Я глянул на ладонь. Кровь ещё текла. Сжал кулак, почувствовал, как жидкость сочится между пальцами. Достаточно, чтобы поджечь. Но чтобы бросить на пятнадцать метров? Кровь не камень. Она разлетится каплями, не долетит, рассеется в воздухе.

Мне нужно было подойти ближе. К тому же просто использовать тот же трюк с кровью из руки уже было нельзя. Противник мог это предвидеть.

Я вытащил нож из ножен, поднёс лезвие ко рту и приоткрыл губы. Секунда. Одна секунда на то, чтобы подготовиться к тому, что сейчас будет больно и мерзко.

Провёл лезвием по кончику языка.

Боль резанула мгновенно — острая, жгучая, будто я коснулся языком раскалённой проволоки. Я стиснул зубы, чтобы не выругаться, и почувствовал, как рот начал наполняться кровью. Тёплая, солоноватая, густая.

Она текла по языку, по нёбу, скапливалась под языком, заполняла пространство между зубами и щекой. Я держал её. Не сглатывал. Не выплёвывал. Просто держал, чувствуя, как объём нарастает с каждой секундой.

Нож в правой руке. Я опустил его к левой ладони — той, что уже была порезана — и провёл лезвием поперёк, по той же линии, что и раньше. Кожа разошлась легко, почти без сопротивления. Рана углубилась, кровь хлынула сильнее, потекла по пальцам, закапала на песок у моих ног.

Я сунул нож обратно за пояс, выпрямился и выскочил из-за баррикады.

Левая рука вперёд и резкий взмах над собой. Я активировал магию огня.

Пламя взорвалось перед моей рукой — не направленное, не сфокусированное, а скорее купол или стена огня, которая вырвалась из крови и полыхнула вверх и вширь.

Жёлто-оранжевая завеса, метра два в высоту, три в ширину, яркая, ослепительная. Она горела в воздухе между мной и улицей, между мной и бандитами, заслоняя меня от них, а их — от меня.

Выстрел справа. Пуля просвистела где-то в стороне, далеко. Второй выстрел, но я уже не там, где был секунду назад.

Я бежал. Вперёд, к колонне, к магу. Огненная завеса горела в воздухе, но долго это не продлится.

Ноги несли меня по асфальту, дыхание сбилось, сердце колотилось. Пять метров. Десять. Двенадцать. Я видел колонну — круглую, оклеенную рваными афишами, край светлой рубашки торчал из-за неё слева.

Какая у него школа магии? Три самых распространённых — Элементы, Гемомантия, Трансмутация. Трансмутация — изменение материи, создание барьеров, манипуляции с объектами. Меньше заточена под бой, больше под контроль и поддержку. Если он — Мутатор, то я могу не бояться прямой атаки.

А вот Гемомантия — усиление тела кровью — была естественным врагом Элементалистов. Если этот маг был Гемомантом, то мог взять мой огонь на себя и просто переждать его, а потом вырвать мне глотку голыми руками.

Так как ориентироваться надо было всегда на худший вариант из возможных, эту теорию и взял за основу. Значит, нужно бить сразу. Бить изо всех сил. Не давать времени среагировать, не давать времени активировать усиление, если оно ещё не активировано.

Я был в трёх метрах от колонны, когда огненная завеса за моей спиной окончательно рухнула на землю. Я услышал окрик справа:

— Там! Он бежит к Павлу!

Выстрел. Пуля ударила в асфальт слева от меня, осколки брызнули в сторону. Я не остановился.

Два метра.

Маг выглянул из-за колонны: лысая голова, широкое лицо, глаза злые, губы сжаты. Он увидел меня. Рука дёрнулась к поясу — там что-то блеснуло, может, нож, может, пистолет.

Я не дал ему вытащить.

Левая рука всё ещё истекала кровью. Я сложил пальцы в горсть и швырнул кровь в мага. Она полетела в воздухе, рассыпаясь каплями.

В тот же момент маг тоже выхватил нож — короткий, складной, лезвие блеснуло в свете горящего «Мерседеса». Он занёс его над своей ладонью и резанул. Быстро. Уверенно. Кровь хлынула, он сжал кулак, собрал горсть и швырнул в меня.

Капли полетели в воздухе. Я ждал огня. Или льда. Или хотя бы какого-то видимого эффекта: свечения, дыма, искр. Ничего. Просто кровь. Тёмная, густая, она летела на меня облаком, и в ней не было ничего, что указывало бы на магию.

Менада. Первая мысль, что пришла в голову. Школа разума. Если его кровь пропитана магией Менады, она подействует, стоит ей только коснуться кожи или попасть внутрь организма. Контроль, внушение, страх — всё, что может сломать волю или заставить тело предать самого себя. Я не могу дать ей коснуться меня.

Однако, когда моя горящая кровь столкнулась с его кровью, это спровоцировало целую канонаду взрывов. Десятки. Сотни. Крошечные вспышки, каждая размером с монету, они полыхали в воздухе между нами, словно кто-то бросил горсть петард.

Звук — резкий, трескучий, как разряд статического электричества, усиленный в сто раз. Воздух наполнился запахом озона — едким, жгучим.

Молния.

Не огонь. Не лёд. Молния. Одна из редчайших магий Элементов. Его кровь была пропитана электричеством, каждая капля — как заряд из шокера. Если бы они коснулись меня, мышцы свело бы судорогой, сердце могло бы остановиться.

Но они не коснулись.

Моё пламя сожрало его кровь в воздухе. Капли вспыхнули, взорвались, превратились в дым и озон. Моя кровь, переродившаяся в ихор, горела мощнее, чем обычная. Куда мощнее. Его магия не дотянулась до меня.

Однако разница между нами всё-таки была не так значительна, и моё пламя, размётанное вспышками молний, тоже затухло. Вот только у меня был ещё один залп в запасе.

Рот всё ещё был полон крови. Язык саднило, кровь продолжала течь, смешиваясь с той, что я держал под языком. Я раздул щёки и плюнул. Не струёй, а веером.

Выдохнул резко, с силой. Кровь вырвалась изо рта широким облаком — сотни мелких капель, они разлетелись в стороны, вверх, вниз, накрыли пространство перед собой, полетели на мага.

Капельки вспыхнули в воздухе, превратились в огненную сеть, которая охватила его лицо, шею, грудь, руки. Языки пламени вгрызлись в рубашку, кожу, волосы — те немногие, что росли по бокам лысины. Огонь полыхнул ярко, жарко, ослепительно.

Маг заорал. Я видел, как его пальцы скрючились, как он схватился за лицо, как кожа на щеках и лбу почернела, начала трескаться.

Запах. Жжёного мяса, палёных волос, расплавленной синтетики. Я почувствовал его даже сквозь озон, что всё ещё висел в воздухе.

Я шагнул вперёд, занёс нож.

Выстрел справа. Пуля просвистела мимо, ударила в колонну позади мага, осколки штукатурки брызнули в стороны. Второй выстрел, ближе — я почувствовал, как воздух дёрнулся у моего уха. Бандиты спохватились. Поняли, что я около их главаря, и начали стрелять.

Я не обернулся.

Повернуться спиной к магу — это куда хуже, чем подставиться под пулю. Особенно к магу с молниями. Один разряд в спину, в сердце, в затылок — и всё кончено. Пули опасны. Но молния — это молния.

К тому же маг всё ещё стоял. Огонь охватывал его голову, плечи, грудь. Рубашка почти полностью обуглилась, кожа на лице потрескалась, из трещин сочилась кровь, смешанная с чем-то жёлтым и липким.

Но руки его двигались.

Он всё ещё держал нож. Поднёс его к порезу на запястье и провёл ещё раз, углубляя рану. Кровь хлынула сильнее. Пальцы дрожали, ладонь наполнялась медленно, но он не останавливался.

Сила воли. У него была сила воли, чтобы продолжать, даже когда тело горело. Левая рука истекала кровью. Я сжал кулак, почувствовал, как мой ихор сочится между пальцами.

Маг метнул руку вперёд.

Горсть крови полетела на меня — капли выстроились довольно узким веером, и на этот раз я увидел, как по ним бегут синие разряды. Молнии. Он вложил в них всё, что осталось.

Я дёрнулся вправо, попытался увернуться. Большая часть капель пролетела мимо, ударилась в асфальт позади меня. Но не все. Какая-то небольшая часть коснулась моего левого плеча, шеи, края груди.

Удар током. Мгновенный, как будто кто-то дал мне раскалённым прутом прямо по нервам. Мышцы свело судорогой, левая рука дёрнулась, пальцы разжались сами собой.

Я почувствовал, как ноги подкосились, как тело начало падать. Сердце пропустило удар, потом другой, потом заколотилось хаотично, будто пыталось выпрыгнуть из груди. Дыхание сбилось. В глазах потемнело. Судороги прошлись по спине, по ногам, по рукам.

Но я не упал.

Меня снова спас ихор. Моя переродившаяся кровь сопротивлялась чужой мане. Не идеально. Не полностью. Но достаточно, чтобы я не потерял сознание, не остался лежать беспомощным на земле. Электричество прошло сквозь меня, обожгло нервы, но не убило. Не парализовало.

Я выбросил руку вперёд, направил её на мага и параллельно толкнул ману.

Не просто активировал магию огня. Толкнул энергию внутри руки, направил поток маны к ране, к порезу на ладони, заставил её двигаться туда, к выходу. Ихор — это кровь и мана, неотделимые друг от друга. Если я направлю избыток маны к ране, кровь последует за ней.

И она последовала.

Кровь вырвалась из раны непрерывным потоком, как из шланга, как из разорванной артерии под давлением. Струя крови полетела вперёд, тёмная, густая, и я активировал магию огня в тот же момент.

Струя вспыхнула мгновенно, превратилась в огненный поток, как из огнемёта. Жёлто-оранжевое пламя, яркое, ослепительное, оно полыхало в воздухе, держалось, не гасло. Я чувствовал жар на лице. Обжигающий, как будто я стоял у открытой печи.

Струя ударила в мага. И он полыхнул.

Мгновенно, как спичка. Огонь охватил его целиком — с головы до ног, он вспыхнул так ярко, что я зажмурился на секунду. Рубашка обуглилась и рассыпалась, кожа почернела, волосы на голове вспыхнули и исчезли. Он даже не успел закричать. Рот открылся, но звук не вышел — только хрип, короткий и хриплый.

Потом он упал.

Вперёд, лицом вниз, ударился об асфальт с глухим стуком. Тело дёрнулось один раз, потом замерло. Огонь продолжал гореть — на спине, на руках, на ногах. Запах жжёного мяса усилился, стал невыносимым.

Я опустил руку. Поток крови прекратился. Струя пламени погасла. Ладонь горела болью от ожога и раны, будто бы вывернутой изнутри наружу. Из неё обильно текла кровь. Я сжал кулак через боль, прижал ладонь к груди.

Маг мёртв.

Я стоял над его телом, дышал тяжело, неровно. Сердце колотилось, в ушах гудело. Руки дрожали — не от страха, от усталости, от того, что я потерял слишком много крови за последние две минуты.

Выстрел справа.

Пуля ударила в асфальт в метре от меня. Я дёрнул головой в сторону звука.

Второй выстрел.

Боль ударила в левое бедро — резкая, жгучая, как будто кто-то воткнул в ногу раскалённый гвоздь. Нога подкосилась, колено согнулось само собой. Я дёрнулся, чуть не упал, но удержался.

Глянул вниз. Тёмное пятно расползалось по штанам, чуть выше колена. Кровь. Пуля прошла навылет, так как пятна вроде как было два, но не было времени проверять.

Я зашипел сквозь зубы, поднял левую руку — ту, что всё ещё истекала кровью, — и направил её на бандитов. Толкнул ману к ране. Кровь вырвалась потоком, вспыхнула пламенем.

Огненная струя полетела в их сторону, не целясь, просто накрывая пространство перед собой. Я не ждал, попаду ли. Просто дал им понять, что ещё могу драться.

Развернулся и побежал.

Нога болела, каждый шаг отдавался острой болью в бедре, но я не остановился. Три метра до баррикады. Пять до двери. Я пролетел мимо мешков с песком, ворвался в тамбур, схватил зонтик Купола Флио, что лежал на полу у стены. Рукоять холодная, гладкая. Я сжал её, развернулся к входной двери и захлопнул ту за собой.

Засов дёрнул вправо, металл лязгнул. Потом второй засов, внизу. Потом цепочку.

Выстрел снаружи. Пуля ударила в дверь, металл звякнул, но не пробился. Ещё выстрел. Ещё один.

Я влил ману в кровь, уже обильно покрывавшую рукоятку зонтика. Артефакт дёрнулся, засветился тусклым красным светом. Купол активировался. Зона безразличия начала расширяться от меня, накрывая дверь, тамбур, улицу снаружи.

Выстрелы продолжались. Четыре. Пять. Шесть. Потом тишина.

Голоса снаружи — приглушённые, злые.

— Слушай, какого хрена мы тут вообще делаем?

— Павел сдох, нахрен нам это всё…

— Да пошло оно, валим отсюда, мне надо руку перевязать…

Шаги. Удаляющиеся. Потом тишина.

Я прислушался. Ничего. Ни выстрелов, ни голосов, ни шагов. Только треск догорающего «Мерседеса» где-то вдалеке.

Они ушли. Бросили своего босса, бросили обожжённых товарищей, что корчились на земле, и просто свалили.

Я выдохнул, опёрся спиной о дверь и медленно сполз вниз, пока не сел на пол. Нога пульсировала болью, ладонь горела, голова кружилась.

Глянул на бедро. Штаны промокли насквозь, кровь текла, но не сильно. Не артерия. К тому же неглубоко, чтобы пуля задела кость. Это было отлично, но в любом случае, мне нужно было остановить кровь.

Я подождал ещё минуту, прислушиваясь. Тишина. Потом встал — медленно, с трудом, опираясь на стену, — и прошёл в жилую зону. Аптечка лежала на столе, я открыл её, вытащил бинты, перекись, пластырь.

Сел на диван, стянул штаны. Как и думал, рана — сквозная, чуть выше колена, с внешней стороны бедра. Пуля вошла и вышла, не задев кость. Повезло. Я полил перекись на рану, зашипел от боли, промокнул кровь марлей и начал перематывать. Туго, слой за слоем, пока кровь не перестала просачиваться сквозь ткань.

Потом ладонь. Рана глубокая, до кости, но уже почти не кровоточила. Похоже, уже было банально нечем. Я промыл её, наложил несколько слоёв марли, закрепил пластырем. Пальцы двигались с трудом, но двигались.

Всё это заняло минуты две, может, три.

Я вернулся в тамбур, взяв с собой зонтик и стул. Поставил стул, сел на него, держа рукоять артефакта в правой руке. Купол работал, но радиус был слишком широким — двадцать пять метров. Мне не нужно накрывать всю улицу, мне нужно накрыть только ресторан. Я сосредоточился, попытался уменьшить зону действия. Артефакт дёрнулся, свечение на наконечнике потускнело. Радиус сжался. Отлично.

Я прислушался. Сирены. Вдалеке, но приближаются.

Кряхтя, встал, опираясь на спинку, заглянул в глазок.

Полиция. Пожарные. Скорая. Кто-то из жильцов всё-таки позвонил, и они едут сразу все. Нога не выдержала нагрузки и подкосилась, заставив меня сесть обратно на стул. Пришлось ориентироваться по звукам.

Я сжал рукоять зонтика и приготовился ждать.

Сирены приблизились, стали громче. Я слышал, как машины тормозят на дороге, как хлопают двери, как кто-то кричит команды. Шаги, много шагов. Голоса — резкие, профессиональные.

— Пожар под контролем! Тащите рукав!

— Скорая, сюда! Двое обожжённых, один труп!

— Оцепляем территорию, никого не пускать!

Я не двинулся. Просто сидел на стуле, держал зонтик и слушал.

Они работали быстро. Тушили остатки огня на машине и деревьях, грузили обожжённых на носилки, накрывали труп мага брезентом. Кто-то из ментов ходил по улице, осматривал гильзы, обломки стекла, следы крови. Кто-то фотографировал. Кто-то разговаривал по рации, вызывал эвакуатор для сгоревшего «Мерседеса».

Ни разу никто не подошёл к двери ресторана. Ни разу никто не постучал, не спросил, есть ли кто внутри. Купол работал. Им было всё равно. Ресторан просто не существовал для них.

Прошёл час. Потом полтора. Периодически я подпитывал зонтик, благо, много крови ему не требовалось, достаточно было и того, что просачивается через бинты.

Однако к концу второго часа уже начала кружиться голова, и в глазах темнело от истощения. Слабость навалилась на плечи, как мешок с песком. Я потерял слишком много крови за последние два часа — сначала в бою, потом через рану в бедре, потом на подпитку артефакта. Организм работал на пределе.

Но это всё равно было ничто по сравнению с тем, что могло бы случиться, если бы купол не сработал.

Наконец, машины завелись, начали уезжать. Я прислушался. Один мотор. Второй. Третий. Потом тишина.

Они уехали. Я выдохнул, опустил зонтик и закрыл глаза на секунду. Закончилось. На этот раз.

Но я знал, что так просто не будет долго. Купол Флио работал, потому что менты, пожарные, фельдшера — все они были обычными людьми. Их воля не была ничем защищена, артефакт легко подавлял их мотивацию. Но скоро всё изменится.

Век Крови начнётся. Правительство быстро поймёт, что маги — незаменимая сила. Они начнут создавать своих магов, вербовать тех, кто уже получил Орбы, включать их в силовые структуры.

Масштабы будут меньше, чем у «частников» — слишком много бюрократии, слишком мало понимания, как работает новый мир, — но всё равно через несколько месяцев в каждой оперативной группе будет хотя бы один маг. В полиции. В скорой. В пожарной бригаде.

И тогда Купол Флио перестанет играть большую роль. Если, конечно, мы не найдём мага школы Менады и не успеем прокачать его до четвёртого уровня до осени.

Я открыл глаза, поднялся со стула — медленно, придерживаясь за стену, — и прошёл на кухню. Каждый шаг отдавался болью в бедре — тупой, ноющей, которая становилась острой, когда я переносил вес на левую ногу. Я старался не хромать, но получалось плохо.

Холодильник. Я открыл его, заглянул внутрь. Литровый пакет яблочного сока стоял на верхней полке. Я вытащил его, оторвал крышку и сделал несколько глотков прямо из пакета.

Холодный, сладкий, с кислинкой. Организм требовал сахара, жидкости — всего, что помогло бы восстановить потерянную кровь в отсутствие эликсиров. Я выпил половину пакета, поставил его на стол и пошёл в подвал.

Лестница вниз была узкой, ступени скрипели под ногами. Я спускался медленно, держась за перила. На одном из стеллажей расположились винные бутылки.

Вообще я заказывал их в первую очередь для готовки, но никто не запрещал использовать часть по прямому назначению. Взял бутылку кагора — сладкий, крепкий, как раз то, что нужно. Поднялся обратно.

Ещё чайник. Я налил воды, включил. Пока вода закипала, я взял кружку, насыпал в неё чай, добавил десять ложек сахара. Может, даже больше. Считать не стал. Просто сыпал, пока не показалось, что достаточно.

Чайник закипел, я залил чай кипятком, размешал. Сладость била по ноздрям даже сквозь запах заварки. Сделал глоток. Горячо. Язык обожгло мгновенно — он всё ещё кровоточил, рана от ножа не зажила. Я зашипел, но не бросил пить. Просто терпел.

Я вернулся в жилую зону, сел за стол, поставил перед собой кружку с чаем, пакет сока и бутылку кагора. Открыл бутылку, сделал глоток. Сладкий, густой, с привкусом изюма.

Тепло разлилось в груди, осело в животе. Алкоголь расширял сосуды, ускорял кровообращение. Не лучший вариант при ранениях, но кровь восстановит отлично.

Потом переключился на чай, потом снова на сок. Чередовал. Организм требовал жидкости, сахара, калорий. Я давал ему всё, что мог.

Когда закончил, я снова взял аптечку и начал обрабатывать раны. Более аккуратно, чем в первый раз.

Ладонь. Я размотал бинты, промокнул кровь марлей. Рана глубокая, но края ровные. То, что было вывернуто наружу, за два часа разгладилось, слава богу.

Я вытащил из аптечки стягивающий пластырь — специальный, хирургический, который держит края раны вместе, не давая им разойтись. Наложил его в три полоски, поперёк пореза, плотно, чтобы кожа соединилась. Потом перебинтовал заново. Туго, слой за слоем. Ладонь почти перестала болеть. Пальцы двигались нормально, хват не потерял.

Стянул штаны, размотал бинты. Рана выглядела хуже, чем я думал. Два отверстия: входное и выходное. Края рваные, кожа вокруг красная, сильно опухшая. Кровь всё ещё сочилась, пусть и медленно.

Пуля прошла сквозь бедро, не задев кость, но мясо было повреждено серьёзно. Мышцы, жир, может, мелкие сосуды. Не артерия, слава богу, но всё равно жутко.

Я достал телефон, открыл браузер, вбил в поиск «обработка огнестрельной раны». Первая ссылка — медицинский форум. Прочитал инструкцию. Промыть перекисью, но не лить в саму рану… чёрт, а я в прошлый раз уже ливанул.

Ну ладно. Дальше: удалить загрязнения, наложить стерильную повязку, не затягивать слишком туго, чтобы не нарушить кровообращение. Если есть признаки инфекции — антибиотики. Если кровотечение не останавливается — жгут и скорая.

Встал. Попробовал сделать шаг.

Боль. Резкая, простреливающая от бедра до колена. Тут как с рукой не работало. Я зашипел, схватился за край стола. Нога держала вес, но каждый шаг давался с трудом. Ходить нормально не получалось. Думать тоже — боль отвлекала, забирала на себя всё внимание.

Эликсиры кончились. Сделать новые в одиночку я не мог. Олег и Витька вернутся не раньше чем через пять-шесть часов, если я правильно считал время.

Эссенция.

Я замер. Мысль пришла сама собой.

Эссенция — это концентрированный эликсир. Чистая магическая энергия Орба, не разбавленная водой. Разбавляют её как раз для того, чтобы она не навредила организму своей концентрацией.

Но моя кровь больше не была обычной. Мана и кровь стали едиными, неотделимыми друг от друга. Моё тело должно было быть куда более толерантным к плотной магической энергии.

Теоретически. Я прошёлся по жилой зоне, хромая, обдумывая идею. Риски. Выгода.

Риск: эссенция слишком концентрированная, даже с ихором организм может не справиться. Ожоги внутренних органов, отравление маной, не такое, как было у Витьки, а такое, которого я едва избежал во время процедуры перерождения крови.

Выгода: заживление раны ускорится в разы. Я снова смогу ходить нормально, думать, действовать. Без боли, без слабости. К тому же в принципе выясню, возможно ли это.

Это совершенно точно был не необходимый риск. Но в преддверии Века Крови я не мог позволить себе игнорировать возможности. К тому же сейчас, после перестрелки, после взрыва, после того как полиция уже побывала здесь, другие бандиты вряд ли сунутся. Слишком много внимания. Слишком много свидетелей. Риск нападения минимален.

Значит, у меня есть время попробовать.

Я поднялся и пошёл на кухню. Нога ныла с каждым шагом, но я игнорировал боль. Холодильник стоял в углу, я открыл его и заглянул на нижнюю полку. Там стоял пластиковый контейнер с плотной крышкой. Я вытащил его, поставил на стол.

Открыл крышку. Алая жидкость заполняла контейнер примерно на треть. Холод замедлил процесс её дестабилизации, но с того дня, как я добыл её из Орба, прошло уже пять суток. Эссенция была не вечна. Уже совсем скоро она начнёт портиться — сгустки, помутнение, потеря свойств. А потом просто превратится в бесполезную жижу.

Я наклонил контейнер, посмотрел на жидкость под светом лампы. Никаких сгустков. Никаких мутных пятен. Пока что пригодна для использования.

Взял чайную ложку из сушилки, опустил её в эссенцию. Зачерпнул совсем немного — буквально на кончике ложки. Поднёс ложку ко рту. Выдохнул. Проглотил.

Вкус металла и чего-то сладкого, приторного. Жидкость обожгла горло, скатилась в желудок. Я поставил ложку на стол, закрыл контейнер и прислушался к ощущениям.

Никакого мгновенного эффекта. Не так, как с эликсиром, когда тепло разливается по телу сразу, когда раны начинают затягиваться через несколько секунд. Просто пустота. Как будто я проглотил обычную воду.

Я прошёлся по кухне, хромая, ждал. Минута. Две. Три. Ничего.

Может, доза слишком маленькая. Может, эффект накопительный. Может, ихор действительно помогает переварить эссенцию, но медленнее, чем я думал.

Четыре минуты. Пять.

Резь в животе. Острая, будто кто-то воткнул туда нож и начал крутить. Я согнулся, схватился за край стола. Дыхание сбилось. Резь усилилась, перешла в жар — не снаружи, изнутри, как будто желудок начал плавиться.

Жар распространился вверх, к груди, к горлу, и вниз, к кишечнику, к ногам. Волна огня прошлась по телу, схватила каждую мышцу, каждую клетку. Я почувствовал, как пот выступил на лбу, на спине, на шее. Мгновенно. Градом. Рубашка промокла насквозь за секунды.

Меня замутило. Желудок скрутило, ком подкатил к горлу. Я сжал зубы, чтобы не вырвало, упёрся руками в стол. Ноги подкосились, я не мог стоять ровно. Опустился на одно колено, потом на оба. Голова кружилась, перед глазами поплыли чёрные пятна.

Это было похоже на процедуру перерождения крови, но вместе с тем по-другому. И, благо, до крови из носа и глаз не дошло. Дыхание осталось, пусть и рваным. Сердце билось быстро, но не рвалось из груди. Я не терял сознание, я просто терпел.

Минута. Две. Пять. Десять. Жар не отступал, только усиливался, пот лился ручьями, я чувствовал, как он капает с подбородка на пол. Мутило так, что я вцепился в ножку стола, чтобы не упасть лицом вниз.

Пятнадцать минут. Двадцать.

Жар начал отступать. Медленно, неохотно, но отступать. Температура в теле снижалась, пот перестал течь градом, мутить стало меньше. Резь в животе ослабла, превратилась в тупую ноющую боль, потом исчезла совсем.

Полчаса. Я всё ещё сидел на полу, опираясь спиной о ножку стола, дышал тяжело, но ровно. Жар ушёл. Остались только слабость, тяжесть во всём теле, как после долгой болезни.

Потом, наконец, я почувствовал покалывание в ладони. Лёгкое, почти приятное, как будто под кожей ползали сотни крошечных иголок. Я знал это ощущение. Регенерация. Клетки начали восстанавливаться, рана затягивалась.

Покалывание перешло на язык. Там, где я порезал кончик ножом. Я провёл языком по верхнему нёбу, почувствовал, как рана стягивается, как боль уходит.

Потом начала чесаться нога. Далеко не так сильно, как порезы, но достаточно, чтобы я заметил. Рана действительно начала заживать. Медленнее, чем остальные, но заживать. Я выдохнул. Эссенция сработала.

Но повторять этот эксперимент я не собирался без крайней нужды. Полчаса боли и жара, муть, слабость — это слишком высокая цена, даже за быструю регенерацию. Эликсир действовал мягче, безопаснее. Эссенция в чистом виде — это крайняя мера, когда другого выхода нет.

Я поднялся на ноги — медленно, опираясь на стол. Ноги держали. Слабо, но держали. Взял контейнер с эссенцией, закрыл крышку плотнее и убрал обратно в холодильник.

Потом пошёл в жилую зону. Каждый шаг давался с трудом, но уже было не так больно, как раньше. Рана на ноге всё ещё ныла, но покалывание продолжалось, значит, она заживает.

Дошёл до дивана, рухнул на него, даже не сняв обувь. Голова коснулась подушки, и я закрыл глаза.

Кровопотеря. Стресс. Боль. Магия. Всё это навалилось разом, и тело просто отключилось. Последнее, что я услышал, — это тиканье часов на стене.

Потом ничего.

Стук разбудил меня.

Глухой, настойчивый, по металлу входной двери. Я открыл глаза, моргнул несколько раз, пытаясь сообразить, где я и что происходит. Диван. Жилая зона. Стук повторился. Потом голос — громкий, знакомый:

— Серёга! Это мы! Открывай!

Витька.

Я сел на диване, провёл рукой по лицу. Голова была тяжёлой, будто набитая ватой, но соображал я нормально. Встал, подошёл к двери. Через гостевую зону, через тамбур, дошёл до входной двери и потянул засов.

Витька и Олег стояли на пороге. Оба выглядели так, будто только что вылезли из мясорубки. Куртка Витьки разорвана на плече, штаны в грязи и чём-то тёмном — может, кровь, может, машинное масло. Лицо в ссадинах, под правым глазом синяк, губа рассечена.

Олег был не лучше: рубашка порвана на груди, рукава в лохмотьях, на руках множество мелких порезов, из которых ещё сочилась кровь. Одежда на обоих висела, как рубища бомжей.

— Нормально так выглядите, — сказал я, отступая в сторону, чтобы впустить их внутрь.

— Да уж, — хмыкнул Витька. — Ты бы посмотрел на себя после того, как прошёл через аномалию с семью периметрами. А теперь рассказывай, что тут было.

Его лицо резко стало суровым, он показал пальцем на следы пуль на ставнях и подпалины на асфальте.

Я впустил их внутрь, закрыл дверь, потянул засов и вздохнул:

— Банда Сохи. Кто-то из них. Пришли мстить. Четверо бойцов и маг.

— Маг? — Витька шагнул ближе, глаза сузились. — Какой маг?

— С молниями. Элементалист. Они долбили в дверь, я активировал Купол Флио, но маг был вне зоны действия. Пришлось выйти и разбираться самому.

— Сам? — Олег обернулся от окна, на лице недоверие. — Против четверых и мага?

— Закончилось удачно, — ответил я коротко.

Витька молчал секунду, потом покачал головой:

— Ты охренел совсем? Мы думали, тут тихо будет, пока нас нет.

— Я тоже так думал.

Я сделал шаг к жилой зоне и вдруг замер от осознания. Нога. Она не болела. Совсем. Ни тупой ноющей боли, ни резкой, когда переносишь вес. Ничего. Я перенёс вес на левую ногу полностью, присел слегка, разогнулся. Никакого дискомфорта.

— Серёга? — Витька нахмурился. — Ты чё встал?

Я не ответил. Развернулся и пошёл в жилую зону. Быстро, почти бегом. Витька и Олег последовали за мной.

Я дошёл до дивана, расстегнул ремень, спустил штаны и начал разматывать бинты на бедре. Слой за слоем, марля отходила, пока не осталась только стерильная салфетка, приклеенная к коже. Я сорвал её.

Два шрама. Входное и выходное отверстие. Розовые, гладкие, будто пуля попала в меня месяц назад, а не всего несколько часов прошло с того момента. Кожа вокруг чистая, никакой красноты, никакой опухоли. Рана полностью затянулась.

Я провёл пальцами по шрамам. Кожа ровная, не болит, не чешется. Просто шрамы.

— Сука… — Олег шагнул ближе, присел на корточки рядом со мной, уставился на ногу. — Это… это пулевое ранение?

— Было, — ответил я.

— Но… — Олег поднял взгляд на меня, в глазах — шок и восторг одновременно. — Даже с эликсиром такая рана заживает недели две минимум! Как ты… — Он осёкся. — Эссенция, — выдохнул Олег. — Ты ел эссенцию.

Я кивнул.

— Но ты должен был умереть! — Олег вскочил на ноги, замахал руками. — Чистая эссенция вызывает передозировку маны! Как ты вообще…

— Перерождение крови, — сказал я ровно. — Я провёл процедуру вчера ночью, пока вас не было.

— Это что ещё такое?

— Перерождение крови, — ответил за меня Олег. — Это особый ритуал для превращения крови в так называемый ихор — сверхпроводящую ману субстанцию, благодаря которой сила магии и уровень контроля над маной вырастают в разы. И это смертельно опасно.

— И ты не сказал мне⁈ — рявкнул Витька после пары секунд осмысления. — Ты провёл процедуру, которая могла убить тебя, и не счёл нужным меня предупредить⁈

— Потому и не сказал, что не хотел спорить о её необходимости, — отрезал я.

Витька шагнул ближе, уставился на меня сверху вниз.

— Серёга, ты понимаешь, что мог сдохнуть⁈ Один, без помощи, без…

— Но не сдох, — перебил я. — И стал намного сильнее.

Витька молчал, челюсть сжата так, что скулы выступили. Потом выдохнул, провёл рукой по лицу и сказал:

— Хорошо. Раз ты выжил, значит, процедура работает, — он опустил руку, посмотрел мне прямо в глаза. — Я тоже хочу пройти её.

— Нет.

— Что — нет⁈

— Ты не будешь проходить перерождение крови, — сказал я твёрдо. — У тебя техника Соузы. С ней ты можешь дойти минимум до седьмого уровня, а с тем талантом, что ты показал, и восьмой не исключён. Перерождение крови полезно в начале, но блокирует дальнейшее развитие. Ты застрянешь на шестом уровне. Тебе не нужна эта процедура.

— А тебе зачем она была нужна? — огрызнулся Витька. — Если она блокирует развитие, какого хрена ты её провёл?

Я замолчал. Не мог сказать правду. Не при Олеге. Полукровка — это информация, которую я пока не собирался раскрывать никому постороннему.

— У меня… особый случай, — сказал я, наконец.

— Какой особый случай? — Витька не отступал.

— Скажу позже. Когда будет время, — я поднял штаны, застегнул ремень. — Сейчас важнее другое. Как успехи в Выборге? Перчатки добыли?

Витька моргнул, будто только сейчас вспомнил, зачем вообще ездил. Быстро стянул рюкзак с плеч, бросил его на диван, расстегнул молнию и начал копаться внутри. Через секунду вытащил перчатки и протянул мне.

Плотная тёмно-серая ткань, без пальцев — открытые фаланги, чтобы не мешать хвату. На тыльной стороне тонкие кожаные нашивки, на ладонях — усиленная набивка. На вид — ничего особенного, если не знать, что это такое.

— Перчатки Антея, — сказал Витька с нескрываемой гордостью. — Достать было реально сложно, но мы справились.

Я взял их, покрутил в руках. Ткань плотная, но гибкая — не стесняет движений. На ощупь жёсткая, будто в неё вплетено что-то твёрдое. Артефакт. Для гемоманта, который усиливает тело кровью, такие перчатки дают и защиту, и дополнительную мощь удара. Хорошая вещь.

— Хорошая работа, — сказал я, возвращая их Витьке.

— Ага, — Витька сунул перчатки обратно в рюкзак. — Мы молодцы.

— Виктор сам почти всё сделал, я, так, чисто на подхвате был, — улыбнулся Олег.

— Да брось, — Витька обернулся к нему и хлопнул его по плечу. — Без твоих лиан я бы туда вообще не добрался. Не надо принижать себя. Работали вместе — вместе и взяли.

Олег пожал плечами, но промолчал. Я заметил, как уголки его губ чуть дрогнули.

Я смотрел на них и думал о том, что всё получилось именно так, как я рассчитывал. Несколько дней назад они не знали друг друга. Олег вообще пришёл с чужими людьми и совсем с другими намерениями.

А сейчас стоял рядом с Витькой, и между ними было что-то, что появляется только после совместной работы в трудных условиях. Это одна из причин, по которым я отправил их вдвоём. Не только за перчатками. Им нужно было притереться. Судя по всему, получилось.

— Голодные? — спросил я.

— Невероятно, — ответил Витька, потирая живот. — Жрать хочу — сил нетю

Олег просто кивнул.

Я кивнул и пошёл на кухню.

— Сейчас приготовлю.

— Что будешь делать? — крикнул Витька мне вслед.

— Ну, раз сейчас только шесть утра, то завтрак. — ответил я через плечо. — А раз и вы вернулись с победой, и я ресторан отстоял, то можно расщедриться и на кое-что праздничное.

— Тогда поднажми, брат. Я готов сожрать слона.

Я усмехнулся и начал доставать продукты из холодильника.

«Трус, Балбес и Бывалый» — фирменный отцовский завтрак как раз для тех, кто готов сожрать что угодно и в огромных количествах.

Я взял три красивых больших чиабатты — длинных, с грубой, мучнистой коркой, которая при нажатии чуть пружинила и тут же возвращалась обратно. Разрезал их вдоль, раскрыл как книгу. Мякоть внутри — пористая, с крупными дырками, кремово-белая, с лёгким запахом дрожжей и оливкового масла.

Сковорода-гриль уже грелась на среднем огне. Я сбрызнул срезы чиабатт оливковым маслом — капли впитались мгновенно, мякоть потемнела, стала блестящей. Положил хлеб срезами вниз.

Раздалось шипение. Запах поджаренного хлеба ударил в ноздри сразу — горячий, ореховый, с лёгкой горчинкой. Через минуту я приподнял краешек — корочка покрылась чёткими тёмными полосами от рёбер сковороды, золотисто-коричневая, хрустящая на вид.

Снял чиабатту, пока она ещё обжигала пальцы, и начал водить по срезам разрезанным зубчиком чеснока. Масло зашипело от тепла, запах чеснока поднялся резко и пряно, смешался с горячим хлебом и завис в воздухе над разделочной доской.

На сковороду отправилась следующая чиабатта, а я тем временем занялся начинками.

Начинка первая — «Трус».

Я мысленно разделил чиабатту на три части, зачерпнул рикотту, которой предназначалась первая треть, ложкой. Она легла на хлеб мягко, почти без усилия, расплылась белым облаком по пористой поверхности. Я размазал её тонким слоем — не до краёв, оставив хлеб немного видным по бокам.

Рикотта на тёплом срезе чуть подтаяла, края стали глянцевыми. Поверх неё — ломтики сёмги. Тонкие, почти прозрачные, с ровными мраморными прожилками между тёмно-розовым и оранжевым. Они легли на сыр, слегка свернувшись по краям, как шёлк.

Взял веточки укропа, оборвал перья — они упали зелёным конфетти на рыбу. Потом снял с половинки лимона тонкую стружку цедры, помял её слегка между пальцами, чтобы выпустить масло, и распределил по семге. Цедра легла жёлтыми завитками, и от неё тут же потянуло свежим, чистым лимонным духом.

Вторая начинка. «Балбес».

Бекон на горячую сковороду без масла. Он лёг и сразу же начал корчиться, края задрались, жир зашипел и закипел по краям полосок. Через минуту кусочки подрумянились до красновато-коричневого, с хрустящими краями и мягкой серединой. Я выложил их на среднюю часть чиабатты, ещё горячими, дающими запах копчёного мяса и карамелизованного жира.

Поверх бекона — яйцо. Я разбил его аккуратно прямо над беконом, желток лёг ровно, не лопнул — ярко-жёлтый, выпуклый, живой. Белок растёкся, лениво заполнил пространство между полосками бекона, впитался в хлебные поры.

Соль — несколько кристаллов крупной морской блеснули на желтке. Перец — только чёрный, свежемолотый, с запахом смолы и остроты. И поверх — тёртая гауда, которая сыпалась на белок тонкими нитями, ложилась рыхлой бледно-жёлтой шапкой.

Наконец, третья начинка. «Бывалый».

Я взял маринованные корнишоны и изрубил их мелко, до состояния почти пасты — они выпустили кисловатый рассольный сок, который смешался с запахом укропа и уксуса. Смешал их с зернистой горчицей — горчица дала массе зернистость и остроту, цвет стал тёмно-жёлтым, почти горчичным. Выложил эту смесь на третью часть хлеба, размазал плоской стороной ложки.

Поверх — салями, кружки тонкие, чуть маслянистые на поверхности, с белыми крапинами жира в тёмно-красном мясе. Они перекрыли горчично-корнишонный слой плотной черепицей.

Дальше — колечки халапеньо, ярко-зелёные, с блестящими срезами, тонкие как монеты. Они легли поверх салями беспорядочно, и от них сразу пошёл тонкий, острый запах.

И последним — ломтики сыра с голубой плесенью (подошел бы и камамбер, но я любил этот запах старых носков). Они упали на всё это великолепие тяжело, неровно, с прожилками серо-голубого и кремово-белого, и сразу дал резкий, острый, почти животный запах.

Когда все три бутерброда были собраны, я закрыл их и поставил в духовку, разогретую до двухсот градусов. Нужно было всего восемь минут.

Через стекло было видно, как плавятся, растекаясь, сыры, как схватывается белок, как румянятся края кусочков семги. Запах из духовки ударил, когда я открыл дверцу. Горячий хлеб, расплавленный сыр, копчёный бекон, острый перец, пряный укроп — всё сразу, единым облаком.

Я поставил чиабатты на деревянную разделочную доску. Мощными ударами ножа разделил единые бутерброды, в которых в процессе запекания смешались все запахи, на три отдельных части, оставшихся единым ансамблем, но при этом бывших индивидуальностями, каждый со своим вкусом.

Переложил на тарелки и отнес на стойку.

Когда тарелки опустели, Витька откинулся на спинку стула и потёр живот.

— Вот это завтрак, — сказал он с удовлетворением. — Уважаю.

Олег молча кивнул, доедая последний кусок. Щёки у него раскраснелись от острого перца, но он не жаловался.

Через десять минут оба ушли в жилую зону. Витька завалился на диван, не раздеваясь, и засопел почти сразу. Олег устроился на раскладушке, и тоже вскоре тихо захрапел. Я убрал посуду, вымыл сковороду, протёр разделочную доску и разобрал остатки продуктов по холодильнику.

Потом взял телефон.

Нина. Гудки. Никто не взял. Муж Нины. Гудки. Мама Нины. Гудки. Я убрал телефон в карман, постоял у окна, уже подняв ставни и глядя на улицу.

Утро было серым, облачным. На месте сгоревшего «Мерседеса» осталось тёмное пятно на асфальте и обрывки полицейской ленты, которую ветер успел частично размотать за ночь.

В восемь я вышел из ресторана.

Хозяйственный магазин открывался рано. Я взял такую же огромную бутыль дистиллированной воды, расплатился и вернулся. Витька и Олег уже не спали — сидели за столом в жилой зоне, оба с кружками чая, оба молчаливые, но не сонные.

Варили эликсир втроём, молча и слаженно. В нескольких кастрюлях, чтобы, во-первых, быстрее остыло, а во-вторых, чтобы использовать как можно больше оставшейся эссенции. Олег с Витькой мешали по очереди, я добавлял эссенцию.

Пока эликсир остывал, я тренировал резонанс.

Сел на пол, скрестил ноги, закрыл глаза. Раньше это упражнение давалось с трудом — нащупать собственную ману, почувствовать её ритм, уловить пик мощности при использовании заклинания.

После перерождения крови все стало совершенно иначе. Ихор отзывался мгновенно, мана текла легко, ровно, будто река по знакомому руслу. После часа тренировок мне удалось добиться трех успешных повторений из четырех, и где-то раз-два из десяти удавалось активировать второй резонанс после первого.

Когда эликсир остыл и был разлит по бутылочкам, я расставил их по полке, пересчитал. Тридцать пять штук.

Я взял телефон и снова набрал Нину.

Гудки.

— Нет? — спросил Витька.

— Нет.

Я убрал телефон и некоторое время стоял молча, глядя на полку с эликсиром. Потом принял решение.

— Еду к маме Нины.

Витька поднял голову:

— Серьёзно? Прямо сейчас?

— Да.

— Серёга, у твоего ресторана вчера ночью была перестрелка. А завтра уже первое число.

— Не могу, — сказал я просто. — Она не берёт трубку третий день.

Витька поморщился, но не стал давить. Помолчал секунду, потом встал:

— Тогда поеду с тобой.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что ничего страшного не произойдёт. Это жилой район, середина дня, — я посмотрел на него. — А вам с Олегом лучше остаться здесь и тренироваться. Время есть, используйте.

Витька смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул нехотя:

— Ладно. Но телефон не отключай.

— Само собой.

Я вызвал такси, накинул куртку и вышел.

Дом мамы Нины стоял в тихом районе на севере города. Пятиэтажка, светло-жёлтая штукатурка, облупившаяся по углам, маленький двор с тремя берёзами и песочницей без песка. Я нажал кнопку домофона. Тишина. Подождал. Нажал снова. Тишина.

Постоял у подъезда минут пять, пока не вышла женщина с собакой на поводке. Я придержал дверь и прошёл внутрь.

Третий этаж. Квартира двадцать семь. Я подошёл к двери, нажал на звонок. Тишина. Нажал ещё раз. Прислушался — за дверью ничего. Потом опустил взгляд на электросчётчик в тамбуре. Цифры на нём стояли мёртво. Не крутились.

Никого.

Я постоял перед дверью, потом повернулся и позвонил в соседнюю квартиру.

Долгая пауза. Потом шаркающие шаги за дверью, шорох цепочки. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели появилось лицо — маленькое, морщинистое, с острыми внимательными глазами. Бабушка лет восьмидесяти, в халате в мелкий цветочек, с пучком седых волос на затылке.

— Вам кого, молодой человек? — спросила она тонким голосом.

— Добрый день, — сказал я, стараясь говорить мягко. — Извините, что беспокою. Я ищу Елену Сергеевну из двадцать седьмой. Вы случайно не знаете, где она?

Бабушка прищурилась, оценивающе оглядела меня с головы до ног.

— А вы кто ей будете?

— Знакомый её дочери. Нины. Не могу до неё дозвониться уже несколько дней, вот и приехал, — я чуть развёл руками. — Волнуюсь.

Бабушка помолчала, потом кивнула, будто приняв решение:

— Так они уехали все.

— Уехали?

— Ну да, — она повозилась с цепочкой, открыла дверь чуть шире. — Всей семьёй. Нина, и муж её, и сынок их, и Лена, и свекровь Нинкина со свекром. Вшестером укатили. Я обещала им цветы в квартире поливать.

— А куда уехали, не говорили? — спросил я осторожно.

Бабушка наморщила лоб, пожевала губами.

— Говорили, говорили… Пансионат какой-то. Загородный. На неделю. — Она помолчала, глядя куда-то в сторону, потом подняла палец. — «Одинокое Озеро». Вот! Лена говорила — давно хотели на природу выбраться, вот и поехали.

— «Одинокое Озеро», — повторил я.

— Ага. Ленка ещё говорила, там сосны, тихо. — Бабушка улыбнулась. — Хорошее место. Они раньше туда ездили, лет пять назад ещё.

— Спасибо вам большое, — сказал я.

— Да не за что. — Бабушка снова прищурилась. — Вы им передайте привет, когда свяжетесь. Хорошие соседи. Тихие.

Дверь закрылась.

Я постоял в тамбуре секунду, глядя на цифры застывшего счётчика. Потом вышел в подъезд и начал спускаться по лестнице.

«Одинокое Озеро».

Я достал телефон и забил название в поиск.

Телефон в руке. Поисковая строка. «Одинокое Озеро пансионат».

И вдруг — как удар под рёбра. Список крупнейших выбросов и крупнейших катастроф первого июня — дня наступления Века Крови. Одним из упомянутых мест был подмосковный пансионат «Одинокое Озеро».

Я остановился на лестничной площадке между вторым и первым этажом. Пальцы сжали телефон сильнее.

Там была аномалия. Очень крупная. Радиус в несколько десятков километров, эпицентр далеко в лесу, так что ее не заметили другие люди. Пансионат попал в первый периметр со снотворной магией. Обычный человек, стоило ему оказаться в зоне первого периметра, засыпал за считанные секунды.

Гости заснули. Персонал заснул. Охрана заснула. Все, кто был на территории пансионата, легли и не встали.

А потом начали приезжать родственники. Те, кто не мог дозвониться до своих близких. Те, кто волновался. Те, кто садился в машину и ехал узнать, что случилось.

Они въезжали в первый периметр за рулём. И тоже засыпали. Орб дестабилизировался поздней ночью первого числа. Произошел выброс, охвативший всю территорию аномалии. Погибло больше пятисот человек.

Я стоял на лестнице и не мог пошевелиться.

Нина. Её муж. Сын. Мама. Свекровь и свёкор. Все шестеро погибнут уже этой ночью, если ничего не сделать.

Я сбежал по последнему пролёту, вылетел из подъезда и остановился во дворе. Воздух. Берёзы. Песочница. Всё то же самое, что было пять минут назад, но теперь всё это казалось ненастоящим.

Я набрал Нину.

Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Недоступен.

Мужа.

Гудки. Недоступен.

Маму.

Гудки. Недоступен.

Времени не было.

Такси довезло меня до ресторана. Я вошёл, бросил куртку на стул и сразу повернулся к Витьке и Олегу, которые сидели за столом с кружками чая.

— Слушайте оба, — сказал я. — Ситуация серьёзная.

Они замолчали. Витька поставил кружку.

Я рассказал всё. Про «Одинокое Озеро». Про Нину. Про выброс. Про пятьсот с лишним погибших. Говорил быстро, без лишних слов, только факты. Когда закончил, в комнате стояла тишина.

— Нина — мой близкий человек, — сказал я. — Может, у нас давно всё кончилось, может, у неё своя жизнь, семья, ребёнок. Но я не могу сидеть здесь и знать, что она умрёт меньше чем через сутки. Не когда я знаю об этом заранее. Не когда у меня есть возможность что-то сделать.

Витька не колебался ни секунды.

— Едем, — сказал он просто и встал.

Олег молчал. Я видел, как он смотрит в стол, думает. Несколько секунд. Потом поднял голову.

— Я тоже помню про этот выброс. В том пансионате было много семей с детьми. Вроде бы из тех, кто погиб, пятидесяти или около того не было и десяти. Я помогу тоже. Раз уж мы решили за это взяться.

— Хорошо, — кивнул я. — В той аномалии четыре периметра, я знаю про два. Первый — снотворный. Все обычные люди вырубаются за секунды, но нам на него будет плевать, так как все трое — маги. И третий — горячая вода. Весь периметр затоплен, температура выше сорока градусов. Про второй и четвёртый — не знаю.

Олег помолчал ещё секунду.

— Второй знаю я, — сказал он. — Экзаменационная зона. Первого уровня.

— Первого? — переспросил Витька.

— Первого, — подтвердил Олег. — Убивает только не-магов. Для нас троих она не опасна. Пройдём насквозь.

— А четвёртый? — спросил я.

Олег покачал головой:

— Не знаю.

Я кивнул. Значит, разберёмся на месте.

— Едем, — сказал я.

Олег встал.

Собирались быстро, молча. Я взял рюкзаки, сложил туда все тридцать пять бутылочек эликсира, нож, пистолет с запасным магазином, аптечку, фонарик, моток верёвки, еще всякой всячины по мелочи. Витька надел Перчатки Антея, проверил застёжки, закатал рукава. Олег собрал отдельную сумочку со своими семенами.

Я вызвал такси.

Первая остановка — магазин товаров для дайверов на Садовой. Я нашёл его в поиске ещё в такси, пока мы ехали. Витька посмотрел на меня, когда я назвал адрес водителю.

— Третий периметр — вода, — объяснил я. — Горячая, сорок градусов. Нам нужно будет нырять.

В магазине было пусто — один продавец, молодой парень с серьгой в ухе, который смотрел в телефон и поднял голову только когда мы вошли. Я взял три компактных кислородных баллона и три комплекта аквалангистского снаряжения, которое должно было частично защищать от перепадов температур. Расплатился картой, мы разложили снаряжение по рюкзакам и вышли.

Второе такси. Я назвал водителю — пожилому мужчине в вязаной шапке, несмотря на июнь, — адрес пансионата. Тот кивнул, не задавая вопросов, и мы выехали из города.

###

Подмосковное шоссе. Лес по обеим сторонам — плотный, тёмно — зелёный, сосны чередовались с берёзами. Дорога была почти пустой. Мы ехали молча. Витька смотрел в окно. Олег дремал. Я сидел на пассажирском сидении и следил за дорогой.

Первую машину я заметил километра за три до пансионата, после того как такси завернуло за поворот. Она стояла на обочине, чуть съехав в траву. Тёмно-синяя «Лада», двигатель заглушен, дверь водителя приоткрыта.

Ещё одна. Белый «Форд», стоял прямо на полосе движения, как будто водитель просто остановился и вышел.

Я подался вперёд.

Машины стояли по обочинам и на дороге чем дальше тем гуще — некоторые аккуратно припаркованы, некоторые просто брошены, некоторые — перевёрнуты. Одна лежала на крыше в кювете, колёса в воздухе.

Другая врезалась в сосну, бампер смят гармошкой, ветровое стекло лопнуло. Ещё одна — боком на обочине, следы торможения на асфальте тянулись метров на двадцать.

— Стой! — крикнул я.

Водитель резко ударил по тормозам. Машину качнуло вперёд, благо, я успел упереться в торпеду. Сзади Витька выругался вполголоса.

— Да что ты орёшь⁈ — взорвался водитель, оборачиваясь. Лицо красное, глаза злые. — Я чуть инфаркт не словил!

— Извините, — сказал я. — Не надо туда ехать.

— Чего? — Водитель уставился на меня, потом перевёл взгляд на дорогу. Увидел машины. Лицо изменилось. — Как это не ехать⁈ Ты видишь сколько машин? Надо как минимум посмотреть, что случилось!

— Там опасно, — сказал я как можно более настойчиво. — Разворачивайтесь.

— Да что ты за человек-то такой, — водитель смерил меня презрительным взглядом, взялся за ручку. — А если кому-то помощь нужна⁈

Он открыл дверь и вышел. Я не стал его останавливать. Пусть лучше тоже поспит.

Мы втроем тоже вышли из такси, полезли в багажник за рюкзаками. Водитель тем временем уже шёл по дороге — уверенно, деловито, руки в карманах. Раз, два, три шага. Десять. Двадцать. Он миновал первую брошенную машину, заглянул в окно, пошёл дальше. Тридцать метров. Сорок.

На пятидесятом шагу он упал.

Просто упал. Без крика, без судорог, без предупреждения. Ноги подкосились, тело осело на асфальт, как мешок. И так и остался лежать на боку, одна рука подвёрнута под грудь, другая вытянута вперёд. Неподвижно.

Я смотрел на него несколько секунд.

— Живой он, — сказал Олег тихо.

— Я знаю, — ответил я.

Но от этого не было легче. Он лежал на пустом шоссе, один, посреди десятков брошенных машин, и спал. И если мы не вернёмся — он так и будет лежать, пока не случится выброс.

Мы подошли к водителю, встали над ним. Сам я никакого эффекта не ощущал. Ни намека на сонливость или какую-то усталость. Похоже, моя мана прекрасно справлялась с защитой тела от аномалии периметра.

— Может оттащим его за периметр? — почесал голову Витька.

— К сожалению не вижу смысла, — покачал я головой. — Когда он очнется, то либо снова сюда полезет, либо вызовет каких-нибудь МЧС-ников, которые приедут и тоже уснут. А нас тут уже не будет, чтобы их остановить.

Я посмотрел на часы. Двенадцать сорок. До первого июня осталось меньше половины дня. До выброса на несколько часов больше.

— Тогда нам нужно торопиться, — сказал Олег.

Я кивнул, поправил лямки рюкзака. Витька натянул перчатки. Мы повернулись к дороге, уходящей к пансионату и аномалии.

И пошли вперёд.

Шоссе тянулось прямо, разрезая лес надвое. По обе стороны — сосны и берёзы, густые, тёмные, с редкими просветами. Асфальт местами потрескался, в выбоинах стояла вода после недавнего дождя. Небо серое, низкое.

Первая машина стояла уже в нескольких десятках метров от границы периметра, где упал таксист. Светло-серая «Лада», съехавшая передними колёсами в кювет. Задняя дверца открыта, в салоне пусто.

Я заглянул в окно. На пассажирском сиденье — детское кресло. На заднем — барахло: пакеты, куртка, бутылка воды. Люди лежали в нескольких метрах, в канаве. Мы вытащили их на дорогу. Мало ли, дождь пойдет.

Пошли дальше. Белый «Форд» стоял аккуратно у обочины, двигатель заглушен, ключи торчат в замке зажигания. За рулём — мужчина лет пятидесяти, голова на груди, глаза закрыты. Грудь поднималась — дышал. Щёки впалые, под глазами тёмные круги, пальцы на руле расслаблены.

— Живой, — сказал Олег, проходя мимо.

— Пока да.

Я задержался на секунду. Кожа бледная, губы сухие, потрескавшиеся, с белым налётом в уголках. Если он уснул здесь несколько дней назад — а судя по всему, так и было, — то без воды продержится ещё сутки, может, двое. Потом откажут почки. Потом сердце.

На пассажирском сиденье стояла пластиковая бутылка. Полная. Он мог бы пить сколько влезет, если бы проснулся. Но он не просыпался.

Я отвернулся и пошёл дальше.

Чёрный джип лежал на крыше, колёса в воздухе. Стёкла выбиты, дверь открыта. Внутри никого. На водительском сиденье — пятна крови, небольшие, засохшие. Кто-то выбрался сам или выпал при перевороте.

Водитель, судя по всему, нашелся у самой кромки леса. Похоже, вылетел через лобовое, потому что не был пристегнут. Он был уже давно мертв.

Синий седан, врезавшийся в сосну. Капот гармошкой, лобовое стекло треснуло паутиной. За рулём женщина, лицом в подушку безопасности — сработала и сдулась. Руки безвольно лежат на коленях, светлые волосы с проседью упали на лицо. Я не стал проверять, дышит ли. Просто прошёл мимо.

Люди здесь умирали не от аномалии. От несчастных случаев и, что даже ужаснее, от жажды. Засыпают и не просыпаются, потому что организм высыхает. Воды нет, помощи нет, никто не придёт. Десятки машин, сотни людей. Одни уже мёртвые, другие ещё живые — но без сознания.

Я выдохнул, отвернулся.

— Идём.

Мы прошли мимо ещё множества машин. В некоторых были люди — спали, скрючившись на сиденьях, развалившись на задних, пристёгнутые ремнями. В других — пусто. Кто-то успел выйти, ушёл дальше по дороге и упал там, где его настигла магия.

Я смотрел на каждую машину, на каждого спящего и считал. Не потому что хотел запомнить. Просто не мог отвести взгляд. Где могли, мы останавливались, чтобы как-то помочь, но таких случаев было немного.

Ворота пансионата показались через час. Кованые, чёрные, распахнуты настежь. Слева — будка охраны, внутри никого. На столе кружка, остывший чай, раскрытая книга корешком вверх.

Справа — табличка на бетонном столбе: «Одинокое Озеро. Закрытая территория». Под ней — расписание мероприятий на июнь, приколотое кнопками. Первое число обведено красным фломастером: «Праздник лета! Конкурсы, фейерверк, дискотека».

Дорожка уходила вглубь, между сосен, терялась из виду. Я остановился.

— Нам туда, — сказал я. — Корпуса в глубине. Она где-то там.

Сердце забилось чаще. Я уже сделал шаг к воротам, когда Витька схватил меня за локоть. Пальцы впились в руку.

— Стоять.

— Что?

— Ты куда собрался?

Я повернулся к нему. Он смотрел спокойно, без злости, но твёрдо. Глаза не отводил, челюсть сжата.

— Искать Нину.

— А потом?

— Вытащим их отсюда.

— Как?

— На себе.

— Шестерых? — Витька не отпускал локоть. — По одному на каждого? Туда-обратно два раза? Сколько времени займёт? Часа четыре?

— Не знаю.

— А периметры? — Он кивнул в сторону леса. — Мы не знаем, сколько займёт проход. Выброс случится через несколько часов после полуночи. Мы не успеем обернуться дважды.

Я молчал.

— Если мы сначала зачистим аномалию, — продолжил Витька, — выброса не будет. Периметры исчезнут. Тогда вернёшься сюда, и эти люди будут просто спать — обычным сном. Их можно разбудить, увести, посадить в машину. А если полезем их вытаскивать сейчас, потратим силы и время, не доберёмся до Орба, и в полночь…

Он не договорил. Не надо было. Олег стоял чуть позади, слушал.

— Он прав, — сказал он тихо. — Если аномалия будет остановлена, выброса не будет, и никто не умрет. И неважно будет, спят они или бодрствуют. Нам нужно просто добраться до центра.

Я знал. Знал, что Витька говорит разумно. Что если мы не остановим аномалию, спасать будет некого. Выброс не оставит никого в живых в радиусе десятков километров. Просто это была…

Я стиснул зубы так, что челюсть заныла. Сжал кулаки, разжал. Посмотрел на дорожку, уходящую в лес. Представил Нину там, спящую, не знающую, что я пришёл. Что через несколько часов её убьёт выброс маны, если я не сделаю то, что должен.

— Серёг, — Витька положил руку мне на плечо. — Мы вернёмся. Остановим аномалию — и сразу вернёмся. Я помогу тащить. Олег поможет. Вытащим всех, но сначала нужно сделать дело.

Я перевёл взгляд на него. Он не отводил глаз.

— Ладно, — сказал я. Голос прозвучал глухо. — Сначала аномалия. Потом — люди.

Витька кивнул, убрал руку.

Я ещё раз посмотрел туда, где за деревьями прятались корпуса пансионата. Развернулся и пошёл в обход, держась левой стороны от ворот. Витька и Олег — следом.

Лес начался сразу за обочиной. Сосны сменились берёзами и осинами, кусты лезли из земли густо, переплетались ветками, цеплялись за одежду. Витька пошёл первым, раздвигая ветки руками, придерживая, чтобы не хлестнули по лицу. Я за ним. Олег замыкал.

Лес становился гуще. Кроны смыкались высоко, почти не пропуская свет. Под ногами — мягкий мох, перемешанный с прошлогодней хвоей.

Воздух был влажным, пах грибами и прелой листвой. Ветки цеплялись за рюкзаки, за рукава, иногда приходилось останавливаться, чтобы отцепиться.

Первозданная природа, бережно сохраненная ради естественности отдыха в пансионате. Место, кстати, было далеко недешевым. Похоже, муж Нины, сумевший вытащить на такой отдых семью из шести человек, зарабатывал очень и очень неплохо.

Ее жизнь после нашео расставания явно сложилась куда лучше, чем у меня. Впрочем, с учетом надвигающегося Века Крови, уверенности в том, что ей повезло больше, у меня уже не было никакой.

Мы углубились метров на триста, может, на пятьсот. Я перестал ориентироваться — солнца не было видно сквозь кроны. Витька шёл уверенно, выбирая путь между стволами, обходя валуны и поваленные деревья. Иногда останавливался, сверял направление по компасу.

— На северо-запад держим, — сказал он.

— Верно.

— Долго ещё?

— Не знаю. Знаю только, что периметры тут довольно широкие, особенно первые два. Так что идти, вероятно, придется долго. Витька хмыкнул и пошёл дальше.

Тем не менее первый периметр мы пересекли уже спустя полчаса. Границу я ощутил очень четко. Тёплая волна прошла сквозь тело — от макушки до пяток, за секунду.

Мана коснулась кожи, проникла внутрь, потекла по сосудам, по мышцам. Я ждал боли, судороги — ничего. Волна ушла, оставив лёгкое покалывание в кончиках пальцев, которое исчезло через несколько секунд.

— Экзамен первого уровня, — сказал Олег, потирая запястье.

Я кивнул. Это место проверяло, по сути, лишь есть ли в теле мага его собственная мана. Ничего сложного. Но если бы мы были не-магами, сейчас лежали бы на земле с остановившимся сердцем.

Мы шли дальше.

Лес не менялся. Сосны, мох, тишина. Иногда попадались свежие следы зверей — отпечатки копыт, когтей, чьи-то норы у корней.

Время тянулось медленно. Я посмотрел на часы — полтретьего. Прошёл час, может, чуть больше. Аномалия была огромной. Я это знал, но на деле масштаб ощущался иначе. Мы шли, шли, а лес не кончался.

К четырем часам я начал уставать. Ноги гудели, плечи ныли под лямками рюкзака. Витька замедлил шаг, Олег дышал тяжелее, но никто не предложил остановиться.

В пять я сам сказал:

— Привал.

Сели прямо на мох, прислонились к стволам. Я достал воду, сделал несколько глотков — тёплая, с привкусом пластика. Витька с остервенением грыз сухарь, крошки падали на колени. Олег просто сидел с закрытыми глазами, затылком к коре.

— Пойдем, — сказал Витька, доев сухари и допив бутылку воды. — Если так дальше будем останавливаться, к полуночи можем не успеть.

— Успеем, — ответил я. — До полуночи ещё семь часов. Периметров осталось два. Третий — вода, мы знаем, что там. Четвёртый — неизвестный, но последний. Но вряд ли эта аномалия будет такого размера, что мы не преодолеем ее до первого числа и тем более до выброса. Мы не на марш-броске.

— Ладно, я понимаю.

— Тогда не дёргайся. Перед финишем, если будет поджимать — рванем. А пока что копи силы.

Если выдохнемся сейчас — в воде просто утонем. Или не сможем справиться с четвертым периметром. Не сможем драться, если там будут враги.

Я посмотрел на часы. Семнадцать тридцать.

— Ладно. Идём дальше.

Встали, отряхнулись. Витька стряхнул с куртки прилипшие иголки, я поправил лямки рюкзака. Олег открыл глаза, поднялся без слов.

В семь снова привал, на этот раз двадцать минут. Сухарь, кусок сыра, глоток воды. Я проверил снаряжение: баллоны на месте, маски, регуляторы — всё целое, ничего не гремит.

В половине девятого лес начал редеть. Сосны стали ниже, между стволами появились просветы. Ветер усилился, гнал по земле сухие листья.

— Близко, — сказал Олег.

Он ошибся. Мы шли ещё больше часа. Лес снова становился густым, потом снова редким. Ноги болели, спина затекла. Витька шёл молча, только иногда бросал взгляд на компас. Олег сзади сопел, но не жаловался.

Без пяти десять мы вышли к поляне.

В двадцати метрах высилась стена воды. Она уходила вверх выше самых высоких деревьев — гладкая, неподвижная, как стекло. Внутри, сквозь толщу, застыли переплетённые ветки, стволы, поднятая со дна листва. Поверхность едва заметно пульсировала.

— Граница третьего периметра, — сказал я.

Витька молча скинул рюкзак. Олег сделал то же самое.

Я расстегнул молнию своего. Снаряжение лежало сверху — баллоны, гидрокостюмы, маски, ласты. Три комплекта из дайверского магазина.

Стянул куртку, футболку, джинсы. Взял гидрокостюм, начал натягивать — резина цеплялась за сухую кожу. Пришлось сесть, подтягивать по очереди: сначала ноги, потом бёдра, потом торс. Молнию затянул с трудом. Неопрен плотно облегал тело, сковывал движения, но это было терпимо.

Витька справился быстрее. Олег — следом, чуть медленнее, без лишних движений.

— Как костюмы? — спросил Витька, одёргивая рукава.

— Жарко не будет? — переспросил Олег. — Вода, Сергей говорил, горячая. Не сваримся?

— Костюм работает как термоизоляция. Со временем, понятно, почувствуешь все градусы, но лучше так, чем голышом.

Я проверил манжеты — прилегают плотно.

— Металл, — сказал я. — Снимайте всё, что есть. Часы, телефоны, ключи. Мы не знаем что будет в четвертом периметре, так что придется перестраховаться и оставить все здесь.

Снял часы, вытащил из кармана мелочь, положил на стопку вещей телефон. Витька выложил зажигалку, ключи, перочинный нож. Олег — связку ключей. Ну и телефоны они, разумеется, выложили тоже.

Олег подошёл к баллонам, проверил манометры. На каждом двести бар, полная заправка.

— Норма.

— А если кончится? — спросил Витька.

— Тогда будем импровизировать, — вздохнул я.

Витька хмыкнул, ничего не ответил.

Я приложил маску к лицу, натянул силиконовую юбку на подбородок и лоб, затянул резинки на затылке. Витька проверил прилегание, дёрнул маску вниз — не сдвинулась.

— Герметично.

Я закрепил регулятор на баллоне, повернул вентиль. Стрелка манометра дёрнулась. Сделал вдох через загубник — клапан щёлкнул, пошёл воздух, сухой, с металлическим привкусом. Выдохнул — клапан выпустил пар. Работает.

— Готовы? — спросил Витька.

Я кивнул. Олег кивнул.

Мы надели ласты — короткие, для стеснённых условий. Взяли мачете и топоры.

Витька подошёл к стене воды первым. Остановился, протянул руку, коснулся поверхности пальцами — рука вошла без сопротивления.

— Горячо. Но терпимо. Как вода в СПА-центре.

Он шагнул вперёд и исчез. Олег — за ним.

Я подошёл к границе. Взял загубник в зубы, поправил маску. Глубокий вдох.

Шагнул вперёд.

Вода обступила со всех сторон. Плотная, горячая, она давила на гидрокостюм, но явно не так, как должна была быть с учетом того, что над нами было еще несколько десятков метров толщи.

Я не чувствовал сжатия, только сопротивление при каждом движении. Уши не закладывало, дыхание оставалось ровным. Давления не было. Будто кто-то отключил физику.

Более того, ноги почти сразу утонули в рыхлом иле по щиколотку. Я выдернул правую, сделал шаг — левая снова увязла. Подошвы ласт скользили по дну, не давая опоры. Пришлось идти медленно, переставляя ноги с усилием, как по глубокому снегу. Признаков того, что наши тела, как что-то почти той же плотности, что и вода, начнет хоть немного выталкивать вверх, не было и в помине.

Видимость — метра три, может, четыре. Вода мутноватая: взвесь из ила и перегнивших листьев поднималась при каждом шаге, затягивая пространство белёсой пеленой.

Витька шёл впереди, метрах в двух — расплывчатый зеленоватый силуэт в свете, сочившемся сверху. Олег за мной — я слышал его дыхание через регулятор, бульканье пузырей.

Сквозь неопрен пробирался жар. Гидрокостюм спасал, но не полностью — лицо горело, резина маски прилипала к щекам. Жар был везде: окружал, пропитывал, выжимал силы.

В книге этот периметр описывали как самый опасный. Температура, сопротивление воды, риск утонуть. Я думал об этом, следя за стрелкой манометра.

Вокруг — только затопленные стволы и коряги, торчащие из ила. Некоторые деревья ещё стояли корнями в земле, но ветки обломались, кора облезла. Я провёл рукой по одному стволу — скользкий, покрытый слоем слизи.

Рыба вылетела из темноты справа.

Я увидел её за секунду до атаки — длинное тело метра полтора, зубастая пасть, чешуя, светившаяся тусклым зелёным, как гнилушка. Похожа на карася, но заметно больше. Хвост ударил по воде, разворачивая её ко мне.

Я выхватил мачете. Лезвие шло туго — вода замедляла каждое движение. Я полоснул в сторону рыбы, она вильнула и ушла, край лезвия скользнул по боку, но не глубоко. Рыба даже не заметила.

Нужна была магия. Правда, для моей стихии тут явно было не лучшее место, но чем черт не шутит… Я полоснул левой ладонью по лезвию мачете, кровь хлынула в воду тёмным облаком.

Но, ожидаемо, пламя не вспыхнуло. Кровь просто висела в воде, растворялась, терялась в зелёном свечении. Огонь не работал. Вода гасила его на корню. Я толкнул больше маны — результат тот же.

Рыба развернулась, пошла на второй круг — быстрее, увереннее. Поняла, что я не опасен.

Я замахнулся мачете, но вода снова замедлила руку. Рыба уворачивалась легко, играючи — влево, вправо, проверяла реакцию.

Витька шагнул вперёд, перекрывая мне обзор. Без лишних движений выбросил руки и схватил рыбу за пасть. Пальцы в перчатках Антея сомкнулись на челюстях, сжали. Хруст — даже сквозь толщу воды.

Рыба дёрнулась, хвост ударил Витьку по бедру, но он не отпустил. Наоборот, перехватил другой рукой рыбу у самого хвоста и скрутил, будто полотенце выжимал.

Хребет переломился с глухим треском, тело обмякло. Витька отбросил тушу в сторону — она медленно пошла ко дну, задевая ветки затонувшего куста. Чешуя погасла, слилась с илом.

Я стоял с мачете в руке, смотрел на порезанную ладонь. Мой огонь, который жёг бандитов, взрывал машины, превращал магов в пепел, здесь не работал. Здесь я не был магом, просто человек с ножом под водой — медленный, неуклюжий, лёгкая добыча для любой твари, что плавает быстрее.

Витька обернулся. Я видел его глаза сквозь маску — он ждал. Но говорить было нечем: загубник во рту не позволял. Я показал большой палец вверх. Он кивнул и пошёл дальше.

Мысль пришла быстро и отрезвляюще. Мы — команда. Я не один. Витька прикрыл меня, Олег шёл сзади, готовый вмешаться. Тут мой огонь был бесполезен — значит, моя задача здесь — не атаковать.

Олег тронул меня за плечо. Из темноты выплывал ещё один силуэт. Вторая рыба — крупнее первой, метра два, чешуя светилась ярче.

Витька тоже заметил. Поднял руку — стой. Замер. Мы замерли. Рыба проплыла мимо, скрылась в мути.

Он показал жестами: два пальца — смотреть по сторонам, кулак — быть готовым, палец вверх — идём.

Я кивнул.

Двинулись дальше, держась ближе, почти вплотную. Каждый шаг давался с трудом, но я переставлял ноги, увязая в иле, обходя коряги.

Очередная рыба вылетела из-за ствола затопленной сосны — меньше метра, но с очень ярким свечением чешуи. Сразу направилась к Олегу.

Он сунул руку в поясную сумку, вытащил горсть семян — мелкие, тёмные. Сжал в кулаке, и вокруг его пальцев зашевелились ростки.

Тонкие, бледно-зелёные, они вырвались из семян за секунду, потянулись к рыбе, обвили жабры, плавники, хвост. Лианы росли быстро — будто вода была для них питательной средой.

Рыба дёрнулась, попыталась вырваться, но плети сжимались, не давали разогнаться. Витька шагнул вперёд, перехватил рыбу за голову. Пальцы вдавились в жабры, сжали — хруст, тело обмякло.

Он отбросил тушу, Олег отпустил лианы — они обвисли, начали темнеть и сворачиваться.

Я перевёл взгляд на манометр. Сто шестьдесят бар. Ушло сорок. Вроде как пятьдесят бар считались критическим уровнем. Сколько прошло времени? Я не помнил. Может, полчаса. Время под водой тянулось иначе — без солнца, без ветра, только пузыри, поднимающиеся к поверхности, и стук собственного сердца в ушах.

Я ступал осторожнее, старался не поднимать ил со дна. Бесполезно — каждый шаг вздымал облако мути, оно медленно оседало, затягивая пространство молочной пеленой. Витька впереди то исчезал в ней, то появлялся снова.

Жар выжимал силы. Гидрокостюм промок насквозь уже не только снаружи, но и изнутри. Вода и пот смешались, и теперь неопрен будто душил, прилипал к телу, мешал двигаться.

Я попробовал оттянуть ворот, чтобы впустить свежую воду, — не помогло. Лицо горело, под маской скопилась влага. Я моргал, пытаясь согнать ее с глаз. Соль разъедала, щипало.

Витька обернулся, посмотрел на меня. Я показал большой палец — нормально. Обернулся на Олега. Ему тоже явно приходилось несладко, причем, кажется, даже хуже, чем мне, но он тоже показал большой палец. Витька кивнул и двинулся дальше.

Мы пробирались через затопленный лес. Стволы торчали из ила под разными углами, некоторые лежали на боку, перегораживая путь. Корни торчали из земли, как спутанные щупальца — цеплялись за ласты, путались под ногами.

Ветки хлестали по маске, царапали гидрокостюм. Я обходил одни препятствия, переступал через другие, иногда приходилось перелезать — ставить ногу на ствол, подтягиваться на руках, переваливаться.

Вода вокруг казалась пустой. Но я знал, что это не так. Рыбы были где-то рядом — следили, ждали момента, когда мы ослабим внимание.

Они атаковали через каждые несколько минут. По одной-две, иногда по три. В такие моменты приходилось подключать всю свою смекалку и всю интуицию, чтобы понять, какая из рыб пойдет на меня, и по какой траектории, чтобы успеть подставить мачете.

Я смотрел на манометр. Сто тридцать бар. Сто двадцать. Воздух уходил быстрее, чем я рассчитывал. Не потому, что мы дышали чаще от паники и нагрузки, а потому, что время шло, а границы периметра всё не было. Лес не кончался. Вода не светлела. Рыбы атаковали снова и снова, и каждый раз мы тратили силы, чтобы отбиться.

Мысль пришла сама. Если воздух кончится до того, как мы найдем выход, нам придется как-то подниматься на поверхность. Но это было практически невозможно, ведь всплытие было «отключено», а значит нам пришлось бы карабкаться вверх по стволам и веткам.

И даже если опустить то, насколько это было бы неудобно в аквалангистском снаряжении, скорее всего в окруже не было достаточно высокого дерева, чтобы его верхушка оказалась над поверхностью воды. А значит, если мы не сможем добраться до другой стороны этого периметра, то нас ждет гарантированная и неминуемая смерть.

Впереди, сквозь мутную зеленоватую воду, проступило свечение. Слабое, тусклое, но живое — оно пульсировало, разгоняло тьму, делало воду светлее, прозрачнее. Я увидел дно — уже не ил, а песок, мелкий, светлый. Увидел стволы деревьев, которые становились реже, и просвет между ними, за которым вода будто заканчивалась.

Я ускорился. Ноги увязали в песке меньше, чем в иле, я переставлял их чаще, быстрее, не чувствуя усталости. Сердце колотилось в груди, отдавалось в висках, в загубнике. Витька тоже пошел быстрее, Олег не отставал.

Граница приближалась. Я видел ее — не стену, а переход, где вода из мутной становилась прозрачной, а потом исчезала совсем. Я шагнул через границу, надеясь увидеть нормальный лес.

Но не увидел. Вот только не потому, что лес был каким-то не таким. Я не увидел вообще ничего.

Ни света, ни тени, ни контура. Я поднес руку к лицу — не увидел пальцев. Чернота, абсолютная, плотная, давила на глаза, даже когда я закрыл их. Я не понял, открыты они или нет. Попробовал моргнуть — разницы не почувствовал. Вокруг было одинаково черно.

Под ногами — сухая земля. Песок или мелкий гравий, не вода. Я сделал шаг, почувствовал твердую поверхность, услышал хруст под подошвой ласты.

Сзади послышался всплеск — Олег выходили следом. Витька, кажется, стоял чуть в стороне. Вода стекала с них, падала на землю. Звук был четким, но каким-то приглушенным, будто в комнате обитой тканью.

— Серег? — голос Витьки звучал глухо, с эхом, которого на самом деле не было. Просто акустика странная, не как в лесу.

— Я здесь, — ответил я, вытащив загубник.

— Где? Я тебя не вижу.

— Рядом. Я тоже не вижу.

Зашуршало — Олег снимал снаряжение. Я начал делать то же самое. Стянул маску через голову, резина скользнула по мокрому лицу, волосы прилипли ко лбу.

Отстегнул баллон, поставил на землю. Металл глухо стукнул о твердую поверхность — похоже, камень или утрамбованный песок. Лямки гидрокостюма ослабил, но снимать не стал — холодно.

Рюкзак остался на спине. Я расстегнул боковой карман, нащупал фонарик. Тот самый, специальный, подводный — продавец говорил, что работает на любой глубине, не боится давления, воды, ударов. Корпус пластиковый, на торце резиновая кнопка. Я нажал.

Ничего.

Нажал еще раз, переключил режим — у него было три: яркий, тусклый, стробоскоп. Постучал по корпусу — вдруг контакт отошел. Ноль. Ни света, ни отблеска.

— У кого-нибудь есть свет? — спросил я.

— Сейчас, — сказал Витька.

Я услышал, как он шарит по карманам — ткань шуршит, молния звякает. Потом чирканье — спичка. Он брал с собой коробок специальных, то ли промасленных, то ли вазилином натертых — не знаю.

Запах серы ударил в нос, резкий, химический, раздалось тихое потрескивание пламени. Я смотрел туда, откуда шел звук, и не видел ничего. Ни искры, ни огонька, ни тени. Даже намека на свечение.

— Твою мать, — сказал Витька. — Не работает. Спичка горит, я чувствую тепло, но света нет.

— Очевидно, это — аномалия четвертого периметра.

— Что делать? — спросил Витька.

Я стоял, перебирая варианты.

Первый: идти на ощупь. Вытянуть руки, держаться друг за друга, двигаться в одном направлении. Рано или поздно наткнемся на центральную зону. Проблема: рано или поздно — это через сколько?

Первые два периметра мы шли где-то девять часов. Третий — неизвестно сколько, но не меньше часа. Сейчас должен был быть уже двенадцатый час.

Аномалия огромная. Если мы пойдем вслепую, будем кружить на месте. Компас не увидеть, солнца нет, ориентиров нет. Без чувства направления человек ходит по кругу радиусом метров сто. Мы просто потратим время и силы.

Второй: разделиться. Разойтись в разные стороны, искать центральную зону. Кто найдет — кричит.

Вот только в темноте мы друг друга едва ли найдем. Звук приглушенный, непонятно, откуда идет. Я сделаю десять шагов и потеряю Витьку. Он меня — тоже. Мы останемся поодиночке в аномалии, без связи, без света.

Если один из нас найдет центральную зону, он не сможет вернуться за остальными. А если никто не найдет, то мы умрем здесь в момент выброса.

Третий: ждать. Но это, по сути, даже не рассматривалось.

Тьма давила. Я стоял на месте, боясь сделать шаг, потому что не знал, куда идти. Под ногами хрустел гравий. Где-то слева, метрах в пяти, тихо капала вода — может, с гидрокостюма Олега, может, с ветки. Звук был четким, но направление определить было трудно.

Я вытащил нож из-за пояса. Керамический, когда-то казавшийся мне просто забавным сувениром, и уже столько раз спасший меня за последние дни. Провел лезвием по левой ладони.

Кожа разошлась легко, почти без сопротивления, кровь потекла сразу — теплая, густая. Не знаю, насколько это было нормально, но я, кажется, начал к этому привыкать.

Собрал кровь в горсть, сжимая пальцы, чувствуя, как жидкость заполняет чашу ладони, перетекает между пальцев, капает на землю. Сосредоточился. Ихор отозвался мгновенно — мана потекла по венам, собираясь в ладони, смешиваясь с кровью.

Активировал магию огня.

Пламя взорвалось передо мной. Яркое, оранжево-желтое, оно полыхнуло вверх, осветило пространство вокруг на десяток метров — землю, песок, камни, редкие кусты с обломанными ветками, наши лица, наши мокрые гидрокостюмы. Тьма отступила, сжалась до стен и потолока, лишь окружающих нас, но не захватывающих.

Я увидел Витьку справа, в двух шагах. Он щурился, но не отводил взгляд, запоминал местность. Олега — слева. Он, наоборот, зажмурился, прикрывая глаза рукой.

Увидел землю под ногами — сухую, усыпанную хвоей и мелкими камешками, без ям и корней. Увидел впереди просвет между кустами, ровную площадку, и дальше — тропу, уходящую вверх по пологому склону.

Пламя продержалось секунд пять. Потом погасло, и тьма вернулась, плотная, давящая.

— Работает, — сказал Витька. Голос справа, близко.

— Ненадолго, — ответил я, опуская руку. Кровь всё еще текла, капала на землю, я слышал, как капли ударяются о сухую поверхность. — Я не могу жечь постоянно. Даже с эликсирами.

Я полез в боковой карман рюкзака, нашарил бутылочки. Пластик был скользкий, мокрый после воды. Вытащил три, две рассовал по боковым карманам рюкзака, с одной скрутил крышку, хлебнул.

Металлический вкус, тепло разлилось по телу, ладонь перестала кровоточить, рана начала стягиваться — я почувствовал покалывание, края кожи сходились.

— Если я буду жечь кровь каждые несколько секунд, эликсиры не помогут. Вернее они либо кончатся, либо у меня наступит состояние перегрузки маны.

— Тогда реже, — сказал Олег. — Короткими импульсами. Вспышка — понимаем, куда идти по компасу, осматриваем препятствия, выбираем какой-нибудь ориентир и идем на него, пока будем понимать, куда идти. Потом следующая.

Я прикинул. Стабильно жечь огонь достаточно яркий, чтобы освещал округу хотя бы в радиусе пары метров я точно не смогу. Крови и маны не хватит, как и эликсиров на их восполнение. Так что придется активировать магию вспышками.

Одна вспышка — пять секунд света. За это время можно пробежать метров десять-пятнадцать, если не спотыкаться. Но попытка еще и бежать с пламенем в руке точно тоже очень быстро приведет меня на грань истощения.

Так что предложение Олега было, пожалуй, разумнее. Пусть таким образом мы будем продвигаться вперед медленнее, но зато я буду успевать отдыхать между вспышками, а по удачным участкам маршрута можно будет проходить и по двадцать-тридцать метров без повторных поджиганий.

— Хорошо сообразил, — кивнул я. — Делаем так. Я даю свет и смотрю на компас, который будет в другой руке, чтобы быть уверенным, что мы идем в нужную сторону. Вы смотрите по сторонам, запоминаете, куда идти. Держимся вместе, втроем, не расходимся.

Я вытащил компас, взял его тоже в правую руку. Было не слишком удобно, но керамический нож был достаточно острым, чтобы прорезать кожу, не требуя особого нажатия. Нам нужно было на северо-запад.

— Готовы?

— Да.

— Да.

Я полоснул ладонь снова — по свежему рубцу, кожа разошлась легче, почти без усилия, кровь хлынула быстрее, чем в первый раз. Боль острее — нервные окончания еще не восстановились. Я стиснул зубы, собрал кровь в горсть, активировал.

Вспышка. Свет. Я увидел впереди просвет между кустами, ровную площадку без камней и тропу, уходящую вверх по склону. Десять метров, может, двенадцать. Слева — валун, покрытый мхом, справа — поваленный ствол, который мы обойдем. Потом, едва не позабыв, кинул взгляд на компас. Направление было верным.

И затем пламя погасло. Я хлебнул эликсира и мы двинулись вперед. Ноги переставляли не слишком быстро, но и не тащились, чтобы не забыть почти буквально выжженную в памяти картинку ландшафта.

Витька и Олег шли по бокам, держась в полуметре и держа меня за локти, чтобы не потерять друг друга. Пять шагов, десять, пятнадцать. Слева — камень, мы немного неодновременно, но плюс-минус согласованно скорректировали курс вправо.

Потом, еще через несколько шагов, наоборот, дали влево, чтобы обойти ствол. За ним в первой вспышке уже ничего рассмотреть было нельзя, поэтому, пройдя еще с десяток шагов, я остановился, слыша дыхание Витьки справа, Олега — слева.

Я снова полоснул ладонь. Кровь потекла. Вспышка.

Свет выхватил из темноты новые кусты. На этот раз путь по прямой и чуть вверх почти сразу перегораживало дерево, но если взять чуть влево, то можно было идти по прямой метров тридцать, не меньше. Сверившись с компасом и убедившись, что направление не слишком откланялось от нужного нам, мы двинули вперед.

Потом снова остановка. Снова вспышка, снова продвижение вперед.

Счетчик в голове отбивал вспышки. Пятая. Десятая. Пятнадцатая. Ладонь болела, раны затягивались медленнее — эликсиры не успевали восстанавливать ткани. Я выпил второй, третий. Потом забрал те, что отдал парням еще дома, начал пить их.

Голова кружилась, в висках стучало, перед глазами — даже в полной темноте — вспыхивали оранжевые пятна. Усталость после водного периметра навалилась свинцовой тяжестью на плечи, ноги гудели, спина затекла.

На двадцатой вспышке я споткнулся о корень, хотя секунду назад видел его при свете. Нога подвернулась, я упал на колено, больно ударившись о камень. Витька подхватил меня под локоть, рывком поставил на ноги.

— Живой?

— Да. Идем.

— Может, передохнем? — предложил Олег.

— Нет. Как раз сейчас время для рывка.

Двадцать пятая вспышка. Тридцатая. Сороковая. Тьма не отступала, но мы хотя бы знали, куда идти.

Шаги давались все тяжелее. Ноги гудели, спина затекла, плечи ныли под лямками рюкзака. Гидрокостюм, который я спустил до пояса, болтался, цеплялся за ветки. Хотелось снять его совсем, но в рюкзак его было не запихнуть, а оставлять было нельзя, иначе на обратном пути я бы сварился заживо.

Слабость навалилась после шестидесятой. Не голод, не жажда — что-то другое. Мана в теле кончалась, и эликсиры уже не могли ее восстанавливать.

Я чувствовал это как пустоту под ребрами, как тяжесть в ногах, как дрожь в пальцах. Перерожденная кровь помогала держаться, но каждая вспышка забирала часть меня, и эликсиры возвращали не всё.

— Серег, — сказал Витька. — Может, передохнем?

— Нет. Сначала найдем центральную зону.

— Ты шатаешься.

— Я в порядке.

— Ты врешь.

Я не ответил. Сделал еще несколько шагов в темноте. Шестьдесят пятая. Семидесятая…

Вспышка. Свет. И вдруг вдалеке, метрах в тридцати, может, сорока, я увидел тусклое красное свечение. Оно пульсировало медленно, как сердцебиение, разгоняло тьму вокруг себя, но не могло пробиться сквозь черноту четвертого периметра. Только обозначало себя — пятном, которое я заметил краем глаза.

Пламя погасло. Красное свечение исчезло.

— Туда, — сказал я, показывая рукой. — Я видел свет. Метрах в тридцати, прямо по курсу.

— Орб? — спросил Олег.

— Нет, он не может быть так близко к периметру. Но это явно то, куда нам надо.

Понадобилась еще одна вспышка, чтобы подтвердить направление. Красное свечение на этот раз было уже всего в десятке метров. Более того, я увидел, как тьма расступается у границы, как за ней стоит нормальный лес. Сосны, мох, земля. Ни черноты, ни давящей пустоты. Даже луна видна — серп, низко над горизонтом.

Витька и Олег, доже, конечно, увидев это, радостные поспешили вперед.

— Стоять! — крикнул я.

Витька и Олег замерли. Свет погас. Тьма вернулась.

— Что? — спросил Витька. В голосе напряжение.

— Сначала надо снять баллоны.

— Зачем? Мы же их потом обратно наденем.

— Внутри них железо. Клапаны, трубки, вентили. Если мы занесем металл в центральную зону, Орб его сожрет. Может быть у самого края ржавчина и не разъест сам баллон, но всякие мелкие детальки внутри могут пострадать даже от минимального воздействия. И тогда на обратно пути нам хана.

Я подошел к самой границе, еще одной вспышкой подтвердив, что еще шаг-два — и я окажусь в центральной зоне. Скинул лямки, поставил баллон на землю. Отстегнул регулятор, положил рядом. Металл глухо стукнул о камень.

Витька и Олег сделали то же самое. Я слышал, как они возятся в темноте, как звякают клапаны, как шуршат лямки.

— И как мы их потом найдем? — спросил Витька. — Тут темно, хоть глаз выколи.

— С той стороны тьмы не будет, — сказал я. — Когда мы выйдем в центральную зону, эта местность не будет черной. А наши баллоны яркие, желтые, на темной земле. Не пропустим.

— Уверен?

— Не до конца, — честно ответил я. — Но другого варианта нет.

Витька помолчал, потом кивнул. Вроде бы. Я не видел кивка, но услышал, как он выдохнул.

— Компас тоже оставляем, — сказал я, вытаскивая его из кармана. — И оружие. Все, где есть металл.

Я положил компас на баллон. Витька достал из-за пояса топор, прислонил к своему баллону. Металл звякнул о металл. Мы с Олегом вытащили свои мачете.

— Готовы? — спросил я чисто на всякий случай.

— Да.

— Да.

Мы шагнули вперед, пересекли границу четвертого периметра и вышли в обычный лес.

Сосны, мох, земля. Темное небо над головой, освещенное только месяцев и немногочисленными звездами. Но после абсолютной тьмы даже такой свет резал глаза. Я зажмурился на секунду, потом открыл.

Посмотрел назад. И правда, никакой тьмы. Только наши лежащие на земле баллоны.

Мы отошли от границы метров на двадцать, сели на землю.

Я открыл рюкзак, проверил запасы. Железяки, специально для жертвы Орбу, в пластиковых пакетах. Нарезанные полоски стали, гвозди, шурупы, куски проволоки. Все, что мы собрали заранее, чтобы не пришлось ни портить хорошие вещи, ни собирать ржавый прах руками.

— Хватит? — спросил Олег, глядя на пакет.

— Должно.

— А если не хватит?

— Тогда придется резаться. Благо, еще осталась пара эликсиров.

Сидели молча минут десять. Я пил воду из фляги, жевал сухарь, смотрел на лес. Вокруг — тишина. Ни птиц, ни ветра, ни звука. Даже ветки не скрипели. Центральная зона аномалии жила своей жизнью, не пуская сюда ничего лишнего.

Я поднялся, отряхнул штаны. Ноги слушались лучше, чем я ожидал. Отдых помог, но слабость никуда не делась — просто отступила на задний план.

— Идем. Орб ждет.

###

Мы шли уже минут двадцать, может, полчаса. Лес вокруг оставался обычным — сосны, мох, редкие кусты. Ни свечения, ни пульсации, ни намека на Орб.

Я вертел головой, вглядывался в просветы между стволами, но видел только серый свет неба и черные тени деревьев. Под ногами хрустел сушняк, иногда попадались камни, покрытые лишайником.

Сердце колотилось чаще, чем хотелось бы. Я понимал, что выброс произойдет не ровно в полночь, а через несколько часов после. Даже если мы задержались в третьей и четвертой аномалиях, сейчас не могло быть больше часа.

Но волнение не слушалось логики. Оно сидело под ребрами, сжимало желудок, заставляло ускорять шаг, хотя разум говорил: иди размеренно, не трать силы.

Я сделал еще десять шагов, обошел поваленный ствол, перепрыгнул через яму с водой. Вода стояла темная, неподвижная, с ржавым налетом по краям.

И вдруг — вибрация.

Короткая, резкая, идущая из кармана на бедре гидрокостюма. Я замер. Сунул руку. Нащупал гладкий корпус. Пальцы узнали знакомые очертания — силиконовый чехол, выемка под камеру, кнопка блокировки. Вытащил.

Телефон — мой, старый, с треснутым углом экрана — лежал на ладони. Тот самый, с которым я полез в самую первую аномалию за эссенцией для Витьки и который просто выкинул по возвращении, потому что знал, что его уже никто не купит, так как он был безнадежно сломан.

Нажал кнопку включения. Экран загорелся, показывая крайне натуралистичный арт с шикарным филе-миньон. Заряд почти полный, иконка батареи зеленая. Время — 00:00. Сеть — полные палки, будто мы стояли не в глухом лесу, а на крыше высотки в центре Москвы.

— Ты чего? — спросил Витька, оборачиваясь. Он заметил, что я остановился.

— Телефон.

— Какой телефон? Ты же его оставил.

— Не знаю. Но он здесь.

Я повертел телефон в руке. Тот же самый. Сто процентов мой телефон. Царапины на корпусе, трещина на стекле, потертости на чехле.

— И как он сюда попал? — спросил Олег, подходя ближе.

— Понятия не имею.

Я провел пальцем по стеклу — разблокировалось. Главный экран, иконки приложений, всё на своих местах. Уведомление от приложения с книгами: «Кровь и Сталь. Вышла новая глава».

Я смотрел на экран и просто не понимал, что происходит. Мы находились в центральной зоне аномалии, и ушли в ее глубь ужедовольно далеко. Здесь любой металл ржавел за минуты.

Гвозди, которые мы принесли в пакетах, уже начали покрываться рыжим налетом — я проверял, когда доставал пакет из рюкзака. А телефон работал. Мало того — он принимал уведомления.

— Серег? — Олег подошел вплотную, заглянул через плечо. — Что случилось?

— Новая глава. — Я поднял на него глаза. — Книги. Мне надо прочесть.

— Сейчас? Здесь?

— Да. — Витька и Олег переглянулись. Я видел, что оба хотят спросить — о чем я вообще говорю, какая книга, какое отношение она имеет к происходящему. Витька открыл рот, но я поднял руку.

— Это важно. Важнее, чем вы думаете.

Они не спорили. Витька кивнул, отошел к сосне, прислонился спиной к стволу. Скрестил руки на груди, но взгляд держал на мне — напряженный, недоверчивый. Олег остался стоять на месте, скрестив руки так же, но смотрел не на меня, а в лес, вслушивался в тишину.

Я сел прямо на мох, прислонился к дереву. Открыл приложение. С того вечера, когда мне позвонили из больницы и сказали, что Витька в коме, я не читал ни строчки. Банально не скачивал приложение на новый телефон, потому что были другие дела.

И, как оказалось, в книге накопилось целых четыре главы.

Текст побежал перед глазами. Игорь Стальнов. Око Бури. Он шел через шторм, сражался с монстрами — теми, о которых я читал годами, которых знал наизусть. Описания битв, тактика, магия металла. Я пробегал абзацы, не вчитываясь, выхватывая главное: Игорь прошел первый круг, второй, третий.

Палец скользил по экрану, пролистывая страницы. Следующая глава. Еще одна. Он добрался до центра, пройдя все девять периметров. Встал перед главным антагонистом — Григорием Стравинским.

Тем самым, полукровкой, чей метод я сейчас использовал. Они говорили. Я пропустил диалог, торопился к сути. Читал по диагонали, только реплики, только ключевые фразы.

Битва. Игорь атаковал, Стравинский оборонялся. Магия металла против резонанса. Игорь использовал синергию, усиливал себя, бил из всех стволов. Стравинский держался, уходил от ударов, контратаковал. Я читал, затаив дыхание, хотя знал, чем всё кончится.

Вот только кончилось все не так, как я думал.

Игорь проиграл.

Я перечитал абзац два раза. Игорь Стальнов, главный герой, сильнейший маг планеты, лежал на земле с пробитой грудью, и Стравинский стоял над ним. Потом Игорь умер.

И все.

Конец книги. Конец серии.

Я смотрел на экран, не веря. Семь лет чтения. Сорок семь томов. И в финале побеждает злодей. Герой умирает. Не жертвуя собой ради спасения мира, не защищая своим телом товарища. Просто проигрывает. Потому что противник оказался сильнее.

Пальцы дрожали. Телефон трясся в руке, буквы прыгали перед глазами. Я хотел закрыть приложение, убрать телефон, встать и пойти дальше — искать Орб, кормить его железом, заканчивать с аномалией. Но экран моргнул. Уведомление. Еще одна глава.

Эпилог.

Я открыл.

' Здравствуй, дорогой читатель. Знаю, ты удивлен и разочарован таким финалом. Но, к сожалению, такова жизнь. Игорь Стальнов, прошедший тот путь, что он прошел, слабее своего врага. И тут ничего нельзя поделать. И ты, читавший мои книги достаточно внимательно, разумеется, знаешь, к чему приведет его поражение.

Я знал о том, что все произойдет именно так, еще когда только садился за написание этой книги. Но я не хочу, чтобы все закончилось так. Поэтому, собственно, эта книга и существует. История взлета и падения эпохи, записанная и посланная во время, когда эпоха еще не началась.

Моя книга обречена на забвение по законам самого мироздания. Чем больше правды о будущем я в ней раскрою, тем меньшему числу людей будет дозволено ее узнать. Будет прекрасно, если хотя бы сотня человек прочитает ее дальше десятого тома. Будет удивительно, если хотя бы десяток доберется до середины. Будет чудом, если найдется человек, который доберется до трагического финала.

Я предсказываю, что появятся отголоски. Те, кто в оригинальной версии этой истории сумел достичь достаточных высот, из-за существования моей книги смогут вспомнить свое еще не случившееся будущее. Но им никогда не узнать того, что уже знаешь ты, читатель. И им тем более не узнать того, что я скажу дальше.

Я не хочу поражения Игорю и не хочу, чтобы мир постигла столь ужасная участь. Потому я, помимо того, что посылаю в прошлое этот путеводитель по своей версии Века Крови, данной мне властью изменю правила этой безжалостной эры в твоей, мой дорогой читатель, версии реальности.

Тот Век Крови, что ты видел на страницах моей книги, будет ускорен десятикратно. Выброс, который должен был произойти на сотый день, произойдет на десятый. Звери, которым для мутации требовался месяц, обратятся монстрами за три дня. А человек, которому для освоения магии раньше была нужна неделя, справится меньше чем за сутки.

Это — мой дар и мое проклятье для твоего, мой дорогой читатель, мира. Ускорение Века Крови приведет к куда большим, чем знаю я, жертвам. Это неизбежно и я прошу прощения за это. Могу сказать лишь, что я заплачу страшную плату за совершенное надругательство над твоей реальностью. Однако я считаю, что сколько угодно большие жертвы все еще лучше гибели целого мира.

Надеюсь, информация, которую ты собрал, читая мой труд, поможет тебе выжить в этом новом, более яростном и ярком Веке Крови, и позволит тебе спасти его от той участи, которой мой Век Крови не смог избежать.

Напоследок я дарю тебе телефон, на котором ты сейчас читаешь мою последнюю волю. Он будет работать всегда и везде, без подзарядки и не подверженный влиянию аномалий, и на нем ты всегда сможешь открыть и перечитать необходимые тебе фрагменты. Однако помни, что телефон не неразрушим, так что не потеряй его и не сломай.

Желаю тебе стойкости, мужества и, несомненно, удачи. И прости еще раз, за то что взваливаю на твои плечи задачу, которую ты вряд ли ждал и желал '.

Я перечитал последнюю строчку еще пару раз.

Твою.

Мать.

Экран телефона плыл перед глазами. Буквы прыгали, строчки сливались — я моргнул, протер экран рукавом, перечитал последний абзац эпилога.

Перечитал еще раз.

Пальцы дрожали. Не от холода — холод я давно перестал замечать. Дрожали сами по себе, мелко, противно, по-стариковски.

Выброс. Не через несколько часов. Не через час. Ускорение Века Крови — в десять раз. Все сроки, которые я рассчитывал по книге, все аккуратные прикидки — в мусор. Орб рванет с минуты на минуту.

Я сунул телефон в карман и побежал.

Ни слова. Просто вскочил и рванул туда, где, по моим расчетам, должен находиться центр. Ветки хлестали по лицу.

— Серег! — голос Витьки за спиной. — Серег, ты куда⁈

Я махнул рукой — за мной. Не оборачиваясь, не сбавляя хода. Ноги проваливались в грязь, корни цепляли за подошвы, но я бежал, потому что если не добегу — всё зря. Весь путь, вся подготовка, все эти часы через периметры — зря. Мы умрем первыми, а потом и все в пансионате.

Сзади затрещали ветки — двое, тяжело, напролом. Нагоняют.

Витькина рука вцепилась мне в плечо, дернула назад. Хватка — тиски.

— Стой. Что случилось?

Я не остановился. Перехватил его руку, скинул с плеча, продолжил двигаться, только чуть медленнее — хрипел, воздуха не хватало, сказывалась усталость.

— Выброс, — выдохнул, не поворачивая головы. — С минуты на минуту.

Витька замолчал. Только хруст веток, тяжелое дыхание, скрип снега — теперь через подлесок ломились уже трое.

Через минуту Олег, откуда-то справа, все-таки спросил:

— Какой выброс? Ты же говорил — часы…

Я не ответил. Не хватало сил объяснять. Не хватало времени.

Деревья расступились.

Поляна. Метров двадцать в поперечнике, залитая лунным светом. В центре — Орб.

Висел на уровне груди, алый, размером с детский кулачок. Пульсировал. Быстро, неровно — вспышка, пауза, две вспышки подряд, пауза короче, три вспышки, потом снова одна. Сердце, которое сбивается с ритма. Сердце перед остановкой.

Я видел такое описание в книге. Знал, что это значит.

— Пакеты! — голос сорвался на крик. — Ржавчину доставайте! Всё, что есть!

Витька среагировал первым — рванул молнию на рюкзаке, выхватил пакет, разорвал зубами. Олег секундой позже — возился с застежкой, пальцы не слушались, наконец справился.

Я достал свой, надорвал по шву. Бурая пыль просыпалась на ладони, забилась под ногти, запах окалины ударил в нос — сухой, железистый, царапающий горло.

Мы сыпали. Втроем, с трех сторон. Ржавчина летела на алую поверхность и пропадала — впитывалась мгновенно, без следа, сфера пила ее. Поверхность Орба шла рябью в тех местах, где металлический прах касался ее, темнела на долю секунды и снова наливалась алым.

Пульсация не замедлялась.

Быстрее. Ярче. Промежутки между вспышками сжимались, свет бил по глазам, заставляя щуриться. Жар нарастал — Орб раскалялся, воздух вокруг него дрожал, как над асфальтом в июле.

Не успевали.

Мысль — простая и ясная. Даже если высыпать всё разом — каждый грамм, каждую крупинку — это минута. Две. А выброс наступит уже через считанные секунды. Я видел, как пульсация ускоряется, и понимал: не хватит. Физически не хватит времени.

Руки замерли. Ржавчина сыпалась между пальцев, тяжелая, шершавая.

Я посмотрел на свои ладони. Бурые от пыли, с потрескавшейся кожей, с въевшейся грязью под ногтями.

Ихор.

Мысль пришла не словами — скорее ощущением. Перерожденная кровь. Ускорение практики. Если мое тело действительно изменилось, если ихор сделал то, что описывалось в книгах, — я смогу принять Орб напрямую. Сделать то, что для обычного человека — самоубийство.

— Серег, ты что…

Руки обхватили сферу. Жар обжег ладони — не огненный, другой, глубинный, ток по оголенному проводу. Пальцы свело, мышцы предплечий окаменели, но я держал. Поднес к лицу и сунул в рот.

— Нет! — Витькин крик откуда-то далеко, из другого мира.

Орб лег на язык. Вкус — медь, раскаленная медь и что-то еще, чему нет названия. Горло обожгло, пищевод, желудок — жидкий огонь хлынул внутрь, растекся по телу, добрался до кончиков пальцев за одно сердцебиение.

Мир взорвался болью. Колени подкосились. Я рухнул на землю. Иголки кольнули щеку, но это было так далеко, так неважно по сравнению с тем, что творилось внутри.

Орб не успел активироваться и теперь требовал жертву от меня. Моей кровью.

Ихор тянуло наружу, вытягивало из сосудов, из капилляров, из каждой клетки. Будто тысячи крошечных крючков впились изнутри и тянули, тянули, тянули. Жилы на шее вздулись, кожу на руках покалывало, под ней словно двигалось что-то живое.

Но ихор сопротивлялся.

Перерожденная кровь цеплялась за стенки сосудов, за мышечные волокна, за сердце. Не отпускала. Каждый рывок магии наталкивался на упругую, злую силу, которая отбрасывала его назад. Два потока внутри — один тянет наружу, другой держит. Тело между ними — тряпка, которую рвут с двух сторон.

Я открыл рот, но вместо крика вышел хрип. По лбу текло — горячее, густое. Провел рукой — красное. Кровавый пот выступил на висках, на шее, пропитал воротник.

Неожиданно все прекратилось. Похоже, Орб, уже неплохо подкормленный ржавчиной, съел достаточно и теперь лишь подзакусил моей кровью на десерт. Вот только это был только первый акт.

Внутри столкнулись две магии.

Огонь — привычный, почти родной. Но новая сила — чужая, холодная, агрессивная — ломилась внутрь, пытаясь занять то же пространство. Они не совмещались. Два магнита одним полюсом — отталкивали друг друга, и каждое столкновение отзывалось в теле судорогой.

Организм отвергал новое. Первая магия не стабилизировалась до конца, и вторая не находила места. Конфликт рвал изнутри — мышцы сводило, суставы хрустели, позвоночник выгибался дугой.

«Я умираю».

Мысль — спокойная. Просто констатация факта. Тело разваливалось, сознание уплывало, темнота по краям зрения сгущалась, наползала. Лицо Витьки мелькнуло надо мной — рот открыт, глаза белые, руки тянутся, но не касаются.

Но потом ихор все-таки сделал свое.

Перерожденная кровь, пропитавшая каждую клетку, каждое волокно, — будто сжалась. Удар — резкий, внутренний, от солнечного сплетения во все стороны разом.

Ихор под давлением чужой магии сжал ману пламени, вплавил к кости, мышцы, ткани. А потом обхватил чужую магию, стиснул еще сильнее и отправил внутрь. Не уничтожил — принял. Заставил тело впустить то, что оно отвергало.

Боль не ушла. Но изменилась.

Из рвущей, ломающей — в тягучую, глубокую, как после запредельной нагрузки. Не разрушение — перестройка. Что-то внутри сращивалось, находило новую конфигурацию. Огонь и чужая сила перестали отталкиваться. Сплелись. Нашли баланс.

Конфликт исчерпался.

Я лежал лицом в землю. Пахло кровью и мокрой хвоей. Где-то далеко, на самом краю слышимости, Витька звал меня по имени.

Темнота накрыла с головой.

###

Тряска. Мерная, тупая, отдающая в затылок при каждом шаге.

Сперва я не понимал, где нахожусь. Темнота, запах хвои и пота, чье-то тяжелое дыхание прямо под ухом. Щека прижата к чему-то теплому и жесткому. Спина. Меня несли на спине.

Витька. Узнал по запаху — пот, дешевый дезодорант, выветрившийся часов десять назад, и что-то еще, терпкое, незнакомое.

Я попытался сказать «опусти», но горло выдало сиплое мычание. Язык не слушался, распухший, шершавый, как наждачка. Дернулся, пытаясь сползти, — руки не держали, пальцы скребли по ткани куртки.

Витька остановился.

— Серег? — голос хриплый, севший. — Очнулся?

Я замычал снова. Сошло за «да».

— Олег, стой. Он в себе.

Витька присел, осторожно спустил меня с плеч. Прислонил спиной к стволу.

Кора впилась в лопатки сквозь куртку — сосна, шершавая, чешуйчатая. Я сидел, привалившись затылком к дереву, и пытался дышать. Воздух входил с трудом — легкие забыли, как это делается.

Тело — свинец. Руки, ноги, шея — всё весило втрое больше обычного. Я поднял ладони к лицу. Бурые разводы, засохшая кровь в трещинах кожи, под ногтями.

— Что это было? — Витька присел на корточки передо мной. — Ты схватил эту хрень, засунул в рот и вырубился.

Олег стоял чуть поодаль, руки в карманах, плечи подняты к ушам. Молчал, но смотрел в упор.

Я сглотнул — горло отозвалось болью, терпимой.

— Сколько времени прошло? — голос вышел скрипучий, чужой.

— Четыре часа, — сказал Витька. — Мы тебя дотащили до границы тьмы. А потом, где-то час назад, она… пропала. Просто исчезла. И мы потащили дальше.

Я оглянулся. Лес. Обычный лес. Ни тьмы, ни воды. Какая-то птица возилась в ветках — шорох, хруст, тихий стрекот.

Аномалия исчезла. Периметры стерлись. Выброса не будет.

Люди в пансионате живы. Нина жива.

Я выдохнул — длинно, до конца, до пустоты в легких. Пар повис в холодном воздухе и растаял.

— Надо идти, — сказал я.

— Куда идти? — Витька нахмурился. — Ты еле дышишь. Посиди хоть полчаса.

— Нет времени.

Слова вышли сами. Будто бы даже привычные.

Я уперся ладонями в ствол, подтянулся. Кора обожгла кожу, колени тряслись, но ноги держали. Еле-еле, на одном упрямстве — но держали.

Витька подхватил под левую руку, Олег — под правую. Молча, без лишних слов. Мы двинулись в сторону пансионата — медленно, неровно, спотыкаясь о корни и проваливаясь в снег. Но шли.

Минут через двадцать я вспомнил о том, что успешно поглотил Орб и полез в карман. Нож — складной, маленький — нашелся на месте. Раскрыл одной рукой, придержал лезвие зубами, перехватил.

— Ты чего? — Олег покосился.

— Проверяю кое-что.

Надрезал подушечку указательного пальца. Привычное движение — я уже столько раз это делал, что боль стала фоновой, почти незаметной. Тонкая линия, капля крови — темная, густая, с медным отблеском.

Закрыл глаза.

Внутри — два потока. Огонь — привычный, теплый, пульсирующий где-то в районе солнечного сплетения. Я знал его, чувствовал его границы, умел направлять. А рядом — второй. Холоднее, плотнее, с металлическим привкусом на границе восприятия. Чужой, но уже не враждебный. Прижившийся.

Я направил второй поток в каплю на пальце.

И голову затопило.

Символы. Десятки, сотни — вспыхивали перед внутренним взором, как страницы каталога на бешеной перемотке. Дуги, точки, пересечения линий, спирали, углы — каждый со значением, с весом, с назначением.

Не слова — знание. Кто-то вложил в мозг готовую библиотеку и дал к ней доступ. Причем писать их буквально — водить пальцем, выводить линии — было не нужно. Достаточно выбрать. Кровь сама примет форму.

Я выбрал «пламя». Простой символ, базовый — несколько пересекающихся дуг и три точки.

Капля на пальце дрогнула. Стянулась, вытянулась, разделилась на тонкие нити — и сложилась в крошечный знак. Алый, четкий, с острыми краями. Завис над подушечкой пальца, мерцая тускло, едва заметно, а потом ярко вспыхнул пламенем.

Это была школа Сигиллии.

Начертание кровью символов, каждый из которых нес свое свойство: усилить, защитить, ударить, изменить. Чем сильнее маг, тем больше сигиллов он способен начертить одновременно, тем мощнее их совокупный эффект.

Но я — полукровка. Второго Орба Сигиллии я уже не поглочу, так что один сигилл за раз. Потолок, который не обойти и не перепрыгнуть.

Чистокровные маги могли плести из сигиллов целые преложения, комбинировать эффекты, создавать совершенно невероятные виды магии. А я — нет.

В обычных условиях это означало если не приговор, то статус ущербного — точно. Но у меня был резонанс.

Умножение эффекта через точное попадание в ритм маны. Она не привязана к типу магии. Даже если я смогу написать только один сигилл, благодаря резонансу его силы будет более чем достаточно.

И, кстати, еще ведь был глиф. Костяная пластина, которую Витька вытащил из аномалии для бандитов. Тогда я не мог ее прочесть. Теперь — смогу. Смогу понять, что за символ на ней выбит и для чего он нужен.

— Всё в порядке? — Витька смотрел на мою руку, на каплю, сложившуюся в знак.

— Всё нормально, потом расскажу.

Мы пошли дальше.

Первый час я висел на Витьке с Олегом. Ноги переставлялись, но вес держали едва-едва. Молчали. Только хруст веток и тяжелое дыхание на троих.

Второй час стало легче. Не сразу, а постепенно — будто кто-то медленно выкручивал регулятор сложности обратно. Мышцы слушались чуть лучше, голова соображала чуть яснее, свинец в теле таял — не до конца, но ощутимо.

Ихор, получивший вторую магию, работал быстрее. Не просто латал раны — питал, восстанавливал, заставлял тело собираться заново.

Перерождение крови явно было верным решением. Без него я лежал бы сейчас на той поляне. Мертвый.

Через два с лишним часа я отстранился от Витьки. Шаг. Другой. Третий. Ноги дрожали, но держали. Витька шел рядом, готовый подхватить, но не лез.

А потом пришел голод.

Не тот, что бывает, когда пропустишь обед. Другой. Животный, выкручивающий, сосущий изнутри. Черная дыра в желудке, тянущая из тела последние крохи энергии. Ихор требовал топлива — калорий, белка, жира. Всего и сразу. Он восстанавливал тело на голодном баке, и организм орал от этого так, что в глазах темнело.

Я остановился, скинул рюкзак. Руки тряслись, пока расстегивал карман. Эликсиры — три бутылочки — все, что у нас осталось.

Первую выпил залпом. Металлический вкус, тепло в желудке, знакомое покалывание в венах — кровь и мана восполняются. Вторую. Третью.

Голод не ушел. Эликсир делал свое — латал кровь, подпитывал ману. Но еду не заменял. Тело требовало мяса, жира, углеводов — настоящих, плотных, тяжелых. Того, что можно сжечь и превратить в энергию для мышц и костей.

Тем не менее, животную почти что панику от недостатка еды я смог подавить. Сунул пустые бутылочки в рюкзак, закинул его на плечо. Лямки привычно впились в плечи.

— Идем, — сказал я и пошел дальше, стиснув зубы.

К полудню мы вышли к месту, где оставили вещи перед третьим периметром.

Рюкзаки лежали там, где мы их бросили, — у раздвоенной сосны, прикрытые лапником. Одежда внутри сухая, холодная, но сухая. Я стянул гидрокостюм — неопрен присох к коже, отдирался с мерзким чавканьем, оставляя красные полосы на бедрах и икрах. Натянул штаны, куртку. Чистая ткань легла на тело так мягко, что я на секунду замер, прикрыв глаза. После нескольких часов в резине — шёлк.

Телефон. Обычный, мой — сел в ноль, черный экран, кнопки мертвые. Сунул обратно и достал второй. Магический. Экран вспыхнул ровным светом, заряд — сто процентов. Как и при первом включении. Автор не соврал: эта штука будет работать всегда и везде.

Убрал во внутренний карман, ближе к телу.

— Двинули, — сказал я.

Лес редел. Сосны расступались, подлесок мельчал, снег под ногами сменялся жухлой травой с проплешинами наледи. Впереди, сквозь поредевшие стволы, проступили крыши — пансионат. Длинные двухэтажные корпуса, детская площадка, парковка.

Мы дошли до ворот.

Пусто. Ни людей, ни движения. На лавочке у дорожки — куртка, женская, светлая, брошенная как попало, рукав свисал до земли. Дальше — раскрытая книга в траве, страницами вниз, корешок переломан. Чья-то спортивная сумка валялась посреди дорожки, из нее высыпались вещи — полотенце, шлепки, бутылка воды.

У ворот стоял охранник. Мятая форма, куртка расстегнута, руки в карманах. Глаза красные, воспаленные, под ними — синева бессонной ночи. Он посмотрел на нас без интереса — так смотрят, когда уже насмотрелись и перестали удивляться.

— Что тут произошло? — спросил я.

Охранник пожал плечами.

— А хрен его знает. Люди с утра назад в себя приходить стали. Кто где лежал — там и очнулся. Кто на дорожке, кто в номере, кто в машине. Никто ничего не помнит. — Он потер глаза тыльной стороной ладони. — Сначала думали — отравление. Потом кто-то сказал — газ. Ну и понеслось. Бабы в истерику, мужики орут, дети ревут.

— Скорые вызывали?

— Вызывали. — Хмыкнул. — Приезжали через раз. Когда приезжали — грузили по двое-трое на одни носилки. Говорят, вызовов по всей Москве и области столько, что бригад не хватает. Какая-то чертовщина творится, не только у нас.

Я кивнул. Витька и Олег стояли рядом, молчали.

Ускорение уже пошло. Век Крови шел по новым правилам, и мир об этом уже начал узнавать. Хорошо по крайней мере, что в самом пансионате была только одна смерть. Какая-то бабуля умерла, так как заснула в джакузи на СПА-процедурах. Все остальные постояльцы разъехались, либо своим ходом, либо на скорых.

Мы двинулись по дороге от пансионата.

Машины. Те самые, которые мы видели по пути сюда, — вдоль обочины, на парковке, на грунтовке. Брошенные, с распахнутыми дверями, с погасшими фарами. Я заглядывал в каждую.

Пусто. Пусто. Детское кресло на заднем сиденье, рядом — пакет с соком, трубочка торчит. Пусто. Женская сумочка на пассажирском, ключи на коврике. Пусто.

В шестой машине — серебристый седан, окна запотевшие — мужчина. Пристегнут ремнем, голова упала на грудь. Руки на коленях, расслабленные. Не спит. Мертв.

Я отвел взгляд и пошел дальше.

Очередная тачка. Темно-синяя, бампер мятый, на крыле царапина. Дверь водителя приоткрыта. Заглянул внутрь — салон пустой, на приборной панели пыль, в подстаканнике — бумажный стаканчик из-под кофе. И ключи. В замке зажигания, с брелоком в виде футбольного мяча.

Я остановился. Посмотрел на салон, на руль, на стрелку бензина — почти полный бак. Секунду постоял так, потом открыл дверь шире и сел за руль.

— Ты что делаешь? — Витька подошел к окну, уперся рукой в крышу.

— Садитесь.

— Серег, это кража. Натуральная, тупая кража.

Я посмотрел на него. В упор, не моргая.

— Через пару дней брошенные машины будут стоять по всему городу. И никому до них дела не будет. Время — единственное, что мы не можем терять. Сейчас — не можем.

Витька молчал. Желваки ходили под кожей. Потом отступил от окна, обошел машину и открыл заднюю дверь.

Олег сел рядом со мной, на пассажирское. Пристегнулся молча.

Двигатель схватился с пол-оборота. Я выжал сцепление, включил первую, тронулся.

Дорога на Москву была почти пуста. Встречные попадались через километр, через два — редкие, одинокие, несущиеся на скорости. Я держал под сотню, вжимая педаль. Мотор гудел ровно, асфальт стелился серой лентой в свете дня.

Витька молчал на заднем сиденье. Олег смотрел в окно — мимо проносились поля, заправки, указатели.

Я достал телефон, порылся в ящике между сиденьями. Удачно, нашлась зарядка. Вставил. Когда через пару минут включился, первым же делом набрал Нину.

Гудки. Длинные, пустые, мертвые. Раз, два, три, четыре. Сбросил, набрал снова. Механический голос — ровный, равнодушный: «Абонент временно недоступен. Попробуйте позвонить позже».

Набрал ее маму. То же самое. Мужа. Тишина, потом короткие гудки.

Убрал телефон в карман. Пальцы сжали руль так, что побелели костяшки.

Линии перегружены. Дело в этом Тысячи людей по всей Москве сейчас делают то же самое — набирают, слушают гудки, набирают снова. Скорая, полиция, МЧС — всё забито, всё захлебнулось.

Она дома. Они уехали, как только очнулись. Она уже дома, заваривает чай, пытается осмыслить произошедшее.

Я не мог себе позволить думать о других вариантах. Как минимум потому, что я не мог сейчас тратить драгоценные часы, чтобы ехать выяснять ее состояние. Мы предотвратили выброс, вывели всех из сна. Дальше, хотелось надеяться, они справятся сами.

Я вдавил газ в пол. Стрелка спидометра поползла к ста тридцати.

Машина подъехала к «Семнадцати вкусам». Я заглушил двигатель, вышел, внимательно осмотрел все снаружи.

Ставни опущены. Дверь заперта. Ресторан — темный, глухой, как сейф.

Я подошел ближе и остановился. На металле ставней — царапины. Свежие, глубокие, с задранными краями. Кто-то работал ломом — борозды шли наискось, пересекаясь, вгрызаясь в сталь.

Замок тоже ковыряли: скважина разбита, вокруг нее — россыпь мелких вмятин от отвертки или шила. Благо, дверь тоже поставили антивандальную.

Я выдохнул. Провел пальцем по самой глубокой борозде — металл холодный, острый на краях.

Ключ повернулся без проблем, несмотря на попытки взлома, механизм щелкнул. Я открыл дверь, пропустил Витьку и Олега, зашел последним. Засов лязгнул, входя в паз. Тяжелый, надежный звук.

Внутри — всё на месте. Стулья, столы, барная стойка, бутылки на полках. Пахло застоявшимся воздухом, сухим деревом и чуть-чуть — специями, въевшимися в стены за годы работы.

Мы прошли в жилую зону.

Витька рухнул на диван — не сел, а именно рухнул, всем весом, раскинув руки. Пружины жалобно скрипнули. Олег опустился на стул у стены, откинул голову, закрыл глаза.

Я стоял в дверях и смотрел на них. Двое взрослых мужиков, грязных, измотанных, пропахших потом и лесом. Я, должно быть, выглядел не лучше, а скорее куда хуже с учетом того, что чуть не сдох, поглощая Орб.

Будто от воспоминания голод снова скрутил желудок. Резко, зло, словнокулак внутри сжался и провернулся. В глазах потемнело, я перехватился за косяк.

Кухня. Прошел мимо них, толкнул дверь.

Всё чистое, всё на своих местах. Плита, разделочные доски, ножи на магнитной планке. На полке, между банкой с мукой и пакетом риса, — бутылка подсолнечного масла. Литровая, початая, с желтой этикеткой.

Я взял ее, открутил крышку и сделал большой глоток.

Масло заполнило рот — скользкое, жирное, с тяжелым растительным привкусом. Желудок принял жадно, но горло протестовало — сглотнул через силу, давя рвотный позыв. Второй глоток. Третий.

— Серег?

Витька стоял в дверях кухни, глядя на бутылку в моей руке.

— Ты чего, масло пьешь?

— Телу нужны калории. — Я вытер губы тыльной стороной ладони. — Масло — чистый жир. Девятьсот килокалорий на сто грамм. Быстро, эффективно.

— И мерзко.

— И мерзко, — согласился я.

Голод отступил — не ушел, но сменился тупой, терпимой пустотой. Я поставил бутылку на стол и открыл холодильник.

Сначала — рис. Зёрна пересыпаются из пачки в миску сухим, шелестящим водопадом. Холодная вода бьёт в них, мутнеет, вымывая лишний крахмал.

Рука мнёт рис — он скользкий, прохладный, как свежевыпавший снег. Третья, четвёртая вода — наконец прозрачная, чистая, как слёза. Кастрюля, пропорция: один к двум. Крышка щёлкает, огонь вздыхает.

Рис варится. А на сковороде начинается магия.

Лосось лежит на разделочной доске — толстые, румяные кусочки, оранжево-розовые, как закат над северным морем. Шкура — серебристо-чёрная, с влажным блеском.

Пальцы проводят по мякоти: упруго, прохладно, жирные прожилки вьются по розовому полю, как дороги на карте сокровищ. Нож делает три неглубоких надреза на шкуре — почти невесомо, чтобы рыба не корчилась на огне.

Сковорода — чугунная, тяжёлая, разогрета до предела. Масло вливается тонкой струйкой, тут же начинает стрелять мелкими искрами. Лосось укладывается кожей вниз и раздается звук «шшшшш», яростный, хищный, как удар кнута.

Кожа схватывается мгновенно, края становятся золотистыми, хрустящими. Три минуты — не трогать. Терпение. Рыба жарится в собственном соку, белок на срезе мутнеет, поднимается из розового в нежно-кремовый.

Переворот. Лопатка скользит под стейк легко, осторожно, но уверенно. Вторая сторона — ещё две минуты. Запах: жареное сливочное, океанская свежесть, лёгкая горчинка карамелизующейся кожи.

Параллельно — соус. В миске уже смешаны соевый, жидкий мёд, лимонный сок, измельчённый чеснок. Цвет — тёмный янтарь, густой, непрозрачный, как старый ром.

Мёд нехотя расходится, оставляя золотистые нити. Чеснок тонет в этой сладко-солёной глубине. Попробовать на язык — сначала солёный удар, потом сладость, потом чесночное тепло.

Огонь под сковородой убавляется до шёпота. Соус выливается не на рыбу, а рядом — на свободное раскалённое дно. Мгновение — и он взрывается пузырями, шипит, начинает густеть, превращаться в лаковую глазурь.

Ложка ловит тёмную жидкость и поливает лосося сверху, снова и снова. Каждый стекающий поток оставляет на розовой мякоти блестящий, зеркальный след. Рыба сияет, переливается — бриллиантовая корочка, в которой отражается кухонный свет.

Рис готов. Крышка поднимается — облако пара бьёт в лицо, горячее, влажное, пахнущее хлебом и чуть орехами. Зёрна отдельные, пухлые, каждое будто в белой шубке. Сливочное масло тает в них нежно, как последний снег весной.

Сборка: на тарелку — горка риса, плотная, аппетитная. Сверху — лосось кожей вверх, хрустящая пластина которой ломается от лёгкого нажатия вилки. А поверх него — струя оставшегося соуса, тёмного, густого, липкого, как патока.

Наконец, финальный аккорд. Кунжут: белые и чёрные зёрнышки рассыпаются щедрой рукой, прилипают к глазури, блестят — мелкие драгоценности. И капля лимонного сока прямо на рыбу. Кислота впивается в глазурь, заставляет вкус вздрогнуть и запеть.

Ложка риса, на неё — кусок лосося, с кожей, с кунжутом, с соусом. Всё это в рот: сначала хруст корочки, потом нежнейшее, тающее мясо, потом сладкая солёность глазури, тепло чеснока, свежесть лимона. И рис — нейтральный, мягкий, впитывающий остатки соуса, как губка.

Хочется закрыть глаза и просто жевать, не думая ни о чём.

Витька уплетал за обе щеки, не поднимая головы. Вилка стучала о тарелку, челюсти работали мерно, как поршни. Олег ел аккуратнее, но тоже быстро и жадно — подцеплял кусок, отправлял в рот, подцеплял следующий. Голодный, хотя виду не подавал.

Я смотрел на них и, к сожалению, не мог себе позволить не думать в этот момент, хотя рот все-таки чувствовал вкус приготовленной рыбы.

Ускорение меняло всё. Аномалий станет больше. Военные не будут успевать оцеплять каждую. В оригинальной версии книги они и так не всегда поспевали, а при десятикратном сжатии сроков — и подавно.

Магам, которые, вероятно, начнут появляться тоже быстрее, хотя и вряд ли в десять раз быстрее, придется действовать самим. Искать Орбы, забирать артефакты, не дожидаясь, пока правительство огородит участок, обеспечит безопасность, закроет территорию от мародеров и преступников.

В стране уже разгорается хаос. И дальше будет только хуже. Цепочки поставок, державшие мир в порядке, посыплются одна за другой.

Продукты. Вода. Электричество. Топливо. Каждое звено зависит от предыдущего, и если выбить одно — рухнет вся цепь. Военное положение введут быстро. Но солдаты — тоже люди. Они будут бояться. Паниковать. Дезертировать к семьям.

И спецслужбы. Когда они поймут, что магия реальна — а поймут быстро, потому что это их работа, — охота начнется. Вербовка, принуждение, конфискация.

Укрепленные здания заберут под базы. А «Семнадцать вкусов весны» — идеальное место, уж я позаботился. Стальные ставни, мешки с песком, запасы еды, генератор.

Они придут. Рано или поздно.

Зонтик Купола Флио — пока спасение. Обычные люди потеряют интерес, едва приблизившись к дверям. Но это — пока. Когда в спецслужбах появятся свои маги, зонтик перестанет работать.

Нужно быть готовым к такому повороту событий. Но до этого все-таки пройдет какое-то время. Так что сначала — другое.

Я доел лосося, схомячив три целые порции, подобрал хлебом остатки соуса с тарелки, отправил в рот. Прожевал, проглотил. Голод наконец отступил по-настоящему — сытое, тяжелое тепло разлилось по телу, мышцы расслабились, в голове прояснилось.

Откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. Трещина в штукатурке, знакомая, похожая на молнию. Я видел ее каждый день с тех пор, как открыл ресторан.

«Времени нет». Отныне это — наш девиз. Спать по восемь часов — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Каждая минута — ресурс.

Значит нам будет нужно кровокофе. Препарат, говящийся из эликсиров, позволяющий не спать сутками. В книге его варили охотники за артефактами, когда времени не хватало даже на короткий сон. При частом употреблении будут побочки, в частности довольно серьезное привыкание, но сейчас было не время беспокоиться о таких пустяках.

Но эликсиров у нас не осталось, для новых нужна эссенция, а для эссенции — Орб. Не для поглощения, только нацедить.

Я прикрыл глаза и принялся перебирать в памяти упомянутые в книгах аномалии первых дней. И обнаружил кое-что странное.

Сюжет в моей памяти книги стал четче. Намного четче. Целые главы всплывали в голове едва ли не дословно, я мог с легкостью вспомнить, в какой именно книге были описаны те или иные события, вспоминались даже имена случайных персонажей, появляющиеся лишь раз и исчезающие навсегда.

Будто кто-то навел резкость на размытую фотографию. Моя память вряд ли могла так улучшиться из-за поглощения Орба и получения второй магии. А значит дело почти наверняка было в оставленном мне «наследии» автора оригинальной «Крови и Стали».

Разумеется, жаловаться я не собирался.

Одна из глав. Персонажи обсуждают выбросы в Москве. ВДНХ. Аномалия возникает тринадцатого июня. Значит, при десятикратном ускорении — где-то в семь-восемь утра второго числа. Завтра.

Пять периметров. Первый — отравление маной. Классическое, как в той аномалии, куда попал Витька. Для магов — безопасно. Второй — усиленная гравитация. Вдвое тяжелее обычного. Ноги будут гнуться, суставы ныть, но идти можно. Третий — агрессивные лианы. Четвертый — «комариные плеши», точечные гравитационные аномалии, разбросанные в пространстве. Пятый — ментальное воздействие. Страх, чистый, концентрированный, бьющий по психике напрямую.

Орб — школа Менады. Магия разума. Никому из нас не подходит. Витька — гемомант, Олег — биомант, а я, хотя и полукровка с огнем и сигиллией, третий вид магии в тело не впихну, даже если очень захочется.

Но поглощать и не нужно. Нацедить эссенции, зафиксировать Орб — поставить на опору, чтобы не упал и не спровоцировал выброс. Забрать нужное и уйти. Чисто, быстро, без лишних жертв.

Я набрал воздуха, чтобы рассказать об этом парням, как вдруг…

Стук.

Громкий, тяжелый — кулаком по металлу. Раз. Два. Три. Настойчиво, без пауз.

Я замер с открытым ртом. Витька поднял голову от тарелки, вилка застыла на полпути. Олег выпрямился на стуле, плечи напряглись.

Все трое посмотрели в сторону входа. Стук повторился. Гулкий, настырный. Кто-то бил и не собирался уходить.

Я глянул на часы. Семь вечера. За окнами уже темнеет, и фонари не зажигают, видимо экономят электричество.

Бандиты? Полиция? Кто-то с улицы, ищущий крышу над головой?

Я встал. Жестом показал обоим — сидеть. Витька нахмурился, но остался на месте. Олег чуть подался вперед, готовый вскочить.

Пошел к двери. Ступал мягко, на носках, стараясь не скрипеть половицами. Коридор, поворот тамбура, входная дверь — тяжелая, стальная, с засовом.

Прижался и посмотрел в глазок.

Надя.

Узнал сразу — даже через мутный глазок, даже в полутьме. Светлые волосы, растрепанные, выбившиеся из-под капюшона. Глаза красные, припухшие. Белое, перекошенное, лицо человека, который держался из последних сил, а потом перестал.

Лямку рюкзака она сжимала так, что костяшки побелели.

За ней — двое. Женщина и мужчина. Женщина держалась за живот обеими руками, и я понял раньше, чем успел подумать: беременная. Срок заметный — шестой, может, седьмой месяц.

Мужчина стоял чуть позади, руки в карманах куртки, плечи расправлены. Не испуганный. Настороженный. Взгляд цепкий, оценивающий. Так смотрят не на дверь, за которой ищут спасения. Так смотрят на дверь, за которой видят что-то полезное.

Я отступил от глазка.

Надя работала у меня почти год. Когда «уволил» ее, то сказал, что двери «Семнадцати вкусов весны» для нее открыты. Когда угодно. И я не собирался отказываться от своих слов.

Но внутри при виде ее родителей поднялось тяжелое, тянущее чувство. Ускорение. Выбросы. Аномалии. ВДНХ завтра утром. Подготовка к рейду, эссенция, кровокофе. И теперь — беременная женщина, левый мужик и Надя, которой я не могу отказать.

Чертыхнувшись, я отодвинул засов. Даже если не брать в расчет мое обещание, я не был ублюдком, который оставит беременную женщину на ночь глядя на улице в первый день Века Крови.

Надя шагнула внутрь первой. Шаг ко мне — быстрый, порывистый, — и замерла. Не обняла. Остановилась, закусив губу. Подбородок дрожал.

— Сергей, спасибо. Спасибо, что открыл. Я… — Сглотнула. — Мама хотела утром пойти в поликлинику. К врачу, на осмотр. Я вспомнила, что ты говорил — не выходить поодиночке, не ходить по городу без нужды. Я ей запретила. Наотрез. Она обиделась, не разговаривала со мной два часа. А потом…

Голос сорвался. Она вытерла глаза ладонью — быстро, зло, злясь на себя за слезы.

— Ближе к полудню с той стороны, где поликлиника, — взрыв. Огромный. Стекла в квартире выбило, всё перевернуло. Мы на полу лежали, мама кричала… Никто серьезно не пострадал, но я поняла — надо ехать к тебе. Ты говорил, что будет плохо. Ты знал. Я… поверила.

Замолчала. Вытерла нос рукавом, шмыгнула. Стояла передо мной — маленькая, растрепанная, с красным носом и мокрыми ресницами.

Я перевел взгляд на тех двоих. Они уже зашли, стояли в тамбуре.

— Сергей, — представился я.

— Оксана, — тихо назвалась женщина.

Мать Нади. Растерянная, бледная, глаза опущены. Одной рукой держалась за живот, другой — за стену, боясь упасть. Ей не хотелось здесь находиться. Это читалось во всем — в согнутых плечах, в том, как она вжимала голову, в мелких шагах.

— Евгений, — буркнул «отец семейства».

Из рассказов Нади я помнил, что он был ее отчимом. Родной отец умер, когда девушка была в начальной школе.

Лет пятьдесят, коренастый, тяжелый подбородок, глаза колючие, маленькие. Он уже смотрел мимо меня — через стеклянные окошки тамбура в зал. На лицо выплывала довольная ухмылка. В глазах читалась чисто деловая оценка.

Он смотрел на стальные ставни, на железные двери, на тихий и мирный в текущих обстоятельствах ресторан — и во взгляде уже проступало собственничество. Место ему подходило.

Я сделал над собой усилие. Ради Нади я стерплю его наглую рожу и буду ориентироваться только на его слова и поступки. Жестом указал на стулья у дальнего стола.

— Садитесь.

Надя подвела мать, помогла опуститься на стул. Оксана села тяжело, выдохнула, положила руки на колени. Евгений остался стоять. Руки в карманах.

Он заглянул в жилую зону, отгороженную перегородкой, — увидел Олега за стойкой, Витьку, который как раз выходил в зал и встал у стены, скрестив руки на груди.

Потом повернулся ко мне.

— И где ты планируешь нас разместить?

Не «спасибо, что впустили». Не «извините за беспокойство». Вопрос — с нажимом, с вызовом. Словно я — ресепшн гостиницы, а он — постоялец, заплативший за люкс.

Я молчал секунду. Две. Прости, Надя, но сейчас я не собираюсь терпеть даже одно лишнее слово, тем более такое.

— Я изначально предлагал убежище только Наде, — произнес я строго, делая шаг вперед. — Никого больше не звал. Ничего не обещал. И не собираюсь брать на себя ответственность за незнакомых людей.

Тишина.

Евгений побагровел. Медленно, от шеи к скулам.

— Ты… — Руки вылезли из карманов. — Мы беженцы! С нами беременная женщина! Ты не имеешь права нас выгонять! Ты…

— Я никого не выгоняю. Говорю, как есть.

— Как есть⁈ — Голос поднялся на октаву. — Мы пришли сюда за помощью, а ты нам тут…

Витька отделился от стены. Один шаг. Второй. Остановился рядом с Евгением, чуть сбоку. Не загораживая — просто встал. Метр девяносто ростом, широкие плечи, кустистая борода, которую он так и не удосужился постричь. Посмотрел сверху вниз.

— Ты явно не беременный, — сказал он.

Тихо. Ровно. Но от этого голоса — низкого, спокойного, без единой ноты угрозы — хотелось отступить. Потому что угроза была не в словах. Она в том, как Витька стоял, как держал руки, как смотрел — не мигая, не отводя глаз.

Евгений открыл рот. Закрыл. Скользнул взглядом по Витькиным рукам, плечам, шрамам. Что-то в его лице дернулось — агрессия схлынула, но под ней осталась злоба. Тугая, сжатая.

— Обратитесь в государственные убежища, — сказал я. — Или вернитесь в квартиру. Заколотите окна, забаррикадируйте дверь. Если будете осторожны, ничего страшного не случится.

— Сергей… — Надя. Тихо, почти шепотом. — Пожалуйста. Не руби с плеча. Давай найдем компромисс. Я…

Я посмотрел на нее. На красные глаза, на дрожащие губы, на руки, теребящие лямку рюкзака. Вина — глухая, тяжелая — легла в грудь камнем. Но какие времена — такие и решения.

— Извини. — Голос вышел ровнее, чем я ожидал. — Но твои родители должны будут уйти. Евгений — прямо сейчас. Оксана может остаться, пока мы не найдем информацию о государственных убежищах. Или пока вы не приведете в порядок квартиру. Но Евгений уходит.

Пауза.

— Если тебя или Оксану это не устраивает — я ничего не могу поделать.

Евгений взорвался.

— Я не оставлю жену и дочь с какими-то бандитами! — Голос сорвался на визг, лицо побагровело до свекольного. — Мы сейчас же уходим! Все! Вместе! И я напишу заявление, я вызову полицию, я…

Он осекся, снова встретившись взглядами с Витькой. Повернулся к Оксане:

— Вставай. Надя, идем. Мы уходим.

Оксана поднялась. Медленно, тяжело, придерживая живот. Посмотрела на меня — быстрый, виноватый взгляд, — прошептала «извините» и шагнула к выходу.

Надя не двинулась.

Стояла, сжав кулаки, и смотрела на отца. Потом на мать. Потом на меня.

И вдруг взорвалась.

Не истерика — злость. Чистая, концентрированная, выдержанная годами, как спирт в закупоренной бутылке.

— Хватит! — Голос ударил по стенам, отскочил от стальных ставней. — Хватит, слышишь⁈ Ты всю жизнь так! Всю жизнь — только ты, только твое мнение, только твои решения! Тебе человек открыл дверь! Впустил! Предложил крышу над головой твоей беременной жене! А ты вместо спасибо — права качаешь!

Евгений дернулся, открыл рот — она не дала.

— Ты не заслуживаешь того, чтобы кто-то ради тебя рисковал! Никогда не заслуживал!

Тишина. Только Оксана тихо всхлипнула.

Надя повернулась к матери. Голос упал — но не стал мягче. Стал тверже.

— Мам. Подумай о ребенке. О том, кто внутри тебя. О том, что будет с ним, если мы уйдем. На улицу. В разбитую квартиру без стекол. Без еды, без защиты, без ничего. — Сглотнула. — Мы должны остаться. Я верю Сергею, он хороший человек, хотя и поступает сурово, но не нам его винить. И я уверена: здесь тебе и твоему ребенку будет куда безопаснее, чем где угодно… с ним.

Оксана стояла между дочерью и мужем. Смотрела то на одну, то на другого. Рука на животе, пальцы сжались, разжались, снова сжались. Глаза метались — испуг, стыд, растерянность, — всё одновременно.

Не удивительно, на самом деле. Мои родители жили душа в душу, однако я прекрасно мог представить жизнь такой вот забитой, полностью зависящей от мужа женщины, у которой своего мнения не было уже много лет.

Уверен, если бы Оксана была сейчас сама по себе, она никогда бы не послушала Надю и не отказалась бы от модели поведения, выстраивавшейся в ее разуме годами.

Однако Надя надавила на самое больное и самое важное для любой женщины. На безопасность ребенка в ее утробе. И это сыграло решающую роль.

Оксана медленно развернулась и села обратно на стул. Евгений побелел. Краска схлынула с лица мгновенно.

— Ты… — Смотрел на жену. — Ты предательница! — Повернулся к Наде. — А ты — неблагодарная дрянь! Я вас…

Он шагнул к Оксане. Рука потянулась — схватить, вздернуть, вытащить.

Я кивнул Витьке.

Мы подскочили, взяли его под локти — с двух сторон, одновременно. Пальцы сомкнулись на его руках так, что вырваться он не мог бы при любом раскладе.

Евгений дернулся, но мы уже вели его к выходу — через зал, через тамбур. Упирался, бормотал что-то, ноги скользили по полу.

Я отодвинул засов, толкнул наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Мы вытолкнули Евгения на крыльцо — он споткнулся, едва устоял. Обернулся, лицо перекошенное, рот открыт для крика.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Потом я повернул ключ в замке.

Снаружи послышалась ругань. Глухая, невнятная сквозь сталь. Он не уходил. Топтался, кричал, угрожал полицией, судом, расправой. Потом затих. Спустя минуту раздался удар. Гулкий, тяжелый. Похоже, он швырнул камень о стальную ставню или что-то типа того. Звук разнесся по залу, отскочил от стен. Ставня не дрогнула.

Потом почти сразу удаляющиеся шаги. И тишина.

Оксана сидела на стуле, низко опустив голову. Плечи дрожали мелко, часто.

Надя обнимала ее, гладила по спине, шептала что-то — я не разбирал слов, только интонацию. Мягкую, успокаивающую, материнскую. Дочь утешала мать.

Я смотрел на них и чувствовал пустоту.

Не злость, не облегчение, не гордость за верное решение. Я не хотел этого. Не хотел становиться тем, кто выбирает. Кому — да. Кому — нет. Кому — крыша и еда. Кому — улица и холод.

Но в новом мире доброта без границ убьет быстрее любой аномалии. И если я не научусь говорить «нет» — нас сожрут раньше, чем мы успеем кому-то помочь.

Я пошел на кухню. Надо было накормить еще двоих.

###

Оксану уложили на раскладушку в дальнем углу жилой зоны. Витька притащил подушку. Я принес плед, накрыл до подбородка. Она не сопротивлялась, не благодарила. Легла на бок, лицом к стене, и замерла. Глаза сухие, пустые. Рука на животе.

Надя села рядом на пол, взяла ее за руку и гладила — медленно, по тыльной стороне ладони, от запястья к пальцам. Шептала что-то — я не разбирал слов, только ровный, убаюкивающий ритм.

Витька тронул меня за плечо, кивнул на выход. Мы вышли в зал, стараясь не шуметь. Он хотел что-то спросить, но я отмахнулся: «Попозже».

Я стоял у перегородки и смотрел на Надю через приоткрытую дверь. На то, как она сидит рядом с матерью, не отпуская руку. На то, как ровно дышит — спокойно, размеренно, будто от ее дыхания зависит чужой покой.

Сегодня она не дрогнула. Не сломалась под криком отчима, не побежала следом, не выбрала подчинение. Выбрала безопасность — свою, матери, ребенка, который еще не родился. Это была не испуганная девушка, прибежавшая за помощью к бывшему начальнику. Это был человек, на которого можно было опереться.

И такому человеку не жаль отдать Орб Менады. Тем более что маг разума в команде — всегда плюс. Я подошел к двери, тихо постучал по косяку. Надя подняла голову.

— Оксана пусть отдохнет. Выйди на пару минут, поговорить надо.

Она аккуратно положила руку матери на плед, поднялась и вышла за мной в зал. Мы сели за столик у окна — ставни опущены, улицы не видно. Издалека, глухо, сквозь сталь и кирпич, доносился вой сирен. Надрывный, непрекращающийся, то ближе, то дальше.

— Мир меняется, — сказал я. — Не временно. Навсегда.

Она молчала. Ждала.

Я говорил коротко, без обиняков. Магия. Аномалии. Орбы — источники силы, возникающие в центрах аномальных зон. Мир трещит по швам не случайно: он перестраивается, и процесс не остановить. Тот, кто останется без силы, окажется на обочине. Маг сможет защитить себя и близких. Обычный человек — нет.

— Я хочу предложить тебе стать магом.

Надя смотрела на меня. Губы сжались в тонкую линию, между бровей залегла складка. В ее глазах — немой вопрос. Тот самый, который я бы и сам задал на ее месте.

Я достал нож. Раскрыл, провел лезвием по левой ладони — кожа разошлась, выступила кровь. Темная, густая, с медным отблеском. Закрыл глаза, нащупал внутри знакомый поток и выпустил наружу.

Огонь вспыхнул над ладонью — ослепительно яркий в полумраке зала. Языки пламени плясали на крови, отбрасывая на стены резкие, дрожащие тени. Жар ударил в лицо, запах раскаленной меди повис в воздухе.

Надя отшатнулась. Стул скрипнул по полу. Она смотрела на огонь, на руку, которая не горела, на кровь, которая не капала — испарялась, растворялась в пламени. Зрачки расширились, отражая оранжевые сполохи.

Я погасил огонь. Тишина. Только сирены за стенами.

Надя медленно перевела взгляд на мое лицо. Я ждал. Видел, как внутри нее рушится всё, что она знала о мире. Как страх уступает место осознанию — тяжелому, пугающему, но настоящему.

— Я согласна, — сказала она. Тихо. Твердо.

Кивнул. Проводил ее обратно в жилую зону, плотно прикрыл дверь.

В зале ждали Витька и Олег. Я сел за стол, положил руки на столешницу. Собрался с мыслями.

— Значит так. Век Крови, который Олег помнит, и про который я знаю, ускорился. В десять раз. Мир покатится в пропасть куда быстрее, чем мы думали. Аномалии возникают не за дни — за часы. Выбросы маны будут косить людей тысячами уже в первые дни. Ни военные, ни полиция не справятся. Никто не успевает.

Олег слушал молча, потом спросил:

— Откуда ты это знаешь? Если следовать той логике, что воспоминания получили те, кто в прошлом-будущем был силен, вроде меня, то с такими знаниями ты никак не мог быть кем-то неизвестным. Но я про тебя ничего не знаю, хотя прекрасно помнию большинство Сущностей России.

Я выдержал паузу. Секунда. Две.

— Я не из твоего прошлого-будущего. Там я, возможно, умер уже в первый день Века Крови. Но сейчас я получил что-то вроде откровения. Массив данных о будущем, вложенный прямо в сознание. Кто это сделал и зачем — не знаю сам. Прошу не допытываться.

Олег посмотрел на меня. Потом на Витьку. Помедлил и кивнул.

Я продолжил:

— Нам больше нельзя отсиживаться. Я хочу в ближайшее время добыть еще один Орб, чтобы сделать магом Надю, а также чтобы набрать эссенции на эликсиры и разные производные стимуляторы. Подходящая аномалия с Орбом Менады появится завтра утром на ВДНХ. Выйдем пораньше, чтобы…

Витька кашлянул.

— Слушай, если все обстоит так, как ты говоришь, тогда нам стоит разделиться. Не складывать все яйца в одну корзину. Если все четверо пойдем в одну аномалию, то только время потеряем, нет? Зачем вам там мы?

Я поднял брови. О таком я как-то не задумывался, но вообще-то он был прав. Разделившись, мы зачистим две аномалии вместо одной. Опаснее — да. Но и выхлоп вдвое больше.

— Хорошо, тогда на ВДНХ мы пойдем с Надей, чтобы сделать ее магом. Мой огонь как раз отлично сработает против лиан в третьем периметре.

— А мы?

— А вы… — я задумался, перебирая в памяти другие аномалии. — Вам достанется Бутово. Аномалия появится завтра в середине дня рядом с Бутовским парком. Там будет глиф.

Витька кивнул. Олег — тоже, но потом вдруг посмотрел на меня с вопросительным выражением.

— Погоди, — сказал Олег. — Ты же освоил Сигиллию. А значит можешь теперь прочитать тот глиф? Который Виктор вытащил?

Я хлопнул себя по лбу. Открытой ладонью, с оттяжкой. Вылетело. Начисто, как не бывало.

Мы прошли через жилую зону — мимо Оксаны на раскладушке, мимо Нади, которая подняла голову и проводила нас взглядом, но промолчала. Я открыл дальний холодильник и достал глиф из дальнего угла, куда его спрятал на всякий случай.

Костяная пластина легла на ладонь. Холодная, гладкая, тяжелее, чем выглядит. Закрыл глаза и направил в артефакт тонкий ручеек маны Сигиллии. Осторожно, едва касаясь.

Информация пришла не словами. Растеклась в сознании чернильным пятном — вязкое, всеобъемлющее понимание, которое не нужно переводить в язык.

Знак читался как «расширение». Или «преувеличение». Глиф увеличивал масштаб любой магии в радиусе действия.

Но глифы, как и сигиллы, когда были поодиночке, не работали избирательно. Они делали ровно то, чтозначили, и не разбирали своих и чужих. А значит их нужно было применять очень аккуратно и вдумчиво, иначе был велик шанс поставить самого себя под усиленный удар врага.

Впрочем, у нас было как минимум одно гарантированно выгодное применение этого глифа. Зонтик Купола Флио. Зона безразличия, отводящая от ресторана глаза обычных людей. Если наложить эффект глифа на купол — радиус расширится, а апатия станет почти непреодолимой. Даже маги, возможно, почувствуют давление.

Я объяснил парням суть. Витька хмыкнул. Довольно, с ноткой самодовольства — не зря тащил эту штуку через периметры. Олег кивнул задумчиво, но промолчал.

Я убрал глиф в карман.

— Значит Бутово. — Текст из книги встал перед внутренним взором четко, строчка за строчкой. — Будет четыре периметра. Первый — электрический. Воздух искрит, любой металл бьет разрядом. Двигаться медленно, избегать открытых участков и луж. Второй — трясина. Земля зыбкая, липкая, засасывает. Третий — комары.

— Комары? — Витька приподнял бровь.

— Не простые. Мутировавшие. Величиной с палец. Пробивают кожу, откладывают яйца, выедают жертву изнутри. И четвертый — аномальная жара.

Витька помолчал.

— Весело.

— Для ВДНХ мне хватит магии, — сказал я. — Вам нужны мощные репелленты. Плотные куртки, какие-нибудь перчатки, обмотки, возможно шлемы. Большой запас воды. Кстати, может дойдете до хозмага, пока не стемнело? Заодно посмотрите, что творится на улицах.

Помолчал.

— Только наденьте бронежилеты.

Витька и Олег не спорили. Поднялись, ушли собираться.

Я остался в зале один.

Опустился на пол, скрестил ноги, прикрыл глаза. Ладони на коленях, спина прямая, дыхание ровное. Первая серьезная тренировка после начала Века Крови.

Разницу уловил сразу.

Мана отозвалась мгновенно — не с натугой, не с задержкой, а жадно, как ждала. Резонанс, раньше требовавший где-то минуты на раскачку, возник почти сам. Я направил поток — огонь послушался, потек ровно, без рывков, без потерь.

Десятикратное ускорение. Это были не просто слова. Практика магии упростилась на порядок.

Огонь — знакомый, послушный. Сигиллия — новая, чужая еще, но податливая. Два потока маны текли параллельно, иногда пересекаясь, но не мешая друг другу. Конфликт, едва не убивший меня на поляне, утих окончательно.

Если прогресс сохранится — стабилизация второй магии займет не больше полутора недель. А с тем, что я собираюсь приготовить, — может, и меньше.

Надрезал палец — привычно, не глядя. Капля крови, второй поток маны. На груди, прямо через ткань, проступил сигилл — «успокоение». Три плавные линии, сходящиеся в подобие цветка. Мана активировала знак, и внутри что-то выровнялось. Потоки пошли ровнее, стабильнее, мелкие турбулентности на стыках двух магий сгладились. Это сэкономит мне еще день.

Но эликсиров больше не было. А без них постоянно пускать себе кровь — дорога в могилу.

Нужна была эссенция.

Ближе к одиннадцати хлопнула входная дверь. Я открыл глаза.

Витька и Олег. Грязные ботинки, мятые куртки, напряженные лица. Витька поставил на стол тяжелый пакет — внутри звякнуло. Олег скинул рюкзак, сел и уперся локтями в колени.

По их лицам я понял всё раньше, чем они заговорили.

— Магазины растаскивают, — сказал Витька. — Подчистую. Еда, вода, бытовая химия. Видел мужика, который волок на себе микроволновку. Микроволновку, Серег. Электричества нет в половине района, а он тащит микроволновку.

— Аптеки?

— Очередь на квартал. — Олег потер лицо ладонями. — Сирены не умолкают. Скорые, полиция, пожарные. Где-то на соседней улице горели машины. Не аномалия — мародеры подожгли, чтобы отвлечь, пока грабили магазин электроники. По телеку в разбитом магазине крутили запись МЧС. По кругу, без перерыва. Одна и та же. Ни новостей, ни объяснений.

— Военные?

— Видели БТР. Ехал по проспекту, из громкоговорителя — «сохраняйте спокойство, не поддавайтесь панике». По кругу. — Витька хмыкнул. — Толку от них.

Я кивнул. Первые отголоски. Хаос, который в книге растянулся на недели, здесь спрессуется в дни. Выбросы, аномалии, паника — всё разом, одновременно.

Хорошо, что я заехал в банк, когда ездил к матери Нины. Все деньги с карты — наличными, остались в рюкзаке. Скоро они превратятся в фантики, но пока это все равно лучше, чем мертвый пластик. Сеть рухнула, терминалы не будут работать.

Поднялся, зашел в жилую зону. Оксана спала — тревожно, ворочаясь, но ровно. Надя сидела рядом, не сводя глаз. Услышала шаги, подняла голову.

— Подъем завтра в пять, — сказал я.

Она не спросила зачем. Просто кивнула.

Я расстелил спальник на полу, между стеной и перегородкой. Лег, вытянулся. Каждая мышца ныла, позвоночник хрустнул, когда повернулся на бок. Достал телефон — магический — поставил будильник на пять. Сети на нем не было, звонить по нему было нельзя, но базовые функции работали. Экран горел ровно, ярко, без единого намека на разрядку.

Закрыл глаза.

Завтра. ВДНХ. Надя, которая никогда не видела аномалии. Пять периметров. Орб Менады. Хватит ли ее на это? Хватит ли меня?

Но в итоге усталость все-таки навалилась — тяжелая, глухая, как бетонная плита. Мысли замедлились, поплыли, распались на обрывки. Тело провалилось в сон раньше, чем голова успела додумать.

Завтра будет тяжелее. Намного тяжелее.

Темнота.

###

Будильник ударил в пять ровно. Резкий, плоский звук — пощечина.

Открыл глаза. Потолок. Спальник, пол, запах пыли. Тело ломило — каждый сустав, каждая мышца напоминала о том, что сутки назад я едва не сдох. Недосып давил на веки свинцом.

Сел. Потер лицо — кожа шершавая, щетина колется. Бесшумно поднялся, переступил через рюкзак Олега и прошел на кухню.

Надя появилась через десять минут. Собранная, волосы убраны назад, глаза ясные. Ни следа вчерашних слез. Другой человек. Решимость — не напоказ, не через силу. Настоящая. Она приняла выбор и больше не колебалась.

— Собираемся, — сказал я.

Рюкзаки. Металлолом для Орба — ржавая крошка в пакетах, те же запасы, что и в прошлый раз. Потом я полез в ящик с остатками ремонта. Гвозди, винты, саморезы — горсть за горстью, отбирая те, что потяжелее.

К каждому привязал полоску бумажного полотенца — тонкую, длиной в ладонь. Метки для гравитационных аномалий. Кто бы знал, что такие книги тоже могут пригодиться в качестве практического пособия.

Бронежилеты. Под куртки, поверх футболок. Тяжело, душно, пластины давили на ребра. Надя посмотрела на меня, настоявшего на этом, с тихой мольбой.

— Броня не от аномалии, — сказал я, затягивая липучки. — От людей. На улицах уже небезопасно.

Надя тяжело вздохнула, но не спорила. Застегнула куртку, подтянула лямки рюкзака.

Мы вышли. Витька и Олег спали, их выход был позже.

Улица встретила хаотичным гулом гордской паники, тихим, но от того только более гнетущим.

Метро не работало. У входа на станцию — двое военных в касках и разгрузках, автоматы на груди. Пропускали внутрь по одному, проверяя документы, — только жителей ближайших домов. Очередь тянулась от ступеней до перекрестка.

Наземный транспорт ходил. Автобус проехал мимо. Но салон был набит так, что стекла запотели изнутри. Лица за мутным стеклом — серые, затравленные, прижатые друг к другу. На остановке — человек двадцать. Но никто не вышел. Втиснуться было невозможно.

Достал нормальный телефон, ткнул в приложение такси, ни на что не надеясь. Экран крутил колесо загрузки, крутил, крутил — и погас, выдав ошибку.

Убрал. Пошел дальше, высматривая частника. Надя — за мной, шаг в шаг.

Минут через пятнадцать я увидел машину. Серая «Тойота» с шашечками на крыше, старая, с потертыми крыльями. Стояла у обочины с заглушенным двигателем. За рулем — мужчина лет пятидесяти, тыкал в погасший экран телефона, бессмысленно, как в стену.

Постучал в окно. Стекло опустилось. Водитель окинул нас взглядом — быстрым, цепким, настороженным. Рюкзаки, куртки, лица.

— ВДНХ, — сказал я.

— Пять тысяч.

Наглость несусветная, но в текущих обстоятельствах это было естественно. Молча достал купюры, показал. Он кивнул. Замки щелкнули.

Пробки начались через два квартала. Машины стояли плотно, кое-где — в три ряда, перегораживая перекрестки. Водитель матерился вполголоса, протискиваясь между рядами, выезжая на встречку, срезая через дворы. От ресторана до ВДНХ — пятнадцать минут по пустой дороге. Мы ехали уже сорок.

Но лучше так, чем выдохнуться до аномалии.

Надя сидела на заднем сиденье. Кулаки на коленях — сжимала, разжимала, сжимала. Побелевшие костяшки. Я поймал ее взгляд в зеркале.

— Справимся, — сказал я.

Кивнула, не поворачивая головы.

К воротам ВДНХ мы подъехали в половине восьмого. Солнце поднялось, но его не было видно — небо затянуло серой пеленой, ровной, плотной, без единого просвета. Свет — тусклый, плоский, без теней.

У входа — двое охранников. Синяя форма, рации на поясах, лица хмурые. Один курил, второй говорил в рацию — отрывисто, неразборчиво.

Я не стал к ним соваться. Увел Надю за дерево — старый вяз с толстым стволом, в десяти метрах от ограды. Встали, прислонившись к стволу, изображая усталых прохожих.

Без пяти восемь.

Вспышка.

Алый свет залил небо — ярко, на долю секунды. Верхушки лип и кленов качнулись — разом, одновременно, ударная волна прошла по кронам. Листья зашумели, несколько веток хрустнули и упали на дорожку.

Охранники дернулись. Один выронил сигарету, второй вцепился в рацию обеими руками.

— Это что за хрень⁈ — Голос сорвался. — База, это что за…

А потом навалилась тяжесть.

Тело словно залили бетоном. Ноги вросли в асфальт, плечи пригнуло к земле, рюкзак превратился в наковальню. Каждый вдох — усилие. Ребра раздвигались с трудом, воздух входил в легкие медленно, неохотно.

Надя охнула и схватилась за ограду. Пальцы побелели на прутьях, колени подогнулись. Я подхватил ее под локоть, помог выпрямиться.

Охранники метались — один пытался бежать, но ноги почти сразу подогнулись и он рухнул носом в брусчатку. Второй оказался разумнее и просто поковылял прочь. На нас им резко стало глубоко плевать, как и на свои обязанности, но тут их было не в чем обвинить.

Я подождал, пока скроются за поворотом. Потом мы подобрались к воротам, я толкнул створку — не заперто. Металл поддался тяжело, со скрипом. Надя протиснулась следом.

Мы шли медленно. Каждый шаг давался с огромным трудом. Колени тряслись, позвоночник хрустел, мышцы бедер горели от напряжения. Аллея тянулась перед нами — деревья по бокам, брусчатка под ногами, скамейки, фонари.

Всё вокруг было таким знакомым по многим нашим приездам сюда в выходные, еще когда все были живы и вместе, что навалившаяся гравитация казалась еще более неправильной.

И было важно, что это был сразу второй периметр. Значит, первый — зону отравления маной — мы пропустили. Оказались достаточно близко к центру, когда аномалия раскрылась. Хотелось надеяться, что охранники не выдержат и рухнут где-нибудь, не доходя до первого периметра.

Фонтан Дружбы Народов на главной площади появился минут через тридцать, хотя обычно до него было не больше десяти. Мы обогнули его, вышли на прямоугольник площади с елочками.

И почти сразу тело полегчало. Тяжесть отпустила, благо, не рывком, а постепенно, будто с плеч снимали мешок за мешком.

Я перевел дух. Выпрямился, расправил плечи. Рюкзак снова стал просто рюкзаком.

Впереди — пустое пространство. Широкое, открытое, с рядами клумб, на которых красовалис яркие, пышные, с красными… стеблями?

Это явно были не цветы.

Стебли колыхались даже без ветра. Медленно, лениво, тянулись друг к другу, сплетались, расплетались. Толстые, мясистые, красные, как артерии. Узлы на стыках пульсировали.

Лианы — главный враг местного третьего периметра.

— За спину, — сказал я.

Надя прижалась к моему рюкзаку. Ее дыхание я ощутил на шее — частое, горячее.

Нож. Лезвие полоснуло по левой ладони — привычно, коротко, без лишнего нажима. Кровь выступила, темная, густая. Сжал кулак, не давая ей течь.

Лианы заметили нас.

Сорвались с клумб разом — все одновременно. Стебли метнулись по брусчатке, шурша, как змеи по песку. Быстро. Гораздо быстрее, чем я ожидал. Красные плети расползались веером, охватывая площадь.

Разжал кулак, собрал кровь в горсть, влил ману, усилил резонансом, который теперь мог уже без проблем довести до трехкратного.

Огонь взвился передо мной яростно, ослепительно, до боли в глазах. Стена пламени встала высотой в человеческий рост, жар ударил в лицо, от брусчатки повалил пар.

Лианы наткнулись на огонь — зашипели, задергались, стебли почернели, скрутились, распались обугленными ошметками. Почувствовался запах горелого мяса и чего-то сладкого, приторного, от чего к горлу подкатывала тошнота.

— Бежим!

Я рванул вперед и влево, к павильонам. Надя вцепилась в лямку рюкзака, не отставала. Огненная стена держалась секунды три, потом осела. Лианы снова начали окружать и догонять.

Полоснул ладонь глубже. Кровь хлынула — много, непозволительно много в отсутствие эликсиров. Вторая стена. Жар, шипение, треск горящих стеблей.

Лианы снова скрутились, обуглились. Побежал дальше. Еще через пару десятков метров — третья стена. Кровь текла по запястью, по пальцам, капала на брусчатку.

Расход крови — чудовищный. Голова уже начала кружиться, тем более что мы бежали с рюкзаками и в бронежилетах. Благо, ВДНХ все-таки была не такой уж и огромной, как могло показаться.

Стена павильона Казахстана как-то резко выросла всего в нескольких метрах. Теперь лианы могли атаковать только с одной стороны — со стороны площади, а значит масштабных и крайне затратных огненных стен уже не требовалось.

Сжал ладонь, останавливая кровотечение. Перехватил левую руку правой, выдавил каплю из раны — одну, небольшую. Второй поток маны. Сигиллия. Махнул рукой, отправляя каплю крови, на лету формирующуюся в нужный символ, на асфальт впереди и справа от нас, на пути ближайших лиан.

«Увядание» — четыре зигзагообразных линии, расходящиеся из центра, как трещины в стекле. Мана активировала сигилл, и ближайшие лианы мгновенно обмякли. Стебли потеряли упругость. Листья скрутились и почернели.

Сигиллы, как и глифы, не выбирали целей и не понимали, где свой, а где чужой. Так что, например, начертить тот же символ на себе, чтобы все подползающие лианы дохли, я не мог, ведь начал бы увядать и я сам.

А разбросать сигиллы в разные стороны, чтобы перекрыть все пути атак лиан в центре площади не мог, так как в принципе мог чертить только по одному сигиллу. На следующих уровнях я хотя бы получу возможность синхронно вычерчивать несколько одиночных сигиллов, но сейчас пришлось пожертвовать серьезную долю крови на три огненных стены, чтобы добраться до места, где сигиллы станут эффективны.

— Вперед! — крикнул я.

Через десять метров бросил вперед и вправо новый сигилл, расчищая от лиан дорогу. Надя за спиной, руки на лямках рюкзака, дыхание частое, но ровное — держится. Еще десять метров. Еще один. Крови уходило куда меньше, чем на огонь, но всё равно немало.

Еще знак. Еще десять метров. Лианы вокруг никли, чернели, рассыпались. Запах гари и сладкой гнили стоял в воздухе, забивая горло.

Последний сигилл. Последний рывок. Я видел, что на газоне вокруг павильона Украины лиан уже не росло, а значит там периметр кончался.

Наконец, площадь осталась за спиной. Лианы больше не преследовали — мы вышли из их зоны. Стебли подрагивали в отдалении, красные, пульсирующие, но не двигались в нашу сторону. А потом начали втягиваться обратно в землю, как ни в чем не бывало.

Сел прямо на землю, где стоял… Вытер руку о штаны — бурая полоса на ткани, ладонь саднила, но кровь уже почти остановилась. Ихор работал.

— Ты как? — Надя. Голос сдавленный, но не сорванный.

Кивнул. Слов не осталось. Точнее — остались, но сил на них — нет.

Я посидел несколько минут, приходя в себя. Дыхание выравнивалось. Голова прояснялась.

То, что мы сбежали от лиан, значило только то, что мы попали в четвертый периметр. А значит смертельная угроза пока что никуда не делась, просто сменила источник.

Снял рюкзак, расстегнул боковой карман. Мешочек с гвоздями — холщовый, тяжелый. Развязал, высыпал на ладонь горсть. К каждому гвоздю — полоска бумажного полотенца.

Встал, замахнулся. Первый бросок. Гвоздь полетел вперед, бумажка затрепыхалась — и вытянулась по направлению к невидимой точке в пространстве чуть левее от направления броска. Когда гвоздь пролетел мимо, бумажку утянуло за ним. Значит, точка гравитационной аномалии достаточно далеко от траектории. Но нужно было подстраховаться.

Второй бросок, правее — чисто. Прислушиваясь к малейшим странностям в окружении, я двинулся к упавшему гвоздю. Так мы и двигались. Медленно, размеренно. По сути это было вполне безопасно, но только если внимательно следить за траекторией и никуда не торопиться.

Надя шла за мной след в след. Не торопилась, не отставала. Я оглядывался каждые несколько метров — она на месте. Бледная, сосредоточенная, губы сжаты. Мы прошли по главной аллее, по площади с устремленным в небо «Востоком».

Я заколебался, думая, куда нам пойти: направо или налево. Спросил Надю. Она выбрала лево, я не стал спорить.

И вот, наконец, Москвариум. Здание выросло впереди — стеклянное, приземистое, с плавными линиями крыши. Я шагнул на площадь перед ним…

И мир кончился.

Ужас — не то слово. Слово не передавало и сотой доли того, что обрушилось на меня. Словно реальный удар прямо в солнечное сплетение. Дышать — невозможно. Горло сжалось, легкие отказали. Сердце рвануло вверх, застряло в горле, заколотилось так, что я слышал его в ушах. Руки затряслись, ноги приросли к земле. Каждая клетка тела орала одно: бежать. Бежать. Бежать! БЕЖАТЬ!

Там, в глубине леса, таилось нечто. Я не видел его, не слышал, не чуял — но знал. Знал, как знаешь во сне, что за дверью стоит кто-то, кого нельзя увидеть. Знал, что оно ждет. Знал, что если сделаю еще шаг — конец.

Надя закричала.

Животный, срывающийся вопль. Она развернулась и бросилась назад, прямо на комариные плеши, куда угодно, лишь бы подальше от НЕГО. Я перехватил ее руку. Пальцы сомкнулись на запястье — крепко, до боли.

Она рвалась. Дергала руку, выворачивалась, кричала.

— Пусти! Пусти меня! Там… ОНО… я не могу… пусти!

Я не разжал пальцев.

Часть меня — маленькая, холодная, спрятавшаяся где-то за стеной ужаса — понимала: это был не настоящий страх. По нам бил эффект аномалии.

— Надя. — Голос дрожал. — Это не настоящее. Слышишь? Это периметр. Там ничего нет!

Она рвалась. Я держал.

— Мама. Твоя мама в ресторане. Оксана. Ребенок. Ты обещала ей. Обещала, что вернешься! Думай!

Рывки ослабли. Она смотрела на меня — глаза огромные, зрачки на всю радужку, белки красные. Рот открыт, дыхание рваное, свистящее.

— Мы пойдем туда. Вместе. Прямо сейчас.

Она не ответила. Но перестала рвать руку.

И мы пошли.

Первые шаги словно кошмар наяву. Ноги двигались, но каждый шаг требовал ментального усилия, равного прыжку через пропасть. Ужас давил со всех сторон — плотный, вязкий. Сердце пропускало удары, холодный пот тек по спине, пальцы немели.

В какой-то момент я запел.

Не подумав, не выбирая — само вырвалось. Старая песня, которую отец напевал на кухне, когда жарил картошку по субботам.

Мотив простой, слова дурацкие, что-то про дорогу и рассвет. Голос дрожал, срывался, но я пел. Звук собственного голоса — живой, человеческий — отодвигал ужас. Не убирал, не ослаблял, но создавал тонкую перегородку.

Надя подхватила. Через пару секунд — тихо, сбивчиво, попадая мимо нот. Два дрожащих голоса в мертвой тишине парка.

Допели куплет. Второго я не помнил.

— Заходит мужик в аптеку, — сказал я, давясь испанским стыдом через толстый слой ужаса. — Говорит: дайте мне что-нибудь от жадности. И побольше!

Тишина. Потом Надя всхлипнула — не от слез. От смеха. Короткого, судорожного, больше похожего на кашель.

— Это ужасная шутка, — прошептала она.

— Знаю. Твоя очередь.

— Я… — Сглотнула. — Почему программисты путают Хэллоуин и Рождество?

— Почему?

— Потому что Oct 31 равно Dec 25.

Я не понял. Совсем. Но хрюкнул — коротко, через нос, — и этого хватило. Ужас чуть отступил.

Мы шли и несли чушь. Плоскую, глупую, неуклюжую. Пересказывали анекдоты из детства, путали концовки, перебивали друг друга. Голоса дрожали, шутки не складывались, но они работали. В этом аду работало всё, что отвлекало и напоминало о нормальной жизни.

И, наконец, когда мы прошли через ряды зеленых насаждений и добрались до леса, страх отпустил. Разом. Как выключили.

Я стоял, тяжело дыша. Судорога отпускала тело. Мышцы расслаблялись, сердце замедлялось, руки переставали трястись. Рядом Надя — согнулась пополам, в итоге все-таки стошнив желчью. Уперлась ладонями в колени, дышала ртом, часто, шумно.

Я достал из рюкзака несколько гвоздей с бумажками. Бросил вперед — упал нормально. Вправо — нормально. Влево — нормально. Раскидал в разные стороны еще с десяток, на всякий случай, чтобы убедиться, что мы не сбились с курса и не вышли обратно в четвертый периметр. Но нет, все было в порядке.

Центральная зона. Дошли.

###

Орб висел в центре поляны, мерно светясь алым. До его выброса даже с ускорением было еще несколько дней.

Я скинул рюкзак, развязал горловину. Металлолом, уже превратившийся в труху, посыпался на сферу из пакета. Рыжая пыль ложилась на алую поверхность и впитывалась, пропадала без следа.

Надя подошла, высыпала свой пакет. У меня с собой было три, банально потому что металлолом весил все-таки немало для девушки. Крошка таяла на поверхности Орба.

— Подставляй ладони, — сказал я.

Надя протянула руки, сложила лодочкой. Орб, впитав в общем счете два с половиной пакета, дрогнул, просел — и упал ей в ладони. Она охнула от неожиданности, но удержала.

Я отцепил от рюкзака пятилитровую бутыльс широким горлышком. Подставил. Надя аккуратно опустила Орб внутрь — он почти идеально проскользнул в горлышко, стукнул о дно. Алый свет заполнил пластик изнутри, стенки окрасились розовым.

Поставил бутыль на землю и сел рядом.

Через минуту на поверхности Орба выступила первая капля. Густая, темно-алая, тяжелая — скатилась по сфере, стекла на дно и растеклась тонкой пленкой. Эссенция.

Вторая капля. Третья. Медленно, лениво, с паузами в несколько секунд.

Я смотрел на бутыль минут пять. Темп не менялся. Капля за каплей, ровно, без ускорения. Похоже, тут процесс остался прежним — ускорение Века Крови не тронуло физику Орбов.

— У нас есть три часа, — сказал я. — Может, четыре. Пока наполнится.

Надя села рядом, обхватив колени.

— И что мы будем делать?

— Тренироваться. Вернее, будешь учиться, как тренироваться.

Она немного недоуменно подняла бровь.

В книгах не было описания метода тренировок единственного Абсолюта-Ментата планеты — Француза Поля Сартра (это вроде как был псевдоним). Однако я знал о методе, что использовала Ирина Даргалова — сильнейший ментат в России, остановившаяся в шаге от Абсолюта, на пике уровня Сущности.

Суть его была в следующем. Нужно было сделать два надреза на обеих ладонях. На одной руке активировать магию разума. На другой — оставлить кровь чистой, без маны. Потом сложить ладони, чтобы кровь смешалась и мана просочилась из одной руки в другую. После этого ненадолго, но магия по свойствам Сигиллии начнет водействовать на самого мага.

Дальше нужно было синхронно выполнять два противоположных действий. С одной стороны стараться как можно больше усилить воздействие, но с другой нужно было научиться отсекать его от своего разума максимально быстро и резко.

При определенной схеме протекания маны внутри тела это формировало нечто наподобие вихря энергии, который значительно ускорял освоение магии, а само по себе выполнение двух противоположных действий одновременно было идеальной тренировкой контроля.

Объяснив ей общий принцип, а также, как помнил и понимал, описав необходимую траекторию маны в теле, я оставил ее с этим знанием, а сам закрыл глаза и ушел в себя. Пока что она не сможет ничего применить на практике, но достаточно будет того, что она будет думать про это и запомнит принцип.

А меня ждал резонанс. Направил поток в левую ладонь, надрезал кожу — неглубоко, ровно столько, чтобы выступила капля. Пламя вспыхнуло над пальцами, горячее, яркое, продержалось секунду и погасло. Переключился. Сигиллия. Второй поток маны, капля крови на правой руке, сигилл — «твердость», простая геометрия из двух пересекающихся линий. Загорелся, погас.

По очереди. Огонь — сигилл — огонь — сигилл, не торопясь и с как можно более долгим и большим перекрытием пиков, чтобы экономить энергию и кровь.

Но через час я все равно открыл глаза и понял, что сдаю.

Руки тряслись. Не от холода — от пустоты. Тело выработало ресурс, мана текла тонким ручейком, резонанс давался с натугой. На чистом упрямстве долго не протянешь.

Посмотрел на бутыль. Эссенции набралось меньше трети — темно-алая жидкость покрывала дно, густая, маслянистая. Орб продолжал сочиться.

Это был яд для обычного мага. Но я уже пробовал, и тогда выдержал. А роскоши просто сидеть и ждать у меня уже не было.

Открутил крышку, наклонил бутыль, перелил немного эссенции на ладонь. Тяжелая, теплая, с медным блеском. Поднес к губам.

— Сергей? — Надя. — Ты что делаешь?

— Пью.

Глоток.

Эссенция скользнула по горлу. Тепло разлилось по пищеводу, мягкое, обволакивающее. Глоток горячего бульона в мороз. Секунда. Две.

Потом внутренности взорвались.

Кишечник, печень — всё горело. Я согнулся пополам, уперся руками в землю. Пальцы вцепились в траву, выдрали комья земли. Дыхание — частое, поверхностное, рваное. Пот хлынул разом — пропитал футболку, воротник, волосы. Голова кружилась, перед глазами плыли круги — красные, желтые, белые.

Мана бурлила. Переполняла тело, давила, искала выход. Каждый капилляр вибрировал, каждый нерв звенел.

Я постарался успокоиться и хотя бы немного направить процесс.

Послал излишки в руки, в порезы на ладонях. Резонанс — огонь. Пламя вспыхнуло — ярче, злее, чем раньше. Погасло. Сигилл — на земле перед коленями, «разрыв», острые линии. Вспыхнул белым, погас. Снова огонь. Снова сигилл. Мана выплескивалась с каждой активацией, и боль отступала — не уходила, но переставала рвать.

Огонь. Сигилл. Огонь. Сигилл. Трава вокруг дымилась, земля почернела от выгоревших знаков.

Минут через двадцать выпрямился.

Мокрый. С ног до головы — пот, кровь, грязь. Руки тряслись, но мелко, терпимо. Голова болела тупо, ровно, без пульсации. Мана улеглась — ровный поток, без рывков.

Отходняк явно был мягче, чем в прошлый раз. Не идеально, но достаточно, чтобы продолжить тренировку.

Вытер лицо рукавом. Поднял глаза — Надя сидела в трех метрах и смотрела так, будто увидела, как человек воскрес.

— Всё в порядке, — сказал я.

Она не поверила. Это читалось по лицу. Но промолчала.

Тренировался еще час. Резонанс, огонь, сигиллия — по кругу, экономя кровь, выжимая максимум из каждой капли. Потом выпил снова. Еще двадцать минут мучений, еще час тренировок.

Третий глоток — перед самым заполнением бутыли. Чтобы накопить энергии на дорогу назад. Когда оклемался, бутыль как раз почти наполнилась.

Эссенция стояла прямо вровень с горлышком — темно-алая, густая, непрозрачная. Орб всплыл, покачивался на поверхности поплавком. Тусклый, потухший — отдал всё, что мог.

Аккуратно выудил его двумя пальцами. Протянул Наде.

Она взяла обеими руками. Держала перед собой, смотрела — не моргая, не дыша. Алый отблеск ложился на бледные щеки, на сжатые губы.

— Будет больно, — сказал я. — Очень. Орб перестроит тело изнутри. Не сопротивляйся. Не паникуй. Просто терпи. Ты уверена, что хочешь этого? Я не беру обратно своих слов о том, что без магии выжить будет очень сложно, но магия принесет свои проблемы, ты уже должна была понять.

Подняла глаза. Посмотрела на меня. Сглотнула.

Кивнула.

И отправила Орб в рот.

Ее ноги подкосились сразу — не через секунду, не через две. Надя рухнула на бок, ударилась плечом о землю. Тело свело судорогой, спина выгнулась дугой, пальцы впились в траву.

Но она не кричала. Стиснула зубы так, что я услышал скрежет, тонкий, мерзкий, от которого у меня свело челюсти.

Кровь выступила на ее коже — из пор, мелкими каплями, как роса. Из носа — тонкой струйкой, по губе на подбородок. Из уголков глаз — алые слезы, густые, медленные. Футболка на спине потемнела, пропитываясь бурым.

Лежала на траве и дрожала. В полной тишине.

Я смотрел на часы. Секундная стрелка. Круг. Другой. Третий.

Минута. Две. Пять.

Дрожь утихала. Медленно, постепенно — крупная тряска перешла в мелкую, мелкая — в слабое подрагивание. Кровь перестала выступать. Пальцы разжались.

Надя открыла глаза.

Бледная. Мокрая — пот и кровь перемешались. Волосы прилипли к лицу, губы серые, в глазах — муть, которая медленно рассеивалась.

Но живая.

Помог ей сесть. Подпер за спину, прислонил к стволу березы. Протянул бутылку с водой — обычную, питьевую, из рюкзака. Схватила обеими руками, поднесла к губам. Пила жадно, долго, вода текла по подбородку, по шее. Еще одной бутылкой умылась. Кровь со спины смывать сейчас было нечем, да и не время, и она это понимала, так что оставила как есть.

Опустила руки. Посмотрела на свои ладони — в бурых разводах, с подсыхающей кровью в трещинках кожи. Пальцы дрожали.

— Проверим, — сказал я. — Надрежь палец. Неглубоко.

Взяла нож. Руки тряслись, но лезвие легло ровно. Тонкая линия на подушечке указательного. Капля крови — темная, густая.

Я надрезал свой палец. Прижал ранку к ее ранке.

— Направь в кровь ману, — произнес я, и почти тут же…

Страх.

Накрыло мгновенно, будто кто-то повернул выключатель в голове. Не такой, как в пятом периметре, — слабее, — но плотный, вязкий, цепкий. Сердце пропустило удар, руки заледенели, в ушах застыл звон, тонкий, мерзкий. Затылок онемел. Каждая клетка тела кричала: убери руку, отойди, беги.

Стиснул зубы. Надя убрала палец. Страх исчез. Мгновенно, без перехода — щелчок выключателя. Я выдохнул. Пот выступил на лбу, холодный, липкий.

Работала. Магия разума прекрасно дейстовала.

Мы сидели еще час. Надя — привалившись к стволу, закрыв глаза, привыкая к тому, что внутри нее теперь текла не только кровь. Я — сжигая остатки эссенции, которая бурлила в жилах после трех глотков. Резонанс, огонь, сигиллия.

Потом встал. Закрутил крышку на бутыли с эссенцией, убрал в рюкзак.

— Пойдем.

Надя поднялась. Медленно, держась за ствол. Ноги подрагивали, но держали.

Мы вышли из центральной зоны, прошли через лес, подошли к краю — и ничего. Страха не было. Прошли дальше — гравитационные ловушки тоже пропали. Обычный парк. Дорожки, деревья, скамейки.

Я глянул на часы. Четыре с половиной часа с момента активации Орба. Аномалия схлопнулась. Периметры стерлись, рассосались, как не бывало.

Я знал об том, что так скорее всего будет. Как минимум так уже произошло с аномалией у пансионата. Но тогда я потерял сознание и в целом был на взводе и немного в прострации от новостей об ускорении. Так что полноценно понимание пришло только сейчас.

У ускорения были и плюсы. Больше не нужно было рисковать, возвращаясь через те же ловушки. Забрал Орб, посидел, потренировался в тишине — и спокойно иди домой.

Вышли через боковой выход, где тоже отсутствовали следы охраны. Правда, тут они скорее всего не сбежали. По крайней мере обрывки формы на газоне рядом с воротами были достаточно наглядным примером того, что могло бы от нас остаться, не отгони я от нас полчища лиан.

Улица за ней — еще кусочек парка. Ни людей, ни машин. Пересекли улицу по направлению к «Ботаническому саду». Надя шла рядом, молча, подстраиваясь под мой шаг. Пошли вдоль дороги, когда сзади вдруг раздался гул.

Низкий, утробный, нарастающий. Я обернулся. Из-за поворота выползли три грузовика — тентованные, армейские, с солдатами в кузовах. Каски, автоматы, бронежилеты. За грузовиками, покачиваясь на неровностях, полз танк. Настоящий. Башня развернута вперед, гусеницы лязгали по асфальту, оставляя белесые царапины.

Колонна шла в сторону ВДНХ.

— Иди спокойно, — сказал я Наде. — Не оглядывайся. Не ускоряйся.

Внутри всё сжалось. Мы шли по тротуару — двое усталых людей с рюкзаками, грязные, помятые, надеюсь, ничем не отличающиеся от десятков других, бредущих куда-то по разваливающемуся городу.

Грузовики прогремели мимо. Дизельный выхлоп ударил в нос, горький, едкий. Танк прогрохотал следом, асфальт задрожал под ногами. Ни один солдат не повернул головы.

Я выдохнул. Мы разминулись на минуты. Как только аномалия схлопнулась — военные двинулись внутрь. Оцеплять, обследовать, составлять рапорты.

Задержись мы еще на десять минут — столкнулись бы нос к носу. С бутылью эссенции в рюкзаке. В следующий раз так может не повезти.

Частника поймали через двадцать минут, пройдя через «мертвую зону» с кучей брошенных машин. Белый «Рено» с треснувшим лобовым. Водитель — молодой парень, дерганый, с красными глазами, не был таким наглым, как утренний дед, но две тысячи выложить пришлось.

Когда покинули территории исчезнувших периметров, снова начались пробки, даже гуще, чем утром. Но мы были слишком измотаны, чтобы идти пешком. До ресторана добрались к трем.

Я открыл дверь — ключ, засов, второй засов. Пропустил Надю. Внутри тихо. Витька и Олег сейчас должны были только подбираться к центру аномалии.

Из жилой зоны выбежала Оксана.

Не вышла — выбежала, насколько позволял живот. Лицо белое, руки трясутся, глаза бегают. Заговорила быстро, сбивчиво, глотая окончания:

— Он приходил. Женя. Ломился в ставни. Кричал, чтобы вы вышли — вы и Виктор. Ну и нас с Надей звали. И он был не один. Я слышала… два или три голоса. Мужские. Грубые. Стучали чем-то тяжелым по ставням, угрожали. Потом ушли. Но он сказал… сказал, что вернется. И что… что вам будет плохо…

Замолчала, прижав руку к животу. Губы дрожали.

Я кивнул, вообще не испытав по поводу ее рассказа хоть какого-то волнения.

Евгений и его шпана — не угроза. Купол Флио сделает свое дело.

Но, пожалуй, варить эликсир в большой кастрюле, как я планировал изначально, пока не стоило. Если Евгений с дружками нагрянут в процессе, отвлекут, собьют концентрацию — партию почти наверняка придется вылить. Двадцать литров эликсира в мусор — это очень расточительно.

Так что вместо этого решил приготовить маленькую партию на полтора литра. Достаточно для восстановления сил, но не жалко потерять если что.

Сходил за водой в подвал, где фильтры выдавали не дистиллированную, конечно, воду, но достаточно чистую для создания эликсира. Поставил на плиту небольшую кастрюльку. Пока вода закипала, достал из аптечки большой шприц, снял с него иглу, и набрал из бутыли. Саму бутыль убрал в холодильник.

Занялся кипяток. Взяв в одну руку половник, я начал мешать, а другой аккуратно стал выдавливать эссенцию — густую, маслянистую — из шприца в воду. Постепенно вода темнела, наливалась цветом.

После вспышки снял кастрюлю с огня, поставил на столешницу.

— Пора тренироваться, — сказал я Наде. — Эликсир остынет как раз к тому моменту, когда понадобится.

Надя взяла нож и ушла в жилую зону. Села на пол, скрестив ноги, прикрыла глаза. Я закрыл за ней дверь и прошел в зал.

Сел на пол. Ноги скрещены, спина прямая, ладони на коленях. Закрыл глаза. Резонанс, огонь, сигиллия. По кругу, снова и снова. Но спокойно тренироваться мне не дали.

Из-за двери жилой зоны раздались голоса. Тихие, приглушенные.

Оксана. Встревоженный шепот:

— Наденька, что ты делаешь? Зачем нож? Ох, ты зачем⁈.. Покажи руку, дай я…

Пауза. Надя молчала. Потом заговорила — торопливо, путаясь, перескакивая с одного на другое.

Аномалии. Магия. Сферы, дающие силу. Она проглотила одну такую. Теперь она — маг. Слова налезали друг на друга, фразы обрывались, начинались заново. Боялась, что мать не поймет. Или испугается еще больше.

Оксана молчала. Ни вопросов, ни возражений, ни всхлипов.

Я дал им время. Подождал, пока Надя выговорится, пока тишина за дверью из напряженной не станет просто тяжелой. Потом встал и вошел.

На лице Оксаны отражался коктейль. Шок, ужас, непонимание. Глаза стеклянные, руки на животе, пальцы переплетены. Смотрела на дочь так, будто видела ее впервые.

— Оксана, — сказал я. Мягко, но без обиняков. — Надя не сошла с ума, она рассказала правду.

В качестве доказательства, так как надины способности было куда сложнее продемонстрировать, я повторил трюк с зажиганием своей крови. Оксана как завороженная смотрела на полыхающий палец, пока он не потух, после чего вся как-то обмякла, видимо приняв невероятную действительностью.

— Вы должны помнить, что сейчас вы должны думать о себе и о ребенке. Только о них. Как только появятся организованные убежища с врачами — вам лучше перебраться туда.

Подняла глаза.

— Беременным вреден длительный контакт с маной, — продолжил я. — Могут быть осложнения. А становиться магом для вас смертельно опасно — плод почти наверняка погибнет.

Надя побледнела. Резко, мгновенно — краска схлынула с лица, оставив серую маску.

— Я… — Голос сорвался. — Я навредила? Своими тренировками? Я же сидела рядом с ней…

Я хотел сказать, что пара часов рядом с магом первого уровня безопасна, концентрация маны минимальна, не о чем беспокоиться. Слова уже лежали на языке.

Но потом я вспомнил про ускорение. Всё сжато. Всё быстрее. Если воздействие маны на плод тоже ускорилось…

— Давай не будем рисковать, — сказал я, нахмурившись. — Идем в зал.

Увел Надю из жилой зоны и плотно закрыл дверь. Между нами и Оксаной теперь были перегородка, стена, несколько метров воздуха. Этого должно было хватить.

Сели тренироваться в тишине. Я — на полу у барной стойки, с закрытыми глазами, шлифуя резонанс. Надя — в дальнем углу зала, у стены.

Я слышал, как она надрезает ладони, — тихий шорох лезвия по коже, — как складывает руки. Иногда — короткий выдох, почти стон. Метод Даргаловой бил больно, даже на первом уровне.

Она училась. Давить и отпускать. Газ и тормоз в одну секунду.

Эликсир пили по мере необходимости — я черпал половником из кастрюли, наливал в кружку, протягивал Наде. Она пила, морщась от металлического привкуса, и возвращалась к тренировке. Я пил и сам.

К вечеру кастрюля опустела.

Надя сидела у стены, привалившись затылком к кирпичу. Глаза закрыты, руки в бурых разводах, с тонкими розовыми шрамами на ладонях, которые уже затягивались. Дышала ровно.

Чтобы отвлечься, собрал про запас еще несколько пакетов с металлическим мусором, вымыл кастрюлю из-под эликсира, убрал на место. Проверил Оксану — спала, свернувшись на раскладушке, плед натянут до подбородка.

В начале десятого снаружи раздались шаги. Тяжелые, гулкие. Я замер. Рука легла на рукоять ножа.

Три удара. Короткие, ритмичные. Условный стук. Выдохнув, пошел открывать. На пороге стояли Витька и Олег.

Грязные до неузнаваемости. Куртки изодраны, рукава в бурых подтеках, штаны по колено в серо-зеленой жиже — она сохла и отваливалась корками при каждом движении. У Олега на левом предплечье — бинт. Когда-то белый, теперь в разводах крови и болотной грязи, намотанный поверх рукава.

Витька молча сунул руку в карман. Вытащил. На ладони — костяная пластина, чуть крупнее первой, темная от копоти, с черными трещинками по краям.

— Получили, — сказал он. Голос хриплый, севший, но невероятно довольный.

Я пропустил их внутрь. Засов — лязг. Второй засов. Витька дошел до ближайшего стула, уронил рюкзак у порога и обвалился всем весом. Стул скрипнул. Олег прошел дальше, в жилую зону, опустился на диван, закрыл глаза, напрочь игнорируя Окснау.

От обоих несло. Болото — кислая, тяжелая вонь стоячей воды и гнилой травы. Подсохшая тина на ботинках, ил под ногтями. Запах плыл по залу, оседал на мебели, на коже.

Я поставил чайник. Разогрел остатки риса, добавил хлеб, открыл банку тушенки — не для красоты, для калорий. Через десять минут все было готово. Витька взял ложку и ел молча, сосредоточенно, не поднимая головы. Олег вышел в зал, чтобы все-таки не смущать женщину, а также чтобы послушать нашу историю и рассказать свою

— ВДНХ отработали, — сказал я, садясь напротив. — Надя взяла Орб Менады с магией страха.

Витька кивнул, не прекращая жевать.

— Эссенции нацедили пять литров. Уже сварил полтора литра эликсира, теперь, когда вы пришли, будем делать остальное. А еще и кровокофе.

Олег открыл глаза.

— Кровокофе? Эту бурду?

— Спать по семь-восемь часов в сутки для нас сейчас — непозволительная роскошь, — пожал я плечами. — Кстати Надин отчим приходил с дружками, грозился расправой. Но это так, к сведению. Расскажите сами, что было.

— Первый периметр — электрический, как ты и говорил, — начал Витька. — Но все было куда жестче, чем ты нам описывал. Мы взмокли на подходе, и оно било нас самих. Олег задел веткой мокрый куст — хлопок. Разряд прямо в предплечье.

Олег повел плечом, сморщившись. Бинт натянулся.

— Ожог неглубокий, — буркнул он. — Но неприятно.

— Мы всё металлическое оставили, — продолжил Витька. — Ножи, пряжки, монеты. Благо, для глифа ржавчина не нужна. Высушились как могли. Прошли в итоге. Ддальше — трясина.

Покачал головой, с удвоенной силой принялся за еду. Поняв, что говорить он пока не будет, рассказ перехватил Олег.

— Земля прямо чавкала, включая асфальт. Засасывало по щиколотку — минимум. Где-то по колено. Я провалился по пояс. Витек меня за руки вытаскивал, минут пять тянул. Грязь не отпускала, держала. Часа три потеряли. Может, больше.

Пауза.

— Третий периметр, — снова начал Витька, будто они это репетировали, — это жесть, Серег. Комары с мизинец величиной. Гудели, как трансформатор на подстанции. Лезли в каждую щель — в капюшон, в рукава, в воротник. Хорошо хоть не стаями, как мошка, — по одной-две. Но эти одна-две хотели нас сожрать капитально. Мы их убивали. Я давил Перчатками, в них хоть хватка нормальная. Репеллент помогал в первые секунды их отвадить, напугать и прибить, но если не успевали, то им уже было плевать на отраву.

— Я ловил лианами, — добавил Олеш. — А Витек давил руками. Пропустили мы то ли пятерых, то ли шестерых. Они кусались в десять раз больнее, чем любой овод. Хорошо, что я придумал семена сажать прямо в укусы. Они прорастали и выдавливали наружу яйца этих тварей. Иначе это был бы полный абзац.

Я кивнул. Действительно гениальный в своем безумии ход.

— А четвертый — жара, — закончил Витька. — Воздух раскаленный, дышать можно только через мокрую тряпку. Вода у нас кончилась на середине. Олег поплыл — глаза закатывались, ноги подкашивались. Последнюю сотню метров тащил его на себе.

Посмотрел на Олега. Тот молча кивнул.

— В центре — детская площадка. Выжженная проплешина на асфальте, круглая, метра три в диаметре. Глиф парил над этой проплешиной. Мы забрали, а потом просто подождали, пока периметры исчезнут, как было с Орбом твоим, и уже спокойно добрались обратно.

Витька нова достал из кармана глиф. Я протянул руку, он положил пластину мне на ладонь.

Холодная. Тяжелее первой, на треть примерно. Поверхность шершавая, в копоти — провел большим пальцем, сажа легла на подушечку. Закрыл глаза. Тонкий ручеек Сигиллии в пластину.

Понимание растеклось — не словами, а образом, смыслом. «Щит». «Отражение». Барьер, возвращающий физическое воздействие обратно. Удар — отскакивает. Пуля — отлетает. Не поглощает, а именно отбивает обратно по вектору входа.

— Щит, — сказал я, открывая глаза. — Отражает любой удар обратно. Очень полезная штука.

Витька присвистнул.

— Значит, не зря лезли?

— Не зря.

— Шик!

— Хорошо, — кивнул я. — доедайте и приходите помогать с эликсиром.

Набрал воду в двадцатилитровую кастрюлю, поставил на плиту. Витька и Олег договорились: один мешает, второй сидит за барной стойкой в зале, поглядывая на дверь. Через пять минут, когда руки устанут — меняются. Я работал с эссенцией — капля за каплей, шприцем, точно рассчитывая концентрацию.

Варка шла около часа и, наконец, кастрюля эликсира была готова. Большую часть оставил остывать, а пять литров мы с Витькой отлили в кастрюлю поменьше.

— Теперь кровокофе, — сказал я. — Но с этим я уже сам справлюсь.

Витька сел на стул, уперся подбородком в кулак. Смотрел.

Медицинский спирт — литр, из аптечки, хранившейся для дезинфекции. Соль — обычная, поваренная, двести пятьдесят грамм. И немного ржавчины, той самой, что Орб на ВДНХ переварил и выплюнул, не по весу, а так, чисто в качестве катализатора реакции.

Эликсир — спирт — соль — ржавчина. Мешал деревянной лопаткой, медленно, по часовой стрелке. Жидкость меняла цвет — из алой в темно-бордовую, почти черную. Пахло металлом и чем-то горько-сладким, как пережженная карамель.

— Готово, — объявил я, когда цвет перестал меняться, а на поверхности начали активно формироваться крошечные пузырики, формируя пенку, похожую на кофейную — отсюда и название.

Разлил по четырем кружкам. Позвал Надю — вышла из жилой зоны тихо, прикрыв за собой дверь. Встали перед кухонной столешницей, взяли по кружке, глянули друг на друга и принялись пить.

Вкус был совершенно мерзким. Никаких следов спирта не осталось, магические свойства эликсира уничтожили этил, но как будто бы такую дрянь было бы куда проще пить, будто она алкогольной. Витька поморщился, Олег сделал два глотка и замер, прислушиваясь к ощущениям. Надя выпила залпом, задержав дыхание.

Я поставил кружку на стойку. Тяжело вздохнул, подавил рвотный порыв. Ничего, когда через недельку-другую организм привыкнет и впадет в зависимость, вкус перестанет быть таким противным и даже начнет нравиться. Ну, по крайней мере в книгах это так описывалось.

Минут пятнадцать — ничего. Тепло в животе, легкий шум в ушах. А потом — как щелчок внутри. Будто кто-то протер запотевшее стекло.

Мир стал резче. Четче. Усталость, давившая на веки и тянувшая плечи вниз, — отступила. Не пропала, но отошла на второй план, сделалась фоновой — тиканье часов в другой комнате. Голова прояснилась.

Посмотрел на остальных. Витька выпрямился, плечи развернулись. Олег открыл глаза до конца, зрачки сузились. Надя моргнула, коснулась висков пальцами, проверяя себя.

— Работает, — сказала тихо.

— Работает, — кивнул я. — Теперь к делу.

Облокотился на стойку.

— Нас четверо магов. Эликсира хватит еще очень надолго, по крайней мере если не варить другие стимуляторы, но для нас пока что хватит кровокофе. Привыкание — это одно, но побочки хуже нам не нужны. Но этого все равно мало. Нужны артефакты. Больше эссенции. Ее можно заморозить в промышленной морозилке до минус сорока, тогда она перестанет портиться. И еще нужны люди, которым можно доверять.

— Я скоро закончу первый уровень, — сказал вдруг Олег. — Прям чувствую. И мне нужен будет новый Орб.

Витька почесал подбородок.

— Есть еще мысль.

— Говори.

— Правительство. Ты же говорил, что хочешь из ресторана сделать не только убежище, но и центр. Обмен знаниями, предметами, эликсирами. Верно? — Посмотрел на меня в упор. — А сейчас ты сидишь в осажденной крепости и ждешь, когда спецслужбы с магами придут и выгонят на улицу. Не лучше ли самим выйти на контакт?

Я нахмурился.

— Рискованно. Могут захотеть забрать силой. Сейчас, когда из-за ускорения творится черти что, военные максимально на взводе.

— Могут, — согласился Витька. — Но они сами найдут «Семнадцать вкусов» в ближайшие дни. Все-таки нас сложно не заметить: мешки, ставни — единственный не разгромленный ресторан в округе. И тогда придут к нам. А если мы придем ним, с козырями, с информацией, которую больше ни у кого нет, с эликсирами, с демонстрацией магии, — у них появится выбор. Либо давить и получить упрямое сопротивление четверых магов, либо договариваться. Любой силовик, у которого мозги на месте, предпочтет второе.

— А если мозги не на месте?

— Тогда будем думать, — пожал он плечами.

Олег кивнул:

— Мысль здравая. Кроме той части, в которой вы будете думать, что делать, когда худшее уже произойдет.

Витька беззлобно отвесил ему подзатыльник. Эти двое явно успели неплохо подружиться.

— В принципе я согласен, что надо выходить на контакт с властями, — сказал я медленно. — Но, раз уж такое дело, пусть сначала Олег завершит первый уровень и добудет второй Орб. Чтобы в случае чего у нас было как можно больше аргументов, чтобы нашлось, что показать.

Возражений не было. Я посмотрел на пустые кружки.

— Ночь тратим на тренировку, — сказал я. — Все четверо. Оксану не трогаем — пусть спит. Дверь в жилую зону закроем.

Разошлись по залу. Каждый — в свой угол.

В центре зала, так как параллельно он еще и отрабатывал удары и блоки, Витька работал по методу Соузы. У окна за столом трудился Олег. Лежащие на его ладонях крошечные ростки расцветали, осыпались, прорастали снова.

Надя — села за стол рядом со входом в жилую зону, где спала Оксана. Сидела, сложив руки перед грудью, и от нее волнами расходилось давящее ощущение, слабое, но отчетливое. Страх.

Убедившись, что все при деле, я вернулся на кухню, сел на стул в углу, где обычно отдыхал, когда гостей не было. Огонь — сигиллия — огонь — сигиллия. Резонанс рос с каждой попыткой, потоки маны сплетались и расплетались легче, точнее.

Часы шли.

Кровокофе держал. Усталость не вернулась — ждала за стеклом, я ее видел, но пройти она не могла. Мана отзывалась всё быстрее, всё послушнее. Век Крови ускорялся. И мы — с ним.

К пяти утра встал, размял плечи. Открыл дверь — тяжелую, стальную — и вышел на крыльцо.

Воздух — холодный, сырой. Небо над городом серое, с розовой полосой на востоке. Фонари не горели. Где-то далеко, за кварталами, поднимался столб черного дыма — густой, плотный, неподвижный на безветрии.

Сирены не умолкали. Я перестал их замечать — они сделались частью города, как шум ветра или капель с крыш. Вдалеке протрещала автоматная очередь — короткая. Потом — тишина.

Я стоял на крыльце и смотрел на рассветное небо. Наступало только третье число. А ощущение было такое, будто прошел уже месяц. Собственно, с учетом ускорения примерно так и было.

Я хмыкнул этой дурацкой шутке.

Мы пережили еще один день. Хорошо. Посмотрим, что будет дальше.

Я вернулся в ресторан. Оглядел зал.

Витька сидел прямо на полу, рукав закатан по локоть. Я видел, как по коже то и дело прокатываются кольца, иногда ловил сразу три — прогресс был на лицо.

Надя — у окна, скрестив ноги, с закрытыми глазами. Прямая спина, руки на коленях. От нее не шло волн маны — работала шла глубже, с внутренним контролем.

Олег стоял на коленях у дальнего столика. Перед ним — керамическая миска с землей, в которой торчали вялые, полузасохшие стебли пшеницы. Когда я вошел, он поднял голову и встретился со мной взглядом.

— Серег. Подойди.

Поднялся, разминая плечи. Позвонки хрустнули — противно, по всей длине спины. Подошел.

Олег провел ладонью над миской. Медленно, плавно, от одного края к другому.

Пшеница дрогнула.

Стебли расправились за секунды. Вялые, полумертвые побеги вытянулись вверх, листья развернулись, из сухого — в зеленое, гибкое, живое. На кончиках набухли зерна — желтоватые, тугие.

Олег щелкнул пальцами.

Самый длинный стебель потянулся из миски, обвил его запястье — один оборот, другой, третий, — и лег на кожу плотным зеленым браслетом. Живым, подрагивающим.

— Первый уровень, — сказал Олег, поясняя то, что я по этой демонстрации вряд ли бы понял. — Полностью.

Я улыбнулся, хлопнул его по плечу. Он справился даже быстрее, чем обещал.

— Хорошо.

Витька уже шел к нам. Надя открыла глаза, уловив какое-то обсуждение, поднялась и подошла. Олег повторил — провел ладонью, пшеница поникла, потом расправилась, по его слову стебель сплелся в кольцо и лег на ладонь. Повторил, что это — полное освоение первого уровня магии.

Витька хмыкнул.

— Красавчик.

— Теперь мне нужен второй Орб, — сказал Олег.

Я задумался.

— Давай думать. Вспоминай тоже, какие аномалии на подходе?

Начали перебирать. Я вспоминал то, что теперь вставало в памяти четкой картинкой — главы, страницы, диалоги. Олег тоже явно напрягал извилины.

— Лосиный Остров, — сказал он наконец, прежде чем я смог подобрать что-то подходящее. — Там три периметра. Аномалия должна была появиться через три с половиной недели. С ускорением — сегодня, ближе к вечеру.

— Рассказывай.

— Первый периметр — низкочастотный звук. Не музыкальный, инфразвук. Нарушает координацию, вызывает тошноту, тахикардию, может быть рвота и кратковременная потеря сознания. Но пройти можно, если идти медленно и не паниковать. Второй — зеркальные двойники. Аномалия создает копии вошедшего. Они атакуют оригинал. Действуют как настоящий маг, со всей его магией. Но с оговоркой — всегда чуть слабее оригинала. Процентов на двадцать, может тридцать. Если маг уверенно держит свою магию, он их одолеет. — Помолчал. — Хуже третий.

— Что там?

— Эйфория. Аномалия накачивает ощущением всесилия. Ты чувствуешь себя непобедимым, гениальным, всемогущим. А по всему периметру расставлены ловушки — ямы, колья, провалы. В обычном состоянии ты их увидишь. Под эйфорией — пройдешь прямо в них.

Витька хмыкнул:

— И как из этого вылезать?

— Вообще было бы сложно, — вздохнул Олег, — но теперь у нас есть Надя.

Все повернулись к ней. Девушка сидела на соседнем стуле, сложив руки на коленях, слушала молча.

— Ее магия — страх, — продолжил Олег. — Страх нивелирует эйфорию. Если она будет держать меня в легком, контролируемом страхе — я буду видеть ловушки. И не умру в третьем периметре, считая себя богом.

Я посмотрел на Надю.

— Пойдешь?

— Да.

Коротко. Без раздумий.

Витька кашлянул.

— А мы с тобой?

Посмотрел на него.

— А мы с тобой — к военным.

Витька замолчал. Побарабанил пальцами по столу. Лицо стало тяжелее, жестче.

— Я, конечно, вчера сам предложил. Но за ночь подумал… «Партнерами» нас могут и не сделать, Серег. Могут посадить в подвал и допрашивать. С пристрастием.

— Именно поэтому идем сейчас, — сказал я. — Пока паника на пике. В крайнем случае военным будет не до того, чтобы нас отлавливать. К тому же у них аномалии сыпятся, выбросы, потери. Им нужна любая зацепка, любая информация. К тому же если не мы пойдем — через неделю придут они, все-таки спрятать ресторан невозможно, а Купол работает только на тех, кто подошел вплотную.

Витька пожевал губу.

— Ладно. Допустим.

— Пойдем вдвоем. Принесим эликсир, немного эссенции, как подтверджение того, что мы кое-что умеем, выведем на диалог.

— А если начнут давить?

— Уйдем, — строго ответил я. — Возьмем с собой еще и зонтик, проблем возникнуть не должно.

Витька, подумал, кивнул.

Я глянул на часы.

— Аномалия в Лосином Острове появится к вечеру. Олегу и Наде выходить около трех. Мы с Витькой пойдем после завтрака.

Встал, прошел в жилую зону.

Оксана уже проснулась. Сидела на раскладушке, поджав ноги, смотрела перед собой. Услышала шаги, подняла глаза.

— Завтрак скоро будет, — сказал я.

Кивнула, стала подниматься — медленно, тяжело. Протянул руку, помог.

Приготовил на скорую руку: сварил картошки, пожарил яйца, немного бекона. Надя, закончив, отложила вилку. Посмотрела на мать.

— Мам. Я сегодня днем уйду. С Олегом. Вернусь к ночи.

Оксана подняла глаза. Взгляд долго задержался на дочери. Потом медленно опустила — на ее ладони, где должны были быть шрамы от вчерашних порезов, на куртку, висящую на спинке стула.

— Хорошо, — сказала тихо. Руку положила на живот. — Хорошо, Надь.

Не спорила. Только отвела глаза.

После завтрака — сборы.

В рюкзак убрал зонтик Купола Флио — свернутый, в чехле, три бутылки эликсира — пол-литровые, одну на проверку, две для пользования. В маленькую бутылочку отлил чуть-чуть эссенции. Документы. Нож.

Витька надевал бронежилет у стола. Застегнул липучки, натянул поверх мятую куртку, которую носил еще до Века Крови. Проверил нож — складной, с черной рукояткой, убрал во внутренний карман. Потом вытащил пистолет, тот самый, что Олег притащил из заначки банды. Щелкнул магазином, проверил, задвинул обратно.

— Брат, — сказал я. — Это против автоматчиков — комедия.

— Знаю. Пусть будет.

Я кивнул. Пусть будет, если ему так спокойнее.

Для Олега и Нади — отдельный рюкзак. Четыре бутылки эликсира. Две бутылки кровокофе. Пакет с ржавчиной для Орба. Перевязочный материал, бинты, жгут. Запасной нож. Вода.

— Береги ее, — сказал я Олегу. — Если пойдет не по плану, лучше отступайте. Лучше без Орба, чем без Нади.

Олег посмотрел на меня. Коротко кивнул.

Я отошел к окну. Вытащил обычный телефон. Подзарядился от генератора за ночь — экран загорелся, связь поймалась, одна палочка.

Набрал Нину.

Гудки. Длинные, пустые, мертвые. Один. Второй. Третий. Молча сбросил. Убрал телефон в карман. Пальцы на секунду сжались в кулак — коротко, потом разжались.

Без десяти девять.

Мы с Витькой стояли у двери. Олег и Надя — в двух шагах, провожали. Оксана осталась в жилой зоне, но через открытую дверь я видел — смотрит на нас неподвижно, руки на животе.

— Контрольное время, — сказал я тихо, чтобы она не услышала. — Десять вечера. Если одна пара не вернется к десяти — вторая считает их погибшими или захваченными и дальше действует самостоятельно.

Олег кивнул. Надя — тоже.

— Удачи, — сказал Витька.

— До вечера, — сказал Олег.

Посмотрел на Надю. Она — на меня.

— Возвращайтесь.

— Вы тоже.

Засов — лязг. Второй. Дверь открылась, в лицо ударил холодный воздух — сырой, с привкусом дыма. Вышли на крыльцо. Дверь захлопнулась за спиной, изнутри лязгнули засовы — один, второй. Глухой щелчок замка.

Повернулся.

Москва — серая. Дымная, чужая. Небо затянуто пеленой, но в ней — другие оттенки: полосы черного от далеких пожаров, желтоватое марево к югу.

Ни одной машины на нашей улице. Брошенные автомобили у обочин — некоторые уже с разбитыми стеклами, со сдернутыми зеркалами, с вывернутыми дверьми. Витрина магазина напротив — в трещинах, за стеклом темно.

Редкие прохожие. Торопливые, сгорбленные. Шли по стенке, прижавшись к зданиям. Один — мужик в бушлате, с пустым рюкзаком — прошел мимо, не поднимая глаз. Шарахнулся в сторону, поравнявшись с нами. Даже не посмотрел.

Я вздохнул, поправил лямку рюкзака. Витька стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, и ждал.

Мы пошли.

###

Блокпост обнаружился у Бауманской.

Бетонные блоки «египетские пирамиды», поставленные зигзагом. Колючая проволока поверх. Два БТРа по бокам — башни развернуты в обе стороны улицы, пулеметы на взводе. Солдаты в полной выкладке, с автоматами наперевес.

Перед блоками — очередь. Человек сорок: старики, женщины с детьми на руках, один мужик с рюкзаком на колесиках. Просили пропуска в центр, в метро, в ведомственные убежища. У одной женщины не оказалось документов — плакала, показывала младенца, солдат отворачивался.

Я повел Витьку в обход. Вдоль очереди, мимо взглядов — пустых, злых, испуганных, — прямо к сержанту у бетонного блока. Невысокий, плотный, с красными от недосыпа глазами.

— В очередь!

Протянул паспорт. Витька — свой. Сержант глянул коротко, не читая.

— У нас есть информация для командования. Конкретные данные по тому, что сейчас творится в городе.

Сержант посмотрел на меня. На Витьку. Снова на меня. Скептически сжал губы.

— Еще один «эксперт».

— Если командир прогонит — значит, прогонит. Но решать не вам. Доложите.

Помолчал. Потом кивнул двоим автоматчикам, развернулся, пошел за блоки. Мы остались стоять. Автоматчики встали слева и справа — близко, на расстоянии удара.

Пять минут.

Сержант вернулся. С ним — еще двое, в разгрузках, с автоматами наизготовку.

— Обыск.

Обыскали грубо, профессионально. Руки на стене, ноги врозь. По куртке, по штанам, по лодыжкам. У Витьки из внутреннего кармана вытащили пистолет — автоматчик молча передал сержанту, тот сунул в карман разгрузки. Нож тоже отобрали.

Рюкзаки — на стол. Мобильная просветка у второго блока — гудела, экран светился зеленым. Предметы летели в лоток один за другим: смена одежды, аптечка, вода.

Бутылки с эликсирами и эссенцией.

— Это что? — Сержант поднял пробирку с эссенцией. Посмотрел на просвет.

— Не открывайте, — сказал я резко. — И не пейте.

Второй солдат уже откручивал крышку бутылки с эссенцией — поднес к лицу, втянул носом. Поморщился. Макнул палец.

— Не пейте, — повторил я. Громче. — Умрете.

Он замер. Потом медленно отвел руку, стряхнул каплю.

— Говорите, что это?

— Образец. Для демонстрации командиру.

— Я не могу пропустить, — покачал головой сержант. — А если это какая-то взрывчатка? Или яд. Тем более если вы говорите, что от этого можно умереть.

— Не мне вас учить, но вроде как для взрывчатки нужен детонатор, — буркнул Витька.

— Взрывчатка разная бывает, — парировал сержант.

— Сделаем так, — попытался успокоить обоих я. Оставьте бутылки в рюкзаках и отдайте рюкзаки тому, кто будет нас сопровождать. Тогда мы ничего не сможем сделать, но отдать это вашему командиру надо.

Сержант, подумав, кивнул.

Из личных вещей остался только зонтик. Сержант крутил его в руках дольше всего. Бамбук, темный, гладкий, с навершием из потемневшей бронзы. Полотно — рисовая бумага, натянутая без единой складки. Журавли, тигры, облака.

Я напрягся. Внутренне, не показывая. Заберут — запасной план рассыпается. Обратно не выберемся.

— Бамбуковый хлам, — сказал сержант. — Из сувенирной лавки, что ли?

— Из сувенирной. Таскаю на удачу.

Хмыкнул. Сунул зонтик обратно в рюкзак. Выдохнул.

— Идите. Старший примет.

Нас повели мимо блоков, мимо БТРа, через огороженную зону — бывшую парковку, переоборудованную под пункт сбора. Штабная палатка стояла в центре площади у выхода из метро — серая, армейская, стандартная, с пучком антенн на крыше. Рядом гудел генератор. Провода тянулись внутрь.

Нам откинули полог. Внутри — полумрак, подсвеченный лампой на столе.

Походный стол, на нем — карты, развернутые в три слоя. В углу — второй стол, поменьше, за ним адъютант — молодой, стриженый, с наушником в ухе, печатал на планшете. В дальнем углу — еще один стол, почти в темноте, с, судя по всему, секретарем, по крайней мере стопка бумаг говорила примерно об этом.

За главным столом — подполковник. Лет сорок пять, короткая стрижка с проседью, тяжелые скулы, квадратная челюсть. Руки — на столешнице, пальцы переплетены. Взгляд — усталый до красной каймы в глазах, но цепкий. Когда мы вошли, он посмотрел на меня как на товар на рынке: прикидывая, можно ли продать дороже, чем купил.

— Сергей Исаев, — сказал я. — Со мной брат Виктор.

— Садитесь.

Жест на стул напротив. Витька остался стоять у входа, под присмотром солдата — того, который зашел с нами с нашими рюкзаками.

Сел. Не глубоко, на край, чтобы встать быстро, если понадобится. Рюкзак — у ноги.

— Я владею информацией о природе происходящего, — сказал я. Коротко, без разбега. — Аномалии — не химическое оружие. Не теракт. Не техногенная авария. Это магия. Она приходит в наш мир с невероятной скоростью.

Подполковник молчал. Лицо непроницаемое, только пальцы на столешнице чуть расправились — легли плоско, прижались к картам. Похоже, такие новости уже не были для него абсурдом. Успел уже насмотреться всякого.

— Я готов делиться информацией. Виды магии, природа аномалий, принципы их работы, монстры, которые появятся после выбросов маны. Методы противодействия — какие есть, какие возможны.

— Источник?

— Источник раскрыть не могу. Но могу доказать свою правоту, — я повернулся к солдату, — пожалуйста, достаньте бутылки: большую и маленькую.

На столе перед подполковником появились бутылки с эликсиром и эссенцией.

— Могу провести небольшую демонстрацию? — спросил я. — Только мне нужен ножик, лучше — острый.

Подполковник несколько секунд смотрел на меня как на таракана, потом кивнул солдату:

— Дай ему нож.

Мне протянули армейский нож, а затем положили руки на плечи, чтобы не вскочил.

Я провел лезивем по ладони — привычно, коротко. Кровь выступила. Закрыл глаза на долю секунды, нащупал внутри огненный поток, выпустил через кровь.

Над раскрытой ладонью вспыхнула ровная свеча, алая, высотой в две ладони. Огонь держался на крови, питался маной, горел ровно, без мерцания.

Тишина в палатке сделалась другой. Плотной, тяжелой. Адъютант замер с планшетом.

Погасил пламя. Сжал кулак. Потом протянул руку и взял бутылку с эликсиром, шокированные военные не попытались остановить. Хлебнул. Раскрыл ладонь, демонстрируя, как рана затягивается на глазах.

Подполковник медленно кивнул.

— Убедительно. Бутылки — в лабораторию. Немедленно. Приоритет «критический».

— Принято.

Адъютант встал, аккуратно упаковал бутылку и пробирку в пакет вроде того, в какой прячут улики криминалисты в кино, застегнул, вышел. Полог качнулся, впустил полосу серого света и снова лег.

Подполковник перевел взгляд на меня.

— Информация ценная, Сергей. Государство готово работать с вами. Я бы рекомендовал термин «консультант» для оформления. Содействие — с нашей стороны. Статус. Защита. Паек.

Я внутренне выдохнул. Медленно, чтобы не показать. Шло по плану.

— Хорошо. Давайте обсудим детали взаимодействия.

— Разумеется. — Помолчал. — Где вы сейчас живете?

— В моем ресторане. Используем как убежище для нескольких человек. В том числе — беременной женщины.

Подполковник кивнул.

— Хорошо. Но частные объекты в условиях чрезвычайного положения подпадают под режим реквизиции, если признаются стратегически важными.

— Это обычный ресторан, — нахмурился я.

— С магом-владельцем. Это уже стратегически важный объект.

Пауза.

Я смотрел на него. Он — на меня.

— Мы так не договоримся, — сказал я сухо. — Что я предлагаю: ресторан — нейтральная территория. Место, куда стороны — ваша и любая другая, если таковые появятся, — смогут приходить для обмена информацией, эликсирами, артефактами. Я — связующее звено. Это эффективнее, чем занимать здание группой.

— Эффективнее? — он склонил голову набок. — Эффективнее — это когда объект под охраной государства, когда специалисты работают на оборудовании, когда действует протокол.

— Если вы заведете группу в ресторан, я не смогу работать так, как работаю сейчас. Часть методов требует определенных условий.

— Условия обеспечим.

— Условия — не только оборудование. Режим работы. Конкретные люди. Отсутствие давления. Необходимость отправляться на вылазки.

Подполковник наклонился вперед.

— Сергей. Давайте начистоту. Единственный ваш вариант следующий: вы добровольно размещаете у себя оперативную группу. Добровольно переходите в статус консультанта. Добровольно передаете все запасы этой бурды и информации для учета и распределения. Взамен — статус, паек, защита вашей семьи и беременной женщины. И, разумеется, гарантии вашей личной безопасности. Разумеется, всё добровольно.

Я сделал еще одну попытку.

— Я не против работать с вами. Участвовать в рейдах. Делиться информацией в полном объеме. Варить эликсир для армии в обмен на другие ресурсы. Но ресторан остается моим. Это не торг — это условие, при котором моя работа даст результат.

Подполковник откинулся на спинку. Скрестил руки на груди.

— Сергей. Это не переговоры. Это предложение, от которого, я очень надеюсь, вы не откажетесь. Ведь всем будет лучше, если вы примете наши условия сами?

Тишина.

В голове у меня щелкнуло. Я посмотрел на него исподлобья, понимая, что мои следующие слова скорее всего ничего не исправят, а то и сделают хуже, но сделать с собой я уже ничего не мог.

— Хорошо. Позвольте тогда мне тоже — начистоту.

Положил руки на стол. Раскрытыми ладонями вниз.

— Через неделю Москва погрузится в хаос. Настоящий — не тот, который сейчас. Такой, какого город не видел со времен войны. Через две — рухнут продовольственные цепочки. Хлеб, вода, молоко — всё. Через месяц — электросети. Не локально, системно. Свет, отопление, связь, канализация. Ваша армия частично разбежится. Частично будет уничтожена. Частично перейдет под контроль тех, кто первым сообразит, как использовать магию для удержания власти. И, учитывая то, как вы себя ведете, гарантирую, что это будете не вы.

Подполковник не двигался. Лицо — маска.

— Обычные военные методы против аномалий бесполезны. Танк против Орба — металлолом, который мана обмылит за секунды. Бронетехника — мишень. Пехота — мясо, если без магической поддержки. Я пришел к вам сам. Сегодня. Это был чистейший жест доброй воли. Но если вы не видите разницы между «принудить» и «договориться» — это ваш выбор. Но тогда мы просто закончим.

— Вот как.

Подполковник медленно встал. Витька у входа напрягся, качнулся вперед на полшага.

— То, что вы сейчас озвучили, — сказал подполковник ровно, — в любой стране мира классифицируется как угроза действующей власти и подрыв общественного порядка. Я вас задерживаю. Для дальнейшего разбирательства.

— Я надеялся, что мы найдем общий язык, — сказал я тихо. — Жаль.

Щелчок спиц, шелест бумаги. Полотно зонтика распахнулось — журавли, тигры, драконы.

Влил ману — второй уровень, с усилением через резонанс. Купол Флио раскрылся, расширился, накрыл палатку целиком и вышел за ее пределы.

Подполковник запнулся на полуслове. Открыл рот — закрыл, не понимая, что собирался сказать. Глаза расфокусировались. Он смотрел на меня и не видел. Солдат у входа привалился плечом к опоре палатки. Лицо — расслабленное, сонное. Отвел глаза к полу.

Я встал.

— Вить, уходим.

Мы двинулись к выходу. Медленно, уверенно, не оглядываясь. Два шага. Три. Я уже почти взялся за полог.

Шорох сзади.

В дальнем углу поднялась фигура секретаря. Невысокий, коренастый, лет тридцати. Погоны младшего лейтенанта. И судя по тому, что на него купол не действовал вовсе, это был маг.

Он выхватил нож из ножен на бедре. Рассек ладони — одну, потом вторую, уже явно привычным движением. Кровь хлынула — густая, темная, и она не падала на пол, а собиралась в воздухе, вытягиваясь и формируя два тонких длинных клинка — около полуметра, острые и слегка изогнутые.

Гемомант.

Витька рванулся вперед раньше меня. Его магия не была столь зрелищной, так как Кровавая Броня формировалась под кожей, но это не значило, что Витька был слабее. Тренировки по методу Абсолюта не могли привести к плохому результату.

Маг военных шагнул Витька навстречу. Однако у нас не было времени на честные дуэли.

Огонь в палатке, по крайней мере такой, чтобы справиться с магом — самоубийство: брезент, бумаги, дерево. Полыхнет за секунду. Значит — Сигиллия.

Нож был в руке еще с той секунды, как маг встал из-за своего стола. Надрез на большом пальце был небольшим. В отличие от магии огня, Сигиллия сама вытянет из тела столько крови, сколько ей будет нужно. Немного жутко, но зато эффективно.

Сигилл — «оглушение». Пять линий, сходящихся спиралью. Он сформировался с сантиметре над пальцем, после чего я бросил его на пол между нами и гемомантом.

Витька понял, что произошло, без слов. Однако Гемомант оказался невероятно быстрым: успел уже подскочить, преодолев расстояние между нами до того, как активировался сигилл, и сделать выпад. Клинок свистнул, ударил Витьку в грудь.

Впрочем, не думаю, что Витька не успел бы среагировать и выставить блок. Но вместо этого он принял удар на укрепленное броней тело, а затем свободными руками резко толкнул мага назад, как раз на сигилл, который уже начал работать.

Гемомант, вступив в зону около полуметра от выведенного на полу символа, тяжело охнул, запрокинул голову с закатившимися глазами к потолку. Клинки рассыпались бурыми каплями. Он бы не отрубился полностью — моя магия была не настолько сильна пока что, а сигилл выработал всю вложенную в него ману.

Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы Витька добрался до него и врезал кулаком в челюсть. Кулак в Кровавой Броне, тяжелый, как кувалда. Витька объяснял мне, что, хотя силы Кровавая Броня не давала, она позволяла отпустить внутренние стопоры и бить, не беспокоясь о повреждениях собственного тела, так что в итоге выходило крайне мощно.

Хрустнуло. Гемомант упал плашмя, не сгибаясь, как мешок с песком.

— Пошли, — выдохнул Витька.

Мы выскочили из палатки.

Снаружи все было также, как и в палатке. Купол Флио давил на всех. Солдаты бродили у блоков — вялые, рассеянные, с опущенными автоматами. Один сидел, прислонившись к БТРу, курил и смотрел в небо. Очередь гражданских за блоками молчала — все, и гражданские, и военные, выпали из реальности.

Мы вышли за кордон. Шли быстро, но не бежали. Витька — на полшага впереди, я — за ним, с раскрытым зонтиком, поддерживая купол на полном потоке маны.

Еще двести метров я держал зонтик раскрытым. Потом свернули в ближайший двор — тесный, с покосившимся грибком на детской площадке, с мусорными баками у стены. Сложил зонтик, сунул в рюкзак. Истечение маны истощало, к тому же сейчас моя кровь была напрямую связана с маной, так что использование зонтика еще и обескровливало меня, пусть и незначительно.

Прислонились к стене.

Витька согнулся пополам, уперся руками в колени. Не от усталости, скорее от злости. Потом выпрямился. Ударил кулаком по стене. В кирпиче осталась вмятина — глубокая, сантиметра на два, с выкрошенными краями.

— Суки. — Голос — низкий, хриплый. — Суки! Суки гребаные. Пришли, значит. С протянутой рукой. С эликсиром, с информацией, с благими намерениями. А они, бляха, «реквизиция», «добровольно», «задержание для разбирательства». Страна продает своих за один день. За один гребаный день.

Сплюнул на асфальт.

— Всё. — Посмотрел на меня. — Всё, Серег. С правительством — всё. Мы будем сами по себе. Выдюжим, не вопрос.

Я молчал, глядя на него, понимая, что такая импульсивность не приведет ни к чему хорошему.

Контакт с властью был необходим. Даже после всего этого. Как минимум для того, чтобы впоследствии, когда Век Крови будет принят, и все более-менее устаканится, на основании связей с правительством и «официального» статуса получить доверие обычных людей, в массе своей, как бы там ни было, привыкших, что страна и то, что она поддерживает — это хорошо.

Но подход мы выбрали неправильный. Переговоры со слабой позиции — «я пришел поделиться» — не сработали и, вероятно, не работали никогда.

Все работало с позиции силы. Когда ты не просишь. Когда ты — тот, с кем приходится считаться, потому что альтернативы нет.

— Идем, — сказал я. — Длинной дорогой. Через дворы.

Витька кивнул. Молча.

Шли обратно к ресторану через проулки, через тесные дворики с мусорными контейнерами, через проходные арки. Я прокручивал в голове перспективы.

У военных было мое имя. Адрес «Семнадцати вкусов» они получат очень быстро, даже при том что сети накрылись. Не знаю, был ли подполковник в курсе того, что его секретарь — маг, и не знаю, расскажет ли он им о произошедшем.

Но в любом случае они пришлют группу захвата, в которой вполне может оказаться даже не один маг. Купол Флио их не остановит. Времени у нас — часы. Может, полдня. Не больше.

К ресторану мы подошли ко второму часу. Я постучал условным стуком, Олег с Надей еще не должны были уйти. Засов лязгнул. Дверь приоткрылась.

Олег стоял на пороге — собранный, с рюкзаком за спиной, в плотной куртке. За ним — Надя, тоже готовая, с лямкой рюкзака на плече.

Олег посмотрел на меня. На Витьку. На порез рубахи у Витьки на груди, слегка пропитавшийся кровью от пореза лезвием.

— Как?

— Плохо, — сказал я, заходя внутрь. — Переговоры провалились. Пришлось валить. У военных образовался маг-гемомант, но мы его вырубили.

Олег кивнул тяжело, без удивления. Будто ждал именно этого.

— Уходим?

— Вы уходите, — поправил я. — Прямо сейчас. Не в три — сейчас. Аномалию в Лосином Острове никто не отменял. Дождитесь ее лучше на месте. Получите Орб — и сразу назад, не дожидайтесь, когда периметры пропадут.

Надя подошла. Посмотрела на меня — пристально, долго.

— А вы?

— Мы с Витькой останемся. Готовиться к обороне. Оксана — под нашей ответственностью. Идите. И вернитесь поскорее.

Она хотела что-то сказать. Не сказала, просто кивнула. Они с Олегом ушли.

Витька стоял в центре зала. Повернулся ко мне.

— С чего начинаем?

Я оглядел ресторан. Стальные ставни, лишние мешки с песком в одном из углов, запасы всякой всячины в другом. Четыре стены — которые станут либо крепостью, либо гробом.

— Со всего.

Мешки мы разложили вокруг выхода из тамбура, чтобы, если маги военных прорвутся внутрь, они не смогли быстро занять пространство ресторана, а также расставили вдоль окон столы, и на них тоже взгромоздили мешки в три ряда, чтобы, если по ставням будут стрелять из чего-то бронебойного, пули застряли хотя бы песке.

Когда закончили, Витька отдышался, провел рукой по лбу, и полез в одну из сумок, что притащил с собой Олег. Выложил на один из оставленных пустыми столов оружие: пистолеты, винтовки, обрезы.

Я покрутил пальцем у виска.

— Ты идиот? Мы обороняться собираемся, а не воевать. Если убьем кого-то из военных, даже пускай это будет самооборона, никакой мирной жизни нам точно не будет. Они ведь и танк нам под окна пригнать могут. К тому же в любом случае убийства — это не наш метод. Солдаты, которых пошлют по нам стрелять, просто выполняют приказы.

— Что, будем просто сидеть, как черепахи? — со злостью спросил Витька. Похоже, его еще не до конца отпустило после переговоров.

— Если придется. Будем сидеть и тренироваться. Еды, воды и прочего у нас достаточно. Можем хоть месяц просидеть. А за это время, я почти не сомневаюсь, выбросы наделают столько дел, что от нас либо отстанут, чтобы использовать бойцов в других местах, либо все-таки попытаются договориться.

— А если не отстанут и не сдадутся?

— Сдадимся, — пожал я плечами. Умереть красиво — не тот план, за который я голосую.

Витька хмыкнул. Невесело.

— Ну и ладно.

Дверь жилой зоны приоткрылась. Оксана вышла — медленно, держась рукой за косяк, вторая на животе. Посмотрела на мешки. На оружие. На Витькино лицо, на мое. Побледнела.

— У нас возможны гости, — сказал я как можно более спокойно. — Если появятся, я скажу и вы спуститесь в подвал. Там безопасно. Не волнуйтесь, ни с вами, ни с вашим ребенком ничего не случится. Это я гарантирую.

Она ничего не спросила, просто кивнула. Прикрыла живот ладонью и ушла обратно.

Витька тяжело вздохнул, глядя ей вслед.

Я сел на пол у опустевшей стены, скрестил ноги. Закрыл глаза. Огонь — сигиллия — огонь — сигиллия. По кругу. Прогресс чувствовался даже не с каждым часом, а с каждой минутой. Все-таки ускорение в десять раз имело и свои плюсы.

Витька в центре зала работал с гемомантией. Три кровавых кольца ходили по его рукам — алые, тонкие. Иногда добавлялось четвертое — на секунду, на две, — и рассыпалось обратно. Пока что это было выше его сил.

Прошел час, потом два часа.

Тишина. В ресторане — стальная, плотная, отгороженная ставнями. За окнами — другая, уличная, тревожная. Сирены где-то вдалеке, гул моторов через квартал, но ничего ближе.

— Странно, — сказал Витька. Не поворачиваясь, не отвлекаясь от колец.

— Угу.

Четыре часа.

Никого.

Пустая улица тревожила сильнее, чем тревожил бы стук в дверь. Штурм — это понятно. Группа, приказ, результат. А так — что? Либо готовят что-то серьезное. Либо решение поднялось выше подполковника, и там его пережевывают. Либо еще какой-то вариант, которого я не вижу.

К восьми вечера — условный стук. Вернулись Олег и Надя.

Хотя, не столько вернулись, сколько ввалились в ресторан, оба в грязи, в листьях, в налипшей хвое. Надя с бинтом на правом плече — свежим, пропитавшимся бурым. Оба пахли лесом, кровью и тем самым металлическим духом, который шел от Орбов.

Но живые.

— Получили, — сказал Олег коротко.

Я закрыл дверь, задвинул засовы. Надя уже села на ближайший стул, сбросила рюкзак, принялась растирать плечо. Из жилой зоны выглянула Оксана, увидела дочь, охнула, подбежала, начала распрашивать о произошедшем и о ране. Мы втроем ушли в жилую зону и встали за стойку. Олег налил воды из графина, выпил стакан залпом. Налил еще.

— Все прошло нормально, — сказал он, наконец. — Второй уровень. В прошлый раз мне на это понадобилось почти полгода. Удивительно.

— Какую магию получил? — поинтересовался я.

— Растительные мутации. Могу менять свойства того, что выращиваю. Не то же, что было раньше, но смежное, так что привыкну быстро.

Достал из кармана горсть гороха, который постоянно носил с собой. Рассек ладонь, на которой лежал горох. Стебли тут же пошли в рост, обращаясь уже знакомыми лианами, но заметно более плотными, а еще покрытыми множеством колючек, как у розы.

Витька протянул руку, потрогал шип. Присвистнул.

— Острый, прямо иголка!

Я кивнул, удовлетворяясь. Наши силы росли, и это не могло не радовать. Сходил на кухню, сделал для всех чаю, крепкого, сладкого. Поставил парням кружки, еще с двумя вышел в зал.

— Надь, — она подняла голову. — Ты как?

Волосы слиплись от пота на висках, под глазами — темные круги. Но взгляд — собранный.

— Нормально. Плечо — от клона.

— Расскажи.

— Второй периметр был с зеркальными двойнами, как Олег и говорил. Я вошла, и тут же из воздуха — еще одна я. Точно я, такая же, с тем же лицом, в такой же куртке. Посмотрела на меня, как в зеркало, а потом накинулась. Для магии надо, чтобы кровь попала в тело или хотя бы на слизистые, на кожу не срабатывает, так что она порезала обе ладони и начала швырять в меня каплями и пытаться схватить за лицо. Я тоже порезала, но только одну руку, а второй, которая осталась целой, схватила ее и кинула на землю, как нас учили на уроках самообороны. Попыталась прижать к земле, но она меня свалила и мы покатились, так и порезалась. Но в итоге я села сверху и порезанную ладонь запихнула ей прямо в рот.

Я хмыкнул. Жесткая девочка, ничего не скажешь.

— И что?

— Она подавилась, закашлялась, потом начала дергаться, и затем просто растворилась в пустоту. Не знаю, почему сработало. Олег своего двойника тоже быстро победил, но там было чисто противостояние двух пучков лиан.

Олег, вышедший вслед за мной, кивнул.

— В третий периметр зашли за ручки. Она активировала свою магию на мне. Очень странно было ощущать одновременно и страх, и невероятную самоуверенность, но это сработало, как я и думал. А я ее держал, когда ее саму накрывало.

— Молодцы.

Надя улыбнулась. Криво, устало, но — улыбнулась.

— Теперь мы, — сказал Витька. — Вы уже поняли, но новости так себе.

Я рассказал все в подробностях. Блокпост, обыск, палатка, подполковник. «Частная собственность», «стратегический объект», «реквизиция». Купол. Гемомант. Сигилл «оглушение». Уход через двор.

Олег слушал, скрестив руки на груди. В конце — потер лоб ладонью.

— То есть государство знает о нас. С именем, адресом, лицом.

— Знает.

— И у государства есть свои маги.

— Да.

Надя сжала губы. Посмотрела в сторону жилой зоны — Оксана ушла туда, когда я вышел, чтобы не мешать.

Договорились по дежурствам. Первая смена — я и Надя, четыре часа. Вторая — Витька и Олег, столько же. Кто не дежурит — тренируется, кто дежурит — тоже тренируется, но вполглаза.

Надя при этом сказала, что хочет попробовать потренироваться с зонтиком. Если это был артефакт для Ментатов, то, возможно, ей удалось бы научиться контролировать его лучше, чем просто включать и настраивать радиус. Идея была хорошая, так что я, конечно, согласился.

Первая смена прошла тихо. Я у двери, у глазка, с ножом под рукой. Надя — за столиком у окна, с зонтиком на коленях, то раскрывая, то складывая, пробуя Купол. Я ловил, когда она активировала, — легкое давление на виски, привычное, не ломающее волю.

Вторая смена. Лег в жилой зоне на спальник, Надя — на раскладушку. Почти сразу провалился в сон — вязкий, без снов. Даже с кровокофе нужно было спать хотя бы раз в пару дней. Проснулся от того, что Витька тряхнул меня за плечо, протягивая бутылку с кровокофе.

— Пять утра. Ничего.

Сел. Голова тяжелая. Хлебнул дряни из бутылки. Сразу стало легче, мысли прояснились, появилось желание встать и чем-нибудь заняться. Если не злоупотреблять, пить только когда спадает эффект предыдущей дозы, и все-таки спать хотя бы по три-пять часов каждые два дня, то серьезных последствий от кровокофе быть не должно.

Оксана спала на диване.

Я встал, встряхнулся, вышел в зал. Целая ночь — и ничего. Это тревожило очень сильно.

Наконец, в восемь часов снаружи раздался гул, явно не случайный. Несколько моторов, с характерным рокотом тяжелой техники. Я метнулся к двери. Глазок — узкий, искаженный, рыбий глаз, но видно было вполне достаточно.

Черный седан. Представительский, с правительственными номерами. Остановился прямо напротив входа в ресторан. С ним — два БТРа, один впереди, один сзади.

Когда остановились, из них посыпались солдаты в полном боевом облачении, но не было похоже, что они собираются идти на штурм. Скорее это было просто сопровождение для важного лица. Распределились по периметру, метрах в двадцати от ресторана. Автоматы на ремнях, не наизготовку.

Из седана вышел мужчина.

Лет пятьдесят. Высокий, подтянутый, в темном костюме без галстука — белая рубашка, верхняя пуговица расстегнута. Седина на висках, лицо — жесткое, но не злое. Двигался спокойно, без суеты.

За ним — двое в костюмах. Охрана. Наушники, цепкие взгляды. И, наконец, вышла девушка. Лет двадцать, волосы — ярко-розовые, почти неоновые, до плеч. Кожаная куртка, джинсы, ботинки. Рядом с мужиками в костюмах она смотрелась попугаем в стае ворон.

Но шла уверенно, без тени страха. Голову держала прямо, плечи развернуты.

— Олег, подойди, — произнес я в зал. Он подошел. — Глянь. Есть воспоминания о ней?

Олег прильнул к глазку. Смотрел почти минуту.

— Знакомая, — кивнул он наконец. — Но н могу вспомнить.

Я отодвинул его, снова посмотрел на улицу. Мужчина как раз остановился перед дверью. Постучал — вежливо, три раза. Не кулаком, а костяшками. Отступил на шаг, развел руки, демонстрируя пустые ладони.

— Сергей Александрович! — Голос через сталь звучал глуховато, но отчетливо. — Меня зовут Сергей Грачёв, заместитель министра обороны. Вчерашнее общение с подполковником — недоразумение. Я приехал его исправить. Прошу впустить меня, дочь и одного охранника. Остальные остаются снаружи.

Мы отошли вглубь зала, пересказали Наде с Витькой картину снаружи.

— Давай через дверь пусть говорит! — недовольно буркнул Витька.

— Он, я думаю, и так уже кучу их регламентов нарушил, так к нам заявившись, — покачал я головой.

— Впустим — и они тут же начнут штурм.

— Я научилась манипулировать Куполом, — тихо сказала Надя. — За ночь отработала. Могу направить эффект выборочно — например, только на охранника. Оставить в сознании тех, с кем говорим. Будет демонстрация силы, но без прямой угрозы.

Посмотрел на нее. Какая молодец. Медленно кивнул.

— Делаем так. Открываю я. Ты активируешь. Охранника сливаешь, и вообще давишь куполом на всех, кто снаружи, впускаем только этих двоих. Витька, Олег — у выхода из тамбура, как страховка.

Все молча кивнули. Я подошел к двери, отодвинул засов. Щелкнул замком. Дверь открылась.

Грачёв стоял прямо напротив, чуть склонил голову.

— Сергей Александрович.

Я ничего не ответил. Только чуть отстранился, чтобы Надя, стоящая у меня за спиной с зонтиком, могла видеть, кого исключить из зоны действия Купола Флио.

Полотно распахнулось — журавли, тигры, иероглифы. Свет лег на бумагу, и в воздухе пошла едва заметная рябь маны.

Охранник за Грачёвым моргнул. Взгляд расфокусировался. Медленно развернулся, отступил на шаг, еще на шаг. Опустил глаза на ботинки. Пошел прочь. Без команды, без причины — просто ушел на несколько метров, а потом сел, глядя в небо.

Второй, у седана, повел себя так же — отвернулся, проверил наушник, отошел на обочину. Солдаты вокруг разбрелись кто куда, начали тупо пялиться в пустоту.

Грачёв округлившимися глазами посмотрел на это все, но лицо сохранил. Потом медленно повернул голову к дочери. Девушка кивнула. Коротко, деловито. Подтвердила: всё в порядке, проходим. Интересно.

Они вошли, я закрыл за ними дверь. Задвинул засов. Когда вошли в зал, я указал на стоящий в центре столик, за эту минуту притащенный Олегом.

— Садитесь.

Я указал на центральный столик. Грачёв и дочь сели с одной стороны. Я — напротив. Надя — рядом, зонтик у ноги, пальцы на рукояти. Витька и Олег — у стены, метрах в трёх. Не угрожая, но обозначая. Витька скрестил руки на груди. Олег опустил одну руку в карман куртки.

— Представимся, — сказал Грачёв. Голос — баритон, поставленный, из тех, от которых подчинённые тянутся по стойке «смирно». — Сергей Анатольевич Грачёв, заместитель министра обороны, советник по чрезвычайным ситуациям. Моя дочь.

— Елизавета. — Девушка чуть подалась вперёд. — Лиза.

Кивнул. Назвал себя, Витьку, Олега, Надю. Без фамилий, без подробностей. Витька хмыкнул — в сторону, себе под нос, — когда выяснилось, что у гостя то же имя. Сделал вид, что не слышал.

Грачёв помолчал. Провёл ладонью по столешнице — машинально, как проверяют поверхность перед работой. Я отметил жест.

— Начну с извинений. От лица структур повыше подполковника Семёнова. Вчерашний инцидент — результат устава, который в текущих обстоятельствах неприменим. Подполковник действовал в рамках правил, но рамки не успевают за реальностью. Мы — успеваем. Или по крайней мере пытаемся.

Я кивнул, принимая пока что это на веру.

— У меня есть основания полагать, что вы знаете о происходящем больше, чем успели сказать вчера.

— Почему вы в этом уверены?

Грачёв посмотрел на дочь.

Елизавета заговорила сразу. Без паузы, без предисловий, тоном, совершенно не подходящим двадцатилетней девушке.

— У меня есть воспоминания о мире, который ещё не наступил. Пятнадцать лет Века Крови. Орбы, эссенция, школы магии, периметры аномалий. В тех воспоминаниях я стала магом Лакуны уровня Сущности. Была в команде, которая в итоге… — запнулась. Сжала губы, качнула головой. — В общем, была наверху.

Посмотрела на Олега.

— И я помню тебя.

Олег смотрел на неё. Я видел, как менялось его лицо — узнавание проступало, как фотография в проявителе.

— Биомант, — сказала она. — Рябинин, правильно?

Олег кивнул. Челюсть дёрнулась.

— А я вспомнил тебя. Елизавета Грачёва. Одна из сильнейших Лакунаров страны. Я сразу понял, что ты мне знакома, просто не сразу осознал, что надо пытаться вспомнить тебя, но старше.

Грачёв не вмешивался. Слушал, сцепив руки на столе. Костяшки белые.

— Когда я проснулась с этой памятью, — продолжила Лиза, — решила, что схожу с ума. Но в памяти была максимальная конкретика: координаты, даты, имена, события, которых ещё не произошло. Я проверила. Нашла одну из ранних аномалий, ту самую, с которой все началось в воспоминаниях. Стала магом. И, когда убедилась, что все, что я помнию — правда, я пошла к отцу. Он, разумеется, не поверил сразу. Но демонстрация магии, а также список фактов и деталей, которых я не могла знать, убедили его в итоге. После этого он занялся подготовкой. Но после начала Века Крови все пошло наперекосяк. Даты не сходились, все выросло в масштабе в несколько раз. Я уже не могу быть уверена, что мои воспоминания остались рабочими.

Грачёв кивнул.

— Вчера вечером по внутренним каналам пришла информация о том, что произошло между вами и Семеновым. ФСБ зафиксировало вас, Сергей, и начало разработку. Я посоветовался с Лизой и понял: если не перехватить вас сейчас, потом может быть поздно. Либо ФСБ возьмёт вас и сломает, и выхлоп будет нулевой. Либо вы уйдёте, и мы потеряем ресурс. Ни один вариант меня не устраивает.

Он замолчал, ожидая моей реакции.

Елизавета Грачёва. Имя мелькало в книге, хотя активного участия в истории Игоря Стальнова она не принимала. И уж тем более я бы не угадал ее в двадцатилетней девушке с ярко-розовыми волосами, ведь в книгах ей было уже сильно за тридцать, и имидж она держала совершенно другой.

Теперь тех, кто помнит, было уже двое. И один из двоих — рядом с властью. Этим надо активно пользоваться, раз уж выпал такой шанс.

— У меня тоже есть информация о потенциальном будущем, — сказал я. — В каких-то моментах куда более подробная, чем у вас с Олегом, но не во всех, разумеется. Всего я не знаю и не могу знать.

— Могу задать пробный вопрос?

— Конечно.

Грачёв наклонил голову.

— Назовите одну из ближайших аномалий в Москве. Место, время, количество периметров, тип Орба — все что сможете вспомнить.

Я быстро прокрутил в голове то, что мне было известно.

— Район Фили, парк. По моим расчетам аномалия там должна будет появиться сегодня чуть позже полудня. Четыре периметра, три из которых: голод, огненный дождь и зрыкальца.

Олег и Лиза синхронно поморщились. Я хмыкнул.

Зрыкальцами в книге назывались маленькие монстрики размером с морских свинок, выглядящие как огромные глаза, либо на коротеньких тоненьких ножках, либо с крылышками, либо, иногда, с хвостом и плавниками, если периметр попадал на воду.

Они не умели атаковать, им было банально нечем. Но у Магов они снискали крайне дурную славу, потому что тот, на кого зрыкальца пристально смотрели дольше минуты с небольшим, не отрываясь, начинал кровоточить из всех отверстий, причем вне зависимости от того, насколько был человек силен и какой имел уровень магии.

Метод снятия этого подобия проклятья был только один: убить всех зрыкалец. Но их могло набежать до нескольких сотен, особенно если не скрываться и переть напролом. И прикончить каждую мелкую дрянь было крайне затруднительно, так как они могли «зырить» и с довольно большой дистанции.

— В центре — Орб Элементалистики школы воды. Отведите туда кого-нибудь из доверенных людей, будет полезно.

Грачёв достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот с кожаным переплётом. Записал.

— Принято. — Закрыл блокнот, убрал. — Мы проверим и убедимся, правы ли вы. Но с учетом того, что Лиза знает вашего товарища, я почти не сомневаюсь, что вашей информации можно верить. Теперь к условиям.

Я выпрямился.

— К условиям.

— Я готов пойти на многие уступки, но в одном подполковник Семенов был прав. Государство не может допустить автономных баз в столице. Не моя позиция — принцип. Ресторан должен быть под контролем. Однако я не хочу ничего отбирать, поэтому предлагаю обсудить, в какой это будет форме.

— Если установите свое превосходство силой или «добровольно», — поморщился я, — помощи от меня не будет. Ни информации, ни магии, ни артефактов. И через месяц, когда государство окончательно погрязнет в происходящем хаосе, мы будем по разные стороны баррикад. Если что, я не угрожаю. Констатирую факт.

Грачёв смотрел на меня. Секунд пять. Шесть.

— Неприемлемо.

— Обратное — тоже.

Елизавета вступила:

— Давайте иначе. Ресторан остаётся под контролем Сергея. А рядом ты поставишь ваш пост. Внешняя защита. Связь. Контроль периметра, но не внутренней территории. Вам — информацию и доступ. Им — автономию в работе.

— Дочь, — сказал Грачёв. Желваки прошли по скулам.

— Пап, — ответила Елизавета. Тем же тоном. — Мы приехали договариваться. Не ультиматум ставить.

— Если что, меня такой вариант в целом устраивает, — вставил я свое слово. — Но еще добавлю, что «контроль периметра» не значит, что вы контролируете все пространство вокруг ресторана, чтобы войти в него можно было только с вашего разрешения.

Пауза. Грачёв потёр подбородок. Кожа на костяшках — сухая, обветренная. Руки человека, который не сидит в кабинете.

— Хорошо, можно попробовать. Установим пост у ресторана. Будут дежурить несколько бойцов. Внутрь без приглашения не войдут, приходящих будут досматривать, но не более того. Плюс отчеты о состоянии дел.

— Пост — согласен, — сказал я. — Но не ближе пятидесяти метров от крыльца. Без прямого контроля за входящими и выходящими. Могу предоставлять отчеты о новых гостях, заранее, если буду знать, или постфактум. Но ресторан должен стать местом, куда любой, я подчеркиваю, ЛЮБОЙ человек сможет прийти без опасений за свою свободу и безопасность. Уже очень скоро часть власти в стране перейдет от правительства к частным структурам, организованным магами. И далеко не все эти структуры будут аккредитованы. Но ни один из их представителей, если будет соблюдать правила приличия, не должен опасаться приходить в мой ресторан.

— Вы так стремитесь отгородиться от политических разбирательств или, наоборот, хотите навести как можно больше связей в криминальной среде? — с очевидным недовольством спросил Грачев.

— Ни то, ни другое, — покачал я головой. Хотел на этом закончить, но вдруг понял, что на меня с ожиданием смотрят не только Грачев с Лизой, но и Витька, и Олег, и Надя.

А ведь правда. Я никогда не озвучивал своих настоящих мыслей о том, чего я хочу достичь в итоге. К чему стремлюсь. А ведь они признали меня своим негласным лидером и готовы по моей наводке отправляться в смертельно опасные зоны, потому что доверяют.

Я вздохнул, успокаивая немного натянувшиеся от нового витка этих переговоров про то, сколько своей собственности я могу оставить себе, обвел взглядом присутствующих.

— Что бы вы там ни думали обо мне, в первую очередь я — владелец ресторана и повар. Моя первая цель в условиях начавшегося Века Крови — это сохранить жизни, свою и своих близких. И будь только это важно, я бы давно согласился пойти на службу правительству в качестве консультанта. Но моя главная цель — сохранить это место, наследие моих родителей, и продолжить работать шефом, чтобы иметь возможность вкусно кормить людей, какая бы дичь не происходила за окном. Думайте по этому поводу что хотите: наивно, глупо, неосуществимо — мне на ваше мнение плевать. Я буду идти к своей цели, и дойду до нее. С вами или без вас.

Грачев долго молчал, разглядывая меня, пытаясь понять, серьезен я и спятил, или шучу, или это неумелая манипуляция, или еще что. В конце концов он тяжело вздохнул, глянул на дочь. Та пожала плечами. Он еще раз вздохнул.

— Давайте тогда сделаем так. Я поступлю вопреки всем правилам ведения переговоров и сразу озвучу тот минимум, за который я не имею права и возможности заступить. Если вам это подходит — хорошо. Если нет, то смысла продолжать не будет, мы уйдем, а вам я настоятельно порекомендую покинуть здание. Потому что следующим приказом в вашем отношении будет штурм.

— Я внимательно слушаю.

Грачев еще несколько секунд помолчал, обдумывая свое последнее предложение.

— Ресторан — ваша автономная территория. Внутрь не войдет никто из наших без приглашения. Пост справа от ресторана, на другом углу дома, там, наверное, будет метров двадцать пять — тридцать. Один фургон связи, группа сопровождения. Их функцией будет наблюдение, обмен с вами оперативной информацией и, в случае чего, помощь в защите ресторана от внешних угроз вроде мародеров или бандитов. С вас — полная обратная связь обо всех изменениях в ваших планах. Куда идете можете не говорить, вероятно, это будут знать ваши напарники, но по крайней мере сообщайте, что уходите, и примерно как надолго, чтобы в случае чего мы имели возможность заранее собрать группу для отправки на выручку. Ну и, разумеется, информация об аномалиях, выбросах и прочем, любая, какую сочтете даже минимально важной. Вас это устраивает?

Настала моя очередь молчать и думать. Но в целом было очевидно, что предложение Сергея было более чем мягким с позиции властей. Даже если он и лукавил насчет того, что не имеет права предлагать более выгодные для нас условия, разница между его словами и реальным максимумом не должна была быть большой.

А мне все-таки стоило оставить ему хоть немного гордости.

— Меня устраивает. Только одна дополнительная просьба. У нас временно проживает беременная женщина, ее мама, — я указал на Надю, — пожалуйста, организуйте для нее переезд в надежное убежище с доступом к врачам и необходимым в ее положении медикаментам.

— Это без проблем, — кивнул Сергей. — Одна подходящая укрепленная зона сейчас организуется в новом здании Бауманки — отсюда недалеко совсем. По воспоминаниям Лизы, там до самого конца не произошло никаких аномалий или выбросов, так что, надеюсь, и на этот раз ничего такого не случится. На завершение работ по укреплению периметров и подготовке жилых зон понадобится еще пара дней, потом я распоряжусь, чтобы за ней послали машину.

— Спасибо, — кивнул я.

— Спасибо большое! — радостно повторила Надя.

— В таком времени живем, что новые жизни ценнее чем когда-либо, — немного грустно улыбнулся Сергей.

— Нам будет предоставляться какая-то плата за информацию? — перевел я тему.

— Да, конечно. Продукты, вода, топливо для генераторов, медикаменты — как база, в случае, если вы не будете забывать делиться информацией. Доставка раз в два дня, по списку. Обмен на более специфичные предметы, тем более магического толка, — он запнулся, — Господи, неужели я говорю это совершенно серьезно?

— Я сам еще не до конца привык, — хмыкнул я.

— Да уж… ну так вот. Такие предметы по запросу, и уже только в одмен на помощь или информацию. Обговариваться все будет отдельно.

— Приемлемо.

Помолчали. Он ждал, что я скажу, что меня все устраивает, я думал о том, стоит ли озвучивать еще требования. В конце концов понял, что стоит. Иначе потом будет поздно.

— Есть еще кое-что.

Грачёв тяжело вздохнул, потом кивнул — слушаю.

— Вы уже пообещали, что не станете пытаться проникнуть в ресторан силой. Но я также хочу и другое обещание. Что вы не будете пытаться пробраться внутрь через его обитателей и их близких — родственников, знакомых, бывших коллег. Шантажом, подкупом, убеждением — не важно. Любая попытка — любая, даже низовая, о которой вы якобы «не знали», — заканчивает всё. Без второго шанса. Без разбирательств. Для вас это пока что тоже пустой звук, конечно, но я искренне хочу выстроить взаимовыгодное сотрудничество с властями. И я не собираюсь вам врать о чем бы то ни было, подвергая ваших людей, которые передо мной ни в чем не провинились, смертельной опасности. Так что не потерплю нарушения этого доверия и с вашей стороны.

Он смотрел на меня. Долго. Секунд десять.

— Сложно гарантировать. Структуры большие. Исполнители инициативные.

— Ваша проблема. Не моя.

Ещё пауза. Я слышал, как тикают часы на стене над стойкой. Наконец, Сергей кивнул.

— Принято. Дам указания лично.

— Хорошо.

Замолчали. Я чувствовал, как затёкшие пальцы покалывает — оказывается, я сжимал кулаки под столом до онемения, не замечая этого.

— Я тоже добавлю кое-что, если вы не против, — сказала вдруг Елизавета.

Я повернулся к ней.

— Да?

— Мы с вами, — сказала она, глядя на меня. Прямо, без отвода. — Наедине. Без отца, без охраны. В ближайшие дни. Я хочу кое-что обсудить.

Грачёв не повернул головы. Смотрел на стол. Этот пункт согласовали заранее — чувствовалось по тому, как он не дёрнулся.

— Хорошо, — сказал я. — Я сообщу через пост, который вы установите, в какой день и время будет удобно.

— Если у вас больше нет никаких условий, — в его голосе отчетливо слышалось недовольство. — То мы пойдем.

— Нет, больше ничего.

Они встали. Я проводил их до дверей. Когда они вышли, повернул голову и произнес просто:

— Надя.

Она тут же закрыла зонтик. Щёлкнули спицы.

Давление, которое я ловил висками все эти полчаса, спало разом — как выключили газ под кастрюлей. Солдаты зашевелились, начали приходить в себя, недоуменно и смущенно кашлять, возвращаться к боевому построению. Телохранители подскочили к Сергею, извинились. Он махнул рукой, показывая, что все в порядке. Двинулся к седану.

Охранники открыли ему дверь, он сел. Потом села Елизавета, напоследок одарив меня широкой улыбкой. БТРы заурчали. Один тронулся, за ним — седан, за ним — второй транспортер. Уехали.

Через минуту к другому углу дома подрулил серый фургон с антеннами на крыше — тонкими, разнокалиберными. Точка связи. Стоял где-то неподалеку наготове заранее. Я хмыкнул.

Вернулся в зал. Витька сидел на месте Грачева, напряженно глядя в пустоту. Видимо, тоже обдумывал произошедшее. Олег стоял на прежнем мместе, но тяжело прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Надя в слегка подрагивавших руках принесла с кухни на подносе графин и четыре стакана, налила воды, немного расплескав на столешницу.

Нервы у всех шалили. Я сел. Взял стакан.

Тишина.

— Что скажешь? — спросил Витька слегка севшим голосом.

Я смотрел на стол. На пустой стул, где минуту назад сидела девушка с розовыми волосами, которая помнила будущее и скорее всего сыграла ключевую роль в том, насколько серьезно ее отец воспринимал Век Крови и как много нам выдал привилегий.

В голове — впервые за эти дни — появилась конструкция вида не «отбиться». Не «уцелеть». А — «работать с».

Шаткий союз. Готовый рухнуть, если кто-то с той стороны решит иначе, или если Грачёв погибнет — в этом хаосе, вполне возможно. Но союзник. Настоящий. И пока что невероятно могущественный.

— Что мы перестали играть в нулевую сумму, — сказал я.

Витька хмыкнул.

— Надолго?

— Пока кто-то из нас двоих не умрёт.

Олег открыл один глаз.

— Жизнеутверждающе.

— Как есть.

Выпили воды. Вчетвером. Молча.

За окнами, через два квартала, тоскливо завыла сирена — и стихла.

Полгода.

Сто восемьдесят три дня с момента, когда мир перестал быть прежним, и сто восемьдесят два с половиной — с того момента, когда я перестал удивляться этому факту.

Полгода реального времени. Пять лет по меркам книжного Века Крови, если пересчитать с десятикратным ускорением. Кажется, я должен был чувствовать себя старше. Не чувствовал. Чувствовал себя уставшим, что не одно и то же.

Тридцатое ноября. Пять утра. Кухня «Семнадцати вкусов весны».

Я стоял перед разделочным столом, который за эти месяцы видел такое, что ни один стол в мире не видел, и перебирал в голове меню. Сегодня — ужин. Тридцать восемь подтверждённых гостей, из которых минимум двадцать — маги шестого уровня или близко к тому, и каждый из них в состоянии стереть с лица земли городской квартал. Некоторые — два квартала. Один, если верить слухам, — целый район.

И всех их нужно было накормить.

Вот это — задача, которую я понимал.

Mise en place.

Первое правило любого шефа: прежде чем готовить — подготовь всё. Каждый ингредиент на своём месте, каждый инструмент под рукой, каждый этап продуман от начала до конца. Это не изменилось за полгода. Просто подготовка теперь включала кое-что, о чём Эскофье и Бокюз не писали в своих книгах.

Я провёл ладонью по воздуху слева от себя и открыл Лакуну.

Пространство разошлось беззвучно — как расстёгивают молнию на невидимой сумке. Из щели потянуло холодом и запахом, от которого у любого повара подкосились бы ноги: выдержанное мясо, ферментированные сыры, сушёные травы, маринады тридцатидневной выдержки — всё хранилось в собственном карманном измерении, при идеальной температуре, при идеальной влажности, вне времени.

Я запустил руку по локоть и достал первое: кусок говяжьей вырезки. Полтора килограмма, возраст сухой выдержки — сто двадцать дней. В нормальном мире такое мясо стоило бы как подержанный автомобиль. В моей Лакуне оно просто лежало и ждало своего часа.

Мясо легло на доску. Тёмное снаружи — почти чёрная корка, твёрдая и сухая, как кора старого дуба. Но когда я срезал её — внутри обнажилась мякоть такого насыщенного, глубокого бордового цвета, что казалось, она светится.

Текстура — плотная, почти желейная, с тонкой мраморной сеткой жира, белого и чистого, как первый снег. Запах — не сырого мяса, нет. Ореховый, с нотами грибов и выдержанного пармезана, с оттенком чего-то дымного, землистого, древнего. Так пахнет время, если дать ему поработать над куском хорошей говядины.

Сто двадцать дней. Хотя, на самом деле я получил этот кусок мяса сырым позавчера.

Секрет — Некромантия. В книге некромантия была школой смерти и разложения, и маги этой школы управляли трупами, гнилью, болезнями. Малоприятная дисциплина.

Но разложение — это не только смерть. Это ферментация. Это созревание. Это процесс, при котором время и микроорганизмы превращают простое в сложное, пресное в глубокое, сырое в совершенное.

Сыр — это контролируемое гниение молока. Хамон — это контролируемое гниение свинины. Квашеная капуста, мисо, соевый соус, рыбный соус — всё это продукты разложения, и всё это — гениально.

Мне потребовалось полтора месяца, чтобы понять, как использовать некромантию на кухне. Ускорить ферментацию, не убив культуру. Состарить мясо за часы вместо месяцев, контролируя каждую стадию — какие бактерии работают, какие подавлены, где проходит граница между «выдержано» и «испорчено». Тонкая работа. Тоньше, чем любой бой.

Мясо я отложил. Оно должно было дойти до комнатной температуры — полтора часа, не меньше.

Дальше из Лакуны вышли сыры — четыре вида, каждый в своей обёртке, каждый с собственной историей.

Камамбер трёхнедельной выдержки — некромантия ускорила созревание белой плесени, и корка получилась тонкой, бархатистой, с ароматом лесных грибов и влажной земли. Внутри — текучая, сливочная масса, которая при комнатной температуре начинала плыть, как ленивая река.

Пармезан — двухлетний по биологическому возрасту, хотя в реальности ему было три недели. Кристаллы тирозина хрустели на зубах, как мелкий песок, а вкус был таким концентрированным, что от маленького кусочка немело нёбо.

Козий с пеплом — мой эксперимент: зола от магического огня, которой я обсыпал молодой козий сыр перед выдержкой, дала ему привкус, которого я никогда не встречал ни в одной сырной лавке мира: что-то среднее между жареным фундуком и тёплым дождём.

И рокфор. Голубая плесень, выращенная из идеально подобранного штамма, — резкий, солёный, с перечным послевкусием, от которого защипало в носу.

Сыры заняли свои места на отдельной доске. Я накрыл их льняным полотенцем — пусть дышат.

Травы.

Я подошёл к подоконнику. Полгода назад здесь стоял одинокий горшок с базиликом. Теперь подоконник, стеллаж у стены и два стола в подсобке превратились в джунгли.

Базилик — три сорта: генуэзский, тайский и лимонный. Розмарин — жёсткие, смолистые ветки, от запаха которых в голове прояснялось. Тимьян, орегано, шалфей. Мята — три вида, включая шоколадную, которую я вырастил от семечка до куста за сорок минут. Кинза, эстрагон, лемонграсс. Зелёный лук, толстый, сочный, с белыми, глянцевыми луковицами.

Биомантия. Олег научил меня основам очень быстро, и довольно давно. Биомантия стала моей третьей школой. Не его уровень, конечно, далеко не его уровень, но для того, чтобы заставить розмарин вымахать за час, хватало. А в бою у меня были свою трюки.

Я срезал ветку тимьяна. Свежий, живой, с крошечными листочками, мягкими и маслянистыми. Растёр между пальцами — запах ударил в нос: камфорный, с лимонной кислинкой, с нотами мёда и сосновой смолы. Тот самый, из баночки отца, только в тысячу раз ярче.

На секунду пальцы замерли. Потом я положил веточку на доску и продолжил работу.

К семи утра кухня была готова. Разделочный стол — чистый, с выстроенными в ряд ингредиентами. Три доски: мясо, рыба, овощи. Ножи — восемь штук, каждый на своём месте, каждый с сигиллом.

На шефском ноже, двадцатисантиметровом, из дамасской стали, который я нашёл в заброшенном ресторане на Пятницкой, горел знак «остроты». Невидимый обычному глазу, он превращал лезвие в нечто, для чего у поварского языка не было слова.

Нож не резал — разделял. Проходил сквозь мясо, не встречая сопротивления ткани, и волокна расходились сами, сохраняя структуру, не теряя ни капли сока. Срез получался зеркальным — клетки оставались целыми, не рваными, и мясо на тарелке выглядело так, будто его не резали, а родили таким.

На чугунной сковороде — «равномерность». Жар распределялся по поверхности с точностью до градуса, без горячих точек, без холодных зон.

На медном сотейнике — «податливость». Соус в нём загущался ровно до той консистенции, которая была нужна, и держал её, не давая ни расслоиться, ни схватиться.

На ступке — «дробление». Специи в ней превращались в пудру за три удара пестика.

Каждый сигилл — кровью, моей кровью, которая давно перестала быть таковой. Каждый — на сутки, потом нужно было обновлять. Это давно стало рутиной. Как точить ножи, как чистить плиту, как протирать столы. Просто ещё один пункт в утреннем чек-листе.

Пальцы надрезать уже не требовалось. Достаточно было просто сконцентрироваться, и кровь сама проступала сквозь кожу. Капля — тёмная, с металлическим блеском, густая, как ртуть, — появилась на подушечке указательного пальца, ловя отблески ламп. Я коснулся ею рукоятки ножа. Знак вспыхнул коротко, тускло, как светодиод, и погас. Активировано.

Следующий нож. Следующий. Следующий. К половине восьмого вся утварь была готова.

В восемь пришла Надя.

— Утро, шеф.

— Утро.

За полгода из милой девочки с дипломом маркетолога она превратилась в мага пятого уровня школы Менады, способного заставить комнату, полную вооружённых людей, забыть, зачем они пришли. Купол Флио стал ее личным артефактом, как и еще несколько, что мы подоставали из разных аномалий за эти месяцы.

Но в ресторане она оставалась официанткой. Лучшей официанткой, которую я когда-либо видел.

— Столы? — спросила она, повязывая фартук.

— Шесть круглых в зале, два длинных вдоль окон. Скатерти белые. Свечи — настоящие, не магические.

— Рассадка?

— Свободная. Кроме центрального — там сядем мы мы.

— Цветы?

— Олег обещал.

Она немного помолчала.

— Серёж.

— М?

— Ты уверен, что завтра?

— Уверен.

— Просто… — Надя села за стойку со стороны жилой зоны, которую мы за это время успели превратить во что-то вроде личного лаунджа. — Последние три дня я не могу заснуть нормально. Просыпаюсь и лежу. Слушаю. Жду.

— Чего?

— Не знаю. Гула. Треска. Чего-то, что начнётся и не остановится.

Я подошел, положил ладонь на ее руки.

— Я тоже. Ложусь — и слушаю тишину.

— Раньше ты бы не признался.

— Раньше ты бы не спросила.

Она помолчала, потом кивнула и ушла в зал. Через минуту оттуда донеслось знакомое: стук складных ножек, шорох ткани, звон посуды. Нормальные, человеческие звуки. В мире, где за окном раз в неделю выла сирена аномального выброса, эти звуки стоили дороже золота.

К девяти подтянулся Олег.

Он вошёл через заднюю дверь — ту, которую полгода назад я заложил кирпичом, а потом разобрал, когда стало ясно, что один вход для ресторана такого уровня посещаемости — логистический кошмар.

Теперь задний вход прикрывала стена из переплетённых лоз — живая, подвижная, способная пропустить своего и задушить чужого. Биомантия шестого уровня — это не шутки.

Олег изменился сильнее всех. Тощий бывший бандит с патлатыми волосами превратился в жилистого, коротко стриженного парня с внимательным прищуром ярко-зеленых из-за магии глаз. ЕГо немного нервная энергия никуда не делась, но теперь она была направлена, сфокусирована, как луч через линзу, на достижении целей.

В «Крови и Стали» он дошёл до Сущности — восьмого уровня. Здесь — ещё нет, но все было еще впереди и, на самом деле, он шел с большим опережением графика, даже если не учитывать ускорение.

Он поставил на стол деревянный ящик. Внутри, как он и обещал, были цветы. Не обычные.

Бутоны размером с кулак, лепестки — тёмно-синие, почти чёрные, с прожилками серебра, которые мерцали, если смотреть под углом. Стебли — толстые, гладкие, тёплые на ощупь. И запах — тонкий, ненавязчивый, с нотами ночного жасмина и чего-то металлического, как озон после грозы.

— Вырастил за ночь, — сказал он. — Назвал «полуночник».

— Красиво.

— Не завянут трое суток даже без воды.

Надя забрала ящик, ахнула, унесла в зал. Олег сел на табурет у стойки, вытянул ноги.

— Сколько гостей?

— Тридцать восемь подтверждённых. Может, до пятидесяти дойдет, но вряд ли.

— Кто?

— Все.

Олег присвистнул.

— Вот прямо все?

— Ну, понятно, что все к нам не влезут, — пожал я плечами. — Фироз с командой — шестеро. Корейцы — двое, Пак и Чон. Немец, Вебер — помнишь его? Финны — трое, все твои фанаты, кстати. Израильтяне — Давид и его люди, пятеро. Китаянка, Линь, — сама по себе, но с охраной. Москвичи — человек двенадцать, из тех, кто регулярно заходит. И ещё пара сюрпризов.

— И все знают, что после ужина — разговор.

— Все.

— И все знают, зачем.

Я поморщился.

— Олег.

— Что такого?

— Ты третий человек за утро, кто пытается заставить меня думать о том, чего не изменить и не исправить. Включая меня самого. Давай так: до ужина — работаем. После ужина — говорим. В правильном порядке.

Он немного помолчал

— А… Стальнов?

— Нет.

Игорь Стальнов. Главный герой «Крови и Стали». Сильнейший маг планеты — по книге. Про него помнили абсолютно все Отголоски — так мы решили официально называть обладателей воспоминаний о прошлом-будущем. Но за полгода о нем не было ни единого слуха.

Человек, которого автор книги провёл через сорок семь томов, через девять уровней, через войны, предательства и любовь, — будто просто не существовал в этой версии реальности. Или существовал так тихо, что даже мир его не замечал.

Меня это тревожило. Но сегодня — не об этом.

— Ладно, — сказал Олег, переводя тему. — Чем помочь?

— Лозу на задней двери перенастрой. Сегодня не пропускает никого, кроме наших. Я знаю, что многим был дан пропуск, но сегодня слишком много народу, чтобы кого-то впускать через кухню.

— Попробую. Она, знаешь, обидчивая стала. Характер.

— У всех нас характер. Иди.

Он встал и вышел. Я снова остался один на кухне. Самая лучшая часть дня. Когда ты один, и перед тобой — только продукты, инструменты и время.

Я начал с хлеба.

Мука — обычная, пшеничная, из последней партии, которую Грачёв прислал на прошлой неделе в рамках нашего соглашения. Вода — фильтрованная, двадцать шесть градусов. Соль — крупная, морская. Дрожжи — закваска, которую я вырастил четыре месяца назад и с тех пор кормил мукой и водой каждые двенадцать часов. Она жила в керамическом горшке на верхней полке и пахла яблочным уксусом и спелым тестом.

Руки вошли в муку. Сухая, прохладная, шелковистая — она текла между пальцами, как мелкий песок, оседая на коже белой пудрой. Я сделал колодец в центре, влил воду, добавил закваску — она легла на дно вязкой, пузырчатой массой, живой и тёплой.

Замесил. Тесто сопротивлялось — сначала липло к рукам, тянулось нитями, цеплялось за пальцы. Потом, минут через восемь, начало собираться: уплотнилось, стало гладким, упругим, отлипло от стола и от рук одновременно, будто решило, что хватит капризничать.

Я месил ещё пять минут, чувствуя, как клейковина выстраивается в нити, как тесто становится живым — податливым, но с характером, с памятью формы, с желанием вернуться туда, куда его поставили.

Накрыл полотенцем. Поставил в угол. Четыре часа подъёма при комнатной температуре. Можно было ускорить биомантией — дрожжи отзывались на неё так же охотно, как любой другой живой организм. Но именно хлеб был единственным, что я готовил без магии. Из принципа.

А пока тесто поднималось, я занялся тем, чего не мог сделать ни один шеф-повар в истории человечества.

Трансмутация.

Я взял горсть речного песка из мешка, стоявшего под столом. Обычный кварцевый песок, серо-жёлтый, с вкраплениями слюды, мелкий, чуть влажный. Высыпал на ладонь. Закрыл вторую ладонь сверху.

Мана потекла в руки — два потока, огонь и трансмутация, параллельно, в резонансе. Я чувствовал каждую песчинку: кремнезём, кварц, полевой шпат, микроскопические осколки ракушек и выветренных пород. Ощущал структуру, плотность, связи. Как повар ощущает тесто: не знает химию глютена, но чувствует, готово оно или нет.

Жар. Давление. Не физическое — магическое. Резонанс усилил трансмутацию, и песок начал меняться. Песчинки размягчились, слиплись, потекли — и через тридцать секунд в моих ладонях лежал не песок, а соль. Белая, крупная, с кристаллами неправильной формы, каждый размером с горошину.

Я лизнул. Солёная. Но не просто солёная — с минеральным послевкусием, с лёгкой горчинкой, которая напоминала морскую воду из детства, из Анапы, куда родители возили нас с Витькой каждое лето.

Трансмутация не создавала что-то из ничего, но превращение могло быть крайне специфичным. Превратить одни кристаллы в другие — это еще самое простое.

Из стеклянных бутылок я делал сахар с карамельным привкусом, который кондитеры старого мира убили бы за возможность попробовать.

Из ржавых гвоздей — особую специю, которую добавлял почти во все блюда, и намеревался добавить в хлеб. Хлеб приобретал тёплый, чуть ржавый оттенок и привкус, который невозможно было описать — не металл, не земля, а что-то между, что-то, отчего во рту оставалось ощущение силы.

К полудню кухня пахла так, что Витька не выдержал и спустился из нашей старой квартиры, которую я благополучно выкупил в конце августа. Собственно, как и еще две, чтобы мы могли жить свободно и не спать больше на раскладушках в жилой зоне.

Он стоял в дверях, упершись плечом в косяк, скрестив руки на груди. Метр девяносто, сто десять кило, борода аккуратно подстрижена — Надя настояла, раз гости. На правой руке — сеть шрамов от неудачного похода в аномалию, на левой — большая татуировка, набитая три месяца назад: простой контур ножа, кухонного, шефского. В мою честь набил, как сам заявлял, а мне до сих пор было немного неловко.

— Что за запах? — спросил он, хотя прекрасно знал.

— Работа.

— Пахнет так, будто рай открыл филиал.

— Рай не выдержит конкуренции, — хмыкнул я.

— Как должно ты уже готовишь?

— С пяти.

Он присвистнул.

— Семь часов. Один.

— Я не один. Я с продуктами.

— Серёг.

— М?

— Ты можешь мне что-нибудь поручить?

Я глянул на него исподлобья. Пятый уровень гемомантии, пик. Совсем немного до полного завершения и получения нового Орба. Тело — оружие: кожа твердела до плотности кевлара, мышцы разгонялись до скорости, при которой обычный человек не успевал моргнуть. Пули он ловил уже не голой рукой — просто уходил от них. Что бы ему такого поручить?

— Помидоры в теплицах должны были поспеть, — выдал я после нескольких секунд раздумья. — Тащи.

Вскоре он вернулся с ведром. Помидоры тоже растил Олег, моей магии не хватало вариативности. И получалось у него шикарно. Крупные, неровные, тёмно-красные с зелёными плечиками, сорт, которого не существовало до и не будет существовать после. Гибрид с мясистой мякотью и сахаристостью, от которой хотелось есть их как яблоки, прямо с куста.

Я разрезал один пополам. Сок потёк на доску — густой, тёмный, с запахом, от которого сводило скулы. Мякоть — плотная, зернистая, как хорошая дыня. Попробовал. Сладкий, кислый, с умами на финише, с послевкусием свежей травы и тёплой земли. Идеально.

— Годится, — сказал я.

— А то, — буркнул Витька, украл из ведра один помидор и ушёл.

В два часа дня я приступил к основному.

Говяжья вырезка. Нож с сигиллом «остроты» прошёл сквозь мясо, как через масло. Из одного куска получалось шесть стейков, каждый — четыре сантиметра толщиной. Соль — трансмутированная, по щепотке на каждую сторону. Перец — чёрный, свежемолотый в ступке.

Лосось. Мякоть яркая, оранжево-розовая, с ровными прослойками жира. Я разморозил его тонкими струйками пламени, снял кожу, вырезал филе. Разделил на порционные куски — по сто пятьдесят граммов, толщиной в два пальца.

Маринад — мисо, тоже приготовленный через некромантию. Моё мисо было темнее и гуще магазинного, с запахом, от которого хотелось закрыть глаза и просто дышать: солод, карамель, умами, грибы, тёплое дерево. Я обмазал каждый кусок лосося толстым слоем — будет мариноваться до вечера.

Овощи. Корнеплоды — морковь, свёкла, пастернак, тоже выращенные в теплицах на таких кустах, что могли плодоносить круглогодично и едва ли не круглосуточно. Я почистил их, нарезал крупно — куски по три-четыре сантиметра, неровные, с рваными краями, чтобы больше поверхности схватилось коркой. Оливковое масло, соль, перец, специи.

Десерт. Шоколад, трансмутированный из дубовых деревяшек. Горький, глубокий, с нотами дыма. Я растопил его на водяной бане. Медленно, при пятидесяти пяти градусах — ни градусом больше. Тёмная масса расползлась по дну сотейника, заблестела, загустела до консистенции густых сливок. Запах поднялся волной — тяжёлый, бархатный, обволакивающий.

К четырём заглянула Лиза. Вошла через заднюю дверь, лозы расступились перед ней мягко, как занавес. Розовые волосы, что она носила при нашей первой встрече, она давно перекрасила обратно в черный: сказала, что розовый — для мирного времени. И в целом стала куда серьезнее, чем даже была. Все-таки обрывки воспоминаний тебя взрослого и личный опыт, делающий тебя взрослее — это две разные вещи.

— Отец приедет к семи, — сказала она, садясь на Олегов табурет. Так же, как Олег — ноги вытянуты, спина прямая. Только пальцы не стучали. У неё пальцы были всегда неподвижны — как у хирурга. — С ним четверо, включая Ковалёва.

— Ковалёв — это который Некромант из ГРУ?

— Который был Некромантом из ГРУ. Теперь он просто Некромант. У ГРУ есть проблемы поважнее, чем субординация.

— М-да.

Я нарезал лосося. Лиза смотрела на мои руки — внимательно, цепко, как смотрит на карту перед операцией.

— Линь подтвердила, что будет, — добавила она.

Я кивнул. Помолчали.

— Лиз.

— М?

— Твои воспоминания. О штормах. Насколько они детальные?

Она не ответила сразу.

— Мы уже выясняли, — сказала она наконец с тяжелым вздохом. — Чем дальше — тем воспоминания Отголосков туманнее. Так что я почти не помню точных дат и местоположений.

— Да, — кивнул я, — обсуждали.

После полугода размышлений я пришел к выводу, что тут работал тот же эффект, по которому количество людей, читавших «Кровь и Сталь», стремилось к нулю, вернее, к единице. Чем более важны и масштабны были события, тем сложнее их было перенести во времени и внедрить в память Отголосков.

Бывшие Абсолюты вроде как помнили больше, по крайней мере через ту же Линь, которая общалась с По — китайским Абсолютом-Биомантом, это подтверждалось. Но тут была проблема, которую я не знал, как решить.

Вообще Абсолютов по книге было девять (считая главного антагониста Стравинского). Но Квентина Паоли — Абсолюта-Лакунара США, убили в первый месяц Века Крови, вроде как по заказу правительства, которое Квентин в книге сверг и установил на территории всего континента диктатуру. Адаезе Каборе — Абсолюта-Некромантку из Нигерии, подкараулили и убили какие-то фанатики. А Игорь Стальнов в принципе исчез.

Так что осталось пятеро, на кого можно было бы рассчитывать по поводу уточнения информации. Вот только из них никто не хотел этой информацией делиться. Ни один из пяти будущих величайших магов планеты не хотел сотрудничать с другими.

А значит мы были сами по себе.

— Мы справимся, — сказал я.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что в этот раз есть я. И ты. И Олег. И все остальные. В прошлый раз — в твоих воспоминаниях — вы были разрознены, каждый сам за себя.

— Мы и сейчас каждый сам за себя. Просто будем сидеть в одном ресторане.

— Нет, — сказал я. — Сидеть в одном ресторане и вместе наслаждаться одной едой — это уже не «каждый за себя».

Лиза посмотрела на меня. Долго. Потом медленно кивнула — не соглашаясь, а принимая к сведению. Так кивают люди, которые привыкли, что мир их разочаровывает, но готовы дать ему ещё один шанс.

— Ладно, Шеф, — сказала она, вставая. — Удиви нас.

— Собираюсь.

Она ушла. В дверях бросила через плечо:

— Кстати. Пак передал, что везёт два ящика морских ежей. Свежих. Не спрашивай откуда.

— Не буду.

Морские ежи. Свежие. В Москве. В ноябре. В Веке Крови. Интересное кино.

Заготовки были сделаны. А к пяти вечера кухня стала полем боя. Мне не нужны были комфорки и духовка, так как у меня было свое пламя, но менее жарко в помещении от этого не становилось, скорее наоборот.

Сковороды, кастрюли, сотейники, противни… и я — один. Тридцать восемь гостей. Дегустационное меню из семи подач. Один повар.

В нормальном ресторане это было бы самоубийством. Даже лучший шеф в мире не вытянет больше двадцати кувертов в одиночку на дегустации. Но у лучшего шефа в мире нет шести школ магии.

К семи вечера начали приходить гости. Когда раздавался сигнал от дверей, я обязательно выходил поприветствовать их хотя бы кивком.

Первым пришел Грачёв, сильно раньше назначенного срока, видимо хотел увидеться с дочерью, пока все не началось. Он был единственным, кто был приглашен и чей уровень до сих пор не поднялся выше третьего.

Впрочем, тут дело скорее было не в том, что Сергей не обладал талантом или отлынивал от тренировок, а в том, что за эти полгода, не в последнюю очередь благодаря мне, его обязанности, а вместе с ними и статус, выросли в разы.

Хотя технически он оставался лишь заместителем министра обороны, по сути сейчас его вполне можно было называть советником президента по магической обороне, ну или что-то вроде того. Так что не удивительно, что он отставал по силе магии.

Он постарел за эти полгода, хотя вряд ли бы признал это. Седины стало больше, морщины углубились, но хватки не утратил, скорее даже наоборот. Он держался, потому что умел. И потому что рядом была Лиза.

Лиза, как и мы с Олегом, добралась до шестого уровня школы Лакуны. Там, где мне были доступны только пространственные хранилища, она могла атаковать и уничтожать с помощью магии измерений, и делала это максимально эффективно.

— Пахнет фантастически, — крикнула она от входа.

— Стараемся, — ответил я. — Центральный стол, третье и четвёртое место слева.

Она кивнула, увела отца.

Следом — Пак Чжинхо и Чон Сохён. Корейцы. Оба — шестого уровня, оба — элементалисты, оба — с манерами людей, которые привыкли к тому, что мир прислушивается к их мнению. Пак был старше — лет сорок, невысокий, коренастый, с лицом, которое выражало ровно столько эмоций, сколько он считал нужным. Ноль. Чон — моложе, ýже в плечах, с длинными пальцами пианиста и привычкой постукивать ими по любой поверхности.

Они вошли, осмотрели зал, обменялись фразами на корейском. Пак поймал мой взгляд и чуть наклонил голову. Я ответил тем же.

В середине лета мы встретились впервые, когда Пак пришёл в ресторан один, без предупреждения, и попросил чаю. Просто чаю. Мы сидели два часа и разговаривали — о магии, о выбросах, о том, как Сеул пережил первый месяц.

Он ушёл и вернулся через неделю. С Чоном. С предложением обмена информацией. С уважением, которое не нужно было проговаривать — оно читалось в том, как он входил, как садился, как принимал еду.

Пак занёс на кухню ящик. Поставил на стойку, поймал мой взгляд, чуть наклонил голову.

— Uni, — сказал он.

Я открыл. Морские ежи, разделанные, икра — оранжевая, глянцевая, с запахом моря и йода, ещё живая, пульсирующая, как маленькое сердце.

— Откуда? — не удержался я.

Пак позволил себе четверть улыбки.

— У каждого — свои аномалии, — сказал он с каждый раз улыбающим меня акцентом. — У некоторых — удачные.

Чон за его спиной фыркнул, прикрыв рот рукой. Пак развернулся и ушёл к столу, не оглядываясь.

Я выдержал паузу. Не ради драматического эффекта — просто собирал мысли. То, что я собирался сказать, звучало как бред. Я это понимал. И мне нужно было найти правильные слова, чтобы этот бред хотя бы выглядел как бред с обоснованием.

— Аномальные штормы отличаются от обычных аномалий, — начал я. — Вы все это знаете. Они больше, они стабильнее, они не схлопываются сами по себе. Внутри — собственная экосистема, собственная физика, собственная фауна. И в центре каждого шторма — ядро. Орб, артефакт или существо, которое держит всю конструкцию. Убери ядро — шторм рушится. Присвой ядро — шторм тоже рушится, но ты получаешь силу.

Кивки. Ничего нового. Я продолжил.

— Стандартная тактика, которую использовали в прошлый раз — и которую, я уверен, будут использовать снова — это заходить в штормы, пробиваться к ядру и забирать его себе. Закрывать шторм, становиться сильнее, идти к следующему. Логично, эффективно, проверено.

— И? — спросил Пак. Голос ровный, лицо — камень.

— И мы не будем этого делать.

Тишина.

Не та тишина, что была после моих слов «у меня есть план». Другая. Тишина людей, которые думают, что ослышались.

— Повтори, — сказал Давид. Он сидел через три стола от меня, широкоплечий, загорелый, с короткой бородой и глазами человека, который привык решать проблемы кулаками. Израильтянин, шестой уровень, элементалист огня, один из немногих, кто мог на равных спарринговаться с Витькой. — Мне показалось, ты сказал, что мы не будем закрывать штормы.

— Не показалось.

Давид посмотрел на Пака. Пак посмотрел на Чон. Чон постукивал пальцами по столу, быстрее, чем обычно.

— Объясни, — коротко бросила Лиза.

Я кивнул. Ради этого и собрал.

— Энергетический фон Земли крайне низок. Мана в нашем мире почти отсутствует — точнее, отсутствовала до начала Века Крови. Аномалии и выплески происходят из-за разницы плотностей между нашим миром и источником маны. Представьте себе две ёмкости, соединенные трубкой. В одной — жидкость под давлением. В другой — пусто. Что произойдет?

— Жидкость хлынет, — сказал Олег.

— Именно. Резко, мощно, неконтролируемо. Это и есть аномальные штормы. Прорывы маны из мира с высокой плотностью в мир с низкой. Чем больше разница — тем мощнее прорыв.

Я обвёл взглядом зал. Пока слушали. Пока не перебивали.

— Теперь представьте, что вы позволяете жидкости течь. Не перекрываете трубку каждый раз, а позволяете давлению выравниваться. Что произойдёт со временем?

— Напор ослабнет, — ответил кто-то из дальнего угла.

— Верно. Прорывы станут слабее. Потом — ещё слабее. В конечном итоге, когда плотность маны на Земле приблизится к плотности маны в источнике, штормы почти перестанут формироваться. Не исчезнут полностью, но станут редкими и слабыми.

— «Почти перестанут», — повторил Давид. — Это ты придумал?

— Нет. Это теория, которую разработала большая группа учёных. Физики, математики, маги-теоретики. Над ней работали несколько лет.

— И когда она была разработана? — спросил Пак. Пальцы Чона замерли.

— Ближе к концу. К самому концу.

— То есть её не проверили, — констатировал Пак.

— Не успели. Но к ней склонялись очень многие. Те, кто понимал физику маны лучше других.

— «Склонялись», — повторил Давид. — «Не успели». Ты предлагаешь нам действовать на основании теории, которую даже её авторы не смогли подтвердить?

— Да.

— Подожди, — вмешался коренастый мужчина за вторым столом справа. Фёдор, русский, пятый уровень, Гемомант. Крепкий, лысый, с руками грузчика и голосом, который привык перекрикивать цеховой шум. Я знал его по серии совместных зачисток в октябре — надёжный боец, прямолинейный, как рельс. — Я правильно понимаю? Ты говоришь: не закрывать штормы. То есть оставлять их. Живыми. Растущими. С монстрами, с выбросами, со всем дерьмом, которое из них лезет.

— Не совсем, — ответил я. — Мы будем заходить в штормы. Зачищать. Добираться до ядер. Тут все без изменений. Но вместо того чтобы забирать ядра себе и закрывать штормы, мы будем нейтрализовывать ядра на месте. Без разрыва аномалии, без выброса. Шторм останется, но станет стабильным. Выбросов не будет. Просто аномальная территория с повышенным магическим фоном, через которую мана будет просачиваться в наш мир. Да, из нее могут начать лезть монстры. Но мы уже приспособились к выбросам и тем тварям, что появляются после них. Приспособимся и к этому.

— Просто зона, — Фёдор хмыкнул. — Просто зона размером с район, а то и с область, в которой невозможно жить, невозможно строить, невозможно выращивать.

— Временно — да. Но нет правила, по которому в аномальных штормах невозможно жить. Просто условия там куда жестче, чем в обычном мире, плюс много монстров. Но, опять же, приспособиться можно ко всему. А во временем, когда фон выровняется, области штормов просто рассеются и сольются с остальным миром.

— И когда это произойдёт? Через год? Через десять? Через сто?

— Я не знаю точных сроков, — сказал я. Честно, прямо, без попытки замаскировать. — Но каждый нейтрализованный шторм — это шаг к выравниванию. Каждый закрытый — шаг назад.

Фёдор покачал головой.

— Ты рехнулся, Шеф, — сказал он наконец. Без злобы, скорее с сожалением. — Извини, но это звучит как бред.

Я ждал этого. Готовился. Но когда слышишь в лицо — всё равно цепляло.

— Разумеется, — продолжил я, проигнорировав реплику, — какую-то часть штормов придётся закрывать. Магам нужно расти, становиться сильнее. Без ядер это невозможно. Но закрывать штормы ради самого закрытия, ради того, чтобы территория вернулась к нормальному состоянию — по моему плану будет нельзя.

Зал загудел. Не криками — пока, — но шум пошёл. Шёпот, негромкие реплики на разных языках, скрип стульев.

Поднялась женщина за третьим столом. Высокая, худая, с короткой стрижкой и резкими чертами лица. Ирэн, француженка, пятый уровень, школа Лакуны. Я работал с ней дважды — умная, расчётливая, не терпящая пустословия.

— Сергей, — голос ровный, но с нажимом. — Ты понимаешь, что предлагаешь людям жить рядом со штормами? Не закрывать их — значит не устранять монстров, которые из них выходят. Не устранять угрозу выбросов. Не возвращать территории. Ты, по сути, предлагаешь сдать землю аномалиям.

— А вы задумывались об альтернативе? Если действовать также, как в прошлый раз, то шторма будут становиться все сильнее и сильнее, и ущерб от них будет становиться все выше. Я предлагаю затянуть пояса в начале, чтобы прийти к лучшему исходу в конце. Это не «сдать землю». Это «сделать ставку на будущее».

— А если ядро нейтрализовано, что мешает кому-то зайти и забрать его? — спросил Чон. Впервые за вечер подал голос.

Я кивнул. Хороший вопрос.

— Ничего, — ответил я. — Аномальный шторм — не закрытая дверь. Войти может любой, кто обладает достаточной силой. И если кто-то зайдёт в зачищенный, нейтрализованный шторм и просто заберёт ядро — вся работа будет уничтожена. Шторм закроется, выброс произойдёт, и мы вернёмся к тому, с чего начали.

— То есть план дырявый, — сказал Фёдор.

— Для этого есть вторая часть, — ответил я. — Ритуал привязки крови.

Некоторые из них могли помнить, что это такое. Но вряд ли все, так что надо было пояснить.

— Ритуал предполагает жертвование ядру крови конкретного человека. Кровь должна быть заранее обработана эссенцией и магией определённым образом. После проведения ритуала человек оказывается намертво связан с ядром. Буквально. Без смерти этого человека ядро невозможно ни уничтожить, ни вынести из шторма, ни присвоить.

— Намертво? — повторил Давид.

— Да. Единственный способ развязать связь — убить привязанного. Причём человек может быть даже не магом.

Зал замер. Я чувствовал, как тридцать девять пар глаз прожигали меня взглядами. Кто-то — с недоверием, кто-то — с интересом, кто-то — с откровенным ужасом.

— Ты предлагаешь привязывать людей к ядрам, — медленно проговорила Ирэн. — Делать из них… якоря. Живые замки.

— Да.

— И когда те, кто хочет забрать ядро, узнают про привязку — они просто начнут убивать этих людей.

— Да. Поэтому отбор должен быть крайне тщательным. Привязанных нужно защищать. Скрывать их личности. Обеспечивать безопасность.

— Обеспечивать безопасность, — Фёдор встал. Стул за ним скрипнул по полу. — Ты слышишь себя? Ты предлагаешь не закрывать штормы, чтобы мана «выравнивалась». Предлагаешь нейтрализовывать ядра, а не забирать их, не позволяя самим себе расти в силе. Предлагаешь привязывать к этим ядрам людей кровью, фактически превращая их в мишени. И всё это — на основании непроверенной теории, которую ты нам даже доказать не можешь.

Он обвёл взглядом зал. Ища поддержки. И находил — я видел, как кивали несколько голов.

— Если это не игра на стороне аномалий, — продолжил Фёдор, — то это как минимум самоубийство. Коллективное.

Я открыл рот, но меня опередили.

— Федь, — позвал Витька. — Сядь.

Фёдор повернулся. Витька сидел, откинувшись на стуле, руки скрещены на груди. Не угрожал, не поднимался. Просто смотрел. Этого хватило.

— Я не собираюсь…

— Ты сказал, что думаешь. Мы услышали. Теперь сядь и дай человеку договорить.

Фёдор сжал челюсть. Пару секунд они смотрели друг на друга. Потом он сел. Медленно, с демонстративной неохотой, но сел.

— Спасибо, — сказал я. — Фёдор, я понимаю, как это звучит. Поверь, я прокручивал этот план в голове сотни раз и каждый раз приходил к одному и тому же выводу. Если медлить и тянуть, и позволять штормам набирать силу, то последствия в долгосрочной перспективе будут куда более разрушительными.

Я помолчал.

— А если теория неверна? — спросила Ирэн. — Если фон не выровняется?

— Тогда мы потеряем время. Но не жизни. Нейтрализованные штормы не убивают. Выбросы — убивают.

Олег поднялся. Спокойно, без суеты. Поправил очки.

— Я хочу кое-что добавить, — сказал он. Голос негромкий, но в тишине зала слышался чётко. — Я помню не всё, далеко не всё из прошлого-будущего. Но помню достаточно, чтобы сказать: Сергей ни разу — ни разу за эти полгода — не дал информацию, которая оказалась ложной. Ни одна его наводка не привела к провалу. Ни один его совет не стоил кому-либо из присутствующих жизни. Наоборот.

Он обвёл взглядом зал.

— Многие из вас сидят здесь только потому, что вовремя получили от него предупреждение. Лиза. Давид. Пак. Вы знаете, о чём я говорю.

Никто не возразил. Давид отвёл взгляд. Пак чуть наклонил голову, соглашаясь.

Надя шагнула вперёд. Стояла она за барной стойкой, полотенце перекинуто через плечо, фартук в пятнах от десерта.

— Я не воин, — сказала она тихо. — Я не стратег и не учёный. Но я знаю Сергея Сергеевича больше года. Он не стал бы предлагать что-то, что навредит людям. Просто не стал бы. Это не в его характере.

Фёдор хмыкнул, но промолчал. Надя посмотрела на него — прямо, без робости, с той спокойной уверенностью, которая появилась у неё после пятого уровня менталистики.

— Ваше право — не верить, — продолжила она. — Но тогда подумайте, почему вы здесь. Почему пришли на этот ужин. Почему ели его еду и слушали его слова. Потому что вы ему доверяете. Иначе вас бы тут не было.

Тишина. Надя отступила обратно за стойку, как будто ничего не произошло.

Следующей встала Лиза. Она делала это редко — предпочитала говорить сидя, вполголоса, заставляя людей наклоняться к ней. Но сейчас поднялась, и в зале это заметили.

— На седьмой год от выброса в Питере погибло полмиллиона. На девятый, от выброса под Марселем — миллион и сто тысяч. На одиннадцатый — и это одно из последних моих четких воспоминаний, когда разорвался шторм в пригороде Осаки, несмотря ни на какие эвакуации, погибло больше трех миллионов, — она помолчала. — Если есть хоть один шанс, что план Сергея предотвратит это — я готова рискнуть.

Грачёв сидел молча. Лицо непроницаемое, руки сложены перед собой. Он не вмешивался — мудро. Его присутствие здесь и так говорило достаточно.

Зал разделился. Одна половина — те, кто смотрел на меня с интересом, с осторожным доверием, с готовностью хотя бы выслушать до конца. Другая — те, у кого в глазах застыл скепсис, густой и непрозрачный, как мутный бульон.

— Допустим, — заговорил мужчина за дальним столом. Тихий, худощавый, с залысинами и внимательными глазами за тонкими очками. Юрий, русский, шестой уровень, некромант. Один из немногих некромантов, которые использовали свою школу для чего-то кроме войны. Мы с ним обменивались методиками ферментации через Олега. — Допустим, теория верна. Допустим, фон выровняется. Но ты же понимаешь, что мы — не единственные маги в мире? Китай, Америка, Индия — у каждой страны свои маги, свои интересы. Даже если мы перестанем закрывать штормы, остальные продолжат. И наш вклад в «выравнивание» окажется каплей в море.

— Это правда, — кивнул я. — Поэтому план не ограничивается Россией. Я прошу каждого из вас донести эту информацию до ваших контактов. До организаций, с которыми вы работаете. До правительств, с которыми сотрудничаете.

— Ты хочешь, чтобы мы убедили весь мир не закрывать штормы, — Ирэн покачала головой. — На основании слов одного повара из Москвы.

— На основании теории, подкреплённой шестью месяцами точных предсказаний, — поправил я. — Каждый из вас может проверить мою репутацию. Я не прошу слепой веры. Я прошу разумного доверия.

— А если мы откажемся? — спросил Фёдор.

— Ваше право. Я не буду держать никого. Но тогда вам придётся жить с последствиями.

Он хмыкнул.

— Угрожаешь?

— Констатирую. Точно так же, как констатировал шесть месяцев назад, что первого июня начнётся Век Крови. И три месяца назад — что аномалия в Бирюлёво уничтожит всё в радиусе километра. И два месяца назад — что выплеск в Химках произойдёт в четыре утра, а не в шесть, как считали ваши аналитики.

Фёдор замолчал. Крыть было нечем.

Следующие полчаса я отвечал на вопросы. Десятки. Одни — конкретные, деловые: как именно проводить ритуал привязки, сколько крови нужно, как долго длится процедура. Другие — скептические, провокационные: а что если ядро нельзя нейтрализовать, а что если привязка не сработает, а что если всё это — ловушка.

Я отвечал. Терпеливо, методично, как объяснял бы стажёру разницу между фламбированием и обычным поджиганием. Не потому что мне нравилось повторять одно и то же, а потому что от этих людей зависело, сработает план или нет.

В какой-то момент поднялся Арсений — тихий, незаметный мужчина лет тридцати пяти, пятого уровня, элементалист земли. Я знал его плохо — он пришёл через Грачёва, работал в одной из правительственных групп реагирования.

— Я услышал, — сказал он. — Спасибо за ужин. Но я не готов подписываться под планом, который основан на теории, которую невозможно проверить, и который ставит под удар обычных людей через этот ваш ритуал привязки. Извините.

Он направился к выходу. За ним — ещё двое, которых я знал только в лицо. Потом Фёдор, не сказав ни слова, только кивнув мне — без злобы, скорее с «ну, как хочешь». За ним — ещё трое.

Потом — группа из четырёх человек за третьим столом, которые переговаривались между собой на немецком и, видимо, пришли к общему выводу. Один из них, высокий блондин по имени Хайнц, остановился у двери и повернулся.

— Мы не против тебя, Шеф, — сказал он по-русски, с акцентом, но внятно. — Мы просто не уверены. Когда будут результаты — поговорим снова.

— Справедливо, — ответил я.

Они ушли.

Ещё несколько. По одному, по двое. Кто-то уходил молча, кто-то жал руку на прощание, кто-то обещал «подумать», что в данном контексте означало «нет».

Итого: из тридцати девяти гостей ушли семнадцать. Больше, чем я надеялся. Меньше, чем боялся.

Оставшиеся двадцать два смотрели на меня. Я пересчитал в голове. Моя команда — Витька, Олег, Надя, Лиза — четверо, которым объяснять ничего не нужно. Грачёв — стоял особняком, он не маг и не боец, но за ним — ресурсы государства, а это стоило десятков магов. Пак и Чон — молчали, но не ушли, а у корейцев молчание после предложения означает согласие. Давид — остался, хотя по лицу видно было, что внутри он всё ещё спорит сам с собой. Юрий — кивнул мне, коротко, по-деловому. Ирэн — тоже осталась, хотя сидела со скрещенными руками и поджатыми губами. Линь с самого начала так и не произнесла ни слова, но я видел, как они переглядываются с Лизой. С учетом их дружбы, длившейся еще с прошлого-будущего, скорее всего китаянка останется за нас.

Остальные — десяток человек, которых я знал в разной степени. Кто-то верил мне. Кто-то — не до конца, но решил дать шанс.

— Спасибо, — сказал я. Просто и без пафоса. — Тем, кто остался, — спасибо. Тем, кто ушёл — я их понимаю и не виню.

— Давай к делу, — сказал Давид. — Что конкретно мы делаем? Хотя нет, это очевидно. Кого привязывать предлагаешь?

— Добровольцев, — вздохнул я. — Не обязательно магов. Главное — люди, которым можно доверять и которых можно защитить. Контролировать Отбор — под ответственность каждого из вас для вашей зоны влияния. Но я прошу отнестись к этому максимально серьёзно. Напоминаю еще раз на всякий случай: ритуал привязки позволяет в некоторой степени контролировать пространство внутри шторма. Но для этого нужно находиться внутри, а значит местоположение привязанного будет заранее известно. Так что вам придется решать, что выгоднее: спрятать привязанного где-то в схроне в сотнях километров от шторма, либо оставить его внутри, позволив защищать себя самому с помощью самого шторма.

Я помолчал.

— В любом случае на привязанных неизбежно начнут охоту. К сожалению, это так, и на это мы никак не сможем повлиять. Убей привязанного — и ядро освободится, и шторм можно будет закрыть, забрав силу. Поэтому — никакой информации о личностях привязанных за пределами ближайшего круга. Никаких списков, никаких баз данных. Только устно, только лично, только тем, кому доверяете жизнью.

— Паранойя, — хмыкнул Давид.

— Осторожность, — поправил я. — Разница — в результате.

Он не стал спорить.

Ещё полчаса ушло на детали. Координация, связь, зоны ответственности. Грачёв пообещал обеспечить логистику и прикрытие на территории России — насколько это возможно в условиях, когда государственная машина, несмотря на все старания, в том числе и мои, постепенно трещала по швам.

Я распределил информацию, которую мог дать, — примерные координаты первых штормов, предполагаемую мощность, типы ядер. Не всё. Часть я держал при себе, не потому что не доверял, а потому что некоторые вещи лучше выдавать порционно.

К одиннадцати вечера зал опустел. Пак уходил последним из внешних — задержался у двери, повернулся ко мне. Впервые за вечер на его лице мелькнуло что-то, похожее на выражение. Не улыбка — скорее признание.

— Хороший ужин, Шеф, — сказал он.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел.

Грачёв задержался. Стоял у барной стойки, застёгивал пальто, медленно, пуговицу за пуговицей. Лиза рядом — ждала.

— Сергей, — сказал он негромко. — Я не буду делать вид, что понимаю всё, что ты сегодня рассказал. Магия, ядра, ритуалы крови — для меня это до сих пор звучит как научная фантастика, даже несмотря на то, что я сам стал магом. Но я видел достаточно за эти полгода, чтобы перестать сомневаться в тебе лично. Правительство сделает всё, что в его силах, чтобы поддержать ваш план. В рамках возможного.

— Спасибо, Сергей Александрович.

Он кивнул. Посмотрел на Лизу. Та подошла, подтянулась на цыпочках, чмокнула отца в щеку. Он улыбнулся, вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Надя собирала тарелки. Звон посуды — мерный, привычный, успокаивающий. Олег складывал стулья, составляя их к стене. Витька стоял у окна, вглядываясь в темноту.

Я сел за ближайший стол. Спина коснулась спинки стула, и тело вдруг напомнило о себе — каждая мышца, каждый сустав, каждый позвонок. Усталость навалилась разом, как бетонная плита.

Сделал всё что мог. Дальше — будет видно.

В голове, как на стоп-кадре, стояла картинка из «Крови и Стали», которую я нарисовал себе настолько живо, насколько только возможно. Финал. Стальнов на коленях, кровь на губах, разбитая броня.

Стравинский над ним — тёмная фигура на фоне бушующего Ока Бури. Человек, который потерял семью и решил, что если мир не может быть таким, каким он хочет — значит, мира не будет вовсе.

Этого не было озвучено, но я знал, что произошло после проигрыша Стальнова. Стравинский использовал ядро Ока Бури, чтобы через резонанс запустить цепную реакцию самоуничтожения маны. Все маги погибли. Все до единого. Мана Земли исчезла. Планета начала умирать.

Я не рассказал об этом гостям. Не сегодня. Может быть — никогда. Потому что если они узнают, что весь мой план, в конечном счёте, сводится к тому, чтобы Око Бури просто не сформировалось — что всё это «выравнивание фона» нужно для того, чтобы один конкретный человек, Стравинский, потерял возможность уничтожить магию Земли — они решат, что я спятил и воюю не за людей, а против одного безумца.

И будут правы. Отчасти.

Но Стравинский — не просто безумец. Он — сильнейший маг в истории, и он искренне ненавидит магию. Всю. Включая свою собственную. Даже если в этой жизни он успел спасти семью, даже если его мотивация изменилась — его принципы не изменятся. Он будет закрывать штормы. Активно, агрессивно, не для того чтобы Око Бури родилось, а потому что каждый существующий шторм для него — это рана на теле мира, в который не должен был прийти Век Крови.

Он будет мне мешать. Это я знал так же твёрдо, как знал рецепт отцовского рагу.

Ладно. Одна проблема за раз.

Часы на стене над барной стойкой показывали без четверти двенадцать.

— Серёж, — Надя подошла, поставила передо мной кружку чая. — Выпей.

— Спасибо.

Чай был горячий, крепкий, с мёдом. Как я любил. Я сделал глоток, закрыл глаза. Тепло разлилось по пищеводу, по рёбрам, по рукам.

Витька сел напротив. Тяжело, со вздохом. Олег — рядом.

— Нормально прошло, — сказал Витька.

— Ушла почти половина, — возразил Олег.

— Осталась другая половина. — Витька пожал плечами. — Могло быть хуже.

— Могло, — согласился я, не открывая глаз.

— Что дальше? — спросил Олег.

— Спать. Завтра будет тяжёлый день.

— Ты так говоришь каждый вечер.

— Потому что каждый следующий день тяжелее предыдущего. Как будто ты не привык.

Олег хмыкнул. Витька допил свою воду, встал, вышел из ресторана, чтобы подняться в квартиру. Олег последовал за ним. Надя домыла последние тарелки, вытерла руки.

— Спокойной ночи, Сереж.

— Спокойной, Надь.

Она ушла.

Я остался один в зале. Свечи догорали. «Полуночники» в вазах закрывали лепестки. Тикали часы. Ровно, размеренно, как метроном.

Я думал о Стравинском. О человеке, которого никогда не видел, но которого знал лучше, чем многих из тех, кто сегодня сидел в этом зале. Я столько читал о нём. О его боли, о его ярости, о его решимости.

Стальнов попытался его остановить. И не смог. Мне предстояло сделать так, чтобы останавливать было нечего.

Часы пробили полночь. Двенадцать ударов — тяжёлых, гулких, отдающихся в пустом зале. Последний удар повис в воздухе и медленно растаял.

Первое декабря.

Я допил чай, поставил кружку на стол, начал подниматься. И замер.

Это пришло не сразу. Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, которое я списал на усталость. Потом — давление в висках, слабое, едва заметное, как перед сменой погоды. Потом — ощущение в груди, там, где ихор течёт по венам вместо крови, ощущение, которое я научился распознавать за эти полгода безошибочно.

Фон маны рос.

Не постепенно. Стремительно. Как температура на сковороде, когда забываешь убавить газ. Ещё секунду назад — ноль. Теперь — ощутимое давление, нарастающее с каждой секундой, наполняющее воздух невидимым электричеством.

Где-то рядом формировался аномальный шторм. Я встал.

Первый день. Фактически, первые минуты. И он приходил сюда — к моему ресторану.

«Первый шторм накрыл побережье Шанхая без предупреждения. Небо треснуло, как фарфоровая чаша, и из разлома хлынул свет — не солнечный, не лунный, а свет иного мира, в котором было рождено всё, чего человечество боялось тысячелетиями. Стальнов стоял на берегу и смотрел, как город, возведённый человеческими руками, исчезает в чреве шторма — поглощённый, впитанный, принятый новым миром как часть собственной плоти. И он понял, что войны не будет. Потому что война предполагает равных. А перед ним стоял не враг. Перед ним стояла стихия».

Я помнил этот отрывок из книги наизусть. И вот, то же самое произошло вокруг меня самого.

Я стоял и смотрел в окно. А за окном стояли деревья. Гранитные.

Стволы — серые, с розоватыми прожилками полевого шпата, толщиной с железнодорожную цистерну. Кора — не настоящая кора, а рельеф из наслоений минеральных пластов, шершавый, изломанный, с трещинами, из которых сочился тусклый зеленоватый свет. Ветви — известняковые, светлые, матовые, расходились на высоте пятого этажа и уходили вверх, в переплетение каменных крон. Где-то на уровне десятого — кроны смыкались, образуя свод, через который пробивался свет. Мутный, как сквозь матовое стекло.

Высота ближайшего дерева — метров сорок. Следующее — ещё выше. Между ними — каменные лианы, тянущиеся от ствола к стволу, толщиной с мужскую руку, из чёрного эбонита, гладкие, блестящие. И они шевелились. Медленно, едва заметно, но шевелились — тянулись к свету, закручивались, меняли форму.

Эпицентр, если верить аналитическим глифам — в трёх километрах от ресторана. Все произошло за считанные минуты. После появления ядра шторм, выплеснувшись из него, захватил окружающие территории с огромной скоростью, превратив порушенный, но все-таки еще легко читаемый городской пейзаж в хаос каменных джунглей.

Я подозревал, что это может быть. Но пока что не хотел озвучивать, чтобы не накаркать.

— Усиливаем разведку. — Я повернулся к Олегу. — Сколько зверей еще сможешь призвать?

— Четыре тигра, два медведя — это если быстро.

— Выпускай всех. Фронт и фланги. Надя — Менталистику на максимум. Всё, что хотя бы немного фонит не так, как местные каменюги — сразу говори.

Олег опустился на колено и из его ладоней обильно потекла кровь. Горшки, как в ресторане, облегчали процесс, но совершенно точно не были обязательным условием для него.

Стебли, которые отправились в лужи чуть погодя, быстро начали срастаться, формируя заготовки для будущих растительных зверей. И вот, уже через несколько минут перед нами появились сначала шесть миниатюрных копий, а затем они резко выросли до тех же размеров, что и уничтоженные.

С этим мы двинулись вперед.

###

Обсидиан под ногами менялся. Чернота уступала место чему-то полупрозрачному, молочно-белому, с розовыми прожилками. Стволы деревьев из белого мрамора с голубыми венами. Ветви — горный хрусталь, преломляющий скудный свет в тусклые радуги. Лианы — нефрит, тёмно-зелёный, гладкий.

Красиво. Очень красиво и скорее всего очень дорого.

Возможно, если бы аномальные шторма можно было превращать в «шахты» по добыче полезных ископаемых и редких магических материалов, мир и не пришел бы к тому, что шторма должны обязательно закрываться. Однако, к сожалению, то, что порождали шторма, могло существовать только внутри штормов. Если бы я попытался вынести из него кусок обсидиана — он бы просто исчез, оказавшись в реальности.

В какой-то момент Олег замер. Поднял кулак.

— Впереди. проход закрывается.

Я увидел. Два мраморных ствола по обе стороны тропы — толстые, метра по три в обхвате — медленно, с каменным стоном, сдвигались друг к другу. Не падали. Именно сдвигались. Корни ползли в грунте, выворачивая плиты лунного камня.

За ними — ещё два. И ещё. Цепная реакция. Лес реагировал на чужаков, как иммунная система на заразу: сжать, раздавить, переварить. Тропа, по которой мы шли, превращалась в жадную пасть.

Можно было пойти назад, но никто не знал, сколько мы бы потратили на поиск обхода с учетом того, что местная фауна, оказывается, могла двигаться.

— Это не то, что мы искали, — поморщился я.

— Какая разница, — процедил Витька, глядя на стволы. — Раздавит одинаково.

Он был прав. Стволы двигались медленно — сантиметр в секунду, может, два. Но давление за ними стояло чудовищное. Тысячи тонн камня, сминающего пространство, как гидравлический пресс. Прорубиться? Витька мог расколоть один ствол, может два. Но их были десятки, и каждый новый заполнял брешь.

— Лиза, — сказал я. — Перенаправь давление.

Она уже поняла. Шагнула вперёд, подняла обе руки. Пространство перед ней дрогнуло, будто прошла зыбь по поверхности воды. Два портала раскрылись: прямоугольники пустоты, чёрные, с серебристой каймой. Один — у основания левого ствола, второй — у правого.

Давление, которое левый ствол оказывал на проход, уходило через портал прямо в правый. И наоборот. Деревья давили друг на друга вместо того, чтобы давить на нас, давая мне время.

Я подошел к левому стволу, положил ладони на мрамор. Трансмутация — точечно, экономно, не на весь ствол. То, что я мог превращать только несъедобное в съедобное, не означало, что это нельзя было использовать в бою. Все-таки камень был куда прочнее подобия сахарной головы, в которое я его превратил.

А когда я повторил то же самое и с правым стволом, их взаимного давления оказалось достаточно, чтобы оба ствола с резким хлопком лопнули у основания и завалились один на другой, формирую арку над постепенно сужающимся коридором.

— Витьк, удержишь? — повернулся я к брату.

Он кивнул, потом поморщился:

— Я мог бы то же самое сделать, просто долбану по этим стволам пару раз.

— Ты скорее всего всю их внутреннюю структуру сломал бы взрывной волной, — поправил его Олег. — а так они остались целыми и прочными.

— Ладно, — поморщился Витька, после чего запустил гигантизацию.

Пятиметровый Витька встал перед нами, взял руками два огромных каменных ствола за выступающие сучья, и пошел вперед, удерживая импровизированными фиксаторами другие деревья от слишком узкого смыкания коридора.

Наверное, это все можно было бы просто пробежать. Но, во-первых, бегать, когда в этом не было острой нужды — не в стиле магов пятого-шестого уровней, а во-вторых, кто знает, что на нас могло бы выскочить в конце этого коридора. Лучше было перестраховаться.

Кусок «сахарной головы» я убрал в хранилище — и мы пошли под защитой Витьки, пока в конце концов местрая фауна, похоже, не решила, что сопротивляться нам нет никакого смысла и не отступила, прекратив шевелиться.

— Красиво сработали, — сказала Надя, оглянувшись назад.

###

Еще полчаса ходу. Ландшафт уплотнялся. Мраморные стволы стали еще тоньше, хрустальные ветви — гуще. Свет почти исчез. Фиолетовые блики отражались от граней кристаллов, создавая мерцание, от которого ныли глаза.

Олег остановился, голова набок, как у собаки, уловившей свисток.

— Движение, — сказал он. — Много. Мелкие. Стремительные. Идут на нас. Секунд двадцать.

Я услышал через десять. Звук — как горсть гравия, брошенная в жестяное ведро. Дробный, нарастающий, заполняющий весь объём каменного леса.

И затем из-за стволов хлынул рой.

Мелкие — с ладонь, плоские, угловатые. Песчаник, спрессованный в формы, отдалённо напоминающие летучих рыб: вытянутое тело, острые плавники-крылья, пасти из кварцевых осколков. Сотни, возможно около тысячи. Они летели, рассекая воздух каменными плавниками, и с каждого срывались мелкие осколки, летевшие как шрапнель.

Каменные пираньи, назовем так. Поодиночке — ерунда, но роем это будет настоящая мясорубка. Ну, если они долетят, конечно.

— Надя! Олег! Ваш выход!

Но им и не надо было говорить лишний раз. Надя уже работала. Глаза — широко открыты, зрачки расширены. Контроль Воли ударил в рой, как нож в масло. Двести — может, триста — пираний дёрнулись, сбились с курса, развернулись… и атаковали своих.

Каменные тела врезались в каменные тела. Осколки брызгали в стороны. Часть роя начала пожирать себя — пираньи впивались друг в друга, откалывая куски, дробя, перемалывая.

Самые стойкие и крупные все еще шли на нас, но тут Олег выбросил руки вперёд. Из его рукавов хлестнули лианы — толстые, мясистые, живые, стремительно переплетаясь в стену: зелёную, шевелящуюся, с шипами, выступившими из стеблей, как зубья на тёрке.

Первые пираньи врезались в лиановую стену. Шипы начали хватать их, стебли сдавливали, листья оборачивали, будто долму. Раздался многоголосый хруст. Песчаниковые тела крошились в зелёных тисках.

Но рой был густой, и пираньи быстро начали отгрызать куски от лиан, прорываясь сквозь стену. Олег шипел сквозь зубы, подпитывая стену свежей кровью.

— Надя, иллюзию! — крикнул я.

Она кивнула. Не знаю, что она показала каменным рыбам, но рой тут же замедлился, будто каждой пиранье вкололи седацию, и почти все опустились к земле, войдя в радиус поражения Олеговых медведей, которые тут же вошли в рой, как бульдозеры.

Зелёные тела — массивные, бочкообразные — начали давить пираний своей массой. Лапы, утыканные шипами, молотили по каменным рыбам, превращая их в щебень. Тигры подбирали одиночек на флангах.

Минута, может, полторы, и наступила тишина.

Песчаниковая крошка оседала, как пыль после взрыва. Олег тяжело дышал, стянул лианы обратно. Надя потёрла виски — Контроль Воли на рой из тысячи существ, пусть примитивных, стоил ей прилично.

Витька стоял, скрестив руки на груди.

— Ну вот, — сказал он. — Опять без меня справились.

— Не ревнуй, — ответил Олег. — До ядра дойдём — там твой выход.

— Обещаешь?

— Гарантирую.

Я присел над россыпью песчаниковых останков. Подобрал несколько целых, почти уцелевших, только с раздавленными головами. Провёл пальцем. Трансмутация откликнулась, превращая рыбку в нечто, по текстуре напоминающее очень плотный мармелад. Убрал в «кладовую».

###

Мы не останавливались, так как пространство вокруг становилось всё более враждебным. Каменный лес чувствовал, что мы приближаемся к его сердцу, и ему это не нравилось.

Но есть хотелось. И я готовил.

Кусок древесины лунного дерева стал чем-то вроде чипсов, которыми довольно быстро начали хрустеть абсолютно все, без остановки прося добавки. А мармеладные пираньи на вкус оказались очень близки к тофу, поэтому я их пожарил и наделал из них и лунных чипсов маленьких хрустящих канапешек.

Работать с этими ингредиентами было как открыть кухню на другой планете. Все правила, выученные за пятнадцать лет у плиты, здесь не действовали. Температуры — другие. Текстуры — другие. Вкусовые профили — такие, которых просто не существовало в обычном мире. Каждый новый образец — чистый эксперимент, без рецепта, без учебника, без права на ошибку.

И это было невероятно увлекательно. Та часть меня, которая осталась поваром после всего — после маны, выплесков, полугода конца света, — эта часть буквально горела энтузиазмом.

К сожалению, сполна насладиться процессом мне не дали. Потому что после еще минут двадцати хода я, наконец, почувствовал ядро.

Лес расступился перед нами, открывая поляну. Круглую, метров пятьдесят в диаметре. По периметру — гигантские обсидиановые деревья, чёрные, с красными прожилками. Их кроны смыкались высоко над головой, образуя купол.

В центре — красноватое свечение, а внутри свечения — силуэт. Короткая сабля, парящая в воздухе, медленно вращающаяся вокруг своей оси.

Ядро шторма. Артефакт. Но между нами и ядром стояло нечто.

Я увидел — и желудок сжался.

Двенадцать метров. Может, пятнадцать. Плоть, мышцы, бурая, покрытая жёсткой щетиной, влажная, блестящая кожа. Живое. В каменном мире, где каждый лист, каждая тварь, каждая песчинка — минерал, это существо было сделано из мяса и костей. Аномалия внутри аномалии.

Форма — я не мог подобрать одного слова. Туловище — массивное, сутулое, как у гориллы-переростка. Четыре конечности: задние — толстые, мощные, с широкими ступнями. Передние — длинные, непропорционально длинные, и заканчивались не ладонями, а серповидными отростками из кости. Белыми, гладкими, метра по два каждый. Голова — маленькая для такого тела, вытянутая, с узкими щелями глаз и пастью, полной плоских зубов.

Страж ядра. Крайне редкая и сильная тварь, по самой популярной теории забредшая внутрь шторма перед тем, как его пространство перенеслось в наш мир. Подтвердились мои худшие опасения.

Существо стояло между нами и саблей. Повернулось на звук наших шагов. Маленькие глаза нашли нас. Зафиксировали.

— План? — спросил Витька. Кровавая Броня уже расползалась по коже.

— Фазами, — ответил я. — Витька — первый контакт. Прими на себя, проверь силу. Надя — подавление. Олег — звери на поддержку. Лиза — резерв. Включайся, когда скажу. Я — финалка.

— Когда скажешь, — повторила Лиза.

— Пошёл, — сказал Витька.

Гигантизация. Тело раздулось, мышцы взбугрились, рост рванул вверх — три метра, четыре, пять. Кровавая Броня облепила его, как вторая кожа, бурая, поблёскивающая, с пластинами Перчаток Антея на предплечьях. Он стал похож на то, чем был: живым оружием.

Страж атаковал первым.

Скорость была совершенно неестественной для такого размера. Тело метнулось вперёд одним текучим движением, серповидная конечность описала дугу, рассекая воздух с протяжным свистом.

Витька принял на Перчатки. Удар пришёлся на скрещённые предплечья, и звук прокатился по поляне. Витьку снесло на три метра. Ноги вспахали лунный камень, оставив борозды. Кровавая Броня на левом предплечье треснула — тонкая линия, из которой выступила кровь.

Но он устоял, и тут же контратаковал.

Взрыв Крови — из обоих кулаков, в грудь существа. Ударная волна врезалась в плоть, кожа вмялась, щетина встала дыбом. Стража отбросило на шаг.

Второй его удар был еще быстрее. Серп слева, под ноги. Витька подпрыгнул, но второй серп уже летел сверху. Он крутанулся в воздухе, но костяное лезвие все-таки скользнуло по Броне на спине — искры, скрежет, ещё одна трещина. Витька откатился, встал на колено.

— Быстрая сволочь, — выдохнул он.

— Надя!

Удар Менады я не видел его, но видел эффект. Страж дёрнулся. Замедлился. Серповидная конечность, занесённая для удара, замерла в верхней точке, задрожала. Маленькие глаза расширились. Страх — древний, первобытный, тот, что записан в нервных узлах каждого хищника.

Но — не остановился. Разум существа был слишком примитивен для полного контроля и одновременно слишком силен, чтобы подчиняться. Страх действовал как тормоз, не как стена.

— Держу, — процедила Надя.

Пять тигров и два медведя Олега ударили одновременно, налетели на стража, схватились за шкуру, поползли вверх. Тигры впились в задние конечности, лианы проросли в кожу, шипы вошли в мышцы. Медведи навалились на серповидные лапы, придавливая к земле. Но страж был сильнее.

Он рванулся и один из тигров тут же разлетелся — серп перерубил его пополам. Медведь на левой лапе вскоре оказался раздавлен. Но правая лапа всеще еще оставалась обездвижена. Два тигра и медведь удерживали её, и страж не мог ударить с полной силой.

Витька снова пошел в атаку. Перчатки врезались в колено существа. Хруст услышал даже я— кость явно треснула. Страж взревел, взмахнув лапой еще быстрее, чем раньше.

Броня на правом предплечье Витьки разлетелась на тысячу кусочков, зубья серпа вонзились в бок. Но Витька не просто получил удар. Он схватил лапу стража и зажал ее, как в тисках, между боком и локтем.

— Лиза!

Она шагнула вперёд, подняла правую руку. Воздух надломился, как стекло, и из разлома вышла линия — тонкая, серебристая, идеально ровная. Пространственный резак.

Конечность стража, удерживаемая Витькой, отделилась от тела. Чисто. Без контакта. Линия прошла через кость и плоть, как раскалённый нож через масло. Серп упал на лунный камень. Из обрубка хлынула тёмная жидкость — густая, чёрная, с резким запахом аммиака и меди.

Страж снова заревел, но на этот раз не от ярости, а от боли. Лиза не остановилась, активировав вторую свою магию на занесенном для удара по Витьке правом серпе.

Изолирование. Серп попал в пространственную ловушку. Пролетев сквозь невидимую границу, он исчез, чтобы тут же появиться у стража за спиной и вонзиться ему глубоко в хребет.

Страж рухнул на колени. Рёв перешёл в хрип. Пора.

Я шагнул вперёд. Кровь — из обеих ладоней, резко, щедро. Резонанс — огонь и некромантия, два потока, параллельно, в точке пика.

Кровавое разложение.

Грибки — не настоящие, магические конструкты. Они впились в открытую плоть, в обрубок конечности, в рваные края ран. И начали жрать.

Гниение, которое в природе занимает дни, здесь уложилось в секунды. Ткани чернели, размягчались, расползались. Регенерация столкнулась с разложением и проиграла. Новые клетки появлялись, но сгнивали быстрее, чем успевали закрепиться.

Второй поток — огонь. Там, где разложение сделало своё, огонь прижигал, не давая регенерации больше ни шанса. И так дальше: разложение — огонь — разложение — огонь.

Существо попыталось встать. Заваливалось. Серповидный обрубок проскрёб по лунному камню. Рёв превратился в шипение. Шипение в бульканье. И, наконец, оно просто распалось.

Плоть обмякла, мышцы стекли чёрной жижей. Из туши остались торчать только белые кости. Тяжёлый, сладковатый запах повис над поляной.

Я стоял, опустив руки. Ладони мокрые — ихор, пот, минеральная пыль. Дыхание рваное. Резонанс забрал прилично. Голова гудела. Осмотрел всех по очереди. Больше всего досталось Витьке, но он был уже привычен. К тому же регенерация у Гемоманта была куда выше, чем даже у меня с ихором.

Я посмотрел на останки стража. Чёрная жижа, кости, ошмётки плоти.

— Интересно, — пробормотал я. — Если процедить…

— Серёга, нет, — сказал Витька.

— … ладно. Потом.

###

Сабля висела в воздухе.

Короткая — сантиметров шестьдесят клинка. Слегка изогнутая. Сталь — если это была сталь — отливала тёмным багрянцем, как сгустившаяся кровь на закате. Алое свечение пульсировало в такт моему сердцу.

Ядро шторма. То, ради чего мы шли через каменные джунгли, через каменных обезьян, через ловушки, пираний и стража. Ключ к территории, которую невозможно захватить обычными средствами.

Чтобы нейтрализовать ядро, нужно было напитать его кровью и маной. На нашем нынешнем уровне — совсем небольшим количеством. После этого можно будет забрать артефакт — и аномалия схлопнется.

Но правда ли я собирался это сделать?

— Я хочу привязать артефакт к себе ритуалом крови, — произнес я, повернувшись к ребятам. — А сам артефакт мы заберем в ресторан, чтобы со временем сместить туда и эпицентр шторма.

Какое-то время держалась напряженная тишина. Они переваривали услышанное.

Олег заговорил первым.

— Ты хочешь жить в аномальном шторме? Постоянно? — Он обвёл рукой поляну — мраморные стволы, лунный камень, чёрная жижа от стража, продолжавшая растекаться лужей. — Каменные обезьяны, движущиеся деревья, стаи пираний. Вот это будет наш двор?

— Привязка поменяет расклад, — ответил я. — Каменные звери, да и весь шторм, будет воспринимать меня как часть системы, а уже через пару дней я смогу в принципе начать контролировать внутренности шторма. Плюс сигиллы. Плюс глифы на ресторане. Плюс мы — пятеро магов, каждый из которых только что прошёл этот шторм от края до ядра.

Олег замолчал. Потёр переносицу. Я ждал, не торопил.

— Территория, на которую не войдёт ни одна армия, — проговорил Витька. Не мне. Себе. — Ресурсы, защита, независимость. Допустим. Но как ты собираешься проводить свои званые вечера? Кто пойдет в аномальный шторм за стейком? К тому же есть Грачёв. Поставщики. Они не пройдут через каменные джунгли.

— Мы продолжим трассу от ресторана до края шторма. Благодаря моей привязке звери нападать не будут без моего разрешения, а остальные условия среды тут вполне сносные. Не жарко, не холодно, дышится легко, несмотря на отсутствие растительности.

Витька кивнул, немного обдумав мои слова.

— Если говоришь, что справимся, — справимся.

— Спасибо, — сказал я.

Остальные еще задали несколько вопросов, но в итоге согласились все. И я начал ритуал привязки.

Встал перед саблей. Остальные — в десяти метрах, полукругом. Витька чуть ближе, готовый вмешаться, если что-то пойдёт не так.

Первый шаг — кровь. Ихор выступил из кожи — тёмный, густой, с тусклым красноватым мерцанием маны внутри, растекся по всей ладони.

Второй шаг — контакт. Я протянул ладонь к рукояти, но пока не брал ее. Начал направлять в ихор ману. Все больше и больше. Не будь я сильным магом — процесс был бы заметно сложнее, но я мог просто продавить желаемый исход своей волей.

По мере того, как кровь напитывалась все большим и большим количеством маны, я начал чувствовать тепло от сабли, которая начала тянуться к столь мощному источнику энергии.

Наконец, когда эта тяга стала почти непреодолимой, наступил третий шаг — захват. Пальцы сомкнулись на рукояти.

Боли не было, но было давление. Как если бы кто-то влил в голову информацию о кухне размером с район — расположение каждой полки, каждого ножа, каждой кастрюли, — и при этом каждый предмет кричал о себе одновременно. Шторм хлынул в сознание.

Колени подогнулись. Я удержался, устоял. Рукоять жгла ладонь. Ихор впитывался в сталь, а сталь — отдавала потоком свои права ядра. Каменные джунгли ложились на сознание слой за слоем. Первый — контуры: стволы, ветви, лианы, грунт. Второй — движение: каменные звери, пираньи, мадрилы и прочие монстры. Третий — энергия: потоки маны, узлы напряжения, мёртвые зоны. Всё — одновременно, всё — объёмно, как вкус хорошего блюда, где каждый слой различим, но вместе они создают нечто совершенно новое.

Алое свечение стало глубже, темнее, цвета каберне из хорошего года, постоявшее в бокале. Пульсация замедлилась, потом полностью синхронизировалась с моим сердцебиением.

Я чувствовал каменные джунгли, как повар чувствует свою кухню, на которой проработал годами. Шторм вздрогнул. Все пространство разом сначала слегка сжалось, а потом отпустило. На этом все. Выброса не будет. Ни сегодня, ни завтра, никогда.

Открыл хранилище и убрал в него саблю. Потом она понадобится мне, чтобы управлять штормом, но сейчас, пока еще фоном завершался процесс привязки и контролировать я ничего не мог, это был просто красивый сувенир.

— Получилось, — сказал я ребятам, оборачиваясь. — Идём домой.

###

Обратный путь прошли куда быстрее. Не потому что торопились. Просто шторм даже без моего прямого контроля нас пропускал.

Каменные звери чувствовали привязку. Я ощущал это через связь с ядром — их настороженность, инстинктивное понимание: рядом — элемент системы, стоящий выше в иерархии. Не хозяин в человеческом смысле. Альфа-хищник, просто запах которого заставляет уступить дорогу.

Мы прошли мимо на расстоянии двадцати метров от стаи мандрилов, а они просто продолжали сидеть на ветках и смотреть на нас своими кварцевыми глазами. Не скалились, не готовились к прыжку.

— Удобно, — заметил Витька.

— Не расслабляйся, — ответил я. — Привязка без моего осознанного контроля подавляет агрессию, но не отключает инстинкты. Загони зверя в угол — атакует, несмотря ни на что.

Ландшафт менялся в обратном порядке. Лунный камень уступил обсидиану, обсидиан — диориту, диорит — габбро, габбро — граниту. Деревья становились ниже, светлее.

Я шёл и ощущал шторм. Это было непривычно. Не то чтобы неприятно — скорее избыточно. Как если бы внезапно выросла третья рука: полезная, функциональная, но мозг пока не научился ею пользоваться.

Каждый ствол, каждая лиана, каждый камень отзывались в сознании отдельной нотой и вместе они складывались в постоянный фоновый гул. Ничего. Через час привыкну. Через день — научусь фильтровать. Через неделю — буду считывать шторм автоматически, не задумываясь.

До ресторана — по моим ощущениям через связь с ядром — оставалось около полукилометра внутреннего пространства, когда я услышал впереди звуки.

Удары. Треск. Крик — не паника, а команда, отданная хриплым голосом, привыкшим отдавать команды, просто с такого расстояния было не разобрать слов. Ещё удар. Звук разлетающегося камня. Рёв.

Все замерли. Переглянулись.

— Бой, — коротко сказал Витька. Броня уже ползла по коже, Перчатки наливались бурым.

— У ресторана, — добавила Надя. Зрачки расширились — Менада ловила чужие эмоции на расстоянии. — Много людей. Страх. Боль. Кто-то ранен.

Мы тут же ускорились. Через стволы, через лианы, через подлесок из кварцевых кустов.

«Семнадцать вкусов весны» стоял, где и стоял, островок нормальности среди каменных стволов, целый и невредимый. Рядом стоял приметный внедорожник Грачёва. Чёрный, тяжёлый, с бронированными стёклами и вмятиной на переднем крыле.

А вокруг шло сражение. Четверо оперативников, магов четвёртого уровня, отбивались от каменных зверей. Три мандрила, не из крупных, но и не из мелких, каждый размером с крупного быка.

Один оперативник работал огнём, но его пламя просто лизало каменную шкуру, не нанося серьезного урона. Второй использовал гемомантию для создания щита из крови и едва удерживал барьер, который трещал под каждым ударом гранитного кулака. Двое других сражались в рукопашной, но для каменных обезьян их сила была в лучшем случае слегка угрожающей. Четвертый уровень и пятый разделяла первая большая пропасть, и разница в силе между любым из них и, например, Витькой, была куда больше, чем между Витькой и мной.

У стены ресторана ещё один оперативник лежал, прижимая руки к боку. Грачёв стоял у машины, в бронежилете, с рацией у рта, видимо, запрашивал подкрепление, но в шторме связь едва ли работала нормально, даже по военным частотам.

Они делали всё, что могли, но каменные мандрилы продавливали. Ещё пять минут — и кто-нибудь погибнет.

— Работаем, — сказал я просто.

Витька не ждал. Гигантизация — три метра, четыре. Земля вздрогнула, когда он рванул вперед, за несколько секунд покрыв почти сотню метров и встав между ближайшим мандрилом и оперативником-щитовиком, который уже шатался от истощения.

Перчатки Антея встретили каменную грудь — хруст, треск, обломки разлетелись веером. Мандрил рассыпался от пары ударов. Оперативник отшатнулся, глядя на четырёхметровую фигуру в бурой Броне, как на галлюцинацию.

Два уцелевших тигра и медведь Олега тоже устремились вперёд. Тигры облепили второго мандрила с двух сторон — лианы впились в щели между каменными пластинами, шипы вошли в стыки, стебли стянули, лишая подвижности. Обезьяна заревела, пытаясь вырваться, но тут медведь навалился сверху, лапами обхватил гранитную шею. Хруст. Голова отделилась.

Лиза, не став экономить, просто отсекла последнему голову пространственным резаком. Все равно рядом со мной большинство местных монстров станут шелковыми. Десять секунд. Может, пятнадцать. Наглядная демонстрация разницы между «младшими» и «старшими» магами.

Грачёв опустил рацию. Посмотрел на нас. На Витьку — четырёхметрового, в бурой Броне, отряхивающего с Перчаток гранитную пыль. На Олеговых зверей, ещё тёрших зелёные морды о каменные обломки. На меня, неторопливо идущего к ресторану.

— Исаев, — сказал он. Голос ровный. — Вы где были?

— В центре шторма. — Я спустился с уступа, подошёл. — Захватывали ядро. Выброса не будет, но, как я и говорил, я не закрыл шторм, а привязал его к себе.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы переварить эту новость.

— Надо поговорить кое о очем, — сказал он наконец.

— Поговорим, — согласился я. — Но сначала…

Я замер.

Сверху, на дереве. Гранитный ствол, метрах в тридцати над землёй. Тень.

Крупная. Размером с микроавтобус. Чёрный гранит, гладкий, без кристаллических вкраплений. Форма кошачья: вытянутое тело, длинный хвост, широкие лапы с выдвинутыми когтями из обсидиана. Пантера. Каменная пантера, которая сидела на ветке, готовясь к прыжку.

Оперативники её не видели. Грачёв не видел. Витька отвернулся, помогая раненому. Олег контролировал зверей. Только я через связь с ядром ощущал её: холодный сгусток агрессии, нависший над машиной, пока что слишком сильную, чтобы на нее сработал фоновый эффект моей привязки.

Я поднял руку. Кровь уже шла из ладони, резонанс начинал разгоняться. Секунда — и пламя ударит. Этого не хватит, чтобы убить, но хватит, чтобы отпугнуть и перегруппироваться.

Но я не успел.

Раздался резкий, высокий хлопок. Что-то вылетело из внедорожника — из-за приоткрытой задней двери. Быстрее, чем я мог отследить, и вонзилось пантере в лоб. Только тогда я сумел понять, что это было.

Гвоздь.

Стальной, блестящий, с квадратным сечением, сантиметров тридцать длиной, толщиной в палец. Он пробил лоб каменной пантеры насквозь — вошёл между глаз и вышел из затылка, разметав осколки гранита. Секунда — и монстр, находившийся на вершине местной пищеой цепочки, если не считать стража, был убит.

Пантера рухнула с ветки, тело обрушилось на землю, подняв облако каменной пыли. Дёрнулось и затихло.

Я стоял, не веря своим глазам.

Стальной гвоздь. Слишком знакомый трюк, чтобы быть просто совпадением. Магия металла.

Не нужно было думать, не нужно было гадать. Сорок семь томов «Крови и Стали», семь лет чтения, тысячи страниц. Только один человек владел магией стали на таком уровне. Один. Во всей книге. Во всём мире.

Я подошёл к внедорожнику. Задняя дверь была приоткрыта — сантиметров на двадцать. За тонированным стеклом — силуэт. При моем появлении дверь открылась шире. Медленно, без рывка.

Он вышел.

Парень. Может, чуть младше меня. Среднего роста, обычного телосложения. Ничего героического. Куртка — тёмная, без опознавательных знаков. Джинсы. Кроссовки. Лицо — спокойное, с внимательными серыми глазами и скулами, на которых лежала тень усталости.

Правая рука — чуть темнее левой. Кожа на ней блестела как мельхиоровая ложка, забытая в горячей воде. Едва заметно — если не знать, на что смотреть.

Я знал.

— Здравствуй, Игорь, — сказал я.

Парень посмотрел на меня, приподняв бровь. Серые глаза — спокойные, оценивающие.

Игорь Стальнов.

Главный герой «Крови и Стали». Сорок семь томов, от первой страницы до последней — его история. Его путь от обычного парня до сильнейшего мага планеты. Его победы, его потери, его решения. И его финал — поражение.

Человек, которого полгода никто не мог найти. Ни Грачёв, со всеми ресурсами военной разведки, ни мы, ни другие маги, ни отголоски. Шесть месяцев тишины. И вот он стоит у моего ресторана, в куртке и кроссовках.

Вопросы выстроились в очередь. Где он был? Как попал к Грачёву? Что знает? Что помнит? Отголосок ли он — как Олег, как Лиза — или что-то другое? И главное: зачем он здесь?

— Ты знаешь, кто я, — сказал он с подозрением.

— Знаю, — ответил я.

— Откуда?

Голос — ровный, без нажима. Именно такой, какой я себе представлял.

— Долгая история, — сказал я. — Не для парковки.

Пауза. Он смотрел на меня. Я — на него. И чувство, которое жило в груди с той секунды, как я увидел гвоздь, — это чувство не уходило.

Дежавю. Густое, плотное, физически ощутимое. Я знал этого человека. Не встречал, но знал. Я видел, как он учился магии, как терял друзей, как поднимался после каждого поражения. Я знал, что он пьёт чай без сахара, что спит на левом боку, что, когда нервничает, потирает правое запястье.

Он потирал правое запястье прямо сейчас. Еле заметно, кончиками пальцев. Нервничал.

— Пойдёмте внутрь, — сказал Грачёв, подходя. Бронежилет расстёгнут, рация убрана. Лицо — усталое, серое, но собранное. — Исаев, твоя кухня работает?

— Всегда.

###

Рольставни поднялись, впуская внутрь слегка приглушенный свет вечного раннего утра шторма. Вошли мы, Грачёв, Игорь и трое оперативников, включая раненного. Остальные остались снаружи, обеспечивая периметр.

Мои расселись привычно: Витька у двери, Олег за барной стойкой в жилой зоне, Надя у окна, Лиза за угловым столиком. Она смотрела на Стальнова, и на её лице я впервые за полгода видел что-то, похожее на растерянность. Она тоже помнила. Обрывки, фрагменты — но Игоря Стальнова помнили все отголоски. Он был слишком значимой фигурой, чтобы забыть.

Олег и вовсе сидел бледный, руки на коленях. Для него Стальнов был не просто именем из памяти. Стальнов в книге — точнее, в той версии будущего, которую Олег помнил, — был тем, кто сначала едва его не убил, а потом дал ему второй шанс.

Игорь сел за столик у стены. Выбрал место, откуда просматривался и вход, и кухня, и окна. Ровно так, как я от него и ожидал. Я ушёл на кухню.

Грачёв начал.

— Исаев, я должен был рассказать тебе раньше. Игорь работает с нами с июля.

Я кивнул. Не удивился — точнее, удивился бы, если бы Стальнов не вышел правительство. Если бы он просто исчез — ладно, но если он с кем-то и контактировал — то с правительством в первую очередь.

— Это была гостайна, — продолжил Грачёв. — Даже Лиза не знала.

Лиза чуть повернула голову. Не обиделась — приняла к сведению. Спецслужбы есть спецслужбы.

— После того, что ты сообщил на ужине, — Грачёв посмотрел на меня, — я передал информацию Игорю и он захотел встретиться лично.

— Понимаю, — сказал я. И повернулся к Стальнову. — Что именно тебя заинтересовало?

Он откусил хлеб. Пожевал. Глаза — на мне. Оценивающие.

— Ты знаешь слишком много, — сказал он прямо в лоб, как и всегда. — Такого, что никто из Отголосков не знает.

— Верно.

— Откуда?

Вот оно. Главный вопрос. Я видел, как он задал его — спокойно, почти небрежно, как будто спрашивал о погоде. Но правое запястье — правое запястье он потирал снова. Значит, ответ был для него важнее, чем он показывал.

И было несложно понять, чем вызвана такая напряженность. Стравинский.

Единственный маг в книге, не только обладавший сопоставимым объёмом знаний, но и связанный с Россией. Единственный, кто мог передать такую информацию.

Стальнов сейчас смотрел на меня и наверняка думал: «Либо этот повар — невероятно информированный союзник, либо агент Стравинского, который ведет какую-то странную игру».

Я чуть не улыбнулся. Мой любимый главный герой подозревал меня в связях с главным злодеем.

— У меня есть источник информации, — сказал я. — Не связанный с отголосками.

— Какой?

— Уникальный. Не могу раскрыть полностью — не потому что не доверяю, а потому что объяснение само по себе создаст проблемы.

Стальнов долго просто смотрел на меня исподлобья. Я знал этот приём, потому что читал о нем не раз. Так что просто ждал.

— Стравинский, — сказал он наконец. — Ты его знаешь?

— Знаю о нём. Лично — нет.

— Контактировал?

— Нет.

— Получал от него информацию?

— Нет.

— Тогда объясни, — сказал он, — как ты знаешь то, что знают только Абсолюты? А кое-что из того, что мне передал Сергей, выглядит так, будто ты и вовсе в курсе того, что могут знать лишь два человека в мире. Я и он.

— Три, — поправил я. — Ты, он и я.

Тишина. Грачёв переводил взгляд с одного на другого. Витька за соседним столом сидел неподвижно, но я видел — пальцы сжаты, Перчатки готовы. Если Стальнов решит, что я враг, Витька встанет между нами. И погибнет, потому что пик шестого уровня магии стали — это не то, что можно остановить гемомантией пятого.

Но до этого не дойдёт. Я знал Стальнова. Лучше, чем он сам знал себя в этой жизни.

— Ты искал Стравинского, — сказал я. Не вопрос. — Нашёл его родителей. Живых и здоровых. Но самого Григория рядом не было. Он исчез.

Стальнов замер. Запястье перестало двигаться. Глаза — стальные, холодные — сузились на миллиметр.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что я знаю Стравинского не многим хуже, чем тебя. Его мотивы, его методы, его слабости. Предположу, что, когда ты вышел на его родителей, он оставил тебе какое-то послание. Предупреждение, чтобы ты не пытался их вмешивать. Я прав?

Стальнов чуть отклонился назад.

— Этого я не говорил, — сказал он. — Никому.

— И это я тоже знаю.

— Ладно, — сказал он после еще одного раунда игры в гляделки. — Допустим, у тебя отдельный источник. Допустим, ты не связан со Стравинским. — Он выпрямился. — Тогда скажи мне вот что. Твой план — выравнивание фона, предотвращение формирования Ока Бури. Ты помнишь даже то, для чего Стравинскому нужен был тот шторм?

— Я не «помню», я «знаю», — поправил я его. — Это немного разное. Но вообще — да. Я знаю, для его ему Око Бури и, разумеется, не хочу уничтожения магии, ведь это как минимум приведет к смерти всех магов, включая меня самого и моих друзей. Но это долгая история. А щёки уже должны быть готовы.

Я вернулся на кухню, вынул казан из «тушильни». Открыл крышку. Запах заполнил пространство — густой, тяжёлый, обволакивающий. Томлёное мясо, красное вино, тимьян, карамелизированный лук.

Щёки, тёмно-коричневые, блестящие от соуса, с корочкой сверху — там, где мясо поднималось над жидкостью и карамелизировалось. Я тронул вилкой — мясо разошлось, распалось на волокна, нежное, податливое, с желеобразной текстурой растворённого коллагена.

Разложил по тарелкам. Соус процедил через сито, выпарил наполовину, загустил до консистенции шёлка. Ложка соуса — на мясо, вторая — рядом, полукругом. Гарнир — картофельное пюре на масле и сливках, гладкое, без комков, с ноткой мускатного ореха.

Надя помогла вынести, поставить тарелки перед каждым. Стальнову, опять же, я поставил сам. Он посмотрел на тарелку.

Пауза.

— Говяжьи щёки, — сказал он. Тихо. Не мне — тарелке.

— Томлёные, — добавил я.

Он поднял глаза. И впервые за весь вечер на его лице появилось что-то, кроме настороженности. Не удивление — скорее узнавание.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. И в голосе — трещина. Маленькая, тонкая.

— Угадал, — не выдержал и улыбнулся я.

Он взял вилку. Отделил кусок — медленно, аккуратно. Положил в рот.

Жевал долго. Закрыл глаза. Открыл.

— Моя мать, — сказал он, — готовила их по воскресеньям. Я не ел таких с тех пор, как она умерла.

В книге была фраза: «Стальнов сидел за столом и ел щёки, и впервые за много лет чувствовал себя дома». Я знал, что это его блюдо, но только сейчас узнал, почему.

— Ешь, — сказал я. — Потом поговорим.

Он ел. Остальные тоже. Грачёв уткнулся в свою порцию с сосредоточенностью человека, который не ел горячего с утра. Витька ел молча, быстро, привычно. Олег — медленно, поглядывая на Стальнова.

Стальнов не торопился. Не разговаривал. Просто ел. Когда тарелка опустела, он положил вилку и посмотрел на меня.

— Ты опасный человек, — сказал он, явно имея ввиду не магию.

— Я повар.

###

Разговор после ужина шёл два часа. Стальнов раскрывался фрагментами, одно за другим, не всё сразу. Я видел его тактику: каждый факт о себе он обменивал на факт обо мне. Вопрос — ответ.

Меня это забавляло. Я бы и без всяких игр рассказал ему всё, что знал, разве что кроме самого происхождения моих сведений. Стальнов — главный герой. В книге он был тем, за кого я болел семь лет. Но раз он начал эту игру, я был не против подыграть.

— Ты действовал один? — спросил я. — Всё это время.

Он кивнул.

— Почему?

Пауза. Он посмотрел на свои руки.

— В моих воспоминаниях, — сказал он, — многие из тех, кто шёл со мной, погибли. Не все — но те, кто был ближе всех. Они жертвовали собой, чтобы я дошёл до конца. — Он поднял глаза. — Я не хочу, чтобы это повторилось.

Вот так. Я знал это, я проходил вместе с ним через все те лишения. Как Кёнджин закрыл Стальнова собой от атака Стравинского. Как Марта отвлекла на себя армию нежити африканской Некромантки-Абсолюта, зная что не выживет. Как Виктор совершенно глупо погиб уже перед самым входом в Око Бури от шального энергетического пучка. Автор не жалел читателя.

И в этой жизни Стальнов помнил. Не всё — но достаточно. Он помнил лица тех, кто умер за него. И решил, что в этой жизни никого рядом не будет. Это было грустно, на самом деле.

— И ты хочешь, чтобы я помог с твоим планом? — спросил он наконец.

— Я хочу, чтобы ты делал то, что считаешь правильным. Помощь — бонус.

Он откинулся на стуле. Посмотрел в потолок. Потом — на меня.

— Я раскроюсь, — сказал он. — Заявлю о себе. О поддержке твоего плана. Публично. Имя Игоря Стальнова помнят многие. Те, кто колеблется, присоединятся. Это даст тебе людей, ресурсы, легитимность.

Я кивнул. Это уже было больше, чем я рассчитывал.

— Но работать в команде — нет, — добавил он. — Я действую один.

— Спасибо, — просто сказал я.

— Не за что. — Он встал. — Щёки были отличные.

— Отцовский рецепт.

— Передай ему мои благодарности.

— Разве что на том свете, — вздохнул я. Мои родители умерли. Ковид.

Пауза.

— Прости, — сказал он. Просто. Без лишнего.

— Бывает.

— Мы пойдем.

— Ага. Я буду держать связь через Грачева.

Сергей поднялся, застегнул бронежилет. Игорь тоже встал, пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся.

— Исаев, — сказал он. — Это было очень вкусно. Правда.

Дверь закрылась. Двигатель внедорожника зарычал, свет фар скользнул по гранитным стволам. Уехали.

— Что это было? — спросила Надя.

— Начало, — ответил я.

###

Три дня ушло на прокладку дороги, той, что вела через каменные джунгли к ресторану. Маршрут, по которому будут ходить гости, поставщики, Грачёв с оперативниками. Безопасный коридор сквозь аномальный шторм.

Первый день потратили на разметку. Витька рубил ветви, расчищая проход. Олег лианами отмечал тропу, зелёные ленты на серых стволах были отлично заметны. Надя сканировала Менадой местность, предупреждая об агрессивных каменных зверях поблизости.

Привязка помогала. К концу первого дня я уже ощущал каменных зверей в радиусе нескольких сотен метров, а к концу второго получил возможность уже напрямую влиять на них, так что вскоре мандрилы с их противостоящими большими пальцами стали нашими главными помощниками.

А на третий день мой контроль продвинулся так далеко, что я смог за десять часов передвинуть несколько тысяч деревьев так, чтобы на примерно семидесяти процентах пути до ресторана образовалось фактически шоссе. Ухабистое, правда, разравнивать землю пока что было не в моей компетенции, но это точно было куда лучше, чем хаотичные джунгли.

Каменные звери обходили его стороной — привязка давила. К тому же я расставил по всей длине трассы мандрилов-часовых. Им не надо было ни есть, ни пить, ни спать, так что они были идеальными стражниками. Теперь для любого посетителя дорога до «Семнадцати вкусов весны» будет не только безопасной, но и очень внушительной.

###

Вечером третьего дня я лежал на диване в своей квартире. Ноги на подлокотнике, руки за головой, глаза закрыты. Тело гудело. Три дня физической работы, магии, координации и контроля шторма почти без перерывов, на дозах кровокофе.

Очень хотелось спать. Собственно, я и пришел сюда, чтобы вздремнуть наконец, но сон почему-то все не шел, несмотря на усталость. Вдруг раздался стук в дверь.

Я открыл глаза. Три удара.

Странно. Мои давно входили без стука. А если я не хотел гостей, то просто закрывался на замок.

Встал. Подошёл к двери. На пороге стоял человек. Среднего роста. Тёмные волосы, аккуратная стрижка. Лицо — обычное, приятное, из тех, которые забываешь через минуту. Одет просто: свитер, джинсы, ботинки. Ничего запоминающегося.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос — мягкий, вежливый. — Меня зовут Григорий Стравинский. Можно войти?

— Нет, — покачал я головой. — Внизу, в ресторане.

Мы спустились молча. Стравинский шел на полшага позади, держа дистанцию. Не из вежливости, а из очевидного расчета. На таком расстоянии он успеет среагировать на любое мое движение.

У входа в ресторан я остановился, достал ключи. Руки даже минимально не дрожали. Это удивило меня самого — я ожидал дрожи, адреналинового скачка, чего-то такого.

Но нет. Внутри было пусто и очень тихо в преддверии разговора со вторым самым важным персонажем «Крови и Стали».

Я открыл внешнюю дверь, потом внутреннюю. В зале горел свет — приглушенный, только над барной стойкой и у дальнего столика. Витька сидел на табурете у стойки, со стаканом бренди. Олег в жилой зоне валялся на диване, играя в телефон. Надя читала книжку. Мы все вымотались с этой прокладкой дороги, так что дый отдыхал как мог.

Когда мы вошли, все трое разом повернулись на Стравинского.

Витька напрягся первым. Я видел, как под рубашкой вздулись мышцы предплечий, как побелели костяшки пальцев, сжавшихся в кулаки. Он не знал, кто перед ним, но тело работало раньше головы — определило угрозу, приготовилось к ответу.

Олег побледнел. Он-то как раз знал. Имя Стравинского в «Крови и Стали» звучало как приговор.

Я поднял левую руку раскрытой ладонью к своим. Жест, который мы отработали уже давным-давно — «спокойно, я контролирую ситуацию». Витька не расслабился, но и не двинулся с места. Олег сглотнул, отвел взгляд.

— Садитесь, — сказал я Стравинскому, указав на столик у окна. Тот самый, за которым любили сидеть Коля с женой, которые приходили на ризотто с белыми грибами.

Он сел прямо, как на фортепианной табуретке — спина ровная, плечи опущены, руки на столе.

— Чай? — спросил я.

— Пожалуйста.

Я прошел на кухню. Витька проводил меня взглядом, наклонился ко мне, когда я оказался рядом:

— Кто это? — шепотом. Голос низкий, напряженный.

— Очень опасный человек. Сиди тихо.

— А если он…

— Сиди. Тихо.

Витька сжал челюсть, но промолчал. Я поставил чайник, достал две чашки, лимон. Разрезал пополам, отрезал три ровных кружка, размял их в чашке пестиком. Стравинский любил очень лимонный чай. Поставил чашки, бросил пакетик в каждую, дождался кипятка, залил.

Отнес к столику, поставил его чашку перед ним, свою — перед собой. Сел.

Стравинский посмотрел на чай. На лимон. Потом поднял глаза на меня.

— Вы знаете обо мне больше, чем было бы прилично.

— Вероятно.

— Откуда?

Я отхлебнул чай. Кипяток слегка обжег нёбо, это помогло сосредоточиться.

— Давайте так, — сказал я. — Вы знаете, что тут был Стальнов. И хотите меня проверить. Сейчас, когда мы встретились лицом к лицу, еще больше. Верно?

Он кивнул.

С того самого момента как открыл дверь, я ощущал от него странно знакомое чувство, и мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, чем оно вызвано. Наконец, я осознал. Резонанс. Техника, что он изобрел и использовал, чтобы стать сильнейшим, и которую использовал я. Как бы тавтологично это ни звучало, но наши резонансы резонировали.

Он наверняка понял это куда раньше меня, и теперь прибывал в тихом недоумении, ведь о резонансе он не рассказывал никому и никогда. Взял чашку, сделал глоток. Поставил обратно. Пальцы обхватывали фарфор, длинные, тонкие, как у паука. Пальцы гениального скрипача и пианиста.

— Я помню события, которые еще не произошли. Помню людей, которых еще не встречал. И хотя я помню не все, я помню очень многое. Но я не помню ничего о вас. Вас не было в, как это сейчас принято называть, прошлом-будущем.

— Меня и не должно было там быть.

Пауза. За стеной жилой зоны кто-то сдвинул стул. Стравинский даже не повернул головы. Его внимание было целиком на мне.

— Объясните.

— Нет, — ответил я. — Не сейчас. Может быть, позже. А может, и нет. Давайте лучше перейдем сразу к тому, зачем вы пришли.

Он откинулся на спинку стула. Складки у рта стали глубже, но это было не раздражение. Скорее — заинтересованность.

Стравинский говорил спокойно, ровно, размеренно. Каждое слово — на своем месте, каждая пауза — выверена. Он не торопился, не давил, не пытался произвести впечатление. Просто излагал факты, как профессор на лекции, которому не нужно доказывать свою компетентность, потому что она очевидна.

Однако, неожиданно, его слова касались не Ока Бури и не его планов по уничтожению магии. По крайней мере не все. Проверив, как и Стальнов, просто в своей манере, насколько широки мои познания о будущем, он неожиданно перевел тему.

— Вы ведь в курсе, что в мире, не считая меня, всегда действовавшего обособленно, и Стальнова, который в этот раз тоже решил сыграть в одиночку, осталось еще пять бывших Абсолютов?

— Конечно, — кивнул я. — Лю По, Суза, Варпахос, Ла Роса и Джиндал. К сожалению никто из них не откликается на наши попытки установить контакт и сформировать союз.

— Потому что они уже сформировали свой союз, — хмыкнул Григорий. — Они связались друг с другом в течение первого месяца и уже сейчас делят мир на зоны ответственности, хотя пока что не действуют лично. Это показалось бы мне странным в прошлый раз, все-таки в прошлом-будущем многие из Абсолютов на дух друг друга не переносили. Но сейчас, когда они помнят, чем все закончилось, и после смертей Паоли и Каборе, их выбор даже выглядит логичным. И никто из них не хочет связываться с Россией, потому что она для них — неуправляемая зона. Из-за Стальнова, из-за меня… — он сделал драматическую паузу. — И из-за вас.

Я переварил это. Теперь закрытость мировых Абсолютов становилась понятна. Они банально не хотели связываться с настолько хаотичной переменной. Но вот насчет альянса…

С одной стороны Стравинский был прав. На фоне всего того, что они знали, объединение казалось закономерным, по крайней мере на первых порах, пока они не избавятся от угроз в лице Стальнова, Стравинского и меня. Но из того, что я помнил по книгам, настолько просто и быстро сформированный союз все равно казался аномалией.

Например, Джульетта Ла Роса — итальянская Сигиллистка-Абсолют. В прошлом-будущем она несколько лет встречалась с Габриэлем Сузой. Потом он ей изменил, они расстались, а через год Джульетта убила девушку, с которой Габриэль ей изменил, к тому моменту уже ставшую его невестой.

Прямо на венчании.

Превратив сигиллом с отложенным действием в мумию.

После этого между бразилией и италией едва не началась полномасштабная война, а Габриэль несколько раз пытался убить Джульетту и один раз впал в такое бешенство, что Игорю пришлось лично нестись в Пиззу, где Джульетта обитала, чтобы успокоить Сузу, иначе существовал риск полного уничтожения города.

И это был только самый яркий пример.

Лю По, китайский Биомант, не один раз кидал Риши Джиндала, индийского Мутата, на деньги, так как последний, хотя и был гениальным магом, в финансах был дуб-дубом.

Ирина Варпахос — греческая Менталистка, однажды жестоко подшутила над Джульеттой, подловив ее в момент уязвимости и внедрив в сознание установку, по которой во время ежегодного обращения президента Италии к народу, на которое Джульетта была приглашена как почетный гость, Сигиллистка вдруг встала и начала раздеваться в прямом эфире, благо, камеры успели вовремя выключить.

Суза, бывший тем еще бабником, на самом деле не слишком долго страдавший после гибели невесты, во время дипломатического визита в Китай «захомутал» какую-то там четвероюродную племянницу Си Цзиньпиня — Элементалистку уровня Сущности, признанную одной из самых красивых девушек КНР, к которой Лю По — толстый, обрюзгший пятидесятилетний дядька, безуспешно подбивал клинья с самого своего восхождения к власти, как Абсолюта.

За это, на самом деле, мне и нравилась «Кровь и Сталь». В этих книгах каждый персонаж был живым. Абсолюты не сидели в высоких башнях как кощеи, коварно и мудро правя своими землями. Они были людьми, с человеческими страстями, желаниями и проблемами. Просто масштаб этих проблем почти гарантировано выходил на международный уровень.

И Стальнов на самом-то деле не был исключением. Это Стравинский постоянно держался в тени, никогда не участвуя в большой политике и планомерно продвигаясь к своей цели в гордом одиночестве. Главный герой «Крови и Стали» тоже был далеко не безгрешен.

В результате за годы Века Крови между восьмеркой Абсолютов установились настолько натянутые отношения, что описание Стравинского «на дух друг друга не переносили» — было примерно настолько же справедливо, как если бы он сказал, что лев, задравший антилопу «причинил ей некоторые неудобства».

Теоретически эти пятеро действительно могли бы объединиться ради какой-то общей цели или против общего врага. Но на практике то, что такой союз продержался с лета и до сих пор, было ничем иным как чудом.

Тем не менее, Стравинскому было не за чем врать мне об этом. Как минимум потому что Стальнов должен был уже совсем скоро вернуться с вердиктом относительно того, что о моем плане думают в мире. Вот только даже так оставался вопрос.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я.

— Потому что у меня есть предложение.

Предложение было простым. На удивление простым для человека, который в книге выстраивал многоуровневые стратегии, просчитывая каждый ход на десять шагов вперед.

— Я не трогаю ваш шторм, — сказал Стравинский. — Ту аномальную зону, которая формируется вокруг вашего ресторана. И позволяю нейтрализовывать другие шторма, которые будут возникать в непосредственной близости от городов, так как их, как и этот, можно использовать в качестве баз. Это разумно.

— Спасибо, — сказал я.

— Взамен вы не мешаете мне закрывать остальные шторма. Каждый из них — источник маны, которая отравляет окружающую среду.

Я вздохнул.

— Нет.

Пауза. На этот раз — длиннее предыдущих.

— Нет? — повторил он. Голос не изменился — все тот же ровный тон, все та же академическая невозмутимость.

— Нет. Мне нужны дикие шторма, и вы знаете, для чего. Они выравнивают магический фон, дают естественный рост концентрации маны. Ну, что я рассказываю. Вы и сами прекрасно все знаете.

— Знаю, — сказал он, и впервые в его голосе проступило что-то живое. — Магия — это болезнь. Штормы — симптомы. Единственное лечение — ампутация. Закрыть все. Выжечь дотла. Не дать ей укорениться.

Я смотрел на него и видел стоящую за этой убежденностью трагедию. Вот только здесь, в этой реальности, его семья была жива. Он, фактически, мстил воспоминанию.

Понятно, что было невозможно так просто забыть это, но он всерьез собирался пожертвовать в том числе и собой ради повторения того же финала. И в таком случае для него самого, как бы цинично это ни звучало, не будет разницы между двумя вариантами, ведь после завершения истории он уже не сможет остаться со своей семьей.

— Магия — не болезнь, — сказал я как можно мягче. — Магия — просто еще одна часть нашего мира. Опасная, да. Но это как особый ингредиент вроде рыбы фугу. Если не знаешь, как с ним обращаться, то умрешь. Но если знаешь, то получишь изысканный деликатес.

— Повар, — произнес он с чем-то, похожим на горькое признание. — Вы все измеряете своей кухней.

— А чем плохи метафоры?

— Метафора определяет мышление. Ваша метафора подразумевает, что магию можно приручить, добавить в рецепт, контролировать пропорции. Моя — что фальшивая нота в симфонии разрушает все произведение. И магия — это фальшивая нота в симфонии мира.

Я откинулся на стуле. Помолчал немного.

— Мы не договоримся, — сказал я.

— Нет, — согласился он. — Не договоримся.

Мана в воздухе вокруг него начала уплотняться. Я почувствовал это как перепад атмосферного давления перед грозой.

Его аура разворачивалась волнами. Первая волна была как далекий гул, низкий, на грани слышимости. Вторая оказалась громче, плотнее, надавила на барабанные перепонки. Третья стала еще сильнее, и я почувствовал, как столешница под моими пальцами завибрировала, мелко, на пределе восприятия.

Крещендо.

Он играл. Буквально играл — своей маной, своим резонансом, созданным именно на основании музыкальной концепции. Каждая волна давления строилась на предыдущей, не затухая, а усиливаясь, как нота, которую поддерживает педаль сустейна.

Четвертая волна. Чашки на столе задребезжали. Чай в моей чашке подернулся рябью. Свет над барной стойкой моргнул.

Пятая. Давление усилилось настолько, что у меня уже по-настоящему заложило уши. Во рту появился привкус металла — ихор в моей крови реагировал на чужую ману, резонировал в ответ. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, подстраиваясь под ритм, который задавал Стравинский.

Витька за стойкой вцепился в край столешницы. На его лбу выступил пот. Олег прижался к стене, побелев, как бумага. Книжка Нади выпала на пол.

Шестая волна. Стекла в ставнях загудели на одной ноте — противной, зудящей. Воздух стал тяжелым, его приходилось вдыхать с усилием, будто дышишь через мокрую ткань. В отличие от меня, просто компенсировавшего резонансом отсутствие таланта, он в дополнение к резонансу был истинным гением магии. Каждый импульс — точно в такт, каждая волна — точно на пике предыдущей.

Его резонанс был чище моего. Я это понял сразу, без иллюзий, без попытки себе польстить. Даже без того, что он уже скорее всего подобрался к пику шестого уровня.

Но, что бы там ни было, я не собирался сидеть и просто принимать его удары.

Я поймал момент пика его резонанса, и ударил в эту секунду сам. Сейчас я понимал, насколько мой резонанс отличался от его. Я действовал куда более плавно, и не контролировал весь процесс от начала и до конца, позволяя мане самой определять подходящие мгновения. Он действовал куда более строго и академично, если так можно выразиться.

Уже после первого пика, в который я вступил в противостояние, мы вошли в жесткий рассинхрон. Но это было и не важно. Важнее было то, кто победит в этом метафорическом перетягивании каната.

Спустя секунд двадцать ходуном ходило уже все здание и, если бы не укрепляющие глифы, от ресторана бы не осталось и следа. Однако я держался, хотя и было очевидно, на чьей стороне преимущество. Полностью захватить пространство и задавить меня у Стравинского не вышло.

И, наконец, он снял свой резонанс. Я почти тут же снял свой. Хотя никаких реальных звуков так и не прозвучало, не считая стона испытываемого на прочность здания, сложилось четкое ощущение, что в зале вдруг резко стих рев взлетавшей ракеты или чего-то подобного.

— Ваш резонанс очень грубый, ему не хватает точности и контроля.

— На мой взгляд мана, как и ингредиенты при готовке, должны сами подсказывать, когда пускать их в ход, — пожал я плечами.

— Ваша мана — возможно, — кивнул он с невозмутимостью.

Потом встал.

— Я не трону ваш шторм. Из солидарности. Но, раз мы не пришли к соглашению, не ждите, что я проявлю снисходительность в чем-то другом.

— Приму к сведению, — кивнул я. — До свидания, Григорий.

— До свидания, — ответил он. И вышел.

Прошло несколкьо секунд. Потом в зал вышел Витька.

— Это, сука, что было?

— Он проверял нас, — нахмурился я. — Точнее, меня.

— И? — Олег тоже вышел из жилой зоны. Цвет начал возвращаться на его лицо, но глаза оставались дикими. — Какие результаты?

— Пока что будем жить.

— Я… я его помню. Не лицо, но… ощущение. Когда он начал давить, я вспомнил. Это он уничтожил…

— Олег, — перебил я. — Потом.

Он замолчал. Сглотнул, кивнул.

Витька посмотрел на дверь, куда ушел Стравинский.

— Он сильнее тебя.

— Да.

— Намного?

Я вздохнул. Потер переносицу, прогоняя остатки давления из головы. В висках все еще пульсировало, и привкус металла во рту не уходил.

— Пока — да, намного. Но никто не скажет, что будет в конце.

Витька хмыкнул. Подошел, хлопнул меня по плечу, тяжело, как всегда.

— Одыхайте, — вздохнул я, вставая. — Нас ждет много работы.

Они немного постояли, потом, не сговариваясь, двинулись к дверям, в которых столкнулись с Лизой, очевидно, прибежавшей выяснять, что произошло. Витька поймал ее, развернул и повел обратно, тихо начав рассказывать про визит Стравинского.

Я остался один в зале. Прошел в жилую зону, сел за барную стойку, положил руки на дерево. Посидел, переводя дыхание. Потом вернулся в зал, убрал чашки с чаем, протер стол.

А когда вернулся к стойке, карман вдруг завибрировал. Телефон. Магический, тот самый.

Я достал его, разблокировал экран. Уведомление. Простое, белое, со значком приложения, в котором хранились все сорок семь томов «Крови и Стали».

Новая глава.

«Том 48. Глава 1».

Я несколько секунд тупо смотрел на экран. Сорок восьмой книги не существовало. Ее не могло, не должно было быть. Но на экране продолжала призывно светиться иконка.

Минуту я боролся с сомнениями. Потом нажал на оповещение.

Текст начинался без предисловия. Ни вступления, ни ремарки автора. Просто абзац, написанный в прошедшем времени, как свершившийся факт.

«На четвертый день после появления каменного шторма, около одиннадцати вечера, в мир вош ла Ирина. Он а приш ла с севера, где гранитные стволы расступались, образуя коридор, проложенный владельцами шторма. Е е метод был прост и безупречен: ментальное доминирование над каменными часовыми. Перехват контроля не требовал от не е физического контакта — достаточно было распространения маны. Часовые, привязанные к хозяину шторма через ритуал крови, оказались между двумя волями. И каменные звери начали метаться».

Я перестал читать. Посмотрел на стену. Потом — снова на экран.

' Через пятнадцать минут перв ый кордон часовых переш е л под е е контроль. Через полчаса второ й. Хозяин шторма почувствовал вторжение как зуд на коже. Он понял, что происходит, когда третий кордон каменных гвардейцев-обезьян развернулся и двинулся к ресторану вместо того, чтобы стоять и сторожить дорогу '.

Дальше шли подробности. Состав группы сопровождения Джульетты — двое, оба четвертого уровня, расходный материал, маршрут, тайминг.

Последний абзац.

' Когда Ирина отступила, п еред уходом он а произн есла четыре слова, которые изменили всё'.

Четыре слова. Автор не написал какие.

Я убрал телефон в карман. Часы на стене показывали девять сорок три.

У меня было чуть больше часа.

Маной я подал сигнал ребятам и вскоре они, только что ушедшие на отдых, снова спустились в ресторан, недоумевая о причинах экстренного сбора.

— У нас проблема, — начал я без предисловий. — С очень высокой вероятностью через час к нам в шторм наведается Ирина Варпахос. С крайне недобрыми намерениями.

Разумеется, они знали имя Абсолюта-Менталистки.

— Откуда знаешь? — спросила Лиза с некоторой дрожью в голосе.

— Считайте, что мне пришло откровение.

Я не стал объяснять подробности.

— Думаю, справимся, — не слишком уверенно сказал Олег. — Все-таки даже Стальнов и Стравинский еще только на пике шестого уровня, а значит и Абсолюты не могли зайти дальше. Пятеро против одного, на нашей территории — пусть попробует что-то сделать.

— Она не шестого уровня, — вздохнул я. — Седьмого.

Это была самая главная причина, почему прочитанная глава настолько напрягла меня. Олег был прав. Стальнов и Стравинский были сильнейшими, но все равно еще не сумели вернуться на седьмой уровень. И хотя я не исключал, что Ирина нашла какой-то уникальный новый метод тренировок, верилось в это с трудом.

— А вот это уже плохо… — протянул Витька.

— Хорошо то, что мы знаем о ее появлении. Так что будем готовиться.

###

В десять тридцать зазвонил телефон. Не магический — обычный спутниковый, который нам передал Грачёв.

— Сергей, — голос заместителя министра. Сухой, напряжённый. — Трое неизвестных магов пересекли границу в Белгородской области. Один отделился от группы, движется к Москве. Спутник потерял его, так как Москва находится в зоне, где все сигналы глушатся. Но из того, что успели определить: женщина, европейка, темные волосы, около пятидесяти.

Я посмотрел на часы. Десять тридцать две.

— Знаю, — сказал я. — Это Ирина.

Пауза.

— Варпахос⁈

— Да. И ее цель — мы.

— Откуда такая уверенность?

— Долгая история. Пришлите подкрепление к южному выходу из шторма. Не внутрь — к выходу. Настолько крупное, насколько возможно. Если она попробует уйти в том направлении, попробуйте задержать.

— Понял. Мы попробуем, конечно, но ты сам должен понимать…

— Мы постараемся ее ослабить как можно больше.

— Ясно. Сергей, будьте…

— Знаю. Конец связи.

###

Я почувствовал ее через пятнадцать минут. Мы к этому моменту уже стояли на позиции — в пятнадцати километрах от ресторана, примерно в трех-четырех от границы.

Привязка дёрнулась, как будто кто-то тронул натянутую струну в моей голове. Я замер, прислушиваясь. Каменные стволы, гравий под ногами, часовые на ветвях — я чувствовал их всех. Каждый объект, как пространство кухни: плиты, холодильники, раковины, а также продукты и утварь.

И сейчас на мою кухню кто-то лез.

Как и было описано в новой главе, часовые, которые должны были неподвижно охранять дорогу, шевельнулись. Я чувствовал его через привязку: секунду назад он сидел на ветке, сканируя периметр, а потом вдруг спрыгнул на землю и пошёл к ресторану.

Самой Ирины я пока не ощущал, вероятно, она мастерски прятала свое присутствие с помощью магии Менады, но был уверен, что засеку ее, когда она расширит масштаб своего воздействия.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. На кухне может быть только один шеф.

— Началось, — сказал я. — Она перехватывает часовых.

— Что делаем?

— Ждем, когда она проявится, а потом атакуем.

Прошло несколько минут. И уже несколько десятков часовых продвигались к ресторану. В мозгах у каждого из них сейчас творился полный хаос. Два разных приказа сталкивались и начинали конфликтовать между собой, но так как Менталистка была ближе, ее воля оказывалась сильнее.

Тем не менее, полностью и идеально подчинить стольких монстров, выведя их из-под контроля шторма, было невозможно даже для мага седьмого уровня.

Мандрилы вертели головами, поднимались на задние лапы, падали, снова поднимались. Один врезался в ствол дерева, уйдя с прямого маршрута. Другой сел на землю и несколько секунд просто раскачивался, как маятник, пока Ирина не восстановила контроль над ним.

И каждый мечущийся часовой отдавался во мне резким, дёргающим ощущением, как если бы кто-то схватил мои пальцы и начал их выворачивать. Один палец — терпимо. Но не тридцать и не сорок за раз.

Но, наконец, количество испускаемой Ириной маны стало настолько большим, что ей уже невозможно было скрыться ни под какой маскировкой. Я отчетливо ощутил ее, идущую следом за толпой мандрилов.

И как только это произошло, я отдал команду деревьям, выстроенным вдоль дороги, использоать свои корни, чтобы обрушить грунт.

Дорога за ее спиной резко просела, образовав провал глубиной в несколько метров, шириной от края до края дороги и длиной почти в тридцать метров. Пыль взлетела, закрыла обзор. Сверху рухнули обломки ветвей, сломавшиеся от слишком резкого движения деревьев.

На седьмом уровне Маги могли использовать кровь напрямую, как платформы или оружие без какой-либо отдельной магии. Так что по сути Ирине ничего не мешало улететь обратно.

Но для Менталистки, чья магия была максимально НЕ связана с физическим миром, такие полеты были крайне затруднительны без огромных запасов маны, что давал восьмой уровень Сущности. И если бы она решилась бежать, то оказалась бы крайне уязвима перед нашими атаками.

Бежать, однако, она была вовсе не намерена. Я почувствовал через привязку — она даже не сбавила шаг.

По моему приказу мы устремились вперед и вскоре увидели впереди нестройную колонну мандрилов, а за ними — хрупкую женскую фигурку. Ирина была старейшей из Абсолютов, сейчас ей должно было быть около семидесяти. Однако благодаря пропитавшей тело мане выглядела она в лучшем случае на пятьдесят, а то и на сорок.

Одета в тяжелое платье, поверх которого в русскую зиму она носила длинный пуховик, но, попав в шторм, где было стабильно плюс десять, пуховик она сняла и теперь просто несла в руках. Никаких артефактов на виду.

Человек, который шёл по чужому шторму, как по собственному саду.

Сейчас, когда я был уже настолько близко, мой контроль над мандрилами через привязку начал восстанавливаться. И хотя полноценно отдавать им приказы или тем более перехватить контроль у меня не получалось, я сумел заставить их расступиться, чтобы открыть дорогу для Витьки.

Шестиметровый гигант с густо-красной, почти черной кожей рванулся вперед, прямо на Ирину. Она остановилась, подняла голову, безразлично посмотрела на Витьку, и вскинула руки.

Щит, выстроенный из концентрированной маны Менады, вспыхнул между ней и Витькой. Я ощущал его, полусферу из спрессованного давления, которая могла остановить магию любой школы.

Кулак Витьки врезался в щит. Раздался гул, от которого у меня зазвенело в ушах даже на расстоянии почти ста метров. Щит выдержал, Ирина осталась цела, но ее отбросило на пару метров, и контроль над часовыми на секунду ослаб. Я почувствовал через привязку: давление на моих мандрилов просело, они замерли, перестали метаться.

Я тут же ударил контролирующим импульсом. Через привязку, через кровь, через ядро шторма.

Мои часовые. Мои.

Слушать.

Только.

Меня!

Четверо ближайших мандрилов дёрнулись и рванули к Менталистке. Она к этому времени уже восстановила равновесие. Одна рука вперёд — и два мандрила замерли в прыжке, зависнув в воздухе. Ментальный захват, прямой контроль. Она развернула их, и они обрушились на двух оставшихся, сцепились, покатились по камням, грызя друг друга хрустальными зубами.

Другой рукой она использовала магию на Витьке, из-за чего он, уже занесший огромный кулак для повторного удара, замер на месте, будто его выключили.

Олеговы тигры наскочили, пробежавшись по головам мандрилов. На этот раз он не стал мелочиться и за имевшийся час создал сразу десяток. Зелёные тела из переплетённых лоз, быстрые, гибкие, с шипами вместо когтей.

Менталист дёрнулся. Ментальная магия против растений работала плохо — у растений не было даже такого разума как у мандрилов, который можно контролировать. Тигры налетали на барьер и останавливались, но это все-таки была не стена в привычном смысле.

Лозы, растущие из их тел, начали просачиваться через защиту и подбираться к телу Ирины. Она недовольно фыркнула и выбросила импульс маны, в котором, судя по сигналам от привязки, содержалась крайне мощная магия внушения. Ее хватило, чтобы не только тигры и мандрилы, но и даже Витька вместе с ними развернулись в нашу сторону и бросились в атаку, давя и круша тех мандрилов, что стояли слишком далеко от Ирины и не попали под волну внушения.

Тут подключилась Надя. Она взмахнула руками, распыляя в воздух кровь (в отличие от Ирины, на пятом уровне она пока что не умела использовать магию через чистую ману). Но превращенная в туман кровь вполне успешно накрыла всех, кто был загипнотизирован Ириной.

Не знаю, что именно Надя использовала, но это сработало достаточно хорошо по крайней мере на Витьку. Он остановился, тряхнул головой, потом издал низкий яростный рык, видимо от осознания того, что с ним только что сделали, и натурально выстрелил собой в воздух, подпрыгнув больше чем на десяток метров, чтобы обрушиться на барьер Ирины сверху.

Я, уловив подходящий момент, включился тоже. Уже разогнанная резонансом мана, которую я гонял по телу последние пару минут, преобразовалась в огненное копье с крайне внушительной мощью, устремившееся прямо в Ирину. А следом за ним, сохраняя еще силу накопленного резонанса, ударило второе копье из концентрированной силы разложения Некромантии.

Седьмой уровень отличался от шестого возможностью использовать магию не через кровь, а через чистую ману, что было намного проще и удобнее. Но также это было и куда менее эффективно. А сейчас Ирине нужно было использовать все резервы, чтобы справиться с такой тройной атакой.

Она выбросила вперед руки с широко растопыренными ладонями, из которых хлынули потоки крови, усиливая барьер в разы. А когда удар Витьки отскочил от защиты, а мои копья бессильно стекли по куполу, она атаковала уже сама, и тоже всерьез.

Один-единственный, концентрированный ментальный удар, направленный на всех, кто находился в радиусе более чем сотни метров.

У меня потемнело в глазах. Колени подогнулись. В голове загудел белый шум, как в сломанном телевизоре. Я упал на четвереньки, упёрся руками в каменный грунт. Во рту появился привкус крови, кажется, я прикусил язык.

Пятиметровая фигура Витьки пошатнулась, сделала шаг назад. Ещё один. Гигантизация начала оплывать — слои брони проседали, теряя форму. Четыре метра. Три с половиной. Он держался, но давление было невозможным.

Олеговы тигры рассыпались. Просто рассыпались — без удара, без контакта. Ментальный импульс разорвал связь Олега со зверями, и те потеряли форму, превратились в кучи зелёной массы.

Надя лежала на боку, в сознании, и явно изо всех сил сопротивляясь, но разница в силах и навыках была слишком велика.

Нас вытащила Лиза. Я не увидел, что она сделала, но почувствовал через привязку. Пространственный обмен.

Ирину попросту вырвало из ее купола-барьера, поменяв местами с самой Лизой. Она оказалась прямо рядом со мной и, казалось бы, эффект магии должен был только усилиться. Но момент перехода дестабилизировал магию Менталистки и сломал концентрацию, так что давление почти пропало.

Мне этого хватило. Резонанс начал разгоняться с максимально возможной скоростью и уже через секунду я ударил по Ирине огненной струей. Далеко не такой мощной, как копье до этого, но на ней уже не было барьера.

Она закричала, когда пламя охватило ее с левого бока. Первый раз за весь бой — коротко, зло, на родном греческом. Чистой маной Ирина быстро сбила пламя, но переломный момент в столкновении уже был пройден.

Витька, тоже пришедший в себя, восстановил свой максимальный размер и за три секунды преодолел разделяющее его и Ирину расстояние, врезавшись в нее, лишь в последний момент успевшую выставить новый щит, плечом, будто стенобитный таран.

Ирину откинуло на этот раз на пару десятков метров и, судя по всему, ударная волна повредила ей плечо, потому что правая рука повисла плетью. Темно-карие глаза быстро оценили обстановку. Витька. Тигры Олега снова собирались из обломков. Я уже готовил новую атаку.

Она была одна. Сильнее каждого из нас в отдельности — да. Но не сильнее всех вместе. Не здесь. Она выругалась, сформировала платформу из крови, поднялась в воздух.

Витька хотел подскочить и схватить, но я резким окликом его остановил. У нас в планах не было убивать или ловить Ирину. Тем более, если бы она решила сражаться до конца, кто-то из нас самих вполне мог бы не дожить до финала этого боя.

Ирина хмыкнула, но в ее взгляде, направленном на нас, уже не было пренебрежения. Подлетев повыше, она развернулась в сторону выхода из шторма, и я уже подумал, что на этом все закончилось, но затем она вдруг оглянулась на меня через плечо и на чистом русском, хотя и с ужасным акцентом, произнесла:

— Автор передаёт тебе привет.

Глава 17.

Я сел на землю прямо там, где стоял. Ноги не держали.

Витька уменьшился до нормальных размеров. Тяжело опустился рядом, уперся локтями в колени. Кровавая Броня рассасывалась, обнажая обычную кожу — бледную, покрытую потом.

— Живы? — голос сорвался, он откашлялся, повторил: — Живы?

— Живы, — ответил Олег.

Надя поднялась. Качнулась, но устояла на ногах. Лицо серое, под глазами — тёмные круги. Ментальный контрудар мага седьмого уровня — не шутка.

— Я в порядке, — сказала она. Голос ровный, руки — нет. — Голова гудит. Пройдёт.

Лиза лежала на земле на самом краю созданного мной провала в земле, раскинув в стороны руки. Сотворение настолько сложное и тонкое заклинание как пространственный обмен, будучи под давлением ментальной магии, должно быть, стоило ей всех сил. Так что на вопрос Витьки она просто слабо махнула рукой, даже ничего не сказав.

Помолчали, переводя дух. Ветер шелестел каменными ветвями. Где-то далеко скрипнул ствол — мандрил перебирался с ветки на ветку, возвращаясь на свой пост.

— Серёг, — сказал Витька, наконец. — Что она сказала в конце?

Я потёр лицо. Щетина кольнула ладонь.

— «Автор передаёт тебе привет».

Тишина.

— Какой автор? — спросил Олег.

Я достал магический телефон. Открыл первую главу нового тома, пролистал к последнему абзацу.

«Перед уходом он произнёс четыре слова, которые изменили всё».

Четыре слова. «Автор передаёт тебе привет».

Новая глава описала вторжение менталиста до того, как оно произошло. Без подробностей самого боя, так что тут нам пришлось импровизировать, но то, что было сказано, полностью совпало с действительностью.

Мало этого, Ирина знала об Авторе. О том, кто написал «Кровь и Сталь». О том, кто создал телефон. Получается, он присутствовал прямо сейчас в этом мире, и все равно знал о том, чего еще не произошло.

А значит, Автор был не просто летописцем, переславшим в прошлое хронику уже свершившихся для него событий. Летописцы записывают то, что уже случилось. Новая глава описала то, что ещё не произошло. Значит, Автор не записывал — он писал. Не фиксировал — планировал. Или знал. Или видел. Или…

###

Новые главы. Те, которых быть не должно. Они писались прямо на моих глазах. Вторая, третья, четвертая. Они появлялись по одной в день и уже касались не только меня, Игоря или Стравинского.

Когда-то я смотрел сериал, в котором главный герой каждый день получал газету с завтрашними новостями. Сейчас я ощущал нечто похожее. Все, что было записано в главах, сбывалось на следующий же день (ну, по крайней мере то, что я мог проверить через Грачева и его связи).

Значило ли это, что Автор был еще и пророком? Или он и правда редактировал реальность своими главами? Происходило что-то очень неприятное, и Автор теперь вдруг оказался не помощником и путеводной нитью, а в лучшем случае сообщником. В худшем же случае этому неприятному он и был виновником.

К сожалению, я не мог задумываться об этом слишком надолго. Радовало одно: новые главы касались только людей. Шторма и аномалии оставались теми же, что я помнил, и автор либо не мог, либо не хотел влиять на места и даты возникновения магических событий.

Так что на третий день после сражения с Ириной, когда я достаточно отошел от шока и недоумения, после завтрака я достал и развернул на столе карту, на которую от руки были нанесены места и даты возникновения всех аномалий и штормов на ближайшие месяцы.

Без цветовых меток были те, что еще не появились. Зеленым были помечены те, что силы правительства или наших знакомых магов закрыли. Синим — те, которые нейтрализовали. Красным — еще активные. Чёрным — те, что, насколько было известно разведке, закрыл Стравинский. Эта информация обновлялась дважды в день благодаря связи с Грачевым, и чёрных крестов на карте с каждым разом становилось все больше. Он, казалось, вообще не отдыха.

— Ладно, хватит прокрастинации, — сказал я больше самому себе. — Витьке нужен Орб.

В сражении с Ириной он достиг предела пятой школы и почувствовал, что готов поглотить новую магию и выйти на шестой уровень. Все склонились над картой, изучая варианты. Наконец, Олег ткнул пальцем в карту. Ногинский район. Сорок километров от Москвы, к востоку. Красная точка.

— Вот тут вроде бы было подходящее место.

Я этого шторма не помнил по книге, так что пришлось лезть в записи, где имелись ссылки на все пометки на карте.

— Шторм сформировался три дня назад, — прочитал я. — Биом болотный, с кислотными водами и грибковой фауной. Ядро — Орб Гемомантии, с магией Кровавого Аватара. Действительно очень неплохо.

— Когда выходим? — Витька тут же выпрямился, готовый отправляться хоть прямо сейчас.

Я видел, как напряглись мышцы шеи, как расширились ноздри. Предвкушение. Голод до силы, который шесть месяцев не давал ему покоя и позволил стать одним из лучших Гемомантов России.

— Завтра утром, — ответил я. — Полным составом.

— Отцу сообщишь? — спросила Лиза.

— Конечно, — кивнул я.

По уже давно сформированной договоренности военные обеспечивали нас транспортом до границы аномалии, и я не думал, что в данном плане будет большая разница между аномалией и аномальным штормом.

Сборы заняли весь остаток дня. Все-таки мы отправлялись не просто в аномалию с известными периметрами, к которым нужно было просто подобрать «ключи». Шторм был отдельным миром, и в нем предстояло полноценно выживать. Тем более что болота, кислота вместо воды и атмосфера, полная грибковых спор — то еще приключение.

Благо, за эти полгода мы успели накопить более чем достаточно самого разного оборудования и экипировки, и теперь нужно было просто разобрать наши запасы и перекидать все, что понадобится, Лизе в подпространство.

Олег готовил зверей. Новых: болотная фауна требовала другой биомассы. Не тигры и медведи, а жабы, змеи, ящерицы. Ну и в противовес и дополнение к ним — цапли и журавли. Он сидел над горшками, кормил ростки кровью, бормоча себе под нос.

К вечеру всё было готово. Рюкзаки с самым необходимым собраны, хранилище Лизы забито гермокостюмами, противогазами, фунгицидами и прочей всячиной, маршрут утверждён.

Мы поужинали. Рис с тушёнкой — банально, но калорийно. Витька съел две порции. Олег ковырялся в тарелке, задумавшись. Надя убрала посуду. Я проверил часовых через привязку — всё спокойно. Лёг спать.

В два ночи меня разбудил телефон. Грачёв, больше некому. Я сел на кровати, продрал глаза. Нащупал трубку, нажал ответ.

— Сергей. — Голос Грачёва. Недовольный, напряженный. — Ногинск.

— Что — Ногинск?

— Шторм закрыт. Час назад. Биом рассеивается.

Пауза.

— Кто?

— А есть варианты? Стравинский.

Я закрыл глаза. Открыл. М-да.

— Понял. Спасибо.

— Сергей, мне жаль.

— Знаю. Конец связи.

Я положил трубку на тумбочку. Встал, вышел из квартиры и зашел в дверь напротив — в квартиру, где жил Витька. Он не спал, тренировался.

— Что такое?

— Стравинский закрыл Ногинск, — сказал я со вздохом.

Витька посмотрел на меня. Я увидел, как расширились его зрачки, как дёрнулась скула. Я понимал, что он в ярости. Но ему хватило самоконтроля ее не выплеснуть.

— Что?.. — наконец произнес он. — Что дальше?

Мы спустились вниз, в ресторан, сели за стол. Я снова разложил перед нами карту, пометил черным крестом Ногинск. Оперся руками о карту. О красные, синие, зелёные, чёрные точки.

Стравинский был сильнее. Быстрее. Он работал один, без команды, без необходимости кого-то кормить, лечить, защищать. Он мог пересечь пол-России за сутки и закрыть шторм, который мы только начинали планировать. И он это делал.

Признаться, я не мог даже предположить, что он настолько разгуляется. Была ли вероятность, что такой разгон он взял после нашей беседы? Вполне.

Так или иначе, мы проигрывали гонку. Каждый день — проигрывали. Каждый чёрный крест на карте — потерянный Орб, потерянный ресурс, потерянная возможность выровнять магию двух миров.

Чтобы противостоять Стравинскому, мне нужен был тот, кто мог с ним тягаться. Тот, кто был достаточно силён, чтобы противостоять и Стравинскому, и альянсу Абсолютов, которые рано или поздно придут снова.

Такой человек был один.

— Нам нужен Стальнов.

###

Витька ушел к себе, а я, отправив сообщение Грачеву, остался на кухне один. Чтобы очистить голову и успокоить нервы, я взялся варить новую порцию бульона. Вода в огромной кастрюле быстро закипела под воздействием магии огня. Я снял пену, убавил огонь, бросил коренья: морковь, сельдерей, несколько луковиц целиком, неочищенных, для цвета, лавровый лист, перец.

Автор. Стравинский. Альянс Абсолютов. Стальнов.

Четыре переменных. Четыре игрока, и у каждого свои правила.

Автор пишет будущее и, судя по всему, подыгрывает Абсолютам. Зачем? Не знаю. Но он явно хочет, чтобы что-то произошло определённым образом. Мои действия — это часть его плана. Или нет. Или частично.

Стравинский активно уничтожает магию, как и решил. Лишает нас ресурсов и значительно понижает шансы выровнять мировой фон маны в достаточной степени. Не прямо-таки враг, но противник, которого нельзя переубедить.

Альянс контролирует мир за пределами России и заключивших с нами союзы стран. Пятеро Абсолютов, и не удивлюсь, если они все достигли седьмого уровня, возможно, с подачи Автора. Рано или поздно они придут снова. Ирина была только разведкой, прощупыванием почвы.

Стальнов оставался единственным, кто мог изменить расклад. Если согласится, конечно, потому что тоже не факт, ведь он сам сказал, что работает один.

Я снял кастрюлю с огня. Процедил бульон через сито — золотистый, прозрачный, с мелкими капельками жира на поверхности. Убрал в хранилище, предварительно отлив себе кружечку.

Сел за стойку. Магический телефон завибрировал в кармане. Я достал его, разблокировал экран. Ждал увидеть новую главу, но на экране было не это.

Прямое сообщение. Белый текст на чёрном фоне. Без заголовка, без номера главы, без оформления. Просто две строчки.

«Ты начинаешь понимать. Но д оверься мне».

Я смотрел на экран. Бульон остывал в чашке. За окнами скрипели каменные стволы, где-то далеко ухнул мандрил.

«Доверься».

Тому, кто раздаёт информацию врагам. Тому, кто написал сценарий, в котором я — персонаж. Я ведь до сих пор безоговорочно доверял его текстам. Может быть, зря?

###

Стальнов приехал ранним утром.

Олеговы тигры, которых он теперь не загонял обратно в горшки вне зависимости от ситуации и они сидели по сторонам от входа, как петергофские львы, зарычали.

— Игорь, — поздоровался я, пуская его в зал.

— Шеф, — поздоровался он в ответ.

Мне такое неожиданное обращение даже польстило.

— Кофе? — спросил я.

— Можно, — кивнул он.

Я вернулся на кухню, поставил турку на плиту. Вода, мелкий помол, щепотка соли, кардамон. Огонь — слабый, на самом краю горелки. Кофе не терпит спешки.

Стальнов сел за угловой стол, витька появился через минуту, спустился из квартиры на рык тигров. Увидел гостя, остановился на лестнице. Кивнул Стальнову, тот кивнул Витьке в ответ.

Надя, Олег и Лиза не появились, ну да и ладно. Разговор все равно был только для меня и Игоря.

Я принёс кофе. Две чашки, белый фарфор, тонкий ободок. Одну — Стальнову, другую — себе. Сел напротив.

Стальнов взял чашку, сделал глоток. Поставил обратно.

— Хороший кофе, — сказал он.

— Спасибо.

Пауза. Я ждал. Он прилетел не ради кофе.

— Я был в Китае, — начал Стальнов. Голос низкий, ровный, как у диктора, читающего сводку. — По мне отказал, Суза тоже. И сверх того, попытался меня убить. И у него почти получилось.

Я резко поставил чашку на блюдце, кофе плеснул через край, тёмная капля поползла по белому фарфору.

— Как?

Стальнов поднял левую руку. Рукав задрался, обнажая предплечье. Поверх кожи шёл шрам — рваный, бугристый, розовый, от запястья до локтя. Свежий.

— Кровавые клинки, — сказал он. — Я успел выставить щит, но один прошёл. Но проблема не в этом.

— А в чём?

— Хотя я продожаю использовать магию стали, по сравнению с прошлой жизнью мой стиль боя, который Суза должен был помнить, изменился. Не кардинально, но я закрыл многие недочеты, которые было поздно исправлять в тот раз. Однако он ко всему был готов. Словно получил инструкцию о том, как меня победить, заранее.

Я сжал пальцы на чашке.

— Витьк, оставь нас, пожалуйста.

Брат, уже успевший занять свое любимое место, недовольно хмыкнул, но все-таки встал и ушел на улицу.

— Автор, — сказал я, проводив его взглядом.

Стальнов посмотрел на меня с недоумением.

— Ты о чем?

Я помолчал, взвешивая в последний раз то, что собирался сделать. Потом полез в карман.

Телефон лёг на стол между нами.

— Что это? — спросил Стальнов.

— Книга. Про тебя.

Я открыл приложение. Пролистал до первого тома, показал Стальнову обложку. Потом промотал к середине, к главе, где Игорь первый раз входил в аномальный шторм. Повернул экран к нему.

— Сорок семь томов, — сказал я. — Серия книг в сети. Я читал её семь лет, воспринимая как простую выдумку. Но там был описан весь Век Крови. От начала до конца. Вот откуда у меня столько знаний, в том числе тех, которых нет ни у кого. Вот почему я тебя так хорошо знаю.

Стальнов взял телефон. Пальцы коснулись экрана. Он листал. Читал. Лицо оставалось неподвижным, только желваки перекатывались под кожей, и пальцы сжимали телефон чуть сильнее с каждой страницей.

Я дал ему пять минут. Потом заговорил.

— Автор написал эти книги из будущего и отправил их в прошлое. По крайней мере я так думал. Я — единственный, кто добрался до финала.

Стальнов не поднимал глаз. Листал.

— В финале ты проиграл, — сказал я.

Пальцы замерли.

— Ты отправился в Око Бури, но вашем со Стравинским бою он победил. И, хотя этого не было сказано напрямую, скорее всего использовал ядро Ока Бури, запустил цепную реакцию. Вся мана Земли исчезла. Все маги погибли.

Стальнов положил телефон на стол. Медленно, аккуратно, как кладут оружие.

— Это Автор ускорил Век Крови десятикратно, — продолжил я. — Попросил изменить финал. Полгода от него не было ни слуху, ни духу, но теперь телефон вдруг начал обновляться. Выходят новые главы, в которых описывается, что произойдёт.

— Новые главы, — повторил Стальнов. Голос по-прежнему был ровным, но я уловил хрипотцу на последнем слоге.

— Про первое нападение Ирины на наш шторм я узнал оттуда.

Стальнов откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и просто сидел молча несколько минут. Я не торопил. Сложно было представить, что сейчас творилось у него в голове, и я едва ли мог понять, каких усилий ему стоит сохранять подобное хладнокровие, с учетом того, что вообще-то Игорь был довольно эмоциональным человеком.

— И ты использовал эту информацию, чтобы стать сильнее и создать вокруг своего ресторана единомышленников?

— Да.

— Почему не показал телефон правительству? С учетом того, что в нем уже сбылось, тебе бы поверили.

— А ты бы показал на моем месте? — спросил я вместо ответа.

— Нет, — ответил он, немного подумав. — Не показал бы. Слишком много власти.

— Ага. Поэтому я просто делился информацией отсюда, чтобы помогать предотвращать катастрофы и прочее. Впрочем, благодаря Отголоскам многое из того, что я сообщал, уже было известно.

— Многое, — кивнул Игорь. — Но не все.

— Именно поэтому я там, где есть сейчас, — хмыкнул я. — Ты… не злишься на меня за эти книги?

— Нет, — покачал он головой. — Не злюсь, конечно. Ты-то тут причем. Хотя эмоции, признаться, смешанные.

— Даже представлять не берусь.

Помолчали.

— Значит, Автор снабжает их информацией, — сказал он наконец.

— Похоже на то, — кивнул я.

— Покажи последнюю главу.

Я потянулся к телефону, разблокировал экран. Уведомление висело в верхней панели, пришедшее только что. Я замер на середине движения. Стальнов, заглянув в экран, понял причину паузы.

— Что там, как думаешь?

— Давай узнаем, — выдохнул я, нажимая на иконку оповещения.

Палец скользнул по экрану, текст побежал перед глазами.

Я читал. Стальнов ждал, глядя на моё лицо.

Текст описывал второе нападение на наш шторм, двух Абсолютов, последовавших за Игорем.

Я поднял глаза от экрана.

— Час, — сказал я.

— Что — час?

— Через час на нас нападут. Джульетта и Риши.

Я пересказал главу. Стальнов встал. Стул отъехал, скрипнув ножками по полу.

— Риши — мой, — сказал он твердо.

— Тогда мы постараемся сдержать Джульетту, — кивнул я.

Час прошел быстро.

Витька стоял у главного входа. Перчатки Антея на руках, Кровавая Броня уже активна, кожа потемнела до цвета старой меди. Рядом Надя, готовая ко всему.

Олег — на крыше, с дюжиной зверей, что он подготовил для болотного шторма: ящерицы, жабы, змеи — все размером с автомобиль, и пара из журавля и цапли высотой по четыре метра. Растительные создания, подпитываемые его кровью, сканировали каменные джунгли зелёными глазами из хлорофилла.

Лиза, которой было несложно переместиться в любое нужное место, смотрела из окна своей квартиры на втором этаже.

Стальнов вышел за периметр ресторана и сейчас просто стоял и смотрел в сторону, откуда должны были прийти Абсолюты. Вокруг него воздух чуть подрагивал, как над раскалённой плитой. Я вышел следом. Встал в двадцати метрах левее, у подножия ближайшего гранитного ствола.

Тихо. Только каменные лианы покачивались на головой. Я проверил привязку. Тонкая нить контроля тянулась от меня к ядру шторма, от ядра — к каждому зверю. Минуты тянулись невыносимо медленно.

Но в конце концов я почувствовал. Как будто кто-то провёл холодным пальцем по затылку. Привязка дрогнула. Мана шторма пошла рябью. Чужая магия.

Первый сигилл появился на стволе дерева в тридцати метрах от меня. Я увидел его: линии, прочерченные чем-то алым, складывающиеся в символ на серой коре гранита. Четыре штриха, закручивающиеся спиралью к центру. Символ пульсировал, набирая силу.

Второй — на камне у корней, правее. Третий — на ветке над головой. Четвёртый. Пятый. Шестой. Десятый… двадцатый…

Сигиллы «ярости» разлетались по каменным джунглям, как семена. Кто-то бросал их издалека, с точностью, которой я не видел ни у одного сигиллиста.

Первый мандрил дёрнулся. Снова контроль, который я имел над ними, дал трещину, хотя на этот раз по совершенно иной причине. Сигилл «ярости» накладывался поверх моего контроля, перебивал сигнал, как радиопомеха глушит частоту.

Второй мандрил. Третий. Ярость ползла по стае, заражая одного за другим.

Я потянулся к привязке, попытался усилить подавление. На секунду помогло: мандрилы замерли, тряся головами, как будто пытаясь стряхнуть невидимую паутину. Потом очередной сигилл лёг на ствол прямо над альфа-самцом.

Привязка лопнула. Не вся, только на нём. Но этого хватило. Альфа взревел, каменная пасть распахнулась, хрустальные зубы блеснули в сером свете. Он прыгнул вниз с ветви, приземлился тяжело, вбив гранитные лапы в гравий, и бросился на нас.

Олег тут же послал змею на перехват. Каменные челюсти сомкнулись на зелёном теле. Змея обвилась вокруг каменного тела, лианы впились в морду, шипы вошли в щели между пластинами. Но одной змеи на альфу было даже близко недостаточно. Он просто разорвал ее напополам и змея разлетелась клочьями зелени.

— Олег! — крикнул я.

— Знаю! — донеслось сверху, с крыши, и на альфу в атаку устремилось сразу четверо его зверей.

Остальные мандрилы взбесились через секунды. Сигиллы «ярости» перебили привязку у всех, одного за другим, как костяшки домино. Что-то от этих ребят каждый раз получается больше вреда, чем пользы, конечно…

Джунгли наполнились яростными рыками и взревываниями. Несколько бросились к ресторану. Витька вышел навстречу, активировав гигантизацию. Первый мандрил налетел на него.

Витька ушёл в сторону, перехватил каменную лапу, дёрнул на себя. Хруст. Лапа оторвалась у плечевого сустава, гранитная крошка брызнула во все стороны. Витька добил его Взрывом Крови, от чего зверь разлетелся обломками.

Второго перехватила Надя. Фантом — огромная тёмная фигура с горящими глазами — встал между мандрилом и рестораном. Страх ударил по инстинктам зверя, обезьяна заскулила, попятилась. Надя держала давление, хотя лицо побелело от напряжения. Сигиллы «ярости» боролись с менадой — чужое безумие против наведённого ужаса.

Мандрил замер, разрываясь. Потом ярость перевесила. Он бросился сквозь фантом, игнорируя страх. Но Витька, закончивший с первым, перехватил его в прыжке.

Я не мог им помочь. Сигиллистка работала быстро, и каждую секунду на стволах и камнях появлялись новые знаки.

Перезаписать чужие сигиллы я не мог. Чужая кровь — чужая магия. Но знак без носителя — ничто. Символ, вырезанный на камне, существует, пока существует камень.

Я потянулся через привязку к шторму. К каменным стволам, к граниту, к известняку. Привязка давала мне власть над пространством шторма, и с каждым днем эта власть углублялась.

Ствол, на котором алел первый сигилл, треснул. Я направил силу в его основание, расшатал структуру, надавил. Гранит застонал, трещина побежала вверх по коре из минеральных пластов. Ствол накренился. Медленно, со скрежетом, как падающий кран, он рухнул, ударив кроной в землю. Сигилл на коре мигнул и погас — носитель разрушен, знак рассыпался.

Второй ствол. Третий. Я ломал деревья, на которых горели знаки «ярости», используя привязку как рычаг. Грубо, с потерями. Лес трещал. Каменные стволы падали, поднимая тучи гранитной пыли. Ветки крошились, лианы рвались с мокрым щелчком.

Хорошо было то, что на этот контроль я не тратил ману. Управление штормом требовало только мысленных усилий, собственно, поэтому привязку можно было сделать даже к не-магу.

Но сигиллистка работала быстрее, чем я ломал. Новые знаки появлялись вместо уничтоженных. Она была где-то в глубине джунглей, за пределами видимости, и кровь её летела по воздуху, как семена одуванчика.

А потом сигиллы стали складываться.

Я увидел, как три знака на соседних стволах начали искажаться, из «ярости» превращаясь в «безудержность», «ярость» и «безумие». однако это уже не были три отдельных символа. Теперь они читались вместе — как буквы в слове, как слова в предложении. Отдельный сигилл «ярости» действовал на инстинкты мандрилов. Три сигилла, сложенные в «безудержное яростное безумие», ударили по мне напрямую.

Волна злости захлестнула, как кипяток. Сердце рванулось, пульс подскочил, в висках застучало. Я сжал зубы, упёрся ладонью в гранитный ствол. Привязка задрожала. Мандрилы, те, которых контроль ещё держал, замерли, сбитые с толку — хозяин злится, значит, можно злиться?

Нет. Я продавил привязку назад, вжал подавление обратно. Резонанс накачивал мощность маны уже давно, и я потратил этот каскад, чтобы вывести на своей груди сигилл «спокойствия». Тут же отпустило.

Для того, чтобы сформировать предложение из сигиллов, Джульетта должна была быть где-то поблизости. И охватив пространство шторма привязкой еще раз, я нашел ее в каменном лесу за границей каменной дороги, метрах в трехстах от ресторана.

Но, прежде чем ответить, стоило постараться сделать так, чтобы новые сигиллы возникали как можно меньше.

Пламя. Резонанс.

Сфера огня выросла в ладони. Маленькая, размером с абрикос, но плотная — мана в ней наслаивалась десятками повторений за секунду. Однако я бросил сферу не в сигиллистку, не в знаки. В обломки деревьев, пропитанные маной шторма.

Они были каменными, и не сгорели бы целиком, как обычные дрова. Но из-за энергии внутри занялись с большой охотой, и пламя быстро охватило весь периметр площади с рестораном в центре. Теперь сигиллы, которые отправит Джульетта, будут просто сгорать в этом пламени, и хотя продержится оно недолго, максимум несколько минут, этого должно было быть достаточно, чтобы нанести контрудар по Сигиллистке.

Из глубины джунглей раздался крик. Женский, высокий. Я не понял слов, но тон прочитался: злость и удивление. Она не ожидала, что привязанный начнёт жечь собственный шторм.

Новые сигиллы действительно прекратили появляться. Оставшиеся «ярости» на земле внутри огненного круга и на деревьях вне его я добивал методично: сбрасывал стволы в костер, разрушал камень, посылал мандрилов крушить носители. Привязка постепенно восстанавливалась.

Больше Джульетта не нападала. Это было полностью в ее характере: проверить противника и, убедившись, что он слишком силен, чтобы одолеть его быстро и просто, отступить. Реально насмерть она сражалась очень редко, и никогда, если нападала сама.

Так что на самом деле я не сильно переживал о нашем с ней противостоянии. Куда больше меня волновал Риши Джиндал. Индиец, может быть, не был маньяком сражений, как Суза, но, взявшись за что-то, он пер и пер вперед, пока были силы и пока не становилось кристально ясно, что ему вот-вот конец.

Его сражение со Стальновым уже началось, развернувшись в полукилометре от ресторана, и теперь, хотя я и не упускал Джульетту из виду, я мог насладиться зрелищем того, как сражается мой любимый главный герой.

Рельеф вокруг Стальнова плыл, каменные стволы деревьев вокруг Стальнова текли, как расплавленный воск, кора сползала, обнажая пульсирующую минеральную плоть. Дорога вокруг него разломилась в трёх местах, куски гравия вздыбились вертикально, как зубы из десны.

Стальнов невозмутимо стоял посреди этого хаоса и делал то, что умел лучше всего. Контролировал металл.

Из разломанного гранита, из обнажённой породы, из жил и вкраплений он тянул металл. Я видел это — тонкие нити железа, рыжеватого, ржавого, выползали из камня, как черви из земли после дождя.

Они срастались, уплотнялись, обретали форму. Шипы. Клинки. Иглы. Фирменные гвозди. Они вились в воздухе вокруг Стальнова, медленно вращаясь, поблёскивая тусклым рыжим блеском и, сделав пару витков, напитавшись его маной, на огромной скорости выстреливали в висящего в воздухе напротив Игоря Риши Джиндала.

Мутатор отвечал. Шипы обращались в песок, гвозди — вату, клинки — в воду. Стальнов выдергивал новые. Из большего радиуса, из глубины, из пород, до которых Мутатор еще не дотянулся. Никель из вкраплений. Медь из жил. Они выходили медленнее, но их было больше. Десятки шипов, потом сотни.

Дуэль скорости и контроля. Мутатор превращал металл в безобидные материалы — Стальнов вытягивал новый, быстрее, из большего объёма. Джиндал перестраивал ландшафт, пытаясь лишить Стальнова породы, из которой тот черпал ресурс, — земля проваливалась, стволы рушились, гравий рассыпался мелкой пылью. Стальнову было плевать, он планомерно расширял радиус охвата. При этом у него еще должен был быть личный запас стали, насквозь пропитанный его маной и кровью, который Игорь пока еще не пустил в ход, а значит, ситуация пока что была для него не критичной.

Я увидел момент, когда Стальнов нашёл жилу. Что-то сразу же неуловимо изменилось в его позе. Он стоял ровно, расслабленно, а потом чуть наклонил голову и усмехнулся. Из земли под Мутатором выстрелил столб рыжего железа, толщиной в руку, остриём вверх.

Джиндал успел отлететь в сторону. Столб прошёл мимо, вспоров ему бок куртки. Но Стальнов уже поднимал второй. Третий. Четвёртый. Они выходили из земли без остановки и передышки. Мутатор отступал, превращая каждый столб в песок, в резину, в бумагу, но не успевал. Стальнов давил количеством и скоростью.

Вдруг я увидел, что Мутатор готовит что-то крупное. Земля под Стальновым пошла волнами, гравий закрутился воронкой. Джиндал собирался обрушить площадку, на которой стоял Стальнов.

Стальнов смог бы взлететь на своем железе, но он был слишком сосредоточен на атаке. Я дотянулся через привязку. Шторм мой и земля в нем моя. Не на уровне трансмутации, не на уровне вещества, но на уровне структуры, каркаса, правил. Привязка давала контроль над пространством, и я вцепился в участок грунта под Стальновым, удерживая его от превращения.

Мутатор давил. Я держал. Мана шторма, та ее часть, что я мог контролировать, утекала, как вода из дырявого ведра. Но грунт остался твёрдым.

Стальнову хватило трёх секунд. Он вытянул из жилы длинный прут железа, тонкий, гибкий, потом воткнул его себе в ладонь и пропустил через нее насквозь. На руке не осталось никаких повреждений, а вот прут настолько пропитался маной, что в моем восприятии через привязку начал почти что светиться. И это импровизированное копье Стальнов метнул в Джиндала. Прут прошил воздух, свистнув, как хлыст, и вошёл в плечо Мутатора.

Джиндал отшатнулся. Прут торчал из плеча, окрашиваясь алым. Трансмутатор попытался превратить железо в песок — как превращал шипы, клинки, иглы. Но мана Стальнова внутри прута держала каждый атом, каждое зерно.

Джиндал вырвал прут рукой, отступил на три шага, потом ещё на пять. Потом развернулся и полетел прочь.

Одновременно — я почувствовал через привязку — из глубины джунглей отступила и Джульетта. Тишина.

###

Мы стояли посреди руин.

Дорога от ресторана к границе была разрушена почти на сотню метров, деревья по ее сторонам рухнули, когда их структуру изменила трансмутация Джиндала. А площадь, на которой стоял ресторан, превратилась в минное поле, окруженное догорающим кольцом из каменных деревьев.

Сам ресторан стоял. Глифы защиты выдержали. Но одна стена треснула — каменная ветвь, падая, задела угол здания. Штукатурка осыпалась, обнажив кирпич.

Витька сидел на пороге, стирая с Перчаток каменную пыль. На щеке — ссадина, длинная, от скулы до подбородка.

Пока я рушил и поджигал деревья и помогал Стальнову, им пришлось защищать ресторан от нескольких десятков обезумевших каменных зверей, среди которых были не только мандрилы, но и стая летучих пираний, и несколько огромных каменных кабанов, и даже пантера, такая же, как та, что убил Игорь.

После того как кольцо пламени сформировалось, звери перестали лезть, пугаясь пламени, но те, что оказались внутри периметра, не могли успокоиться.

— Все целы? — спросил я.

— Надя перенапряглась, — сказал Олег, спустившийся с крыши и сидящий рядом с Витькой. — Лежит на кухне. Лиза с ней.

— Серьёзно?

— Не уверен, но вряд ли.

Подошел Стальнов. Куртка в пыли, рукав разорван. На левом предплечье, поверх шрама от Сузы, свежая царапина, неглубокая. Осколок камня.

Он оглядел разрушения.

— Спасибо что помог.

— Не за что.

— Твоим ребятам надо стать сильнее, — сказал он после некоторой паузы.

Я не ответил. Ждал.

— Виктору и Надежде нужны новые Орбы. Я знаю, где взять парочку подходящих, — продолжил Стальнов. — Шторма возникнут в ближайшие дни, если рассчитать все правильно, успеем раньше Стравинского. Один под Нижним Новгородом. Другой в Карелии.

— Надя еще не достигла пика пятого уровня.

— У нас есть дня полтора в запасе, — задумчиво протянул Игорь, — но не больше. Надо будет провести тренировку, чтобы стимулировать ее развитие…

Я невесело усмехнулся. Тренировал Стальнов также, как тренировался сам. Так, как я бы никогда не смог и никогда бы не решился требовать этого от остальных. На грани.

###

Витька упал в четвёртый раз за десять минут.

Я сидел на обломке гранитного ствола в ста пятидесяти метрах от площадки и смотрел. Привязка тянулась от меня к ядру шторма, саблю я положил на колени. короткий, чуть изогнутый клинок из тёмно-бордового металла.

Стальнов предложил идею вскоре после начала тренировки с ребятами, когда я изъявил желание присоединиться, не в силах наблюдать, как они страдают, пока я в безопасности и спокойствии восстанавливаю разрушенные части шторма.

— В прошлый раз я нашел одно исследование, где говорилось, что артефакт-ядро может помочь углубить и усилить контроль над штормом. Попробуй, может быть у тебя получится. Тогда ваш оборонный потенциал вырастет в разы.

И вот, я сидел, пытаясь понять, как усилить привязку через саблю. А тем временем на широкой площади, где раньше находился эпицентр шторма, происходило форменное непотребство.

Стальнов стоял в центре. Спокойный, руки на груди, ноги на ширине плеч. Вокруг него — четверо. Витька поднимался с гравия, сплёвывая каменную крошку. Олег перегруппировывал зверей, используя часть своих растений, чтобы держать тело вертикально, несмотря на сломанные ноги. Надя держалась в тылу, прижимая к телу вывихнутый локоть. Лиза стояла чуть в стороне, но это ей не особо помогало: девушке уже несколько раз неслабо прилетело металлическими болванками, не острыми, но все равно очень тяжелыми, в грудь и живот.

Маги, даже не Гемоманты, были по умолчанию куда сильнее и живучее простых людей из-за пропитывавшей их тела маны, тем более маги высоких уровней. Но это значило лишь то, что Игорь мог не сдерживаться.

Витька, тяжело выдохнув, атаковал первым. Перчатки Антея, Кровавая Броня, гигантизация, разгон. Быстро. Для пятого уровня очень быстро, особенно с учетом того, что Витька не специализировался на скорости.

Стальнов просто сместился в сторону, а из лунного камня у его ног выросли два стальных шипа. Витька наткнулся на них коленями, Кровавая Броня приняла удар, но инерцию он потерял. Стальнов сформировал из железа огромную «руку», перехватил его за запястье, и уронил на землю, вбив спиной в землю.

Олеговы звери ударили сразу с нескольких сторон. Тигр слева, в прыжке, шипы растопырены. Медведь справа, тяжело, с разбега, спереди налетели змея и ящерица, а с неба спикировал древесный журавль.

Стальнов не обернулся. Стальная плёнка появилась на его коже, тончайшая, серебристая, как иней на стекле. Тигр впился шипами в плечо и соскользнул, будто когтями по зеркалу. Медведь ударил лапой и Стальнов принял удар, не сдвинувшись.

То же самое произошло и с остальными зверями — они просто не смогли ничего сделать стальной броне. Они оба были на шестом уровне, и Олег в прошлой жизни был магом уровня Сущности, причем далеко не самым слабым, но разница с сильнейшим магом планеты (считать сильнейшим Стравинского я до сих пор отказывался) была все равно непреодолимой.

Надя атаковала ментально. Я не видел саму атаку, лишь вспышку маны, но увидел результат. Стальнов повернул голову в её сторону. Моргнул. И всё. Магия разума разбилась о его стальную дисциплину, как вода о камень. На самом деле все было сложнее, конечно, но результат не зависел от метода его достижения.

Лиза открыла Лакуну. Щель в пространстве распахнулась прямо под ногами Стальнова — чёрный прямоугольник пустоты, готовый проглотить. Стальнов прыгнул, стальные шипы выстрелили из земли в стороны, как опоры, удержали его над провалом. Лиза закрыла щель, открыла вторую — за его спиной.

Он качнулся назад, ушёл от края. Пространственный резак, прилетевший следом, не смог прорубиться через сконцентрированную до предела ману. А затем стальная болванка снова вырвалась откуда-то из случайного места в лунном камне, сбив Лизу с ног.

Все заняло от силы секунд двадцать. Стальнов опустился на землю, стряхнул с плеча обломки тигриных шипов.

— Ещё раз.

Я отвернулся от площади. Как бы мне ни было жаль ребят, у меня была своя задача. Положил ладонь на клинок сабли. Металл отозвался теплом — артефакт чувствовал мою кровь, как магнит чувствует железо.

Я уже привык к привязке, но через саблю она ощущалась иначе. Если обычная привязка была условными вожжами, с помощью которых я направлял шторм в нужную мне сторону, то через клинок она становилась нервом, связывающим меня с ним напрямую.

Я чувствовал шторм острее: каждую трещину в каменном стволе, каждую каплю минерального раствора в жилах породы, каждого зверя, и мог дотянуться точнее, но это было и куда сложнее, а отдача оказывалась намного более болезненной.

С площади донёсся грохот. Я обернулся. Витька лежал лицом вниз, Перчатки вдавлены в гравий. Стальной обруч обхватывал его поперёк спины, прижимая к земле. Олеговы звери валялись на земле, растительные кишки торчали наружу. Надя сидела, обхватив голову руками. Лиза лежала, раскинувшись как морская звезда, тяжело дыша.

Сам Стальнов стоял на том же месте будто бы вовсе без малейшей усталости.

— Перерыв, — сказал он. — Пятнадцать минут, потом продолжим.

— Мне надо восстановить своих зверей, — возмутился Олег, шипя от боли. — И у меня ноги сломаны!

— Сражайся без них, — парировал Игорь, непонятно, что имея в виду, зверей или ноги.

Шестой уровень. Пик шестого, с мастерством двух жизней — своей и книжной. Он не был Абсолютом, не был даже Сущностью. Но опыт перевешивал уровень.

Так, с небольшими перерывами, держась на восстанавливающих эликсирах, кровокофе и упрямстве, они продолжали почти двадцать часов. К концу все четверо уже валились от истощения, и даже Стальнов выглядел серьезно подуставшим, а на его одежде появилось немало грязных пятен, свидетельствовавших о том, что тренировка не прошла впустую.

Однако главной целью всего этого было не столько подтянуть навыки ребят, сколько дать Наде стимул достичь завершения пятого уровня. И на двадцать первый час она, наконец, перешла тонкий рубеж, отделяющий пик от завершенности, после которой становилось возможным безопасное поглощение нового Орба.

Я, успевший неплохо продвинуться в контроле шторма, организовал для всех транспорт обратно до ресторана в виде пяти огромных пантер. Теперь всех нужно было накормить и уложить спать хотя бы часов на шесть-семь, чтобы на вылазку за Орбами они отправились более-менее отдохнувшими.

###

Мясо мандрилов, тушки летучих пираний, кора каменных деревьев, гранит, лунный камень и еще с десяток ингредиентов, что я добывал по всему шторму и с которыми экспериментировал каждый раз, когда возникала возможность.

Теплый салат из слайсов печени каменной пантеры, кристаллических зубов мандрилов и обжаренной чешуи летучих пираний, приправленный порошком из костей стража шторма и оливковым маслом (оно никогда не бывает лишним).

Суп на бульоне из мяса каменных кабанов, с мелко рубленной обсидиановой корой, обжаренными пираньями и вермишелью из муки, полученной путем измельчения каменных цикад (да, тут было и такое).

Бифштекс из древесины лунного дерева с пюре из костей мандрилов, замешанным на их же крови. И, конечно, компот из каменных листьев.

Запах заполнил ресторан. Тёплый, глубокий, с нотами жареного мяса, минералов и карамели.

Надя подняла голову от стола, куда уткнулась пять минут назад.

— Серёж, — сказала она. — Я тебя сейчас убью, если не дашь поесть.

— Десять минут.

— Пять.

— Двенадцать.

Она застонала и уронила голову обратно.

###

Наконец, все было готово, все убрано в хранилища, чтобы не теряло свежести и температуры, и тарелки первого курса оказались расставлены перед умирающими от голода ребятами.

Стальнов, до сих пор не видевший, что и из чего я готовил, с удивлением посмотрел на тарелку, в которой лежало нечто совершенно непонятное. Потом перевел взгляд на меня.

— Это что?

Я объяснил. Остальные даже не думали интересоваться, сразу набросившись на еду.

Игорь взял вилку. Собрал чешую пираний, нанизал несколько слайсов печени и зубов мандрилов, обмазал маслом с порошком из костей. Положил в рот. Жевал медленно, с закрытыми глазами.

Я ждал. Мне было до жути интересно, что он скажет. Наконец, Стальнов открыл глаза.

— Ты превратил боевую магию в кухонную утварь, — сказал он.

— Наоборот, — ответил я с улыбкой.

Он помолчал. А потом принялся есть, может быть не с такой же жадностью, как остальные, но с очевидным аппетитом. Салат сменился супом, суп — горячим. Последним я поставил перед каждым стакан с компотом, а на тарелочках появились небольшие пироженки.

— А это что? — заинтересованно спросил Игорь, беря пироженку и аккуратно откусывая краешек.

— Это обычная «картошка», — хмыкнул я.

Из всех ингредиентов шторма не нашлось ничего, что было бы сладким на вкус, так что я решил не мудрить.

Стальнов аж замер на середине движения челюстей. Пристально посмотрел на меня, пытаясь понять, шучу я или нет, потом все-таки дожевал картошку с таким выражением, будто с каждым укусом ожидал, что она оживет у него во рту. Проглотил.

А потом залился искренним, задорным смехом, и смеялся, наверное, полминуты, не меньше.

— Ну даешь, Шеф… — наконец выдавил он, вытерев с краешка глаза слезу. — Спасибо. Очень вкусный ужин.

Я кивнул, широко улыбаясь. Получить такую похвалу от него было для меня и правда очень важно.

— Кто будет чай? — спросил я.

Чай хотели все.

Я встал, пошёл на кухню, налил кипятка в заварник. Голод был утолен, и за столом начались разговоры.

— Пятеро Абсолютов, — озвучил Олег волновавший всех вопрос. — Что делаем?

— Стравинский тоже не остановится, — добавила Лиза.

Я грел руки о чашку, думал.

— Как было бы хорошо усадить всех вот так за один стол, — вздохнула Надя. — Чтобы все попробовали сергееву еду, выпили чаю и просто поговорили… может быть тогда мы бы пришли к чему-то общему.

Она и сама понимала, что сказала, по сути, чушь. Но мне эта картина неожиданно запала в душу. Совсем недавно я организовывал ужин для знакомых магов, чтобы донести свои планы на аномальные шторма. Кто сказал, что это нельзя повторить?

— А это… — протянул я. — Вообще-то не такая уж и плохая идея.

Четыре пары глаз уставились на меня. Стальнов поднял бровь.

— Абсолюты, очевидно, хотят получить контроль хотя бы над одной из переменных — надо мной, — продолжил я. — Не уверен насчет их дальнейших планов, но не удивлюсь, если их интересует банально власть, раз, по словам что Игоря, что Стравинского, они уже начали распространять свое влияние на окружающие территории. Сам Стравинский хочет закрыть все штормы и в итоге уничтожить магию. Мы хотим стабилизировать магический фон планеты, чтобы шторма в принципе перестали появляться. Три стороны, три цели, ни одна не совместима с другими. Если на нас нападут все пятеро Абсолютов, мы проиграем. Стравинский вряд ли сумеет добиться того же, но у него и нет задачи нас побеждать. Он продолжит закрывать шторм за штормом без передышки, и с таким раскладом через год Око Бури все-таки появится, как бы мы ни пытались его опередить.

— И ты предлагаешь… ужин? — спросил Олег.

— Банкет. Двенадцать человек. Наша пятёрка, пятеро Абсолютов, Стальнов, Стравинский. Мой ресторан, моя территория, моя еда.

Витька хмыкнул.

— Серёг, они нас убить пытались два раза.

— И оба раза мы живы. — Я сделал глоток. — Мы им не нравимся, они хотят нас контролировать, но между нами нет смертельной вражды. К тому же все любят вкусно поесть.

— Ты думаешь, это решит проблему? — спросил Стальнов.

— За хорошим столом сложнее убивать, чем в пустом поле, — пожал я плечами.

— Сложнее, но не невозможно.

— Ничего невозможного я и не обещаю. Но переговоры за едой — самый старый дипломатический приём в истории. Работал для королей, работал для мафии, сработает и для магов.

Стальнов допил чай. Поставил чашку.

— Допустим, — сказал он. — Допустим, они придут. Что ты им скажешь?

— То же, что говорил тридцатого ноября. Правду. Без прикрас. И накормлю их так, что они забудут, зачем пришли.

Витька фыркнул. Надя прикусила губу, пряча улыбку. Олег покачал головой.

— Ладно, — сказала Игорь после нескольких секунд молчания. — Допустим.

После шести часов сна начались сборы под руководством Игоря, знавший о тех штормах, куда они отправлялись, все что нужно. Я с ними не собирался идти. Моей задачей было максимально подготовиться и подготовить шторм к визиту Абсолютов.

Бой с ними, а в том, что бой будет, я не сомневался, должен будет стать решающим, в нем определится расстановка сил, и я должен был сделать все возможное, чтобы максимально сократить разрыв сил между нами и ними засчет преимущества территории.

Когда все было собрано, я вышел их проводить. Вместе с Игорем им, скорее всего, ничего не угрожало, но все равно было чувство, что надо хорошо и с толком попрощаться. Возможно, потому что в следующий раз попрощаться правильно уже может не быть возможности.

Стальнову и Олегу я пожал руки, обнялся с девочками. Витька, ухмыльнувшись, обхватил меня и поднял над землей, хрустнув моей спиной.

— Продержись тут, пока не вернемся, — произнес он, поставив меня обратно.

— Продержитесь там без меня, — ответил я в том же тоне, хлопнув его по плечу.

Они развернулись и пошли к пантерам, которых я подготовил, чтобы доставить их до края шторма.

Стальнов остался стоять.

— Самый важный банкет планеты, — сказал он, чуть помолчав. — Ты готов, Шеф?

Я пожал плечами.

— Для меня не бывает «самых важных». Или, возможно, для меня каждый раз — самый-самый.

Он улыбнулся, кивнул. Обернулся и тоже пошел к каменному транспорту.

###

Полночь.

Я мыл посуду. Руки в мыльной воде, горячей, почти обжигающей — привычка, которую не изменили ни магия, ни Век Крови.

Фарфор скрипел под пальцами. В кармане завибрировал телефон.

Я вытер руки полотенцем, достал его из кармана. Уведомление.

«Кровь и Сталь. Вышла новая глава».

Я сел на стул у стойки, разблокировал экран, открыл приложение. Текст побежал перед глазами.

Банкет. Ресторан. Двенадцать человек за столом. Автор описывал всё: сервировку, блюда, рассадку. Мои блюда, мой фарфор, мои свечи. Стравинский напротив Стальнова. Пятеро Абсолютов по одну сторону. Я и мои ребята по другую.

Я читал, и в груди нарастало то ощущение, которое появлялось каждый раз, когда текст Автора совпадал с моими планами. Как будто кто-то заглянул мне в голову и вытащил мои мысли на поверхность еще до того, как они полностью оформились.

Потом текст дошёл до развязки. Я перечитал абзац. Потом ещё раз. Пальцы на телефоне побелели.

В версии Автора Стравинский умирал за этим столом.

###

Первый день я чинил дорогу.

Без команды шторм казался огромным. Не по размеру — я и раньше знал, сколько в нём квадратных километров. По ощущению. Когда рядом люди, пространство сжимается до расстояния голоса. Когда один — расширяется до размеров тишины.

Дорога очень сильно пострадала после второго нападения и, чтобы в дальнейшем Грачев или грузовики с поставками могли добраться до ресторана, это надо было поправить. Я начал с провалов. Через привязку сдвинул десятки деревьев к краям ям, повалил их, уложил плотно, как шпалы. Засыпал сверху гравием. Утрамбовал.

К вечеру оба провала были заделаны. Не идеально — ухабы остались, — но проехать можно.

Поужинал один. Рис с тушёнкой. Есть в пустом ресторане — отдельный вид одиночества, которого я давно не испытывал. Потом вернулся к тренировкам с саблей.

Телефон от Грачёва зазвонил в одиннадцатом часу. «Витька цел. Первый шторм пройден». Я перечитал дважды, чтобы убедиться.

Второй день — звери.

Мандрилов по шторму были сотни. Может, тысячи — я не считал. Но большая часть обитала на периферии, далеко от ресторана, и мне они были нужны ближе.

Через привязку я направил их к центру. Мандрилы сопротивлялись инстинктам: территориальность, привычка, иерархия стаи. Но привязка давила сильнее.

К полудню первые группы начали подтягиваться. Я расставлял их вдоль дороги, по два на каждые двадцать метров. Часовые. Не агрессивные — наоборот, я специально подавлял в них боевые инстинкты. Против Абсолютов они все равно были в целом бесполезны, и их я собирал для массовости.

А вот для реального боя я привёл из глубины джунглей дюжину пантер, каждая размером с микроавтобус. Обсидиановая шкура, выдвижные когти, длинные клыки. Я разместил их на деревьях по периметру площади вокруг ресторана.

Вечером — ещё одно короткое сообщение от Стальнова через Грачёва.

«Олег молодец. Надя злится. Лиза спокойна».

Я хмыкнул.

Третий день — арена.

Бой будет. Я не сомневался. Но в моих силах было выбрать арену.

В четырёхстах метрах от ресторана, к северо-востоку, я нашёл подходящее место. Относительно ровная площадка, заросшая мелкими каменными кустами. Я расчистил её привязкой, раздвинув деревья, выкорчевав кусты, выровняв грунт.

Получилась площадь. Круглая, метров двести в диаметре. Открытая, без укрытий, без деревьев — чистое пространство под серым небом шторма.

По периметру я выстроил стену из самых прочных деревьев, какие нашёл в шторме. Обсидиановые стволы, чёрные, толстые, в пять обхватов каждый. Я стянул их вплотную, переплёл корнями. Не стена в привычном смысле — скорее живой забор из каменных секвой.

К вечеру площадь была готова. Я стоял на краю и смотрел на неё — пустая, серая, идеально круглая. Похожая на арену. Или на разделочную доску.

Еще в первый день через Грачева я отправил приглашения. Абсолютам — формальные, через официальные каналы связи.

Со Стравинским было сложнее. Он не пользовался ни телефонами, ни связными. Одиночка, который принципиально не контактировал с государственными структурами. Однако я был уверен, что он следил за мной и моим штормом.

Так что я попросил Грачёва на ближайшем к каменному шторму открытом пространстве вывести как можно большими буквами дату, время и суть мероприятия, и в конце добавить одну строчку: «Это нужно и тебе».

На четвертый день через Грачёва пришёл ответ.

«Я буду. Мне любопытно, что ты задумал, Исаев».

Абсолюты тоже в итоге все ответили согласием.

###

На седьмой день вернулась команда.

Я почувствовал их появление на краю шторма через привязку задолго до того, как увидел. Четыре сигнатуры, знакомые, как собственные пальцы. Вышел на улицу встречать. Вскоре между обсидиановыми стволами показались фигуры.

Первым шёл Витька. Я увидел его и сразу понял, что он изменился. Не внешне, но что-то в том, как он двигался, поменялось. Стало увереннее, тяжелее, как будто земля под его ногами стала плотнее.

— Серёг! — Он помахал рукой, ускорил шаг, дошёл, снова обхватил со всей силы. — Живой!

— Был живой, — прохрипел я. — До этого момента.

Он поставил меня, ухмыльнулся. За ним подошла Надя. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, но было видно, что она тоже вернулась с новыми силами. Чмокнула в щеку.

В руке Олега, кратко кивнувшему мне и тут же зашедшему в ресторан, я заметил новый посох, судя по мане — явно артефакт. Похоже, они зачистили еще один шторм чисто в довесок.

— Ты похудел, — поздоровалась Лиза, оглядев меня с ног до головы.

— Некому было готовить.

Она чуть улыбнулась.

###

Утро двадцать четвертого декабря. День банкета. Не то, чтобы я специально выбрал Рождество, все-таки у нас этот праздник особо не отмечали, но сбор двенадцати человек за одним столом в этот вечер выглядел довольно символично. Если вспомнить о незримом присутствии Автора, то становилось даже немного неуютно.

Я встал в четыре. Кухня ждала.

Первым делом — утка. Настоящая утка по-пекински требует суток подготовки: обдать кипятком, обмазать мальтозой, подвесить, сушить. У меня не было столько времени. Но у меня была магия.

Утку я достал из хранилища — Грачёв передал через снабженцев неделю назад, и она лежала в пространственном кармане, в идеальном холоде. Целая, ощипанная, четыре кило. Обдал кипятком, натёр смесью из мальтозного сиропа, уксуса и соевого соуса. И убрал в хранилище, где ускорил время. Через пару часов кожа натянулась, стала глянцевой, сухой, тонкой как пергамент. Идеальная основа для хруста.

Убрал в хранилище, оставалось только допечь перед подачей.

Фейжоада. Бразильская душа в одной кастрюле. Чёрная фасоль, копчёные свиные уши, хвосты, колбаса. Густая, тяжёлая, с ароматом дыма и чеснока. Фасоль замочил, тоже убрал на ускорение в хранилище. Она набухла, стала мягкая, готовая к варке. Мясо нарезал крупно, обжарил с луком и чесноком, добавил фасоль, залил водой. Поставил томиться.

Ризотто собирался начать готовить перед самой подачей, оно не терпело ожидания. Но трюфели нужно было подготовить. Белые трюфели, три штуки, каждый размером с грецкий орех. Грачёв раздобыл их через итальянских дипломатов.

Мусака. Баклажаны, мясной фарш, бешамель, сыр. Классика. Баклажаны нарезал пластинками, обжарил в оливковом масле. Фарш с корицей, мускатным орехом, томатами. Собрал слоями в глубокой форме. Бешамель: масло, мука, молоко, яйцо, тёртый сыр. Залил сверху. Убрал в хранилище, чтобы потом допечь перед подачей, как и утку.

Бирьяни. Рис басмати, курица, йогурт, шафран, кардамон, корица, гвоздика. Мясо замариновал в йогурте со специями. Рис промыл семь раз, пока вода не стала прозрачной. Обжарил лук до тёмно-золотого. Собрал в казане слоями: мясо, рис, жареный лук, шафрановое молоко. Закрыл крышку, запечатал тестом.

К восьми утра основные заготовки были сделаны. Я сел на стул у плиты, вытер лоб предплечьем. Пот, пар, запахи. Кухня пахла как перекрёсток пяти континентов. Чеснок, шафран, мальтоза, трюфель, корица. Всё одновременно, всё поверх друг друга, и каждый слой различим.

Осталось главное. Блюдо для Стравинского.

###

Я работал над ним три часа.

Основа — минеральный субстрат из шторма. Лунный камень, перемолотый в пудру, смешанный с кристаллической пылью обсидиана. В обычном мире это был бы просто песок, и даже после трансмутации в нем было бы ничего особенного. Но в шторме, пропитанном маной, минералы несли в себе вкусовой потенциал, который не существовал в природе.

Первый этап — трансмутация. Я превратил минеральную пудру в органическую массу. Не мясо, не овощ, не гриб, но нечто между. Текстура плотного тофу, молочно-серого цвета с розовыми прожилками. Вкус на этом этапе был нулевой, чистый холст.

Второй этап — некромантическая ферментация. Я запустил в массе процесс, аналогичный брожению, но управляемый некромантией. Время внутри субстрата ускорилось. Сутки за секунды. Масса потемнела, уплотнилась, от неё пошёл глубокий, сложный, с нотами выдержанного сыра, мисо и чего-то, чему не существовало аналогов, запах.

Третий этап — обжарка в пространственном хранилище. Я поместил массу в карман Лакуны, где создал условия, невозможные на обычной кухне: давление вдвое выше атмосферного, температура ровно сто восемьдесят два градуса. Десять минут внутри, при том, что снаружи прошло меньше минуты. Масса покрылась коркой. Тонкой, хрустящей, с карамельным блеском.

Четвёртый этап — кристаллическая соль. Соль из трансмутированного песка, пропущенная через сигилл «чистоты», выжигающий все примеси и оставляющий только минеральный вкус: чистый, звонкий, как нота камертона. Несколько кристаллов на корку, в самом финале.

Нож вошёл с лёгким хрустом, обнажив внутреннюю структуру. Слоистую, с прожилками ферментированных включений, влажную, с едва заметным блеском.

Попробовал.

Первая секунда — корка: солёная, карамельная, горячая. Вторая — основа: плотная, умами, с глубиной, которую не даёт ни один земной продукт. Третья — послевкусие: долгое, обволакивающее, с нотами дыма, камня и чего-то цветочного, чего вообще не должно было быть в минеральном субстрате.

Вкус, которого не существовало до Века Крови. Вкус, который не мог существовать без магии.

###

К шести вечера всё было готово. Один большой стол, составленный из пяти квадратных, накрытый белой скатертью. Двенадцать приборов. Фарфор с тонкой золотой каймой, хрусталь бокалов, свечи, цветы Олега.

Рассадка: Стальнов слева в торце, Стравинский справа. Напротив друг друга. Абсолюты — по одну сторону, Витька, Надя, Я Олег, Лиза — по другую.

Витька стоял у входа, напряженный, как струна.

— Расслабься, — сказал я.

— Расслаблюсь, когда все кончится, — ответил он.

Справедливо.

Надя, которая должна была сегодня выступать и за официантку, проверяла приборы.

В шесть тридцать привязка дёрнулась. На границе шторма было замечено движение.

— Идут, — сказал я.

Через привязку я видел: десять фигур. Пятеро впереди, пятеро сзади. Первые пятеро — Абсолюты. Чудовищные сигнатуры маны седьмых уровней, каждая как маленькое солнце. Они не шли, а летели на платформах из собственной крови, так что должны были оказаться у ресторана уже через четверть часа.

Мандрилы-часовые по обе стороны дороги стояли неподвижно. Я держал их через привязку, подавляя инстинкты.

Первой вошла Ирина. В изящном вечернем платья, с манто на шее.

Следом появился Суза. Высокий, смуглый, с широкой улыбкой, которая, однако, ничего не значила.

Лю По шёл третьим. Грузный, невысокий. Лицо одутловатое, маленькие, внимательные глаза. В книгах он выращивал древесных чудовищ из собственной плоти. Здесь выглядел как обычный чиновник средней руки, которому жали ботинки.

Джульетта Ла Роса — четвёртая. Стройная, худая, тёмные волосы собраны в тугой узел. Убийственно красивая, воплотившая в себе почти идеальный образ итальянки: страстной и опасной в равной степени.

Риши Джиндал был последним. Самый молодой из них, сейчас ему должно было быть всего восемнадцать. Тонкие черты, длинные пальцы, вьющиеся чёрные волосы. Он шел босиком, и пол под его ступнями чуть менялся с каждым шагом, становясь мягче.

Пятеро их подчинённых остались у входа. Шестой уровень, уровень сильнейших магов планеты, но рядом с Абсолютами они были просто свитой.

Стравинский появился неожиданно. Даже с привязкой я не сразу понял, откуда и когда он пришел. Тем не менее в ресторан он вошел еще до того, как Я успел поприветствовать Риши.

— Шеф, — сказал он, неожиданно поприветствовав меня также, как это делал Игорь.

— Григорий Алексеевич.

Абсолюты расселись. Стальнов, Стравинский и мои ребята, кроме Нади — тоже.

— Добрый вечер, — сказал я. В прошлом-будущем из-за Стравинского и Стальнова все Абсолюты в той или иной степени выучили русский, и я не сомневался, что в этот раз, хотя их память и была не идеальной, они меня понимали. — Спасибо, что пришли. Ужин начнётся через пять минут. А пока — вода, вино и хлеб.

Надя уже разносила. Никто не говорил. Все просто сидели за столом и молчали.

Я развернулся и ушёл на кухню. Работать.

###

Утка по-пекински.

Уже запеченную, я нарезал тонкими ломтями, как положено. Мандариновые блинчики, зелёный лук, хойсин.

Надя вынесла. Поставила перед Лю По. Послышался стук палочек. Пауза. Потом едва слышный вздох.

Фейжоада.

Густой, тяжёлый суп, от которого пахнет бразильским воскресным обедом, бабушкиной кухней, домом. Рядом рис, фарофа из маниоковой муки, апельсин дольками.

Суза замолчал на полуслове, хотя я слышал, как он что-то говорил Джульетте до подачи. Слегка звякнула ложка.

Ризотто с белыми трюфелями.

Арборио, белое вино, бульон, ковш за ковшом, помешивая деревянной лопаткой по часовой стрелке. Масло, пармезан. Рис стал кремовым, обволакивающим, каждое зерно. Отдельно, но вместе они образовывали единую массу. Сверху трюфель тончайшими слайсами.

Джульетта ела молча. Спину не расслабила, посадку не изменила. Но ела, не отрываясь.

Мусака.

Нежные баклажаны с карамельной коркой. Фарш с корицей и мускатным орехом, как делают в Греции. Сливочный бешамель с корочкой из запечённого сыра.

Я услышал, как вилка ткнулась в дно формы. Ирина попробовала, охнула, отложила вилку. Но через несколько секунд снова взяла и тихие «тык», «тык» кончиками вилки по дну раздались снова.

Бирьяни.

Я снял крышку казана, разбив тесто, которым запечатывал блюдо. Пар вырвался столбом, горячий, золотой от шафрана, тяжёлый от специй. Кардамон, корица, гвоздика, лавр. Рассыпчатый рис, каждое зерно отдельно, одни белые, другие жёлтые от шафрана. Нежная курица, томлёная, с хрустящим жареным луком сверху.

Риши что-то пробормотал по-индийски, а потом звучали только мычания удовольствия.

Для Стальнова и ребят были подготовлены те же самые блюда, но в маленьких дегустационных порциях, чтобы не объедаться.

Я так ни разу и не выглянул с кухни. Просто стоял и слушал тишину. Но уже не ту тишину, которая была до начала ужина — напряжённую, враждебную. Другую. Тишину людей, которые едят, и на секунду забывают, кто они.

Еда пробивает броню, которую не пробивает магия. Это я знал. Ради этого всё и затевалось.

Но это была только подготовка.

Блюдо для Стравинского, единственного, кто до сих пор сидел перед пустой тарелкой, я вынес сам.

Снял поварской китель. Надел белую рубашку. Вышел из кухни с тарелкой в руках, поставил тарелку перед ним.

На белом фарфоре лежал неровный кусок чего-то. Серо-розовый, с тонкой карамельной коркой и кристаллами соли на поверхности. Рядом мазок соуса, тёмного, блестящего, с запахом дыма и камня.

— Это блюдо, — сказал я, — не может существовать без магии.

Стравинский посмотрел на тарелку. Потом — на меня.

— Оно было создано из ингредиентов шторма и обработано так, как не сможет ни один обычный повар. Этот вкус не существовал до Века Крови, и если уничтожить магию, он навсегда исчезнет.

Стравинский не шевелился. Его пальцы лежали рядом с тарелкой.

— Попробуй, — сказал я. Просто, без нажима.

Он взял вилку, нож. Отрезал маленький, аккуратный кусок. Положил в рот.

Я наблюдал. Все наблюдали. Стравинский жевал. Медленно. Закрыл глаза. Открыл.

Ничего не сказал, но отрезал второй кусок. Потом третий. Ел молча, методично, без выражения на лице. Но в итоге тарелка опустела.

Он положил приборы. Посмотрел на пустой фарфор, потом — на меня. Кратко кивнул.

Я встал у своего места. Оглядел стол. Одиннадцать лиц. Пустые тарелки. Полупустые бокалы.

— Я хочу рассказать вам кое-что, — сказал я. — О том, откуда я знаю то, что знаю.

Тишина. Абсолюты просто смотрели. Стальнов был спокоен он уже знал. Но мои ребята, которых я морозил с ответом на этот вопрос все полгода, аж дыхания затаили.

Я достал магический телефон. Положил на стол.

— Этот телефон, — сказал я. — На нём установлено одно приложение. Приложение для чтения книг. В этом приложении хранятся сорок семь томов серии книги под названием «Кровь и Сталь».

Пауза. Суза чуть наклонил голову.

— Эти книги описывают Век Крови. От начала до конца. Все события. Всех людей. Все решения и все последствия. Я читал их семь лет, задолго до того, как магия стала реальностью. Я думал, что это фантастика.

Я обвёл взглядом стол.

— Оказалось — нет. Первого июня Автор выложил последнюю главу. В ней описывался конец истории и конец мира. И я думал, что на этом «Кровь и Сталь» закончилась, и все, что случится дальше — исключительно наш выбор. Но после начала появления штормов телефон начал обновляться. Появились новые главы, описывающие события, которым только предстояло произойти.

Я посмотрел на Абсолютов.

— Нападение Ирины на мой шторм. Я узнал о нём из новой главы. За час до того, как оно случилось. То же самое было с нападением Джульетты и Риши.

— Я уверен, что вы тоже получали от него информацию, — продолжил я. — Подсказки. Координаты штормов, слабости противников, тактические советы. От Автора. Того же, кто написал книги на этом телефоне.

Суза откинулся на стуле. Улыбка пропала.

— И вот что я хочу сказать. — Я положил руки на стол. — Даже если Автор помогал вам — это не значит, что он ваш союзник. Автор играет в свою игру. У него своя цель. Сейчас ваши интересы совпадают, и он подбрасывает вам козыри. Но рано или поздно ваши цели разойдутся. Он не играет за кого-то конкретного. Он играет только за себя.

Тишина.

Стальнов сидел неподвижно. Он уже слышал это, но слушал снова, наблюдая за реакцией остальных.

— Я не знаю, чего хочет Автор, — сказал я. — Но знаю одно: любой, кто полагается на чужую информацию, рано или поздно становится фигурой в чужой партии. Все мы — фигуры. Вопрос в том, принимаем ли мы это.

Я замолчал. Сел.

Секунда. Две. Три.

Суза разбил тишину. Медленно, как будто разминая затёкшие мышцы после долгого сидения, он поднялся. Стул отъехал назад, скрипнув по полу.

— Красивые слова, повар, — сказал он. Голос был низким, с очень сильным акцентом. — Красивый ужин.

Он обвёл зал взглядом. Потом посмотрел на меня.

— Но мы пришли не слушать. Мы пришли проверить, хватит ли у тебя сил отвечать за свои слова.

Произнеся это, он ударил.

Взрыв за доли секунды распространился от стола по всему залу, врезался в стены и окна, выбил стекла и ставни, разворотил жилую зону, прошелся ураганом по кухне, надавил и отправил вверх, в воздух, потолок, а следом за ним и следующие этажи, снес стены.

Ресторан. Мой ресторан. Наследие отца. «Семнадцать вкусов весны».

Ярость залила глаза, как кипящее масло. Горячая, слепая. Я знал, что будет бой, даже ожидал разрушений, но я и подумать не мог, что он окажется настолько сволочью и в первую очередь не атакует меня или Стальнова, а разворотит место, где его только что так вкусно накормили.

Но на это не было времени. Ни секунды.

Игорь уже двигался. Стальные шипы выстрелили из-под земли, четыре, шесть, восемь, прямо под ногами Сузы. Бразилец отпрыгнул, легко, играючи, с широкой улыбкой, что-то крикнул на португальском.

Ирина вскинула руки. Ментальная волна тяжёлая, давящая, прокатилась по всем нам. Подави. Подчини. Сломай.

Привязка ответила. Шторм был моим, и в моём шторме чужой контроль не работал. Я оттолкнул ментальное давление от себя и ребят.

Лю По шагнул вперёд, и из гравия вокруг его ног полезли стебли. Живые. Зелёные. Органические, среди камня — невозможные, но биомант седьмого уровня не спрашивал разрешения у реальности.

Джульетта уже чертила десятки сигиллов. Кровь летела с её пальцев, складываясь в знаки прямо в воздухе.

Пол и обломки стен потекли, как расплавленное стекло. Трансмутация под контролем Риши перестраивала ландшафт в реальном времени.

— Ребят! — крикнул я, атакуя пламенем растения Лю По. — На вас их свита!

Больше что-либо говорить было не нужно. Взрыв, от которого Витька защитил остальных огромным кровавым щитом — своей новой магией, смел стену, за которой ждали подчиненные Абсолютов, и теперь они уже разворачивались к нам, однако мои ребята оказались немного быстрее.

Олег взмахнул посохом, формируя на пути пятерки последователей растительную стену, Лиза укрепила ее Лакуной, а затем Витька, благодаря переходу на шестой уровень сумевший после активации гигантизации вырасти до почти десятка метров роста, сиганул прямо через эту стену, врезавшись в землю прямо между уже начавшими перегруппировываться подчиненными Абсолютов.

Пятеро против четверых было немного нечестно, но мои четверо были командой, сплоченной и сработавшейся, тогда как их противники вряд ли хотя бы видели друг друга больше пары раз в прошлом. С учетом того, что их задачей было просто сдержать пятерку и не пустить их на помощь к боссам, я был уверен, что Витька и остальные справятся.

А у меня больше не было времени отвлекаться.

Кровавое разложение ударило в Джульетту, чтобы не позволить ей творить новые и новые сигиллы, сплетая их в целые формулы и фразы. Сабля уже была в моей руке, вынутая из хранилища и, активировав привязку непосредственно через нее, я за секунду поднял из пола стену высотой в несколько этажей, отсекая Сузу от Стальнова, но тут мне в голову вдруг ударила мощнейшая ментальная магия, лишающая воли и мотивации к бою.

На то, чтобы снять ее с помощью той же привязки, ушло бы несколько секунд, особенно с учетом эффекта, и этого хватило бы, чтобы Риши, смотревший на меня исподлобья с самой первой секунды, как Суза подорвал ресторан, успел атаковать.

Но неожиданно воздух завибрировал от низкой басовой ноты, которая проникла в пол и уже начавшаяся трансмутация просто захлебнулась, натолкнувшись на противофазу. Использовать нечто подобное мог только один человек.

Я с удивлением посмотрел на Стравинского. По моему плану приглашения, истории про Автора и того блюда, что я ему преподнес, должно было хватить на то, чтобы он остался в стороне и не вмешивался. Но неожиданно он решил помочь.

— Автор, — сказал он, поймав мой взгляд. — Ты прав. Они его фигуры. А я не играю чужие партии.

— Ведите их к арене! — крикнул я, благодарно ему кивнув.

Стальнов рванул первым. Стальная плёнка на коже, стальные шипы из-под ног. Каждый шаг оставлял в земле металлические иглы, замедляя преследователей. Стравинский летел следом, не теряя темпа, не прекращая использовать свою магию, от которой весь воздух вибрировал на множестве частот.

Абсолюты двинулись за нами. Суза быстрее всех, несмотря на то что не летел, а просто бежал, но и остальные не отставали. Меня подхватил гребень каменной волны и понес в сторону подготовленного пространства для последнего боя.

Мы вылетели на открытое пространство — двести метров плоского камня, окружённые стеной из обсидиановых стволов. И это меня немного успокоило и отрезвило. Ресторан был уничтожен? Что же, значит это место станет моей новой кухней.

Пятеро Абсолютов ворвались следом. Встали полукругом. Напротив мы: Стальнов, Стравинский, я. Трое против пятерых.

Суза атаковал сразу. Копьё крови, прямое, в грудь Стальнову. Игорь отклонился, копьё прошло мимо, пролетело всю арену и впилось в обсидиановый ствол.

Контратака — стальные иглы веером, в Сузу. Бразилец активировал гемомантию на полную: кожа потемнела, мышцы раздулись, тело увеличилось в полтора раза. Иглы впились и отскочили, не пробив.

А следом, почти без паузы, Джульетта изолировала Стальнова. Семь сигиллов, выстроенных кольцом, опустились на землю вокруг него: «Оковы», «Вязкость», «Тяжесть», «Слепота» и ещё три, которые я не успел прочесть. Каждый горел тускло-алым, и их энергия стягивалась к центру, как петля на шее.

Стальнов замедлился. Руки, поднятые для атаки, двигались с видимым усилием, как сквозь воду.

Лю По, Риши и Суза развернулись к Стравинскому. Трое на одного. Главная угроза — его считали сильнейшим, и, по сути, были правы.

Стебли Лю По — толстые, мясистые, с шипами — хлестнули из земли с трёх сторон. Риши превратил грунт перед Стравинским в зыбучий песок, волна которого поднялась, чтобы накрыть его с головой. Суза бросился в лобовую.

А Ирине достался я. Она явно не собиралась позволять мне использовать привязку, чтобы помогать Игорю или Стравинскому.

Давление затопило разум. Чужая воля вцепилась в связь с ядром и начала разрывать ее. В голове вспыхнула белая боль. Появилась навязчивая мысль: отпусти — и пройдет.

Нет.

Моя кухня. МОЯ.

Ихор хлынул из ладоней. Резонанс, на этот раз не между разными видами магии, а самим штормом. Стена из бесконечно растущей маны, наложенная на привязку, как лак на дерево. Каждый слой плотнее предыдущего. Ирина давила, я наращивал.

Стравинский не попал ни под атаку лоз, ни под волну зыбучих песков, ни под удар Сузы. В воздухе раздалась новая нота, связанная, насколько я мог ощутить, со школой Менады.

Суза промахнулся. Кулак прошёл в сантиметре от виска Стравинского. Бразилец потерял координацию на долю секунды, на тот крошечный миг, когда его собственный разум захлебнулся пустотой.

Стебли Лю По ослабли, волна зыбучего песка опала, не достигнув Стравинского. Но было видно, что ему настолько мощная атака тоже не досталась просто так. Григорий побледнел, пошатнулся, отступил на шаг, чтобы сохранить равновесие.

Тем не менее, без малейшей паузы воздухе зазвучала и третья нота. Вибрация прошла по арене от центра к краям. Грунт лопнул трещинами. Обсидиановые стволы по периметру застонали. У меня зазвенело в ушах.

Абсолюты покачнулись. Все пятеро, одновременно. Стравинский стал белее мела, тяжело выдохнул оперся на колени. Обычно он не сражался настолько агрессивно. Похоже, моя история об Авторе, дергавшем за ниточки и в прошлом-будущем, и сейчас, его задела.

Или, возможно, его, как и меня, взбесило то, что Суза порушил мой ресторан? Не, вряд ли.

Тем не менее его атаки хватило, чтобы ментальная магия Ирины стала еще немного слабее. И я не преминул воспользоваться этим.

Это — моя кухня. Стравинский и Стальнов — мои ножи. А вы, пятеро — просто игредиенты, которые нужно правильно обработать!

Грунт под ногами Лю По вздыбился. Столб гранита три метра в высоту вырос за полсекунды, резко подбросив биоманта в воздух. Его стебли, лишённые контакта с землёй арены, повисли в воздухе, бесполезные.

Вторым движением я заставил грунт вокруг Джульетты потечь, стать мелким, зыбким. Не трансмутация, просто физика: я раздробил камни привязкой, превратив твёрдую поверхность в песок. Попробуй начерти сигилл на песке. Попробуй закрепи знак на субстрате, который рассыпается через секунду.

Три сигилла Джульетты мигнули и погасли. Стальнов рванулся, освобождённый от оков.

Следом пламя. Не из ладони, а из земли. Я направил ману через привязку в гравий вокруг Сузы. Камни раскалились за секунду, а потом грохнула вспышка. Стена огня в десять метров высотой и три — шириной.

Суза прыгнул сквозь огонь. Кровавая Броня выдержала, но секунду он не видел, и этой секунды хватило: Стальнов встретил его стальным кулаком в челюсть. Звук был как удар колокола. Суза отлетел на несколько десятков метров, впечатался спиной в обсидиановый ствол.

Риши начал перестраивать грунт, задавливая огонь пластами камня. Я бросил через привязку сигилл «хрупкости» на его конструкции и они лопнули при первом же ударе Стальнова, рассыпались, как сахарная скорлупа.

Лю По уже спустился обратно на землю. Стебли восстановили свою подвижность и живучесть, более того, начала утолщаться, обростать древесной корой, становясь настоящим лесом. Но нет, не дождется.

Кровавое разложение. Грибки впились в живую древесину. Стволы, выращенные Лю По, почернели, кора начала отслаиваться, листья — сворачиваться. Деревья гнили быстрее, чем успевали вырастать.

Лю По выкрикнул что-то по-китайски. Вырастил новые. Я разложил и их.

Стравинский, слегка придя в себя, тоже снова включился в бой. Настолько мощных атак он уже не показывал, но зато начал делать то, что у него получалось куда лучше. Дирижировать оркестром.

Его руки двигались плавно, точно, каждый жест был как взмах дирижёрской палочки. Четвёртая нота — гравитация, редчайшая стихийная магия, которой в прошлой жизни у него не было, но которая отлично легла на его стиль. Пятая — кровавая марионетка или что-то похожее. Биомантия была далеко не только про контроль растений.

Мы не тренировались вместе. Но я знал их обоих. Каждый приём, каждую привычку, каждый рефлекс. А они прекрасно помнили друг друга, ведь до финального боя в Оке Бури сражались не один раз, и каждый раз почти до смерти.

Стальнов был ударной силой. Стравинский поддерживал его, направлял течение боя туда, куда ему было нужно. А я использовал их обоих, как пару разделочных ножей, дополняя процесс готовки сковородами, кастрюлями, разделочными досками, щипцами и лопатками.

Абсолюты, впрочем, тоже не были не лыком шиты.

Джульетта встала. Песок под ней уплотнился — Риши, даже придавленный гравитацией, помог ей трансмутацией: превратил зыбучий грунт обратно в камень. Она вскинула руки. Новые сигиллы — десять, двадцать — вспыхнули разом.

Сеть. Каждый сигилл — узел, а между ними нити маны, тонкие, почти невидимые. Сеть развернулась над ареной, накрывая нас всех, но направлена она была в первую очередь на меня и на мою привязку, как на самый раздражающий фактор этого противостояния.

При этом Джульетта работала в команде с Ириной. Сигиллы давили на привязку, Менталистка — на разум. Двойной удар.

Стальнов почувствовал, что мои команды ослабли. Стальные иглы вырвались из гранита под ногами Джульетты. Мелкие, почти как обычные швейные иголки. Но их было столько, что она не успела увернуться.

Иглы впивались в руки, в ноги, в плечи. Ни одна не была смертельной. Но каждая сбивала концентрацию. Сигиллы дрогнули. Один погас, второй, третий. Сеть затрещала.

Я вдавил привязку обратно. Контроль вернулся рывком, и я использовал его сразу: арена содрогнулась. Грунт вокруг Джульетты провалился на полметра, достаточно, чтобы она потеряла равновесие. Оставшиеся сигиллы рассыпались.

Суза вернулся. Кровь из разбитой губы впитывалась обратно в кожу. Тело выросло ещё, кожа потемнела до цвета чёрного дерева, мышцы бугрились, как корни каменного ствола. Бросился на Стальнова.

Удар. Ещё удар. Скорость была запредельной для такой массы. Игорь отступал, блокируя стальными щитами, которые лопались от каждого попадания. Суза был на порядок яростнее Витьки, быстрее, грубее.

Ирина перегруппировалась. Ментальное давление теперь шло по всем троим, рассеянное, но постоянное. Фоновый шум, мешающий сосредоточиться. Стравинский ответил своей ментальной магией в идеально выверенный момент, проникая в ее магию и не просто разрушая ее изнутри, а инвертируя, чтобы давление обрушилось на нее и остальных Абсолютов.

Резкой атакой на пределе мощности Игорь, воспользовавшись замешательством, смел их всех, откинув на три десятка метров от центра площади. И это был тот самый момент.

Я почувствовал его через тот внутренний тайминг, который годы у плиты вбивают в тело. Когда блюдо готово. Когда мясо достигло нужной температуры. Когда бульон пора снимать с огня.

Каменный лес по периметру арены — десятки и сотни обсидиановых стволов высотой под сотню метров каждый — дрогнул. Я рвал их с корнями. Не по одному, а разом. Деревья, те, что были ближе к оттесненным Абсолютам, накренились, затрещали, и начали падать.

Стволы, подталкиваемые привязкой, рушились куда быстрее, чем должны были бы. Чёрные, гладкие, каждый — тонны и тонны камня. Лю По вырастил щит из живых деревьев. Джульетта нанести сигиллы «разрушения» на летящие стволы, Риши трансмутировал некоторые в песок, но этого было недостаточно.

А потом Стравинский поднял обе руки. Последний аккорд. Финал. Крещендо.

Гравитация, усиленная резонансом. Давление обрушилось на падающие деревья, почти что вбивая их в пол арены, погребая под собой всех пятерых Абсолютов. А затем из каменной породы у них под ногами вырвались десятки тонких стальных игл, пронзивших их тела и пригвоздивших к месту.

Когда грохот и пыль улеглись, и никаких новых попыток атаковать из-под завалов не последовало, я начал потихоньку разгребать завалы. Голова раскалывалась от перенапряжения, внутренние резервы маны были на исходе и, хотя я почти не получил физических травм, ощущение было такое, будто меня без остановки били на протяжение недели.

Но отдыхать было рано. Через минут пять участок каменных обломков над Абсолютами был расчищен. Частично привязкой, частично трансмутацией Стравинского.

На пятерку сильнейших магов планеты было жалко смотреть. Все они успели в последний момент избежать смертельных повреждений головы и торса, но никто не обошелся без множества переломов и огромных гематом. Это не считая пронзивших их руки, ноги, бедра и плечи игл Игоря. Ирина и Джульетта и вовсе были без сознания.

Суза, из-за Гемомантии и своей живучести пострадавший меньше всех, поднял на нас, стоящих на поваленных стволах, голову. Посмотрел на меня. На Стальнова. На Стравинского.

— Ладно, — прохрипел он. — Ладно, повар. Убедил.

— Еще нет, — кровожадно ухмыльнулся я, спрыгнув к нему.

Мне было плевать на то, что бить лежачих было нельзя, как на то, что Гемомантией я не владел и мои удары почти наверняка будут для Сузы, даже настолько травмированного, просто щекоткой. Последнее, скорее, было даже хорошо.

Присев рядом с ним, я схватил его одной рукой за шиворот, а второй начал планомерно и обстоятельно молотить ему по лицу. Поначалу Суза еще посмеивался, но после тридцатого или сорокового удара даже ему стало не до смеха. Может быть серьезного урона я и не наносил, но в любом случае в этом было мало приятного.

Ну, для него. Я-то был доволен как слон. Ресторан это, конечно, никак не поможет восстановить, но от того каждый удар был только более приятным.

Только когда у меня банально устала рука, а костяшки оказались разбиты не просто в кровь, а до самого мяса, я остановился. Отпустил Сузу, встал.

— Успокоился? — просипел он.

Вместо ответа я еще хорошенько заехал ему в нос носком ботинка, а потом плюнул ему прямо в лоб.

— Вот, теперь успокоился. А теперь давайте вернемся и закончим разговор.

###

Абсолютов и их подчиненных, которым ребята вполне успешно наваляли тоже, мы напоили эликсирами и заставили помогать разгребать завалы. Расчистили зал, нашли три более-менее целых стола, стулья.

Сидеть пришлось в куда большей тестноте, но никто не жаловался. Сами были виноваты. Я нашел в чудом уцелевшем ящике на кухне еще большим чудом уцелевшие тарелки, вытер от пыли и разложил заготовленный заранее и ожидавший своей очереди шоколадный фондан.

Надя вышла из кухни с подносом. Левый глаз — заплывший, тёмно-фиолетовый. Расставила тарелки перед каждым. Молча, с невозмутимым лицом, как будто подбитый глаз — часть униформы.

Суза, до сих пор продолжавший то и дело тереть лоб, хотя там от моей слюны уже давно ничего не осталось, посмотрел на фондан. Потом на Надю. Потом на меня.

— Серьёзно? — сказал он.

— Десерт подан, — ответила Надя ровно. — Приятного аппетита.

Она поставила последнюю тарелку перед Стравинским и села на свое место. Я сел тоже.

Двенадцать человек за столом. Побитые, пыльные, окровавленные, переломанные. И перед каждым — шоколадный фондан.

Лю По взял ложку первым. Разломил корку, жидкий шоколад потёк на тарелку. Попробовал. Одобрительно хмыкнул. За ним попробовала Ирина. Потом Риши. Потом — один за другим — все остальные.

— Я должен рассказать вам кое-что ещё. О том, что я прочитал в последнем обновлении.

Все подняли глаза от тарелок на меня.

— Когда я говорил об Авторе, я сказал, что он играет в свою игру. Это правда. Но я не сказал, какую именно. Потому что до вчерашней ночи не знал. На самом деле я и сейчас не знаю, но у меня есть теория, и я почти уверен в ее правдивости.

Я замолчал. Собирался с мыслями. Не потому что не знал, что сказать. Потому что злость мешала.

— Семь лет, — начал я. — Семь лет я читал «Кровь и Сталь». Сорок семь томов. Автор написал в эпилоге, что хочет спасти мир. Что послал эту книгу в прошлое, чтобы мир не повторил судьбу его версии Века Крови. Что ускоряет события, потому что жертвы ускорения — меньшее зло по сравнению с гибелью всего. Он писал красиво. Убедительно. Как человек, который заплатил страшную цену за право предупредить.

Я провёл рукой по лицу. Щетина, пыль, засохшая кровь.

— Я поверил. Полгода строил то, что он задумал, думая, что спасаю мир. Выравнивание магического фона. Предотвращение Ока Бури. Контроль штормов через привязки. Всё казалось логичным. Казалось правильным. А вчера вечером я прочитал новую главу. Последнюю перед банкетом.

Я посмотрел на Стравинского.

— В этой главе вы умираете, Григорий Алексеевич. Здесь, сегодня. По плану Автора вы не должны были помогать нам с Игорем и после нашего поражения от Абсолютов они бы убили вас. Думаю, я не ошибусь, — я обвел взглядом пятерку, — если скажу, что каждый из вас заранее получил приказ это сделать.

— Не приказ, — буркнул Лю По.

— Да какая разница? — отмахнулся я. — Факт в том, что Автор буквально заказал вам Стравинского. С одной стороны его как будто бы можно понять. Григорий продолжал и продолжает закрывать шторма, продвигая историю к тому же финалу, что и в прошлый раз. Но я задумался вот о чем. Если Автор собирался убить Григория вашими руками, то почему он в принципе начал писать «Кровь и Сталь», оставляя ее мне в качестве послания? И знаете, к какому выводу я пришел? Он сделал это, потому что, если бы не появился я — кардинальная переменная в новой вариации истории, он бы никогда не сумел выманить Григория к вам пятерым. А еще для того, чтобы я, знающий всю историю, начал активно продвигать идею о том, что единственный способ остановить Григория и не дать появиться Оку Бури — это нейтрализовывать шторма для выравнивания магического фона планеты. Через меня, действовавшего в искренней уверенности, что он хочет миру только добра, Автор реализовывал свои планы. Можно подумать: «А что, если его план — это и есть спасение мира, пусть и ценой жизни Григория?» Но почему тогда он не сообщил в новых главах о местоположении Григория еще летом? Или не связался с вами тем же летом? Я не сомневаюсь, он мог это сделать. Ответ: ему был нужен Стравинский, как устрашающий фактор, чтобы идея выравнивания магического фона не утихла и продолжила жить. Если бы я не собрал этот ужин, уверен, Автор помог бы вам подмять меня, а затем черег мою уверенность и личные сообщения для вас убедил бы, что выравнивание фона — лучшая стратегия против Стравинского. Но, вероятно, из-за того, что я получил его книгу, я также стал и фактором неопределенности, который он не способен полностью предсказывать. Поэтому, когда я решил созвать ужин, он спешно переписал планы, решив убить Григория сегодня.

— И какой же из этого всего вывод? — немного нетерпеливо поинтересовалась Джульетта.

— Я считаю, что Автор — не человек, — сказал я. — Не маг из будущего. Не учёный, переславший хронику в прошлое. Откуда приходит все сверъестественное? Откуда появляются штормы? Мана просачивается, меняет пространство, создаёт аномалии. Штормы — это точки прорыва. Чем больше штормов, чем они стабильнее, чем глубже они укоренены — тем шире становятся каналы между мирами. Согласно моей теории Автор — это существо из того мира. Из мира магии. Книга — это не хроника и не предупреждение, а часть плана, замаскированная под историю о героях. А план состоит в том, чтобы выравнять фон между нашими мирами и подготовить… вторжение.

Тишина.

— Он использовал меня, — сказал я. И голос сорвался на хрип. Злость, которую я держал весь вечер, просочилась через трещину в голосе. — Полгода. Каждый день. Каждый чёртов день я строил то, что он задумал. А он просто подкармливал меня. Держал в тепле. Ждал, пока вырасту. Как закваску.

Стальнов заговорил первым.

— У тебя есть реальные доказательства?

— Прямых — нет, — покачал я головой. — Но, во-первых, я успел изучить Автора не хуже, чем тебя, читая эти книги. Меня сбило личное обращение в эпилоге, полное праведности и жертвенности, но вообще-то, если просто читать историю, то можно с легкостью понять, что Автор циничен, эгоистичен, хладнокровен и даже жесток. Сейчас, взглянув на все трезво, я очень сомневаюсь, что такой персонаж мог бы пожертвовать собой ради чьего-то спасения, пусть и ради спасения целого мира. А во-вторых, даже если все, что я наговорил ранее — это просто мои фантазии, в сухом остатке Автор — лжец и манипулятор, чему как раз есть более чем достаточно доказательств. Продолжать следовать его плану после осознания этого, даже если в данный момент эти планы тебе выгодны — несусветная глупость.

— Допустим, — проговорила Ирина. — Что предлагаешь? Хочешь начать против него войну? Объединить нас под своим флагом?

— Нет-нет, — я усмехнулся. — Я прекрасно понимаю, что, даже несмотря на сегодняшний проигрыш, никто из вас не позволит собой командовать. Да и война — пока что слишком громкое слово. Я предлагаю перестать играть по сценарию. Перестаньте его слушать. Не принимайте его сообщения. Пусть каждый из нас действует самостоятельно, так, как сам считает правильным. Единственное, о чем я реально прошу, — я повернулся к Стравинскому. — Не уничтожать этот мир. Магия стала неотъемлемой частью планеты и жизни. Пока что все это больше похоже на апокалипсис: умирают тысячи и миллионы, огромные территории становятся недоступны для жизни, исчезают целые страны. Но даже пятнадцать лет Века Крови, что описаны в книгах — это крошечный срок в масштабах истории, тем более для событий такого размаха, не говоря уже о всего полугоде, прошедшем в этой жизни. Сменится поколение или два — и люди научатся жить с магией также, как научились жить с электричеством, сотовой связью или интернетом. Магия перестанет быть угрозой, а станет неотъемлемой частью жизни и быта, и на ее основе появится неисчислимое количество совершенно неведомых ранее и фантастических вещей вроде того блюда, что я сегодня подал, а то и куда лучших.

Я посмотрел на каждого.

— Автор написал историю. Семь лет я читал её и полгода жил по ней. Но с этого момента я не буду следовать чужому рецепту. Я — шеф. Я создам свой.

Стальнов кивнул.

— Я за. Давно пора.

Лю По помолчал, посмотрел на свои руки — большие, мягкие.

— Согласен, — сказал он. — Мне не нравится, когда меня используют.

Ирина скрестила руки, потом чуть наклонила голову.

— Разумно.

Суза встал, покачнувшись от истощения и боли. Посмотрел на меня — долго, тяжело.

— Не знаю, кто из вас прав, ты или Автор, — сказал он. — Но в любом случае тебя я слушать не намерен.

С этим он развернулся и поковылял прочь. Я не останавливал.

Джульетта долго и пристально всматривалась в меня, потом покачала головой.

— Я подумаю.

Риши кивнул, очевидно, присоединяясь к ее выбору. Не согласие, не отказ, но обещание подумать.

Остался Стравинский. Тот, чье мнение в данном случае интересовало меня больше всех остальных.

Он сидел неподвижно, переводя взгляд с меня на Игоря, Джульетту, Риши, Ирину, Лю По, Витьку, Надю, Олега, Лизу, снова на меня…

В какой-то момент его взгляд опустился вниз и вдруг замер. Проследив направление, я увидел лежащие в стороне осколки тарелки, на которой стояло магическое блюдо со следами соуса. Тарелки, которую он опустошил.

Стравинский смотрел на осколки. Долго. Минуту. Может, две.

Потом поднял глаза.

###

Ресторан опустел. Все ушли. Ребята отправились наружу, чтобы связаться с Грачевым и знакомыми магами и организовать скорейшие ремонтные работы.

Я стоял на кухне. На том, что от нее осталось. Разгреб завалы, поднял с пола шеф-нож, обломок разделочной доски. Вернулся в зал, сел за стол. Достал из хранилища яблоко и принялся неторопливо его чистить, бросая шкурку прямо на пол.

Сил не было никаких. Я был вымотан физически, психологически, эмоционально — сложно было сказать, какие силы в принципе до сих пор держали меня в сознании и позволяли хоть что-то делать.

Яблоко было очищено от кожуры. Я протер доску рукавом, положил на нее яблоко. Приложил нож, намереваясь порезать яблоко на дольки.

В кармане завибрировало. Я машинально достал телефон, включил.

«Кровь и Сталь. Вышла новая глава».

Я смотрел на экран. Минуту. Может, две.

Потом встал. Вышел за пределы стен ресторана. По площади вокруг были разбросаны обломки, и выглядела она, мягко говоря, непризентабельно. Но это была моя территория. Мой мир. Тот, который я не отдам. Ни Абсолютам. Ни Стравинскому. Ни Автору.

Телефон лежал в руке. Тёплый, гладкий, до сих пор на ста процентах даже после полугода работы. Экран слегка мерцал, я видел это краем глаза.

Я размахнулся, вложив в движение всю оставшуюся в теле силу, и бросил.

Телефон взлетел, описал пологую дугу, кувыркаясь в воздухе. Мелькнул экран. Белый, яркий, с непрочитанным уведомлением. Он ударился о гранитный ствол, отскочил, упал в щебень и кварц. Экран мигнул и погас.

Я постоял немного, потом развернулся, пошёл обратно. Сел за стол, взял в одну руку яблоко, в другую — нож. Положил яблоко на доску, приставил нож сверху.

Нож коснулся доски.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.