проекта – соединение Европы с берегами Тихого океана железнодорожным путем ⁵ и одушевление богатейшей Сибири, представлявшей до того большой «географический труп»… Всецело оценить эту заслугу не настало еще время, но несомненно, что оно скоро придет…

Итак, считать царствование Александра III бесцветным или даже видеть в нем только отрицательные стороны, к чему у нас многие были так склонны, по меньшей мере несправедливо и недальновидно. Мне думается на основании всего вышеприведенного, что царствование это и личность императора Александра III заслуживают серьезного, беспристрастного и всестороннего изучения, а не только одной односторонней критики.

С риском повторяться я скажу еще раз: силу императора Александра III, так интенсивно повлиявшую на мировую историю, составляли основные черты его характера – его честность, убежденность, справедливость и то, что его девизом было всегда и во всем «быть, а не казаться» – принцип, которому так поклонялся наш русский философ Н. И. Пирогов, принцип, который дает несокрушимую силу всякому человеку, а тем более монарху.

<…> 22 сентября. Четверг.

День был ясный, но дул свежий 0<ст>, и прибой был слышен наверху. Папа спал немного больше и поэтому днем чувствовал себя все-таки бодрее! После кофе у мама пошел с Ники и Георгием к морю, где любовались волнением! Завтракали в 12 ч<асов>. Ксения и Сандро приехали к самому концу, думая, что мы начнем завтракать в час! Отправились верхом в Орианду, на любимое plage[141], куда папа и мама приехали в коляске на короткое время. Вернулись домой в 4 часа. Читал до обеда. Ксения и Сандро сидели у нас. Папа принял первую соленую ванну. <…>

Для судеб России большое значение имели особенности характера и деяния российских монархов конца XIX – начала XX в., поскольку в это время с особой остротой встала проблема приспособления страны к меняющимся глобальным условиям существования государств. Именно поэтому споры вокруг фигуры и политики императора Александра III, на правление которого пришлось время политической стабильности и отсутствия войн, с одной стороны, а с другой – нарастание внутренних и внешнеполитических сложностей, оказались в центре внимания историков и читателей.

Император Александр III родился 26 февраля 1845 г. от брака наследника престола великого князя Александра Николаевича (будущего Александра II) с немецкой (дармштадтской) принцессой Максимилианой-Вильгеминой-Августой-Софией-Марией, принявшей при крещении имя Марии Александровны. Но, в отличие от своего отца, Александра II, великий князь Александр Александрович в течение 20 лет вовсе не был наследником престола. Он был вторым сыном цесаревича, а первенцем был его брат – Николай Александрович, родившийся полутора годами ранее. Для родителей и деда Николая I эта очередность многое значила. Николай I, понимавший всю важность наличия наследника престола как гарантии государственной стабильности, был просто счастлив. Сам он много занимался своим преемником Александром II и его подготовленностью к государственной деятельности. В отличие от своего отца, Александр II был слишком занят, особенно на первых порах после воцарения, государственными обязанностями, обусловленными неудачной Крымской войной, падением в связи с этим престижа царствующей династии России на международной арене, финансовым кризисом, давно осознанной необходимостью отмены крепостного права и т. д. Заниматься воспитанием многочисленных детей он не мог, и эта обязанность легла на императрицу Марию Александровну. Однако и она не могла в полной мере заниматься детьми, которые были отданы в руки многочисленного обслуживающего персонала. Император Александр III в детстве не получил семейного внимания, что оказало на него заметное воздействие. В детстве Александр Александрович не был ни красивым, ни забавным ребенком. Его считали упрямым, неумным, неловким и необразованным мальчиком. Очевидно, это сказалось впоследствии на характере мальчика, недобравшего семейной ласки и родительского внимания. Его кумиром был старший брат, цесаревич великий князь Николай Александрович, а к матушке он сохранил навсегда наибольшую привязанность. Два старших брата были очень дружны, но воспитывались по-разному.

Александр II воцарился после смерти Николая I в феврале 1855 г., когда старшему сыну, родившемуся в 1843 г., еще не исполнилось и 12 лет, и встал вопрос о его целенаправленном образовании. В связи с необходимостью спешного заключения мира в обстановке проигранной войны на первый план стал выдвигаться российский дипломат А. М. Горчаков к На него и возложили составление «программы» обучения наследника престола, а в качестве его наставника он предложил В. П. Титова, известного своей деятельностью на дипломатическом поприще. Все внимание императрицы было приковано к старшему сыну. Она была озабочена его теоретической и практической подготовкой к будущему царствованию, и этим отчасти объясняется ее отход от воздействия на российскую внутреннюю политику, тем более что Александр II был настроен очень ревниво к собственной репутации. Александр II относился гораздо консервативнее к проблемам политическим и к собственным детям, нежели императрица, был довольно суров к наследнику престола, которого называл «молокососом» ², и именно из-за несогласия с царем В. П. Титов лишился своей должности наставника. Александр II отверг новаторские идеи практической подготовки Николая Александровича.

Наследник престола, дважды дававший (по достижении 16 и 21 года) присягу верности Отечеству и царю, в России играл обычно небольшую роль, поэтому интерес представляет тот факт, что князь В. П. Мещерский пытался оказать воздействие на двух старших сыновей императора, принимая их в своем салоне («кружке»), где собирались люди славянофильско-националистического толка: И. С. Аксаков, Н. С. Лесков, М. Н. Катков, [сам] В. П. Мещерский, Ф. М. Достоевский. По воспоминаниям современников, цесаревич Николай Александрович был человеком скорее либерально-западнического склада, но, очевидно, на великого князя Александра Александровича эта обстановка оказала свое влияние.

Наследник – цесаревич Николай Александрович – скончался в Ницце в апреле 1865 г., где намеревался вместе с заболевшей чахоткой императрицей провести зиму. К этому времени он уже был помолвлен с датской принцессой Дагмарой и был болен цереброспинальным менингитом, который российские лейб-медики не сразу распознали. В Ниццу была вызвана вся активная часть российской правящей династии, включая императора и следующего [по старшинству] брата – Александра Александровича. Прибыли в Ниццу и Дагмара со своей матерью. На руках родственников наследник Николай Александрович скончался ³.

С апреля 1865 г. начинается новый этап в жизни Александра III – наследнический. Изменение в его судьбе и переход к нему статуса наследника престола означало перестановку в правительственных кругах и вызвало усиленные стремления огорченных родителей наверстать пробелы в образовании наследника-цесаревича.

Смерть Николая Александровича была ударом для Александра Александровича, который не любил школьных занятий, не готовился к царствованию, считая (справедливо!) его бременем, и признавался, что его беззаботная жизнь кончилась и что на него свалилась тяжкая «ноша»⁴. Смерть наследника Николая Александровича изменила статус и жизнь следующего мальчика из царствующей семьи. Александр Александрович был тут же объявлен наследником престола, царская семья, отправив тело Николая Александровича морем в Петербург, вернулась в столицу.

К тому же при самодержавии существовало стойкое убеждение, что наследник обретает основательность и зрелость, понятные подданным, лишь вступив в брак, обеспечивающий устойчивое семейное положение и наличие наследника престола. Великий князь Александр Александрович сразу испытал на себе давление отца, решившего женить его на невесте старшего брата. Положение осложнялось тем, что этот увалень, крупный и грузный человек, переживал юношескую влюбленность в хрупкую фрейлину княжну Марию Элимовну Мещерскую и готов был отречься от престола, о чем сообщил отцу. Однако тот категорически отверг кандидатуру Марии Элимовны.

Следуя воле императора, Александр Александрович уже в 1866 г. женился на невесте брата датской принцессе Дагмар. Возможно, смягчению его позиции в деле женитьбы способствовали присущее ему чувство долга и нежная привязанность к покойному брату. Со свойственной ему прямотой наследник престола признался Дагмаре в своем чувстве к Марии Элимовне, а Дагмара, в свою очередь, рассказала, что была влюблена в его брата Николая Александровича. Возможно, это способствовало сближению молодых людей. Визит Александра Александровича в Копенгаген пришелся на первую половину 1866 г., а уже в октябре в Петербурге Мария Федоровна (такое имя получила принцесса Дагмара) обвенчалась с наследником престола. П. А. Валуев, участвовавший в церемонии еще в качестве министра внутренних дел, записал в дневнике за 28 октября 1866 г.: «В начале 2-го часа состоялось по обычному чину бракосочетание цесаревича и новой цесаревны… <…> Все обошлось чинно и благополучно, и порядок соблюден…<…> Никогда я не видел дворца… так наполненным. Одна императорская семья состояла сегодня из 8 вел<иких> князей, 6 вел<иких> княгинь, 3 вел<иких> княжон (считая невесту), 5 принцев и одной принцессы, а всего с их императорскими величествами 25 особ… <…> Вел<икую> княгиню Марию Федоровну я сегодня видел в первый раз утомленною и как будто утратившею ту силу воли, которая до сих пор брала верх над всем, что она испытывала… <…> Видел из окон моего дома дальний блеск того церемониального поезда, который в 11 часов вечера из Зимнего дворца следовал в Аничков» ⁵. Аничков дворец, куда отвезли новобрачных, был в то время резиденцией наследника и стал обиталищем этой семейной пары на долгое время, включая и период его правления.

Мария Федоровна оказалась удачным выбором для наследника, а затем и царствующего императора Александра III. Она умело держалась, не вмешивалась в дела государственного управления, следила за домом и детьми (в семье цесаревича родилось шестеро детей: только один из них, Александр, умер во младенчестве, не достигнув и месячного[146] возраста; остальные пятеро: Николай, Георгий и Михаил, дочери Ксения и Ольга составили царскую семью). Мария Федоровна часто смягчала резкости мужа, Александр III снисходительно относился к такой ее слабости, как страсть к танцам (она самозабвенно плясала на балах, устраиваемых и в Аничковом дворце, и в аристократических домах), была строга к семейной неверности и не скрывала своего осуждения, когда Александр II после смерти императрицы Марии Александровны обвенчался тайно со своей давней фавориткой, даровав ей и их детям титул светлейших князей Юрьевских.

Мария Федоровна пользовалась любовью и почтением следующего императора, Николая II, который часто навещал ее в Гатчине, считавшейся собственностью семьи. Там же бывали при Николае II и другие члены императорской фамилии.

Кончина сына Николая заставила императора Александра II внимательнее отнестись к следующему сыну, ранее находившемуся в небрежении. Император как будто осознал зыбкость надежд на стабильность. Он начал с того, что попытался возместить пробелы в обучении сына: к нему были приглашены в качестве учителей Н. X. Бунге, Б. Н. Чичерин, А. И. Чивилёв, назначенный наставником, К. П. Победоносцев, С. М. Соловьев. Хотя процессу теоретического обучения нового наследника престола и препятствовал его ранний брак, на этот раз отношение к учебе у великого князя Александра Александровича было гораздо более осмысленным, ибо он стал взрослее и, кроме того, увидел настоятельную потребность в знаниях, в том числе и российских законов.

Александр II, кроме того, назначил нового наследника престола членом высших государственных учреждений: Государственного совета, Комитета министров, Совета министров. Здесь цесаревич знакомился с министрами, административной и законосовещательной практикой, приемами и правилами управления. Император брал наследника с собой в поездки по России, что обеспечивало последнего в том числе и необходимыми сведениями в области местного управления и самоуправления. Заботясь о преемнике, Александр II назначил его во главе комиссии, занимающейся организацией помощи крестьянству, пострадавшему от неурожая 1867 г. Наследник собирал пожертвования, имел доступ к казенным средствам, закупал зерно по твердым ценам. Цесаревич удостоился одобрительного рескрипта и монаршей благодарности на этом посту, зато действия Министерства внутренних дел были осуждены как недостаточные, и министр П. А. Валуев вышел в отставку, поскольку, как считалось, не принял своевременных мер поддержки крестьянства.

Заслуживает упоминания и роль будущего императора Александра III в создании ученого Исторического общества. К 1865 г. в правящих кругах России созрело убеждение в необходимости противопоставить критической точке зрения российской публицистики в ее взгляде на отечественную историю официальные материалы, которые бы доказывали заслуги самодержавия в историческом прошлом России. Государственная власть видела свою задачу в том, чтобы публиковать такие документы и материалы, которые бы свидетельствовали о прогрессивной роли самодержавия и его институтов, особенно в освобождении страны от иноземного ига, в установлении дипломатических отношений с государствами Западной Европы, о заботах самодержавия в отношении российского населения. Поскольку дипломатические документы были трудно доступны для историка-исследователя, находясь в ведомственных архивах либо в сундуках царской семьи, то новое научное Историческое общество должно было сосредоточить в себе и историков, и тех лиц, которые могли бы способствовать как обнаружению, так и публикации исторических документов. Формой такой публикации должны были быть «Сборники», а самое общество стало называться Императорским Русским историческим обществом (вдобавок к Вольному экономическому и Географическому обществам, носившим в своем названии определение «императорское»). Почетным председателем общества, рабочий элемент которого составляли российские историки, стал наследник престола – цесаревич Александр Александрович. Он обнаруживал склонность к историческим знаниям и занятиям делами Общества, добросовестно и в период своего царствования посещал заседания, устраивая их зачастую в Аничковом дворце. Его преемником в деле председательствования в Обществе стал император Николай II, а при Александре III фактическим двигателем издательской деятельности был А. А. Половцов, избравший себе Г. Ф. Штендмана в качестве помощника. За полувековое существование Императорское Русское историческое общество опубликовало более 100 обширных томов, для которых Александр Александрович извлекал бумаги из семейных архивов.

В конце 1870-х годов наследник престола получил дополнительную управленческую практику, так как отец оставлял его вместо себя, покидая столицу. Тем самым Александр Александрович довольно хорошо познакомился с предстоящим ему «царственным ремеслом». 15 лет наследничества оказалось для него истинной школой практического освоения (к чему он был более склонен) управления страной. Будучи человеком, наделенным «здравым смыслом» (по его собственному выражению), он совершенно сознательно относился к опыту обучения управлением Российской империей. Но самым ответственным делом наследника престола стала все же война 1877 г.

В середине 1870-х годов обострилась обстановка на Балканах – территории Османской империи, куда входили и славянские народы: сербы, болгары, черногорцы. Для турецких чиновников территория и население славянских областей традиционно считалась районами, которые можно усиленно грабить. Когда турецкие башибузуки начали обирать христианское население Балкан, там поднялось движение сопротивления, всегда тлевшее в этих областях. Славянские народы с надеждой смотрели на соседнюю сильную Россию.

В Российской империи мнение о формах участия в балканском конфликте раскололось. Снизу шел сбор средств и отправка добровольцев в помощь христианскому населению. Российское правительство занимало сдержанную позицию, опасаясь столкнуться с коалицией западноевропейских держав и финансовыми последствиями дорогостоящей войны. Однако вмешательство в балканские события было России и удобным предлогом для решения традиционных политических задач: захвата Константинополя и проливов из Средиземного моря в Черное. У императора Александра II все время шли совещания о формах участия России в событиях на Балканах. Александр II, как и министры внутренних дел, финансов, военный, зная сложность ситуации, осторожничали, зато наследник-цесаревич и императрица Мария Александровна настаивали на военном вмешательстве страны в события на Балканах, жизненно важные для христиан Балканского полуострова.

В итоге Александр II решился на войну с Турцией и обратился к ней с жестким ультиматумом, настаивая на облегчении участи славянского населения. Поддерживаемая европейскими государствами Османская Турция отвергла российские условия, и, чтобы отстоять важную для империи репутацию сильной военной державы, Александр II объявил войну. На театр военных действий он отправился и сам, взяв с собою наследника престола. Главнокомандующим был назначен брат императора великий князь Николай Николаевич-старший, вся военная часть императорской фамилии отправилась на популярную в обществе войну во имя освобождения христиан от гнета «неверных». Сам он [Александр II] решил оставаться на балканском театре военных действий до победного конца, который для России мог состоять в решении давно поставленного вопроса о проливах, чему воспрепятствовала Англия, не желавшая военного усиления России.

В войне наследник командовал так называемым Рущукским отрядом, который должен был воспрепятствовать обходному маневру турок с целью зайти в тыл российским армиям, которые осаждали проходы через Балканы, прежде всего крепость Плевну и перевал Шипку. На Русско-турецкой войне 1877 г., которую очень осуждала часть российской администрации, Александр Александрович получил возможность проявить себя в качестве воина, практически познакомиться с военной службой и военной частью командной элиты. Возможно, именно с этих лет идет его неприязнь к военным действиям, ибо турецкая кампания для России обернулась большими потерями и тяжелыми боями.

Александр Александрович на войне обнаружил себя как человек неробкого десятка, гостеприимный хозяин и ответственный военачальник, который сделал все от него зависящее, чтобы не оставить в тяжелую минуту войска своего отряда, когда на Балканы была вызвана гвардия. В глазах великого князя Николай Николаевич-старший был повинен в том, что он неудачно руководил военными действиями. Наследника наградили боевым орденом [Св.] Георгия 2-й степени и золотым оружием. На войне он сошелся с рядом военных деятелей (И. И. Воронцовым-Дашковым, П. С. Ванновским), которые играли большую роль в последующее время.

Александр II, приняв на себя ультиматум, который означал фактическое начало Русско-турецкой войны, вернулся в Петербург лишь после того, как русские войска взяли Плевну. Вернулся он в нелегкую пору развития террористической деятельности народовольцев, недовольства российского общества итогами войны, которые оказались сведены к минимуму на Берлинском конгрессе, не решив проблем захвата проливов и Константинополя, гарантирующих России власть не только над Черным, но и отчасти над Средиземным морем. Александр Александрович вернулся в Петербург уже после императора, к тяжело больной и доживавшей свои последние дни матери – императрице Марии Александровне. Из-за матери отношения наследника с отцом в 1870-х годах обострились. Александр Александрович был привязан к императрице Марии Александровне, ее чахотка прогрессировала, она должна была лечиться. Между тем Александр II вскоре после смерти великого князя Николая Александровича вступил в долговременную семейную связь с княжной Екатериной Михайловной Долгоруковой. Эта связь, принесшая императору четверых детей (один из них скончался вскоре после рождения), была очень прочной и глубоко ранила императрицу. Александр II после войны 1877 г. все более старел и уставал от государственных дел, становясь со временем частным человеком. Александр Александрович так и остался в несогласии с новой избранницей отца. Поездка наследника в Ливадию, где император надеялся примирить его с Юрьевской, не достигла цели. В мае 1880 г. Александру Александровичу пришлось пережить смерть любимой матери, скончавшейся в одиночестве, так как император предпочел уединиться в Цдрском Селе с гражданской семьей ⁶. Связь императора была темой многих пересудов, отношения наследника с мачехой по-прежнему не налаживались. Сохранялась и угроза коронации Е. М. Юрьевской, с которой император тайно обвенчался в июле 1880 г., как только прошел 40-й день со дня кончины императрицы, и Александр II даже намекал на возможность объявления, в случае оформления законного брака, наследником сына от брака с княгиней Е. М. Юрьевской. Российское высшее общество раскололось, и взрыв брошенной народовольцами бомбы 1 марта 1881 г. положил предел такой неопределенности положения ⁷.

Александр III приехал из Аничкова дворца и застал истекающего кровью отца еще в живых. Смерть монарха означала немедленное вступление на престол нового императора: так требовал обычай и правила наследственной монархии.

Первые дни нового императора Александра III были заняты теми самыми чисто формальными ритуалами, которые Александр Александрович очень не любил: произнесением традиционных слов, выслушиванием официальных соболезнований и поздравлений с воцарением.

Воцарение для него было совершенно неожиданным и, видимо, сильно выбило из колеи. Ему спешно пришлось обучаться манерам монаршего поведения, с чем он быстро справился; скорее всего, в это время он еще не определил главное направление царствования, но довольно скоро ему пришлось этим заняться. М. Т. Лорис-Меликов, занимавший пост министра внутренних дел и лидирующее положение, взял курс на либеральные уступки и довольно успешно осуществлял его. Окружение императора больше ориентировалось на «премьера» и готово было поддержать его либеральные инициативы. В то же время в дни смены монархов резко возросло влияние и значение К. П. Победоносцева, взявшего на себя роль наставника и защитника консервативных начал ⁸.

Несмотря на то что, вступив на престол, Александр III сразу оказался занят многими текущими делами, включая наказание террористов, организацию похорон, удаление из Петербурга столь ненавистной ему семьи Юрьевских и т. д., «молодой монарх», как его называли, счел нужным решить наиболее острый вопрос – о проекте М. Т. Лорис-Меликова, предусматривавшем преобразование Государственного совета в представительное учреждение. Для этого 8 марта 1881 г. был собран Совет министров, куда были приглашены С. Г. Строганов и К. П. Победоносцев. Они выступали наиболее непримиримыми оппонентами проекта министра внутренних дел. В этом заседании Александр III не проявил себя в качестве консерватора, оговорив необходимость вернуться к обсуждению вопроса о реформировании верховной власти. Очевидно, в это время он еще проявлял колебания в выборе правительственного курса. Однако – возможно, уже под влиянием К. П. Победоносцева и других противников каких-либо уступок – новый император издал манифест (29 апреля 1881 г.), где заявлялось о намерении сохранить самодержавие, причем незыблемо. Тем самым высочайшие склонности были проявлены уже откровенно. За этим последовали и отставки М. Т. Лорис-Меликова и его окружения: А. А. Абазы, Д. А. Милютина. Александр III отправил в отставку председателя Государственного совета великого князя Константина Николаевича, затем – в соответствии со своими амбициями – П. А. Валуева (председателя Комитета министров). 1881–1882 гг. – это время формирования высшего административного слоя; он оставил своего прежнего учителя Н. X. Бунге министром финансов. В 1882 г., после того как министр внутренних дел Н. П. Игнатьев, назначенный на этот пост как «истинно русский человек», следуя либеральному курсу М. Т. Лорис-Меликова, предложил собрать Земский собор как наиболее умеренную форму общественного представительства, император вместо него назначил недавно (в 1880 г.) отставленного графа Д. А. Толстого.

Что касается общего направления политики нового императора, то его никак нельзя характеризовать одним каким-либо термином. В его царствовании, как и в назначениях, отразились сложности переживаемого страной времени. Россия после буржуазных преобразований Александра II довольно быстро оказалась в положении страны, выдерживающей экономическую конкуренцию со странами Западной Европы. Но взгляды самого императора Александра III, воспринимавшего собственную власть как наследие абсолютистского режима в его наиболее откровенной форме, заставляли его вести себя не только в качестве современного главы европейского государства, но одновременно еще и как непререкаемого главы Российской империи (недаром его кумиром стал император Николай I). Значит, его политика должна была носить и носила черты как вполне современного государства, так и архаичные черты средневековой державы.

Особое место в курсе Александра III заняла военная и внешнеполитическая деятельность, он недаром получил наименование «царь-миротворец». На протяжении 13-летнего правления этого императора Россия не знала дорогостоящих войн. Традиционно российский монарх смотрел на внешнюю политику как на сферу личных отношений с главами европейских держав. Не было исключением и правление Александра III. Он вел личную переписку с главами государств, очень сердился, если они (как и вообще государственные деятели) поступали не так, как ему хотелось, не стеснялся называть их хлесткими именами: «скот», «обер-скот», «дурак», «идиот», «подлец». Российскому дипломатическому ведомству, издавна озабоченному обеспечением благожелательных отношений с соседними державами, император доставлял много хлопот. Недаром В. Н. Ламздорф называл Александра III «августейший дурень», правда, доверив это прозвище только частному дневнику ⁹. В сфере внешней политики Александр III сменил традиционный союз России и Германии, обусловленный в очень большой степени родственными отношениями, на связь с Францией и Англией. Союз с Францией сложился в результате неприязни монарха к бисмарковской решительной и националистической политике, к заключенному в 1879 г. Германией союза с Австрией, к агрессивному курсу немецкого военного ведомства. Известную роль в этой переориентации должно было сыграть и окрашенное личной неприязнью отношение к Германии императрицы Марии Федоровны после прусско-датской войны 1864 г., отобравшей у Дании часть ее территории.

Во внутриполитическом курсе Александра III можно найти как консервативные, так и либеральные черты, что объясняется ситуацией, сложившейся в России в 1880-х – первой половине 1890-х годов. О его консервативных и даже реакционных мерах во внутренней политике разносторонне и полно писали С. Н. Валк и П. А. Зайончковский ¹⁰. Но политика Александра III была намного сложнее, чем только консервативная или либеральная. Действительно, черты консерватизма в его политике найти очень легко: это и университетский устав 1884 г. ^п, отобравший те научные и учебные свободы, которые были предоставлены российским университетам по уставу 1863 г. Это и неудачные попытки пересмотреть военную и судебную реформы. Зато правление Александра III демонстрирует и продолжение реформ, которые были намечены, но не осуществлены в предшествующее царствование: отмена подушной подати, паспортная реформа, новое учреждение об императорской фамилии ¹². Этим и объясняется запись в мемуарах А. Н. Куломзина, что политика Александра II не ясна для императора в ее магистральном направлении ¹³.

Александр III не боялся сохранять в министерском корпусе антиподов – Н. X. Бунге и Д. А. Толстого, – ибо был совершенно уверен в своем праве и назначать и отстранять министров, нисколько не боясь, как его преемник, что кто-либо из бывших бюрократов может «заслонить» фигуру самодержца. Авторитаризм Александра III выразился и в том, что он предпочитал проводить дела через Комитет министров вместо длительного обсуждения их в Государственном совете. Для Государственного совета, заседавшего ранее в залах Зимнего дворца, было куплено здание Мариинского дворца.

Александр III не затруднял себя куртуазностью. Он откровенно выражал свои взгляды и намерения. Он, как натура прямая, не любил придворных формальностей и приемов и очень рано (уже в марте 1881 г.) отказался от пышности Зимнего дворца в качестве постоянной императорской резиденции. После вступления на престол Александр III продолжал жить в более скромном Аничковом дворце, а загородной резиденцией избрал Гатчину, с ее отдаленностью от столицы, самой слабой подготовленностью к приему должностных лиц и как резиденции с неопределенным статусом полуказенной, получастной, переходящей по частному завещанию. Гатчина после Павла I в качестве летней резиденции монарха и дворца использовалась мало. Обычно ее населял двор на одну или две недели перед возвращением двора после летнего сезона в столицу, к зимним занятиям.

Александр III был хорошим семьянином, любящим отцом и мужем. Он сравнительно быстро усвоил особенности управления Россией с помощью высшей бюрократии и не терпел возражений. В его царствование Россия столкнулась с необходимостью все более считаться с наличием в стране «пролетариата», существование которого еще недавно ставилось под сомнение. В общий круг его представлений легко вписывается точка зрения на неравноправие женщин, что выдавало закрытие высших частных женских курсов, кроме Бестужевских ¹⁴. Монарх слишком надеялся на особенности России, которые позволят ей продержаться в режиме неограниченного самодержавия, но допускал некоторые неизбежные поновления. При нем (и он поставил свою подпись под принятыми законами) были приняты акты, регламентирующие детский и женский труд, а также деятельность фабричной инспекции ¹⁵.

В тесной связи с его «рабочей» политикой находились и его взгляды на российскую экономику и государственную власть: Александр III считал нужным заниматься благоустройством крестьян как наиболее надежного для власти сословного слоя. Возможно, его представления о необходимости что-либо сделать для крестьянства шли еще с тех времен, когда он наследником находился во главе Рущукского отряда и видел тяготы солдатского положения, вызывавшего его симпатии. Его крестьянская политика (1880-х годов) предусматривала и осуществила: понижение выкупных платежей, создание Крестьянского банка, отмену подушной подати и паспортную реформу – все они с легкостью вписались бы в либеральные преобразования Александра II. Однако в переселенческом вопросе его законы свелись лишь к упорядочению актов, уже существующих, в деле же создания института «земских начальников» Александр III пошел против умеренных возражений И. И. Воронцова-Дашкова, считая необходимым вернуть крестьянство под надзор помещиков. Он же обратил внимание на необходимость освоения Сибири и поручил С. Ю. Витте обеспечить ускоренное строительство Сибирской железной дороги, в ходе которого была освоена территория вдоль магистрали и облегчен процесс переселения крестьян, разрешение на которое давалось Министерствами государственных имуществ, внутренних дел и финансов, а позже утверждалось Комитетом министров ¹⁶.

В его правление процветали идеи государственничества, что вызвало стремление сосредоточить в своих руках находившиеся в частном владении железные дороги и грузоперевозки ¹⁷. Следствием этого стало приглашение С. Ю. Витте в Министерство финансов, где был учрежден особый Железнодорожный департамент. С. Ю. Витте возглавил департамент в 1889 г., вскоре после железнодорожной катастрофы под Борками, когда ехавшая на юг императорская семья прошла через крушение, обусловленное превышением скорости царского состава, о чем окружение монарха не смело и заикнуться, но чему воспротивился служивший на Одесской ветке С. Ю. Витте ¹⁸.

Согласно закону 1886 г. ¹⁹ число членов императорской семьи было ограничено внуками императора Николая I: они[147] теряли свои правовые привилегии и причитающееся им финансовое обеспечение из Удельного ведомства. Вообще, как писал верный почитатель Александра III С. Ю. Витте, Александр III умел держать великих князей «в респекте» ²⁰. Российские великие князья составляли особую группу высшего российского общества. Они, отражая противоречивость нового времени, все более освобождали себя от обязанностей, налагаемых на них принятым еще во времена Павла I в 1797 г. указом об императорской фамилии, в частности соблюдения права[148] о заключении браков, и все чаще вели себя, не считаясь с условностями. Зато они требовали особого отношения к себе, надеялись на семейную близость к императору, стремились жить по-царски, иметь дворцы, почет, важные должности. Александр III действительно умел им отказывать. Он ограничил заботу своими братьями, из которых Алексей стал генерал-адмиралом, т. е. главой российского флота вместо уволенного императором со всех занимаемых постов великого князя Константина Николаевича²¹. Брат Сергей Александрович был им назначен московским генерал-губернатором. Владимир был им поставлен во главе Академии художеств, а его заместителем и реальным работником [управляющим] был назначен граф И. И. Толстой²².

Все это не отменяет того выясненного усилиями предшествующих поколений историков факта несоответствия императора Александра III требованиям времени. Оно нуждалось в сложных и многочисленных решениях, а император с его нравом дореформенного помещика тяготел к поступкам простым и проверенным временем. Тем самым за основу бралась не политика нового времени, а средневековая архаика, с каждым днем обнаруживавшая свою несостоятельность и одновременно неответственность власти, стремящейся все сосредоточить в своих руках.

Александр III как человек обладал многими привлекательными чертами, и в той мере, как они сказывались в государственной деятельности и гармонировали с принятыми обычаями или протоколом..

Он был человеком крупного, даже грузного телосложения, что выделяло его из толпы и позволяло многим оценивать его облик как истинно царский. (Потом на его фоне Николай II казался особенно заурядным, незначительным, не соответствующим царскому сану.) Александр III был скромен в потребностях, прост, иногда откровенен, любил простонародные выражения («скот», «дурак»), что немедленно передавалось из уст в уста, не оставаясь тайной. У него было чувство ответственности развито, и он нес свои многочисленные монаршие обязанности максимально полно, в меру своего понимания. Российский император всегда имел множество обязанностей, связанных с представительством, вроде балов или «выходов», а Александр III этого не любил и предпочитал уклоняться. Наверное, поэтому ему больше нравилась жизнь в тихой Гатчине, где можно было укрыться от шумного и пустого двора.

Он был вторым сыном в семье и, по-видимому, ребенком не получал достаточного родительского внимания, сконцентрированного на Николае Александровиче, наследнике престола. Может быть, поэтому Александр III был образцовый семьянин, гостеприимный хозяин дома, заботливый муж и отец. Его женой стала датская принцесса Дагмара, в православии нареченная Марией Федоровной. Она была, по-видимому, той женой, которая максимально соответствовала требованиям и склонностям императора: она умела удержаться в стороне от государственных дел, когда Александр III на этом настаивал, и вовлекать его в дела семейные, когда требовалось отвлечь монарха от непонятных государственных дел. У Александра III с Марией Федоровной были ровные близкие и гармоничные отношения, что показала недавно изданная их переписка 1884–1894 гг. (но это переписка семейная). Александр III строго отделял свою частную жизнь от государственной. И когда он удил рыбу и к нему прибежали сказать о каком-то кризисе в Европе – он ответил: «Европа подождет, пока русский царь удит рыбу». Это была реплика частного человека, государственный деятель не мог себе это позволить.

Что важно в его государственной деятельности: он производил своим спокойствием, твердостью, прямотой впечатление не человека уверенного, а именно носителя верховной власти, которому можно доверить судьбу народа.

В действительности мы, прежде всего, обращаемся к нему как к государственному деятелю, – не просто государственному деятелю, а главе Российской империи. И здесь он фигура трагическая. Начать с того, что он был человеком заурядным: с небольшими знаниями, а жизнь была сложной, с 24 часами времени в сутках, и сколь бы ни была велика его ответственность, все равно его сил не хватало на все. Он воспринял трон в очень трудных обстоятельствах: при смене царствований в 1855 г. имел место подъем общественных сил, сложились представления, как надо, и, между прочим, существовало убеждение, что отмена крепостного права вытащит российскую экономику – вера в автоматизм действия свободы. Через 20 лет оказалось: не только не произошло процветания, но даже надо возвращаться к крестьянскому вопросу. Буржуазные реформы очень усложняли деятельность такой формы власти, как самодержавие, т. е. единовластие; наличие самоуправления земства, городских учреждений, новый суд не позволяли обращаться с ними как с чиновниками, которых можно «прогнать»: они были независимы. Причина – государство не справлялось со всеми мелочами городского и сельского быта (пример: бойни, транспорт, водопровод, благоустройство, которые прежде обеспечивались солдатами).

И прежнее управление было простым: можно было обходиться собственным усмотрением. Теперь монарх попадает в неразрешимые коллизии: ничего в государственной политике спрятать нельзя – развитая [российская] печать (форма бизнеса; плюс появляются профи, которые следят за печатью – в каждом трактире стойка с газетами) и иностранная пресса. Надо все время оглядываться.

Сложным для Александра III было то, что он столкнулся с обозначенной проблемой. Народовольцы – это те оппоненты, которые не боятся уличной борьбы и не верят царскому слову, а у Александра III инструмент – прежний.

Что такое национализм Александра III: отказ от принципа реформаторства, принятого Александром II, – преобразовать все, образец – Западная Европа, – т. е. форсированного перехода к западным образцам и ценностям. При Александре II он был обусловлен ситуацией: военным отставанием и нежеланием (невозможностью) перейти на роль слабой державы; [хотелось] сохранить свое место, но оно уже утрачено, его надо восстановить, а для этого доказать адекватность России, ее экономической, социальной системы, государства – европейским державам.

Что такое национализм Александра III – это реакция на издержки форсированных реформ (форсирование не абсолютное, а относительное, готовность России к реформам). Плюс это прагматизм, когда издержки – например, аграрная отсталость, растущее революционное движение, либеральная оппозиция, стычки с самоуправлением, рост общественного сознания до выдвижения требований о конституционной монархии (о преобразовании государственного строя) – разрешаются не продвижением реформ, не компромиссом, необходимостью создать удобный и понятный крестьянам кредит, не договоренностью власти с земством, не улучшением положения населения и стабилизацией, [т. е.] убиранием у радикальных противников аргументов, а старым, единственно освоенным властью методом контроля, репрессий. Власть над обществом. Государство важнее личности.

Что такое националистическая идея, попавшая в среду российской интеллигенции – это осознание существования собственного прошлого.