Париж, 2002 год

Лив Халстон, судорожно вцепившись в ограждение Эйфелевой башни, смотрит сквозь проволоку, украшенную бриллиантами крошечных лампочек, на раскинувшийся перед ней Париж и мысленно спрашивает себя: бывает ли более неудачный медовый месяц, чем этот?

Вокруг нее приехавшие целыми семьями туристы испуганно взвизгивают, отпрянув от ограждения, или же, наоборот, театрально облокачиваются на сетку для эффектного снимка, и все это под бесстрастными взглядами стражей порядка. С запада на них надвигаются огромные пылающие комья грозовых облаков. От пронизывающего ветра у Лив розовеют уши. Кто-то запускает бумажный самолетик, и она смотрит, как тот, подхваченный порывом ветра, планирует вниз, превращаясь в едва заметную точку, и наконец исчезает из виду. Где-то там внизу, на элегантных бульварах, а может, в старинных парках или на живописных набережных Сены, ее молодой муж. Муж, который на третий день их медового месяца сообщил ей, что ему очень жаль, но сегодня утром у него кое с кем деловая встреча. Насчет известного ей дома на городской окраине. Буквально на час. Он постарается не задерживаться. Она ведь не обидится, да? Муж, которому она заявила, что если он сейчас оставит ее одну в номере отеля, то может вообще выметаться и больше не возвращаться.

Дэвид решил, что она шутит. А она – что шутит он.

– Лив, это очень важно, – снисходительно усмехнулся он.

– Так же как и наш медовый месяц, – парировала она.

Они уставились друг на друга так, словно каждый из них видел перед собой незнакомца.

– Боже мой! Думаю, мне пора спускаться вниз. – Какая-то американка со здоровенным кошельком на поясе, обернутым вокруг талии, и волосами цвета золоченого имбирного пряника испуганно округляет глаза. – Я боюсь высоты. Вы слышите, как она трещит?

– Да вроде бы нет, – отвечает Лив.

– Вот и мой муж точно такой же. Всегда спокойный как слон. Может хоть весь день тут стоять. А меня в этом чертовом лифте чуть инфаркт не хватил. – Она бросает взгляд в сторону бородатого мужчины, старательно что-то снимающего дорогой камерой, ежится и, держась за перила, идет по дорожке в сторону лифта.

Ее выкрасили в коричневый цвет, Эйфелеву башню. Шоколадного оттенка. На редкость безобразный цвет для такого изящного сооружения. Лив поворачивается, чтобы поделиться с Дэвидом, но сразу вспоминает, что Дэвида с ней нет. А ведь она мечтала подняться с Дэвидом на Эйфелеву башню с той самой минуты, как он предложил ей провести неделю в Париже. Они будут стоять в обнимку, возможно, поздно вечером и любоваться с высоты птичьего полета «городом огней». И у нее от счастья закружится голова. А он посмотрит на нее долгим взглядом, совсем как тогда, когда делал ей предложение. И она будет чувствовать себя самой счастливой женщиной на земле.

Но неделя превратилась в пять дней из‑за жизненно важной встречи в пятницу в Лондоне, а пять дней – в два из‑за неожиданной, но опять же жизненно важной встречи. И вот теперь Лив стоит, дрожа как осиновый лист в летнем платье, которое купила исключительно потому, что оно подходило под цвет ее глаз и он, как она надеялась, должен был это заметить, а между тем небо потихоньку затягивается серой пеленой, моросит мелкий противный дождик. И у нее сразу возникает вопрос: хватит ли ее школьных познаний французского, чтобы поймать такси и вернуться в отель? Или, может, лучше пройтись пешком под дождем? Самое то при таком поганом настроении.

Она встает в хвост очереди к лифту.

– А что, вы своего тоже там оставили?

– Моего – кого?

Рядом с ней та самая американка. Она с улыбкой кивает на сияющее обручальное кольцо Лив:

– Вашего мужа.

– Он… не со мной. У него… сегодня дела.

– Ой, так вы приехали сюда по делам? Надо же, как вам повезло! Ему досталась вся работа, а вам – осмотр достопримечательностей. – Женщина громко смеется. – Я смотрю, вы хорошо устроились, дорогуша.

Лив бросает прощальный взгляд на Елисейские Поля и чувствует неприятный холодок внизу живота.

– Да. Ну разве я не везучая?

Париж, 1912 год

Никакого бара «Триполи».

– Нет-нет, в бар «Триполи».

Эдуард Лефевр, при всей своей корпулентности, как ни странно, нередко напоминал малыша, которому сообщили о неминуемом наказании. Он обиженно посмотрел на меня сверху вниз и, надув щеки, сказал:

– Да будет тебе, Софи! Только не сегодня. Давай сходим куда-нибудь поесть. И забудем хотя бы на вечер о финансовых проблемах. Мы ведь только что поженились! Как никак, но это ведь наш lune de miel![1] – Он пренебрежительно махнул рукой в сторону вывески с названием бара.

Сунув руку в карман, я нащупала свернутую пачку долговых расписок.

– Мой возлюбленный муж, мы не можем даже на вечер забыть о финансовых проблемах. У нас нет денег на еду. Ни сантима.

– А деньги из галереи «Дюшан»…

– Пошли на квартирную плату. Если помнишь, ты не платил еще с лета.

– А заначка в копилке?

– Истрачена два дня назад, когда тебе взбрендило угостить всех завтраком в «Моей Бургундии».

– Но это же был свадебный завтрак! И у меня возникло непреодолимое желание хоть как-то отдать должное Парижу. – Он на секунду задумался. – А деньги в кармане моих синих панталон?

– Истрачены вчера вечером.

Он похлопал руками по карманам, но не обнаружил ничего, кроме мешочка с табаком. Вид у него был настолько обескураженный, что я с трудом сдержала смех.

– Мужайся, Эдуард. Все наладится. Если хочешь, я могу сходить и очень мило попросить твоих друзей расплатиться по долгам. Тебе вообще не придется ничего делать. Они не смогут отказать женщине.

– И тогда мы уедем?

– И тогда мы уедем. – Я встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. – А сейчас мы пойдем и купим какой-нибудь еды.

– Сомневаюсь, что мне кусок в горло полезет, – проворчал он. – Разговоры о деньгах вызывают у меня несварение желудка.

– Эдуард, ты точно захочешь есть.

– Не вижу смысла делать это прямо сейчас. Наш lune de miel, по идее, должен продолжаться целый месяц. Месяц любви! Я поинтересовался у одной своей светской покровительницы, она знает все о таких вещах. Уверен, у меня где-то завалялись деньги… Ой, погоди, а вот и Лаура! Лаура, иди сюда, познакомься с моей женой Софи!

За те три недели, что я пробыла миссис Эдуард Лефевр, а если честно, уже несколько месяцев до того, я успела понять, что по своим масштабам долги моего мужа намного превосходят его талант художника. Эдуард был щедрейшим из мужчин, хотя и не имел финансовых возможностей для подобной щедрости. Его картины хорошо продавались, что вызывало естественную зависть у его товарищей из Академии Матисса, но он никогда не трудился требовать за свои работы таких тривиальных вещей, как наличные деньги, довольствуясь взамен постоянно увеличивающейся пачкой долговых обязательств. И если господа Дюшан, Берси и Стиглер могли позволить себе украсить стены его утонченной живописью и к тому же набить животы вкусной едой, то Эдуарду приходилось неделями перебиваться хлебом с сыром и паштетом.

Я пришла в ужас, обнаружив плачевное состояние его финансов. Причем отнюдь не из‑за нехватки у него средств – когда я познакомилась с Эдуардом, то сразу поняла, что ему не суждено разбогатеть, – а скорее из‑за того пренебрежения, с которым к нему, похоже, относились его так называемые друзья. Они обещали вернуть деньги, но то были пустые посулы. Они пили его вино, пользовались его гостеприимством, но практически ничего не давали взамен. Эдуард был именно тем, кто заказывал напитки для всех, еду для дам, – одним словом, обеспечивал хорошее времяпрепровождение для всех, но, когда приносили счет, его собутыльники, словно по мановению волшебной палочки, исчезали.

– Дружба для меня дороже денег, – обычно говорил он, когда я изучала его счета.

– Твои чувства заслуживают восхищения, любимый. Но, к сожалению, дружбу на хлеб не намажешь.

– Я женился на деловой женщине! – с гордостью восклицал он.

В первые дни после нашей свадьбы я могла смело считать себя скальпелем для вскрытия нарывов, однако Эдуард неизменно гордился мной.

Я смотрела в окно бара «Триполи», пытаясь понять, кто там внутри. Когда я повернулась, Эдуард разговаривал с какой-то женщиной. В чем я не нашла ничего необычного: мой муж знал чуть ли не всех в пределах Пятого и Шестого округов. Было невозможно пройти и сотни ярдов, чтобы Эдуард не обменялся с кем-нибудь приветствиями, добрыми пожеланиями, не угостил приятеля сигареткой.

– Софи! – сказал он. – Иди сюда! Хочу познакомить тебя с Лаурой Леконт.

Я на секунду замялась. Судя по нарумяненным щекам, туфлям без задника, Лаура Леконт была fille de rue[2]. Когда мы впервые познакомились, он сообщил, что нередко использует их в качестве моделей; они идеально подходят для этого, говорил он, так как совершенно не стесняются своего тела. Наверное, меня должно было шокировать, что он хочет познакомить меня, свою жену, с падшей женщиной. Но я сразу поняла, что Эдуарду плевать на условности. Я знала, ему нравятся гулящие девки, более того, он относился к ним с уважением, и мне не хотелось ронять себя в его глазах.

– Приятно познакомиться с вами, мадемуазель, – сказала я.

Я протянула ей руку, специально использовав официальное «вы» для того, чтобы выказать ей свое уважение. У нее оказались такие мягкие пальцы, что я практически не почувствовала рукопожатия.

– Лаура довольно часто мне позирует. Помнишь портрет женщины, сидящей на синем стуле? Тот, что тебе особенно понравился? Это Лаура. Она великолепная натурщица.

– Вы слишком добры, месье Лефевр, – ответила она.

Я тепло улыбнулась Лауре:

– Знаю эту картину. Прекрасный образ. – (Она удивленно приподняла брови. Уже после я поняла, что ей нечасто приходилось получать комплименты от других женщин.) – Вы кажетесь просто роскошной женщиной.

– Да, роскошной. Софи абсолютно права. На этой картине ты выглядишь действительно роскошно, – согласился Эдуард.

Взгляд Лауры заметался между Эдуардом и мной, словно она пыталась понять: случайно, не издеваюсь ли я над ней?

– Когда Эдуард впервые меня изобразил, я у него получилась похожей на отвратительную старую деву, – успокоила я Лауру. – Злобную и жутко противную. Помнится, Эдуард тогда еще сказал, что я уж больно чопорно держусь.

– Я никогда бы такого себе не позволил, – заявил Эдуард.

– Но ты так подумал.

– Что ж, картина получилась действительно ужасной, – согласился Эдуард. – Причем исключительно по моей вине. – Он посмотрел на меня. – Но зато теперь я при всем желании не смогу написать с тебя плохой портрет.

Когда я ловила на себе его взгляд, меня почему-то по-прежнему бросало в краску. Разговор на секунду прервался. Я отвернулась.

– Поздравляю вас с удачным замужеством, мадам Лефевр. Вы очень везучая женщина. Хотя, возможно, не такая везучая, как ваш муж.

Она кивнула мне, затем – Эдуарду и, подобрав юбки, пошла прочь по мокрому тротуару.

– Не смей так смотреть на меня при посторонних! – проводив ее глазами, набросилась я на Эдуарда.

– А мне нравится. – До нелепого довольный собой, он неспешно прикурил сигарету. – Ты так мило краснеешь.

Площадь Вогезов,

2002 год

Они распланировали, как проведут утро. Ленивый подъем, завтрак в кафе «Гюго» на площади Вогезов, поход по магазинчикам и бутикам Второго округа, возможно, прогулка по набережной Сены с остановкой у букинистического развала. Дэвид исчезнет после ланча, чтобы успеть на встречу продолжительностью часа два, не больше; и пока он будет решать деловые вопросы, она воспользуется великолепным спа-салоном в «Рояль Монсо». Днем они встретятся в баре, чтобы выпить по коктейлю, а затем расслабятся за обедом в местном ресторанчике. И день спасен. Она будет крайне милой. Само понимание. Ведь как ни крути, супружество – это в первую очередь великое искусство компромиссов. Проснувшись, она успела повторить это уже несколько раз.

А затем во время завтрака зазвонил телефон Дэвида.

– Голдштейны, – говорит она, когда он заканчивает разговор. Ее тартин лежит нетронутым на тарелке.

– Планы изменились. Они хотят встретиться со мной прямо с утра в своем офисе возле Елисейских Полей. – Она не отвечает, и тогда он накрывает ее руку своей и говорит: – Мне реально жаль. Это займет самое большее два часа. – (Она теряет дар речи. От обиды на ресницах дрожат крупные горькие слезы.) – Я понимаю. И постараюсь подстроиться под тебя. Это просто…

– …более важно.

– Лив, это наше будущее.

Лив смотрит на Дэвида, отлично понимая, что на ее лице сейчас нет ничего, кроме разочарования. И злится еще больше из‑за того, что ведет себя как последняя стерва. Он сжимает ее руку:

– Да ладно тебе, любимая! Зато ты сможешь заняться чем-то, что мне было бы не слишком интересно, а я приду и встречу тебя. Тут не так уж трудно убить пару часов. Ведь это Париж.

– Конечно. Просто я не предполагала, что мой медовый месяц – это пять дней в Париже, в течение которых мне придется ломать голову, как убить время.

В его голосе сквозит легкое раздражение:

– Прости. Но у меня не та работа, от которой можно так легко отключиться.

– Куда уж там. Ты вполне ясно дал мне это понять.

Вечер в «Куполь» накануне прошел примерно в том же духе. Они с трудом находили безопасные темы для беседы, вымученно улыбались, более того, во время разговора каждый из них волей-неволей вел мысленный диалог со своим визави. Когда Дэвид открывал рот, Лив непроизвольно морщилась, чувствуя неуместность его слов. Если же он молчал, она гадала, думает ли он сейчас о работе. И уже в номере, лежа в кровати, Лив демонстративно повернулась к мужу спиной. Она находилась на грани нервного срыва, и ей было не до супружеских ласк. Но когда он даже не предпринял попытки ее обнять, она сразу запаниковала.

Если ей не изменяет память, за все шесть месяцев совместной жизни они ни разу не поссорились, но все это было лишь до тех пор, пока они не приехали в Париж. Медовый месяц буквально ускользал между пальцами. Она это кожей чувствовала.

Дэвид первым нарушает молчание. Он держит Лив за руку, решительно не желая отпускать. Он перегибается через стол и ласково убирает у нее с лица выбившуюся прядь волос:

– Прости. Так надо. Дай мне только пару часов, и потом я целиком и полностью в твоем распоряжении. Обещаю. Может, мы продлим поездку, и я… наверстаю упущенное. – Он пытается улыбаться.

Тогда она поворачивается к нему, полностью обезоруженная. Она уже ждет не дождется того момента, когда они снова станут нормальными, станут самими собой. Она смотрит на свою руку в его руке, желтое сияние новехонького обручального кольца на пальце с непривычки режет глаз.

Эти сорок восемь часов напрочь выбили Лив из колеи. Счастье, в котором она купалась последние несколько месяцев, внезапно кажется ей призрачным, словно они, сами того не осознавая, построили дом из песка.

Она пытается заглянуть ему в глаза:

– Я действительно тебя люблю. Ты ведь знаешь.

– И я тоже тебя люблю.

– Я ужасная, требовательная, сварливая подружка.

– Жена.

Ее губы непроизвольно расползаются в улыбке.

– Я ужасная, требовательная, сварливая жена.

Он ухмыляется и целует ее, и они сидят на площади Вогезов, прислушиваясь к реву мопедов, непрерывному шуму потока машин в сторону улицы Бомарше.

– К счастью, ужасные и сварливые женщины – моя слабость.

– Ты забыл про требовательных.

– Ну, эти уж точно мои самые любимые.

– Иди, – говорит она, мягко отстраняясь от него. – Иди прямо сейчас, мой велеречивый архитектор, пока я не затащила тебя обратно в постель и не постаралась сделать все, чтобы ты вообще забыл о своей противной встрече.

Атмосфера мгновенно разряжается. Лив облегченно вздыхает, только теперь понимая, что все это время боялась дышать.

– Ну а ты чем займешься?

Она смотрит, как он методично берет ключи, бумажник, пиджак, телефон.

– Пожалуй, схожу полюбоваться искусством.

– Я отправлю тебе эсэмэску, как только мы закруглимся. И сразу встречусь с тобой. – Он посылает ей воздушный поцелуй. – А потом мы продолжим разговор насчет того, чтобы зависнуть в постели. – И уже на полпути он поворачивается и поднимает руку: – A bientot[5], миссис Халстон!

Лив продолжает улыбаться, пока он не исчезает из виду.

1912 год

На рынке Монж, несмотря на холодный ветер и накрапывающий дождь, было не протолкнуться. Я шла на полшага позади Мими Эйнсбахер, которая, решительно покачивая бедрами, огибала прилавки и без умолку сыпала комментариями.

– О, вы должны купить вот эти. Эдуард обожает испанские персики. Поглядите, какие они зрелые. А вы готовили ему лангустов? Ой, видели бы вы его, когда он ест лангустов! Капуста? Красный лук? Вы уверены? Эти ингредиенты такие… деревенские. Видите ли, я ни капли не сомневаюсь, что ему нравится нечто чуть более утонченное. Знаете, Эдуард ведь самый настоящий гурман. Кстати, мы однажды ходили с ним в «Ле пти фис», и он съел все четырнадцать блюд, предложенные в меню. Представляете?! Я даже, грешным делом, испугалась, что к тому времени, как подадут птифуры, он точно лопнет. Но он был так счастлив… – Мими покачала головой, словно погрузившись в воспоминания. – Он ненасытный мужчина…

Я взяла с прилавка пучок моркови и принялась внимательно его разглядывать, сделав вид, будто поглощена своим занятием. Где-то в области затылка возникала противная пульсирующая боль, и я поняла, что это предвестник мигрени.

Мими Эйнсбахер остановилась перед прилавком с разными баночками. Обменявшись парой слов с торговцем, она взяла маленькую баночку и поднесла к свету. Затем бросила на меня косой взгляд из-под полей шляпы:

– Ой, вам, София, наверняка неприятно слушать подобные воспоминания… Однако осмелюсь предложить вам фуа-гра. Побалуйте Эдуарда. Если у вас сейчас… туго с деньгами на домашнее хозяйство, я буду счастлива купить это ему в качестве маленького подарка. Как старый добрый друг. Уж я‑то знаю, как его возбуждают такие вещи.

– Благодарю, но мы вполне в состоянии себя обеспечить. – Я взяла у нее баночку фуа-гра и кинула в корзинку, отдав торговцу то, что ему причиталось. А точнее, половину наших денег на еду, отметила я с холодной яростью.

Мими замедлила шаг, и мне ничего не оставалось, как пойти рядом с ней.

– Итак… Ганьер поделился со мной, что Эдуард уже несколько недель ничего не рисует. Какая жалость!

А кто уполномочивал тебя говорить с дилером Эдуарда? – так и вертелось у меня на языке, но я сдержалась.

– Мы только что поженились. Ему было… не до этого.

– Видите ли, он большой талант. И ему нельзя отвлекаться.

– Эдуард обещает, что начнет писать, когда будет готов.

Мими, демонстративно пропустив мои слова мимо ушей, направилась к прилавку с кондитерскими изделиями и уставилась на пирожные с малиной.

– Малина! В это время года! Я удивляюсь, до чего скоро дойдет наш мир!

Ради бога, только не предлагай мне купить их для Эдуарда, мысленно взмолилась я. У меня осталось денег только-только на хлеб. Однако у Мими было совсем другое на уме. Она купила небольшой багет, подождала, пока торговец его завернет, а затем, повернувшись вполоборота ко мне, произнесла заговорщицким тоном:

– Знаете, вы даже не представляете, как мы все удивились, услышав о том, что он женился. Такой человек, как Эдуард. – Она осторожно просунула багет под ручку своей корзинки. – Вот я и подумала… может, вас уже можно поздравить?

Я непонимающе уставилась на ее сияющее лицо. А затем увидела, что она многозначительно смотрит на мою талию.

– Нет!

Я даже не сразу поняла иезуитскую изощренность нанесенного оскорбления. Мне хотелось сказать ей: «Эдуард умолял меня выйти за него замуж. Именно он настоял, чтобы мы поженились. Ему было даже страшно подумать, что другой мужчина может на меня посмотреть. И разглядеть во мне то, что увидел он».

Однако я решительно не желала обсуждать с ней свою семейную жизнь. Столкнувшись с откровенной враждебностью, хоть и прикрытой лучезарной улыбкой, я решила оставить глубоко в душе подробности наших с Эдуардом отношений, словом, там, где Мими не сможет их опошлить, исказить или извратить. Я почувствовала, что у меня начинает гореть лицо.

Она остановилась, окинув меня пристальным взглядом:

– О, София, вам не стоит принимать все так близко к сердцу.

– Софи. Меня зовут Софи.

Она тотчас же отвернулась:

– Ну конечно, Софи. И тем не менее мой вопрос в некотором смысле закономерен. Ведь это вполне естественно, что у того, кто знаком с Эдуардом несколько дольше, могут возникнуть к нему, так сказать, немного собственнические чувства. Да и вообще, мы ведь о вас практически ничего не знаем. Вы, кажется… продавщица, да?

– Была продавщицей. Пока не вышла за него замуж.

– И конечно, тогда вам пришлось уйти из… магазина. Какая жалость! Вы наверняка ужасно скучаете по вашим подружкам-продавщицам. Уж кто-кто, а я‑то прекрасно знаю, как приятно, когда тебя окружают люди твоего круга.

– Меня вполне устраивает круг друзей Эдуарда.

– Кто бы сомневался. Хотя иногда так трудно завести подходящих друзей в компании, где остальные знают друг друга тысячу лет. Я имею в виду, все эти понятные только им одним шутки, общие воспоминания. – Она улыбнулась. – Но я уверена, вы неплохо справляетесь.

– Мы с Эдуардом вполне счастливы вдвоем.

– Конечно. Однако вы, София, должны понимать, что это не может длиться вечно. Ведь он, помимо всего прочего, на редкость общительный человек. Такому мужчине, как Эдуард, необходимо предоставлять полную свободу.

Я уже с трудом сдерживалась.

– Вы говорите так, будто я его тюремщица. И тем не менее я никогда не хотела, чтобы Эдуард делал что-то против своей воли.

– О, я нисколечко в этом не сомневаюсь. Впрочем, как и в том, что вы отдаете себе отчет, насколько вам повезло выйти замуж за такого человека. Мне просто показалось, что вам пойдут на пользу рекомендации старинного друга Эдуарда. – Не дождавшись моего ответа, она добавила: – Возможно, вы сочтете не слишком тактичным с моей стороны давать вам советы по поводу мужа. Однако вы знаете, что Эдуард никогда не придерживался правил буржуазной морали, поэтому я тоже хочу позволить себе выйти за рамки обычного разговора.

– Я вам чрезвычайно признательна, мадам Эйнсбахер. – Я спрашивала себя, можно ли повернуться и сразу уйти, например, под предлогом встречи, о которой только сейчас вспомнила. Господь свидетель, я достаточно долго терпела.

Она вдруг понизила голос, отошла от прилавка и жестом предложила последовать ее примеру.

– Что ж, коли уж у нас пошел разговор начистоту, то я считаю своим долгом дать вам совет из другой области. Как женщина женщине, если позволите. Вы сами наверняка уже убедились, что Эдуард – человек… ненасытный. – Она бросила на меня многозначительный взгляд. – Не сомневаюсь, сейчас он искренне наслаждается семейной жизнью, но когда он снова начнет рисовать других женщин, вы должны быть готовы… предоставить ему… определенную свободу.

– Простите?

– София, вы хотите, чтобы я вам растолковала?

– Софи. – Я стиснула зубы. – Меня зовут Софи. И да, мадам, уж будьте так любезны, растолкуйте мне, на что вы намекаете.

– Простите, если поступаю не слишком деликатно. – Она мило улыбнулась. – Но вы должны знать, что вы не первая натурщица Эдуарда, с которой… у него были близкие отношения.

– Я вас не понимаю.

Она посмотрела на меня словно на идиотку:

– Женщины на его полотнах… Есть один нюанс, объясняющий, почему Эдуарду удается создавать столь сильные и тонкие образы, почему удается изображать… такую интимность. – (Я уже поняла, к чему она клонит, но продолжала стоять столбом, позволяя ее словам обрушиваться на меня, точно лезвия множества маленьких гильотин.) – Эдуард – человек бурных и непредсказуемых страстей. И когда он пресытится прелестями брака, София, он примется за старое. Вы разумная девушка, я в этом абсолютно уверена, учитывая ваше, так сказать, происхождение, а потому посоветовала бы вам обратить свои взоры в другую сторону. Такого мужчину, как он, невозможно ограничивать. Поскольку это будет означать пойти против его артистической натуры.

Я нервно сглотнула:

– Мадам Эйнсбахер, я уже и так отняла у вас достаточно времени. Боюсь, сейчас нам придется расстаться. И спасибо за ваш… совет.

Я повернулась и пошла прочь, ее слова звенели у меня в ушах, а костяшки сжатых в кулаки пальцев побелели от напряжения. И уже на полпути к улице Суффло я вспомнила, что оставила корзинку с луком, капустой и сыром на земле возле прилавка.

Мост Искусств,

2002 год

Когда он наконец звонит, она на мосту. Она и сама не может сказать, как долго там сидит. Проволочные ограждения практически не видны из‑за множества замков с выцарапанными инициалами влюбленных, и туристы, согнувшись в три погибели, читают эти инициалы, накорябанные несмываемым маркером или заранее выгравированные наиболее предусмотрительными парочками. Кое-кто снимается на фоне самых красивых замков, а кое-кто вешает свои.

Задолго до поездки в Париж Дэвид рассказывал ей об этом месте, где влюбленные, надев на ограду замок, в знак своей вечной любви кидают ключи в Сену, причем городские службы время от времени старательно снимают замки, но уже через несколько дней они появляются снова – с признаниями в вечной любви, с инициалами влюбленной парочки, которая года через два может по-прежнему быть вместе, а может и разбежаться по разным континентам, лишь бы не дышать одним воздухом с некогда любимым человеком. Дэвид рассказал, что дно реки под мостом регулярно чистят, извлекая на свет божий бесконечное количество ржавых ключей.

И вот сейчас Лив сидит на скамье, смотрит на увешанную замками мерцающую поверхность, стараясь особо не приглядываться. Сейчас ей не хочется думать о том, что именно все эти замки символизируют.

– Жди меня на мосту Искусств, – бросает она мужу. И больше ничего. Возможно, ее тон говорит сам за себя.

– Буду через двадцать минут, – отвечает он.

Она видит, как он направляется в ее сторону от Лувра, по мере приближения его синяя рубашка становится все ярче. На нем штаны цвета хаки, и ее пронизывает мысль о том, что ей все-таки ужасно нравится смотреть на мужа. Очертания его фигуры ей до боли знакомы, хотя они с Дэвидом не так давно вместе. Она смотрит на эти мягкие взъерошенные волосы, на угловатые линии лица; у него стремительная походка человека, которому не терпится перейти к чему-то новому. А потом она видит на плече у Дэвида кожаную сумку, в которой он обычно носит чертежи.

Что я наделала?

Он не улыбается, хотя совершенно ясно, что заметил Лив. Подходит к ней, слегка замедлив шаг, ставит сумку и садится рядом.

Несколько минут они сидят молча, наблюдая за тем, как скользят мимо прогулочные суда.

И наконец Лив говорит:

– Я не могу это сделать. – Она смотрит на неторопливое течение Сены, близоруко щурясь на людей, разглядывающих замки. – Боюсь, мы совершили ошибку. Я совершила ошибку.

– Ошибку?

– Я очень импульсивная. И понимаю, нам не следовало торопиться. Нам следовало… узнать друг друга получше. Вот я тут и подумала. Мы же не устраивали торжественной свадьбы или типа того. И не все наши друзья в курсе. Мы можем просто… Мы можем просто сделать вид, будто ничего не было. Ведь мы оба еще так молоды.

– Лив, о чем ты говоришь?!

Она смотрит на него в упор:

– Дэвид, мне все стало ясно, пока ты шел ко мне. Ты взял с собой чертежи. – Он при этих словах чуть вздрогнул, но она заметила. – Ты заранее знал о встрече с Голдштейнами. И ты положил чертежи в сумку, прихватив ее с собой, несмотря на наш медовый месяц.

Он смущенно потупился:

– Я не знал. Я надеялся.

– И по-твоему, это хоть что-то меняет?

Они сидят молча. Дэвид наклоняется вперед, обхватив руками колени. Затем украдкой смотрит на Лив, лицо у него явно расстроенное.

– Лив, я люблю тебя. А ты? Ты меня больше не любишь, да?

– Люблю. И даже очень. Но я не могу… не могу это сделать. Я сама на себя не похожа. А я этого не хочу.

– Ничего не понимаю, – качает он головой. – Это просто смешно. Меня всего-то не было пару часов.

– Речь не о паре часов. Речь о нашем медовом месяце. Значит, дальше все пойдет по тому же шаблону.

– Как может медовый месяц быть каким-то шаблоном? Господи, да большинство людей вообще просто уезжают к морю и две недели валяются на пляже! И по-твоему, они именно так проведут оставшуюся жизнь?

– Не смей передергивать мои слова! Ты знаешь, что я имею в виду. Медовый месяц бывает раз в жизни…

– Просто это здание…

– Ах, это здание! Это здание. Это вонючее здание. У тебя ведь всегда будет какое-нибудь здание, разве нет?

– Нет. Тут особый случай. Они…

– Они хотят, чтобы ты с ними снова встретился.

Он вздыхает, у него каменеет лицо.

– Собственно, даже не встреча. А просто ланч. Завтра. В одном из лучших парижских ресторанов. И ты тоже приглашена.

Если бы ей так не хотелось плакать, она непременно рассмеялась бы. Когда она наконец обретает дар речи, ее голос звучит удивительно спокойно:

– Прости, Дэвид. Я тебя ни в чем не обвиняю. Моя вина. Я была настолько увлечена тобой, что вообще плохо соображала. И не подумала о том, что выйти замуж за человека, все мысли которого заняты работой, равнозначно тому… – Ее голос внезапно дрогнул.

– Чему? Лив, я все еще люблю тебя. Нет, я решительно отказываюсь понимать.

Она сердито трет глаза:

– Я, наверное, не умею хорошо объяснять. Послушай… пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать.

До Музея Орсэ идти совсем недалеко. Очередь практически рассосалась, и они, простояв десять минут в напряженном молчании, оказываются у входа. Она необычайно остро чувствует его присутствие и возникшую между ними непривычную неловкость. И в глубине души ей до сих пор не верится, будто их медовый месяц подходит к концу.

Она нажимает на кнопку лифта, уже точно зная, куда пойдет. Дэвид следует за ней. Они идут через залы импрессионистов на последнем этаже, осторожно обходя глазеющих посетителей. Очередная группа школьников сидит перед картиной «Завтрак на траве», и все тот же артистичный музейный смотритель посвящает их в подробности скандала с обнаженными женщинами. Она думает об иронии судьбы, по чьей прихоти она идет рядом со своим мужем, который был так нужен ей утром, именно теперь, когда уже все потеряно. И вот они останавливаются перед небольшой картиной.

Лив смотрит на полотно, Дэвид подходит поближе.

– «Жена в плохом настроении», – читает он. – Эдуард Лефевр.

Дэвид внимательно смотрит на полотно, затем поворачивается к Лив, ожидая объяснений.

– Итак… Я увидела картину сегодня утром… эту несчастную, нелюбимую жену. И меня словно стукнуло. Я не хочу уподобляться этой несчастной женщине. У меня внезапно возникло предчувствие, что вся наша семейная жизнь станет именно такой: я буду жадно искать твоего внимания, а ты не сможешь мне его дать. Что меня пугает до потери пульса.

– Наш брак никогда не будет таким.

– Не желаю чувствовать себя женой, которой пренебрегают даже в медовый месяц.

– Лив, я вовсе не пренебрегаю тобой…

– Но ты заставляешь меня чувствовать себя маленькой и незначительной, причем именно тогда, когда я вполне резонно ожидала, что ты будешь наслаждаться моим обществом и тебе никто, кроме меня, не будет нужен. – Ее голос наполняется страстью. – Я хотела походить по маленьким парижским барам, присесть за столик, выпить вина, подержать тебя за руку. Я хотела слушать твои рассказы о том, кем ты был до нашего знакомства и чего ты ждал от жизни. Хотела рассказать тебе обо всем, что запланировала для нас обоих. Хотела до умопомрачения заниматься сексом. И совсем не хотела в одиночестве ходить по музеям и пить кофе с незнакомыми мужчинами, чтобы убить время. – Она чувствует злорадное удовольствие от его удивленного взгляда исподтишка. – И когда я увидела эту картину, мне все стало ясно. Это я, Дэвид. Та, какой я стану. И очень скоро. Поскольку даже сейчас ты не можешь понять, что уж такого плохого в том, чтобы потратить два-три дня из нашего пятидневного медового месяца, втюхивая свой проект парочке богатых бизнесменов. – Она судорожно сглатывает. У нее дрожит голос. – Прости. Я… я не хочу становиться такой женщиной. Такой была моя мама, и это меня до смерти страшит. – Она украдкой вытирает глаза, стараясь избежать любопытных взглядов посетителей.

Дэвид смотрит на картину. И несколько минут не говорит ни слова. Затем поворачивается к ней. Лицо у него опрокинутое.

– Ладно, я понял. – Он растерянно ерошит волосы. – И ты права. Насчет всего. Я невероятно тупой. И эгоистичный. Прости. – Он умолкает, поскольку перед картиной остановилась какая-то немецкая пара. Дождавшись, когда они уйдут, Дэвид продолжает: – Но… ты заблуждаешься насчет картины. – (Она удивленно смотрит на него.) – Этой женщиной вовсе не пренебрегают. Судя по задумке художника, их любовь отнюдь не умерла. – Он подходит поближе и берет ее под руку. – Лив, посмотри, как он ее изобразил. Он не хочет, чтобы она сердилась. Он по-прежнему смотрит только на нее. Погляди, какие деликатные мазки, как светится ее кожа. Он ее обожает. Он не желает, чтобы она сердилась. Он не может отвести от жены глаз, даже когда она злится на него. – Дэвид делает паузу перевести дух. – Он там, и он не собирается уходить, несмотря на ее дурное настроение.

У Лив на ресницах дрожат слезы.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я не верю, что эта картина должна означать конец нашей семейной жизни. – Он берет жену за руку, их пальцы переплетаются. – Потому что я вижу все в совершенно другом ракурсе. Да, что-то пошло не так. Да, эта женщина сейчас очень несчастна. Но, Лив, когда я смотрю на картину, то чувствую, что она буквально дышит любовью.

1912 год

Когда вскоре после полуночи я принялась бродить по улицам Латинского квартала, неожиданно пошел противный мелкий дождик. Моя фетровая шляпа насквозь промокла, холодные капли стекали за воротник, но я была настолько поглощена горестными мыслями, что не чувствовала холода.

В глубине души я понимала, что, наверное, стоило подождать Эдуарда дома, но мне было не усидеть на одном месте, тем более в обществе всех этих женщин на картинах, служивших молчаливым свидетельством потенциальной неверности моего мужа. Более того, я не могла забыть печальных глаз Эдуарда, с застывшей в них немой болью, у меня в ушах стоял его звеневший от ярости голос. Кто эта хмурая обличительница? Он больше не видел во мне своего идеала, но кто его за это осудит? Он наконец разглядел мою подлинную сущность, ведь, положа руку на сердце, я была всего-навсего простой, провинциальной, серенькой продавщицей. Он попал в брачную ловушку исключительно из‑за ревности и теперь наверняка горько сожалел о поспешности, с которой совершил столь необдуманный шаг.

А что, если просто собрать вещи и уехать? Но каждый раз, как эта идея появлялась в моем воспаленном мозгу, у меня тотчас же находился весомый контраргумент: я любила Эдуарда всем сердцем и не представляла своей жизни без него. И разве я смогу вернуться в Сен-Перрон, чтобы вести жизнь старой девы, после такой бури страстей? Разве я смогу спокойно жить, если меня будет преследовать мысль, что он сейчас за много миль от меня. Ведь даже когда он ненадолго уходил из мастерской, его отсутствие вызывало у меня в душе непонятную фантомную боль. Я по-прежнему чувствовала к нему непреодолимое физическое влечение. Да и вообще, я не могла позволить себе появиться дома буквально через несколько недель после бракосочетания.

И тем не менее на нашем пути стояла непреодолимая преграда. Я навсегда останусь провинциалкой. И никогда не научусь обходиться с мужем, как умеют лишь настоящие парижанки, закрывающие глаза на шалости своих мужчин. Но разве можно жить с ощущением, что над тобой висит дамоклов меч и ты рано или поздно почувствуешь, как от твоего мужа пахнет другой женщиной? И даже если у меня не будет прямых доказательств его неверности, что, если в один прекрасный день я увижу Мими Эйнсбахер или одну из тех женщин, позирующих ему в обнаженном виде, на нашей кровати? И что мне тогда делать? Просто исчезнуть в задней комнате? Отправиться на прогулку? Сидеть и смотреть на них? Он меня точно возненавидит. Он увидит во мне тюремщицу, каковой, собственно, я уже и являюсь в глазах мадам Эйнсбахер.

Похоже, я не подумала о том, что на самом деле будет значить для нас супружество. Я не видела дальше своего носа, завороженная его голосом, ласками, поцелуями, а всему виной тщеславие, ведь я была ослеплена своим отражением в картинах и в глазах Эдуарда. А теперь позолота облупилась, и я осталась просто женой – хмурой обличительницей. И эта моя ипостась мне совсем не нравилась. Я прошла чуть ли не весь Париж – от улицы Риволи и так до бесконечности, не обращая внимания на любопытные взгляды мужчин, улюлюканье забулдыг. С трудом передвигая сбитыми в кровь ногами, я отворачивала заплаканное лицо от любопытных взглядов прохожих. Я оплакивала свой брак, который закончился полным провалом. Оплакивала того Эдуарда, который когда-то видел во мне идеал женщины. Оплакивала наше безоблачное счастье, ощущение неуязвимости, ведь мне казалось, что вдвоем мы одолеем любые напасти и сможем выстоять против целого мира. Тогда почему все так быстро закончилось? Я шла, погрузившись в мрачные раздумья, и не заметила, как стало светать.

– Мадам Лефевр?

Я обернулась, какая-то женщина вышла из тени. Когда она оказалась в дрожащем круге света уличного фонаря, я узнала в ней девушку, с которой Эдуард познакомил меня в ночь той памятной потасовки в баре «Триполи». Господи, как же ее зовут? Лили? Лаура?

– Мадам, порядочным женщинам негоже появляться на улице в такое время, – сказала она.

Я не нашлась что ответить. Да и вообще сомневалась, что могу говорить.

Он якшается с уличными девками из района красных фонарей Пигаль.

– Боже, я совсем забыла о времени!

Я бросила взгляд на часы. Без четверти пять. Значит, я бродила всю ночь.

Лицо девушки оставалось в тени, но я чувствовала на себе ее испытующий взгляд.

– Вы в порядке?

– У меня все отлично. Спасибо.

Однако она упорно продолжала смотреть на меня. Затем шагнула поближе и легонько коснулась моего локтя.

– Знаете, по-моему, это не самое подходящее место для замужней женщины, чтобы гулять в одиночестве. А что, если нам пропустить по стаканчику? Я знаю хороший бар неподалеку. – Заметив мои сомнения, она выпустила мой локоть и слегка попятилась. – Но конечно, если у вас другие планы, то я не обижусь.

– Нет. С вашей стороны очень любезно меня пригласить. На улице так холодно. Я… только сейчас поняла, что продрогла до костей.

Мы молча прошли по двум узеньким улочкам и свернули в сторону светящегося окна. Какой-то китаец открыл нам тяжелую деревянную дверь, и моя спутница обменялась с ним парой коротких фраз. В баре было тепло, окна запотели от влажных испарений, компания мужчин распивала спиртные напитки. Водители такси, объяснила Лаура и провела меня в конец зала. Лаура Леконт заказала напитки, а я тем временем села за столик и сняла насквозь промокшую накидку. В маленьком зале было шумно и весело; мужчины следили за карточной игрой в углу. В зеркале на стене я вдруг увидела свое лицо, бледное, в каплях дождя, мокрые волосы облепили голову. А почему, собственно, он должен любить только меня? – подумала я, но поспешно отогнала эту мысль.

К столику подошел немолодой официант с подносом, и Лаура вручила мне бокал коньяка. И вот теперь, когда мы сидели за столиком, я поняла, что мне не о чем с ней говорить.

– Хорошо, что мы зашли внутрь, – бросив взгляд в сторону двери, сказала Лаура.

Дождь уже зарядил не на шутку, потоки воды, булькая, стекали в сточные канавы.

– Думаю, да.

– А месье Лефевр дома?

Она назвала Эдуарда официально, по фамилии, хотя знала его гораздо дольше меня.

– Понятия не имею.

Я сделала глоток коньяка. Напиток обжег горло. И неожиданно я начала говорить. Скорее всего, дело было в отчаянии, а возможно, в осознании того факта, что женщина вроде Лауры успела близко познакомиться с изнанкой жизни и ее вряд ли может что-нибудь удивить. Или же мне просто хотелось увидеть ее реакцию. Тем более что она, похоже, не принадлежала к числу женщин, представлявших для меня угрозу.

– Я была в расстроенных чувствах. И решила, что будет лучше… пройтись.

Она кивнула и едва заметно улыбнулась. Волосы ее были стянуты в низкий аккуратный узел, что больше пристало школьной учительнице, нежели ночной птичке.

– Я никогда не была замужем. Но вполне могу представить себе, что замужество кардинально меняет жизнь женщины.

– Да, к этому нелегко приспособиться. Хотя в принципе я считала себя вполне готовой для семейной жизни. А вот сейчас… я уже не так уверена в этом. Сомневаюсь, что у меня достаточно темперамента отвечать на все новые вызовы.

Я сама себе удивлялась, поскольку отнюдь не принадлежала к тем женщинам, что охотно пускаются на откровения. Прежде моей наперсницей была сестра, но сестра жила с Сен-Перроне, и теперь я могла поделиться лишь с Эдуардом.

– Значит, Эдуард… это для вас вызов?

Теперь я заметила, что Лаура несколько старше, чем мне казалось; умелое обращение с румянами и губной помадой позволяло ей вернуть очарование юности. И было в ней нечто, что располагало к откровениям: судя по ее виду, она явно умела держать рот на замке. Интересно, а что она делала сегодня вечером и какие еще секреты успела услышать?

– Да. Нет. Дело не только в Эдуарде. – Мне трудно было объяснить. – Я не знаю. Простите. Не следовало нагружать вас своими проблемами.

Она заказала мне еще коньяку. И осталась сидеть, потягивая свой и словно взвешивая свои слова. Наконец она наклонилась ко мне и тихо произнесла:

– Надеюсь, это не будет для вас сюрпризом, мадам Лефевр, если я скажу, что являюсь экспертом в области психологии женатых мужчин. – (Я слегка покраснела.) – Уж не знаю, что привело вас сюда сегодня вечером, да и, на мой взгляд, никто не способен непредвзято судить о том, что на самом деле происходит между супругами. Но могу сказать одно: Эдуард вас обожает. И я говорю это совершенно уверенно, поскольку уж кто-кто, а я в своей жизни повидала мужчин, и даже молодоженов. – Я удивленно вскинула на нее глаза, и она выразительно приподняла брови. – Да-да, молодоженов во время медового месяца. И до знакомства с вами я на чем угодно могла бы поклясться, что Эдуард Лефевр никогда не женится. И с удовольствием будет вести прежнюю беспечную жизнь. А потом он встретил вас. И вы без лишних ухищрений завоевали его сердце, его ум, его воображение. Поэтому, мадам Лефевр, не стоит недооценивать его чувства к вам.

– А как насчет других женщин? Мне что, не стоит обращать на них внимание?

– Других женщин?

– Мне намекнули… Эдуард не тот мужчина, который сможет довольствоваться… лишь кем-то одним.

Лаура остановила на мне тяжелый взгляд:

– И что за змея подколодная вам это сказала? – (Кажется, меня выдало выражение лица.) – Какие бы ядовитые семена ни посеяла в вашей душе ваша советчица, она в этом преуспела. – Лаура глотнула вина. – Вот что я вам скажу, мадам Лефевр, и надеюсь, вы не будете держать на меня зла, потому что совет мой от чистого сердца. Да, я действительно не верила, что Эдуард создан для брака. Но когда я встретила вас вдвоем в тот вечер возле бара «Триполи», увидела, как он смотрит на вас, как гордится вами, как ласково кладет вам руку на спину, как заглядывает вам в глаза в надежде встретить одобрительный взгляд, я поняла, что вы созданы друг для друга. А еще, что он счастлив. Безумно счастлив. – (Я слушала, затаив дыхание.) – И должна вам признаться, что в нашу первую встречу я испытала стыд – чувство, отнюдь мне не свойственное. Потому что когда я позировала Эдуарду или просто встречала его, быть может, по дороге из бара или ресторана, то предлагала ему себя совершенно бесплатно. Я всегда была от него без ума, понимаете? Однако после того, как он встретил вас, он мне отказывал, с привычной для него деликатностью, но весьма решительно. – Дождь неожиданно закончился. Какой-то мужчина высунул руку на улицу и что-то бросил своему товарищу, заставив того рассмеяться. Голос Лауры понизился до едва слышного шепота. – Если уж говорить откровенно, ваш брак может разрушиться вовсе не из‑за вашего мужа. Нет, главная угроза для вас – яд, которым отравляют вашу душу так называемые советчики, превращая вашу жизнь в самый настоящий кошмар и отталкивая от вас мужа. – Лаура допила коньяк. Набросила на плечи шаль и встала из‑за стола. Посмотрелась в зеркало, поправила выбившуюся прядь волос и повернулась в сторону окна. – Вот и дождь прошел. Думаю, сегодня будет отличный день. Возвращайтесь домой к мужу, мадам Лефевр. И радуйтесь своей удаче. Оставайтесь женщиной, которую он нежно любит. – Она подарила мне мимолетную улыбку. – И вам мой совет на будущее. Получше выбирайте себе советчиков.

А затем, что-то сказав хозяину заведения, она вышла из бара навстречу голубоватому рассвету. Я сидела, пытаясь переварить ее слова и чувствуя безмерную усталость, а вместе с тем и глубокое облегчение.

Я попросила пожилого официанта принести счет. Однако он, пожав плечами, сказал, что мадам Лаура уже все оплатила, и как ни в чем не бывало продолжил вытирать стаканы.

2002 год

Поверить не могу, что ты звонишь мне во время медового месяца.

– Ну да. Дэвид решает какие-то дела в холле гостиницы. Вот я и подумала, что это идеальный повод выкроить время, чтобы поболтать две минутки.

Жасмин, прикрыв рукой микрофон, тихо говорит:

– Ладно, тогда, пожалуй, пойду в женский туалет, чтобы меня не засекла Бесли. Не отключайся. – (Я услышала звук закрываемой двери, торопливые шаги. И живо представила себе тесный офис над книжным магазином, плотный поток ползущего по Финчли-роуд транспорта, запах выхлопных газов в неподвижном летнем воздухе.) – Ну, давай выкладывай. Расскажи мне все. Буквально за двадцать секунд. У тебя, небось, теперь походка как у Джона Уэйна, да? И ты, наверное, просто улетно проводишь время?

Я обвела глазами наш номер, переведя взгляд с недавно покинутой Дэвидом смятой постели на стоявший на полу чемодан, который я без особого энтузиазма уже начала собирать.

– Все было немножко странно. Я имею в виду – привыкать к семейной жизни. Но я ужасно счастлива.

– Ух ты! Как я тебе завидую! А я вчера вечером ходила на свидание с Шоном Джефрисом. Помнишь его? Брат Фи. Ну того, с жуткими ногтями? Честно говоря, сама удивляюсь, почему сказала «да». Он всю дорогу занудно рассказывал о себе. По идее, я должна была быть поражена в самое сердце оттого, что у него есть двухэтажная квартира во Фрирн-Барнете.

– Что ж, неплохой райончик. Весьма перспективный.

– Сама квартира дает кучу возможностей.

– Главное, суметь подняться по лестнице, – захихикала я.

– Тем более в его возрасте. Не дай бог, попадется плохо закрепленный кирпич.

– Он, небось, уже вышел на пенсию. Ну давай! Скажи, что он уже пенсионер.

– Он определенно на пенсии. Причем индексируемой. И он надел серые туфли, и настоял на том, чтобы оплатить счет пополам, и заказал самое дешевое вино, «потому что после первого бокала вкус уже все равно не чувствуется». Ох, Уортинг, как я хочу, чтобы ты поскорее вернулась! Мне дико хочется надраться. Свидания – это тихий ужас. Ты приняла единственно верное решение.

Я легла на спину и уставилась в белый потолок, богато украшенный, точно свадебный торт.

– Да неужели? И это несмотря на то, что я безумно импульсивна и не должна доверять своим порывам?

– Да! Жаль, что лично я оказалась не столь импульсивной. Я бы вышла замуж за Эндрю и переехала в Испанию, а не застряла бы в этом чертовом офисе, гадая, где бы перехватить двадцатку или пятерку, чтобы заплатить наконец налог на машину. Ну да бог с ним, мне надо бежать! Бесли только что вошла в женский туалет. – Голос Жасмин неожиданно становится деловым. – Конечно, миссис Халстон. Большое спасибо за звонок. Не сомневаюсь, мы скоро с вами снова свяжемся.

Лив выключает телефон, когда в номер входит Дэвид. У него в руках коробка дорогущего шоколада от Патрика Роже.

– Что это такое?

– Ужин. Сейчас нам к этому еще в номер принесут шампанское.

Она ахает от восторга, начинает сдирать обертку с красивой бледно-бирюзовой коробки, кладет конфетку в рот и от наслаждения закрывает глаза:

– Боже мой, потрясающе! Только боюсь, после этих конфет и завтрашнего шикарного ланча я потом в дверь не влезу.

– Я отменил ланч.

Лив удивленно вскидывает глаза:

– Но я же сказала, что я…

Дэвид пожимает плечами:

– Нет. Ты была совершенно права. Больше никакой работы. Некоторые вещи должны оставаться священными.

Она кидает в рот очередную конфету и протягивает ему коробку:

– Ох, Дэвид… Я начинаю думать, что слишком остро на все отреагировала.

Полдень, с его накалом страстей, казалось, остался далеко позади. Теперь у нее такое чувство, будто они женаты давным‑давно.

Он стягивает через голову рубашку.

– Вовсе нет. Ты имела полное право претендовать на то, чтобы во время медового месяца я уделял внимание лишь тебе и больше никому. Прости. Похоже… похоже, мне надо зарубить себе на носу, что я уже не один, а нас теперь двое.

И вот он снова такой, как прежде. Мужчина, в которого она влюбилась. Муж. И она вдруг вся пылает от желания. Он садится рядом с ней, и она прижимается к нему, а он тем временем продолжает говорить:

– Хочешь узнать самое интересное? Я позвонил Голдштейнам снизу и объяснил, что сожалею, но на этой неделе у меня больше не будет времени, поскольку на самом деле это мой медовый месяц.

– И…

– И они пришли в ярость.

Рука с конфетой замерла на полпути. У Лив оборвалось сердце.

– Господи, мне так жаль…

– Ага. Реально пришли в ярость. Они спросили меня, каким местом я думаю, если во время медового месяца оставляю молодую жену, чтобы обсудить деловые вопросы. Цитирую дословно: «Нельзя начинать так семейную жизнь, черт побери!» – Он лукаво ухмыляется.

– Мне всегда нравились эти твои Голдштейны, – говорит она, кидая конфетку в рот.

– Они сказали, что такое бывает лишь раз в жизни и вернуть это время уже невозможно.

– Думаю, я даже способна их полюбить.

– Через минуту ты полюбишь их еще больше. – Он встает и распахивает двустворчатую стеклянную дверь на балкон. Их маленький номер купается в лучах вечернего солнца, звуки оживленной Фран-Буржуа, с толпами туристов и ленивых покупателей, заполняют комнату. Он стаскивает туфли, носки, брюки, садится на кровать и поворачивается к Лив. – Они утверждают, будто чувствуют себя отчасти виноватыми в том, что разлучили меня с тобой. Поэтому они предложили нам свои апартаменты в «Рояль Монсо». Мы можем переехать хоть завтра. Решать тебе. Обслуживание в номере, ванна размером с океанский лайнер, море шампанского, можно вообще никуда не выходить. На двое суток. Я так долго и проторчал внизу, потому что на правах мужа взял на себя смелость перезаказать билеты на другое число. Ну что скажешь? – Он смотрит на Лив, и в его глазах проскальзывает тень сомнения. – Тебе придется провести еще сорок восемь часов в обществе мужчины, который, если верить нашим дружественным местным миллиардерам, треклятый тупоголовый идиот.

Она смотрит на него широко раскрытыми глазами:

– Треклятые тупоголовые идиоты – мой самый любимый тип мужей.

– Я очень надеялся, что ты именно так и скажешь.

Они откидываются на подушки и лежат рядышком, взявшись за руки.

Она смотрит в окно на ярко освещенный «город огней» и невольно улыбается. Она замужем. Она в Париже. Завтра она исчезнет в недрах необъятной двуспальной кровати вместе с любимым мужчиной и два дня вообще не будет вставать. Одним словом, лучше не бывает.

Или бывает?

– Я исправлюсь, миссис Халстон, – шепчет он, поднося ее пальцы к губам. – Конечно, это может занять много времени, целую супружескую жизнь, но рано или поздно я все сделаю правильно.

У него на носу две веснушки. Она их никогда раньше не замечала. Да и вообще, она в жизни не видела таких красивых веснушек.

– Идет, мистер Халстон, – говорит она, от греха подальше убирая коробку с шоколадом на прикроватный столик. – У нас с тобой впереди еще много-много лет.

Нелл передвигает сумку на пластиковом сиденье вокзала и, наверное, в сотый раз смотрит на настенные часы. И тотчас же переводит взгляд на раздвигающиеся двери за контролем безопасности. Еще одна семья – орущие, упирающиеся детишки и невыспавшиеся родители. Явно собираются в Диснейленд, проходят в зал отправления.

Последние полчаса ее сердце тревожно колотится и от волнения противно сосет под ложечкой.

– Он придет. Он обязательно придет. Он обязательно сможет, – едва слышно бормочет она.

– Поезд номер 9051 на Париж отходит от второй платформы через десять минут. Пройдите на платформу, пожалуйста. Не забывайте ваш багаж.

Она нервно жует губу, затем отправляет ему новую эсэмэску, пятую по счету.

На вокзале в Париже вовсю кипит жизнь. Нелл выходит из ворот с платформы и столбенеет, оказавшись в гуще пихающихся и толкающихся людей. Она чувствует себя потерянной среди всех этих застекленных киосков и эскалаторов, похоже ведущих в никуда.

Из громкоговорителя звучит мелодичный сигнал из трех нот, а затем – непонятное объявление на французском. Пассажиры целеустремленно идут вперед, словно точно знают куда. Снаружи совсем темно, и Нелл начинает паниковать. Я в незнакомом городе и даже не знаю языка. А затем она видит табличку «Такси».

Очередь человек на пятьдесят, не меньше, но Нелл все равно. Она шарит в сумке в поисках распечатки бронирования отеля и, оказавшись наконец в начале очереди, вытаскивает ее.

– Отель «Бон виль», – говорит она. – Э‑э‑э… s’il vous plaît.

Водитель оборачивается, словно не может понять, чего она от него хочет.

– Отель «Бон виль», – повторяет она, пытаясь звучать по-французски. – «Бон виль».

Он смотрит непонимающими глазами и забирает у нее распечатку. Внимательно изучает.

– А! Отель «Бон виль», – произносит он, закатывая глаза.

Водитель отдает ей распечатку, и машина вливается в плотный поток транспорта. Нелл откидывается на спинку сиденья и облегченно вздыхает.

Добро пожаловать в Париж.

Фабьен, сидя на крыше, натягивает шерстяную шапку до самых бровей и закуривает очередную сигарету. Он всегда курил именно здесь, если имелась хоть какая-нибудь вероятность, что Сандрин неожиданно вернется. Она терпеть не могла запах табачного дыма и, когда он курил дома, морщила нос и говорила, что в его квартире-студии жутко воняет.

Выступ крыши с виду узкий, но вполне достаточный для того, чтобы здесь поместились высокий мужчина, кружка кофе и 332-страничная рукопись. Летом он иногда здесь кемарит или машет рукой подросткам-близнецам в доме через площадь. Они тоже выходят посидеть на плоскую крышу – послушать музыку и курнуть подальше от родительских глаз.

В центре Парижа полно таких мест. Тем, у кого нет садика или крошечного балкончика, приходится устраиваться кто как может.

Фабьен берет карандаш и начинает вычеркивать слова. Он уже шесть месяцев редактирует рукопись, и теперь рукописные строчки пестрят карандашной правкой. И сколько бы он ни читал свой роман, каждый раз вылезают новые огрехи.

Герои ходульные, голоса фальшивые. Его друг Филипп говорит, что ему надо сдвинуться с мертвой точки, напечатать рукопись и отдать агенту, который в этом заинтересован. Но всякий раз, как Фабьен смотрит на свою книгу, у него находится очередная причина, чтобы ее не показывать.

Она еще не готова.

Если верить Сандрин, он не желает отдавать книгу, потому что, пока он этого не сделал, у него остается возможность убедить себя, будто есть хоть какая-то надежда. Впрочем, это еще цветочки на фоне тех гадостей, что говорила ему Сандрин.

Фабьен смотрит на часы. У него остался только час до начала смены. А затем слышит, как звонит мобильник. Черт! Мобильник в квартире. Он отчаянно костерит себя за то, что перед выходом на крышу забыл сунуть телефон в карман. Потом ставит кружку на ворох страниц, чтобы не разлетелись, и поворачивается, собираясь вернуться через окно.

Впоследствии сколько он ни пытался, но так и не смог точно восстановить ход событий. Его правая нога скользит по доске, по которой он обычно забирается в квартиру, и весь упор приходится на левую ногу, именно так он пытается удержаться. И вот эта-то злополучная нога – его здоровенная, неуклюжая лапа, как любила выражаться Сандрин, – сбрасывает кружку и рукопись с выступа. Фабьен поворачивается и видит, как кружка летит вниз и разбивается о булыжную мостовую, а все 332 белые странички улетают в сумрачные небеса.

И он смотрит, как, подхваченные ветром, страницы эти, словно белые голуби, парят над парижскими улицами.

Нелл уже почти час лежит на кровати, не в состоянии выработать план действий. Пит не едет в Париж. Определенно не едет. То есть она приехала в столицу Франции, с новым бельем и красным лаком на ногах, а Пит ее просто-напросто кинул.

Первые десять минут она тупо смотрела на эсэмэску, с этим его жизнерадостным «желаю хорошо повеселиться», и ждала продолжения. Но нет, он действительно не собирался ехать.

Она лежит на кровати с телефоном в руке и глядит в стенку. Она понимает, что в глубине душе всегда знала, что рано или поздно это должно было случиться. Она всматривается в экран, зажигает и гасит его, желая убедиться, что это не дурной сон.

Но она знает. И должно быть, знала еще накануне вечером, когда он перестал отвечать на ее звонки. А возможно, еще на прошлой неделе, когда на все ее предложения, как провести время в Париже, он отвечал: «Угу, типа того» или «Ну я не знаю».

И дело было даже не в том, что Пит оказался не самым надежным бойфрендом – он частенько исчезал, не ставя ее в известность, куда собирается. И если уж быть до конца откровенной, в Париж он ее не приглашал.

Они как-то говорили о местах, которые повидали, и она призналась, что никогда не бывала в Париже, а он в ответ лишь невнятно сказал: «Да неужели? О, Париж потрясающий. Тебе бы понравилось».

Это, наверное, был первый по-настоящему импульсивный поступок в ее жизни. Два дня спустя она уже изучала сайты, и ей удалось найти специальное предложение «Евростар». Ее палец завис над словом «заказать» на экране компьютера, и, даже не успев толком сообразить, что к чему, она заказала два билета туда и обратно. Она вручила ему билеты, зардевшись от смущения и отчасти от удовольствия, буквально на следующий вечер, когда они пришли к нему домой.

– Что ты сделала? – Он был под приличным градусом, вспомнила она уже сейчас, и удивленно моргал, словно не веря своим глазам. – Ты купила мне билет в Париж?

– Нам, – уточнила она, когда он принялся расстегивать пуговицы на ее платье. – Уик-энд в Париже. Я подумала, что это будет… весело.

– Ты купила мне билет в Париж! – Он тряхнул головой, волосы упали ему на лицо, закрыв один глаз. А затем сказал: – Конечно, детка. Почему бы и нет? Чудненько.

Она не помнит, добавил ли он что-то еще, так как они сразу рухнули на кровать.

А теперь ей придется ехать обратно на вокзал, потом – в Англию и говорить Магде, Триш и Сью, что они были правы. Что Пит именно тот, кем они его считали. Что она была дурой и выкинула деньги на ветер. Зазря испортила их традиционную поездку в Брайтон.

Она крепко зажмуривает глаза, чтобы не заплакать, и принимает сидячее положение. Смотрит на свой чемодан. Прикидывает, как найти такси и можно ли поменять билет. А вдруг она приедет на вокзал, а ее откажутся посадить на поезд? А что, если попросить администраторшу там, внизу, позвонить в «Евростар»? Но Нелл пугает ее ледяной взгляд. В общем, Нелл не знает, что делать.

Ее телефон снова гудит. Она судорожно хватает его, чувствуя, как сильно бьется сердце. Он все-таки приезжает! Все будет хорошо! Но это от Магды.

Фабьен сидит в кафе возле раздаточного окна, смотрит, как Эмиль отдраивает огромные стальные противни, и с унылым видом прихлебывает кофе из большой кружки. На часах двенадцать сорок пять.

– Ты напишешь другую. Еще лучше, чем эта, – говорит Эмиль.

– Я вложил всю душу в эту книгу. И вот ее нет.

– Да ладно тебе! Ты считаешь себя писателем. Значит, мыслей у тебя должно быть больше, чем на одну книгу. Так как в противном случае ты будешь вечно голодным писателем. И может, в следующий раз воспользуешься компьютером, а? Тогда ты просто сможешь распечатать еще один экземпляр.

Фабьену удалось подобрать сто восемьдесят три страницы из трехсот с хвостиком, которые унесло ветром. Часть страниц оказалась заляпана грязью, забрызгана водой, с отпечатками подошв. Но часть бесследно исчезла в парижской ночи. Когда он обходил улицы вокруг дома, то видел отдельные страницы, реющие в воздухе или мокнущие в сточной канаве под равнодушными взглядами прохожих. Смотреть, как самые сокровенные мысли валяются у всех на виду, было для него равносильно тому, чтобы в голом виде появиться на людях.

– Эмиль, я такой дурак. Ведь Сандрин постоянно твердила мне, чтобы я не брал рукопись на крышу…

– Ой нет! Только давай не будем о Сандрин. Пожалуйста! – Эмиль выливает из раковины жирную воду и наливает свежую. – Если ты опять заведешь свою шарманку о Сандрин, то я тогда глотну бренди. На трезвую голову мне этого не вынести.

– Что мне теперь прикажешь делать?

– То, что тебе велит твой герой, писатель Сэмюэл Беккет: «Попробуй снова. Провались снова. Провались лучше». – Эмиль поднимает на Фабьена глаза, его шоколадная кожа блестит от пота и пара. – И сейчас я говорю не только о твоей рукописи. Тебе необходимо снова начать выходить. Знакомиться с женщинами. Немножко выпить, немножко потанцевать… Найти материал для следующей книги!

– У меня что-то нет настроения.

– Тогда сделай так, чтобы оно было! – Эмиль как раскаленный радиатор, рядом с ним всегда становится теплее. – По крайней мере, у тебя наконец появилась причина вылезти из квартиры. Попробуй хоть немного пожить полной жизнью! Подумай о чем-нибудь другом. – Он заканчивает мыть последний противень. Складывает его вместе с остальными и перебрасывает через плечо посудное полотенце. – Ладно. У Оливье завтра ночная смена, так? Значит, остаемся только мы с тобой. Сходим выпить пивка. Что скажешь?

– Ну, я не знаю…

– А какие еще у тебя есть варианты? Сидеть сиднем в своей крошечной квартирке? Месье Олланд, наш президент, скажет тебе по телику, что в стране нет денег. А твой пустой дом скажет тебе, что у тебя нет женщины.

– Да уж, Эмиль, утешил так утешил! Тоже мне, друг называется!

– Да! Я твой друг! И могу перечислить миллион причин, почему тебе стоит пойти со мной. Ну давай повеселимся немного! Подцепим нехороших женщин. Попадем в каталажку. – (Фабьен допивает кофе, вручает кружку Эмилю, и тот кладет ее в раковину.) – Давай! Тебе надо жить так, чтобы было о чем писать.

– Может быть, – говорит Фабьен. – Я подумаю.

Ее будит стук в дверь. Сперва словно издалека, затем – уже громче, и наконец она слышит голос:

– Уборка номеров.

Уборка номеров.

Нелл рывком садится, моргает, у нее слегка звенит в ушах, и в первую минуту она не понимает, где находится. Удивленно смотрит на незнакомую кровать, на обои на стенах. Откуда-то доносится приглушенное постукивание. Она вынимает беруши. Звук сразу становится оглушающим.

Она подходит к двери, открывает ее, продолжая усиленно тереть глаза:

– Здравствуйте!

Женщина в форме горничной извиняется, делает шаг назад и что-то говорит, должно быть, по-французски.

Но Нелл понятия не имеет, чего та от нее хочет. Она кивает и закрывает дверь. У нее такое чувство, будто ее переехала машина. Нелл ищет глазами американку, но видит лишь пустую кровать со скомканным покрывалом и распахнутую дверцу шкафа. Тогда Нелл в панике проверяет, где ее чемодан. Но он, слава богу, на месте!

Нелл не рассчитывала, что американка уйдет так рано, но, если честно, даже рада, что ей не надо видеть эту надутую красную физиономию. Теперь можно спокойно помыться и…

Она смотрит на экран телефона. Четверть двенадцатого.

Не может быть!

Она переключает каналы телевизора, пока не находит новостной.

Черт, действительно четверть двенадцатого!

Мгновенно стряхнув с себя остатки сна, она начинает собирать вещи, швырять их в чемодан и поспешно одеваться. Хватает ключ, билеты и бегом спускается вниз. Француженка за стойкой администратора, такая же безупречная, как и вчера. И Нелл сразу жалеет, что не нашла минутку пригладить волосы.

– Доброе утро, мадемуазель.

– Доброе утро. Я хотела узнать, могу ли я… Словом, мне нужно поменять билет на «Евростар».

– Так вы хотите, чтобы я позвонила в «Евростар»?

– Будьте любезны. Мне надо сегодня быть дома. Э‑э‑э… семейные обстоятельства.

Лицо француженки остается бесстрастным.

– Конечно.

Она берет билет, набирает номер и что-то тараторит по-французски. Нелл машинально проводит рукой по волосам, затем протирает глаза.

– Самое раннее, что они могут предложить, – пять вечера. Это вас устроит?

– А пораньше нельзя?

– Утром у них были места на ранние поезда, но сейчас до пяти все забито.

Нет, ну надо же быть такой идиоткой, чтобы все на свете проспать!

– Отлично!

– И вам придется купить новый билет.

Нелл смотрит на свой билет, который протягивает ей администраторша. Ну да, здесь черным по белому написано: «ВОЗВРАТУ НЕ ПОДЛЕЖИТ».

– Новый билет? И сколько он стоит?

Француженка что-то говорит в телефон, потом прикрывает трубку рукой:

– Сто семьдесят восемь евро. Ну что, вам бронировать?

Сто семьдесят восемь евро. Около ста пятидесяти фунтов.

– Хм… Знаете что? Мне надо кое-что утрясти. – Нелл берет билет, не осмеливаясь посмотреть француженке в лицо. Она чувствует себя ужасно глупо. Ну конечно, дешевый билет возврату не подлежит. – Большое вам спасибо. – Она спешит укрыться в тишине своего номера и не обращает внимания на оклики администраторши.

Сандрин, бывшая девушка Фабьена, всегда говорила ему, что он встает слишком поздно. И вот теперь, оказавшись в конце очереди, отмеченной знаками «Один час до входа на экспозицию», «Два часа до входа на экспозицию», Фабьен укоряет себя за то, что не проснулся в восемь часов, как, собственно, и планировал.

По идее, ему надо было заскочить к отцу, помочь повесить полки. Но когда Фабьен ехал на своем мопеде по набережной, то увидел указатели и остановился. Он жизнерадостно встал в конец очереди сорок пять минут назад, рассчитывая, что она будет двигаться достаточно быстро. Но в результате ему удалось продвинуться лишь на десять футов. День сегодня холодный, небо ясное, и Фабьен чувствует, что начинает замерзать. Он натягивает пониже шапку и нервно ковыряет землю носком ботинка.

Конечно, он мог просто выйти из очереди и встретиться с отцом, как и обещал. Мог вернуться домой и убрать квартиру. Мог заправить бензином мопед и подкачать шины. Мог разобрать бумаги, что не мешало бы сделать еще несколько месяцев назад. Но поскольку, похоже, никто не собирается покидать очередь, он тоже остается.

А вдруг ему тут станет легче? – думает он. Возможно, сегодня он сделает шаг вперед. И он не сдастся, как всегда, в чем вечно упрекала его Сандрин.

И само собой, это никак не связано с тем фактом, что Фрида Кало – любимая художница Сандрин. Он поднимает воротник, представляя, как случайно сталкивается с ней в баре. «О да, – небрежно скажет он. – Я только что был на выставке Диего Риверы и Фриды Кало». А она удивится, а может, даже обрадуется. Возможно, он купит каталог и подарит ей.

Но несмотря на все свои фантазии, он понимает, что это дохлый номер. Сандрин вряд ли появится возле бара, где он работает. После того как они расстались, она обходит бар стороной. Тогда что он здесь делает?

Фабьен поднимает глаза и видит девушку, бредущую в конец длиннющей очереди, синяя шапочка низко надвинута на челку. На лице девушки написана та же растерянность, что и у всех, кто обнаруживает, какой длины очередь.

Девушка в синей шапочке встает за женщиной неподалеку от него. У девушки в руках две полоски бумаги.

– Простите? Вы говорите по-английски? Это очередь на выставку Кало?

Она уже не первая, кто спрашивает. Женщина пожимает плечами и бросает что-то по-испански. Когда до Фабьена доходит, что именно девушка держит в руках, он поворачивается к ней:

– Вам не надо стоять в очереди. – Он показывает на начало очереди. – С билетами – вон туда.

– Ох, – улыбается она. – Какое счастье!

И тут он ее узнает:

– Простите, это не вы, случайно, были вчера вечером в кафе «Бастид»?

Вид у нее слегка ошарашенный. Она машинально прикрывает рот рукой.

– Ой! Официант. Я облила вас вином. Извините.

– De rien, – отвечает он. – Пустяки.

– Но вы все равно извините меня. И… большое спасибо. – Она уже собирается отойти, но поворачивается и смотрит на Фабьена, а потом – на толпу народа вокруг. Явно что-то прикидывая в уме. А затем спрашивает его: – Скажите, вы кого-нибудь ждете?

– Нет.

– Хотите… хотите мой второй билет? У меня два.

– А вам самой разве не нужно?

– Мне их… подарили. Так что второй мне без надобности.

Фабьен таращится на девушку в ожидании дальнейших объяснений, но она больше ничего не говорит. Он протягивает руку и берет билет:

– Спасибо!

– Не стоит благодарности.

Они вместе направляются к маленькой очереди у входа, где проверяют билеты. Он рад неожиданному подарку и не в силах сдержать довольную ухмылку. Она смущенно косится на него и тоже улыбается. Он вдруг замечает, что у нее порозовели уши.

– Итак, – начинает он. – Вы здесь на каникулах?

– Только на уик-энд. Просто… ну вы понимаете… хотелось куда-нибудь съездить.

Он слегка склоняет голову набок:

– Это хорошо. Просто взять и уехать. Очень… – он подыскивает нужное слово, – импульсивно.

Она качает головой:

– А вы каждый день работаете в ресторане?

– В основном. Я хочу стать писателем. – Опускает глаза и поддевает носком камешек. – Но боюсь, что так и останусь официантом.

– О нет! – произносит она неожиданно звонким голосом. – Не сомневаюсь, у вас получится. Ведь на ваших глазах столько всего происходит. Жизнь самых разных людей, я хочу сказать. У вас наверняка полно идей.

Он смущенно пожимает плечами:

– Это просто мечта. Не уверен, что она сбудется.

И вот они уже у входа на выставку. Охранник ведет девушку к стойке, чтобы проверить ее сумку. Она явно смущается, и Фабьен не знает, ждать свою новую знакомую или нет.

Однако она поднимает руку, словно желая попрощаться.

– Еще раз спасибо, – говорит она. – Надеюсь, вам понравится выставка.

Он засовывает руки в карманы и кивает:

– До свидания.

Он даже не знает ее имени. А потом она бежит вниз по ступенькам и исчезает в толпе.

Фабьена еще несколько месяцев назад засосала рутина жизни, и он потерял способность думать о чем-то другом, кроме Сандрин. И любой бар, куда он заходил, непременно навевал ему воспоминания о местах, где они когда-то бывали. А каждая песня, которую он слышал, напоминала ему о форме ее верхней губы, о запахе ее волос. Он словно жил с призраком.

Однако сейчас, в этой картинной галерее, у него в душе что-то происходит. Что-то меняется. Его захватывают картины: огромные яркие полотна Диего Риверы, пронзительные автопортреты Фриды Кало, женщины, которую любил Ривера. Фабьен практически не замечает других посетителей, толпящихся перед картинами.

Он останавливается перед потрясающим полотном, где она изобразила свой позвоночник в виде сломанной колонны. В глазах женщины на портрете такая вселенская тоска, что у Фабьена нет сил отвернуться. Реальная крестная мука, думает он. А не какая-то там хандра после расставания с Сандрин, которая, собственно, только и делала, что его критиковала. И у Фабьена словно камень падает с души.

Он снова и снова останавливается перед картинами, которые уже видел, читает информацию о жизни этой пары, об их страсти к искусству, к борьбе за права рабочих, друг к другу. Фабьену хочется жить, как эти люди. Он должен стать писателем. Должен.

Теперь он преисполнен желанием поскорее отправиться домой и написать нечто свежее, такое же искреннее, как эти картины. Да, больше всего ему сейчас хочется писать. Но что?

А потом он видит ту самую англичанку, перед автопортретом Фриды Кало, изобразившей свой позвоночник в виде сломанной колонны. Широко распахнутые грустные глаза его новой знакомой прикованы к лицу девушки на картине. В правой руке англичанка сжимает синюю шапочку. И он вдруг видит, как по ее щеке катится слеза. Она поднимает левую руку и, по-прежнему не сводя взгляда с картины, вытирает слезу ладонью. Неожиданно она оборачивается, словно почувствовав, что на нее смотрят, и их глаза встречаются. И тогда Фабьен, не успев толком подумать, подходит к ней.

– У меня не было возможности вас спросить, – говорит он, – но, может, вы не откажетесь выпить со мной кофе?

Вчетыре часа дня в кафе «Ле шеваль блё» яблоку негде упасть, но официантка находит для Фабьена столик внутри. Похоже, он из тех мужчин, которым всегда удается получить хороший столик. Он заказывает маленький черный кофе, и она говорит: «Мне то же самое», поскольку ей не хочется, чтобы он слышал ее жуткое французское произношение.

За столиком возникает неловкая пауза.

– Хорошая выставка, да?

– Обычно я не плачу, глядя на картины, – произносит она. – И теперь чувствую себя ужасно глупо.

– Нет-нет, просто экспозиция берет за душу. Все эти толпы людей, и фотографии, и вообще…

И он начинает рассуждать о выставке, о том, что слышал о работах этой художницы, но даже не подозревал, что ее картины настолько его тронут.

– Я чувствую их здесь, понимаете? – Он тычет себе в грудь. – Это так… мощно.

– Да, – соглашается она.

Как это не похоже на привычную болтовню ее знакомых, которые привыкли обсуждать, в чем Тесса пришла на работу, или сериал «Улица Коронации», или кто отрубился, когда они вусмерть надрались в прошлый уик-энд.

– Думаю… я хочу писать так, как они рисуют. Понимаете, о чем я? Я хочу, чтобы кто-нибудь прочел мою книгу и сказал «блин!» – (Она не может сдержать улыбку.) – Вы находите это смешным? – Он выглядит обиженным.

– Ой нет! Просто вы употребили слово «блин».

– Ну и что?

– У нас в Англии так не говорят. Я просто… – Она качает головой. – Просто очень смешное слово. Блин.

Он смотрит на нее и громко смеется:

– Блин!

И лед сломан. Приносят кофе, она кладет в чашку два кусочка сахару, чтобы не было слишком горько.

Фабьен выпивает кофе в два глотка.

– Итак, как тебе Париж, Нелл из Англии?

– Мне нравится. По крайней мере, то, что я успела посмотреть. Но я пока не видела ни единой достопримечательности. Ни Эйфелеву башню, ни Нотр-Дам, ни того моста, на решетку которого влюбленные вешают замки. И вряд ли теперь успею.

– Ты вернешься. Люди всегда возвращаются. А что ты делаешь сегодня вечером?

– Не знаю. Может, поищу другое симпатичное местечко, чтобы поесть. А может, просто останусь в отеле. Я жутко устала. – Она рассмеялась. – А ты сегодня работаешь в ресторане?

– Нет. Не сегодня.

Она усиленно пытается скрыть разочарование.

Он бросает взгляд на часы:

– Merde! Я обещал помочь отцу. Мне надо идти. – Он поднимает на нее глаза. – Но сегодня вечером я встречаюсь с друзьями. Если хочешь, присоединяйся.

– О, это очень любезно с твоей стороны, но…

– Ты не можешь приехать в Париж и весь вечер проторчать в номере отеля.

– Ничего страшного. Я переживу.

У нее в ушах вдруг звучит голос матери: Нельзя встречаться с незнакомыми мужчинами. Он может оказаться кем угодно. И у него бритая голова.

– Нелл, позволь мне угостить тебя выпивкой. Чтобы хотя бы отблагодарить за билет.

– Даже и не знаю…

У него удивительная улыбка. Она колеблется.

– А это далеко?

– Здесь все близко, – смеется он. – Ты в Париже!

– Ладно. Где встречаемся?

– Я за тобой зайду. Где твой отель?

Она дает ему название отеля и спрашивает:

– А куда мы пойдем?

– Туда, куда приведет нас ночь. Ты ведь у нас как-никак Импульсивная Английская Девчонка! – Он салютует ей, рывком заводит мопед и с ревом уносится прочь.

Фабьен со свистом проносится по улице Риволи, ныряя и выныривая из потока транспорта, чувствуя, как сжимаются руки девушки на его талии всякий раз, когда он прибавляет скорость. Он останавливается на красный свет и спрашивает:

– Ты в порядке? – Из‑за шлема его голос звучит глухо.

Она улыбается, кончик носа слегка покраснел.

– Да! – кричит она, и Фабьен не может сдержать улыбку.

Сандрин всегда ездила с непроницаемым лицом, словно пытаясь скрыть, что она думает о его манере вождения. А вот эта англичаночка визжит и хохочет, а иногда, когда он маневрирует особо резко, объезжая неожиданно появившуюся из переулка машину, отчаянно кричит: «Господи боже мой! Господи боже мой!»

Фабьен везет ее по оживленным проспектам, по боковым улочкам, выскакивает на мост, чтобы она могла полюбоваться переливающейся под ним водой. Затем он делает круг и въезжает на другой мост, откуда можно увидеть светящийся в темноте Нотр-Дам с его каменными горгульями, выглядывающими из тени.

А затем, не дав ей перевести дух, везет ее по Елисейским Полям, лавируя между машинами, сигналя неосторожно выскочившим на проезжую часть пешеходам. Затем сбрасывает скорость и поднимает руку вверх, чтобы она посмотрела… Он чувствует, как она чуть-чуть отклоняется назад, когда они проезжают мимо очередных достопримечательностей. Он поднимает вверх большой палец, и она делает то же самое.

Он мчится через мост и сворачивает направо на набережную. Обгоняет автобусы и такси, игнорируя гудки, и наконец оказывается у цели. Останавливается и глушит мотор. По реке, сияя огнями, плывут прогулочные суда, рядом в ларьках торгуют брелками с Эйфелевой башней и сахарной ватой. И вот перед ними предстает она. Эйфелева башня с ее миллионами стальных частей простирается в черное небо.

Нелл ослабляет хватку и осторожно слезает с мопеда, словно за время поездки у нее затекли ноги. Снимает шлем. Фабьен обращает внимание на то, что, в отличие от Сандрин, она даже не утруждается поправить прическу. Нелл не до этого. Она смотрит вверх распахнутыми глазами, ее рот от удивления становится похожим на букву «О».

Фабьен тоже стягивает шлем и перегибается через руль.

– Вот! Теперь ты можешь сказать, что осмотрела самые известные достопримечательности Парижа всего за… хм… двадцать две минуты.

Она переводит на него взгляд, ее глаза сияют.

– Черт, это была самая отпадная и, наверное, лучшая вещь в моей жизни! – (Он смеется.) – Это же Эйфелева башня!

– Хочешь подняться наверх? Но нам, наверное, придется выстоять очередь.

Она на секунду задумывается:

– По-моему, на сегодня с нас достаточно очередей. Вот от чего я реально не отказалась бы, так это от выпивки.

– Какой именно?

– Хочу вина! – Она снова садится на мопед. – Хочу много-много вина!

Он заводит мопед и мчится в ночь.

Пит ждет Нелл в холле отеля. Сидит, широко расставив ноги и раскинув руки на спинке дивана, и при виде Нелл даже не думает встать.

– Детка! – (Она каменеет. Смотрит на администраторшу, которая напряженно всматривается в какие-то бумаги.) – Сюрприз!

– Что ты здесь делаешь?

– Я тут подумал, что мы вполне можем превратить уик-энд в Париже в одну ночь в Париже! Это все равно зачтется, верно?

Она стоит как изваяние посреди холла:

– Но ты ведь сообщил, что не приедешь.

– Ты же меня знаешь. Я полон сюрпризов. А отель ничего, вполне себе милый.

У нее такое чувство, будто перед ней незнакомый человек. Волосы слишком длинные, а выцветшие джинсы и замшевые ботинки, которые раньше ей казались крутыми, сейчас кажутся убогими и потрепанными.

Немедленно прекрати! – приказывает она себе. Он проделал такой путь. Он сделал именно то, что ты от него хотела. И это, как ни крути, чего-нибудь да стоит.

– Выглядишь классно. Может, наконец поздороваешься?

Она делает шаг вперед, целует Пита. От него пахнет табаком.

– Прости. Я просто… просто немного растеряна.

– Мне нравится держать тебя в напряжении. Ну что, закинем мое барахлишко и пропустим по маленькой? А можно провести вечер здесь и заказать ужин в номер. Как тебе? – Он ухмыляется и приподнимает бровь.

Нелл косится краем глаза на администраторшу. Та смотрит на него как на мерзкого посетителя, по недоразумению оказавшегося в холле ее отеля.

Он не побрился, думает Нелл. Он даже не удосужился побриться.

– Здесь нет обслуживания номеров. Только завтрак.

Пит пожимает плечами и встает с дивана.

– Кстати, клевое платье. Очень… шикарное.

– Постой-ка. Только один вопрос, – говорит она. – Я просто… я просто хотела узнать, как так получилось, что ты все же приехал. Ты ведь сообщил мне, что у тебя никак не получается выбраться. По крайней мере, именно это было написано в твоей эсэмэске.

– Ну… Мне не хотелось оставлять тебя здесь одну. Я ведь знаю, какая у тебя тревожная психика. Особенно если меняются планы и тому подобное.

– Но ты же оставил меня одну прошлой ночью.

Вид у него смущенный.

– Да. Но понимаешь…

Долгое молчание.

– Понимаешь – что?

Он скребет в голове, улыбается своей неотразимой улыбкой:

– Ладно. Ну, со мной связалась Триш и сказала, что немного беспокоится за тебя.

– Триш тебе звонила?!

– Отправила эсэмэску. Сообщила, что не может до тебя дозвониться и хочет удостовериться, что все в порядке.

Нелл как будто прирастает к полу.

– А что конкретно она написала?

– Да какая разница? Послушай, я здесь. Так давай радоваться этому, хорошо? Да брось, у нас времени осталось только до завтра. И вообще, билет обошелся мне в целое состояние.

Она смотрит на него во все глаза. Он протягивает руку. Она неохотно отдает ему ключ, Пит поворачивается и, повесив на плечо сумку, начинает подниматься по лестнице.

– Мадемуазель… – (Нелл поворачивается как в тумане. Она совсем забыла об администраторше.) – Ваш друг оставил вам сообщение.

– Фабьен? – В голосе Нелл звучит плохо скрытая надежда.

– Нет. Женщина. Когда вы выходили. – Она протягивает Нелл лист бумаги с шапкой отеля.

Нелл смотрит на послание от Триш, бросает взгляд в сторону лестницы и поворачивается к администраторше. Бумагу она засовывает в карман.

– Не могли бы вы подсказать, где лучше поймать такси? – спрашивает она.

– С удовольствием, – отвечает администраторша.

Ну давай еще по одной! Брось! Вечер ведь только начинается. – Эмиль хлопает его по плечу.

– У меня не то настроение.

– У тебя ведь было отличное настроение. Брось! Поедем к Пьеру. Он говорил, к нему собирается целая толпа народу. Тусняк!

– Спасибо, Эмиль. Но я, пожалуй, допью свое пиво и пойду. Завтра же на работу. Сам знаешь.

Эмиль пожимает плечами, прикладывается к бутылке и снова поворачивается к рыжеволосой девице, с которой до этого болтал.

Что ж, это должно было случиться. Фабьен наблюдает за Эмилем, тот весело смеется вместе с этой своей рыженькой. Он уже давно по ней сохнет, но сомневается в ее ответных чувствах. И тем не менее Эмиль вовсе не чувствует себя несчастным. А весело скачет по жизни, точно щенок. Эй! Давай повеселимся!

Не смей на него наезжать, одергивает себя Фабьен. Все лучше, чем быть таким лузером, как я.

При мысли о том, что ждет его дальше, Фабьена вдруг охватывает тихий ужас. Томительные вечера в пустой квартире. Потерявшее всякий смысл продолжение работы над книгой. Разочарование из‑за исчезновения Нелл. Бесконечное самоедство из‑за пустых надежд, что это могло бы перерасти в нечто большее. Фабьен ни в чем не винит Нелл, ведь он как последний кретин даже не удосужился поинтересоваться, есть ли у нее парень. Хотя такие девушки, как она, само собой, не бывают одинокими.

Настроение у Фабьена становится совсем паршивым, и он понимает, что пора домой. К чему нагонять тоску на других? Он хлопает Эмиля по плечу, кивает на прощание остальным и натягивает шапку на уши. На улице он садится на мопед, мучаясь сомнениями, стоит ли управлять транспортным средством после столь обильных возлияний.

Однако он заводит мопед и выезжает на дорогу.

Они идут, взявшись за руки, по безлюдным улицам, мимо картинных галерей и огромных старинных зданий. На часах без четверти четыре. У нее болят ноги, в ушах звенит, но она совершенно не чувствует усталости.

Когда они покинули «Уайлдкэт», то едва стояли на ногах – пьяные от жизни, от безумной ночи, от пива и текилы, – но за последние полчаса Нелл каким-то чудом успела протрезветь.

– Нелл, я понятия не имею, куда мы идем.

Однако Нелл наплевать. Она может идти вот так хоть целую вечность.

– Я не могу вернуться в отель. Пит, вполне возможно, еще там.

Он шутливо пихает ее в бок:

– Ты жила в одном номере с этой ужасной американкой. По сравнению с ней он еще не самый плохой вариант.

– Ну нет, предпочитаю американку. Несмотря на ее жуткий храп.

Нелл рассказала Фабьену свою историю. После чего тому явно захотелось как следует врезать Питу. И Нелл, к своему стыду, вдруг поняла, что ей это даже приятно.

– Знаешь, мне немного жаль Пита, – говорит Фабьен. – Он проделал такой путь до Парижа, чтобы найти тебя, а ты убежала с каким-то французом.

Нелл ухмыляется:

– А вот меня совесть вообще не мучает. Ужасно, да?

– Ты определенно бессердечная женщина.

Она еще сильнее прижимается к нему:

– Просто отвратительная.

Он обнимает Нелл за плечи. В результате она все-таки потеряла в клубе пальто, и теперь на ней куртка Фабьена. Он заверил ее, что ему не холодно. Нелл тоже не холодно, но ей нравится идти в его куртке.

– Знаешь, Нелл, если хочешь, можешь остаться у меня.

И она снова слышит голос матери. Ты идешь в дом к незнакомому мужчине? В Париже?

– Было бы здорово. Но учти, я не собираюсь с тобой спать.

Ее слова повисают в ночном воздухе.

– Я страшно разочарован, Нелл из Англии, но я понимаю. Ведь святая обязанность бессердечных женщин – разбивать мечты и надежды мужчин.

Он забавно опускает вниз уголки рта. И ей кажется, что такое выражение лица свойственно исключительно французам.

– А где находится твоя квартира?

– Студия. Не слишком элегантная, в отличие от твоего отеля. Может, минут десять ходьбы.

Она понятия не имеет, что будет дальше. И это потрясающе.

Фабьен просыпается и, не успев толком разлепить глаза, понимает: что-то изменилось. Что-то сдвинулось в мертвой точки, и он больше не ощущает привычной тяжести, с самого утра давящей ему на плечи. Он удивленно моргает, чувствуя странную сухость во рту, и приподнимается на локте. В комнате вроде все по-прежнему. Похоже, он вчера здорово перебрал. Он пытается разогнать туман в голове и неожиданно слышит шум воды в ванной.

И тогда перед его мысленным взором начинает оживать картина прошлой ночи.

Он откидывается на подушку, пытаясь восстановить ход событий. Вспоминает девушку, танцующую на барной стойке, ночную прогулку по Парижу и то, как встречал рассвет в ее объятиях. Вспоминает смех и ее записную книжку с нелепым списком, чарующую улыбку, сплетенные тела.

Фабьен тотчас же вскакивает с постели, чтобы натянуть джинсы и первый попавшийся под руку свитер. Заправляет кофемашину и стремглав бежит в булочную за круассанами. Возвращается к себе и видит, как она выходит из ванной. На ней вчерашнее зеленое платье, мокрые волосы рассыпались по плечам. И оба на секунду замирают.

– Доброе утро.

– Доброе утро.

Она наблюдает за ним, ожидая увидеть его реакцию. Он улыбается, и ее лицо сразу расцветает в ответной улыбке.

– Мне пора возвращаться в отель и ехать на вокзал. Уже… довольно поздно.

Он смотрит на часы:

– Да, ты права. А мне надо на работу. Но у тебя ведь найдется минуточка выпить кофе? Я принес круассаны. Ты не можешь уехать из Парижа, не выпив кофе с круассанами.

– Ладно, на это время точно найдется, если я тебя, конечно, не задерживаю.

Теперь, когда рассеялся дурман прошлой ночи, они чувствуют некоторую неловкость. Они садятся рядышком на накрытую покрывалом кровать, достаточно близко друг к другу, чтобы показать взаимную симпатию, но без намека на нечто большее. Нелл делает глоток кофе и закрывает глаза.

– Как вкусно, – говорит она.

– Сегодня утром мне все почему-то кажется особенно вкусным, – отвечает он.

Он жадно ест, поскольку чувствует себя голодным как волк, но, заметив, что увлекся, останавливается и предлагает Нелл еще круассан, от которого она отказывается. За окном звонят церковные колокола и звонко лает чья-то собачонка.

– Я вот тут подумал, – с набитым ртом говорит Фабьен. – У меня есть идея для новой книги. Она будет о девушке, которая составляла списки на все случаи жизни.

– Ох, я бы на твоем месте не стала об этом писать, – лукаво смотрит на него Нелл. – Кто в это поверит?

– Отличная история. И девушка эта – потрясающая личность. Только у нее слишком тревожная психика. Ей непременно надо все взвешивать…

– Ну да. Все «за» и «против».

– Все «за» и «против». Отличное выражение.

– И что с ней случилось?

– Ну, я пока не знаю. С ней происходит нечто такое, что заставляет ее избавиться от прежних привычек.

– Блин! – восклицает Нелл.

Он ухмыляется, облизывает пальцы и говорит:

– Да, блин!

– Но тебе придется сделать ее настоящей красавицей.

– Мне вовсе не придется ничего делать, поскольку она и есть настоящая красавица.

– И очень сексапильной.

– Ну, для этого достаточно посмотреть, как она танцует на барной стойке.

Он наклоняется к ней, чтобы угостить кусочком круассана, и через секунду они уже целуются. Потом еще и еще. И неожиданно забывают и о круассанах, и о работе, и о поезде до Лондона.

Нелл, продолжая улыбаться, входит в отель. Знакомая администраторша, как всегда, сидит за блестящей стойкой. И у Нелл невольно возникает вопрос: есть ли у этой женщины дом, или она всегда так и спит стоя, словно жираф? Нелл, по идее, должно быть неловко, что она без пальто и во вчерашнем платье, но, если честно, ей наплевать.

– Доброе утро, мадемуазель.

– Доброе утро.

– Полагаю, вы хорошо провели вечер?

– Чудесно! – отвечает Нелл. – Благодарю. Я даже и не предполагала, что Париж… такой веселый город.

Женщина одобрительно кивает и награждает Нелл едва заметной улыбкой:

– Счастлива слышать это, мадемуазель.

Нелл делает глубокий вдох и с тоской смотрит на лестницу. Похоже, сейчас ее ждет самое неприятное. То, чего она больше всего боялась. Как бы она ни храбрилась перед Фабьеном, ей ужасно не хочется выслушивать обвинения Пита и вступать с ним в перепалку. Более того, в глубине души Нелл страшно переживает за свой чемодан. А что, если Пит сделал с ним что-нибудь ужасное? Вообще-то, он не из тех мужчин, кто способен на мелкие пакости, хотя бог его знает. И поэтому Нелл продолжает стоять в холле, собираясь с духом, чтобы подняться в свой номер.

– Мадемуазель, я могу вам еще чем-то помочь?

Нелл поворачивает голову и улыбается:

– Спасибо, вы очень любезны. Но мне сейчас придется подняться наверх и… объясниться со своим другом. Он, должно быть, сердится на меня за то, что я не включила его в свои планы на вчерашний вечер.

– К сожалению, должна вам сообщить, что его здесь нет.

– Нет?!

– Правила отеля. Вы ушли, а я не имела права оставлять в номере постороннего человека. Ведь номер забронирован на ваше имя. Поэтому Луи пришлось попросить его удалиться.

– Луи?

Администраторша кивает в сторону портье, этакого здоровяка размером со шкаф, который везет тележку, нагруженную чемоданами. Услышав свое имя, он приветственно машет Нелл.

– Так, значит, моего друга нет в номере?

– Нет. Мы направили его в молодежный хостел. Правда, боюсь, он был не слишком доволен.

– Ой, ну надо же! – Нелл прикрывает рот рукой, едва сдерживая смех.

– Прошу прощения, мадемуазель, если это доставило вам проблемы. Однако его имени не было в информации о бронировании, и он приехал не с вами, и поэтому… раз уж вы ушли… Словом, это был вопрос безопасности. – Администраторша едва заметно улыбается. – Правила отеля.

– Правила отеля. Действительно. Очень важно соблюдать правила отеля, – говорит Нелл. – Что ж… э‑э‑э… большое вам спасибо.

– Ваш ключ. – Администраторша протягивает ей ключ от номера.

– Спасибо.

– Надеюсь, вы остались довольны своим пребыванием в Париже?

– Ох, более чем. – Нелл с трудом сдерживает порыв обнять эту замечательную женщину. – Еще раз огромное спасибо. Лучшего отеля, чем ваш, наверное, не бывает.

– Очень приятно слышать это, мадам, – отвечает администраторша и возвращается к своим бумагам.

Нелл медленно поднимается по лестнице. Она только что включила телефон, и теперь один за другим выскакивают все новые и новые сообщения, причем некоторые набраны прописными буквами и содержат кучу восклицательных знаков. Она бегло проглядывает их и сразу же стирает. Зачем портить себе настроение?!

Однако самая последняя эсэмэска пришла уже в десять утра, от Магды.