Прошёл примерно час с того момента, как мы вышли из Зала Рук. Грохот сдержал слово.

Мы с Молчуном сидели на холодном, обветренном валуне у стены загонов и ждали. Как и было приказано, ярус стремительно пустел. Псари и Крючья тянулись к каменным ступеням неохотно, то и дело оглядываясь. В их тяжёлых взглядах читалось всё: и презрение к «бескрючнику», и глухая злоба, и откровенное ожидание того, что дрейк разорвёт нас на куски в первые же минуты.

Молчун на них даже не смотрел. Он медленно и невозмутимо жевал какой-то тёмный корешок, глядя на клетку каменного. Я тоже старался выглядеть спокойным, но мысли то и дело соскальзывали к недавнему разговору.

Мглорождённый.

До сегодняшнего дня я о таком даже не слышал. Видимо, явление редкое, о котором в бараках Червей не болтают даже шепотком. Жить с постоянным, липким ожиданием того, что ночью к твоей двери может подобраться мёртвое, искажённое Пеленой существо… Это выматывало. Тем более существо, которое когда-то было Репьём, человеком трусливым и подлым, а теперь стало сгустком смертоносной злобы.

Но я чётко понимал: если позволю страху пустить корни, то провалюсь. В работе со зверем нет места внутреннему тремору — они чувствуют это мгновенно. Репей — проблема ночи, а сейчас передо мной каменный дрейк и два часа тишины. Я привычно отрезал лишние мысли, как делал это десятки раз перед входом в вольер.

С другой стороны, в предупреждении Тени скрывался неожиданный дар. Купаться под личным надзором единственного в клане мглохода — это не просто защита. Это шанс узнать о Пелене то, чего не расскажет ни один Кнутодержатель. Удача, масштаб которой я пока даже не мог осознать.

Вот только цена у этой удачи оказалась страшной. Оплачено жизнью Тихони.

Скрежет железа по камню вырвал меня из раздумий. Мимо нас в сторону лестницы прошли последние Псари. Замыкал шествие сам Пепельник — Железная Рука лично отслеживал, чтобы приказ главы был выполнен в точности. Поравнявшись с нами, он не замедлил своего плавного, пугающе бесшумного шага. Лишь скользнул по мне воспалёнными красными глазами.

В этом взгляде не было ни угрозы, ни насмешки. Только холодный, методичный расчёт хирурга, ожидающего результата эксперимента.

Пепельник остановился рядом с нами — плавный шаг оборвался незаметно, словно мужчина просто вытек из стылого воздуха.

— Всё готово, — негромко произнёс Железная Рука. Воспалённые красные глаза равнодушно скользнули по мне, затем по клетке каменного дрейка. — Стрелки на уступах.

Я поднял голову. Действительно, наверху, на серых каменных карнизах, уже виднелись четыре тёмных силуэта. Охотники Бычьей Шеи устраивались поудобнее, укладывая тяжёлые арбалеты на колено. Наготове.

— Правила простые, Падаль, — Пепельник перевёл взгляд на меня. — Если хоть что-то пойдёт не так. Если зверь попытается рвануть цепь. Если начнёт лупить по соседним клеткам. Или если попытается убить вас — болт уйдёт сразу же. Ваша задача: при малейшей угрозе рвать дистанцию. Мы усыпим его вытяжкой мглокорня быстрее, чем он до вас дотянется.

Я кивнул, поднимаясь с обветренного валуна.

— Благодарю. Но уверен, это не потребуется.

Сказал это твёрдо, хотя, признаться, убеждал скорее самого себя. Риск в моем ремесле был всегда.

Пепельник едва заметно ухмыльнулся. Тонкие губы дрогнули, но пепельно-серое лицо осталось непроницаемым.

— Не будь так уверен ни в чём, когда дело касается драконов, — голос его стал ещё тише, почти задумчивым. — Это существа со строптивым, диким характером. Им нельзя доверять. Никогда и ни в чём.

Я прищурился, глядя на Железную Руку.

— А как же племенные? Как имперские всадники? Разве у них нет Связи со своими зверями? Разве это не строится на доверии?

Пепельник сухо хмыкнул. Звук получился похожим на треск промёрзшей ветки.

— Связь… — Он произнёс слово так, словно перекатывал на языке горечь. — Связь — это совсем другое. Слишком сложное дело, чтобы объяснить его так просто. Но запомни одно: здесь ни у кого Связи с драконами нет. У нас есть только кнут, который может их усмирить, и болты с сонной травой. Вот на что нужно рассчитывать, а не на доверие.

Он отступил на шаг, давая нам пространство.

— Время пошло. Начинайте.

Пепельник ещё раз сухо хмыкнул, развернулся и сделал пару текучих, бесшумных шагов к лестнице. Но вдруг остановился. Повернул голову, посмотрел на меня красными глазами и едва заметно кивнул.

Я так и не понял, что это значило. Пожелал удачи? Или просто отметил про себя что-то своё, понятное только Железной Руке Обучения? Спрашивать, разумеется, не стал.

Молчуном поднялся следом за мной. Я подошёл к тяжёлой бухте, которую мы заранее притащили из Арсенала Верхнего лагеря, и взялся за холодный металл. Цепь была пятнадцатиметровой, выкованной на совесть, из тех, что шли на удержание взрослых штурмовых по низам. Звенья толщиной в два моих пальца, тяжёлые, маслянисто поблёскивающие в сером свете.

План был технически прост, но от этого не менее рискован. Сначала мне предстояло зайти в клетку и закрепить один конец этой длинной цепи за второе, свободное кольцо, вмурованное в каменную стену. А затем — самое сложное. Отстегнуть короткую, «ломающую» цепь от ошейника дрейка и перецепить на новую.

Ладони предательски вспотели. Как бы я ни убеждал себя и Рук в успехе, инстинкт самосохранения никуда не делся. Одно дело — сидеть рядом в соседней клетке или кормить зверя, и совсем другое — зайти на его тесную территорию, оказаться в метре от клыков и начать возиться с железом у него на шее. Одно неверное движение, один резкий звук, который он сочтёт угрозой и никакие стрелки на уступах не успеют меня спасти.

Я глубоко вздохнул, закрыл глаза на секунду и вспомнил то горячее дыхание сквозь прутья, ту человеческую тоску в мутных глазах, когда я гудел ему песню. Вспомнил ту ярость, с которой он защищал наш общий периметр от Иглы.

Тревога отступила, оставив место сосредоточенности. Система не врёт. Для него я больше не чужак и не тюремщик. Я — старший член стаи, а свои своих не рвут.

Но опыт подсказывал и другое. Звери действительно бывают непредсказуемы, впадают в состояния, которые со стороны кажутся необъяснимыми. Но за двадцать лет работы с хищниками я усвоил главное правило: «непредсказуемость» — это почти всегда недосмотр человека. Мы пропускаем мелкие сигналы, не понимаем вовремя мотивов зверя, а потом удивляемся результату.

Мы зашагали к клеткам. Пятнадцатиметровая цепь глухо и монотонно гремела по камням. Она оказалась настолько массивной и тяжёлой, что Молчуну пришлось помогать мне её тащить, перекинув часть звеньев через плечо.

Как только мы подошли к нужному загону, каменный дрейк сразу отреагировал. В его движениях мелькнула явная радость узнавания, но она тут же сменилась нервным возбуждением. Зверь начал тяжело метаться по тесному пространству. Он раздражённо задрал морду, выдал резкий, гортанный рык куда-то вверх, в серое небо, а затем так же резко впился немигающим взглядом в меня.

Я чётко считал эту эмоцию. Возмущение и упрёк. «Куда ты пропал?»

Зверь уже требовал моего присутствия. В этом каменном аду он стал зависим от меня, стал нуждаться в единственном знакомом якоре. С одной стороны, для нашей задачи это было здорово — контакт установлен, но с другой — именно это могло спровоцировать беду. Дрейк был слишком перевозбуждён, эмоции били через край, а в таком состоянии зверь может сработать на инстинктах от любого резкого звука или движения незнакомым предметом.

Я остановился и кивнул напарнику.

— Погоди, — сказал негромко. — Сейчас я пока сам подойду к нему с цепью. Зверь на взводе. Надо дать ему немного остыть и подготовить к тому, что будет происходить дальше.

Молчун понимающе качнул головой, разжал пальцы, и его часть тяжёлой цепи со легла в мои руки.

Я потянул тяжёлые звенья по камням, но тут же остановился, вспомнив главное.

— Ключи, — я обернулся к Молчуну и протянул руку. — Давай сразу мне.

Молчун понимающе кивнул. Он отцепил от пояса тяжёлую связку, звякнул железом и снял два ключа. Один, с широким квадратным ушком, — от замка самой клетки. Второй, поменьше, — от стенного кольца и ошейника.

Я забрал ключи, сунул их в карман и снова ухватился за цепь.

У самой решётки осторожно опустил бухту на припорошенный снегом камень. Каменный тут же притиснулся мордой к толстым прутьям, шумно втягивая воздух. Хвост нетерпеливо скребнул по полу. Я усмехнулся, глядя в его потемневшие, вполне осмысленные глаза.

— Не думал я, что ты окажешься таким ласковым, каменный, — тихо сказал я и осторожно просунул руку сквозь решётку, касаясь шершавой горячей чешуи.

Дрейк издал низкое, вибрирующее урчание, похожее на глухой рокот камнепада. Затем мотнул головой, выдал короткое рокочущее «тпр-р» и выразительно скосил взгляд в сторону открытого пространства над загонами. Словно говорил: «Ну что, мы идём или как?»

— Да, — кивнул. — Я для этого и пришел. Но сначала…

Я поднял с земли конец пятнадцатиметровой цепи.

— Нам нужно надеть вот это.

Обхватил холодный металл обеими руками и поднёс к самой решётке, давая зверю хорошенько обнюхать незнакомый предмет. Пахло ржавчиной, оружейным маслом и морозом.

— Ты наденешь её, и мы пойдём пройдёмся. Недалеко.

Дрейк, разумеется, не понял людских слов. Он недовольно фыркнул, обдав металл горячим паром из ноздрей, и мотнул башкой. Железо для него означало только одно — боль и ограничение.

Я выдохнул. Слова здесь не помогут, это не сказка про волшебную связь. В моём прошлом мире, стоя перед вольером с травмированным хищником, я часто ловил себя на том, что пытаюсь успокоить зверя уговорами. Но хищникам не нужна человеческая логика — им нужны понятные сигналы, даже если хищники здесь гораздо умнее земных.

Где-то глубоко внутри всё равно ворочался подленький мандраж. А вдруг не сработает? Вдруг я ошибся, переоценил свой статус', и как только замок щёлкнет, дрейк просто сметёт меня вместе с дверью?

Но я тут же одёрнул себя. Каменные — стайные, территориальные создания. Система чётко зафиксировала: он считает меня старшим членом стаи, а значит, мне нужно вести себя соответственно. Лидер не спрашивает разрешения у подчинённых. Вожак не уговаривает и не сомневается — он направляет. Если вожак спокоен и диктует правила, стая просто следует за ним, потому что это заложено в их природе.

Но был только один способ проверить эту теорию на практике. И отступать я не собирался.

Подошёл к массивной железной двери. Вставил ключ с широким квадратным ушком в скважину. Замок оказался насквозь проржавевшим, ключ шёл туго, со скрежетом царапая внутренности механизма, но в конце концов поддался. Раздался сухой, раскатистый щелчок. Я потянул тяжёлую решётку на себя.

Стоило дверце приоткрыться, как каменный дрейк резко рванулся ко мне. Короткая цепь на его ошейнике натянулась со звенящим лязгом, жестоко дёрнув массивное тело назад. Я непроизвольно отшатнулся. Сердце грохнуло о рёбра и заколотилось где-то в горле, инстинкт самосохранения завопил в голос.

— Тпр-р-р… — вырвалось у меня почти бессознательно. Обычная попытка успокоить зверя, как пугливую лошадь.

Но прямо в процессе этот звук странным образом изменился. Мой новообретённый навык «Инстинктивного считывания» сработал как бы в обратную сторону, превратившись в инструмент выражения. Гортань сама перестроила тональность, и человеческое звук перелился в низкий, грассирующий рокот, резонирующий прямо в груди. Понятный дракону сигнал.

Каменный и вправду чуть успокоился, перестал рваться вперёд и тяжело осел на передние лапы.

Я стоял в проёме открытой клетки, собирая разлетевшиеся мысли и решимость обратно в кулак. Зверь снова нетерпеливо передёрнул плечами. Из его пасти вырвался хриплый, клокочущий рык, облако горячего пара ударило в холодный воздух. Со стороны это выглядело пугающе, как явная угроза или готовность убивать.

Но я смотрел не на оскал. Я видел, как смещён центр тяжести, видел микрожесты чешуйчатых надбровных дуг и частоту дыхания. Мой опыт подсказывал чётко: это не агрессия, а концентрированное нетерпение — его буквально трясло от желания вырваться из тесноты. Он ждал от меня действий.

Я понимал, что транслировать сейчас страх или неуверенность — равносильно самоубийству. Для него я старший в стае. Моё положение обязывало быть предельно спокойным, уверенным и… транслирующим безопасность и защиту. То, что можно было бы назвать заботой вожака.

Я сделал глубокий вдох, расслабляя напряжённые мышцы спины. Опустил руки. А затем начал тихо, на одной вибрирующей ноте гудеть — ту самую бессловесную «драконью песню», звук, идущий из самых рёбер. Резонанс, который пробивался сквозь страх и железо. Я заполнял этим спокойным, низким гудением пространство клетки, показывая зверю: всё под контролем, мы уходим.

Продолжал напевать эту вибрирующую мелодию тихо, почти себе под нос. Дракон замер, прислушиваясь. Краем глаза я заметил, как его рваное дыхание постепенно выравнивается, подстраиваясь под этот низкий первобытный ритм. Не прерывая звука, я начал медленно перебирать звенья тяжёлой цепи в руках — одно за другим, методично и плавно. Металл тихо звякал в такт моему гудению.

Поначалу зверь нервно вскидывал голову при каждом лязге, но вскоре расслабился. Я хорошо знал этот приём из прошлой жизни. Чтобы приучить крупную собаку к наморднику, внутрь нужно положить корм — тогда пугающий предмет ассоциируется с чем-то приятным. Сейчас этим «кормом» для натянутой нервной системы дрейка была моя песня, и холодное железо постепенно становилось её безобидной частью.

Не переставая вибрировать горлом, я сделал первый медленный шаг внутрь клетки. Каменный коротко фыркнул, обдав мои колени лёгким облачком горячего пара, но с места не сдвинулся. Я протянул руку и осторожно коснулся шершавой чешуи на его морде. Дракон тяжело выдохнул и покорно улёгся на каменный пол.

В груди на секунду всё замерло, а сердце пропустило удар. Вот он я. Стою внутри тесной клетки и касаюсь носа огромного существа, способного убить меня одним броском, а оно просто ложится под мою руку. Дождавшись, пока он окончательно расслабится, я потянулся свободной рукой к решётке, прикрыл её за собой и повернул замок ключом изнутри. Всё делал плавно, спокойно и не торопясь.

Я протиснулся к стене — места в клетке было в обрез. Каменный лежал, тяжело и размеренно дыша, явно убаюканный моей монотонной, вибрирующей песнью. Я добрался до вмурованного железного кольца. Замок здесь был старой, грубой ковки: массивный короб с тугой поворотной защёлкой, внутри которого со скрежетом ходил тяжёлый язычок. Я вставил ключ, налёг всем весом, проворачивая его со скрипом, и откинул железную дужку.

Короткая цепь со звоном упала на камень. Я тут же перехватил новую, длинную, и быстро продел её сквозь кольцо. Холодный металл звякнул и случайно мазнул по чешуе дрейка. Зверь недовольно дёрнулся, глухо заворчав — совсем как разбуженный не вовремя младенец, которому очень не хочется просыпаться.

Я не прерывал своего низкого гудения. Осторожно обошёл его, стараясь не задеть сложенные кожистые крылья, и опустился на корточки у самой шеи. От каменного исходил мощный, густой жар, пахло серой и тёплой пылью. Я положил ладонь на его бок, чувствуя, как под жёсткой чешуёй мерно вздымаются огромные лёгкие, и просто посидел так некоторое время.

И тут я понял: имя. Ему тоже нужно дать имя. Не могу же я вечно звать его просто «каменным».

От этой мысли я запнулся и замолчал. Песня оборвалась. Дрейк тут же медленно поднял массивную голову и бросил на меня выразительный взгляд. В этом тёмном глазу читалось ясное человеческое возмущение: «Ну и чего ты остановился? Так ведь хорошо было и спокойно».

Из глубокой глотки зверя вырвалось тихое, просящее:

— Хмм-м-м…

Перед глазами мигнуло и развернулось полупрозрачное марево Системы.

[СКАНИРОВАНИЕ ОБНОВЛЕНО]

[Готовность к контакту: [███████░░░] 74 % — стремительный рост]

[Страх: 12 % ↓]

[Агрессия: 15 % ↓]

[Апатия: 8 % ↓]

[Новый параметр: ИСКРА СВЯЗИ — ЗАФИКСИРОВАНА]

[Подсказка: Присвоение индивидуального имени закрепит ментальный контур и статус в стае.]

Цифры менялись на глазах. Дрейк будто стряхнул с себя оцепенение клетки, ожил, прислушиваясь к тому, что происходило между нами.

Я почувствовал это даже не глазами, а кожей. Через ладонь, лежащую на шершавом, горячем боку каменного, потянулась едва уловимая пульсация. Словно тонкая, невидимая нить натянулась между моим разумом и его. Это не было похоже на ощущение молнии или разряда, как с Искрой. Это было тяжелое, основательное тепло. Глубоко внутри шевельнулось старое, чужое воспоминание — тоска Аррена, который когда-то прижимал ладони к холодной скорлупе яйца и молил об ответе. Сейчас ответ был. Слабее, глуше, без полноценного Резонанса Всадника, но он был. Зверь меня слушал.

Я убрал руку с его бока и посмотрел прямо в тёмные, сфокусированные глаза.

— Имя, — произнёс я тихо, чтобы голос не сорвался на эхо в пустом загоне. — Я хочу дать тебе имя, каменный. Хватит быть просто мастью.

Каменный тихо и довольно фыркнул, выпустив мне в колени мягкое облачко тёплого пара.

Я смотрел на эту массивную, покрытую бурой чешуёй морду и вспоминал наш первый контакт на арене. Тогда этот огромный, смертоносный хищник, способный перекусить человека пополам, агрессивно присвоил себе залитую кровью площадку, а потом… просто свернулся калачиком вокруг крошечного горячего камня. Пригрелся, аккуратно обхватил его и замер, совсем как здоровенный кот на батарее в зимний вечер. В этом было что-то настолько нелепое, странное и пронзительно трогательное, что я невольно улыбнулся.

— Будешь Угольком, — тихо сказал я, проведя ладонью по жёсткому надбровному гребню. — Здоровенным, кусачим Угольком. Нравится?

Дрейк снова утробно хмыкнул, прикрывая глаза. Может, для боевого монстра Железной Узды это было не самое грозное имя, но ему оно подошло идеально.

Воздух перед глазами снова пошёл рябью, разворачивая системные строки.

[ИСКРА СВЯЗИ — АКТУАЛИЗИРОВАНА]

[Новая графа: СВЯЗЬ]

[Текущий статус: [█░░░░░░░░░] 13 %]

[ПОДСКАЗКА: Для дальнейшей установки Связи необходимо продолжить коммуникацию и выстраивание доверительного контура.]

[БЛОКИРОВКА ПРОГРЕССА: Для перехода на следующий уровень Связи требуется стадия: Закалённый (3-й круг).]

[ПРИЧИНА: В организме носителя зафиксирован критический дефицит Резонансных телец. Текущая плотность крови не позволит выдержать возросшую ментальную нагрузку без летального исхода.]

Я даже дышать на секунду перестал, не веря собственным глазам. Связь. Та самая, о которой в Клане говорили только шёпотом или с извращённой завистью. Всего тринадцать процентов, крошечный шаг, но он уже был сделан. Однако Система предельно ясно очертила границу: без дальнейшего развития тела и крови я просто сгорю изнутри, если попытаюсь форсировать события.

Я всё ещё сидел рядом с Угольком. Дрейк мерно дышал, горячий бок под моей ладонью поднимался и опускался. Я продолжал вглядываться в текст системного окна.

Значит, вот оно.

Прямое, чёрное по фиолетовому, доказательство того, о чём в этом мире говорили только шёпотом. Связь возможна. И не с вылупком, которого вынянчил из яйца, не с тем, кого выбрала твоя кровь по праву рождения, а со взрослым, диким, пойманным в горах дрейком, который меньше недели назад хотел меня убить.

С Искрой тоже было что-то похожее. Тогда Система обозначила это как «искру связи», без цифр и шкалы. Я воспринял её скорее как намёк, как туман, в который нужно войти и нащупать тропинку. А сейчас у меня на руках был чёткий показатель. Тринадцать процентов. Небольшая полоска, закрашенная до первой черты из десяти. Понятный, измеримый путь наверх.

Заполнить всё до ста, и тогда станет возможно то, что Молчун искал десять лет.

Я медленно провёл большим пальцем по шершавой чешуе за ухом Уголька. Дрейк довольно рокотнул, не открывая глаз.

А если заполнить не только с ним?

Мысль пришла сама, без спроса, и потянула за собой другую, третью. А если можно построить такой же контур не с одним драконом, а с двумя? Не одновременно, конечно, последовательно, по очереди. Сначала закрепить контур с Угольком, потом, когда тело привыкнет, потянуть нить к следующему зверю. А если с тремя? А если с десятью?

В голове закружился калейдоскоп.

Представил это живо, как наяву. Загон не с одним прирученным, а с целой стаей, где каждый знает своего вожака не по кнуту, а по той самой ниточке, что сейчас гудела у меня под ладонью. Грозовые, каменные, мшистые виверны. Все члены одной стаи, где я не хозяин с плёткой, а центр, к которому все тянутся по доброй воле. Что тогда станет возможно? Что можно построить, имея за спиной такую силу?

Потёр ладонью лоб.

Такое в этом мире умели только Владыки Стай. Те, кто за жизнь успевал выстроить контур с двумя драконами, с тремя в самом редком случае. Про них слагали сказания, их имена называли шёпотом в бараках Червей. Вьюга с севера, старик девяноста четырёх лет, держал двух. Всего двух, и это делало его одной из четырёх или пяти живых легенд.

А я сижу в клетке, глажу дикого каменного и прикидываю, не завести ли десяток.

Я тихо хмыкнул себе под нос. Идиотизм чистой воды. Но мысль уже поселилась, и выкорчевать её не получалось.

И следом за ней, как тень, пришла другая, не такая радостная.

Допустим, получится. Допустим, через год, через пять, через десять я соберу вокруг себя не одного Уголька, а целую стаю. И что тогда? В мире, где Империя держит учёт каждой крупной чешуи, где за Владыку убивают наследников из другой династии, где Грохот лично кланяется имперским закупщикам за право поставлять им товар. В этот мир встроится человек, способный делать то, что до него делали полумифические старики раз в столетие.

Понравится ли такому миру такой человек?

Я смотрел на тусклое фиолетовое свечение цифр и прикидывал трезво, без восторга. Захочет ли Империя иметь меня рядом как союзника? Или предпочтёт иметь меня в подвале, на коротком поводке, чтобы штамповать таких, как Уголёк, под заказ? А если решит, что безопаснее поделить меня на составные части и изучить, откуда взялась система, которой нет ни у одного всадника за восемьсот лет? Ну хорошо, о системе им ещё узнать как то нужно… Клан, племена, княжество, подгорные, все те, кто сейчас сидит на своих обрывках хребтов и делит последние тёплые уступы. Захотят ли они зависеть от одного человека, от его настроения, от того, проснётся ли он утром в добром расположении духа?

Или решат, что такой человек слишком опасен, чтобы его оставлять в живых.

Уголёк шевельнул хвостом, зацепил кончиком мою ногу. Я опустил взгляд на него, на эту массивную бурую морду, на полуприкрытые глаза, в которых светилось спокойствие доверия.

Тринадцать процентов. Рано я увлёкся.

Да и к тому же пока рано вообще говорить о таком. Достигнуть третьего круга очень непросто. Большинство Червей так и не доходят, остаются Крючьями на первом, если повезёт, Псарями на втором. Третий круг, это уровень Кнутодержателей. У некоторых, у тех, кто давно в клане, уже четвёртый, насколько я слышал в бараках. У Молчуна вот третий. У Пепельника четвёртый. Это годы закалки, годы Купаний, годы жёсткой перестройки тела.

Как бы мне ни хотелось получить всё прямо сейчас, вряд ли получится.

И всё-таки…

Сердце замерло от этого тихого желания. От желания Связи. Не просто понимания, не просто сотрудничества, а того самого зова, про который Тила шептала в темноте комнаты. Одна кровь, одно дыхание, одно сердце на двоих.

Я выдохнул тихо, сквозь плотно сжатые губы, стараясь унять волнение в груди.

Потом поднял голову и посмотрел на Молчуна.

Парень стоял в метрах восьми от клетки, у стены загона, прижимая к боку свой кожаный журнал. Наблюдал. Взгляд у него был внимательный, цепкий, как всегда, когда он работал со зверем. Но за этой внимательностью сквозило что-то ещё. Растерянность. Будто привычное ремесло требовало от него быть собранным, отмечать в уме каждое движение, каждый звук. А то, что он сейчас видел, как я зашёл в клетку к дикому дрейку, сижу рядом с ним, глажу его бок, что-то тихо напеваю себе под нос и будто грежу о чём-то своём, это сбивало его с привычного шага.

Я просто кивнул ему, обозначая, что вижу, что в порядке.

Молчун медленно кивнул в ответ. И на его невыразительном лице проступило что-то похожее на улыбку, слабое, кривоватое движение в уголке губ. Неумелое, будто он давно не пробовал.

Я понял, что засиделся. Замечтался. Перед глазами ещё маячили картинки из собственной головы, а нужно возвращаться к делу. Времени на размышления будет ещё достаточно. Сейчас работа.

Я осторожно потянулся к ошейнику Уголька. Толстый кожаный ремень, прошитый грубой жилой, с двумя железными пластинами по бокам. На одной пластине, внизу, вмонтированный замок, простой, но надёжный. Короб тёмного железа, внутри тяжёлый язычок на пружине, снаружи скоба, за которую цеплялось звено цепи. Чтобы открыть, нужно вставить ключ, провернуть до упора, пока не щёлкнет пружина, а потом свободной рукой откинуть скобу.

Ключ у меня уже в ладони. Тот самый, поменьше, от стенного кольца и ошейника.

Я вставил его в скважину. Металл царапнул по металлу, мелкие частицы ржавчины посыпались мне на пальцы. Уголёк напрягся под ладонью, чешуя на шее встопорщилась, из глотки пошёл низкий вибрирующий рокот. Я не отнимал руки от его бока, продолжая гудеть себе под нос ту же тихую ноту, что и раньше.

Провернул ключ. Один оборот туго, со скрипом. Второй легче. Внутри коробка звонко щёлкнуло. Я подцепил скобу большим пальцем и откинул её вверх.

Короткое звено старой цепи с тихим лязгом отцепилось и упало мне на колено. Я переложил его в сторону, к стене, чтобы не путалось. Уголёк шевельнул шеей, будто проверяя новое ощущение. Короткой цепи, которая держала его в клетке, больше не было.

Я взял в руки конец длинной цепи, того самого пятнадцатиметрового чудовища, что мы притащили с Молчуном. Последнее звено было шире остальных, специально под крепление. Я продел его в скобу ошейника, опустил скобу обратно в гнездо, вставил ключ и повернул в обратную сторону. Пружина щёлкнула, язычок встал на место.

Подёргал ошейник. Держит.

Чуть склонился над драконом, так, чтобы он видел моё лицо в полутора ладонях от своего глаза. Не прямо, немного сбоку.

— Уголёк, — тихо сказал я. Продолжал поглаживать шершавый бок. — Я поменял тебе цепь. Вот эту, которая на тебе сейчас, она длинная. Понимаешь? Длинная.

Дрейк приоткрыл один тёмный глаз, посмотрел на меня.

— С ней ты сможешь выйти наружу. Походить. Размять лапы. Это первый шаг. Хорошо?

Зверь едва слышно заурчал, тяжело мотнул массивной головой из стороны в сторону. Чешуйки на загривке звякнули друг о друга. Но с места не двинулся, остался лежать, положив морду на лапы.

Я выдохнул. Ощущал, что последние минуты почти не дышал, настолько был напряжён. Грудь ныла от сдавленного воздуха.

Медленно поднялся на ноги, придерживаясь за каменную стену, чтобы не задеть его крыло. Посмотрел сверху на бурую спину, на свёрнутые лопатки, на гребень, идущий от затылка к хвосту. Одно из сложных дел закончено. Цепь поменяна. Уголёк остался спокоен. Замок держит.

Можно приступать к выгулу.

Я подошёл к двери клетки. Вставил ключ с квадратным ушком в скважину снаружи, провернул. Замок поддался легче, чем в первый раз, будто уже привык к моей руке. Тяжёлая решётка со скрипом начала отворяться.

Холод забрался под рубаху, я чуть поёжился.

И только тут понял, что вокруг стояла полная тишина. Не просто тихо, а именно пусто. Ни криков Псарей, ни лязга кнутов по прутьям, ни рычания соседних зверей. Казалось, даже драконы в клетках через проход замерли и прислушивались. Или это я сам был настолько поглощён происходящим, что ничего не слышал. Что для меня было нетипично. Я всегда старался держать одно ухо на том, что творится вокруг. Но сейчас ситуация была слишком уж необычной даже для меня.

Уголёк поднял морду и посмотрел на меня. Взгляд похож на взгляд большого пса, который сидит у открытой двери и молча спрашивает, можно ли. В тёмном глазу, затянутом тонкой плёнкой второго века, читалось ожидание — без рывка и дёрганья цепи.

Я вышел из клетки, отошёл на несколько метров по проходу и развернулся.

Зверь остался внутри.

Странно. Ещё с десяток минут назад он метался по тесной коробке и рвал на себя короткую цепь. А теперь просто лежал, глядя на открытую дверь. Неужели тихое гудение так его успокоило? Или дело было в чём-то другом.

Я поднял взгляд на серые каменные карнизы. Четыре тёмных силуэта. Стрелки были на местах, арбалеты на коленях, глаза на нас. Видели, что дверь открыта, зверь внутри, а я стою снаружи. Наверняка прикидывали, что это за игра такая.

Я не знал, как вытащить Уголька из клетки. Команду он не понимал. Потянуть за цепь означало вернуться к старым методам, к тому самому «железу берёт». А любое резкое движение с моей стороны могло всё испортить.

И тут меня осенило.

Дело вовсе не в том, чтобы его непременно сейчас вывести. Дело в том, чтобы дать ему свободу. Пусть и на длинной цепи, но свободу. Выйдет, когда сам захочет. Это и есть главное, чем выгул с поводком отличается от вывода на цепи. Разница в том, кто принимает решение.

Я развернулся и пошёл к Молчуну.

Парень стоял у стены, смотрел на дракона внимательно, почти заворожённо. Когда я подошёл, Молчун перевёл взгляд на меня и сделал несколько коротких движений головой в сторону открытой клетки. Дескать, чего это он.

Я обернулся, глянул на Уголька. Тот всё так же лежал, положив морду на лапы.

— Не хочет пока сам, — тихо сказал я. — Не понимаю.

Молчун стукнул меня в плечо. Осторожно, но ощутимо. Я обернулся. Он показывал пальцами на свой рот, открывал и закрывал его, потом тыкал в сторону клетки. Спрашивал без слов. Что ты там ему пел?

Я снова отвернулся. Для меня сейчас важнее Уголёк, а не разъяснения.

— Это вибрация такая, горловая, — ответил тихо, не отрывая глаз от дрейка. — В племенах так успокаивают маленьких драконов, когда те нервничают или слишком возбуждены. Сам не знаю, откуда у племён это пошло. Просто пользуюсь, когда нужно. И, кажется, работает.

Сбоку раздался странный звук. Похожий на беззвучный смех, только с хрипом в горле. Я скосил глаза.

Молчун и вправду смеялся. По-своему, как умел. Плечи мелко тряслись, рот приоткрыт, но звука почти не было. Пальцем он показывал на Уголька. Я понял, что он имеет в виду. Работает. Ещё как работает. Даже слишком.

Потом смех оборвался. Молчун остановился, задумался, и на его лицо наползла другая тень. Он медленно поднял руку и коснулся своего горла, провёл пальцем по старому шраму от уха до уха. Потом развёл ладони в стороны и покачал головой. Я не смогу.

Лицо у него чуть помрачнело. Не сильно, но заметно.

И вправду ведь один из главных каналов, через который можно говорить со зверем, у него закрыт навсегда. Мне на секунду захотелось его пожалеть, сказать что-то, но было не до того. Я просто кивнул и положил руку ему на плечо. Подержал пару секунд, потом снова повернулся к клетке.

Уголёк не шевелился. Я смотрел на него с любопытством, ждал, что он станет делать.

В какой-то момент дрейк вдруг вытянул голову на длинной шее. Повертел ею из стороны в сторону, будто разминая затёкшие мышцы.

И тут же я бросил взгляд наверх. На тех же арбалетчиков с их болтами. Мысль о том, что сейчас зверь двинется, что-то пойдёт не так, и его просто уложат в сон, сидела глубоко внутри как заноза — не давала полностью отпустить ситуацию.

Я решил отойти ещё дальше. Пусть дрейк пока делает, что хочет.

Отошёл к валуну у противоположной стены, опустился на него и сложил руки на груди. Молчун проводил меня взглядом и последовал за мной, остановился рядом, привалился к камню.

Уголёк начал медленно вставать. Сначала поднял переднюю половину тела, потом подтянул задние лапы, потянулся, выгнул спину. Мышцы под бурой чешуёй перекатывались. Он повёл мордой, шумно потянул воздух носом, обнюхал пол клетки снизу, потом стену, потом новую цепь, тянувшуюся от ошейника к вмурованному кольцу. Потрогал её мордой, фыркнул.

А потом подошёл вплотную к проёму.

Он был настолько огромный, что в проход между прутьями едва помещался.

[СКАНИРОВАНИЕ ОБНОВЛЕНО]

[Статус: полутрансовое состояние / ощущение безопасности]

[Готовность к контакту: 76 %]

[ВНИМАНИЕ: При выходе из транса возможна резкая смена паттерна]

[Возможные триггеры: резкие движения, громкие звуки, запах незнакомых людей, вид оружия]

[Рекомендация: сохранять бдительность, не расслабляться полностью]

Я бросил взгляд на системное окно. В общем-то, оно только подтвердило то, что я и так чувствовал. За двадцать лет работы с крупными хищниками я хорошо усвоил одну штуку. Зверь, который только что вышел из долгого стресса в расслабленное состояние, это зверь в самой нестабильной точке. Как человек, которого трясло три дня подряд от горя или страха, а потом он сел, выдохнул и вроде успокоился. Но любая мелочь, чужой голос, не тот запах, неожиданное прикосновение, и его снова подбрасывает. Только у человека в худшем случае будет истерика, а у дрейка в худшем случае будут чьи-то кости.

Уголёк ещё раз обнюхал крайние прутья и петли двери. Потом начал протискиваться в проход. Плечи не проходили. Он прижал крылья плотнее к бокам, подогнул их, почти вжал в тело. Чешуя скребнула по железу с неприятным скрипом. Ещё полшага, ещё усилие, и он всё-таки вытолкнул себя наружу.

И сразу начал осматриваться.

Голова пошла вверх, вниз, в стороны. Тёмные глаза цеплялись за каменные стены, за уступы, за серое небо над загонами. Потом из его глотки вырвался рык. Низкий, раскатистый, гулкий, от которого мелкие камешки на полу чуть задрожали.

И загоны ожили.

По каменному коридору прокатилось ответное рычание. Десятки голосов из десятков клеток. Как в большом питомнике, куда зашёл новый зверь. Кто-то издавал сухой треск, будто ломали ветки. Кто-то щёлкал зубами часто и резко, словно клацанье больших ножниц. Кто-то просто выл на одной тянущей ноте. Третьи били чем-то по прутьям, тяжело и размеренно. Воздух загудел от этой переклички, давил на уши.

Уголёк развернулся ко мне и пошёл.

Тяжёлые лапы ставил медленно, с расстановкой. Когти с хрустом прихватывали каменный пол. Цепь за ним волочилась со звоном, звено за звеном. Только теперь, когда он встал во весь рост и двинулся по открытому пространству, я впервые увидел его как следует.

В клетке он был комком злобы, массой мышц, вдавленной в угол, на арене я был в слишком большом стрессе чтобы разглядывать. Сейчас передо мной шёл дрейк. Взрослый самец каменного вида, тонны живого веса. Широкая грудная клетка, на которой чешуя ложилась толстыми бурыми пластинами с рыжими прожилками, будто мокрая глина, смешанная с ржавчиной. Плечи тяжёлые, как у быка-производителя, но сложенные иначе. Под кожей ходили канаты мышц. Шея длинная, сильная, с костяными наростами у основания, похожими на шипы. Голова крупная, угловатая, с тяжёлой нижней челюстью и острыми надбровными дугами. Хвост длинный, не такой массивный, как у багряных, но толстый у основания и с костяными пластинами, идущими до самого кончика.

Он был красив. Той суровой, каменной красотой, которой красивы сами горы. И я чувствовал к нему теперь не только профессиональный интерес. Где-то под рёбрами тянула та самая тонкая нить, которую Система обозначила как тринадцать процентов. Через эту нить дрейк воспринимался иначе — не объект, над которым работаешь, а свой зверь.

Молчун сбоку от меня явно нервничал. Я краем глаза увидел, как он быстро обошёл валун и встал за ним, пригнувшись, явно готовый либо побежать, либо вжаться в камень.

— Молчун, спокойно, — сказал я негромко, не поворачивая головы. — Не за валун. За меня вставай. Держись рядом, всегда за спиной. Он тебя видел, но пусть видит, что ты со мной.

Молчун быстро кивнул, это я почувствовал по движению воздуха за плечом или боковым зрением. Выпрямился, переместился мне за спину. Потом, видимо, передумал и неловко вскарабкался задницей на валун, оказавшись чуть выше меня и совсем близко. Я слышал его рваное дыхание у самого уха.

Я стоял ровно. Старался дышать спокойно, хотя внутри всё стучало.

Уголёк шёл медленно, вразвалочку, будто прогуливался. Поворачивал голову то вправо, то влево. Иногда рыкал в сторону соседних клеток, откуда доносились самые громкие звуки. Коротко, отрывисто, будто огрызался. Смотри, кто в доме хозяин.

[СКАНИРОВАНИЕ]

[Активирован паттерн: Территориальное доминирование]

[Субъект воспринимает текущую ситуацию как признание собственного статуса]

[Интерпретация зверя: «Меня выпустили. Никто не бьёт. Значит, здесь главный — я.»]

[Риск агрессии к чужакам в периметре: повышенный]

Он шёл прямо на меня. И вёл себя так, будто меня вообще не было. Глаза скользили поверх моей головы, морда смотрела куда-то в сторону. Меня это слегка потревожило, ведь зверь в таком состоянии может налететь просто по инерции, не заметив.

Но когда до меня оставалось около трёх метров, Уголёк вдруг резко встал.

Остановился как вкопанный. Уставился на меня тёмными глазами, в которых читалось что-то почти весёлое. Похлопал нижними веками несколько раз, медленно, подчёркнуто. Низко загудел, где-то в глубине грудной клетки.

Из загонов продолжало раздаваться это многоголосое бормотание, треск, щёлканье. Уголёк резко повернул голову на самый громкий из звуков, рыкнул так, будто ему сейчас мешают разговаривать. Мне это напомнило человека, который в ресторане оборачивается на шумный стол и бросает короткое «да тише вы». Потом снова повернулся ко мне.

И опустил голову низко-низко. Его горячее дыхание ударило мне в лицо, пахнуло серой и тёплой пылью, почти обжигающе. А потом он коснулся меня тёплым, чуть влажным носом прямо в мой нос.

Я не двигался. Помнил, что нужно держаться спокойно и уверенно. Но кожа под чешуйчатым касанием реагировала сама, по рукам пробежали мурашки. Так продолжалось несколько секунд.

Потом зверь снова зарычал. Совсем низко, где-то в животе, почти инфразвуком, который я скорее чувствовал грудью, чем слышал ушами. Затем дракон поднял голову чуть выше, ровно настолько, чтобы смотреть за моё плечо.

Я сразу понял, куда он смотрит. На Молчуна. И, кажется, ему не слишком нравилось, что этот человек сейчас находится тут, рядом, в нашей компании.

Я медленно поднял руку и коснулся его шеи. Провёл ладонью по тёплой чешуе.

— Уголёк, всё нормально. Это свой. Ты его знаешь, он уже подходил к клетке. Помнишь? Со мной был. Он свой.

Осторожно повернулся вполоборота к Молчуну. Парень сидел на валуне прямо за мной, подобрав под себя ноги. На лице у него одновременно был и страх, и какой-то детский восторг, как у мальчишки, который впервые увидел вблизи что-то огромное и опасное.

Я протянул руку и взял его за шею. Спокойно, по-хозяйски, ладонь легла на загривок. Ровно так, как делал недавно, когда вводил его в круг восприятия Уголька. Показывал зверю тот самый жест, который в стае означает простое и ясное «он с нами, он младший, он мой».

Дрейк чуть скривил морду. Губы на мгновение приподнялись, показав край жёлтого клыка. Потом большая бурая голова снова придвинулась ко мне вплотную. Тёмный глаз был в ладони от моего лица. Я видел крошечные прожилки в радужке, рисунок зрачка, тонкое движение второго века.

И увидел едва заметный жест. Дрейк будто кивнул. Не так, как кивает человек, а как-то по-своему, коротким движением гребня и верхней части головы. Потом обдал моё лицо облачком негорячего пара, длинным медленным выдохом.

И неторопливо обошёл меня сбоку. Цепь за ним поволоклась дальше, прошуршала по камню. Молчун над моим плечом застыл, не дыша. Уголёк двинулся из тесного прохода между клетками в сторону основной площадки загонов.

Уважаемые читатели, если нравится история — прошу поставьте Лайк. Книге это очень поможет, а автор будет безмерно счастлив. Спасибо большое.

Я не отрывал взгляда от тяжёлой цепи, с глухим лязгом ползущей по холодному камню. В голове билась главная проблема: как зверь отреагирует в тот момент, когда его иллюзия свободы резко закончится? Пятнадцать метров штурмовой цепи — этого хватит ровно на то, чтобы выйти из загона и прошагать по открытой площадке ещё метров восемь. А дальше металл натянется. Грубый рывок на шее, ломающий эйфорию от первых шагов на воле, мог мгновенно обнулить весь наш хрупкий прогресс и спровоцировать агрессию.

Я кивнул Молчуну, который всё это время сидел на валуне, замерев и почти не дыша. Дал знак рукой: идём за ним. Парень молча согласился, осторожно соскользнул с камня, и мы вдвоём двинулись следом за неторопливо вышагивающим каменным дрейком.

Уголёк шёл так, будто весь этот ярус принадлежал ему одному. Вид у него был на редкость важный и доминантный. В то время как остальные драконы в тесных соседних клетках сходили с ума — визжали, клацали зубами, били хвостами по прутьям — он ступал уверенно, с гордо поднятой головой, откровенно игнорируя этот хаос.

Я двигался параллельно, держась метрах в трёх от его массивного бурого бока, чтобы не нервировать зверя, но цепь на полу стремительно заканчивалась. Оставлять остановку на волю натяжения металла нельзя. Вожак должен контролировать границы.

Ускорив шаг, я сократил дистанцию, оказался сбоку от дрейка и уверенно, но без резкости положил ладонь на его горячую шершавую чешую. Огромная морда моментально среагировала на касание. Уголёк остановился прямо перед границей выхода на открытую площадку и повернул ко мне голову. Из его зубастой пасти вырвалось уже привычное, вибрирующее в груди:

— Хмм-м-м…

В этом звуке читался абсолютно понятный вопрос: «Чего тебе надо?»

Чтобы зверю не приходилось выворачивать длинную шею, я сделал ещё полшага вперёд и оказался прямо перед его мордой. Краем глаза уловил тень — Молчун благоразумно замер в паре метров позади меня, всё ещё опасаясь подходить ближе к свободному хищнику.

Я стоял прямо перед дрейком, чувствуя лицом густой жар его дыхания с привкусом серы. Уголёк не пытался отстраниться или зарычать, а просто ждал, внимательно и сосредоточенно следя за мной своими тёмными, немигающими глазами.

Я смотрел на его тяжёлый кованый намордник и натянутые звенья цепи. Задача стояла предельно ясная, но оттого не менее сложная: нужно заставить дрейка следовать за мной. Мягко, постепенно, не форсируя события, но всё-таки приучая зверя к неизбежным ограничениям.

За годы работы в реабилитационных центрах я усвоил одно железное правило: хищник быстрее всего принимает новые рамки, если видит пример правильного поведения от того, кого считает важным членом своей стаи. В голове мелькнула шальная, чисто профессиональная мысль — может, мне самому сымитировать покорность на привязи, чтобы показать ему безопасность цепи? Но я тут же отсёк идею как откровенно глупую. Для Уголька я сейчас вожак, «старший». Если сам надену подобие ошейника, это мгновенно разрушит мой с таким трудом выстроенный авторитет. Нет, вести должен именно я.

Бросил короткий, быстрый взгляд наверх. На серых уступах застыли стрелки Бычьей Шеи — тёмные, напряжённые точки с взведёнными арбалетами. Они ждали малейшей ошибки.

Сделав пару шагов назад, затем ещё пару, я плавно поднял руку и поманил дракона к себе. Жест родился интуитивно — открытая ладонь, медленно сгибающиеся пальцы и лёгкий кивок, подкреплённый едва слышным низким гудением в груди. Призыв, понятный на уровне инстинктов.

Дрейк утробно промычал и обернулся. Его раздражал истеричный гвалт, не утихающий в соседних клетках. Уголёк расправил плечи, набрал полную грудь воздуха и попытался издать свой самый мощный, доминантный рык, чтобы заткнуть соседей. Но его челюсти с лязгом уткнулись в жёсткие железные полосы намордника.

Это мгновенно сломало его настрой. Ограничение ударило по нервам. Зверь напрягся, замотал огромной башкой из стороны в сторону, словно пытаясь физически скинуть с морды опостылевшее железо. Из его глотки вырвался странный, сдавленный звук — смесь острого недовольства и глухого отчаяния.

Ситуация накалялась. Я незамедлительно вытянул обе руки перед собой, раскрывая ладони, и интуитивно, с силой выпустил из лёгких весь воздух. Длинный, шумный выдох — универсальный маркер сброса напряжения в животном мире. Вся моя поза кричала: «Успокойся. Всё хорошо. Я стою прямо перед тобой, и ты тоже стой».

Метания дрейка оборвались. Он тяжело выдохнул облако пара сквозь щели намордника и вновь сфокусировал свой тёмный, внимательный взгляд на мне.

Я снова повторил жест, мягко, но настойчиво подзывая зверя за собой. Дракон тяжело тряхнул массивной головой. Я не отрывал взгляда от его лап, отслеживая каждый микроскопический сдвиг мышц, наблюдая, как мощные когти с хрустом проминают грязный, истоптанный снег. Наконец, Уголёк сдвинулся с места. Медленно, с явной осторожностью, шагнул вперёд, словно приглядываясь ко мне и пытаясь понять, зачем именно старший зовёт его за собой.

Так мы вышли из узкого прохода на главную, открытую площадку. Отсюда все загоны как на ладони: ряды железных прутьев, заляпанная старой кровью каменная колода, на которой Псари обычно рубили мясо, и край уступа, за которым смутно виднелись крыши Нижнего лагеря, тонущие в вечном прибое Пелены.

Уголёк остановился и замер, осматривая новое пространство, а затем вытянул длинную, бурую шею и посмотрел прямо в серое штормовое небо. Я увидел, как дрогнули и начали расправляться его сложенные крылья. Зверь разминал суставы после долгой тесноты, и его тело начало едва заметно оседать на задние лапы. Инстинкт, будто готовился к броску в воздух. Если сейчас рванёт — тяжёлая цепь кончится, сломает ему шею или спровоцирует стрелков на уступах всадить в него болты.

— Ааат! — резко, гортанно рявкнул я и выбросил обе руки чётко перед собой.

Жест получился жёстким, рубящим, в него была вложена вся моя внутренняя сила и абсолютная уверенность. Я учился общаться с ним прямо на ходу, вытаскивая нужные реакции откуда-то из первобытной памяти тела, из подкинутого Системой навыка «Инстинктивного считывания» и из тех двадцати лет, что провёл перед мордами других хищников. Я просто знал: сейчас нельзя мягко уговаривать. Нужно безапелляционно обозначить границу — лететь нельзя. Ты остаёшься здесь, на камнях.

Каменный вздрогнул и оборвал движение. Крылья со скрипом сложились обратно вдоль мощных боков. Из его глубокой глотки вырвалось медленное, вибрирующее мычание. Массивная морда снова опустилась и повернулась ко мне, тяжёлые веки медленно моргнули раз, другой. По всей его позе было видно, как тяжело скрипят шестерёнки в этой бронированной голове — зверь искренне пытался сообразить, что происходит и почему вожак запрещает ему подняться в небо.

Воздух перед глазами привычно пошёл рябью, разворачивая полупрозрачное марево системного текста.

[СКАНИРОВАНИЕ ОБНОВЛЕНО]

[Интуитивный паттерн коррекции поведения: УСПЕШНО]

[Анализ вида: Каменные дрейки обладают высокой когнитивной и территориальной консервативностью. Открытое пространство резко дезориентирует субъекта. Жёсткое обозначение физических границ со стороны вожака воспринимается зверем не как агрессия, а как необходимый стабилизирующий фактор среды.]

[Рекомендация: Дальнейшее усиление доминантного поведения носителя.]

[Вероятность успешного закрепления авторитета: 95 %]

Всё чётко и по делу. Система только подтвердила то, что я сам успел нащупать. Каменный — не нервный и гордый Грозовой, с которым нужно каждое мгновение балансировать на тонкой грани уважения. Это зверь земли. Оказавшись вне привычной клетки на открытой площадке, он закономерно растерялся, и инстинкт тут же подкинул ему самое простое решение — уйти в небо.

Мой резкий окрик и жёсткий жест сработали как надёжная, понятная стена, в которую он уткнулся. Я показал дракону, что именно я устанавливаю правила на этой новой территории, а ему не нужно принимать решений. И чем твёрже, чем «гранитнее» будет моя уверенность в собственном праве диктовать условия, тем спокойнее и комфортнее будет самому дрейку.

Значит, нужно продолжать выбранный вектор. Можно и нужно действовать жёстче и увереннее.

Я постоял ещё пару секунд, не разрывая зрительного контакта. В потемневших глазах дракона мелькнула растерянность, но следом пришло нечто похожее на смирение. Словно массивный хищник вдруг вспомнил, благодаря кому вообще оказался сейчас вне тесной каменной коробки на открытом пространстве.

Дальше требовалось подкрепление. Я сделал короткий шаг вперёд, вплотную сокращая дистанцию, и уверенно положил ладонь ему на морду — на влажный, бугристый участок носа, торчащий в лобовую прорезь кованого намордника. От моего прикосновения кожа зверя начала стремительно теплеть, наливаясь внутренним жаром.

Я едва заметно качнул головой, по-прежнему глядя Угольку в глаза, и плавно выдохнул:

— Урр-р…

Этот звук подкинула чужая память. Память Аррена. Именно так поступал Рэн Громовой Удар, когда хвалил своего дракона за хорошую работу. Легендарный Повелитель мог общаться с огромным зверем на уровне мыслей, по нитям Связи, но всегда повторял сыну одну истину: «Голоса в голове — это сила крови. Но тепло ладони и тепло голоса — это то, чему верит сама шкура. Плоть всегда отзывается на плоть».

Я подержал руку на его горячем носу ещё несколько секунд, закрепляя это первобытное поощрение. А затем начал отступать.

В этот раз я шагал назад иначе — не мягко и осторожно, пытаясь не спугнуть, а тяжело, размеренно и безапелляционно. Я транслировал чёткое намерение: сейчас ты пойдёшь за мной и сделаешь то, о чём я прошу. Так будет безопасно, так решил старший, и так будет лучше для нас обоих.

Отойдя метра на три, я остановился, расправил плечи и вновь коротким, властным жестом поманил дрейка к себе. Позади тихо хрустнул снег — Молчун нервно переминался с ноги на ногу. Я даже представить не мог, какие мысли сейчас крутятся в голове парня, который десять лет искал этот путь и теперь своими глазами видит, как огромный каменный зверь подчиняется человеку без единого щелчка кнута.

Уголёк издал тоскливый, глухой мычащий звук и замотал головой. Только сейчас я обратил внимание, что истеричный гвалт в соседних загонах постепенно поутих — звери то ли устали, то ли напряженно прислушивались к тому, что происходило на открытой площадке. Каменный дрейк продолжал упрямо трясти тяжёлой мордой, и тут я запнулся. «Инстинктивное считывание» вдруг дало сбой, да и мой собственный опыт молчал. Я просто не понимал этот жест. Это было что-то незнакомое, выпадающее из привычных паттернов.

А в следующую секунду Уголёк резко остановился, грузно рухнул брюхом на холодные камни и вытянул передние лапы, тяжело уронив на них свою огромную шипастую морду. Лёг и уставился на меня исподлобья.

Прямо как огромный, разочарованный пёс, которому хозяин в последнюю секунду передумал бросать палку или отказался вести на прогулку.

Я невольно улыбнулся. А потом и вовсе тихо, коротко усмехнулся, сам от себя не ожидая такой реакции. Это было слишком забавно и как-то… слишком живо. Неужто махина в тонну весом и вправду обиделась, что ей запретили взлетать? Что ж, ладно. Такого поворота я точно не ожидал, но в работе со зверем всегда нужно уметь перестраиваться на ходу.

Бросил взгляд на замершего Молчуна. А ведь точно… Для Уголька этот парень теперь тоже младший член нашей стаи.

Я показательно, всем корпусом отвернулся от дрейка. Развернул плечи так, чтобы жест читался однозначно: не хочешь идти — твоё дело, найду с кем ещё пообщаться. Зафиксировав взгляд на Молчуне, поднял руку и повторил тот же самый плавный, подзывающий жест, которым только что манил дракона.

Парень опешил, нервно заозирался по сторонам, посмотрел на надувшегося Уголька, потом снова перевёл взгляд на меня и неуверенно ткнул себя пальцем в грудь — немой вопрос: «Ты это мне?».

Я твёрдо, уверенно кивнул и ещё раз, настойчивее, поманил его к себе рукой.

На лице Молчуна мелькнуло понимание. До него дошла моя простая, в общем-то, звериная логика: если один член стаи игнорирует вожака, вожак переключает внимание на другого. И лишает первого своего ресурса. Парень сделал несколько поспешных шагов и остановился вплотную ко мне.

Я уверенно, по-хозяйски опустил ладонь ему на загривок. Жест доминирования и покровительства одновременно. Молчун замер, вытянувшись по струне, подыгрывая мне. Мы постояли так несколько томительных секунд.

Сбоку раздалось тихое, протяжное урчание. Глухое, жалобное и какое-то совсем тоскливое. Зашуршала чешуя о камень — массивное тело дрейка поднималось на лапы.

Я медленно обернулся. Уголёк уже стоял, всем своим видом выражая абсолютную готовность. Его толстый хвост нервно елозил по земле туда-сюда, со звоном задевая металлические звенья цепи, а по бурой шкуре пробегала мелкая дрожь откровенного нетерпения. Конкуренция за внимание сработала безотказно.

Смотрел на него, изо всех сил силясь скрыть улыбку. Но тут же одёрнул себя. Взгляд помимо воли скользнул по верхним уступам, где всё так же застыли напряженные фигуры арбалетчиков. Мы ходили по очень тонкому льду, и любая моя оплошность или резкое движение зверя могли закончиться болтом, пробивающим чешую. Расслабляться нельзя.

Я расправил плечи, принял максимально уверенную позу и вновь властно повторил тот самый подзывающий жест.

Уголёк отреагировал мгновенно. Дрейк тяжело, но с явной охотой шагнул ко мне. Он подошёл вплотную, шумно выдохнул пар сквозь прорези намордника и с покорным стуком опустил огромную голову прямо к моим ботинкам.

Я бросил взгляд наверх, проходясь глазами по каменным ярусам. Загоны всё ещё молчали. Там, высоко на серых ступенях, неподвижно стоял Пепельник, внимательно глядя вниз. А ещё выше, на самом последнем пролёте, где начиналась территория Среднего лагеря, застыла монументальная, сутулая фигура Грохота со сложенными на груди массивными руками.

Они все смотрели. Весь клан наблюдал за тем, как дикий каменный дрейк без единого удара кнута добровольно склонил голову перед человеком.

В этот самый момент меня снова кольнула холодная мысль. Я хожу по самому краю. Что они там, наверху, думают обо всём этом? Как воспримут человека, способного навести такой порядок в их лагере без ударов кнута? Не заиграюсь ли я? Что мне делать дальше — выказывать полную покорность и собачью приверженность Железной Узде до поры до времени? Или уже сейчас, в уме, готовить пути к отступлению, к побегу? Ясно было как день: сохранить статус-кво такими темпами точно не выйдет. Рано или поздно меня либо прижмут к стене, заставив выдать секрет, либо уберут, как слишком опасную аномалию.

Опустил глаза и бросил быстрый взгляд на цепь. Звенья уже выбирали слабину. Ещё несколько метров, и металл жёстко дёрнет за ошейник. В этот момент зверь может начать нервничать, начать биться, и тогда уже неважно, насколько гладко всё шло до этого. Хищник не терпит, когда его тело контролирует мёртвый груз.

Я вновь чуть наклонился и положил ладонь на горячую морду. Дрейк басовито, почти довольно заурчал, принимая ласку.

— Молодец, Уголёк. Отличная работа, — тихо произнёс я.

Воздух перед глазами дрогнул, собираясь в привычное фиолетовое марево.

[СКАНИРОВАНИЕ ОБНОВЛЕНО]

[Искра Связи: увеличена на 5 %. Текущее значение: 18 %]

[ВНИМАНИЕ: Предел ментальной ёмкости для Закалённого (1-й круг) составляет 20 %]

[Дальнейший рост заблокирован во избежание физического истощения носителя.]

Я действительно чувствовал это. Нить. Это было не просто красивое слово из сказок или системный термин, а очень точное, физическое описание того, что происходило между нами. Будто бы сквозь воздух тянулось что-то невидимое, но очень реальное, плотное, как магнитное поле, связывающее меня с драконом, а дракона со мной. Сердце гулко застучало о рёбра от этого ощущения.

— Хорошо, Уголёк. Хорошо, — выдохнул я. — А теперь… я покажу тебе кое-что.

Я мягко отнял руку и отпрянул от дракона. Тот недовольно фыркнул и начал поднимать голову. Массивная, огромная башка — размером примерно с две бычьи. Я всё ещё никак не мог окончательно к ней привыкнуть. Я сделал несколько шагов назад. Зверь тут же упёрся когтями в камень, начав подниматься, чтобы, по всей видимости, привычно последовать за вожаком.

— Аааат!!! — резко, громко и властно гаркнул я, мгновенно выставив перед собой прямые руки. Жест был однозначным: туда нельзя. Стоп.

Зверь замер на полусогнутых лапах. Его тяжёлые бока ходили ходуном, выталкивая в морозный воздух клубы пара, но сам он молчал и не шевелился, зафиксировав взгляд на моих выставленных ладонях.

Я медленно опустил руки. Расслабил плечи, выпрямил спину. Просто стоял. Хотя внутри, под рёбрами, сердце колотилось до звона в ушах от всего происходящего. Было страшно. Страшно, что сейчас ничего не получится, зверь шагнёт, натянет цепь, и всё тут же полетит к чертям, прямо на глазах у всего Клана. И ещё страшнее от того, что всё получалось. Кажется, я так не нервничал за всю свою прошлую, земную профессиональную жизнь. Но я держал фасон. Просто стоял, будто отдыхаю.

Уголёк вновь подался вперёд. Массивные мышцы под бурой чешуёй напряглись, и зверь сделал пробный шаг ко мне, явно решаясь проверить установленную границу на прочность.

— Аааат! — я снова вытянул руки жёстко, как шлагбаум, вложив в голос весь доступный металл.

Дрейк мгновенно замер. Его огромные тёмные глаза забегали, считывая меня целиком: положение корпуса, напряжение плеч, разведённые пальцы. Затем его взгляд метнулся за мою спину, оценивая застывшего там Молчуна. Из глубокой глотки хищника вырвалось медленное, едва слышное мычание, в котором скользнула явная озадаченность.

Он мотнул тяжёлой башкой, лязгнув железом. Было видно, как он физически ощущает вес пятнадцатиметровой цепи у себя за спиной. Этот груз явно ему мешал. Уголёк повёл массивными плечами, будто пытаясь поудобнее уложить ошейник, а затем видимо принял решение.

Медленно, вполоборота, начал разворачиваться. Осторожно, почти прогулочным шагом, дрейк пошёл вдоль ряда пустых и занятых клеток. При этом его голова оставалась полуповёрнутой в мою сторону — безотрывно следил за мной, словно спрашивая: «А здесь ходить можно? Ты не запрещаешь?».

Я выдохнул сквозь стиснутые зубы. Кажется, границу удалось провести чётко. До него дошло, что я не ограничиваю его свободу в целом, а лишь задаю безопасный вектор движения. Напряжение в груди чуть отпустило. Я неторопливо двинулся за ним, не спуская глаз со звеньев цепи, ползущих по камню. Позади послышался тихий шорох — Молчун тенью скользил следом, идя со мной почти след в след.

Уголёк остановился у блока клеток.

Я подошёл ближе, занимая позицию точно с той стороны, куда дрейку идти было нельзя — там бы штурмовая цепь натянулась до предела и рванула шею. Но, похоже, Каменного сейчас заботили совсем другие вещи. Он присел на задние лапы, опустил шипастую морду к прутьям и начал шумно, с присвистом обнюхивать чужую территорию.

За толстыми ржавыми прутьями сидели соседи. В двух крайних клетках метались молодые виверны, что без умолку клацали челюстями, издавая сухой, трескучий звук, и то и дело били хвостами по камню, нервно реагируя на присутствие чужого.

А вот между ними, в самой просторной клетке, лежал старый дрейк. Неизвестно, какой породы он был изначально — его шкура выцвела до грязно-серого оттенка, а тело выглядело иссушенным и побитым жизнью.

Воздух перед глазами едва заметно дрогнул.

[СКАНИРОВАНИЕ]

[Физическое состояние: критическое истощение, множественные застарелые переломы]

[Апатия: 92 % — стадия угасания]

Старик почти не двигался, понуро лежал, прижав изуродованную морду к полу, и лишь изредка издавал звуки, похожие на хриплое урчание. В этом звуке не было ни страха, ни агрессии — только тяжёлая усталость сломанного существа. Уголёк застыл напротив него, пыхтя паром сквозь щели намордника, словно пытаясь понять, что за мёртвый дух исходит от ещё живого сородича.

Я слегка напрягся, не зная, чего ожидать. Как Уголёк отреагирует на этого окончательно сломленного дракона и двух суетливых виверн по соседству? Каменный дрейк низко склонил массивную голову к прутьям центральной клетки и принялся с силой втягивать носом воздух, шумно фильтруя запах.

Я осторожно подошёл ближе, ни на секунду не сводя с него глаз. Был готов вмешаться при малейшем всплеске, попутно бросая быстрые, оценивающие взгляды на верхние уступы. Отсюда просматривались лишь силуэты двух арбалетчиков, остальные скрылись за каменными перекрытиями загонов.

Уголёк изучал запахи ещё несколько секунд, а затем просто опустился брюхом на холодный пол. Лёг и замер, уставившись на старого дрейка. По его каменной позе, не дрогнувшему хвосту и абсолютному молчанию было невозможно прочитать хоть что-то. Но краем глаза я уловил знакомую фиолетовую вспышку.

[СКАНИРОВАНИЕ ОБНОВЛЕНО: Уголёк]

[— Апатия: 8 % (↑ Рост)]

[— Агрессия: 24 % (↑ Рост)]

[ВНИМАНИЕ: Зафиксирована внутренняя эмоциональная дестабилизация. Реакция на внешний триггер.]

Система показала мне то, что я со всем своим опытом ещё даже не начал подозревать. Внешне Уголёк просто лежал и смотрел, не выдавая себя звуком или движением мышц. Но цифры ползли вверх. Оказывается, он прямо сейчас либо эмпатически перенимал состояние сломленного сородича, либо в его бронированной голове запустился какой-то тяжёлый мыслительный процесс.

Этот процесс стремительно и тихо менял его внутреннее состояние, и мне это очень не нравилось.

Бросил взгляд на Молчуна. Парень хмурился, глядя на дрейка, и по его лицу было видно, что опыт десяти лет подсказывает ему что-то нехорошее. Я снова перевёл глаза на Уголька. По-хорошему, его отсюда нужно было уводить, и уводить быстро. Проценты в системном окне росли слишком резко, и чем это могло закончиться, я не брался предсказывать.

Взгляд сам соскользнул на старика в клетке.

Тот едва приметно приподнял голову. Цепь коротко лязгнула о камень. Старый дрейк смотрел на Уголька, и в этом взгляде было что-то такое, что мне тяжело описать словами. Полная загнанность. Обречённость зверя, который уже всё для себя решил и просто ждёт, когда тело закончит за ним.

У меня в голове мелькнула простая, злая мысль. А зачем его вообще тут держат? Он же не товар. Его не продашь. Разве что на мясо молодым, если забить и пустить в корм. Зачем этот старик сейчас страдает, занимая клетку? Ради чего?

Бока Уголька заходили сильнее. Агрессия в окне подползла выше.

— Уголёк.

Зверь не отозвался.

— Уголёк. Эй.

Я хлопнул в ладоши. Громко, резко, так, чтобы выдернуть его из того, во что он сейчас погружался. Дрейк замер. А старик медленно, будто каждое движение стоило ему усилия, перевёл выцветшие глаза с сородича на меня.

Сердце у меня защемило. От этого прямого, ослабленного, затопленного тоской взгляда. За двадцать лет я видел такие глаза у зверей всего пару раз. И оба раза заканчивались одинаково.

Я в очередной раз бросил взгляд наверх. Две тёмные точки арбалетчиков, видные мне отсюда, сидели напряжённее прежнего. Всё это было нехорошо. Очень нехорошо.

Уголёк вдруг зашевелился. Начал приподниматься, расправляя массивное тело, а потом медленно развернулся ко мне. И я увидел его морду.

В ней была ярость. Не та вспышка раздражения, какая бывает у зверя, когда его трогают не вовремя. Другая. Гневное нахмуренное выражение, какое бывает у людей, когда их прорывает на мир или на кого-то конкретного. Его глаза смотрели прямо в мои, и в этом взгляде читался вопрос жёсткий и требовательный. Будто он спрашивал меня, что тут происходит и почему я, старший, не объясняю ему очевидного.

Бока вздымались всё сильнее. Внутри него что-то кипело.

— Уголёк, сюда.

Я отступил на несколько шагов в сторону, освобождая ему направление движения ко мне, подальше от клетки старика. Поднял руку и сделал тот самый подзывающий жест, к которому он уже привык.

Дрейк посмотрел на меня. Ноздри в прорезях намордника раздувались, выпуская короткие струйки пара. А потом он сделал шаг небольшой, но тяжёлый, громкий шаг в сторону. Вскинул огромную голову куда-то вверх, в серое небо, в сторону каменных уступов. Я не знал, видел ли он оттуда стрелков. Может, и нет, а может, видел.

И заорал.

Рёв ударил по ушам так, что на пару секунд оглушило. Низкий, раскатистый, полный ярости. Он кричал на все загоны разом, и загоны откликнулись. Разом, в унисон. Рёв, треск, визг, вой, клацанье зубов. Какофония из десятков глоток обрушилась на каменные стены и покатилась эхом. У меня волосы на загривке встали дыбом. Это не был обычный шум потревоженного питомника. Это было что-то другое. Перекличка. Звери говорили друг с другом, подключались один к одному через что-то, что я не слышал ушами, но чувствовал кожей.

Ситуация уходила из-под меня. Я не понимал, что делать.

Поднял руки, сделал жест привлечения внимания. Крикнул что было сил, резко и властно, вкладывая в голос всю мощь, какую мог наскрести:

— Ааат!

Дрейк даже не повёл мордой в мою сторону.

Я снова глянул на Молчуна. Парень побелел. Прижимал журнал к боку и смотрел на происходящее с неприкрытой тревогой. На уступах зашевелились стрелки, подняли арбалеты. Всё происходило быстро, слишком быстро.

Уголёк расправил крылья. Потряс ими так, будто сбрасывал с них пыль и грязь после долгой лёжки в клетке. Чешуя на лопатках заходила волнами. Шея выгнулась дугой. И он снова повернулся ко мне.

Я не понял, что это было. То ли наконец отозвался на мой окрик, то ли по какой-то своей внутренней причине.

Стоял перед ним, тяжело дыша, стараясь удержать лицо. Сохранить позу. Не показать, что внутри у меня всё скачет.

— Всё, Уголёк. Хватит. Всё нормально. Ты здесь. Они там. Да? Ты здесь, они там. А я здесь с тобой. Ты можешь ходить. Гулять. Всё нормально.

Говорил и слышал себя со стороны. Слова выходили жалкие. Без той твёрдости, что была ещё пять минут назад, когда я приказывал ему не взлетать. Зверь это чувствовал. Такие вещи они считывают первыми.

Я сделал к нему маленький шаг. Протянул руку. Просто чтобы восстановить контакт, вернуть ту ниточку, которая у нас была.

Уголёк огрызнулся коротко и зло, с лязгом челюстей в наморднике. Я замер с протянутой рукой. И на короткое мгновение в его тёмных глазах проскользнуло что-то похожее на сожаление. Будто он сам не хотел огрызаться на меня, но не сдержался. А потом сожаление схлынуло, и вернулась ярость. Для него сейчас было что-то важнее нашей с ним связи. Важнее всего, что мы построили за эти дни.

Я остановился. Выдохнул сквозь сжатые губы. Постарался вернуть себе контроль над собой. Ясность мыслям.

Воздух перед глазами дрогнул, собирая фиолетовое марево.

[СКАНИРОВАНИЕ]

[Анализ… анализ затруднён]

[Поведение субъекта выходит за типовые паттерны территориального дракона]

— Молчун. Уйди. Отсюда подальше, — бросил я, не оборачиваясь.

Голос вышел сдавленный, но видимо парень понял. За спиной заскрипел снег под сапогами. Молчун отступал, не делая резких движений, уходил в сторону, чтобы не маячить в поле зрения дрейка. Я его не видел, но знал, что он ушёл недалеко, прижался к стене или к валуну, откуда можно наблюдать.

Я остался один перед Угольком.

И тут меня пробило на гудение — то самое, низкое, горловое, которое я уже пробовал в клетке и которое ни разу меня не подводило. Древний приём племён.

Я набрал воздуха в грудь глубоко, к диафрагме, к рёбрам. И загудел.

Звук пошёл сам — низкий, вибрирующий, отдавался в костях, в грудине и позвоночнике. Казалось, даже в ступнях, через подошвы ботинок, в промёрзший камень. Я гудел не только для него. Для себя тоже. Зверь считывает состояние того, кто с ним в контакте, а моё состояние сейчас было никуда не годным. Руки дрожали. Сердце колотилось под самым горлом. И прежде чем успокаивать его, нужно унять в себе эту трясучку.

Я смотрел ему в глаза и гудел.

В клетках всё ещё шёл гомон. Но Уголёк на секунду сфокусировался на мне. На звуке. Или на чём-то, что за этим звуком стояло. Ярость в его морде не ушла, но притухла, отступила на шаг. Дракон замер.

Так мы и стояли. Он передо мной. Я перед ним. Я забирал воздух снова и снова, поглубже, чтобы тянуть эту ноту без перерывов. Вдох, и опять низкое вибрирующее гудение из груди. Вдох, и опять.

Уголёк молчал. А потом из его глотки пошёл ответный звук — очень низкий, протяжный и тоскливый. Будто кто-то тянет одну длинную ноту из самого нутра, и в этой ноте вся тяжесть, которую зверь носит.

Я медленно опустился на землю не сводя с него глаз — сел прямо в снег. Холод тут же прошёл через штаны, ожёг зад, пополз выше. Я не обратил внимания. Сейчас это неважно. Только дракон. Только я. Только вот эта вибрация между нами.

И одна мысль, которую я пытался удержать в голове цельной, не рассыпая её по мелочам. Я тебя понимаю. Мне тоже больно это видеть, очень больно, но сейчас ничего нельзя сделать и ничего не изменить. Просто так есть.

Я не знал, можно ли так передавать мысли по той тоненькой ниточке, которую Система обозначила цифрой тринадцать, а теперь, кажется, уже восемнадцать. Нить была. Я её чувствовал. Может, по ней и правда пройдёт. Может, нет. Я продолжал гудеть и держать эту мысль в уме, как держат свечу в сложенных ладонях, чтобы не задуло.

Уголёк чуть склонил голову набок. Потоптался тяжело на месте, когти скребнули по камню. А потом начал укладываться. Медленно, грузно, подбирая под себя передние лапы. Опустился на снег брюхом. Голова легла на вытянутые лапы.

Краем глаза я заметил движение в клетке.

Старый дрейк еле-еле приподнял голову. Потом чуть подполз вперёд, ближе к прутьям. Улёгся там, упёрся мордой в железо. Видимо тоже слушал эту вибрацию, которая лилась у меня из груди. Может, в его голове она отзывалась чем-то, чего он сам уже давно не слышал.

Я пел.

И пока пел, перед глазами стало что-то проступать, как будто воображение подключилось к процессу помимо моей воли и начало подсовывать картинки.

Каменные пики. Очень высоко, выше, чем я когда-либо забирался в прошлой жизни. Небо над ними чистое, ясное, без облаков, с тем особенным синим цветом, который бывает только на самой высоте. И в небе драконы. Много. Они кружили в восходящих потоках, свободно, широко, раскинув крылья на всю ширь. Не привязанные ни к чему и ни к кому. Просто летали.

И на одном из них я увидел всадника.

Всадник был, кажется, я. В теле Аррена, с его лицом, его руками на чешуе. Не в серой рубахе Червя, а в какой-то другой одежде, которую я разглядеть не успел.

И голос старческий, глубокий и низкий. Голос, которого я никогда не слышал, но который память носителя узнала сразу. Я увидел лицо. Широкое, в седой бороде с вплетёнными чешуйками, в сетке морщин и шрамов. Дед. Гром-Дед.

Он говорил тихо и ровно, как говорят, когда сказать нужно.

— Аррен. Дракон и человек едины. Но не каждому дано найти в себе эту связь. Люди слабы. И глупы. Если яйцо не ответило тебе трижды, значит, в этой жизни ты уже не станешь с драконом одним целым. Не станешь. Смирись с этим, внук. Теперь твоя цель в другом. Найди себя в этом мире. Кто ты такой без племени и без дракона. Кто ты такой, когда вокруг люди, которых ты презирал от рождения. Кто ты такой, когда дракон в тебе спит.

Я не понимал, откуда эти слова. Может, это память носителя, всплывшая именно сейчас, вытащенная на поверхность вибрацией из груди и тем, что билось между мной и драконом. Может, Гром-Дед и вправду говорил это Аррену тогда, после третьего отказа. После того, как яйцо молча отвернулось от протянутых ладоней подростка. Всё было слишком настоящим. Запах бороды, тяжесть руки на плече, то, как стариковский голос оседал в груди и отзывался там, где обычно отзывается только боль.

Дракон в тебе спит. В этой жизни ты уже не станешь с драконом единым целым.

Мальчик и не стал.

Подумал о нём только сейчас, по-настоящему. Где он? Что с ним случилось? Умер в тот момент, когда я въехал в его тело? Или душа его теперь где-то ещё, в другом теле, в другом месте, рождается заново? Я не знал. Я только знал, что я здесь, и я не он. А там, высоко, в ясном синем небе над каменными пиками, на драконьей спине, в распахнутом на груди плаще, был я.

Тело повело меня вниз само.

Я не принимал решения лечь. Просто руки подогнулись, спина завалилась, и я опрокинулся назад, в снег. Затылок ударился о что-то твёрдое, но не больно, снег успел смягчить. Я смотрел вверх на серое, низкое небо Клана Железной Узды. С него медленно падали крупные хлопья. Редкие, очень редкие, по одной снежинке на взгляд, и они плыли ко мне так неторопливо, что можно было рассмотреть каждую. Мне они казались то отдельными маленькими мирами, то драконами, спускающимися ко мне сверху по одному, чтобы поглядеть на человека, лежащего на спине и гудящего в небо.

Я забыл про Уголька. Забыл про старика в клетке. Забыл про стрелков на уступах, про Молчуна и про всё.

Слышал только свой голос. Он звучал всё громче, всё полнее, и казалось, заполнил собой весь этот каменный мешок между скал, от пола загона до самого неба. Я не узнавал его. Это был мой голос и не мой одновременно.

А потом я остановился и просто замолчал.

Стало очень тихо. Так тихо здесь не было давно. Драконы в клетках молчали. Виверны не клацали зубами. Старик не шевелился. Уголёк лежал в трёх шагах и не издавал ни звука. Ветер, и тот, кажется, притих на минуту, не гонял снег над ярусом.

Я повернул голову.

Уголёк спал крепко и по-настоящему глубоко. Бурые бока мерно поднимались и опускались. Огромная морда лежала на вытянутых лапах, ноздри в прорезях намордника тихо выдыхали пар. Спал, как маленький дракончик, недавно вылупившийся из яйца и уставший от первого дня в мире. Так спят только звери, которые уверены, что никто их сейчас не тронет.

Я перевёл взгляд на старика в клетке.

А тот смотрел на меня.

Глаза у него были не звериные. Ну то есть звериные, конечно, выцветшие, мутные, обведённые старческой сухой кожей. Но в них было что-то, чего я не умел описать. Человеческая мудрость. Та, что приходит к старикам, оказавшимся там, где оказываться не хотелось, и доживающим свой срок с принятием, без ярости и надежды. Дракон смотрел на меня так, как смотрел бы старый человек, которого чужие руки занесли сюда умирать.

И ещё в этих глазах была благодарность.

Будто я песней напомнил ему о чём-то, что он давно потерял. Что-то из своего детства, когда он был ещё юн, и небо было большим, и крылья целыми, и никто не знал, что такое короткая цепь.

Старик издал тихий рык. Очень тихий, едва слышный, на выдохе. Но он явно хотел мне им что-то сказать. Я не понял что, но принял.

Затем посмотрел наверх.

Стрелки сидели на своих местах, но по-другому. Арбалеты опустили, держали на коленях, не наставленными. Одна из фигур, похоже, даже чуть отвела плечи назад, расслабилась. Я не видел лиц отсюда, слишком далеко, но позы читались.

Выше, на следующем уступе, стоял Пепельник. Руки сложены на груди, плащ чуть шевелится на ветру. Смотрел прямо на меня и не двигался. Не знаю, сколько он так простоял, но чувствовалось, что долго.

И ещё выше, на самой верхней ступени, там, где начиналась территория Среднего лагеря, стоял Грохот. Сутулый гигант, руки за спиной, бритая голова с ожоговым шрамом. Стоял долго. Просто смотрел вниз, на меня, лежащего в снегу рядом со спящим диким дрейком. Потом медленно развернулся и зашагал прочь. Я не успел разглядеть выражение лица. Если у него вообще было выражение.

Я глубоко выдохнул.

Выдох пошёл со звуком, долгий, низкий, как остаточное эхо того гудения, что я только что из себя вытаскивал. Пар клубом поднялся вверх, и несколько снежинок, летевших мне на лицо, растаяли в нём, не долетев до щеки.

Рядом хрустнул снег.

Я повернул голову в другую сторону.

Молчун стоял в двух шагах от меня. Руки опущены вдоль тела, журнал зажат под мышкой. Смотрел на меня с таким выражением, которого я у него раньше не видел — с тем самым изумлением, которое бывает у человека, десять лет искавшего одну вещь и вдруг увидевшего её лежащей прямо на снегу, в двух шагах от него.

Потом парень медленно, неловко, как-то по-стариковски, опустился на корточки. А затем и вовсе сел в снег рядом со мной на мёрзлую подстилку.

Просто сидел. И я не знал, думал ли он сейчас о чём-то. Скорее всего, нет. Скорее всего, вообще ни о чём.

Драконы вокруг действительно успокоились. Все. По всему ярусу. То ли я пел слишком громко, и звук прошёл по клеткам, то ли дело было в чём-то другом, чего я не понимал. Просто тихо. Ветер снова погнал снег над уступами, но в самих загонах стояло то особенное молчание, какое бывает в хлеву ночью, когда скотина спит.

Я медленно сел. Снег обсыпался с плеч и рукавов. Зад уже не чувствовал холода, просто онемел. Молчун сидел рядом, не шевелясь. Я смотрел на Уголька. Бока каменного дрейка ходили ровно, туда-сюда, медленно. Дыхание спокойное, глубокое, как у человека в середине долгого сна.

— Обошлось, — сказал я тихо.

Молчун кивнул в подтверждение.

Я посмотрел на него. Он тут же отвёл глаза, спрятал взгляд куда-то в сторону снега под сапогами. Я нахмурился, не поняв, но разбираться сейчас не стал. Повернулся обратно к дрейку.

Завести его в клетку оказалось легче, чем я боялся. Уголёк был в том самом послушном полутрансе, в который его загнала драконья песнь. Я поднялся, отряхнул штаны, подошёл к нему. Положил ладонь на тёплую шею. Он чуть приоткрыл глаз, посмотрел на меня, и в этом взгляде уже не было той ярости, только усталость.

Я медленно повёл его обратно. Просто шёл впереди, держа руку на шее, и негромко подгуживал в такт шагам. Дрейк шёл за мной сам. Тяжёлые лапы ставил аккуратно, не торопясь.

У клетки остановился. Посмотрел на открытый проём. Было видно, как в бронированной голове что-то прокручивается. Он понимал, куда надо зайти. Сам понимал. Потом опустил морду и коснулся тёплым лбом моего лба. Прямо поверх шапки подтаявшего снега на моих волосах.

Воздух перед глазами задрожал.

[СКАНИРОВАНИЕ — АНАЛИЗ СОСТОЯНИЯ НОСИТЕЛЯ]

[Зафиксировано: Интуитивно достигнутое состояние направленной ментальной трансляции]

[Навык «Трансляция мысли через Резонанс» — разблокирован на 5 %]

[Принцип: Ментальная нить Связи (Искра 18 %) выступает проводником для направленной когнитивной конструкции. При достаточной концентрации носителя одна цельная мысль (не образ, не эмоция, не слово) способна пройти по нити к сознанию связанного субъекта.]

[Механика: В рамках данного мира постулируется наличие общего подсознательного поля всех живых существ. Нить Связи выступает каналом доступа к этому полю в точке пересечения с сознанием конкретного субъекта.]

[Усиление: Низкочастотная горловая вибрация («драконья песнь») синхронизирует ритмы носителя и субъекта, снижает барьеры восприятия, повышает пропускную способность нити.]

[Рекомендация по практике: Удерживать одну цельную мысль всем существом, не распыляясь на образы. Сопровождать вибрацией. Повторять регулярно. Навык развивается через постоянное использование.]

[Ограничение: Обратный канал (приём мыслей субъекта) не активирован. Требуется Связь от 40 %.]

Пока я дочитывал, Уголёк уже сделал шаг. Потом ещё один. Протиснулся в проём клетки, подогнул крылья, прошёл внутрь. Устроился у дальней стены, подогнув лапы, положив на них морду. Глаза закрылись почти сразу.

— Уголёк, — сказал я, зайдя внутрь следом.

Сам не знал, что хотел сказать. Просто позвал. Он приоткрыл один глаз, коротко посмотрел и снова закрыл.

Я стоял над ним и думал об одной штуке. Восемнадцать процентов. Искра, которая не просто загорелась, а уже гудит под рёбрами так, что различима без всякой Системы. Я слишком сближаюсь. Это простая мысль, но от неё становилось тяжело в груди.

Если я буду работать с каждым драконом вот так, я с каждым буду устанавливать зачатки связи. А потом этих драконов будут забирать. Имперцы, караванщики, кто угодно. Один в неделю, по контракту. И каждый уйдёт, унося с собой кусок этой нити, а у меня внутри останется место, где она оборвалась.

На земле, в реабилитации, было проще. Зоопсихология, как я её всегда понимал, это ремесло. Вроде работы врача. Ты принимаешь зверя, помогаешь ему прийти в себя, подготавливаешь к новому дому или к выпуску. И отпускаешь. Связь есть, доверие есть, но это рабочая связь, профессиональная. Ты понимаешь её границы с первой минуты. Я двадцать лет работал в этих границах и умел их держать.

А здесь было по-другому.

Здесь не про помог и отпустил. Здесь про стал другом. Про что-то большее, чему у меня пока не было названия. На земле я мог бы подобрать что-то похожее. Ближайшее, наверное, любовь, только в другом смысле, не в человеческом. Что-то, что включается само, независимо от того, хочешь ты этого или не хочешь. Ощущение внутри, чёткое, опознаваемое, живущее своей жизнью.

Новое это для меня чувство. Я с ним ещё не разобрался.

Я перевесил длинную цепь обратно на кольцо. Снял её с ошейника, пристегнул короткую, клеточную. Ключ провернулся в замке тихо, без скрипа. Я вышел, прикрыл дверцу, закрыл на ключ снаружи. Подержал ладонь на холодном железе секунду. Потом развернулся.

Молчун стоял в паре шагов и ждал. Я протянул ему связку ключей. Парень принял, повесил на пояс.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал я тихо.

Двинулся мимо него по проходу. Прошёл шагов пять, остановился и обернулся.

— Молчун. Я очень устал. Пойду прилягу.

Только сейчас, когда сказал это вслух, я и понял, как меня вымотало. Тело валилось. Ноги были чужие и ватные. Глаза слипались. Словно я не отработал со зверем, а сутки без сна таскал камни.

Молчун кивнул. Опустил голову, будто хотел согласиться и отпустить. Потом что-то вспомнил, вскинул глаза снова. Поднял руку, показал на меня, потом на себя, потом сложил ладони вместе и раскрыл, будто открывая свиток. Затем показал на свой рот и постучал пальцем по виску. Я понял без труда. Я зайду к тебе, когда ты дойдёшь до дома. Надо поговорить.

У парня, похоже, накопилось вопросов. После того, что он сейчас видел, они и не могли не накопиться.

Я устало кивнул.

— Хорошо, Молчун. Конечно. Заходи.

Развернулся и пошёл по проходу мимо ряда клеток. Мимо виверн, которые тихо сидели на полу и провожали меня взглядами, не издавая ни звука. Мимо клетки старика.

И тут что-то меня остановило.

Не сразу понял, что именно. Просто ноги встали сами. Зацепился взгляд. Старый дрейк лежал в той же позе, в какой я его оставил. Голова у прутьев, глаза закрыты. Абсолютно молча.

Я стоял и смотрел минуту, может, чуть дольше. Бока не ходили. Пара у ноздрей не было. Снежинки, упавшие ему на морду, не таяли.

Воздух перед глазами подёрнулся знакомой фиолетовой рябью. Система выдала то, что я и без неё уже понял.

[СКАНИРОВАНИЕ]

[Субъект: Дрейк — вид не идентифицирован (значительное истощение, старческие изменения)]

[Физическое состояние: остановка сердечной деятельности. Дыхание отсутствует. Температура тела: падение]

[Статус: МЁРТВ]

[Ориентировочное время смерти: 2–4 минуты назад]

Я всё ещё стоял перед клеткой, не в силах отвести взгляд. Системное сообщение висело в воздухе — знакомое дрожащее марево, перекрывавшее часть обзора. «Субъект: Дрейк — вид не идентифицирован… Статус: МЁРТВ». Я читал эти строки уже, наверное, в десятый раз, но смысл не двигался дальше глаз. Просто застыл где-то на поверхности, как полупрозрачная плёнка.

Старик умер тихо. Я видел это по его позе — он не бился в агонии, не цеплялся когтями за прутья. Просто лёг, положил морду на лапы и перестал дышать. И в самые последние мгновения, когда моя песня ещё гудела в каменном мешке загонов, я почувствовал от него что-то тёплое. Благодарность? Облегчение? Не знаю, как назвать. Но оно было — слабое, почти неосязаемое эхо, откликнувшееся на резонанс.

Резонанс… Слово само пришло в голову, и я вдруг понял то, что раньше только смутно ощущал. Есть некая энергия — общая для людей и драконов. Не магия в привычном смысле, а скорее поле, в котором мы существуем. И легенды матери Тилы говорили именно об этом: когда-то мы были одним целым, а потом мир треснул, и мы разделились, но связь осталась. Где-то глубоко, под слоями страха, боли и недоверия. И эта древняя песня, пришедшая из племён, откуда родом Аррен, каким-то образом пробуждает эту энергию. Настраивает человека и дракона на одну волну. На те мгновения, что длится вибрация, мы перестаём быть чужими. Разделение исчезает. Поэтому драконы успокаиваются. Поэтому и я сам успокаиваюсь, когда пою, как будто душа на секунду вспоминает, что когда-то у неё были крылья.

Но замер я не из-за смерти. И не из-за этого открытия.

Я замер, потому что вдруг увидел всё целиком. Огляделся, и мурашки пошли по спине. Клетки, ряды клеток, уходящие в серый сумрак зимы. Десятки зверей за ржавыми прутьями. Моя работа. То, чем я занимаюсь здесь, в этом лагере: делать их послушными без кнута. Впереди — огромное количество задач. К каждому дракону нужен подход. Одного приучить к человеческому присутствию, с другим договориться, третьему показать, что здесь безопасно. Потом — базовые команды, те самые, которые в меня уже вдолбили на тренировках. «Лежать», «ко мне», «стоять». А потом — просто отдать имперцам, караванщикам, кому угодно. Может быть, когда-нибудь это можно будет поставить на поток. Может быть. Но я сильно в этом сомневался.

Чтобы поставить на поток, нужно изменить сам подход. Выбить кнут из рук каждого Псаря, переучить всех, кто здесь командует. А до тех пор я буду делать это один. Ну, или почти один — с Молчуном. И пока я вожусь с одним Угольком, десятки других драконов будут ломаться кнутами. Забиваться в углы. Гаснуть. Клетки, клетки, клетки — без конца, и я здесь, в самом эпицентре этого ада. Стою, глажу дикого каменного и делаю вид, что всё под контролем.

Там, в прошлой жизни, я был специалистом по реабилитации — на меня молились в центре, я вытаскивал самых безнадёжных. Но здесь не центр. Здесь — ад укрощения. Самого жёсткого, самого грязного типа, какой только можно представить. И я нахожусь прямо посреди всего этого. Всё это время внутри меня что-то сопротивлялось, упиралось. Я убеждал себя, что должен это делать, ведь это то, что я умею, то, что я люблю больше всего на свете. Но этот мёртвый дрейк в клетке… И остальные… И люди с арбалетами на выступах…

Я вздохнул тяжело и длинно, выпуская из лёгких остатки напряжения. Мысли оборвались, не додумались до конца. Просто остановились и замерли.

Перед глазами встали картины — земли вне этих стен. Горные племена, о которых я знал только из обрывков памяти Аррена. Города Империи, белокаменные башни, которые я видел в купленных у Системы знаниях. Смутные, полустёртые образы из раннего детства носителя — высокие залы, запах лаванды, вкус мёда. А я здесь. Заперт в этой тюрьме-лагере. Переродился здесь. Для чего? Что от меня хочет эта Система? Чтобы я шаг за шагом, методично и мягко, делал послушным одного дракона за другим? Или за этим стоит что-то большее? Или всё это — часть какого-то плана, смысл которого я пока не могу понять?

Справа послышались шаги — тихие и осторожные, приминающие снег. Я повернул голову. Молчун остановился рядом и тоже глядел на мёртвого старика в клетке.

— Сообщишь? — спросил я не глядя, кивнув на решётку.

Молчун кивнул. Он продолжал смотреть на серую чешую, которая теперь не двигалась, не вздрагивала от вдохов, не отсвечивала даже тем скудным светом, что пробивался сверху. Смерть забрала из этого тела всё, оставив только пустую оболочку.

Я повернул голову и впервые, наверное, так близко и осознанно всмотрелся в лицо своего напарника. Обычно оно казалось мне просто маской — застывшим куском кожи с глубокими морщинами-шрамами, но сейчас, в этой тишине после песни, оно выглядело иначе. Пустым, да, но за этой пустотой скрывалась такая плотная, спрессованная годами боль, что её можно было потрогать руками. В сумерках загонов его черты стали чётче: острый, обветренный нос, тёмные круги под глазами, плотно сжатые губы, под которым застыл старый шрам.

— Молчун, — позвал я очень тихо, почти не шевеля губами.

Парень медленно перевёл на меня взгляд. Его глаза всё ещё были какими-то затуманенными, будто он застрял где-то глубоко и никак не мог выплыть обратно в этот холодный мир.

— Скажи мне откровенно, почему ты здесь? — я смотрел ему прямо в зрачки.

Он едва заметно напрягся. Плечи под старой курткой задеревенели, брови чуть съехали вниз к переносице. Несколько секунд он просто смотрел на меня, будто не понимал вопроса или проверял, имею ли я право его задавать.

— Разве ты не хотел бы чего-то большего? — продолжал я, не давая ему уйти в привычное. — Тогда, десять лет назад… когда они перерезали тебе горло за то, что ты отказался брать кнут. Ты ведь вернулся. Сюда. Потому что больше некуда было?

Молчун опустил глаза. Я видел, как тяжело ему даётся каждая секунда этого разговора. Он видимо не привык, чтобы кто-то лез ему в душу, здесь это было не принято. Парень замер, и только пальцы, судорожно сжавшие край кожаного журнала, выдавали его состояние. Потом его плечи чуть поехали вверх в коротком, рваном жесте: «А что ещё оставалось?».

Затем он поднял взгляд и обвёл им клетки. Ряды железных прутьев, тянущиеся во все стороны, и кивнул на драконов.

— Из-за них? — уточнил я.

Молчун снова кивнул. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на глубокую и застарелую вину человека, который не может спасти всех, но не может и уйти, оставив их одних в этом аду.

Мы снова замолчали. Слышно было, как где-то в глубине яруса капает вода — размеренно, как тиканье часов, отмеряющих время в этой каменной утробе.

— Ясно, — выдохнул я. — Понимаю тебя.

Молчун всё ещё глядел на меня чуть исподлобья, будто ждал, что я сейчас начну смеяться или скажу какую-нибудь привычную для этого места гадость. Я помолчал, опустив взгляд на утоптанный снег у своих ботинок.

— Здесь трудно, да? Таким, как мы с тобой, — спросил я тихо и поднял на него глаза.

Парень замер. Он вообще не шевелился, смотрел на меня в упор, но я видел, как в его зрачках заметались искры. Его будто застали врасплох этой простой правдой. В мире Клана никто не спрашивал, трудно ли тебе. Ты либо железо, либо шлак.

— Можешь не отвечать… — я запнулся, вспомнив, что он и так не может. — Вернее, можешь быть честен со мной. Я не осужу. Просто… хочу знать, что я тут не один. Понимаешь?

Молчун смотрел на меня долго. Глаза перестали бегать, в них появилась какая-то хрупкая ясность. В уголках век проступил едва заметный налёт влаги — будто я коснулся в нём какой-то надёжно запрятанной правды, которая вдруг начала подниматься на поверхность.

И он снова кивнул. Почти незаметно, одним движением подбородка, но для меня этого было достаточно, чтобы понять всё.

Я протянул руку, взял его за плечо и крепко сжал, чувствуя под пальцами жёсткую ткань и твёрдую кость. Мы постояли так немного — два чужака в этом месте, связанные чем-то, что посильнее кнутов и цепей. А затем я чуть потянул его за собой.

— Пошли. Сообщим про него. И надо отдохнуть.

Я развернулся и повёл его в сторону ступеней, ведущих наверх, к жилым ярусам. Молчун последовал за мной, его ноги тяжело заскрипели по снегу.

А позади нас загоны окончательно просыпались. Драконы, отходя от транса моей вибрации, начинали подавать голоса. Они подвывали, глухо гудели, иногда с силой бились о клетки — кто хвостом, кто массивной головой. И над всем этим звериным хором, заполняя каждый кубический сантиметр холодного воздуха, звучала постоянная, никогда не прекращающаяся музыка цепей. Один из главных звуков этого мира.

Когда мы поднимались по ступеням, я почувствовал, как усталость наливается в ноги. Каждый шаг давался с трудом, но остановиться было нельзя — за спиной мерно шагал Молчун, а впереди, на широком уступе у перехода к казармам, уже вырисовывались знакомые фигуры.

Те самые арбалетчики, что страховали нас сверху, теперь стояли плотной группой рядом с Пепельником. Мы как раз проходили мимо, и я невольно сбавил ход. Железная Рука явно ждал нас. Он стоял, заложив руки за спину, подставив лицо падающему снегу и не глядел в нашу сторону. Белые хлопья таяли на его пепельных волосах, но он, казалось, этого не замечал.

Молчун бросил на меня быстрый и тревожный взгляд. Я понимал его — парень намеренно отдавал инициативу мне — не из трусости, а потому что сам до конца не понимал, какой именно процесс мы тут выстраиваем. Если честно, я и сам этого не понимал. Последние дни превратились в какую-то сюрреалистичную гонку по наитию. По-хорошему, мне стоило бы сесть и составить подробный план — на этого дракона, на следующего, расписать целую систему… Но я действовал по ситуации, как на реабилитации со сложным зверем, где учебники летят в костер после первого же рыка. Сроки давили так, как не давили никогда в моей прошлой жизни. И где-то глубоко внутри ворочалось холодное предчувствие: эта затея может грубо провалиться.

— Ну? Как успехи? — спросил Пепельник. Голос прозвучал сухо. — Удастся ли закончить всё к положенному сроку?

Он повернулся, и я увидел его красные, воспалённые глаза. Мужчина выжидал.

— Прогресс есть, вы и сами наверняка видели, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости. — Дракон погулял на длинной цепи, потом сам уснул на открытой площадке. Сейчас он заведен в клетку и спокоен. И еще… старый дрейк через две клетки слева от прохода умер. Только что.

— Хорошо. С ним мы разберемся. А тебе напомню, — Пепельник сделал шаг ко мне, и от него пахнуло горьким отваром и старой кожей. — Осталось четыре дня. К этому моменту дракон должен слушаться человека. Любого человека в нашем лагере. Он должен выполнять все базовые команды и не проявлять агрессии в сторону укротителей. Это будет сделано?

Он уставился на меня холодными глазами, явно ожидая полного и безоговорочного подчинения.

Я замолчал. Ну как я мог ответить «да» на сто процентов, когда речь шла о живом существе с характером размером с гору? В голове вдруг всплыли слова Трещины, которые я слышал ещё в бараках: червю даётся месяц, чтобы сломать виверну. На ломку дрейка кнутодержателям отводят недели, а то и месяцы. Так почему здесь такие дурацкие и нелогичные сроки? Мы же сами стреляем себе в ногу такими договорами с имперцами.

— Послушайте, — я выдохнул пар, глядя ему в лицо. — Я подумал вот о чём. Дело двигается, это правда. Но это новый процесс. И для меня, и для вас.

Пепельник заметно напрягся. Его челюсти сжались, но внешне он остался так же неподвижен.

— Возможно… возможно, времени понадобится больше, — осторожно продолжил я. — Может, пара недель на одного дракона. Может, чуть меньше. Я не знаю. Вы же сами видите — работа идёт в нужном направлении. Но выдать абсолютно послушного и при этом «не ломанного» зверя за семь дней… когда даже лучшие ваши люди с кнутом управляются за две-три недели… это…

— Ты сказал, что справишься, — перебил он меня, и голос стал ещё тише, почти превратившись в шипение. — С Грозовым ты справился быстрее. Каменный «лёг» под тебя ещё на арене. Ты явно знаешь и умеешь то, чего не умеет здесь никто. Имперцы увидели это и выставили заказ. Мы согласились. Ты согласился.

— У меня не то чтобы был большой выбор, — поправил его я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— И, тем не менее, сделка заключена, — отрезал Пепельник. — Через четыре дня будет смотр. Приедут люди с Трона. И ты должен будешь продемонстрировать всё. И не только ты. Я сам выйду к нему. Я лично проверю, как он будет слушать меня. Таков уговор с Грохотом.

Он замолчал, давая мне осознать тяжесть его слов. В загонах внизу лежал мертвый старик, а здесь, наверху, живые люди уже делили шкуру того, кто только-только начал мне доверять.

Арбалетчики в это время деловито вытаскивали болты из пазов, складывали их в кожаные чехлы и закидывали оружие за спины, украдкой бросая на меня взгляды. В глазах опасливое любопытство, с которым смотрят на человека, добровольно зашедшего в клетку к чуме. Они видели, что я сделал на площадке, слышали песню, и теперь в их грубых лицах читалось одно: «Парень, ты либо гений, либо покойник, и нам очень интересно, что из этого подтвердится первым».

— Что ж, — я медленно выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло. — Если вы считаете это разумным…

Пепельник даже не моргнул.

— Я не считаю это разумным, — отозвался он, в голосе прорезались ледяные нотки. — Я считаю это выгодным. Разум — штука гибкая, Падаль. Сегодня он говорит одно, завтра другое. А выгода — это то, что держит Клан на плаву. И я точно помню, как ты согласился на эти условия.

Я замолчал, чувствуя, как под рубахой ползёт холодный пот, который тут же начинает остывать. Мы стояли друг напротив друга на узком уступе, и за его плечом я видел бездну загонов, наполненную шорохами и лязгом.

— Можно узнать… — я запнулся, подбирая слова. В голове гудело, мысли ворочались медленно.

— Что? — Пепельник сделал едва заметный шаг мне навстречу. Руки всё так же заложены за спину, поза расслабленная.

— Чего вы хотите в итоге? — я поднял на него глаза. — Если всё получится. Если драконы начнут слушаться. Каждую неделю, один за другим. Без переломанных костей и выжженной воли. Что потом?

Пепельник прищурился, смотрел на меня так, будто я был новым видом ящера, которого он ещё не решил, в какую клетку засунуть.

— Что ты имеешь в виду?

— Если их можно будет усмирять вот так… тихо, — я кивнул вниз, в сторону клетки Уголька. — Значит, всё, что делается в Клане сейчас, потеряет смысл. Вся эта дрессура, Псари, Крючья, Ямы… вся философия Железной Узды. Зачем ломать то, что можно попросить?

Я смотрел на него долго. Его лицо оставалось непроницаемым — серая кожа, красные глаза, застывшая маска вежливого равнодушия. Но внутри, я был уверен, мужчина просчитывал варианты. Зоопсихолог во мне кричал, что я сейчас лезу в саму основу их «стайной» структуры, ставлю под сомнение авторитет вожаков.

— Путь Кнута, — наконец произнёс он так тихо, что я едва расслышал за воем ветра. — Путь Кнута будет нужен всегда. Покуда драконы сильнее нас физически. Покуда они способны стереть людей в пыль, стоит им только объединиться в единый кулак. Кнут никуда не уйдёт, Падаль. Он останется над всем этим, как строгий, но справедливый отец.

Пепельник на мгновение замолчал, и я увидел, как дёрнулась жилка у него на виске.

— А ты… ты будешь готовить людей. Тех, кто пойдёт твоим путём, но под моим надзором. И я буду первым, кто станет у тебя учиться. Я — Железная Рука Обучения, и я отвечаю за каждый вздох в этом лагере. Так что не забивай себе голову лишним. Мы найдём применение твоему «пониманию». Молчун — первый, кто приставлен к тебе. Он верен.

Пепельник бросил короткий, но пугающе жёсткий взгляд на Молчуна за моей спиной. Я услышал, как парень замялся, переступил с ноги на ногу, и снег под его сапогами жалобно хрустнул. В этот миг мой наставник, мастер, который десять лет шёл против системы, выглядел как послушный, запуганный дракон, на которого только что замахнулись плёткой.

Пепельник снова повернулся ко мне — лицо стало гладким и бесстрастным.

— А теперь иди. У тебя мало времени, и тратить его на философию — непозволительная роскошь. Следующая прогулка завтра. Надеюсь, к ней ты подготовишься лучше, чем сегодня. Ты выглядишь истощённым. Не подведи Грохота.

Он развернулся на каблуках, всем видом давая понять, что разговор окончен. Его плащ взметнулся, накрыв на мгновение перила, и он зашагал прочь в сопровождении арбалетчиков. Те, убирая болты в чехлы и закидывая оружие за спины, ещё раз украдкой глянули на меня. В их глазах была смесь суеверного страха и невольного уважения к «чудику», который заставил их сегодня опустить оружие.

Я остался стоять на ступенях. Снизу, из темноты, доносилась непрекращающаяся музыка цепей, а сверху, из казарм, долетал запах горелого жира и чей-то грубый хохот. Мир Клана возвращался в свою колею, и в этой колее мне было отведено очень мало места.

Мы шли по Среднему ярусу в полном молчании. Сил на разговоры не осталось, да и Молчун, по понятным причинам, не слишком стремился нарушать тишину. Я переставлял гудящие от усталости ноги, а перед глазами всё ещё стоял тот взгляд, который Пепельник бросил на парня перед уходом.

Это взгляд хозяина на породистого, но хорошо вышколенного пса. В нём читалось не просто превосходство, а какая-то ледяная уверенность в чужой покорности. Мол, ты можешь сколько угодно возиться со своими свитками и строить из себя мастера, но ты — мой инструмент. Одно неверное движение, одно лишнее слово или действие против системы — и ты знаешь, что последует за этим. И Молчун знал явно. Он шёл понуро, опустив голову, и в его сгорбленных плечах я видел тень того самого запуганного зверя, которого он так старательно пытался вылечить в других.

Мы свернули на наш узкий проулок. Здесь, в тени скальных выступов, ветер завывал тише, но мороз кусал злее. Глаза слипались, во рту стоял кислый привкус Горечи, который никогда не уходил. Я вспомнил, что дома, на каменном выступе, меня ждёт каша в горшке и кусок солонины. Удивительно, как быстро всё сводится к этим простым вещам. Ты можешь рассуждать о резонансе душ и судьбах цивилизации, но в конце дня ты просто хочешь тепла и чего-нибудь пожевать.

Когда мы дошли до двери его дома, Молчун уже взялся за железную ручку.

— Эй, Молчун, — позвал я.

Он обернулся. В мутном свете масляных фонарей, висевших на стенах соседних домов, его лицо казалось совсем серым.

— Ты это… не бери в голову, что я сегодня к тебе с расспросами лез, ладно? — я постарался, чтобы голос звучал мягко. — Устал просто, да и дрейк этот… вымотал он меня.

Молчун глядел на меня, не убирая руки с двери.

— Я примерно представляю, через что тебе пришлось тут пройти. И как непросто было вернуться туда, где тебя изувечили. Обещаю: больше допытываться не буду. Если сам не захочешь чем-то поделиться — я в душу лезть не стану.

Молчун замер на мгновение, кадык на изуродованном горле дернулся, а потом он улыбнулся. Это случалось у него так редко, что каждый раз я видел в этом маленькую победу. Улыбка вышла искренней и какой-то… беззащитной, что ли. Он коротко кивнул, и в этом жесте было больше благодарности, чем в любом «спасибо».

Я уже собрался идти к себе, но тут вспомнил о том, что давно не давало покоя. Информация. В этом мире она дороже мглокамня.

— Слушай, можно у тебя попросить кое-что? — я замялся, глядя на его дверь.

Парень вопросительно вскинул брови.

— У тебя там, внутри… я видел много свитков. Видимо, копии старых книг или чьи-то записи. Если это не будет наглостью с моей стороны — могу я взять что-нибудь почитать? О драконах, о Мгле… о том, что я сам не знаю.

Я сделал паузу, стараясь подобрать правильный тон.

— Понимаю, звучит странно. Я ведь племенной, сын всадника, вроде как должен всё это с молоком матери впитать. Но у нас ведь в племени как? Всё на словах, от отца к сыну, песни да сказки. А у тебя там вещи, которых я даже не видывал. Многие ведь имперские, верно? Другой взгляд, другие знания. Можно?

Молчун постоял секунду, переваривая просьбу — взгляд смягчился. Он снова улыбнулся — на этот раз чуть шире, открыл дверь и сделал приглашающий жест рукой в сторону нутра дома. Заходи, мол. Чего на морозе стоять.

Я благодарно кивнул и последовал за ним, вдыхая запах сушёных трав и старого пергамента, который тут же ударил в нос. Кажется, этот день обещал быть долгим, несмотря на всю усталость.

Внутри всё было как обычно — творческий беспорядок человека, который ищет ответы там, где другие видят лишь камни и мясо. На столе уже громоздились новые записи. В воздухе висел резкий, щиплющий ноздри аромат — Молчун явно экспериментировал с основой для «Горечи» и чем-то ещё. В пузатой стеклянной колбе переливалась густая, сине-чёрная жидкость.

Я осмотрел всё это с любопытством, которое не притупила даже смертельная усталость. В этом доме всегда чувствовалось биение живой мысли, чего в Клане днём с огнём не сыщешь. Подойдя к стеллажу, где в беспорядке были свалены свитки и пергаменты, я обернулся.

— Можно я посмотрю? Всё, что здесь есть? — спросил на всякий случай.

Молчун коротко кивнул, не отрываясь от стола, где он уже начал быстро что-то царапать пером на обрывке пергамента. Я принялся перебирать свитки.

В руки попадалось разное. Большинство записей касалось анатомии: подробные зарисовки строения крыла, схемы расположения сухожилий в хвосте, таблицы с описанием плотности чешуи разных видов. Похоже, Молчун годами собирал информацию по крупицам. В одном из свитков я наткнулся на подробнейшее описание внутреннего устройства стихийных желёз — автор, какой-то древний имперский натуралист, рассуждал о том, как драконы перерабатывают окружающий Резонанс в чистую стихию.

Трактат был переписан от руки и назывался «О Сродстве и Пламени». Там говорилось, что драконье тело — это живой алхимический горн. Зверь впитывает вибрации мира, «пережёвывает» их внутри себя и выпускает наружу как огонь или холод. И там же, на полях, была приписка, сделанная, видимо, очень давно: «Человеку сие не дано, ибо нет в нём сосуда для такой мощи. Мы лишь зеркала, что отражают свет, но не само Солнце».

Я отложил этот свиток в сторону — это стоило изучить подробнее. Следом попался пергамент о теории Пелены. Написанный архаичным, тяжёлым языком, описывал Мглу как «сонную болезнь земли», которая проникает в кровь человека и заменяет его волю своей. Автор предлагал методы защиты через осознанное дыхание — очень похоже на то, что я нащупал сам.

А в самом низу стопки я наткнулся на увесистую тетрадь, переплетённую в грубую кожу. Заголовок гласил: «Сказания о Погружённом Мире — Предел Асгар». Оказалось, это не просто география, а описание того самого материка, который когда-то занимал всё пространство под нами. Теперь от него остались лишь «острова» — наши горные вершины. Трактат описывал, какие города ушли в бездну первыми, а какие плато всё ещё могут хранить остатки древних знаний под толщей фиолетового тумана.

Я аккуратно сложил выбранные свитки в стопку. Мой взгляд невольно задержался на синей жидкости в колбе Молчуна. Интересно, как вся эта алхимия связана с Резонансом? Всадники ведь тоже используют мази, чтобы лучше чувствовать зверя через седло насколько я помнил разговоры слухи в наших бараках…

Повернулся к Молчуну, собираясь поблагодарить, но тот уже стоял передо мной. В руках небольшой листок пергамента, который он протягивал мне с каким-то особенным, торжественным выражением лица.

Я замер, глядя на этот обрезок бумаги. Руки были заняты свитками, поэтому Молчун просто выставил листок вперёд, поближе к моим глазам, поймав тусклый свет масляной лампы. Я вчитался в мелкий, но на удивление чёткий почерк.

«Я вижу, что ты делаешь, но мой разум не успевает за твоим, — гласила надпись. — Песня, жесты, тишина… Это работает, но я не понимаю как. Пепельник требует докладов. Клан хочет „Свод Правил“, методику, которую можно передать другим. Они давят на меня, Аррен. Я должен писать дневники, фиксировать каждый твой шаг, чтобы Псари могли повторить это. Но я не могу писать о том, чего не понимаю».

Я поднял на него взгляд, но Молчун уже перевернул листок. На обратной стороне дописано:

«У меня накопилось много вопросов. Слишком много. Сегодня ты отдыхай, но завтра, после прогулки, ты ответишь на них. На все. Это важно не только для меня — это важно для того, чтобы Руки не решили, что ты просто колдун, которого проще сжечь, чем слушать, особенно если в итоге ничего не получится сделать в срок. Подготовься».

От автора:

Подросток-калека в мире, где всем заправляет созданная богами Система. Клятва, за которую многие готовы убить. И способность менять саму суть вещей.

https://author.today/reader/583693/5544808

Я перечитал записку Молчуна несколько раз, пока буквы не начали расплываться перед глазами от усталости. В общем-то, подозревал, что нечто подобное должно произойти. Им нужно подробное конспектирование — хотят знать всё, что происходит в моей голове: что я делаю, а главное — почему. Все внутренние смыслы, логику, последовательность шагов.

И это… это больше всего угнетало. Хотят оставить кнут, но при этом научиться «договариваться». Вот только я не знал, возможно ли это в принципе. Может ли договориться с драконом тот, у кого внутри всегда сидит страх и готовность в любой момент решить всё силой? Разве истинное сотрудничество не начинается там, где кончается угроза? «Драконы видят суть» — Тила права. Если ты протягиваешь руку, а за спиной прячешь железо, для них ты остаёшься врагом, как бы тихо ты ни гудел.

Я тяжело вздохнул и взглянул на Молчуна. Тот стоял у стола, замерев в ожидании, и в свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из серого камня.

— Понял, Молчун. Я знал, что рано или поздно они придут за «рецептом».

Прижал к себе выбранные свитки — те, что про Мглу и древнюю географию Асгара.

— Хорошо. Завтра после выгула я отвечу на твои вопросы. На то, что смогу объяснить словами.

Молчун заметно помялся, переступив с ноги на ногу. Было видно, что ему самому неловко выступать в роли кланового писца-дознавателя, но в глубине глаз заметил тот самый блеск — почти детское любопытство. Он ведь десять лет бился об эту стену, и теперь, когда в ней появилась брешь, то хотел рассмотреть всё до мельчайших деталей. Наверняка самому до смерти хотелось, чтобы у него получалось так же.

— Я возьму это, — показал на свитки в своих руках. — Прочту и сразу верну. Спасибо.

Молчун быстро кивнул и мазнул ладонью из стороны в сторону — мол, никаких проблем, бери что хочешь. Я уже собрался уходить, но мой взгляд снова зацепился за его алхимический стол. Все эти колбы, реторты, едкий синий пар… Я развернулся.

— Слушай, — кивнул на его инструменты. — Расскажи, что ты тут варишь? Все эти травы, порошки… Для чего они? Может, я и здесь найду для себя что-то полезное?

Молчун замер, медленно перевёл взгляд на стол, потом на меня — лицо на миг стало совсем непроницаемым. Парень неопределённо повёл головой, замахал руками в каком-то рваном и отрицающем жесте. Что-то типа: «Нет-нет, это другое, тебе это ни к чему». Даже сощурился, будто пытался закрыться от моего вопроса.

Мне стало по-настоящему интересно.

— Да? А что это все таки? — спросил с улыбкой, стараясь не звучать угрожающе. Простое любопытство коллеги, не более.

Но Молчун только отмахнулся. Резко, почти грубо, как будто я полез в его грязный секрет.

Я нахмурился. Хотел было настоять, спросить прямо — профессиональное чутьё подсказывало, что за этими склянками кроется нечто не совсем «этичное». Может, он готовит сонный яд для стрел Бычьей Шеи? Или какие-то стимуляторы, чтобы драконы дольше не падали от усталости во время ломки? Откуда мне знать, какую ещё функцию он выполняет в Клане, чтобы оставаться полезным.

Но я вовремя прикусил язык. Обещал ведь, что не буду лезть к нему с расспросами. У каждого здесь своё дно и способы на нём удержаться.

— Ладно, — поднял свободную руку в примирительном жесте. — Это твоё дело. Завтра поговорим о дрейке.

Кивнул на прощание и вышел из дома, оставив парня внутри.

На улице по-прежнему морозно. Ветер в нашем переулке стих, но холод пробирался под рубаху, напоминая, что я всё ещё Закалённый лишь на первом круге. Свернул направо, прижимая локтем книжную добычу к груди. Снег под сапогами хрустел как-то особенно звонко в сумраке зимы.

Дошёл до двери. Освободил одну руку, прижимая свитки подбородком, чтобы не рассыпать. Достал из кармана тяжёлый железный ключ. Вставил в замок, который уже успел выучить: сначала нажать, потом провернуть со скрипом, преодолевая сопротивление старого механизма. Дёрнул дверь на себя.

Замок щёлкнул, петли жалобно взвизгнули, и я, наконец, зашёл внутрь. Свой дом. Свои четыре стены. Здесь пахло пылью и остывшим камнем, но для меня это лучший запах на свете. Я захлопнул дверь, отрезая себя от Клана, цепей и внимательных красных глаз Пепельника.

В доме было темно — хоть глаз выколи. Единственное оконце, больше похожее на узкую щель в камне, сейчас не давало даже серого отсвета, затянутое плотным пузырём. Я наощупь дошёл до каменного выступа, служившего мне столом, и свалил туда всю книжную добычу.

Чиркнуло огниво. С третьей попытки искра поймала сухой мох, и я поспешил зажечь масляную лампу. Крошечный огонёк задрожал, выхватывая из темноты серые стены моего убежища. Времени и масла в обрез, так что сразу принялся за очаг. Раздувать торфяные брикеты — то ещё удовольствие, они дымили, сопротивлялись, но в конце концов по камням поползло ленивое оранжевое тепло.

Я потушил лампу. Экономия способ выживания. Уселся на пол перед очагом, подложив под задницу скатанное шерстяное одеяло, чтобы не застудить почки о ледяной камень. Кости ныли, глаза слипались, требуя немедленного сна, но зуд в руках был сильнее. Мне нужно понять, где я нахожусь на самом деле.

Наспех перекусил кашей, затем потянулся к самому массивному свитку — тому самому «Сказанию об Асгаре». Система в своё время выдала мне пакет «Знаний о мире», но то были сухие факты, загруженные в мозг, как таблицы и обрывочные воспоминания. Сейчас же хотелось увидеть это глазами местного человека, прочесть то, чему учат здешних мастеров.

Развернул пергамент. Кожа была старой, пахла пылью и чем-то сладковатым, вроде сушёных яблок. Текст шел вперемешку с грубыми картами, нарисованными углем и охрой, но на удивление подробными.

«…и нарекли Асгаром земли те, что ныне под Пеленою спят. Ибо было время, когда Мгла не смела подниматься выше корней старых дубов, и люди владели долинами столь обширными, что всадник скакал луну от края до края, не видя гор…» — гласила первая цитата.

Я листал дальше, пропуская поэтические причитания о потерянном рае. Меня интересовали факты. На одной из схем я нашёл наш регион — Восточные Хребты. Длинная, извилистая линия, похожая на костлявый палец, указывала на узкую полоску суши, зажатую между глубокими провалами. Гребень Хребта. Место, где стоял наш Клан.

«Гребень Хребта суть восточный предел Империи, земля бесплодная и ветреная. Ниже 2000 локтей здесь Пелена стоит вечно, и твари из неё поднимаются столь лютые, что даже виверны стаями уходят выше…»

Значит, мы на самом краю. Глухомань, пограничье. Изоляция Клана теперь стала понятнее — мы сидим на мусорной куче мира, куда Империя сбрасывает всё, что ей неудобно держать под боком.

Я придвинулся ближе к огню, вглядываясь в карту соседних территорий. И тут меня кольнуло. В одном из «купленных» у Системы воспоминаний был город. Большой, шумный, с торговыми рядами и взлётной площадкой, где одновременно могли отдыхать десятка три дрейков. В памяти всплыло название: Нижний Порог.

Я начал искать его на карте Молчуна. Палец скользил по неровностям пергамента, минуя «Мёртвые Пики» и «Долину Семи Ветров». Вот оно.

«Нижний Порог — вольные торговые ворота на стыке Срединных Гор и Восточного Хребта. Высота: 2700 локтей. От Гребня Хребта отделён Великим Разломом. Путь по воздуху — пол дня на добром дрейке. Путь пеший по мостам и тропам — не менее седмицы, коль погода позволит…»

Неделя пути. Совсем рядом по меркам этого мира, и в то же время — бесконечно далеко для бесправного подмастерья. Нижний Порог был узлом, через который проходили все караваны. Если я когда-нибудь решусь на побег, это единственный логичный пункт назначения. Там можно затеряться, там можно найти работу, там… там есть жизнь, отличная от лязга цепей в загонах.

Я сопоставил границы. Клан Железной Узды находился в своеобразной «серой зоне». Формально — земли Империи, фактически — автономия, зажатая между имперскими амбициями и территориями Свободных Племён, которые начинались сразу за Великим Разломом. Моё родное племя Чёрного Когтя находилось ещё дальше на восток, в суровых высокогорьях, куда имперцы совались только крупными карательными отрядами.

Значит, я заперт на узком перешейке. С одной стороны — Мгла, с другой — горы, подконтрольные Клану, впереди — неделя пути до цивилизации, а за спиной — племя, которое меня отвергло.

Я закрыл глаза, чувствуя, как тепло от очага расслабляет мышцы. Картина мира стала объёмной. Это уже не просто обрывки воспоминаний, это территория с историей и географией. Мой «дом» теперь имел координаты на карте утонувшего мира.

Листая пожелтевшие, ломкие страницы, я наткнулся на нечто, от чего сонливость мигом выветрилась, уступив место азарту. Это даже не свиток, а ворох разрозненных листков, исписанных разными почерками — видимо, Молчун собирал свидетельства мглоходов и обрывки дневников тех, кто спускался в Пелену и умудрился вернуться. А может не Молчун, а кто-то до него.

Там, в паре часов пути на восток по кромке Хребта, под слоем Мглы, находилось место, которое называли «Святилищем Безмолвного Крыла».

«…где утёс изгибается подобно сломанному когтю, в десяти верстах от Врат… покоится Храм Бога-Дракона. Камень там исходит стоном, а земля зияет старым Разломом. И хоть рана мира затянулась с веками, дыхание Бездны всё ещё сочится сквозь щели…»

Я вчитывался в неровные строки, сопоставляя их с корявой зарисовкой на полях. Разлом. В этом мире это слово имело двойное значение. Это не просто овраг, а метафизическая трещина, из которой тянуло «Первородным Резонансом». Для обычного человека это верная смерть — разум выгорал за секунды, но для Закалённого, чьё тело уже начало перестраиваться под воздействием Мглы, такая «утечка» могла бы стать мощнейшим ускорителем.

Похоже на попытку заправиться авиационным топливом, имея движок от старого трактора (грубо говоря). Риск взорваться — огромный, но если выдержишь, проскочишь круги Закалки за недели, а не месяцы и годы.

«…сила там плотная, густая, аки патока. Она вливается в жилы, заставляя кровь петь. Тот, кто выстоит у края Разлома глоток времени, обретёт крепость камня и ярость бури…»

Я примерно прикинул по ориентирам. Час пути по «берегу» — по кромке на высоте двух тысяч метров. А затем… затем нужно уходить вниз. Метров на триста в глубину Пелены. Минут десять хода по мёртвым скалам во враждебной среде. Мой нынешний предел — восемь-десять минут в верхних слоях, а там, внизу, давление и концентрация Мглы совсем другие.

План безумный и самоубийственный, но он давал шанс перестать быть «полезным инструментом» Пепельника и стать кем-то, с кем придётся считаться.

Дрожащими от возбуждения и усталости пальцами достал угольный грифель и чистый лист пергамента — перерисовал карту Молчуна, копируя каждый изгиб тропы и каждый ориентир: «Три Брата» — три характерных скальных пика, «Глотка Ветра» — узкое ущелье, где Мгла всегда завихряется воронкой. Свитки придётся вернуть, а эта бумажка должна остаться у меня.

Когда последний штрих был нанесён, отложил уголь и снова посмотрел на свои трофеи. Ценность того, что я сегодня узнал, не укладывалась в голове. Крупица к крупице: география Асгара, понимание Нижнего Порога как точки выхода, и теперь — этот Разлом.

Я понимал, что если эта трещина хоть немного ещё «живая», она может дать мне рывок, который не обеспечат никакие стандартные тренировки с Тенью. Кстати, Тень… я вспомнил, что сегодня мне снова идти на Купание но уже под его присмотром. Мглоход явно что-то почуял во мне после той стычки с искажённым Репьём, раз решил взять под опеку.

Сколько я просидел над книгой? Час или два? Время тянулось иначе. Решил, что нужно хотя бы полчаса полежать. Кое-как, едва передвигая ватными ногами, дополз до лежанки. Сил нет даже на то, чтобы толком расправить одеяло — просто повалился ничком на жёсткую солому, не снимая ботинок.

Голова была тяжёлой, как чугунный котел. Видимо, то резонансное гудение в загонах высосало из меня гораздо больше, чем думал. Я расходовал какую-то внутреннюю энергию, о наличии которой не подозревал. Хотел было вызвать окно Системы, спросить про «расход ментальной ёмкости» или как там это тут могло называться, но мысли плыли, путались и превращались в серый туман.

Карты территорий, белёсые глаза Тени, огромная морда Уголька и тихий шёпот Мглы смешались в одну массу. Я провалился в глубокий, чёрный сон без сновидений.

Я пробирался через фиолетовую муть, густую и вязкую, как застоявшийся кисель. Каждое движение стоило неимоверных усилий, будто плыл в патоке, которая с каждым шагом становилась всё плотнее, сдавливая грудную клетку железным обручем. Мгла лезла в рот и нос, заполняла лёгкие холодом.

— Иди, не останавливайся, — прозвучал за спиной бесцветный голос.

Я узнал его сразу. Тень — мглоход, чья кожа давно приобрела оттенок мертвечины, а глаза затянуло белёсой плёнкой. Я не видел его лица, просто чувствовал спиной его холодное присутствие. Мужчина гнал меня вперёд, во тьму, не давая развернуться или хотя бы замедлить шаг.

Видимость была нулевой. Весь мир сжался до лилового марева и гула, который вибрировал в висках. Гул переходил в низкочастотную пульсацию: низко-высоко, низко-высоко… Меня начало затягивать в невидимую воронку, сознание плыло, и вдруг прямо перед лицом из этого киселя соткалось лицо Репья.

Оно возникло так близко, что я почувствовал мертвенный холод, исходящий от его кожи. Я не успел ни отшатнуться, ни ударить — он просто вырос передо мной из бездны. Те же чёрные провалы вместо глаз, та же кривая ухмылка, обнажающая обугленные зубы. Из глубины глотки, пульсируя, вытекала какая-то чёрная, маслянистая дрянь.

— Идёшь ко мне? — спросил он, голос булькал, будто в лёгких стояла вода. — Самм-м… — он растянул эту «м» так смачно, словно уже пробовал на вкус мою плоть. — Самм-м пришёл…

Я резко вскинулся на лежанке, едва не закричав. Сердце колотилось в рёбра так, будто пыталось пробить грудную клетку и сбежать. Я схватился за грудь, тяжело и хрипло дыша, пытаясь отогнать остатки кошмара. В домике стояла плотная темнота — очаг давно погас, оставив слабый запах гари и ледяной холод, пропитавший стены.

Голова кружилась. Я сидел в полумраке, вглядываясь в очертания скудного жилища, отчаянно пытаясь оседлать реальность. Понять, что я здесь, в безопасности, а Репей — или то, что от него осталось — остался во сне.

Как раз в этот момент в дверь постучали.

Три мерных и негромких удара. В них не было суеты, только спокойная сила человека, который привык ждать. Я поднялся на ноги, пошатнувшись от слабости — тело казалось чужим и неповоротливым. Доковылял до двери, борясь с головокружением, и открыл её.

На пороге стоял Тень. В сумеречном свете лагеря казался частью скалы — лицо, лишённое эмоций, вблизи выглядело ещё более пугающим: мутные глаза смотрели сквозь меня. От него пахло Пеленой и старым снегом.

Я молчал, мужчина тоже не спешил тратить слова. Наконец, Тень коротко кивнул в сторону тропы, приглашая следовать за ним. Я кивнул в ответ, прекрасно понимая, зачем он пришёл. Пора на Купание.

Мимолётно оглянулся внутрь дома. Книги Молчуна лежали на выступе, мои пометки, перерисованная карта Разлома… Если кто-то зайдёт сюда, пока меня нет, это станет концом моей маленькой игры в послушного подмастерье.

— Сейчас, одну секунду, — бросил впопыхах.

Лицо Репья из сна всё ещё стояло перед глазами, а в сердце поселилась неприятная тревога. Я быстро подошёл к столику. Стараясь не шуметь, сгрёб свитки и свои записи, заталкивая их в щель между лежаком и каменной стеной, прикрыв сверху скомканным одеялом. Движения были лихорадочными. Я косился на дверь, но Тень, кажется, ждал чуть дальше, на кромке переулка, не проявляя к моему быту никакого интереса.

Закончив, быстро вышел на улицу. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от остатков того жуткого сна. Ключ привычно заело в замке, пришлось нажать на дверь плечом и с силой провернуть железо, пока засов не щёлкнул.

Я повернулся к Тени, тот стоял ко мне спиной, глядя на падающий снег. В сером сумраке хлопья оседали на его плечах, не тая. Кожа на бритой голове казалась матовой и безжизненной, будто Пелена окончательно проросла внутрь него, заменив собой человеческую плоть.

— Готов? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — сглотнул вставший в горле ком. — Готов. Пойдёмте.

Тень двинулся к выходу с нашей улочки, бесшумно скользя по обледенелым камням, а я пошёл следом, чувствуя, как Мгла внизу, уже начинает звать меня ледяным шёпотом.

Мы миновали последние факелы жилого яруса, и лагерь окончательно провалился в серую муть пришедшей ночи. Холод в этих краях пробовал тебя на вкус, пробираясь сквозь шерсть накидки и жадно высасывая тепло.

У спуска к нашему обычному «пляжу» увидел смутные силуэты. Группа Червей под присмотром пары Псарей угрюмо строилась, готовясь к погружению. Ребята переминались с ноги на ногу, кутаясь в обноски, и в этой полутьме казались тенями, которые Мгла вот-вот слизнет со скалы. Но Тень даже не замедлил шаг — резко свернул налево, на узкую, едва приметную тропу, идущую вдоль гребня.

Я последовал за ним.

Тропа была дрянная — виляла, как перепуганная гадюка, постоянно осыпаясь под ногами мелким щебнем. Иногда и вовсе превращалась в крутые и грубо вырубленные ступени, где приходилось едва ли не на карачках ползти. Тень шёл впереди молча, ни разу не обернувшись. Я едва поспевал, стараясь дышать размеренно.

Заметил, что дни стали ощутимо короче. Ещё неделю назад в это время над Хребтом стоял багровый закат, а теперь — хоть глаз выколи. Всё тонуло в чернильной жиже, и только лиловое марево Пелены внизу давало хоть какой-то ориентир. Мы шли почти в полной темноте. Я то и дело натыкался на острые выступы камней, сбивая пальцы и обдирая локти, но зубы сжимал крепко. В этом месте жаловаться некому, да и незачем.

Тень двигался пугающе. Казалось, видит во тьме так же ясно, как я видел Уголька при свете дня. Его походка была плавной, лишенной той суеты, что выдает в человеке страх падением или неизвестностью.

Через какое-то время мы спустились по длинной лестнице и оказались на узком карнизе, который тянулся прямо над бездной. Это тоже была прибрежная линия Мглы, но совсем другая. На нашем обычном месте Пелена полого лизала камни, здесь же обрывалась круто вниз, уходя в бездонную пропасть. Ощущение такое, будто стоишь на краю мира, и этот мир очень хочет, чтобы ты сделал неверный шаг.

Холод здесь был влажным и тяжелым. Я кутался в меховую накидку, но она казалась тряпкой. Тень шел впереди, и, судя по его виду, мороз волновал его не больше, чем направление ветра.

В какой-то момент правая нога соскользнула. Щебень с шелестом поехал вниз, и я рухнул на колено, приложившись о выступ. Рука машинально вцепилась в край скалы, сдирая кожу. Сердце ухнуло в желудок — нога уже болталась над фиолетовой пустотой, и я понятия не имел, сколько пришлось бы лететь, если бы не этот выступ.

Тень остановился и замер в паре шагов впереди, глядя в темноту перед собой.

Дыхание сбилось, в горле пересохло, но я заставил себя замереть и медленно втащить тело обратно на тропу. Колено пульсировало болью, ладонь жгло, но я поднялся. Тень, дождавшись, пока я снова обрету равновесие, двинулся дальше. Ни слова, ни взгляда.

Мы шли уже минут двадцать, и я начал окончательно понимать местность. Та карта, что перерисовал у Молчуна, начала складываться в единую картинку. Мы шли аккурат на восток, от жилых секторов, туда, где за Глоткой Ветра должно находиться Святилище.

Тропа стала шире и ровнее. Она не была вырублена людьми — скорее естественный скальный козырек, широкий и удобный. Но вскоре и он уперся в монолитную вертикальную стену, преграждавшую путь. Огромный камень уходил вверх.

Тень, шедший впереди, сделал это так быстро, что мой глаз едва зацепился за движения. Резкий выпад ногой, упор в какую-то невидимую щель, захват рукой, еще один толчок — и вот он уже, словно та самая тень, взлетел на трехметровую высоту. Прыжок, короткий шорох одежды, и он исчез из виду, затерявшись в темноте наверху.

Я замер, задрав голову. Это не была акробатика в привычном смысле. В его движениях сквозила та же биомеханика, что я видел у дрейков: минимум лишних усилий, идеальное распределение веса и звериная сила. Человек так двигаться не должен.

Через пару секунд мой взгляд, привыкший к полумраку, различил его силуэт на краю верхнего уступа. Он стоял там, небрежно глядя вниз, и казался частью ночи.

— Здесь нужно забраться наверх, — долетел до меня тихий голос.

Я сглотнул, прикидывая высоту и чувствуя, как ноет содранная ладонь.

— Как вы это сделали? — спросил я, всё еще пытаясь осознать увиденное.

Тень ничего не ответил, просто стоял там неподвижный, серый и равнодушный к моим трудностям.

Ясно, объяснять этот человек ничего не будет. Да и с какой стати? В этом мире вообще никто не торопится разжёвывать тебе правила — либо ты их схватываешь на лету, либо летишь со скалы.

Я вгляделся в камень. В отсвете Пелены уступы казались едва заметными штрихами, не шире ладони. Честно говоря, я не был уверен, что смогу за них зацепиться, не говоря уже о том, чтобы удержать свой вес. Посмотрел левее — там отвесная стена выглядела чуть более шершавой, а из расщелин торчали сухие, припорошенные снегом ветки какого-то колючего кустарника. Сомнительная опора.

— Не мнись, — прошелестел Тень сверху. Голос еле слышный. — Ты Закалённый первого круга. Используй свою силу по назначению.

В каком смысле «по назначению»? Я что, должен прыгнуть туда, как он? Или во мне проснулась какая-то скрытая пружина, о которой я ещё не знаю? Ладно, хватит анализировать. Зоопсихология здесь не поможет, здесь нужна биомеханика. Если Тень говорит «использовать силу», значит, моё новое тело способно на большее, чем я привык от него ожидать.

Я отошёл от камня на три шага назад, прикидывая траекторию. Короткие, быстрые уступы. Нужно набрать инерцию, чтобы гравитация просто не успела сообразить, что пора тянуть меня вниз.

Рывок. Снег брызнул из-под сапог. Два быстрых шага, толчок — и я буквально влип в камень. Ледяной гранит обжёг пальцы через содранную кожу, но я не обратил внимания. Подтянулся, и в руках отозвалась неожиданная мощь. Тело чувствовалось удивительно лёгким. Нога нащупала нижний выступ, я толкнулся вверх, перенося вес… и тут ладонь поехала по обледенелому краю.

Мир качнулся. Я заскрёб пальцами по скале, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, но находил только пустоту и крошащийся лед. Секундная невесомость, тошнотворное чувство свободного падения, от которого перехватывает горло.

Рука Тени возникла из ниоткуда. Молниеносно, как бросок змеи, мужчина перехватил моё предплечье. Пальцы впились клещами, и одним мощным рывком он зашвырнул меня на уступ.

Я ухнул на камни, выбив из лёгких воздух. Внутренности будто подлетели к горлу, как на американских горках, а диафрагму скрутило спазмом. Я лежал, уткнувшись лицом в холодную крошку, и судорожно пытался сделать хоть один вдох.

Тень стоял неподвижно. В темноте я видел только его подбитые железом ботинки в паре сантиметров от своего носа.

— Отсутствие тренировок с общей группой не идёт тебе на пользу, — проговорил он тихо.

— Да… знаю, — выдавил я, с трудом поднимаясь на локти.

Я встал, отряхивая одежду от снега, и поравнялся с ним. Лицо мужчины во тьме казалось застывшей маской, черты почти стёрлись, остались только белёсые провалы глаз.

— Пошли, — бросил он и зашагал дальше.

Я последовал за ним. Мы шли ещё минут десять по тропе, которая то петляла вверх, уводя нас вглубь хребтов, то снова круто ныряла к кромке Пелены. И вдруг Тень остановился.

Прямо под нами, буквально в нескольких шагах, колыхалась Мгла. Здесь выглядела иначе — густая, почти чёрная — медленно шевелилась, как огромное животное, и я физически чувствовал её дыхание. Запах золы и кислинки стал плотным — у меня перехватило дыхание, а сердце сжало холодным обручем — так бывало, когда я заходил в Пелену по грудь. Но сейчас мы просто стояли рядом, даже не касаясь её.

Здесь Мгла была явно сильнее. Агрессивнее. Я заметил, что берег тут более пологий, камни уходили под лиловое марево плавно, без обрывов. Похоже, пришли именно туда, куда нужно.

Тень молчал и замер, превратившись в статую, глядел в никуда. Я стоял рядом, стараясь унять дрожь в коленях и хоть что-то разобрать в непроглядной тьме.

— Здесь, — наконец нарушил тишину Тень. — Здесь ты будешь купаться. И не только.

Он на секунду замолчал, и я почувствовал, как изменился его настрой. Стал ещё более отстранённым.

— Планы изменились. Мне нужно будет уйти уже скоро. День или два… не знаю точно, когда вернусь. Через несколько недель, может, чуть больше. Это твоё место. О нём мало кто знает, даже охотники сюда не забредают.

Он обернулся ко мне, и в мутных глазах на миг отразился фиолетовый отблеск Пелены.

— Драконов тут нет. Они это место стороной обходят. Гнёзд не закладывают, даже почти не летают над этим участком. — сказал он.

Я вспомнил пустые небеса над Кланом и кивнул.

— Они вообще почти не летают над лагерем. За всё время, что я здесь, я ни одного не увидел в небе. Только тех, что на цепях. — вклинился я.

Тень издал неопределённый звук грудью — короткое «мм», больше похожее на рычание, чем на согласие и снова уставился в глубь Мглы.

— Да… драконы не глупы. Конечно, они здесь не появляются. Охотникам Бычьей Шеи приходится ходить всё дальше и дальше. Для Клана это плохая ситуация, скоро придётся лезть на территории других кланов, конфликтовать со Свободными племенами или забираться в земли Империи. А ведь когда-то здесь было много драконов. Но уже нет. Они ушли.

Мужчина замолчал, и в этой тишине почудилось, что Мгла внизу ответила тихим вздохом.

— Вы сказали: «не только», — я зацепился за слово. — Вы сказали, что я здесь буду не только купаться. А что ещё?

Тень промолчал, стоял так неподвижно, что в лиловой полутьме фигура окончательно потеряла чёткие контуры, сливаясь со скалой. Мутный взгляд направлен куда-то сквозь меня, в ту сторону, где густела Пелена. Мне начало казаться, что он и вовсе забыл о моём существовании, но через минуту коротко кивнул.

— Пошли.

Мы двинулись дальше по едва заметному карнизу. Идти было паршиво = под ногами сплошное крошево из острого камня и скользкого налёта Мглы. Тропа сузилась настолько, что приходилось прижиматься плечом к холодному граниту, чтобы не сорваться вниз. Минуты через три упёрлись в глухой тупик, который заканчивался небольшим тёмным провалом — то ли естественной каверной, то ли входом в крохотную пещеру.

Тень резко вскинул руку, ладонью вперёд. Жест понятен без слов: замереть и не издавать ни звука. Я и так почти не дышал. Сердце колотилось в горле, а воображение рисовало неприятные картины.

И тут раздался звук.

Сначала сухой треск, похожий на то, как лопается на морозе дерево. Я не сразу понял, откуда идёт, пока не осознал — звук рождается прямо передо мной, в груди Тени. Это было странное, ритмичное клацанье зубов и серия коротких, гортанных щелчков. Звук разносился по узкому распадку, отражаясь от заснеженных стен, создавая потустороннюю перекличку.

Наступила тишина. Только Мгла ровно гудела, и в гуле иногда слышались странные всплески, будто кто-то в глубине раскрывал огромный зонт.

А затем из темноты пещеры донеслось ответное клацанье. Треск по нарастающей, резкий обрыв и тонкий писк. У меня по спине пробежал холодок. Интерес смешался с тревогой — куда, чёрт возьми, этот загадочный мужик меня притащил?

Тень медленно обернулся ко мне, белёсые глаза в полумраке казались двумя дырами в пустоту.

— То, что ты сейчас увидишь… — голос его был тише шороха снега. — Об этом никто в лагере не должен знать. Никто. Понял меня? Особенно Молчун. Если хоть слово сорвётся с твоего языка… сам понимаешь, что с тобой будет. Мгла — умеет хранить секреты.

Мужчина смотрел на меня, не мигая. Я чувствовал, как воздух вокруг него становится тяжелее. На мгновение захотелось возразить, сказать, что я не подписывался на такие тайны, не зная их сути, но… какой в этом смысл? Здесь на уступе, мои права заканчивались там, где начиналась воля мглохода.

— Хорошо… ладно, — выдавил я. — Я не из болтливых.

Тень отвернулся, не дожидаясь моих заверений.

— Пошли за мной.

Он нырнул в провал, и мне пришлось буквально сложиться вдвое, чтобы протиснуться следом. Внутри пещера оказалась тесной и сырой. Мы миновали узкий лаз, свернули направо, и я почувствовал, что свод стал выше. Здесь, в глубине камня, шевеление и писк стали отчётливее. Существо впереди явно оживилось — будто радовалось. Но радовалось определенно не мне, а присутствию Тени.

Я слышал, как Тень что-то делает во тьме. Затем по стенам разлилось тусклое фиолетовое свечение. Оно исходило от небольшого осколка мглокамня, который мужчина выставил на ладонь. Свет выхватил из темноты невысокие своды, заиндевелый потолок и то, что сидело в углу на подстилке из сухой травы.

Моё сердце пропустило удар. Я замер, забыв, как дышать.

Это был дракончик. Теневой дрейк — редчайшая порода, которую Империя скупает за любые деньги. Он не был совсем вылупком, но и до подростка ему было далеко — примерно полметра в высоту. Зверь был ранен: одна лапа нелепо подогнута под туловище, а кожистое крыло висело рваной тряпкой.

Перед глазами тут же всплыло системное окно, перекрывая реальность сухими фактами.

[СКАНИРОВАНИЕ: Теневой дрейк — Подвид Мглы — Молодняк]

[Физическое состояние:]

[— Рваная рана правой задней лапы (начальная стадия воспаления)]

[— Множественные разрывы перепонки левого крыла]

[— Переохлаждение: умеренное]

[— Голод: значительный]

[Эмоциональный фон:]

[— Привязанность: [█████████░] 92 %]

[— Облегчение: [████████░░] 81 %]

[— Страх: [███░░░░░░░] 34%

[Уровень стресса: СРЕДНИЙ]

[Доминантность: не проявляется (состояние подчинения/доверия)]

Теневой дрейк, увидев Тень, издал радостный вибрирующий звук и, смешно ковыляя на трёх ногах, бросился к его сапогам. Начал тереться мордой о штанину мглохода, а затем, издав короткий писк, попытался вскарабкаться к нему на руки.

Картина была настолько сюрреалистичной, что я стоял как вкопанный. Дикий зверь, «теневик», который должен перегрызть нам глотки при первом же шорохе, сейчас вёл себя как побитый, но преданный пёс.

Тень положил светящийся кристалл на плоский выступ скалы и полез в поясной кошель. Достал оттуда несколько тёмных, плотных корней — видимо, мглокорень, вымоченный в чём-то питательном.

— Держи, малый, — прошелестел Тень.

Дракончик жадно схватил угощение, спрыгнул на землю и, придерживая корень передними лапами, принялся за еду, довольно урча. Тень стоял над ним, и в этом холодном и сером человеке вдруг проглянуло что-то такое, чего я никак не ожидал увидеть в Клане Железной Узды. Какое-то усталое и надломленное сострадание.

Я смотрел на то, как маленький дрейк рвёт жёсткое волокно, и понимал одну простую вещь: всё, что я знал об этом месте до этого момента, только что рассыпалось в прах. И теперь предстояло понять, как вписать этот секрет в свои планы на Разлом.

— Это Сухарь, — тихо произнёс Тень, и в шелестящем голосе почудилась мягкость. — Нашёл его на прошлой вылазке. Там, внизу, в глубокой мути. Совсем один был, прижался к камню и ждал конца. Ему нужна забота. Доверить его в Клане я никому не могу.

Я стоял, чувствуя, как сердце то замирает, то пускается вскач. Воздух в пещере казался наэлектризованным, густым от запаха грозы и чего-то едкого.

— Кроме меня? — спросил я так же тихо, всё ещё не до конца веря ушам.

— Да, — отрезал Тень. — Кроме тебя.

Я сглотнул. Дыхание стало глубоким, но каким-то прерывистым — замирал после каждого вдоха, боясь спугнуть момент.

— Почему?

Тень медленно повернул голову — белёсые глаза в свете кристалла казались мёртвыми, но взгляд прожигал насквозь.

— Видел достаточно, чтобы понять: драконы тебе не безразличны. Ты их слышишь. Это теневой дрейк, ты и сам это уже понял. Они редкие. И опасные. Особенно в руках тех, кто видит в них только мясо для продажи. Но дело не только в редкости.

Он замолчал, глядя, как Сухарь увлечённо расправляется с корнем.

— Теневые и мглоходы — суть одно. У нас одна кровь, одна Мгла в жилах. Такой зверь может ходить в Пелене неделями, он знает её тропы лучше, чем мы. В Клане ему не выжить. Для теневого клетка — это не просто неволя. Это яд. Они питаются Резонансом пустоты, им нужно касаться Мглы, иначе их плоть начинает гнить заживо, а разум гаснет. Железная Узда его прикончит, пытаясь подчинить.

Я кивнул, принимая логику. Теперь стало понятно, почему Молчун со своими склянками даже не рассматривался. Молчун верен — вспомнил слова Пепельника.

— Здесь ты будешь купаться, — продолжил Тень. — И здесь будешь кормить его. Я обо всём договорился. Корни тебе будет приносить Тила — та девка, которую Грохот отдал тебе в услужение. Она знает, где брать правильный мглокорень. За ним нужно приглядывать. Регенерируют они быстро, нужно только время и покой. А когда он окрепнет — ты его отпустишь.

— Понял, — отозвался я, не сводя глаз с мглохода.

Не верилось, что у этого человека, больше похожего на кусок серой скалы, есть такая сторона. Он рисковал всем, пряча здесь этого зверя.

— Сухаря будешь брать с собой во Мглу, — приказал Тень. — На каждое купание. Как это сделать — сам придумаешь. Он должен пойти за тобой по своей воле, должен начать доверять. В Пелене его раны затянутся втрое быстрее, но он должен возвращаться сюда каждый раз, потому что там для него будет опасно.

— Хорошо. Я сделаю.

Тень снова прищурился, вглядываясь в моё лицо, будто читал мысли.

— Если мглорождённый придёт за тобой… — он сделал паузу. — Сухарь поможет. Пусть он калеченый, но его природа сильнее любого морока. Теневые видят истинную форму тех, кто изменён Мглой. Он станет твоими глазами там, где твои собственные ослепнут.

Я смотрел на него, и в тишине, нарушаемой хрустом корня, между нами будто затянулся невидимый узел — договор, основанный не на субординации или страхе, а на чём-то гораздо более древнем. На ответственности за того, кто слабее.

— Мгла поднимется очень скоро, — голос Тени стал ещё тише, почти превратившись в вибрацию камня. — К этому моменту Сухарь должен встать на лапы и расправить крыло. Клан не слушает меня. Грохот ослеп от жадности, Пепельник — от своих правил. Клан скоро перестанет быть Кланом, если не найдёт новое место, выше, гораздо выше. Но это их дело. Мне нужно уйти, племенной. Поэтому Сухарь остаётся на тебе.

Я перевёл взгляд на дракончика. В фиолетовом свете тотказался вырезанным из матового угля, чешуя впитывала свет, оставляя вокруг тела едва заметное дрожание воздуха. Лапа была тонкой, с длинными, загнутыми когтями, а крыло, несмотря на раны, казалось на удивление мощным для такого размера.

— А без вас… — я запнулся. — Меня будут отпускать куда-то, кроме общей площадки?

— Об этом не думай, — отрезал Тень. — Никаких лишних разговоров. С наступлением сумрака идёшь сюда. Каждый день. Несёшь корень, кормишь, идёшь в Пелену. Если встретишь мглорождённого во Мгле — поднимешь перед собой это.

Он протянул мне тот самый фиолетовый кристалл мглокамня. Камень тёплый и будто пульсировал в такт сердцу.

— Если придётся защищаться… — Тень коснулся своего тела в районе солнечного сплетения, но чуть сместив руку вправо, под рёбра. — Бей сюда. Это «узел тени». У мглорождённых там сходится всё искажение, что держит их в этом мире. Один точный удар — и Мгла вытечет из них, оставив только прах. Но скорее всего, не потребуется. Камень и Сухарь сделают своё. От тебя требуется только одно: быть последовательным и полностью отринуть страх. Это то, что тебе понадобится в будущем, хребетник.

Дракончик тем временем доел корень, забавно закружился на месте, хромая и подволакивая крыло, а потом устроился у ног Тени.

— Совсем ребёнок, — не выдержал я. Улыбка сама просилась на лицо, и я едва сдержал её, заворожённый зрелищем.

— Да. А теневые не бросают своих. Если только не…

Я нахмурился, чувствуя, как внутри вновь шевельнулась тревога.

— Что?

Тень замолчал, отошёл от меня и тяжело опустился на сырой валун, глядя в пустоту прохода.

— Если только не вынуждены бежать.

— Что вы имеете в виду? О чём вы постоянно предупреждаете?

— Мгла живая, племенной. У неё есть свои течения. И сейчас с глубин поднимается такое течение, которое пугает не только «червей», но и тех, у кого вместо крови — жидкий камень. Течения, Падаль… несут сюда то, от чего здравомыслящие должны бежать, не оглядываясь. Драконы это уже почувствовали. Поэтому ушли с этого Хребта, не только из-за Клана. Даже Теневые ушли — что огромная редкость.

— А когда? — я заговорил быстро, пытаясь выудить хоть какую-то конкретику из размытых фраз. — Когда это случится? И что именно принесут течения?

Тень медленно повернул голову.

— У тебя есть неделя, Падаль. Если Клан не услышит мглохода — беги. Но прежде… позаботься о нём. Сдержи слово.

Неделя. Слово ударило в голову, как молот. Если мужчина прав, то вся моя возня с Угольком, все эти контракты с Империей и планы Пепельника — просто суета на палубе тонущего корабля.

Я посмотрел на Тень, и перед глазами на миг поплыло. Слишком много информации для одного вечера.

— Неделя? — переспросил я, скорее самого себя.

— Да. А теперь…

Тень чуть наклонился и коснулся головы теневого дракончика. Тот неожиданно громко заурчал — звук низкий, от него завибрировали камни под ногами. Сухарь приоткрыл пасть, и из глубины горла вырвалось облачко тёмного и вязкого пара. Пахнуло старым пеплом, ледяным ветром и Мглой. Зверь прикрыл глаза, доверчиво подставив макушку под костлявую руку человека.

— Теперь мы идём купаться, — Тень поднялся. — Сначала ты. Потом вернёмся за ним. Твой первый настоящий шаг в Бездну.

Мы подошли к кромке. Тень встал справа от меня, чуть впереди, и уставился в темноту внизу. Мгла шевельнулась, выпустив рваный язык лилового пара, который облизал ближайший валун и втянулся обратно. Будто учуяла.

Несколько секунд мужчина молчал, потом заговорил, очень тихо, почти себе под нос. Будто складывал столбиком цифры в уравнении под названием «Падаль».

— Закалённый первого круга. Племенной. Трижды отвергнутый. Столкнулся с мглорождённым и выжил. Слышит драконов.

Пауза. Ветер дёрнул полу моей накидки. Я ждал.

— Ты уже стал видеть лучше во Мгле? — спросил тот наконец, всё так же не поворачиваясь.

— Да, — я кивнул, хотя он не мог этого видеть. Или мог. Кто его знает. — После прорыва на первый круг что-то изменилось. Мгла будто расступается передо мной. Или так кажется, я ведь до сих пор толком не понимаю, что она такое. Просто вещи стали отчётливее. Иногда получается разглядеть силуэты на восемь, десять шагов вперёд. Иногда и дальше.

— Хм.

Тень помолчал, услышал, как медленно выдохнул через зубы. Длинный, контролируемый выдох, какой делают перед погружением.

— Не знаешь, что такое Мгла… — повторил, и голос изменился. Стал мягче, что ли. Распевнее. Так он ещё не говорил при мне. Ни на допросе, ни в пещере с Сухарём. Словно касался чего-то очень личного, почти интимного. — Мглу трудно объяснить словами. Она сегодня одна, а завтра другая. Сегодня ты в ней слеп. Завтра видишь яснее, чем на поверхности. Она откроет тебе столько, сколько сочтёт нужным. Не больше.

Я повернулся к нему. Интерес перебил даже ту ледяную тревогу, что сидела в животе с тех пор, как он сказал про неделю и течения.

— Вы так видите? Во Мгле лучше, чем здесь? Даже при дневном свете?

Он усмехнулся. Странная усмешка, на выдохе вырвалось что-то клацающее, будто зубы стукнулись друг о друга сами по себе.

— Ты сам всё поймёшь. Сейчас, когда будешь купаться. Зрение в Пелене станет работать лучше, чем здесь, во тьме. Ты уже меняешься, племенной. Она уже в тебе. В крови и в лёгких. Ты её впустил, когда пил Горечь и дышал ею на берегу. Теперь она часть тебя, и ты часть неё.

— Но что она такое? — вырвалось у меня. — У меня столько вопросов, они копятся так давно, и никто… Никто не может ответить толком. Всё размыто. Даже в книгах, даже…

Я прикусил язык. Едва не выпалил про Систему, про окна с текстом перед глазами и сканирование.

— Я просто хочу знать, — закончил тише.

Тень повернулся ко мне. Мутные глаза без зрачков уставились в упор — смотрел долго, не моргая. Взгляд проходил сквозь кожу, будто проверял, из чего я сделан внутри. Потом голова чуть склонилась набок.

— А что говорят о Мгле наверху? У племенных? — спросил тот, в голосе прорезался интерес. — Вы ведь живёте на самых высоких хребтах. Дальше всех от неё. Что ваши старики рассказывают у костров?

Я напрягся. В памяти Аррена на эту тему зияла дыра. Воспоминания о племени Чёрного Когтя до сих пор лежали обрывками, клочьями тумана. Детство, мать, дед, три попытки у яйца, позор. Но разговоры у костра, наставления шаманов, обряды… Система выдала мне «Знания о мире», а не «Мудрость предков». Придётся импровизировать.

— Они говорят о Мгле нечасто, — начал я медленно, подбирая каждое слово. — Чураются её, как горной чахотки. Дед мой… говорил, что Мгла не для разговоров, а для молчания. Назвал её если, то разбудишь. У них всё вокруг Связи строится. Связь с драконом, связь с горой, связь крови с кровью. Это ось, на которой всё держится. Дракон несёт тебя выше, а выше, значит, чище. Ближе к небу, дальше от того, что внизу.

Я замолчал на секунду. Слова рождались сами, откуда-то из глубины, которую я не контролировал. Может, память тела, может, обрывки рассказов деда, просочившиеся сквозь барьер между двумя сознаниями. Я продолжил:

— Есть у них сказание. Что когда Мгла поднимется до самых вершин, спасутся те, кто сохранил договор. Кто не предал своего дракона. Кто летает, а не сидит на камне. Потому что Мгла забирает тех, кто внизу. Тех, кто прирос к земле и забыл, что когда-то у него были крылья. Так шаманка наша говорила, Кремень. Сказывала, что чистые поднимутся, а нечистые утонут. И чистота эта не в теле, а в том, как ты обращаешься с тем, кто доверился тебе.

Замолк. Тень смотрел на меня, и выражение лица, насколько вообще возможно читать эту серую маску, изменилось. Стало чуть мягче в уголках мёртвых глаз.

Я говорил всё это и чувствовал, как внутри стоит необъяснимая уверенность, что каждое слово правда. Что я не сочиняю, не импровизирую, а вспоминаю. Что голос деда, его тяжёлый бас, действительно произносил эти слова у огня, когда Аррен сидел на его колене. Что шаманка Кремень действительно скрипела про чистых и нечистых, провожая его к Вратам. Но так ли это? Память тела или ложь, в которую я тут же поверил сам?

Тень глядел на меня, потом медленно отвернулся ко Мгле. Молчал с полминуты, и я уже решил, что разговор окончен, но он заговорил снова. Тем же распевным, странно мягким голосом.

— Это на них похоже. Забраться повыше. Духом и телом. — Он чуть качнул головой. — А зачем? Когда есть то, что уже является частью каждого из нас. Бороться с этим бессмысленно. Нужно принять. Вобрать в себя свою же тень.

Пауза. Мгла внизу шевельнулась, выпустила рваный клок пара и втянула обратно.

— Мгла не зло. В привычном понимании. Так же как твои собственные части не являются злом на самом деле. Зло лишь то, что мы называем злом. Тьма лишь то, что мы называем тьмой. А потом ты входишь в неё, и она расступается. А потом ты находишь там существо…

Он кивнул в сторону пещеры, где остался Сухарь.

— И это существо любит тебя так, как любил бы твой собственный ребёнок. А ведь оно порождение Мглы. Дитя того, от чего твои шаманы прячутся на своих вершинах.

Тяжёлый выдох. Слышно, что мужчина не привык облекать подобные вещи в слова. Как будто то, что он знал о Пелене, существовало в нём на уровне костей и крови, а язык для этого слишком грубый инструмент. Но что-то его сейчас толкало. Может, наш общий секрет, хромой дракончик в глубине скалы. Может, предчувствие ухода.

— Когда наступает ночь, ты зовёшь это злом? — спросил он прямо. Взгляд по-прежнему во Мгле.

— Нет. Конечно нет.

— Когда Мгла поднимется, ты назовёшь это злом?

— Но вы же сами говорили, что благоразумные должны бежать от прилива. Вот только что, в пещере. Вы не сказали «стань её частью». Вы сказали «беги».

Он резко повёл плечом. Короткое и раздражённое движение.

— Я сказал то, что сказал, Падаль. Ты считаешь ночь нормальной. Но ты зажигаешь огонь. Греешь тело. Часть тебя стремится к свету и теплу. Это не значит, что ночь враг. Это значит, что ты такой. А другие существа предпочитают жить в тени, и свет для них губителен.

Он повернул ко мне лицо, и в мутных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Ты хочешь ответов. Всех. Сразу. Но дать тебе их равноценно тому, чтобы пришить вторую голову к шее. Тело не выдержит. Ты вместишь всё, что нужно, но постепенно. Когда будешь готов. Сейчас сфокусируйся на важном. Купание. И отречение.

— От страха?

— Да.

Мужчина помолчал. Когда заговорил, каждое слово падало отдельно и весомо, как камень в колодец.

— Если ты не боишься умереть, Мгла не причинит тебе вреда. Там. В глубине. На самом дне, под всей этой мутью и шёпотом, под мороками и течениями, есть нечто.

Он посмотрел на меня, и я мог бы поклясться, что на сером и лишённом жизни лице шевельнулась улыбка. Слабая, едва заметная, но тёплая.

— Как сонный бог. Спящий отец. Как весь этот шар…

Окинул взглядом горизонт, скрытый во тьме, и медленно кивнул, будто приветствовал кого-то знакомого.

— Поймёшь, когда придёт время. Увидишь, если захочешь.

Мы стояли в тишине. Ветер нёс снежную крупу, и крупинки таяли, не долетая до Мглы. Я чувствовал, что мужчина сказал мне больше, чем говорил кому-либо за долгие годы. И что ему это стоило усилия.

— Тень.

— М?

— Здесь рядом, я знаю, есть место. Разлом. Старый, почти сросшийся. Из книг следует, что от него всё ещё идёт сила. Первородный Резонанс. Я хочу прорваться на следующие круги. Стать Закалённым второго, а лучше третьего круга. Как можно скорее. Мне нужно это, чтобы… чтобы иметь связь с драконами.

— Связь с драконами? — переспросил тот ровно.

Я замолчал, подбирая формулировку. Тень ждал, не торопя.

— Связь с вылупком? С яйцом, как у вас в племени? — уточнил он. — Ты ведь уже отвергнут, как мне рассказали. Трижды.

Я молчал. В голове крутилась одна мысль: если продолжу, придётся раскрыться. Сказать, что хочу связать себя с диким взрослым дрейком. Вещь невозможная по всем канонам этого мира. Нас связывает тайна, Сухарь, но достаточно ли этого? Могу ли я довериться?

Смотрел на его серый профиль на фоне лиловой бездны и понимал одну простую вещь: за всё время в Клане я впервые стоял рядом с по-настоящему сильным человеком, который разговаривал со мной как с равным. Тиле я доверял иначе, сердцем и кожей. Здесь было другое. Здесь был учитель, которого я искал с того момента, как открыл глаза на арене.

— Я хочу попробовать связать себя со взрослым драконом, — сказал я.

— Хм, — прогудел тот. Впервые за весь разговор пошевелился: поднял руку и почесал шею под воротником, где кожа переходила в чёрные линии, похожие на вены. Жест обыденный, почти смешной на фоне всей этой мрачной торжественности.

— Клан не допустит подобного, — сказал мужчина просто.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня долго и пристально. Мутные глаза блеснули в отсвете Пелены, и на секунду в них появилась глубина, которой раньше не замечал. Будто за плёнкой пряталось настоящее зрение, многослойное и нечеловеческое.

Потом вытянул руку и указал вдоль кромки. Туда, на восток, где тропа терялась в темноте.

— Там. Дальше по берегу. Часа полтора ходу, потом спуск. Разлом есть. И он может дать силу.

Рука опустилась.

— Если надумаешь сунуться, будь готов умереть — не на словах, а по-настоящему. Если будешь бояться, Резонанс вывернет тебя наизнанку. Выжжет всё. Мозг, кровь, кости. Видел я таких. То, что от них оставалось, не годилось даже Мгле.

Кивнул в сторону пещеры.

— Но если рядом будет Сухарь… Он сможет дать тебе защиту. Временную. Он должен быть вот здесь, — Тень показал на свою ногу, чуть ниже колена. — Прямо перед тобой. Как поводырь ведёт слепца через обрыв. Теневые умеют… пропускать через себя то, что убивает других. Если зверь будет рядом и будет доверять тебе, часть удара примет на себя его чешуя. Не всё, но достаточно, чтобы ты успел вдохнуть и не сгореть.

Тень опустил голову. Молчал несколько секунд.

— Я сказал уже слишком много. Ничего из этого не было. Этого разговора не было. Ты меня понял.

— Хорошо, — ответил я, и помолчав добавил: — Спасибо.

Тень не ответил. Стоял, вглядываясь во Мглу, и снежная крупа оседала на его плечах, не тая.

Потом сделал шаг вниз, к кромке, и обернулся.

— Теперь купаться. Заходи во Мглу. Я пойду рядом. Со мной можешь не бояться. Но лучше не бойся и без меня.

Купание с Тенью оказалось совершенно другим опытом.

Он шёл рядом, в полуметре от моего правого плеча, и Мгла вокруг него вела себя иначе. Расступалась. Не так, как передо мной, неохотно и с сопротивлением, а легко, почти радостно, будто встречала своего. И рядом с ним мне тоже было легче. Видимость увеличилась вдвое, давление на грудь ослабло, а шёпот, обычно лезущий в уши, отступил куда-то на задний план, превратившись в далёкий и невнятный гул.

Репей не появился. Тень ни разу не обернулся и не проверял фланги. Видимо, знал, что рядом с ним мглорождённый не сунется.

Второй заход с Сухарём. Дракончик ковылял за Тенью неотступно, прижимаясь к его ноге раненым боком, и в Пелене чёрная чешуя начала едва заметно мерцать, будто впитывала что-то из окружающей мути. Я шёл чуть позади, привыкая к присутствию зверя, а зверь привыкал ко мне. Иногда Сухарь оборачивался и смотрел жёлтыми угольками глаз. Я понимал, что это лишь начало. Настоящая работа начнётся завтра, когда Тень уйдёт и мы с теневым дрейком останемся один на один.

Между заходами Тень показал дыхание.

Не то дыхание, которому учил Гарь, то было «короткий вдох носом, пауза, длинный выдох ртом». Рабочий инструмент для выживания, без глубины и понимания того, что происходит внутри. Рецепт без объяснения, почему работает.

Тень объяснил иначе.

— Мгла входит в кровь, — говорил, стоя на кромке, лицом к лиловой бездне. — Сжимает внутренности. Всё в тебе, каждая жилка, каждый кусок плоти стремится к распаду при соприкосновении с ней. Рассыпаться хочет. Это естественно. Тело создано для поверхности, для солнца и ветра, а ты суёшь его туда, где правят другие законы.

Мужчина постучал себя костяшками по рёбрам.

— Но дух удерживает. Воля, как обруч на бочке. Чем дольше ты способен удерживать этот процесс, не дать себе рассыпаться, тем крепче становится обруч. Тем сильнее дух. И вот в чём суть, племенной: дух крепчает не когда ты сидишь на вершине и дышишь чистым воздухом. Он крепчает когда ты ходишь в то, что все считают проклятьем. Через смерть и близость к ней. Так это и работает.

Потом показал сам процесс.

— Стоя, — сказал он. — Всегда стоя. Вдох. Полный. Потом задержка. Не просто «посчитай до четырёх». Задержка настолько долгая, насколько выдержишь. До предела. В этот момент Мгла усиливает всё, что в тебе есть. Страхи. Боль. Память. Она играет в эту игру, показывает тебе то, от чего бежишь. Твоя задача не бороться. Не противиться. Просто наблюдать, как она это делает. Стоять на грани с лёгкими, забитыми этой дрянью, и смотреть. А потом выдох медленный и длинный. И отпускаешь. Всё, что она показала, отпускаешь из себя вместе с воздухом.

Повернулся ко мне.

— И внутри говоришь: «Я здесь». Просто это. «Я здесь». Мгла ответит новой волной. Ещё больше страха, ещё больше боли. И ты повторяешь цикл. Вдох. Задержка. Наблюдение. Выдох. «Я здесь». Снова и снова. Это тренировка, Падаль — не ритуал и не молитва. Тренировка.

Сделал ещё шаг ко мне и добавил тише:

— И помни, пока стоишь внутри. Под всей этой мутью, глубоко внизу, есть то, что порождает Мглу. И оно не злое. Мгла это… как гарь от очага. Сам огонь, сам очаг дарит тепло. Но дыму нужно куда-то уходить. Если некуда, задыхаешься. Это нечто, там, на дне… оно испускает Мглу не по умыслу. Так устроено. Данность. С которой нужно быть.

Он не назвал что именно. Дракон? Божество? Сама земля? Просто «нечто».

Я пробовал. Прямо там внизу, стоя в лиловом мареве.

Вдох. Тяжёлый, полный горечи и давления. Задержка. Секунда, две, три… На пятой секунде накрыло. Лицо Тихони, бледное и мёртвое. Чёрные глаза Репья. Хруст льда под ногами Коли. Голос отца: «Не опозорь меня окончательно». Три яйца, которые молчали. Тишина внутри, пустота, от которой хотелось выть.

Сердце застучало быстрее, ещё быстрее. Я начал задыхаться, паника полезла вверх по горлу, и тут сбоку раздался негромкий хлопок. Тень ударил ладонью рядом с моей рукой. Резкий звук вернул меня.

— Наблюдай, — сказал он. — Не ныряй в это. Смотри со стороны. Как смотришь на зверя в клетке. Ты же умеешь это. Смотреть и не вмешиваться — я это знаю, я видел.

Выдохнул медленно, через сжатые зубы. «Я здесь».

И снова вдох.

Получалось плохо. После третьего цикла колени дрожали, а во рту стоял вкус железа и золы. Тень сказал, что процесс не быстрый. Что эта практика, прямой путь к преодолению, и со временем, круг за кругом, будет получаться всё лучше. Что однажды я смогу стоять во Мгле и ничего не чувствовать, кроме покоя.

Я ему поверил, потому что видел его самого. Человека, который жил в Пелене неделями и возвращался. Серого, измённого до костей, но живого и спокойного.

Потом мы отвели Сухаря обратно в пещеру. Дракончик, наевшийся Мглы, заметно повеселел: хромал бодрее, крыло держал чуть выше. Забрался на подстилку, свернулся в тугой клубок и закрыл глаза раньше, чем мы вышли из каверны.

Обратный путь прошёл в молчании.

В лагере, на развилке у казарм, Тень остановился и ничего не сказал. Просто посмотрел на меня, коротко кивнул и пошёл своей дорогой, растворившись в темноте между постройками так быстро, будто его и не было.

Я стоял на заснеженной улочке Среднего яруса и чувствовал, что сегодня весь мой мир перевернулся. Всё, что я строил последние недели: контракт с имперцами, расписание выгулов Уголька, осторожная игра в полезного подмастерья, сроки и дедлайны Пепельника… всё это вдруг оказалось мелким на фоне того, что я узнал за последние два часа. Неделя. Течения. Разлом. Сухарь. Дыхание. Спящий отец на дне мира.

Дошёл до двери. Руки тряслись, ключ никак не попадал в замок. Наконец железо провернулось, и я ввалился внутрь.

Растопил очаг. Руки двигались на автомате: брикет, мох, искра, огонь. Достал припрятанную лепёшку. Ел, не чувствуя вкуса. Горечь во рту стояла такая, будто я наглотался Мглы за целую неделю разом. Язык был шершавым и онемевшим, а еда отдавала пеплом.

Мышцы гудели от пальцев ног до челюсти. Сердце колотилось с перебоями, будто не могло выбрать ритм после всего, что сегодня пережило тело.

Лёг на койку.

Лежал долго. Мысли ворочались ворохом: лицо Тени, когда он говорил о «спящем отце». Сухарь, тёршийся мордой о сапог. Разлом в часе ходьбы. Уголёк в клетке, ждущий утреннего выгула. Имперский контракт, один дракон в неделю. Тила со своими снами. Неделя.

Потом, сквозь эту кашу в голове, всплыло другое — холодное и конкретное, то, о чём Тень предупреждал ещё на совете у Рук: Репей может прийти ночью. Подняться по верхнему слою. Найти по запаху. Дверь нужно запереть надёжно.

Я встал с койки. Проверил замок. Подтащил к двери тяжёлый табурет и упёр его ножками в щель между камнями пола. Не баррикада, но хоть что-то. Потом вернулся на лежанку.

Мне нужен новый план.

Старый рассыпался, как сухая глина под сапогом. Ещё утром я думал категориями «семь дней на дрейка» и «один зверь в неделю для имперцев». Теперь горизонт планирования сжался до одного слова: неделя. Может, чуть больше. Может, меньше.

Я лежал на спине, уставившись в потолок, и перебирал варианты.

Первое: закалка, третий круг — без него я застряну на восемнадцати процентах Связи с Угольком и останусь бесполезным куском мяса, если придётся бежать. Разлом в полутора часах ходьбы. Сухарь как фильтр. Дыхание Тени как метод. Условия идеальные, лучше не будет.

Второе: Сухарь. Обещание данное мглоходу. Кормить, купать, приучить к себе. Это не обсуждается.

Третье: уголёк. Связь. Восемнадцать процентов. Если прорвусь на третий круг, блокировка снимется и Связь пойдёт дальше, но тут начинались проблемы.

Пепельник рано или поздно потребует результат. Если Уголёк выполнит все команды на показе перед имперцами, его заберут. Продадут, увезут и никакой Связи. Если не выполнит, я провалю контракт, потеряю статус и доступ к загонам. Тоже конец.

Нужно оттянуть смотр. Или… или показать прогресс, но во время самого показа обратиться к имперцам напрямую. Сказать: видите сами, зверь слушается, но если хотите получить идеального дракона, полностью управляемого и раскрывшего потенциал, дайте время. Ещё пол недели, и так я выиграю время.

Я потёр лицо ладонями. Всё упиралось в одно: закалка. Третий круг. Как можно скорее. А потом, связь с Угольком и бегство. Если клан обречён, я должен быть готов уйти.

Ещё Тила.

Перевернулся на бок, чувствуя, как заныли рёбра. Тила принадлежит Грохоту и клану. Она подарок и вещь в их глазах. Если сбегу верхом на дрейке… я что, полечу на нём? От одной этой мысли скрутило внутренности. Живое существо под тобой, ветер, бездна внизу. Без упряжи, седла и ремней. Без понятия, как вообще управлять драконом в воздухе. Я просто вывалюсь вниз через первые пять секунд. Таков будет мой путь: стремительный, но познавательный. Одним словом мне самому бы как то выбраться, где тут думать о том, чтобы еще взять кого-то с собой.

За дверью послышался шорох.

Я замер. Скрип снега и шаги: кто-то прошёл мимо, совсем рядом, и звук затих.

Мышцы напряглись сами, по спине пробежала волна холода. Кто тут может ходить? Наша улочка тупик — дальше только скала.

Сердце застучало быстрее. Так, это может быть Пелена, играющая со мной — остатки Мглы в крови как вариант.

А может и нет.

Сел на койке. Опустил ноги на холодный пол и выпрямил спину. Нет. Вот так, прячась под одеялом и вздрагивая от каждого шороха, я встречать это не намерен. Страх. Вот что нужно побороть. Отречься. Тень сказал: «Если не боишься умереть, Мгла не причинит тебе вреда». И мглорождённый, если это он, питается страхом так же, как Пелена.

Я спокойно протянул руку к каменному выступу. Нащупал в темноте свитки Молчуна, вытащил. Положил на колени. Рядом, под подушкой, лежал фиолетовый кристалл мглокамня, тёплый и пульсирующий.

Покуда я здесь, посмотрю, что ещё интересного можно выудить из этих бумаг. Если за дверью кто-то есть, пусть приходит. Я буду сидеть и читать, а там посмотрим.

Я взял свиток о Мгле. Очаг потрескивал тихо и мерно, бросая на стены желтоватые отсветы. За дверью продолжалась какая-то возня. Не то шаги, не то волочение чего-то тяжёлого по снегу.

Сердце стучало.

Теперь я окончательно понял, о чём говорил Тень и почему так настаивал. Может, он чувствовал мой страх. То, что я уже прилично закалялся в Пелене, многое прошёл в ней, ничего не значило. Глубинный страх перед этой субстанцией и её порождениями сидел во мне крепко, как клещ в собачьей шкуре. Вот и сейчас я старался отвлечься, старался всем существом настроить себя на спокойствие, а тело не обманешь. Мне было страшно. Сердце стучало, мышцы напряглись, готовые к рывку, побегу, удару. Ко всему, чего может потребовать этот кошмар.

Шуршание за дверью прекратилось.

И я ясно почувствовал, как нечто замерло прямо у двери. В такие моменты атмосфера сгущается, почти на физическом уровне ощущаешь присутствие чего-то потустороннего. Но есть и другой момент. Вполне возможно, всё происходящее объяснимо, и это просто собственное воображение играет со мной в такую игру. Может, это Тила. Или Молчун, который вспомнил, что забыл сказать что-то важное. Или Гарь. Шило. Да кто угодно. А может, никого там и нет, и это всё ещё Мгла, что осталась во мне после купания, играет свою партию.

Я вздохнул глубоко, перехватил свиток покрепче.

Нужно переключиться. Дышать глубоко и медленно, так, будто я этот страх вбираю в себя. Задержка. Принимаю его. Потом отпускаю. Я здесь, в этой комнате, у меня в руках свиток, очаг горит, дверь заперта на засов и табурет. Если что-то произойдёт, буду действовать по ситуации. А сидеть и дрейфить о том, чего ещё нет, бессмысленно.

За дверью стихло окончательно.

И вот тогда обычно сам себе говоришь, что всё закончилось. Тело начинает успокаиваться. Успокаиваться ложно, потому что настоящего покоя в этом мире, кажется, не бывает. Но я был не против обмануться хоть на четверть часа.

Я подвинулся ближе к огню и развернул свиток.

Язык был сложным, архаичным, с длинными петляющими оборотами и словами, которые я слышал впервые. Не всё понимал. Но старался читать между строк, додумывать там, где смысл ускользал. Так читают следы зверя по обломанной ветке и примятому мху, не видя самого зверя.

Первые абзацы автор посвящал перечислению того, что говорят о Пелене люди.

Одни считают её испарением, ядовитым выдохом гнилых низин, оставшихся от старого мира. Что-то вроде болотного газа, только густое и злое. Автор тут же возражал. Газ не отвечает на вопросы. Газ не выбирает, кому жить, а кому раствориться без следа.

Другие говорят о наказании. Дескать, в давние времена люди преступили какой-то закон, и боги (или то, что было вместо богов) опустили на низины серую завесу, чтобы отгородить смертных от чего-то важного, к чему они не готовы. Автор и здесь сомневался. Если это завеса наказания, почему она поднимается? Почему дышит? Почему помнит лица?

Третьи считали Пелену самостоятельным существом, чудовищем, что лежит на дне мира и медленно ползёт вверх, чтобы поглотить остатки живого. Автор называл эту мысль детской. Чудовища не разговаривают со снами девушек, не отпускают мглорождённых обратно к родным запахам, не выбирают, кого забрать, а кого отпустить с миром.

Дальше шли страницы, которые я перечитал дважды.

Автор писал, что собирал свидетельства мглоходов сорок с лишним лет. Записывал то, что они приносили из глубины. Не байки у костра, а трезвые показания людей, проводивших в Пелене дни и недели. И из этих показаний у него сложилась одна картина.

Внизу, на самом дне, под всеми слоями серой мути, лежит нечто живое. Огромное, спящее, дышащее. Не злое и не доброе, как не бывает злой или доброй гора. Оно просто есть, как есть земля под ногами и небо над головой. Пелена же это его дыхание. То, что выходит из его лёгких или того, что у него вместо лёгких. Не отдельная сила, а часть существа. Дым от очага, как сказал бы Тень.

Автор приводил доказательства. Циклы подъёма Мглы совпадают с чем-то, что он называл «дыхательным ритмом». Места, где Пелена ведёт себя иначе, чаще всего расположены над разломами и пещерами, уходящими глубоко вниз. Существа, рождённые Мглой, никогда не уходят далеко от неё, словно привязаны невидимой пуповиной. Теневые драконы и мглоходы делят с Пеленой одну природу, потому что вышли из одного источника.

Я остановился на середине страницы и положил свиток на колени.

Это было то самое, о чём говорил Тень. Только Тень сказал короче и тише. Спящий отец на дне мира. Сонный бог, который дышит, и от его дыхания нам приходится прятаться выше двух тысяч локтей.

Очаг просел, и красные угли осветили стену сбоку. Я подкинул ещё один брикет, проверил засов на двери. Тихо. Снег за окном всё так же шёл, ложась на скалу мягкими слоями.

Сел обратно к огню и развернул свиток дальше.

Дальше автор писал о том, что Пелена делает с теми, кто входит в неё без закалки. И это было неприятное чтение.

Сначала, по его словам, человек чувствует тепло. Странное и приятное тепло, будто в холодную ночь его укутали в шерстяную накидку. Появляется лёгкость, иногда даже радость. Человеку кажется, что он наконец-то нашёл то место, где можно отдохнуть. Автор называл это «ложным даром». Мгла приветствует гостя, усыпляет его осторожность, гладит по голове своими лиловыми ладонями.

Потом приходит холод. Не снаружи, а изнутри. Кровь словно густеет, наливается чужой мутью. Автор писал так: «и подменяет живую кровь своей хладной мутью, и человек уже не свой себе, а её». Тело перестаёт слушаться. Человек видит, слышит, понимает, что происходит, но не может шевельнуть пальцем. Сонная Немочь. Самое страшное в этом, что разум остаётся ясным, пока Пелена медленно переваривает его, превращая в искажённого или в горсть праха.

Я невольно поёжился. Вспомнил, как меня тянуло уснуть прямо у выхода после купания. Тогда удалось вырваться. Сколько раз ещё удастся, неизвестно.

Дальше автор предлагал технику. Называл её «Чистым Вдохом». Дышать нужно не горлом, а животом. Впускать горечь Пелены, как впускают незваного гостя в дом, но не пускать его за общий стол. Выдыхать прежде, чем гостья пустит корни в сердце. И главное, хранить внутри тишину. Не кричать, не бояться вслух, не открывать рот для испуга.

«Мгла ловит тех, кто открывает рот для крика», писал он. И вот тут начиналось самое любопытное.

Автор объяснял, почему страх делает человека уязвимым. У каждого из нас, говорил он, есть второе, тонкое тело. Не плоть, но что-то, что облегает плоть, как кожа облегает мясо. Это тонкое тело в обычном состоянии плотное и цельное. Но когда человек пугается, гневается, отчаивается, в этой оболочке открывается брешь. И в эту брешь, как сквозняк в щель плохо подогнанной двери, заходит Пелена.

Я задумался. Пытался понять, почему именно она входит.

Если внизу спит огромное существо и просто дышит, при чём здесь страх и гнев конкретного человека? Что общего у моего испуга с дыханием подземного бога?

Перевернул страницу.

Автор предлагал ответ. Осторожный, со множеством оговорок, но всё же. Он писал, что это существо на дне, спящее или полуспящее, проходит свой собственный цикл. Живёт, как живёт всё живое. И в процессе жизни оно от чего-то очищается. Выбрасывает из себя то, что ему ненужно. Так гора выбрасывает пепел, так дерево сбрасывает листву. То, что выходит, и есть Пелена. Не злая воля, не наказание, а просто отходы чьего-то огромного существования.

«Мы для него, как мошка для человека», писал автор. «До нас ему дела нет, как нет нам дела до муравьёв, по которым мы ходим. Но через его выдох мы тоже способны очиститься. Это великое благо, дарованное нам по несчастью. Ибо то, что для бога есть отброс, для нас может стать очищением».

Я остановился. Перечитал.

Если страх и гнев это бреши, и через них заходит то, что само по себе является отбросом, то Пелена находит в нас то, что близко ей по природе. Грязь к грязи. Отброс к отбросу. Человек, который не управляет своим страхом, сам становится свалкой, на которую сходится муть со дна мира.

И тогда становилось понятно про Репья.

Я посмотрел в стену, где плясали тени от очага. Вспомнил его лицо в Пелене. Чёрные провалы вместо глаз. Голос, говорящий «жрать». Если автор прав, Репей вошёл во Мглу со своим обычным набором, со страхом, завистью, обидой, злостью на меня, на Гарь, на всех, кто оказался удачливее. Дыр в его тонком теле было столько, что Пелена просто залила его всего. Вошла, прижилась и стала им.

Очиститься он уже не сможет. У него не осталось своего, в чём очищаться. То, что осталось, это уже она. Сама Пелена в человеческой оболочке.

Я поморщился. От такой логики становилось тошно.

Хотя автор был последователен. Он писал, что Пелена не зла. Что она просто данность. Что каждый человек получает её одинаково, и от самого человека зависит, станет ли это очищением или поглощением. Если ты входишь в неё с волей и тишиной внутри, она проходит сквозь тебя и забирает с собой грязь. Если ты входишь со страхом и гневом, она остаётся в тебе и забирает тебя самого.

Легко писать об этом сидя за столом и в сухой одежде.

За дверью снова послышались шаги.

Сердце ударило в рёбра коротко и зло. Тот, кто стоял там всё это время или вернулся, сделал два коротких шага ближе. Снег скрипнул под чем-то тяжёлым. Я снова напрягся до предела.

Легко говорить об очищении и читать о тонком теле. Когда опасность стоит на твоём пороге, мысли становятся другими, гораздо более простыми. Хотелось открыть дверь, найти ту самую точку под рёбрами справа, ударить и закончить со всем этим. Жить с мыслью, что эта тварь будет приходить к моей двери ночь за ночью и стоять, пока я не свихнусь, было невыносимо.

Глубокий вдох. Задержка.

Я здесь и сейчас. Не там, в будущем, где уже мёртв от руки этой твари. Не в прошлом, где Тихоня лежит на снегу с целой шеей и неживым лицом. Я здесь, в этой комнате. Слышу, как трещит очаг. Чувствую тепло огня на щеке. Вижу свои руки на коленях. Они не дрожат. Почти.

Выдох.

Я отложил свиток на лежанку, встал и пошёл к двери.

Шаги были медленные и тихие. Подошёл совсем близко, остановился в полушаге от досок. Прислушался. По ту сторону тоже стояло что-то и слушало меня.

Положил ладонь на дерево. Тёплое от близости очага, шершавое.

— Репей? — спросил я настолько спокойно, насколько смог.

Прислушался. Ответа не было. Только очаг за спиной потрескивал ровно и буднично. Я постоял, подождал. Каждые несколько секунд отчётливо ощущал присутствие за дверью. Как ощущаешь землю под ногами. Просто данность.

— Репей, — сказал я уже без вопроса.

Снова тишина. Может, придумал себе, а может, и нет. Показалось, что слово попало туда, к нему. Будто кто-то услышал и заинтересовался.

— Паааадаааль, — голос вышел тихий, протяжный, без интонации.

Холод сковал меня изнутри, по телу пошли мурашки. Я задышал глубже, пытаясь унять это чувство. Вдох. Задержка. Выдох.

— Что тебе надо?

Молчание. Тяжёлое, густое.

— Что тебе от меня надо?

— Репеееейй, — тихо проговорило существо. — Репейй. Нет.

И снова тишина. Репей нет. Что это значит? Не Репей? Или Репья нет? Или Репей сам себе говорит, что его уже нет?

— Ты не Репей? — спросил я просто, как у знакомого через забор.

— Неееееееееет.

Очень длинно, на одной ноте.

— Кто ты? — я старался держать голос ровным.

— Яяя, — пауза. — есть, — и снова пауза.

Я ждал продолжения. Его не последовало.

— Что?

Нет ответа.

Подождал ещё. Ничего.

— Послушай, — начал я и остановился.

Хотел открыть дверь. Страстно. Закончить уже всё это здесь и сейчас. Но что-то внутри упёрлось в эту мысль. Страх. Это был он.

Снова вдох. Задержка. Выдох.

— Ты есть сон земли, так? Ты Мгла?

Никакого ответа. Потом послышались медленные шаги, удаляющиеся от двери. Тихий скрип снега. Уходило.

И даже стало немного жаль. По сути, мы не договорили. И если он уйдёт сейчас, придёт снова. Я этого не хотел.

Смотрел на засов. На табурет, упёртый в щель пола. Руки тянулись к замку, уже почти легли на железо. Но я не мог. Страх держал руку, как невидимая верёвка.

Вот о чём говорил Тень.

Когда понял, что не открою, стало тошно от себя. Хотя поступал разумно. Всю жизнь поступал разумно. Если можно избежать опасности, лучше избегать. Так и тогда, когда Геннадий навёл ствол и я решил отойти, бросить льва умирать. Это было разумно. Вот только я всё равно умер. Никогда не знаешь, как правильно. Может, если бы тогда не отошёл, смог бы его уговорить. Может, проявил бы характер, и всё закончилось бы иначе.

От этих мыслей стало почему-то весело. Так бывает, когда правда внутри щёлкает, как замок. Будто на той развилке действительно было две дороги, и я выбрал ту, что обещала безопасность, а получил обратное.

Я резко отодвинул табурет ногой. Провернул ключ. Толкнул дверь.

Морозный воздух ударил в лицо, я быстро вышел наружу.

Улочка маленькая, тёмная. Лампы дальше, ближе к главной дороге, оттуда идёт лёгкий рыжий отсвет. Здесь же ничего. Только снег мерно сыпется с тёмного неба и следы под ногами.

Кто-то топтался у двери. Долго. Снег вокруг был утоптан, продавлен. Потом следы уходили в сторону скалы, к которой примыкал мой дом.

Я прошёл дальше, до тупика. Хоть глаз выколи, но следы различал. Они закончились прямо у каменной стены.

Поднял голову. Наверху, во тьме, ничего не разобрать. Если он ушёл по скале вверх, как какая-то тварь, не знающая человеческих ограничений, то сейчас всё ещё видит меня. А я стою здесь, внизу, как слепой котёнок на льду.

Но я вышел.

И уходить обратно не собирался.

Простоял я там долго. Час, может, больше. Просто стоял, ходил туда-сюда между дверью и тупиком, вглядывался в чёрную скалу над головой, в следы под ногами, которые уже затоптал собственными сапогами. Дышал. Постоянно дышал. Как только чувствовал, что страх снова поднимает голову, вбирал его в себя, держал в груди и медленно отпускал. Повторял про себя: я здесь. Я здесь, и больше ничего нет.

И больше ничего действительно не было.

Репья не было. Я не понимал почему. Вот он я, стою посреди улочки в одной рубахе и накидке, без свитка, без табурета у двери, без ничего. Открытый. Готовый. Так почему ты не приходишь?

Это было странно до удивления. Будто именно потому, что я готов, ничего и не происходит. А может, всё проще и глуше. Существо ушло обратно во Мглу, отдыхать или что они там делают по ночам. Придёт завтра. Или послезавтра.

Одно я знал точно. В следующий раз медлить не буду. Выйду сразу, без вдохов и задержек, без разговоров через дверь. Один удар в узел тени под рёбрами справа, как показал Тень. Этого должно хватить.

Внутри даже шевельнулся азарт. Захотелось, чтобы это случилось скорее. Не завтра, не через неделю, а сейчас. Сердце затопило тёплым чувством, которое бывает у человека, понимающего, что делает правильную вещь — не разумную, а правильную. Между этими словами иногда лежит пропасть.

В какой-то момент я понял, что окончательно замёрз. Пальцы на ногах перестали чувствоваться, нос горел. Постоял ещё немного из упрямства, потом плюнул и пошёл к дому.

Закрыл дверь. Подпирать табуретом в этот раз не стал. Просто провернул ключ в замке.

Очаг почти прогорел. Подкинул два брикета, поворошил угли, дождался, пока огонь снова возьмётся. Сел рядом, протянул руки к теплу. Кожа на ладонях ныла, отходя от мороза.

Достал с каменного выступа остатки еды. Полоска солонины, твёрдая, как подошва. Кусок лепёшки, чуть размякший от близости к стене. Горсть сушёных корешков в тряпице. Сел у огня, начал жевать. Солонина шла туго, корешки скрипели на зубах, отдавая землёй и чем-то горьковатым. Запил водой из кувшина.

Понял, что еда заканчивается. Лепёшка последняя, солонины на один присест, корешков на два. Никто новой пайки пока не приносил. Ладно. Будет день, будет пища. Не первый раз ложусь спать с подсчётом крошек.

Читать уже ничего не хотелось. Свиток лежал на лежанке там, где я его бросил. Глаза слипались, в висках стояла глухая тяжёлая усталость, какая бывает после долгого страха. Тело своё взяло.

Я разделся до рубахи, забрался под шерстяное одеяло. Очаг трещал ровно, бросая на потолок медленные оранжевые тени. Где-то далеко, за стеной, гудел ветер.

Закрыл глаза и провалился в сон.

Утром у Костяника выпил две порции Горечи подряд. Лекарь буркнул что-то про «зачастил», но налил без вопросов, проследил, чтобы я допил до дна, и махнул рукой на выход. Отвар прокатился внутри привычной волной жара, осел в груди тяжёлым углём. Я постоял пару секунд у двери, давая телу собраться, и вышел на улицу.

Молчун должен был подойти сюда. Договаривались с вечера. Нужно было обсудить план на день, посмотреть, в каком состоянии Уголёк после ночи, прикинуть, как справится до смотра.

И тут начиналось скользкое место.

Молчуна придётся обманывать. Не грубо, не в лоб, но всё равно. У меня теперь была своя задача, о которой он ничего не знал. Третий круг закалки, как можно скорее. Без него Связь с Угольком встанет на восемнадцати процентах и дальше не сдвинется. И вечера я ждал с нетерпением, как мальчишка. Купание вдвоём с Сухарём, попытка наладить с малышом доверие. Если получится, потащу его к Разлому.

К Разлому. Сама мысль ещё толком не укладывалась в голове, но внутри уже стоял спокойный твёрдый стержень. Пойду. До этого работать с Угольком. После этого думать дальше.

Молчуна всё не было.

Я огляделся.

Средний ярус жил своей утренней жизнью, и было в этом что-то почти обидное. Никто не суетился, не паковал вещи, не шептался по углам о подъёме Мглы. Возле кожевенного навеса двое мужиков в меховых жилетах переворачивали рамы со шкурами, переговариваясь короткими гортанными фразами. У колодца женщина в платке тянула ворот, цепь поскрипывала, ведро глухо ударялось о камень внизу. От кухни тянуло горелым жиром и подгоревшей кашей. На скамье у соседнего дома сидел старый Псарь, раскладывал на коленях кусок жилы и сшивал её толстой иглой с костяной ручкой.

Никто ничего не знал. И не готовился. Тень отдал предупреждение наверх, но что с ним сделали в зале Рук, осталось за каменными стенами. Может, Грохот сейчас сидит над картами и считает, может, выкинул слова мглохода в очаг. Мне оставалось гадать.

Морозец сегодня жал особенно крепко. Уши обжигало, нос превратился в кусок сосульки, дыхание выходило плотными клубами. Но я уже привыкал. Тело Закалённого первого круга держало холод иначе, чем месяц назад. Мёрзло, но не дрожало.

Постоял у Лекарьской ещё минут десять. Молчуна не было.

Решил пройтись.

Двинулся вдоль улочки, не торопясь, поглядывая по сторонам. У верёвочника парень лет двадцати раскручивал моток жил, перекидывал через крюк, осматривал на свет. Один моток отбросил в сторону с коротким «гниль» и взялся за следующий. Дальше, у кузни стучали молотом. Из приоткрытой двери выкатывался волной тёплый воздух с запахом окалины и угля. Кузнец что-то говорил подмастерью, голос низкий, недовольный.

У дальнего дома две женщины ругались из-за козы. Коза стояла между ними, серая, лохматая, и жевала чью-то подсунутую варежку с философским спокойствием. Я невольно усмехнулся.

Прошёл мимо общей кухни. Госпожа Рябая орала на кого-то внутри так, что слышно было через закрытую дверь:

— Ты этой лопаткой мне в котёл лез⁈ В тот, где для Псарей⁈ Я тебе сейчас этой лопаткой по хребту, понял⁈

Что ответил несчастный, я не разобрал.

Возле дверей дома, в котором, по слухам, жил один из имперских наблюдателей, стоял худой мужичок и колол дрова. Дрова на Хребте были редкостью, везли их с торговых путей. Мужичок махал топором осторожно, бережно, будто боялся отколоть лишнего. Каждое полено клал отдельно, как яйца.

Я обошёл угол и встал в стороне у глухой стены, откуда хорошо видна вся центральная улочка. Просто стоял и слушал. Любопытствовал.

И увидел Гаря.

Он шёл с дальнего конца яруса, со стороны спусков. С ним двигались ещё двое, оба молодые, в одинаковых тёмных накидках с меховыми воротами. Я их узнал не сразу, но через секунду сообразил. Те самые, что ушли с Гарем на Первую Охоту. Жгут и Кривой. Значит, вернулись. Значит, прошли тоже

Шли по-новому. Шли, как люди, которые уже что-то про себя знают.

Гарь меня заметил издалека. Я понял это по короткой запинке в шаге, по тому, как чуть дёрнулась его голова. Но почти сразу он восстановил походку, ровную и уверенную, будто ничего не случилось.

Они приближались.

Я остался стоять, как стоял, не двинулся навстречу, не отвернулся. Смотрел спокойно. Когда поравнялись, я коротко кивнул:

— Гарь.

Он скользнул по мне взглядом. Лицо хмурое, под глазами тени, на скуле свежий синяк, уже желтеющий по краям. На правом ухе новая серьга-крюк блестела незатёртым железом. Вернулся со знаком.

Кивок он мне отдал. Короткий, скупой, скорее по привычке, чем от души. Жгут и Кривой даже этого не сделали. Жгут смотрел в сторону, на стену кузни, будто там нарисовано что-то увлекательное. Кривой ухмыльнулся, показал щербину на месте выбитого зуба и тут же отвернулся.

Прошли мимо.

Я стоял и слушал, как скрипит снег под их сапогами, как удаляется этот скрип в сторону казарм.

Вроде не тепло и не холодно, а всё-таки кольнуло.

Странно. Мы с ним вместе прошли барак. Он отдал мне заточку. Сам сказал тогда: «Ты не стадо, и я не стадо». А теперь вот так. Прошёл мимо, как мимо чужого крюка из соседнего блока.

Может, дело в том, что я теперь живу на Среднем. Что у меня свой дом и работа с Молчуном, а он только-только получил серьгу и должен ещё доказывать каждому встречному, чего стоит. Может, дело в том, что охота прошла не так, как ему хотелось, и теперь он несёт это в себе и не хочет говорить ни с кем, кто помнит, каким он был до.

А может, всё проще. Я теперь не в его стае. У меня другая.

Из нашей улочки вышел Молчун. Остановился у поворота, повертел головой, явно искал меня. Я двинулся в его сторону.

Гарь со своими шёл впереди по той же улочке. В какой-то момент тот остановился, бросил пару слов Жгуту и Кривому, оглянулся. Увидел, что я иду. Молчун тоже меня заметил, я махнул ему рукой, мол, погоди, сейчас. Парень кивнул и остался стоять, где стоял.

Гарь сказал что-то своим коротко, и те потопали дальше без него. Сам развернулся и пошёл навстречу мне.

Сошлись посреди улочки. Я остановился, он остановился. Смотрел на него спокойно, с интересом. Ждал.

— Здорова, — сказал он хмуро.

— Привет.

— Слушай, вот что хотел спросить.

Шмыгнул носом, оглянулся через плечо. Жгут с Кривым уже скрылись за углом казармы.

— Говорят, мглорождённого встретил там, во Мгле?

— Ага. Репья.

— Ты в курсе, как с этим бывает? Если приходит, потом не отстаёт.

— Знаю. Уже предупредили.

— Хорошо.

Помолчал. Я тоже молчал. Потом не выдержал и усмехнулся.

— Ты поэтому подошёл, что ли?

Парень сглотнул, кадык дёрнулся под кожей. Глаза скользнули в сторону.

— Значит, ты теперь не клановый.

— В смысле? — не понял я.

— Ну, ты с этим выродком немым, — он мотнул головой в сторону Молчуна, который терпеливо ждал у поворота. — Драконов по головке гладишь.

Я молчал, смотрел на него. Интересно было наблюдать. Парень говорил не то, что собирался сказать на самом деле. Это всегда хорошо чувствуется. Двадцать лет работы со зверьми в большой степени учат и людей читать. Зверь не врёт телом, человек врёт. Но тело его всё равно сдаёт. Плечи у Гаря подняты чуть выше обычного, руки висели не на привычном месте, пальцы то сжимались в кулак, то расходились.

— Гарь, слушай. Я вижу, у тебя сейчас свои дела, своя жизнь. Ты Псарь. Ты ведь этого и хотел.

Парень отвёл взгляд. Смотрел куда-то в сторону скалы, будто там было что-то важное.

— Хотел, — ответил тихо. — Хотел выбиться. И выбился.

— Вот. Поздравляю. Честно.

Снова молчание. Да и я молчал. Что тут вообще сказать. Разговор не клеился с самого начала, будто между нами вырос невидимый забор, и каждое слово билось о него, не пролетая до собеседника.

— Игла тебя прикончить хочет.

Я нахмурился.

— Чего?

— Игла. Ты бы поменьше дёргался со своим контрактом. Империя там, дрейк, всё такое. Она баба прожжённая. Тридцать лет на ломке. Если решила тебя умять, значит, умнёт.

— Откуда знаешь?

— Да она и не скрывает особо. Грохот знает, Пепельник знает, Шея знает. Все Псари знают. Чего она хочет и почему. Она их… в общем…

Замялся. И тут случилось странное. Тот Гарь, которого я знал по бараку, исчез. Тот был вожаком, ленивым и уверенным котом, что лежит на солнышке и знает, что вся стая его боится, а этот, что стоял сейчас передо мной, был другим. Сутулил плечи, переминался с ноги на ногу. Не Псарь и не вожак. Парень, которого что-то ломает изнутри, а он не может сказать вслух.

— Гарь. Ты сам как? — спросил я прямо.

Он поднял глаза с краснотой в белках.

— Нормально я. Из Тихого Огня мы. Дед мой и не такое прошёл, и я пройду.

— Так что конкретно не так?

В голове сама всплыла та картина. Игла на ступенях, два молодых Псаря рядом с ней. Один начищенный, с серьгой блестящей, другой такой же. Как она положила руку одному на задницу по-хозяйски, а парень даже шаг не сбил. Привык.

— С Иглой у тебя что-то? — спросил я тише.

Парень замялся по-настоящему. Лицо дёрнулось, скула с синяком напряглась. Опустил взгляд под ноги, на утоптанный снег.

— Не лезь не в своё, — сказал жёстко. — Я тебя предупредил. Игла тебе жизни тут не даст. Хоть ты всех драконов в клетках одним словом присмиришь, не даст. Она фанатичка, ты понял? Отмороженная на всю голову. Ты вообще истории про неё слышал?

— Так, общее.

— Общее, — он усмехнулся коротко, без веселья. — Я тебе расскажу не общее. Когда ей было лет двадцать, она в этом клане ещё Крюком была. И была у неё пара. Парень из старших Псарей, любил её, говорят, как ненормальный. И вот этот парень один раз заступился за дрейка, которого Игла ломала. Сказал, мол, хватит, зверь и так уже не дышит. И она его за это ночью в клетку к этому самому дрейку посадила. Связанного. А утром пришла, отперла клетку и смотрела, как тот выползает. Дрейк ему руку откусил по локоть и половину лица снял. Парень выжил, потом сам себя во Мглу унёс. А она с тех пор и пошла наверх, через кости и кишки. Через двадцать лет вон где сидит. Железная Рука.

Гарь сплюнул в снег.

— И это ещё не самое весёлое. Кормчего прошлого помнишь? Хромого, до Митяя который был? А, погоди, тебя ж тут еще не было тогда. Ну в общем его не охота сожрала, как говорят. Его Игла сожрала. Он её пайки урезал на её драконов, мол, тратит много, а толку нет. Через неделю Кормчий сорвался со скалы возле Купания. Сам. При свидетелях. Только свидетели потом долго не могли вспомнить, кто рядом стоял. Все как один забыли.

Помолчал, потом добавил тише:

— А с Псарями она знаешь как? Молодых берёт. Тех, что только-только серьгу получили. Год при ней, два. Кто потом наверх идёт, кто во Мглу. По-разному. Но просто так уйти от неё ни один не уходил. Она их… ну.

Снова замялся, и я понял, что больше он не скажет — не сегодня и не мне.

Я молчал. И он молчал. Всё, что нужно, я уже понял.

Игла — Железная Рука. Он — Псарь, которого вчера ещё считал гордым. Парень из Тихого Огня, с дедом-укротителем, с памятью о выжженном клане. Видно, и его не хватило. Сломался, как ломаются крепкие на вид доски, у которых трещина внутри, а снаружи лак.

И страшно даже представлять, что эта тощая длинная баба делает с молодыми Псарями. А они не возразят. Она крепче, выше по рангу, у неё за спиной Грохот, Пепельник, Шея, вся эта пирамида, что прикрывает её привычки, потому что Игла даёт результат. Сломанные дрейки, отлаженный конвейер, имперские слитки в казну.

— Гарь, — начал я и чуть не сорвался про Мглу, про подъём, про то, что вся эта возня скоро может закончиться разом. Удержал язык. — Слушай.

Он поднял глаза. Взгляд мутный, тяжёлый. Себя ненавидящий.

— Чего?

Я молчал секунду. Хотелось сказать прямо. Что он Гарь, твою мать, что он крепкий и гордый, что надо бежать от неё и подальше. Только слова не подбирались — не те это были слова, чтобы их вот так бросить парню в лицо посреди улицы.

— Тебя всё это устраивает?

Гарь усмехнулся коротко.

— А какие у меня варианты, Падаль? Я уже не в бараке. Там были свои правила, тут другие. Вот и всё. И живёшь по ним. И ты живёшь по новым, не я один. Тебе сказали делать, ты делаешь, жилы из себя тянешь. Я ведь слышал, как ты с дрейком в загоне возишься, и так и этак. А его на прицел держат, в случае чего. И тебя на прицел, если у тебя ничего не выйдет. Стрелки же там не для красоты сидят.

Помолчал, сплюнул себе под ноги.

— Я тебе так скажу. Здесь в клане не любят тех, кто прыгает высоко. А если уж хочешь прыгнуть, как Игла, должен быть очень жестоким. Очень. Понял? А ты не такой, я видел. В бараке ты своё отстоял, не прогнулся, и за это тебя уважаю. Но барак закончился. Тут уже не про уважение. Тут про то, кто кого первый. Готовься жилы рвать, чтобы уцелеть. Готовься убивать, если понадобится. Драконов ломать, если прикажут. На твоём отношении к этим тварям далеко не уйдёшь. Не то это место. Возвращайся в племя своё, или куда хочешь, но не здесь оставайся. Я тебе это говорю, потому что ты нормальный пацан. Будь другой — смолчал бы.

Я выдохнул. Постоял, переваривая.

В общем-то, ничего нового он не сказал. Я и сам это знал последние недели всё яснее. Не то место. Но и идти пока некуда. Я здесь заперт в лагере, между скалой и Мглой, между контрактом и Иглой, и выкручиваться приходится так, как получается.

— Ясно. Спасибо, что сказал. И что предупредил. Только идти мне особо некуда, Гарь. Так что выкручиваюсь, как и ты.

— Почему ты отказался ломать виверну⁈

Голос подскочил. Он сам этого, кажется, не ожидал. Глаза вспыхнули, скула с синяком дёрнулась.

— Что тебе до этих тварей, а⁈ Мы их сотнями лет ломаем! Сотнями! А ты пришёл и строишь из себя кого? Спасителя зачуханного, а⁈

Я стоял и слушал. Видел, что он злится, и не чувствовал ни желания защищаться, ни обвинять в ответ. Просто слушал слова и то, что стояло за ними. А за ними стояло одно. Парень злился не на меня, а на себя — на свою беспомощность делать то, что хотел бы делать сам.

— Просто я по-другому не могу, — сказал честно. — Вот и всё. А жизнь штука такая, сегодня ты здесь, завтра там. Где это там, никто не знает. Пока что я здесь.

И сам себе невольно улыбнулся.

«Я здесь». Тень бы порадовался. Та же фраза, тот же смысл. Просто признание текущей точки, в которой стоишь. Без планов на будущее, без претензий к прошлому. Делаем то, что можем, с тем, что есть. И страха в этом признании уже сильно меньше.

Гарь смотрел на меня и, кажется, не узнавал. Гнев в глазах оседал, как пыль после удара. Он немного успокоился, я это видел по плечам, по тому, как разжались кулаки.

— Ладно. Я тебе всё сказал. Бывай.

Постоял ещё секунду, будто хотел что-то добавить, потом коротко кивнул и пошёл к своим, в сторону казарм.

Я бросил взгляд на Молчуна. Тот стоял у поворота, смотрел на нас. Лицо у него было напряжённое, брови сдвинуты, губы в одну тонкую линию. Молчун проводил Гарь взглядом, дождался, пока тот скроется за углом, и двинулся ко мне.

Молчун подошёл неторопливо, как всегда. Остановился рядом, глянул в сторону, куда ушёл Гарь, и вопросительно кивнул. Брови чуть приподняты, губы сжаты. Мол, чего хотел?

— Да ничего особенного, — я махнул рукой. — Знакомый по бараку. Первый раз поговорили с тех пор, как он серьгу получил, а я к тебе перешёл. Поздоровались.

Молчун кивнул, но взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Проверял. Я это заметил и ничего не стал добавлять. Пусть думает что хочет.

С Молчуном вообще нужно держать ухо востро. Я ему доверял, да. Он спас мне жизнь в Яме, показал свой журнал, пустил в дом. Но доверие в Клане штука хрупкая, а Молчун жил здесь десять лет. Десять лет без права голоса, на птичьих правах между Руками и загонами. Человек с таким стажем мог быть настолько сломлен изнутри, что сам этого не замечал. Не предаст сознательно, нет. Просто однажды, когда придётся выбирать между мной и Кланом, выберет привычное. Потому что привычное безопасно. Потому что десять лет учили именно этому.

Я не мог себе позволить зависеть от одного человека. Ни от Молчуна, ни от Тилы, ни от Тени. Нужна своя опора. Уголёк. Сухарь. Связь. Круги закалки. Всё то, что принадлежит мне и что никто не отнимет, потому что оно внутри.

Хотя, конечно, без людей далеко не уедешь. Один в поле не воин, тем более в горах над бездной. Была ещё мысль, совсем сырая, на уровне ощущения: может, драконы и станут моей командой. Когда-нибудь. Стая, где я вожак, а они, стая, но это было настолько далеко и туманно, что думать об этом всерьёз казалось глупостью. Сначала выжить. Потом мечтать.

— Пойдём к загонам, — сказал Молчуну. — До прогулки ещё два часа, хочу посмотреть, как он сегодня.

Молчун кивнул, сунул руки в рукава и двинулся рядом. Мы пошли вниз по ступеням, мимо кожевенного навеса, мимо колодца, мимо кузни. Снег поскрипывал под ногами. Мороз щипал за уши, но в груди после утренней Горечи стоял привычный тяжёлый жар, и холод не забирался глубже кожи.

По дороге прокручивал в голове план.

Три дня. А мне нужно показать результат, но показать его так, чтобы не показать всё. Если Уголёк на смотре выполнит каждую команду идеально, его упакуют и увезут на следующее утро. Связь на восемнадцати процентах оборвётся, и всё, что мы построили, рассыплется.

Первый вариант. Показать базу. Дрейк подпускает, принимает еду, ложится. Но делает это медленно, с паузами, как бы нехотя. Имперцы видят прогресс, видят, что метод работает, но понимают, что зверь ещё сырой. Я говорю: дайте ещё пять дней, получите дракона, который будет слушаться любого, а не только меня. Это аргумент, который они должны купить, потому что дракон, привязанный к одному человеку, для армии бесполезен.

Проблема: Пепельник может не согласиться. Ему нужен товар сейчас, а не через неделю.

Второй вариант. Показать много, но сорвать финал. Уголёк выполняет всё, а потом, допустим, реагирует на запах или звук стрелков на уступах. Рычит, отказывается ложиться. Я развожу руками: видите, при чужих людях ещё не работает. Нужно время на социализацию.

Проблема: Игла может использовать это как доказательство, что мой метод даёт нестабильного зверя. И будет формально права.

Третий вариант. Самый рискованный, но, может, самый верный. Привести на площадку Пепельника заранее. До смотра. Пусть он сам увидит, как я работаю с Угольком. Пусть дрейк привыкнет к ещё одному человеку. Если Уголёк примет Пепельника хотя бы на уровне «не рычит, терпит», это покажет масштабируемость метода. А масштабируемость для имперцев дороже, чем один готовый зверь.

Но форсировать нельзя. Уголёк принял Молчуна, и то через меня, через жест на загривке и мою вокализацию. Если я притащу Пепельника без подготовки, зверь может откатиться на неделю назад.

Значит, порядок такой. Сегодня на прогулке закрепить Молчуна. Пусть он не просто стоит в стороне, а подойдёт ближе. Сперва я отработаю команды какие-то базовые. Затем пусть Молчун попробует сам дать команду, простую, на уровне «стой». Я буду рядом, буду страховать вокализацией. Если пройдёт гладко, позову Пепельника на наблюдение. Пусть Уголёк учует чужой запах, привыкнет. А на следующий день, если всё сложится, Пепельник спустится вниз.

Может сработать. Может нет. Но это лучшее, что я мог придумать на ходу, спускаясь по обледеневшим ступеням к загонам, где в клетке ждал мой зверь.

Уголька я услышал ещё до того, как мы свернули к его ряду.

Низкий, утробный стон шёл откуда-то изнутри, будто зверь не на кого-то рычал, а сам с собой разговаривал, и разговор этот был ему неприятен. Я ускорил шаг. Молчун пошёл следом, не отставая.

В клетке дрейк метался — ходил из угла в угол, разворачивался резко, бил хвостом по каменной стене. Голова низко опущена, глаза бегают. Так кошки ходят, когда не могут найти место. Так ходит зверь, который чует беду и не понимает, откуда она идёт.

Я остановился у решётки. Молчун встал на полшага позади.

[СКАНИРОВАНИЕ: Уголёк, каменный дрейк]

[Тревожность: 64 % ↑↑]

[Агрессия (подавленная): 47 %]

[Дезориентация: 38 %]

[Готовность к контакту: 31 % ↓↓]

[Гормональный фон: повышенный кортизол]

[Качество сна (последние 8 ч): 12 %]

[Паттерн поведения: нетипичный, требуется диагностика]

Параметры были новые. Гормонального фона раньше не было, и качества сна тоже. Видимо, Система подтягивалась за мной, росла вместе с кругом. Хорошо. Только радости от этого сейчас не было никакой, потому что цифры рисовали картину, от которой хотелось сплюнуть.

— Уголёк, — сказал я негромко. — Уголёк.

Хлопнул в ладоши один раз. Сухо, коротко.

Дрейк остановился. Голова повернулась ко мне, но с задержкой. Издал короткое мычание. Взгляд скользнул по лицу, потом ушёл в сторону, потом опять вернулся. Будто меня узнавал не с первого раза.

Я смотрел на него и видел не своего зверя. То есть моего, конечно, но не такого, каким я его оставил вчера. Что-то с ним было.

Отвернулся, выдохнул сквозь зубы.

— Это что такое, — сказал тихо, скорее себе. Потом повернулся к Молчуну. — Слушай. Тут ночью что было? Ты знаешь? Слышал что-нибудь?

Молчун пожал плечами, развёл ладони. Лицо растерянное, брови сдвинуты. Покачал головой.

— Ясно.

Постоял, подумал. Никаких ран, никаких следов. Зверь физически целый. Но что-то с ним делали ночью, или рядом с ним, или над ним. Без следов — шумом или запахом.

[ЗАПРОС: подробная диагностика, поиск причин аномального поведения]

[Видимых повреждений нет]

[Признаки лишения сна: подтверждено]

[Поведенческий паттерн: соответствует «затравленности» — состоянию хронического стрессового воздействия без возможности избежать источник]

[Вероятная причина: длительное психологическое давление в течение последних 6–10 часов]

Затравленность. Значит, не ошибся. Значит, всё-таки было.

Игле формально запретили приближаться. Хорошо. Но Игле не запретили говорить со своими Псарями. Не запретили намекать. Не запретили посылать молодых, начищенных, с серьгами, тех самых, что ходят за ней следом, делать что-то рядом с клеткой. Шуметь. Бить кнутом по соседней решётке всю ночь. Загонять туда чужих зверей. Кричать. Что угодно, лишь бы Уголёк не мог уснуть и не мог понять, откуда идёт давление.

Чёрт знает что. Каждый раз, как только начинает получаться, что-то лезет поперёк. То Игла сама, то её тень через других, то сроки, то имперцы. Будто весь Клан устроен так, чтобы любая попытка работать иначе захлёбывалась в собственной же грязи.

Я подошёл к Молчуну вплотную, чтобы говорить тихо.

— Слушай. Ничего мы сегодня не сделаем. То, что планировал, всё, забудь. Ей запретили сюда ходить, ну и что. У неё руки длинные. Она через своих работает, и работает, видать, всю ночь. Зверя продержали без сна, надавили чем-то, я не знаю чем, может шумом, может запахом, может ещё как. Сейчас он не работоспособный. Весь день у нас уйдёт только на то, чтобы вернуть его в норму. И то не факт, что вернём.

Молчун слушал, опустив голову. Потом поднял глаза. Жестом провёл по горлу, развёл руками. Сказать нечего. Видимо понимал, что я прав, и понимал, что сделать ничего не может. Доносить второй раз? На кого? На Псарей, которые ночью громко работали?

Я выдохнул. Раздражение сидело в груди комом, и нужно его пропустить через себя, не давая прирасти.

Ладно. Они будут гадить. Это данность. Как Мгла. Как мороз. Как то, что у меня три дня и зверь, которого ночью ломали без следов.

Значит, что.

Молчун развёл руки в стороны. Лицо у него было такое же растерянное, как и у меня, только говорить он не мог, и оттого казалось, будто спрашивает молча: ну и что теперь.

Я повернулся к клетке.

Уголёк уже лежал. Похоже, наше присутствие его немного успокоило, но не до конца. Голова опущена на лапы, бок ходит часто, слишком часто для лежащего зверя. Глаза смотрят на меня, и в них стоит что-то тяжёлое и тёмное. Затравленный взгляд. Так смотрит собака, которую били ночью, а утром не понимает, кто пришёл, друг или ещё один с палкой.

Я просунул руку между прутьев так, чтобы он видел.

— Привет, Уголёк, — сказал тихо. — Несладко тебе тут, я вижу. Знаю.

Глянул через плечо. Молчун стоял шагах в шести, у соседнего ряда, разглядывал что-то в дальней клетке. Услышать с такого расстояния, да ещё с моим тихим голосом, не мог.

Я наклонился ближе.

— Я тут тоже не просто так хожу. Понимаешь? У меня свой план. Если всё сложится, а оно вряд ли сложится так гладко, как хотелось бы, но я сделаю всё, что от меня зависит, тогда у нас с тобой может получиться. Связаться. Стать одним, если так можно сказать. Целым.

Дрейк смотрел.

Я начал гудеть. Тихо, в нос, на низкой ноте, той самой, что выходила из груди, а не из горла. Глаза прикрыл. Рука осталась в проёме между прутьев.

И почувствовал нить.

Не рукой, не кожей. Чем-то под рёбрами. Тонкая, как паутина, и такая же ломкая. Она тянулась от меня к нему и обрывалась где-то на середине, не доходила. Тело не пускало. Восемнадцать процентов, потолок первого круга. Я знал это умом, а сейчас узнал телом. Будто пытаешься протянуть верёвку через слишком узкую щель, и верёвка не лезет, вся не лезет.

Уголёк издал низкий рык похожий на тоску

[РЕЗОНАНСНОЕ СЧИТЫВАНИЕ — АКТИВНО]

[Эмоциональный фон субъекта транслируется напрямую]

[Восприятие: тяжесть в груди, ощущение замкнутости, желание движения, недосып, тревога без источника]

Я ощутил это в себе. Будто меня самого продержали ночь без сна, под чужими голосами, с запахом, от которого хочется бежать, но бежать некуда. На секунду стало по-настоящему плохо, давило под ложечкой, и захотелось встать и уйти.

Не уйти. Я здесь.

Сосредоточился на одной мысли. Свернул её, как сворачивают шерстяную нитку в комок. Без слов почти и образов — просто намерение.

«Я тебя не брошу. Мы найдём связь.»

Послал по нити.

Открыл глаза.

Уголёк смотрел на меня так, будто впервые. Зрачок сузился, голова чуть приподнялась с лап. Смотрел внимательно, цепко, проверяя. Так смотрят на человека, которого знают, но хотят убедиться, что это всё ещё он, а не кто-то под его кожей.

Я повторил. Тихо изнутри.

«Я тебя не брошу.»

Дрейк дёрнулся всем телом. Будто внутри него что-то возразило, не приняло, попыталось оттолкнуть. А потом он медленно опустил голову обратно на лапы и выдохнул. Длинный, дрожащий выдох. Бок перестал ходить так часто.

[Тревожность: 58 % ↓]

[Готовность к контакту: 36 % ↑]

[Прогресс незначительный, но положительный]

Я убрал руку. Постоял ещё с полминуты, глядя на него. Потом отошёл от клетки.

Молчун обернулся, поднял брови. Как он, спрашивал взгляд.

— Плохо ему, — сказал я. — Совсем плохо. Ночью с ним что-то делали, я тебе говорил. Он не отдыхал, его держали в напряжении, и сейчас он там, в клетке, как загнанный. Я ведь запретил, понимаешь? Я просил конкретно. И что? Ей запретили подходить. Запретили. А она работает через своих. И никто палец о палец не ударил, чтобы её остановить по-настоящему.

Говорил тихо, но в голосе уже стояло что-то жёсткое, и я слышал это сам. Замолчал. Потёр переносицу.

— Я не волшебник, — сказал спокойнее. — Невозможное в невозможных условиях не делается. Что бы я сейчас ни попробовал, всё пойдёт не так, потому что зверь не в себе.

Молчун стоял молча. Слушал. Лицо у него было виноватое, хоть и виноват он не был ни в чём.

Я отвернулся, посмотрел в потолок над клетками. Где-то наверху, на Среднем ярусе, ходила сейчас Игла со своими начищенными мальчиками. Может, пила утренний отвар. Может, смеялась. Я представил её жёлтые водянистые глаза и шипение в углах рта, и внутри что-то дёрнулось зло.

Дыхание. Вдох. Задержка. Выдох.

«Я здесь».

Не там, наверху, не у её двери с заточкой в руке. Здесь. В загонах. У клетки своего зверя.

Мысли шли быстро, одна за другой, и почти все были плохие. На грани полезла совсем уж безумная: а что, если сегодня на прогулке не пристёгивать длинную цепь. Просто открыть клетку и пусть выходит так. Пусть будет как будет. И дальше что? Залезть на шею и взлететь? Стрелки на уступах снимут его в три счёта, у них сонные стрелы, у них приказ. Да и летать я не умею. Без седла, без упряжи, без понятия, как зверь слушается всадника в воздухе. Я свалюсь через десять секунд. Уголёк улетит один, раненый, в Мглу, и там его сожрут или он сам сорвётся. Глупость. Чистая глупость от отчаяния.

— Так, ладно, — сказал вслух жёстко сам себе.

Вдох. Задержка. Выдох. Я здесь, в этих загонах, и думать буду о том, что можно сделать сейчас, а не о побегах в небо.

Повернулся к Молчуну.

— Дай мне ключ. От клетки.

Он нахмурился. Жестом показал: что? зачем? Брови поползли вверх, рука легла на пояс, где висела связка.

— Я хочу к нему, — сказал я. — Внутрь. До прогулки ещё больше часа. Просто посижу рядом. Это единственный способ его сейчас успокоить, понимаешь? Через присутствие. Чтобы он понял, что свои здесь, что не все против него.

Молчун покачал головой опасливо. Показал на горло, потом на клетку, потом провёл ребром ладони по запястью. Опасно, мол.

— Слушай. Если я сейчас не сяду к нему, дальше будет только хуже. Завтра он не подпустит уже никого, и послезавтра, и я не успею к смотру. Ты понимаешь, что это значит? Не только для меня. Для тебя тоже. Ты со мной работаешь, на тебя смотрят. Если я провалюсь, спросят с обоих. Дракона надо вытаскивать сейчас. Я исправляю то, что наделали наверху. Ты это видишь не хуже меня.

Он смотрел на меня долго. Я, видимо, говорил так, как раньше при нём не говорил. Без оглядки и пауз. Просто как есть.

Потом снял с пояса связку, отделил один ключ. От клетки. От ошейника не дал. И правильно сделал, я бы и сам на его месте не дал.

Я взял, кивнул. Подошёл к двери клетки.

Замок щёлкнул тяжело. Петли скрипнули. Уголёк поднял голову.

Я зашёл внутрь и сразу присел у самой решётки, у входа, чтобы не приближаться к нему резко. Сел на холодный камень, скрестив ноги. Просто сидел.

Дрейк смотрел. Не двигался. Бок ходил часто, ноздри подрагивали. Усталый, с провалившимися глазами, с чешуёй, потерявшей вчерашний блеск. Истощённый. Кончик хвоста еле заметно подрагивал, будто он пытался себя успокоить и не мог.

Минуту мы сидели так. Потом он чуть подвинулся на полкорпуса. Ближе ко мне.

— Молчун, — сказал я через плечо, не оборачиваясь резко. — Принеси мяса. Побольше. Свежего, если есть. Накормить надо.

Услышал, как он отошёл. Шаги стихли в проходе.

Я повернулся к Угольку. Подвинулся медленно, на ладонь ближе. Ещё на ладонь. Он не шевельнулся, только следил глазами.

В памяти Аррена жило знание, которое я раньше почти не трогал. Место, куда садятся всадники. Не на шею, как я думал по земным книжкам про драконов, а ниже, в углубление между гребнями лопаток, где чешуя расходится естественной чашей. Там кость держит, там равновесие, там ближе всего к сердцу зверя. Это место у дрейков особенное. К нему чужого не подпускают.

Я протянул руку. Медленно. Положил ладонь на эту чашу между лопаток.

Уголёк замер, перестал дышать на секунду. Потом выдохнул, и я почувствовал, как под чешуёй прошла тёплая волна.

Загудел тихо, изнутри.

И мысль одна, простая.

«Связь.»

Произнёс про себя на общей мове. Потом на древней «Ашт-рах», как писал Молчун в своём журнале. Слово, которое означало «нить, идущая от сердца к сердцу». Я не помнил его точно, но звук помнил. Произнёс.

[ИСКРА СВЯЗИ: 18 % → 19 %]

[Готовность к контакту: 36 % → 48 %]

[Резонансный поток: ВОЗРАСТАЕТ]

[ИСКРА СВЯЗИ: 19 % → 20 %]

[ВНИМАНИЕ: достигнут предел пропускной способности 1-го круга Закалённого]

[Поток резонансных частиц превышает норму на 14 %]

[Продолжение нагрузки приведёт к перегреву нервной системы]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: прервать резонанс немедленно]

Я не остановился.

Разумно было оборваться. Разумно — отпустить руку, отступить, дать телу отдышаться. Но разумно и правильно — это не всегда одно и то же. Я уже знал это, уже чувствовал это ночью у двери, когда страх держал руку на засове.

Я сейчас боюсь, подумал я. Вот и всё. Просто боюсь умереть. И если отринуть этот страх, если отпустить его, как отпускают Мглу на длинном выдохе, что останется? Ровный поток. Ровная нить. Я здесь. Не там, где может быть смерть. Здесь, где есть зверь, есть рука на его лопатках, есть гудение в груди.

А что если резонанс с драконом и резонанс Мглы — одной природы? Названия даже похожи. Может, это одна и та же ткань, просто с разных сторон.

— Связь, — повторил я тихо. — Связь.

Уголёк ожил.

По чешуе пробежали тонкие нити свечения, едва уловимые, будто внутри камня кто-то провёл искрой. Из ноздрей вышел тёплый пар, рваной струйкой. Глаз — тот, что смотрел на меня, расширился, зрачок раздался во всю радужку, и в этом тёмном круге было что-то такое, чего я раньше у него не видел. Узнавание глубже узнавания. Признание глубже признания.

И я вспомнил.

Память Аррена выкатилась на поверхность сама, без моего усилия. Холодное яйцо под ладонями. Гладкая скорлупа, которая не отвечает. Тишина внутри, ватная, плотная, в которой нет ничего живого. Три раза. Три скорлупы. Три тишины.

А сейчас — обратное. Зверь тёплый. Зверь отвечает. Под рукой бьётся чужое сердце и уже не чужое.

Я стоял на пороге. Чувствовал это всем существом.

Сейчас остановлюсь из-за страха. Только поэтому.

— Связь, — выдохнул я. — Связь.

По руке побежали искры. Тысячи мелких иголок, от ладони к запястью, от запястья к локтю, от локтя выше, к плечу, к ключице. Дышать стало тяжело. Воздух вязкий, плотный, будто не воздух, а вода.

[ИСКРА СВЯЗИ: 20 % → 21 %]

[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕВЫШЕНИЕ ПРОПУСКНОЙ СПОСОБНОСТИ]

[Поток превышает норму на 38 %]

[НЕМЕДЛЕННО ПРЕРВАТЬ КОНТАКТ]

Страх ударил снизу, из живота, как ледяной ком. А если я сейчас умру. А если ошибся. А если разумное было правильным, а правильное было разумным, и я просто перепутал, и теперь меня нет.

Рука задрожала. Я попытался вдохнуть — сказать себе «я здесь», как учил Тень, но грудь не пустила. Дыхание встало совсем, будто кто-то положил ладонь на горло изнутри.

И белый свет накрыл меня тихо. Будто он всегда был, а я только сейчас заметил.

Не стало клетки. Не стало холода каменного пола под коленями. Не стало руки на чешуе. Был белый, ровный, без верха и низа.

Был звук, похожий на ветер, но это не ветер. Что-то длинное, тянущееся, как далёкое гудение тетивы.

Были полосы. Светлые, белёсые, они бежали мимо меня в разные стороны, как фары машин, снятые с длинной выдержкой. Тянулись, изгибались, уходили в никуда.

И движение. Я двигался или меня несло — по чему-то, что не имело ни длины, ни ширины. По бесконечному.

И в этом бесконечном было присутствие — кто-то рядом, такой же, как этот свет, но чуть плотнее. Тёплое пятно среди ровного.

— Аррен.

Голоса не было. Я понял, что это сказано — понял на том же уровне, на каком понимаешь, что под ногами земля. Но узнал сразу.

Дед.

Не мой. Аррена. Гром-Дед.

— Дед? — сказал я или подумал. Здесь это было одно.

— Ты здесь?

— Да. Я здесь. — Слова шли сами. — Только где здесь? Что это за место? Где в нём ты, где я?

Чувство, как улыбка, которой не видишь, но знашь, что она есть. Тёплая, удивлённая, недоверчивая.

— Ты здесь, — повторил он медленно. — Но как?

— Я не знаю. А что? Почему ты так говоришь?

Молчание. Долгое для этого места, где, кажется, времени и не было вовсе. Полосы продолжали бежать.

— Внук, — сказал он наконец, и в этом слове стояло столько, что я едва выдержал. — Сюда не приходит отвергнутый. Сюда нет тропы для того, в ком молчит дракон. Это не место для ног и не место для глаз. Это Тэр-Ашт. Поле резонанса. Тонкая ткань, по которой говорят сердца тех, кто связан, и сердца их зверей. Шаманы зовут его Ясной Степью, потому что здесь нет теней. Старые всадники зовут Длинным Дыханием, потому что здесь один вдох тянется через жизни. У имперцев есть слово, но оно мёртвое, я его не повторю.

Чувство было такое, будто он вспоминает вслух, для самого себя.

— Сюда входят те, у кого нить уже натянута. Кто слышит зверя своего, и зверь слышит его. Кому скорлупа открылась. — Пауза. — Тебе скорлупа не открылась, Аррен. Я стоял там, я видел. Три раза тишина. Я провожал тебя за камень предков и думал, что никогда не увижу тебя по эту сторону крыла.

Я молчал, не зная, что сказать.

— Но ты здесь, — сказал дед. — И ты не один. С тобой кто-то идёт. Я чувствую двоих в одном.

Полосы вокруг побежали быстрее.

Уважаемые читатели, благодарю вас за отзывы. Рад слышать что нравится, а так же принял к сведению ваши замечания по поводу спорных моментов. Сегодня было 2 главы, как вы заметили. Решил дать вам их перед объявлением о смене графика выкладки. Теперь книга будет публиковаться 5/2, Пнд-Пт. Это сделано для того, чтобы я мог восстанавливаться и не терять вкус к истории. Спасибо, что читаете. Завтра будет выходной и далее буду придерживаться озвученного графика.

Гром-Дед сидел в Чашe Молчания, на южном уступе родовой скалы, куда уходили старики племени Чёрного Когтя, когда хотели говорить с теми, кого больше нет. Чаша была вытесана в камне ещё во времена прадедов: круглое углубление в гранитном выступе, обложенное по краю чёрными лишайниками, с одним-единственным плоским камнем посередине. Старики называли это место Сонным Очагом. Молодые туда не ходили. Молодым там нечего было делать.

Дед сидел уже долго. Он не считал ни вдохи, ни удары сердца. Снаружи, где-то за гранитной кромкой, гулял ветер, тёр снежной крупой по лишайникам. Здесь, в Чаше, ветер не было слышно. Здесь вообще ничего не было слышно, кроме того, что приходило изнутри.

Он закрыл глаза, и тверди не стало.

Тэр-Ашт раскрылся вокруг него так, как раскрывается перед уставшим путником давно знакомая дорога. Белый ровный свет без верха и без низа. Полосы, бегущие в разные стороны и сходящиеся где-то за пределом. Гул, тянущийся длинно, как одно бесконечное дыхание. Дед знал это дыхание. Знал каждый его поворот.

В последние месяцы он приходил сюда чаще, чем оставался на тверди. Племя, может, и замечало. Может, и нет. Старейшины вообще-то имеют право уходить надолго в свои Чаши. Никто не спрашивает, зачем старик сидит на камне с закрытыми глазами третий день.

А спрашивать было нечего. На тверди дед потерял слишком много, чтобы хотеть туда возвращаться.

Сначала ушёл Хан-Рах. Его дракон. Его длинная нить, его второе сердце, его крыло. Старый багряный, с которым они вместе прошли полвека. Хан-Рах умер тихо, в гнезде, утром, когда роса ещё не сошла с камней. Дед держал ладонь на его морде, и нить медленно истончалась под пальцами, как тонкая шерстяная пряжа, которую кто-то невидимый сматывал в клубок. А потом нити не стало, и дед понял, что половины его теперь нет.

Он не плакал. Старики не плачут о драконах. Старики идут в Чашу и говорят с ними дальше, потому что Тэр-Ашт не знает разницы между живым и ушедшим. Здесь Хан-Рах был такой же, каким был всегда: тёплое плотное пятно с краснотой по краям, с ленивой насмешкой, с привычкой подталкивать деда мордой в плечо, когда тот слишком долго молчал.

Здесь они снова летали. Здесь язык дракона становился человеческим, а человеческий язык становился крылом. Здесь не было разницы. Здесь дед впервые понял, о чём говорили самые старые сказания: люди и драконы были одно. Сейчас, в Тэр-Ашт, дед помнил это телом, а не умом.

Потом ушёл Аррен.

Не ушёл вернее, а был отправлен. По старому обычаю, по молчаливому согласию старейшин, отцом-имперцем, самим дедом. Три скорлупы промолчали. Три. Такого позора в роду Громовых не помнили. И дед сам, своими руками, проводил мальчика за камень предков и сказал ему то, что положено говорить. Что в нём молчит дракон. Что путь всадника закрыт. Что теперь его дорога другая.

И стыд лёг на деда так же тяжело, как лёг на отца. Тяжелее, может. Потому что отец был далеко, при имперском дворе, на своём владыке, в славе. А дед был здесь, на тверди племени, и каждое утро видел камень предков, и каждое утро вспоминал, как мальчик шёл за этот камень с прямой спиной, не оглядываясь.

Гордым был. До последнего шага гордым.

После этого дед стал приходить в Чашу почти каждый день. И сидел дольше. И возвращался обратно медленнее. И всё чаще ловил себя на мысли, что возвращаться, в общем-то, незачем. Племя справится. Сын в имперской столице, на своём пути. Внук в Клане, где из таких, как он, делают то, что делают. Хан-Рах ждёт здесь.

Дед уже знал, что в одну из ночей просто не вернётся. Что найдёт нить, по которой ушёл его дракон, и пойдёт по ней, и тверди под ним больше не будет. Старики так уходят. Об этом не говорят, но все знают.

Он почти решил, что уйдёт до конца зимы.

И сегодня снова сидел в Чаше, среди белого света, и блуждал по знакомым полосам, и слушал длинное дыхание, думал, что Хан-Рах где-то близко, надо только настроить ухо.

И тут он почувствовал чужого.

Не Хан-Раха и не предка. Не одну из тех старых нитей, по которым иногда приходили старейшины, ушедшие до него. Молодой, с двойным сердцебиением. С двойным. Дед нахмурился телом, которого здесь не было.

Двух сердец у одной нити не бывает.

Он повернул внимание к чужому. Полосы вокруг качнулись и пошли быстрее. Чужой стоял посреди белого, как стоит человек, которого только что вытолкнули из тёплой избы на мороз. Не понимал, где он, озирался, и за плечами у него были крылья.

Дед смотрел и не верил.

Потому что лицо, или слепок лица, у чужого было его внука.

— Аррен, — сказал дед голосом без голоса. Здесь говорили иначе. Здесь слово рождалось сразу в собеседнике, минуя воздух.

Внук вздрогнул. Поднял голову, если можно было сказать «голову» о том, что в Тэр-Ашт у него было. И ответил. Тоже без голоса, но дед услышал ясно.

— Дед?

— Ты не один, Аррен. И ты здесь. А это значит ты…

— Это значит я…

Внук повторил за дедом, и в повторе было больше растерянности, чем понимания. Будто и сам не знал, что значит. Будто только что сообразил, где оказался.

В сердце деда вспыхнула надежда, какой он не знал давно. Той самой, которую он год за годом гасил в себе после первой скорлупы, после второй, после третьей. Которую похоронил окончательно у камня предков и присыпал стыдом, чтобы не разрывала больше изнутри.

Если внук в Тэр-Ашт, если у него за плечами крылья, значит, нить уже натянута. Значит, скорлупа открылась. Значит, всё, что говорили старейшины и сам дед, было ошибкой. Значит, в мальчике дракон не молчал. Молчало что-то другое, и это другое наконец заговорило.

— Но как? — спросил дед.

Аррен молчал. Не отвечал, не двигался, только смотрел. И в этом взгляде дед увидел то, что заставило замереть. ДДвое в одном теле. Один знакомый, кровный, маленький мальчик, который когда-то сидел у него на коленях и слушал про Хан-Раха. Второй чужой.

Дед знал такие истории. Старые, племенные, почти забытые. О том, что иногда в одно тело входят двое. Редко. Очень редко. И никто из старейшин не помнил случая, чтобы такое заканчивалось добром.

Но крылья. Крылья у мальчика были.

— Как? — повторил дед. — Аррен, как?

Сгусток, что был внуком, начал бледнеть. Крылья за его плечами тоже бледнели, истончались, становились похожими на дым. Аррен уходил не по своей воле, дед видел это, а как уходит человек, которого тянут обратно за пояс на твердь. В плотное тело.

Дед направил всё внимание следом. По нитям, по полосам, по длинному дыханию. Он умел ходить по Тэр-Ашт, умел искать. За полвека научился этому лучше многих старейшин. Но Аррена больше не было. Был только след, и след быстро таял, как тает в тёплой ладони снежинка.

Внук вернулся на свою твердь. В Клан мясников, куда его отправили по древнему обычаю племени, с молчаливого согласия отца, старейшин и самого деда.

Гром-Дед остановился там, где остановился след.

Долго стоял. Если можно было сказать «стоял» о том, что он делал в белом свете без верха и низа.

И впервые за многие месяцы подумал не о Хан-Рахе, не о тёплом красном пятне, ждущем где-то на дальних полосах и не о тихом уходе, который почти выбрал. Он подумал о тверди. О родовой скале. О Чаше Молчания, в которой его тело сидело сейчас, согнувшись над плоским камнем.

О племени, в которое он намеревался не вернуться.

В нём что-то сдвинулось, как сдвигается в горах валун, лежавший там сто лет. Если внук жив. Если в нём дракон не молчит. Если за плечами крылья. Тогда у деда есть дело на тверди. Большое, неудобное, такое, о котором придётся говорить со старейшинами и с самим собой.

Тогда уходить ещё рано.

Дед нащупал под собой твердь. Это был главный способ возвращаться: найти опору в грубом мире и притянуть к ней душу, как притягивают на верёвке лодку к берегу. Он знал эту опору наизусть. Холодный гранит под бедром. Шершавость лишайника на ладони. Привкус талого снега в горле. Запах дыма от очага в нижнем стойбище, доносимый ветром.

Он потянулся ко всему этому разом.

Белый свет дрогнул. Полосы замедлились. Длинное дыхание стало короче и ближе. Тэр-Ашт отпустил его осторожно, как отпускает мать ребёнка, который сам уже хочет пойти.

Дед открыл глаза.

Чаша Молчания приняла его обратно. Под ладонью чёрный лишайник в инее. Под бедром гранит. Над головой низкое серое небо, с которого сыпалась мелкая снежная крупа, ложилась на бороду и плечи. Сколько он сидел, дед не знал. Судя по слою снега на накидке — долго.

Он не двигался ещё какое-то время.

Внук жив — это он теперь знал и при этом внук был в Тэр-Ашт. С крыльями.

И с кем-то вторым за спиной.

Дед медленно расцепил пальцы. Костяшки хрустнули. Левая рука, та, что из драконьей кости, отозвалась холодом в плече. Он провёл здоровой ладонью по бороде, сбрасывая снег. Снег упал в Чашу мелкой пылью.

Он смотрел на этот снег и не мог поверить в то, что только что видел.

Дед думал о том, что всё это значит.

И если это значило ровно то, что значило, тогда выходило, что они наделали такого, чего не исправишь молитвой и не перекроешь стыдом. Они доверились ритуалу. Ритуал не врал. Так считалось у Громовых, у Чёрных Когтей, у всех племён, у которых вообще была память о прежних временах. Три яйца, три касания, три пробы зова. Дальше дороги нет. Дальше человек переставал быть зовущим. Так это называли старейшины. Зовущий, у кого нутро ещё открыто для нити. Не позвали трижды, значит, нутро закрылось, а закрытое нутро не открывают силой.

Об этом, между прочим, говорили и сами драконы — не словами, но дед знал, как они отвечали в Тэр-Ашт, когда старейшины приходили спрашивать. Трёх раз достаточно. Больше не нужно. Больше будет жестокостью к скорлупе и к зовущему.

И вот он сидел в своей Чаше и сомневался в том, в чём не сомневался полвека.

Может, всё это глупость. Может, ему померещилось. У стариков такое бывает. Сидишь долго в Тэр-Ашт, кровь идёт медленно, голова лёгкая, и начинают мерещиться те, кого хочешь увидеть больше всего. Может, он уснул. Может, это была Тихая Заводь, тонкое место между сном и Тэр-Ашт, где сожаления и надежды густеют так, что становятся видимыми, обретают облик, заговаривают твоим же голосом. Старейшины предупреждали о Тихой Заводи. В неё уходили те, кто не мог отпустить ушедших.

Может, дед уже был готов умереть. Может, тело, сидящее на гранитном камне, уже начинало стынуть, и душа на прощание подсунула ему то, что он хотел увидеть.

Нет.

Дед знал точно, нет.

Тэр-Ашт ни с чем не спутаешь. Там ты не гость, там ты дома. Там одно длинное дыхание, а не тысяча голосов. Это было оно и внук был в нём каким-то образом.

Дед поднялся и выпрямился во весь рост, постоял, давая крови дойти до головы, потом окинул взглядом облачный простор.

Облака внизу лежали плотным белым морем, такое же белое, как Тэр-Ашт, только глупое и слепое. Большую часть года в племени Чёрного Когтя не видно ничего, кроме облаков. Племя жило выше них, на трёх плато, соединённых каменными мостами, и облака были им не небом, а полом. Ходить по этому полу можно только на крыле.

Вдалеке, на южной кромке, дед различил тёмные точки. Юные всадники практиковались в утренних бороздах, нырках сквозь облачную плёнку и обратно. Молодые дрейки учились держать тело ровно, юные всадники учились не вылетать из седла на повороте. Дед смотрел и помнил, как когда-то надеялся, что среди этих точек однажды появится Аррен. Тонкий, гибкий, со своим зверем. Он знал, что у внука кровь чистая, отцовская и материнская, обе линии всадников. Не могло быть иначе.

А оказалось — могло, и теперь Аррен был там, внизу, под облаками, рядом с лиловой пастью, которая ползёт вверх и норовит сжать сердце любому, кто к ней слишком близко. В Клане мясников. У самой Мглы.

Дед постоял ещё немного. Потом запахнул накидку плотнее и пошёл вниз по тропе, ведущей с уступа в селение.

Камень шуршал под подошвами. Тропа была ему знакома до камешка. Здесь, у поворота, он когда-то учил Аррена не торопиться при спуске, ставить ногу всей ступнёй, а не носком. Здесь, у второго поворота, мальчик однажды поскользнулся и разбил коленку, и дед нёс его на руках до дома, ругаясь под нос на скользкий лишайник. Здесь, у третьего, открывался первый вид на родовое жильё.

Селение лежало на среднем плато, в подкове, защищённой от ветра гребнем. Дед видел сверху плоские крыши, выложенные сланцем, тёмные пятна очажных дымоходов, узкие проулки между домами, обнесённые невысокими каменными бортиками. У северной кромки стояли загоны для дрейков, выдолбленные в живом камне, открытые сверху, чтобы зверь мог вылетать прямо вверх, не разбегаясь. У южной кромки чернели Гнездовые Скалы, где старшие самки высиживали кладки.

Селение жило. Где-то стучал каменотёс. Где-то перекликались женщины у общего колодца. Где-то взвыл молодой дрейк, недовольный сменой ветра.

Дед смотрел сверху и видел теперь не дом, в котором прошла его жизнь. Видел место, которое совершило ужасную ошибку. Место, которое отвергло того, на кого род возложил больше надежд, чем имел права возлагать.

Холод продирал даже сквозь меховую накидку, но кожа и кости держали. У стариков племени, у тех, кто прошёл закалку и долгие годы летал высоко, тело держит холод дольше, чем держит душу.

Дед спустился к Громовому Очагу. Так назывался родовой дом, и название это было не для красоты. У дома действительно был свой очаг, не общий с другими дворами, и огонь в нём не гасили никогда. Считалось, что пока горит огонь Громовых, род жив. Дом стоял у самой скалы, задней стеной врастая в гранит, передней выходя на небольшой двор, обнесённый низкой каменной стеной. Кровля плоская, выложенная толстыми пластинами тёмного сланца. По карнизу шла резьба: переплетение крыла и нити, родовой знак.

Над входом висел старый череп Хан-Раха — только часть лба и надбровные дуги, вычищенные временем до жёлто-белого блеска. Это был не трофей, а знак, что в этом доме помнят дракона.

Дед прошёл под черепом, толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Внутри было тихо.

Так тихо в Громовом Очаге не бывало никогда, пока был жив род в полном составе. Сейчас же тишина стояла такая, какую бывает только в пустых каменных помещениях, где давно никто не говорит в полный голос.

Дочь умерла глупо и загадочно. Дрейк её, Буревестник, сорвался в воздухе ясным днём, без бури и ветра, вообще без видимой причины. Будто зверь вдруг решил, что больше не несёт хозяйку. Никто так и не понял, что произошло. Старейшины говорили о возможном надломе нити, шаманка Кремень бормотала про Мглу, которая иногда тянется и к небу, отец-имперец прислал короткое письмо с одним словом: «Принял». И всё.

Сын был в столице, на своём владыке, в имперской славе. Письма приходили раз в год, короткие, по делу.

Второй внук, младший, проводил почти всё время на Гранёном Поле, где юные всадники набивали руку в управлении дрейками, и спал там же, в Гнезде Птенцов, общем доме для тех, кто только-только обрёл своего зверя и не желает с ним расставаться даже ночью. Это считалось хорошим знаком. Парень рос всадником.

И оставались только дед и Айра-Кость.

Айра-Кость была хранительницей очага. В племени это была почётная должность, почётнее многих воинских. Хранительница знала, как поддерживать огонь, который горит десятилетиями, как варить пищу для всадников и для зверей, как принимать гостей родового дома, как говорить с шаманкой и как молчать со старейшиной. Айра пришла в Громов Очаг ещё при жизни матери Аррена, осталась после её смерти и не уходила.

Дед прошёл через сени в Длинный Зал. Так назывался главный покой родового дома. Длинный, потому что вытянут от входа в глубину скалы, узкий, с низким сводчатым потолком, выложенным плоскими камнями. По обеим сторонам шли каменные скамьи, покрытые шкурами горных овец. Посередине стоял Стол Крыла.

Стол был длинный, в восемь шагов, вытесанный из цельной плиты тёмного гранита. По краям шла та же резьба, что и над входом: крыло, переходящее в нить, нить, переходящая в крыло. У Громовых считалось, что за этим столом сидят не только живые, но и ушедшие предки, и поэтому стол всегда вытёсывали такого размера, чтобы хватило места всем, кого помнят. Восемь шагов — это была память на четыре поколения.

В обычные дни за столом сидели те, кто был в доме. В праздники — все, кому положено. В дни ухода — только хранительница и старший рода.

Дед сел на главный стул, в торце, у стены, под старой резной плитой, на которой были выбиты имена ушедших Громовых. Раньше он сидел здесь во главе всего рода. Теперь сидел во главе пустоты.

Огонь в очаге, что был врезан в боковую стену, горел ровно. Айра-Кость следила за ним, как за младенцем.

Время было обедать. Дед только подумал об этом, как дверь со стороны кухни приотворилась и в Длинный Зал вошла сама Айра.

Невысокая, сухая, с прямой спиной, какую держат до смерти только хранительницы. Волосы, седые до белизны, заплетены в две косы, уложены вокруг головы. На груди родовой знак Громовых, выцарапанный на пластинке из драконьей кости. В руках деревянный поднос с глиняной миской, накрытой плоским камнем, чтобы не остывала.

Она, видно, услышала его шаги ещё на тропе. Хранительницы слышат то, чего другие не слышат. Поднос поставила на стол перед дедом, сняла камень. От миски пошёл пар, пахнущий горячим жиром, луковым корнем и тёртой полынью. Рядом легла плоская лепёшка.

Айра не задавала вопросов никогда. За тридцать с лишним лет в этом доме она задала деду от силы дюжину вопросов, и все по делу.

Но сейчас она остановилась у стола и посмотрела на него.

— Всё ты видишь, Айра. Всё ты видишь, — тихо проговорил дед. — И как ни пытались от тебя глупые в этом доме хоть что-то схоронить, ни у кого никогда не выходило.

Айра не улыбнулась. Только повела плечом, будто отгоняя похвалу как муху.

— Хранительница потому и хранительница, Громовой. Дело моё хранить, а не о себе беспокоиться. А коли храню, так и вижу всё. — Она помолчала, подбирая слова. — Что тревожит вас? Из Чаши вы по обычаю возвращаетесь наполненный, согретый. С драконом своим повидались, с предками постояли, оно и греет потом до самого вечера. А нынче пришли сам не свой. На лицо снег лёг, а вы и не сбили.

Дед провёл ладонью по бороде, нащупал оставшуюся в волосах ледяную крошку, стряхнул в миску, не глядя.

— Если бы сказал я тебе, Айра, что Аррена видел в Тэр-Ашт, что бы ответила мне. Не криви сердцем. Как есть скажи.

Хранительница замерла. Глаза её ушли в угол Длинного Зала, туда, где на каменной полке стояла резная чаша с пеплом старого очага, перенесённая ещё из дома прадеда. Долго смотрела. Дед ждал. Он знал, что Айра не ответит сразу. У хранительниц своё время, как у дрейков своя высота.

— В Тэр-Ашт, — повторила она наконец, не оборачиваясь. — Аррен.

— В Тэр-Ашт. Аррен.

Айра медленно повернула голову.

— Сказала бы я, Громовой, что тогда это или счастье великое, или беда большая. Сами знаете, в Тэр-Ашт бывают и мёртвые. И живыми притвориться умеют, особенно те, кто ушёл недавно и тоскует по родной крови. Старейшины о таких рассказывали.

— Аррен жив, — сказал дед твёрдо. — Покинувшего твердь от живого отличить я ещё могу, Айра. Хан-Раха своего отличаю, и других, кто ушёл, отличаю. Этот был живой. И сгинул потом, быстро сгинул, будто его выдернули обратно. Мертвецы так не уходят. Так уходят те, у кого тело тянет за собой. Кто нить держит ещё непрочно.

Айра постояла ещё немного, глядя на деда внимательно, как умела глядеть только она. Потом сделала полшага ближе.

— Позволите с вами разделить стол, Громовой. Стоя такие дела вести тягостно.

— Спрашиваешь ещё, глупая. Садись.

Айра коротко усмехнулась уголком рта, обошла угол Стола Крыла и опустилась на соседнюю скамью, по правую руку от деда. По обычаю это было место хозяйки рода. Айра села так, как садятся хранительницы: прямо, не касаясь спиной стены, ладони на коленях. Не на хозяйкино место, а просто рядом со старшим.

— Стало быть, если жив, — медленно проговорила она, — то значит, нутро у него открылось. Зов прорезался. Поздно, но прорезался.

Дед не ответил. Смотрел куда-то в стол перед собой, в тёмное пятно гранита, где когда-то его отец прожёг камень углём, упавшим из трубки. Аппетита не было. Хотя ясно было почему.

— Айра, — сказал он тяжело. — Это серьёзно всё. Знаешь ведь. Я уже устал. Я Хан-Раха пережил, дочь пережил, Аррена за камень предков сам провожал. Думал, к весне уйду тихо, по нити. А теперь вот это. И груз такой возложен, что и не знаю, выдержат ли плечи. На меня. На старейшину рода. Если промахнулись мы там, у скорлуп…

Он замолчал. На душе было тяжело, в самом прямом смысле. Воздух застрял где-то под рёбрами и не хотел выходить, будто грудь забыла, как дышать на тверди после Тэр-Ашт. Дед сделал короткий вдох животом, как когда-то учил его собственный дед, ещё в детстве, перед первым полётом.

Воздух пошёл.

— Нужно гонца отправить, — сказал он. — В Небесный Трон. Самого быстрого. Из Крылоносцев кого-нибудь, лучше Сайру или Тенгира, у них дрейки молодые, выносливые. Пусть в точности передаст всё, что накажу. Чтобы Рэн сюда прилетел. Дела бросил, при дворе отговорился как сможет, но прилетел. Нужно убедиться, что след нити в Тэр-Ашт остался. Рэн силу имеет большую, больше моей нынешней. Он след учует, если покажу, где искать.

— Так вы бы в Тэр-Ашт сами его и нашли, Громовой. Зачем Крылоносца запрягать.

Дед поднял на неё глаза устало.

— Глупая ты, Айра, при всей твоей мудрости. В Тэр-Ашт и другие силы есть. Не одни предки да зовущие. Есть такие, кому знать про это пока не нужно. Если я сам пойду по следу второй раз, они увидят, что я ищу. И не след внука найдут, а меня. Понимаешь?

Айра поглядела на деда серьёзно. Потом коротко кивнула, без слов.

— Принеси мне, — сказал дед, — Говорящий Камень из малого ларца. И уголь. И воды кружку, чтобы я слова мог стирать, если ошибусь. — Он помедлил. — И ещё. Гонца…

Хотел было сказать «Сайру позови сюда», но осёкся. Нет. Не дело это перекладывать. Гонца к сыну старшего рода старший рода и выбирает, и наказ даёт сам, глядя в глаза. По чести. По сердцу. Иначе наказ не дойдёт. Иначе Рэн получит на пороге дворца чужой голос, а не отцовский.

— Нет, — сказал дед. — Гонца сам пойду выберу. И наказ сам дам. Ты неси, что просил, и ступай.

Айра посидела ещё несколько вдохов. Не торопилась. Хранительницы никогда не торопятся уходить, если чувствуют, что хозяин ещё не всё сказал. Потом поднялась, медленно. Положила ладонь на край Стола Крыла. На мгновение пальцы её коснулись резного крыла на углу, и дед заметил, что пальцы у неё шершавые, в тонких трещинах от очажного жара.

— Громовой, — сказала она тихо. — Груз этот не берите весь на себя. Три попытки не врут. Не могут врать. Так и драконы говорят, и старейшины. Если что-то иное вышло, значит, и не в попытках дело было. Тут разбираться надо иначе. И не одним вам.

— Знаю, — глухо отозвался дед. — Всё знаю. Ступай, хранительница. И язык за зубами держи.

Он осёкся.

— Прости. Глупо тебя об этом просить. Знаю, что доверять тебе можно. Иди.

Айра ещё раз кивнула, по-своему, едва заметным наклоном головы, и вышла из Длинного Зала тем же бесшумным шагом, каким вошла. Дверь на кухню за ней притворилась без стука.

Дед остался один за Столом Крыла.

Миска перед ним остывала. Пар от полынного жира поднимался всё реже. Огонь в боковом очаге трещал ровно, как тридцать лет назад, как пятьдесят.

Только что я говорил с дедом, и вот одна яркая вспышка, заполнившая собой всё. И я снова там, где сидел. Рука под чешуёй дрейка, ладонь на тёплой чаше между лопаток. Каменный пол под коленями. Холод, снег на щеках, тающий медленно. Будто ничего из увиденного и не было вовсе. Будто это был сон, но настолько ясный, что после него кажется, что сном была как раз вот эта реальность.

Уголёк глядел на меня. Дышал спокойно, размеренно, бока ходили ровно. По чешуе ещё пробегали тонкие искры, гасли, вспыхивали снова, всё реже. Смотрел на меня иначе, и нить, та самая, что раньше едва чувствовал под рёбрами, теперь стала плотнее. Уже не упиралась в невидимую преграду так сильно, будто что-то прорвалось, и она затекала в меня и в него. Да, пока что тонким ручейком, но шла насквозь.

И я услышал его — это было очень странно, совсем не похоже на мысли в голове, и не похоже на фантазию, когда сам себе подсказываешь, что зверь думает. Скорее, чёткое ощущение того, что во мне сейчас идут отзвуки чужого сознания, как зеркало. Дракон смотрел, и я смутно понимал, что в его глазах сейчас проходит именно это, и оно перетекает по тонкой нити, что соединяла нас.

«Я здесь, — говорил Уголёк. — Я вижу тебя.» Не словами, а образами и ощущениями, плотным узлом под горлом, который я почему-то понимал как «здесь» и «вижу».

— Ты видишь меня? — спросил я вслух.

Голос вышел сиплым, и как только произнёс, почувствовал, как по нити пошёл сигнал. Будто часть моего сознания, какая-то более тонкая его часть, подтянулась к нему, потекла к Угольку, и докатилась.

«Да. Вижу.»

Я сидел, глядя на дракона. Дыхание неровное от нового, непонятного и волнительного ощущения. Будто открылся ещё один слой реальности, о котором я и не подозревал. Знал, что есть культивация, есть Мгла, есть Резонанс. Слова знал. А вот так, чтобы внутри себя услышать чужое сознание, отдельное от своего, тёплое и не моё, такого я не знал.

— Ты понимаешь меня? — спросил тише.

Импульс побежал по нити. Прошёл с трудом, всё ещё цеплялся за какие-то невидимые препятствия внутри, но дошёл.

Дрейк чуть изменил положение головы. Шея изогнулась, он наклонился ниже и коснулся носом моего лба. В кожу уткнулся не только тёплый влажный нос, но и холодный край металлического намордника. Запах стоял рядом, серный и уже знакомый.

«Ты», — сказал дракон.

Через нить.

Одно слово.

Я замер. «Ты». Простое слово, обычное, оно работает только тогда, когда стоит рядом с чем-то ещё. Ты пришёл. Ты ушёл. Ты мой. А здесь оно пришло само по себе, голым, и в этом импульсе было что-то, чего пока не мог разобрать. Глубже, чем местоимение. Будто Уголёк назвал меня этим словом не как назвал бы кого-то другого, а как именно меня. Отдельно среди всех. Я слышал в этом одном «ты» и узнавание, и обращение, и что-то вроде имени.

Имя у дракона для человека.

Я пока не знал, как такое читать. Потом разберусь. Сейчас просто принял.

Перед глазами всплыло окно.

[ПРОРЫВ: ПРЕДЕЛ 1-го КРУГА ПРЕОДОЛЁН]

[Анализ источника энергии:]

[— Поле резонанса (Тэр-Ашт): подтверждённый контакт с предком-всадником]

[— Передача частиц резонанса извне: зафиксирована]

[— Дуальная природа сознания носителя: учтена в расчёте]

[Пояснение:]

[Опыт второй души — структурированные информационные единицы, обладающие свойствами, близкими к материальным частицам резонанса. В сочетании с прямой передачей из Тэр-Ашт это позволило усвоить объём, превышающий пропускную способность тела на текущем круге.]

[ИСКРА СВЯЗИ: 21 % → 50 %]

[Состояние: МЕНТАЛЬНЫЙ КАНАЛ ОТКРЫТ]

[Возможности: двусторонняя передача образов, эмоций, простых смысловых конструкций]

[Энергозатраты: ВЫСОКИЕ. Длительное удержание канала истощает носителя]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:]

[Текущий объём связи удерживается за счёт внешнего ресурса. При исчерпании возможен откат до уровня, соответствующего телу носителя (≤20 %).]

[Рекомендация: ускорить прорыв на 2-й круг Закалённого. Затем на 3-й. До исчерпания ресурса.]

Я смотрел на эти строки, и сердце стучало гулко.

Пятьдесят процентов.

Ровно половина пути от чужака к существу, с которым ты делишь одно дыхание. Ментальный контакт. Способность, которая меняет всё. Дрейк перестаёт быть зверем, которого ты понимаешь со стороны, по позам и звукам. Он становится тем, с кем ты говоришь напрямую.

И значит, всё, что я видел там, было настоящим. Сгусток тепла, который называл себя дедом Аррена. Бесчисленные линии, бегущие в стороны, я не знал, что они такое. Длинное дыхание, которое тянулось через меня. Поле резонанса. Другой слой реальности, к которому, оказывается, есть дверь.

Уголёк фыркнул с шумом, окатив мне руку струйкой тёплого пара через щель намордника.

Я взглянул на дракона.

В глазах у него переливалось что-то, чего раньше не замечал. Искры или отблески, или просто теперь видел по-новому, после того как реальность вокруг сдвинулась и встала под другим углом. Что-то изнутри, будто за зрачком его, шла работа, и теперь я мог в неё заглянуть.

Я провёл пальцами по тёплой чешуе у основания шеи.

— Уголёк, — сказал тихо.

Дрейк фыркнул коротко, с шипящим присвистом через намордник, и по нити пошло нечто. Будто чужое сознание у меня внутри развернуло свёрток, и в свёртке лежало значение, которое нужно разложить, чтобы понять. Я не услышал его сразу. Сначала почувствовал форму, потом тяжесть, потом смысл. Так читаешь незнакомое слово на чужом языке: сначала видишь буквы, потом догадываешься, что за ними стоит.

«Не Уголёк.»

Я замер. Рука осталась на чешуе.

«Ты дал мне это имя. Я слышал. Я принял. Ты можешь так звать. Ты связан со мной наполовину, и за это у тебя есть право.»

Импульс шёл медленно, через невидимые узкие места, но доходил.

«Но позволь меня звать так, как меня зовут.»

И следом по нити прошло имя, целиком, как оно есть у него внутри. Я попробовал поймать это и удержать словами на своём языке, и получилось плохо, потому что в имени было больше, чем человеческое ухо умеет различить. Низкий гул, отзвук тёплого камня в глубине горы, удар, какой бывает, когда тяжёлая порода ложится на тяжёлую породу. И ещё что-то длинное, тянущееся, будто эхо ушедшее в породу и вернувшееся.

Я попытался свести это в звук, который мог бы выговорить.

Получилось примерно так: Кар-Рох.

Понимал, что в его голове это звучит иначе, но язык у меня свой, человеческий, горло тоже своё, и большего выдать не мог.

— Кар-Рох, — произнёс вслух, осторожно.

Дрейк фыркнул снова, и на этот раз в фырканье было что-то одобрительное. По нити в середину груди пошло тёплое, как глоток горячего отвара после мороза.

— Что это значит, Кар-Рох? — спросил я, глядя на него. Голова шла кругом.

И снова в сознании развернулся свёрток.

Я пытался разобрать, что в нём. Имя оказалось чем-то вроде короткой памяти. Картинкой, запахом, ощущением. Камень, нагретый изнутри солнцем. Камень, в котором живёт тепло, потому что под ним глубоко, в породе, ходит огонь. Снаружи холодный, серый, обычный. А положишь руку, и чувствуешь, что внутри живой. Камень, который держит огонь и не отдаёт его сразу. Хранит.

«Тот, кто держит огонь под камнем», вот что в нём было.

Пока смысл раскрывался передо мной, я почувствовал, как темнеет в глазах. Как немеют пальцы и уходит тепло из рук, ног и груди, будто кто-то изнутри откачивает кровь. Это общение, эта раскрывающаяся передо мной чужая суть, всё это забирало силы быстрее, чем я успевал понять. Ещё немного, и я просто свалюсь здесь, у него под боком, и упаду на холодный камень.

Сделал глубокий вдох. Потом ещё один.

Кар-Рох отстранился от меня. Чуть отвёл голову, повернулся боком, глянул одним глазом внимательно. Будто понял, что мне плохо, и дал воздуху пройти.

Я оглянулся. Молчуна ещё не было. Времени тоже не было.

Снова посмотрел на дракона. Собрал, что было.

«Кар-Рох,» — попробовал не вслух, а только послать.

По нити прошёл слабый сигнал. Дрейк перевёл на меня глаз, и взгляд стал внимательнее.

«Здесь, где мы. Это плен. Я и ты. Оба.»

Дракон не двигался. Только смотрел, во взгляде было больше, чем у любого зверя, которого я видел в своей прошлой жизни. Больше, чем у волка, на которого годами смотришь через сетку.

«Ты должен делать то, о чём я попрошу. Когда попрошу, тогда. Я уведу нас отсюда. Вместе. Но ты должен слушать. И делать. Люди здесь хотят тебе зла. И другим. Если будем умнее, обманем их и уйдём. Обещай слушать.»

Кар-Рох выдохнул громко, через ноздри. Из-под намордника вырвалась струя тёплого пара, окутала всё в шаге от него, осела на чешуе мелкими каплями.

«Кар-Рох слушает полусвязанного, — пошёл по нити тонкий, уже истончающийся сигнал. — Полусвязанный скажет имя. Кар-Рох будет слушать.»

И тут я услышал шаги.

Знал чьи. Молчун. Шёл со стороны прохода, и судя по тому, как он шёл, нёс ведро.

«Аррен», — сказал мысленно. Толкнул это слово по нити последним усилием.

«Аррен», — прозвучало в моём сознании эхом. Чужим голосом. Голосом этого огромного, тёплого, спокойного зверя, у которого внутри камня жил огонь.

Кар-Рох ещё раз фыркнул. Потом подобрал лапы и медленно опустился на пол. Лёг. Голова на лапах, бока ровно ходят.

Я бросил взгляд через решётку направо. Молчун уже подходил, в одной руке деревянное ведро, тёмное от старой крови. В другой связка ключей. Шёл, поглядывая на меня.

Сил почти не осталось. Казалось, ещё секунда, и я просто рухну. Я схватился рукой за прут решётки. Холодное железо обожгло ладонь, и это помогло, привело в чувство на пару вдохов. Ноги ватные, будто из них ушла вся кровь и стояла где-то в животе.

Молчун подошёл, посмотрел на меня и нахмурился. Поставил ведро у решётки. Брови поднял вопросительно.

Я махнул рукой. Нормально, мол.

Сделал глубокий вдох, с трудом протолкнул воздух глубже, чем обычно. Потом ещё. Воздух пошёл. Голова прояснилась чуть.

Вышел из клетки. Дрейк лежал спокойный, как будто не было ни ночи без сна, ни тёмного взгляда с утра, ни этого всего.

Молчун заметил это сразу. Показал пальцем на дрейка, потом на меня, потом снова на дрейка. Глаза у него были яркие, живые, я редко видел его таким. Закивал быстро, развёл руки. Что ты сделал, спрашивал жест.

Я взглянул на Кар-Роха ещё раз и увидел теперь иначе. Не умного зверя, а существо, которое смотрит на меня так, как смотрит человек, стоящий рядом. Только куда яснее, чем смотрит обычный человек.

— Да, — сказал я Молчуну. Голос вышел сипло. — Успокоился. Кажется.

Молчун смотрел внимательно и долго. Взгляд странный — не то подозрение, не то удивление. И ещё что-то под этим, тяжёлое. Я не сразу понял что, потом понял. Зависть — тихая очень, кажется без злобы, но зависть. Десять лет парень искал то, к чему я подошёл за несколько недель.

— Спасибо, Молчун, — сказал я тише.

Он коротко махнул рукой, мол, чего там.

Я взял ведро. Тяжёлое, мясо тёплое ещё, парило слегка на холоде. Открыл клетку. Зашёл внутрь, медленно, чтобы не качнуло. Достал куски, положил рядом с лежащим дрейком. Свободную руку положил ему на голову, на плоское место между надбровными дугами, где чешуя гладкая.

«Поешь, Кар-Рох», — послал последний сигнал.

На этом всё. Больше я бы не выдал.

Голова закружилась. Я постоял согнувшись, ладонью опираясь на тёплую чешую, и подышал. Потом распрямился медленно.

Кар-Рох понюхал мясо. Бросил на меня короткий взгляд, и в нём было что-то простое домашнее, будто между нами уже всё было сказано. Зацепил кусок зубами через щель в наморднике, кое-как протолкнул дальше и принялся жевать.

Я смотрел, как он ест. Положил ему всё, что было в ведре. Пусть наестся. Ночь у него была плохая, а впереди дни ещё хуже могут быть.

Смотр. Вот о чём нужно думать сейчас, а не о том, что я только что говорил с дедом Аррена в каком-то белом поле. Смотр, и имперцы, и Пепельник, и срок, который тает. Нельзя, чтобы Кар-Роха забрали. Никак нельзя. Лучше готовить побег, чем отдать. Или, если получится, сделать умнее. Заставить Грохота оставить дрейка мне. Найти такой угол, чтобы им самим было выгоднее не отдавать.

Я закрыл клетку. Замок щёлкнул тяжело. Ключ повернулся в скважине, и тонкая нить под рёбрами осталась на месте, тёплая и тонкая, как ручеёк.

Вышел к Молчуну. Стоял рядом с ними молчал. Сил на разговоры не было, и на жесты не было, и на то, чтобы изобразить лицом что-то осмысленное, тоже. Просто стоял, опираясь плечом о камень стены, и смотрел, как Кар-Рох жуёт мясо. Жевал он медленно, с трудом протискивая куски через щель намордника, но ел исправно.

Молчун поглядывал на меня сбоку. Не лез. Видел, что мне худо, и видел, что говорить я сейчас не буду.

В голове было пусто. Я попытался прикинуть, сколько у меня времени до прогулки. Часа полтора, или час. Если Кар-Рох будет слушать, прогулка пройдёт без проблем. Он ляжет, когда скажу, встанет, когда скажу и Пепельник со своего уступа увидит ровно то, что должен увидеть.

Вот только нить я сейчас не удержу. Послать по ней слово у меня уже не выйдет. Нужно восстанавливаться, и быстро. Поспать бы хоть час.

[ОБНАРУЖЕНО: критическое истощение резонансных резервов носителя]

[Сценарий восстановления через сон/питание: недостаточно времени до полного восстановления]

[Поиск альтернативных путей:..]

[НАЙДЕНО: внешний реактив, ускоряющий восполнение резонансных резервов]

[Название (в традиции горных племён): «Тихий корень» / в имперском обиходе «спорыш-камень»]

[Эффект: краткосрочное восстановление пропускной способности канала, снятие симптомов перегруза, временное обезболивание нервной системы]

[Принцип действия: данные ограничены]

[Состав: данные недоступны на текущей стадии Системы]

[Местонахождение: данные недоступны]

Системное сообщение было предельно чётким, хотя всё остальное плыло и размывалось по краям. Спорыш-камень. Тихий корень. Я повторил про себя дважды, чтобы запомнить, потому что соображалось туго и слова цеплялись за вату внутри головы.

Спасибо, Система. Честно. Только где его взять за час до прогулки. Местонахождение скрыто, состав скрыт, и спросить не у кого, потому что любой вопрос про «корень для резонанса» в этом клане может прозвучать как заявка на яму. На будущее запомнил. Полезная штука, видимо, и попадётся когда-нибудь, если не у Молчуна в его склянках, то у Костяника, то ещё где. Сейчас придётся обходиться тем, что есть.

А есть у меня знания о сне. Полтора часа, фаза быстрая, фаза медленная, и тело хоть немного соберётся. Не идеально, но лучше, чем стоять тут и медленно валиться на бок.

Я повернулся к Молчуну.

— Слушай. Мне худо. Совсем. Ночью почти не спал, всё про мглорождённого думал, прислушивался к двери. И, кажется, простыл сверху. Голова плывёт.

Молчун чуть нахмурился, шагнул ближе.

— Я пойду отлежусь. Час. Полтора, если совсем худо. Прогулка по плану, всё как договаривались. Просто скажи там, что я могу немного задержаться. Если спросят, скажи, ходил за горячей водой к Костянику.

Под рёбрами кольнуло коротко и резко. Голову повело в сторону. Молчун подхватил меня под локоть и удержал. Рука сухая, крепкая.

Я поднял на него глаза.

— Сделаешь?

Молчун смотрел ровно. Глаза обеспокоенные, но за ними шла своя работа. Он явно не верил, что дело в простуде. Он не первый день меня видел, и не первый день видел, как люди выглядят после ночи без сна. Сейчас я выглядел иначе, явно не так и он это понял.

Но и сделать ему нечего. Спросить не мог, надавить не мог, и я был ему нужен не меньше, чем он мне. Он медленно кивнул. Приложил ладонь к своей груди, потом махнул в сторону загонов. Сделаю, мол, не беспокойся.

— Спасибо.

Я отлепился от стены и пошёл осторожно. Снег скрипел тихо. Морозило, и морозило не по-зимнему, а изнутри, как при лихорадке, когда тело путает холод с жаром и не знает, чего хочет.

Дома очаг разводить не стал. Сил не было даже на огниво. Повалился на лежанку как был и натянул сверху одеяло. Грубая шерсть пахла козой и пылью. Свернулся под ней, подтянул колени к животу, прикрыл глаза.

И вырубился, кажется, в ту же минуту.

Стук в дверь.

Открыл глаза и не сразу понял, где я и сколько прошло. Потолок низкий, тёмный, очаг холодный. Стук повторился, негромкий, но настойчивый.

Поднялся. Голова тяжёлая, но уже не пустая. Тело слушалось. Под рёбрами тёплая нить лежала ровно и не тянула из меня жилы.

[Резонансный резерв: восстановлен на 18 %]

[Состояние: удовлетворительное для короткого ментального контакта]

[Рекомендация: избегать удержания канала более 30 секунд]

Восемнадцать процентов: на пару посылов хватит, дальше нельзя.

Поплёлся к двери, отодвинул засов — на пороге стоял Молчун. Голова в снегу, плечи в снегу, журнал прижат к боку под накидкой. Лицо встревоженное. Кивнул в сторону тропинки коротко, резко: пора, ждут.

— Иду.

Закрыл за собой дверь. Замок щёлкнул, ключ провернулся туго.

Молчун пошёл впереди, я за ним. Снег падал крупный, тяжёлый, сыпался за воротник. Холод хорошо, холод сейчас кстати, стряхивал остатки сонной мути и возвращал ясность.

Главное, дойти. Главное, успеть сказать Кар-Роху одно слово, самое нужное, и удержать нить ровно столько, чтобы он понял. Дальше пусть смотрит на меня глазами и читает по жестам, как читал раньше уже. Важно, чтобы он держался плана и не выдал себя на первом же повороте.

И ещё одно. Уже сегодня возможно придется звать Пепельника. В голове складывалась схема, как уговорить его отложить смотр или сыграть на моей стороне, и схема эта была сырая, но другой не было. Аргументы имелись: дракон, привязанный к одному человеку, для имперской армии бесполезен. Дракон, который выйдет на смотр сырым, осрамит клан перед закупщиками. Дракон, которого нельзя показать, лучше дракона, которого показали и за которого стыдно.

Молчун обернулся через плечо. Я кивнул ему: иду, иду.

Ступени пошли вниз, к загонам.

Стрелки на уступах стояли неподвижно, четверо, по двое с каждой стороны. Псарей убрали всех, как и просил. Молчун держался в шаге от меня, точно тень. Я попросил его не просто стоять, а участвовать. Кар-Рох ждал перед нами, опустив голову на уровень моей груди, и смотрел только на меня. Всё его существо обращено в одну точку, и точкой этой был я.

В глазах стояло доверие, как камень, согретый изнутри.

Молчун рядом, кажется, перестал дышать. Я знал, что у него внутри сейчас собралось столько вопросов, что хватит на год разговоров, и отвечать на них рано или поздно придётся. Но не сейчас.

Высоко на верхнем уступе стоял Пепельник. Серый плащ, прямые плечи, руки за спиной. Перед спуском я сказал ему коротко, что возможно, через час ему придется сойти самому, попробовать поработать со зверем. Видел, как у него на мгновение расширились зрачки, но лицо осталось ровным. Кивнул.

В голове у меня шла работа. Как сделать так, чтобы Кар-Роха не забрали раньше срока, и при этом не лишиться возможности с ним заниматься. Если покажу слишком много, его упакуют. Если слишком мало, заберут у меня. Где-то на дне мыслей крутилось ещё другое. Седло. Упряжь. Тропы вниз с Гребня. Каша, в общем. Но снаружи я держался ровно.

— Держись рядом, — сказал Молчуну. — Всё время. Не отставай.

Молчун кивнул. Лицо сосредоточенное и серьёзное.

Я пошёл вокруг дракона медленно, всем видом показывая, что зверь спокоен, что я могу пройти даже там, где к дикому дрейку лучше не соваться никогда. Сзади. Со стороны хвоста. У задней лапы, где удар когтя сносит человека, как тряпку. Молчун перебирал ногами быстро, чтобы не отстать. Кар-Рох следил за мной, поворачивая голову, гребень шёл волной по шее.

Мы вернулись к его морде. Я остановился. Поднял руку, ладонь вниз, резко.

— Лежать.

По нити пустил мягкий, короткий импульс. Не команду даже, а просьбу. Ляг. Энергию берёг, ментальный канал держать дольше пары секунд не стал. Дракон перевёл глаза на Молчуна. Потом снова на меня. Подобрал передние лапы и грузно опустился. Цепь звякнула за шеей. С неба посыпался крупный снег, лёг ему на гребень, плечи и спину. Вдруг стал похож на скалу, которую кто-то высек в форме дракона и забыл здесь.

Молчун коснулся моего плеча. Глаза у него были дикие, говорящие за десятерых. Как. Как ты его заставил.

Я не ответил. Отвернулся.

Подошёл к Кар-Роху ближе, положил ладонь на чешую под глазом, на гладкое место у скулы.

«Ошибайся», — пустил по нити мыслеобраз. — «Сопротивляйся. Делай вид, что не понимаешь. Так нужно.»

Дракон недовольно фыркнул. Из глубины его пошёл низкий тихий рык, будто огрызнулся, но по нити прилетело другое.

«Так?»

И следом:

«Не нравится. Сделаю. Аррен. Старший. Полусвязанный.»

Тепло прошло по груди. Я убрал руку и отступил к Молчуну.

— Стой, — сказал я и поднял ладонь вверх, пальцы растопырил.

Кар-Рох уже стоял. Покосился, переступил передней лапой. Сделал шаг вперёд. Я нахмурился, повторил жест жёстче.

— Стой!

Дракон замер, опустил голову. По нити, очень слабо, прошла насмешка. Будто он знал, что играет, и игра ему даётся.

— Ко мне, — кулак к себе.

Зверь не двинулся. Стоял, глядя поверх моего плеча, будто там было что-то поинтереснее. Я повторил жест. Молчун рядом напрягся.

— Ко мне.

Кар-Рох сделал один тяжёлый шаг. Остановился. Цепь натянулась, провисла. Я не торопил. Пусть будет так, будто доходит со второго или третьего раза. Имперцам это понравится меньше, чем идеальное послушание. Имперцам нужен дрейк, который слушает любого. Сырой материал, доведённый только наполовину, выглядит хуже готового.

— Ко мне, — повторил.

Он подошёл. Положил морду чуть в стороне от моей ладони.

Время шло. Снег сыпал ровно, ложился на плечи, на меховой воротник и гребень дракона. Стрелки на уступах не шевелились. Молчун ходил рядом и молчал так громко, что у меня закладывало уши.

Я пробовал «пасть». Щёлкнул пальцами у его морды. Кар-Рох открыл челюсти, но медленно, будто нехотя, раза с седьмого или восьмого.

«Крыло» — круговое движение кистью. Дракон скосил на меня глаз. По нити пришло сухое: «Не буду». Я подумал что так даже лучше, пусть какой то эллемент не получится вовсе.

— Тихо, — кулак перед грудью.

Кар-Рох до этого молчал, и команда вышла зря. Но я её всё равно подал, для уступов наверху. Пусть видят, что я работаю системно.

В какой-то момент он начал нервничать без моих просьб. Цепь натянулась, он переступил, потом повернулся вокруг себя широко. Снег закружился. Цепь обвила его шею с другой стороны. Из ноздрей пошёл пар, гуще обычного. Дракон фыркнул, ударил хвостом о камень. Молчун рядом сделал полшага назад.

Я остался на месте. Это было настоящее, а не игра. Цепь его раздражала всерьёз, и злость поднималась изнутри быстрее, чем тот успевал её задавить.

— Стой, — сказал тихо. Поднял ладонь.

Кар-Рох развернулся к нам. Гребень встал торчком. Из глотки пошёл низкий рык — настоящий и злой. Молчун замер. Я почувствовал, как стрелки наверху подняли арбалеты.

— Стой, — повторил ровно. — Стой.

По нити пустил тонкое и тёплое. Я здесь. Цепь снимем потом. Сейчас стой.

Дракон зарычал ещё раз, уже глуше. На Молчуна. Тот стоял неподвижно. Кар-Рох переступил, нагнул голову, обнюхал воздух у его груди. Гребень опустился медленно. Хвост лёг на снег.

Я выдохнул и поднял руку.

— Лежать.

Зверь лёг, но не сразу. Сначала постоял, поглядел в сторону, будто решая. Потом опустился. Цепь снова звякнула.

Молчун покосился на меня. Лицо было серое.

Я взглянул вверх. Пепельник стоял там же, где стоял час назад. Снег лежал у него на плечах ровным слоем. Рук из-за спины он так и не вынул.

— Хорошо, — сказал негромко, скорее себе, чем кому-то ещё, и отошёл от дракона.

Молчун стоял там же, где я его оставил и смотрел на Кар-Роха, в глазах у него было что-то, чего раньше не видел. Что-то ближе к тому, как смотрят на огонь, когда давно не видели огня.

Я подошёл к нему вплотную, чтобы говорить тихо.

— Слушай меня внимательно. Сам всё видел. Зверь нервничает, но дело идёт. Идёт неплохо. Только сырого дрейка отдавать имперцам сейчас, это, Молчун, очень большой риск. Из него можно вылепить послушного. Можно. Но послушного пока что мне одному. Чтобы он начал слушать других, нужно ещё много. Не день, не два.

Молчун не моргал. Слушал.

— Если ты со мной, если по правде на моей стороне, нужно, чтобы ты донёс это наверх. Я не донесу. Меня услышат, кивнут и сделают по-своему. Тебя, может, послушают. Нам нужно ещё время. Иначе смотр обернётся бедой. Пусть приходят. Пусть смотрят. Пусть видят, как я с ним работаю, какой у него потенциал. Но пусть дадут ещё неделю. Максимум. И они получат готового, послушного зверя.

Молчун опустил взгляд на ладонь, в которой держал журнал. Пальцы у него чуть подрагивали. Я видел, как у него внутри идёт работа, как взвешивает каждое слово. Он был тем самым рычагом, которого мне не хватало. Молчун не говорил, но его слышали в тех вопросах, в которых меня бы не послушали никогда. Кнутодержатель загонов, десять лет стажа. Голос без голоса, к которому в клане привыкли прислушиваться.

Он поднял глаза и кивнул коротко. Потом ткнул пальцем в сторону верхнего уступа, где стоял Пепельник, и провёл ладонью себе по горлу, будто отрезая. Жест в клане однозначный. Скажу. Сделаю.

— Спасибо, — сказал я. — Очень нужно. Очень. Если сейчас провалим, если заторопим, второго раза не будет. А он нам нужен, чтобы поменять тут всё. Ты ведь этого хочешь, Молчун. Я знаю.

Смотрел ему в глаза прямо и врал. Поменять здесь нельзя ничего. Эта машина старше меня, старше Молчуна, старше всех, кто сейчас стоял на уступах. Но мне нужно было, чтобы он поверил, что можно. Это сидело у него где-то очень глубоко, под шрамом на горле, под десятью годами молчания. Я знал это и пользовался этим. Иначе не выжить.

Лицо у парня прояснилось — он снова кивнул твёрже. Потом развёл руками и показал на себя, потом на дракона. А мне? Можно попробовать?

Я взглянул на Кар-Роха. Тот лежал, голова на лапах, глаз чуть приоткрыт. По нити под рёбрами оставалась тонкая ниточка, на один короткий посыл, может, на полтора. Дальше пусто.

— Можно, — сказал я, не глядя на Молчуна. И в ту же секунду пустил по нити

«С ним тоже. Но делай хуже.»

Кар-Рох медленно перевёл глаз с меня на Молчуна. Из груди у него пошёл низкий рык — оценивающий. И я увидел по его глазам, как дракон читает Молчуна. Будто за тощей фигурой кнутодержателя, за его шрамом и осторожными жестами зверь видел что-то ещё. Что-то, чего, может, и я не видел.

Догадка кольнула под рёбрами. Может, Молчун скрывал о себе больше, чем показывал. Может, эти его склянки, синий пар, рыжие чернила в журнале, всё это было не от любопытства одного. Я не знал. Это была только догадка, и сейчас не время её разворачивать.

Молчун сглотнул. Покосился на меня.

— Осторожнее, — сказал я тихо. — Держись уверенно и ровно. И главное, Молчун. Главное. Забудь сейчас про клан. Если драконы тебе близки по-настоящему, если ты их любишь так, как, кажется, любишь, тогда здесь, в этом загоне, должен остаться только зверь. Пепельник наверху пусть исчезнет. Стрелки пусть исчезнут. Я пусть исчезну. Только ты и он. Понял меня?

У Молчуна на секунду дёрнулось лицо. Будто я его поймал за чем-то, о чём он сам себе не признавался. Потом парень твёрдо кивнул.

— Хорошо. Давай. Только жестами. Базовые команды. Я отойду.

Он испугался, я это видел. Кадык дёрнулся над шрамом.

— Нормально всё будет, — сказал я. — Иди.

Сделал несколько шагов назад. Снег скрипнул под подошвами. Я остановился у каменной стены, скрестил руки на груди и стал смотреть.

Старался не думать о плохом. Кар-Рох уже принял Молчуна, тогда, в клетке, через мою руку на загривке, через моё «свой». Принял. Только, кажется, не до конца. Посмотрим, что из этого выйдет.

Молчун шагнул к дракону. Шёл ровно, плечи держал развёрнутыми, подбородок поднял чуть выше обычного. Старался. Я смотрел сбоку и видел всё, чего он сам про себя не знал. Тянуло его к зверю по-настоящему. Сочувствие у него было живое, не показное. Только за этим живым стояла другая стена. Десять лет в клане. Шрам на горле. Привычка оглядываться на верхний ярус прежде, чем сделать шаг.

У меня в той прежней жизни такие попадались среди молодых. Учились годами, читали всё, что можно прочитать, ходили на семинары, кивали в нужных местах. А когда дело доходило до зверя, что-то у них внутри не пускало. У одного гордыня, у другого сомнение, у третьего страх перед старшими. Молчун был из третьих. Он мог сколько угодно копаться в своих свитках по ночам, но днём, при свете, между ним и драконом всегда стоял Пепельник.

Кар-Рох коротко глянул на меня — в глазу прошло понимание. Будто сказал: вижу, кого ты ко мне привёл. Потом перевёл взгляд на Молчуна и стал его разглядывать долго и тяжело.

Молчун остановился в трёх шагах. Поднял ладонь вверх, пальцы растопырил. Стой.

Дракон стоял и так. Не двинулся, не отреагировал. Просто смотрел.

Молчун помедлил, опустил руку. Потом сделал жест к себе, кулак сжат. Ко мне.

Кар-Рох не пошевелился — из глотки пошёл низкий рык. Будто зверь говорил: ты не он. Не пробуй носить чужое.

Молчун замер.

Кар-Рох переступил передними лапами. Цепь звякнула. Гребень у него пошёл волной, поднялся. Снег сыпался ему на плечи, и тот встряхнулся коротко, по-собачьи. Хвост ударил о камень.

Я покосился наверх. Стрелки на правом уступе чуть подались вперёд. Левый стрелок поправил арбалет на сгибе руки. Я почувствовал, как внутри подобралось.

— Молчун, — сказал громко, чтобы он услышал через ветер. — Покажи ему, что ты достоин. Он не слушает того, кто сам себе не верит. Давай.

Молчун дёрнулся, как от пощёчины. Глянул на меня через плечо. В глазах метнулись страх, обида, что-то ещё, чему я названия не подобрал. Потом повернулся к дракону.

Постоял и вдруг хлопнул в ладоши резко, один раз. Так, как делал я. Видел, запомнил.

Кар-Рох вздрогнул от неожиданности. Перестал переступать. Посмотрел на Молчуна заново, будто только сейчас его и заметил.

Молчун выдохнул через нос. Поднял ладонь, опустил резко вниз. Лежать.

Дракон стоял и смотрел.

Молчун повторил жест жёстче.

Кар-Рох фыркнул. Из ноздрей пошёл пар. Постоял ещё, будто примеряя, потом начал опускаться медленно с большим скрипом. Сначала передние лапы согнулись, потом задние подобрались. Лёг. Положил голову на лапы. Глаз приоткрыт, смотрит на Молчуна.

Молчун не двигался секунд десять. Просто стоял. Потом плечи у него опустились, и я понял, как он держал их всё это время. Грудь у него ходила часто.

Я подошёл сбоку. Положил ему ладонь на плечо. Под рукой плечо подрагивало мелкой дрожью.

— Отлично, Молчун. По-настоящему отлично. На сегодня хватит. С Пепельником повременим, рано ему сюда спускаться.

Молчун кивнул не глядя на меня, смотрел на дракона.

Я подождал, пока он повернётся. Когда поднял на меня глаза, я смотрел в них. В то самое место, где он был на моей стороне, а не на стороне клана. Место это в нём было, я его видел. Запрятано глубоко, под десятью годами, под шрамом, под привычкой.

— А теперь, Молчун, я тебя ещё раз попрошу. Донеси наверх. Что нам нужно больше времени.

Парень сглотнул. Кадык прошёл над шрамом и обратно. Я видел по его глазам, что он понял всё. И то, что я сделал за несколько недель, никто из клана не делал и за десять лет. И то, что зверь сейчас послушал его, Молчуна, и в нём от этого что-то поднялось — жадное, голодное, почти болезненное. Желание продолжить. Желание ещё раз почувствовать то, что он только что почувствовал.

Он закивал часто. Хлопнул себя ладонью по груди. Сделаю. Поговорю.

Я кивнул в ответ.

— Хорошо, Молчун. Хорошо. Заведу его обратно.

Подошёл к дракону. Поднял руку, ко мне. Кар-Рох встал тяжело, с шумным выдохом. Я пошёл к клетке, он следом, цепь волочилась по снегу. Жестами, без посылов по нити. На мысленные команды сил уже не оставалось совсем. Под рёбрами было пусто, тонкая нить лежала тихо, как погасший фитиль.

В клетке Кар-Рох улёгся в свой угол. Я перестегнул цепь на короткую, провозился дольше обычного, пальцы плохо слушались. Замок на двери щёлкнул, ключ провернулся туго.

Снаружи Молчун ждал. Я вышел и кивнул ему. Парень показал в сторону верхнего яруса. Я туда. Пошёл.

Я постоял ещё немного у клетки. Снег сыпал ровно. Внутри у меня было тяжело и пусто разом. Хотелось сесть здесь на холодный камень, и не вставать. Спать. Поесть горячего. Снова спать.

Вечером ещё Купание. Думал, не отменить ли его. Сказать Тени, что плохо, что не дойду. И сразу понял, что не скажу. Такую роскошь я себе позволить не мог. Тень ждать не будет, у Тени свои сроки. И ещё одно, маленькое, но важное — в тайной пещере, на восточном карнизе, лежал дракончик, которому нужно поесть. Сухарь без меня сегодня не получит ничего, если Тень сегодня уйдёт.

Я толкнулся плечом от стены и пошёл наверх, к своему дому.

Дома наскоро поел холодной каши с куском солонины, еду что принесли мне пока меня не было, пожевал, не чувствуя вкуса. Лёг, не раздеваясь, и провалился ещё часа на полтора. Проснулся от того, что в висках стучало ровнее, и под рёбрами вернулась тонкая струна, та самая, что держала нить с Кар-Рохом.

Сел на лежанке, потёр лицо ладонями. Мысль пришла сама. Тихий корень. Спорыш-камень по имперскому обиходу. Система подкинула это утром, и я это отложил в сторону: где взять, у кого спросить, как спросить, чтобы не вызвать ненужных глаз. Сейчас, на свежую голову, вырисовывалось одно. Костяник. Если у кого в клане и водится такое, то у него. А если не водится, может, хотя бы скажет, что это вообще такое и где искать.

Спрашивать нужно осторожно: не как зоопсихолог, который читал в Системе строчки про резонансные резервы, а как мальчик из племени, у которого что-то болит и которому шаманка давала какую-то траву. Потоньше.

Накинул меховую и вышел.

Лекарьская стояла там же, где всегда. Дверь поддалась со скрипом, на меня дохнуло знакомым, горьким духом. Травы, кровь, пот. Я шагнул внутрь и сразу увидел Костяника.

Сидел на табурете спиной ко мне перед койкой, наклонившись. Что делал, я со спины не разобрал. Сделал ещё пару шагов, и Костяник обернулся через плечо.

— А, ты. Чего надо, Падаль? — спросил буднично. Будто я пришёл за лишней горстью соли.

Он чуть откинулся назад, и за его плечом я увидел того, кто лежал на койке.

Молодой парень. Лицо в плотных гематомах, левый глаз заплыл совсем, правый щёлкой. Губа разбита, на подбородке корка засохшей крови. Дышит тяжело, через рот.

Шило — тот самый, что пришёл в клан вместе со мной. Тот, что предал меня в первую ночь, а потом, дрожа, просил прощения у барачной стены.

Я подошёл ближе.

— Шило, — сказал тихо.

— А, этот? — Костяник скосил глаз на парня. — Да, кажись, так и звать. Шило.

— Что с ним?

Костяник медленно повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел красноречиво. Мол, ты что, глаз не имеешь? У парня всё на морде написано, читай, не ленись.

Я выдохнул через нос. В бараке ничего не меняется. Травля, кулаки, ночные разборки за лишний кусок.

— За что его так, не знаешь?

— А мне почём знать. — Костяник усмехнулся.

— Ну про меня же знал, когда я попал.

— Так про тебя чего не знать. Тебя Трещина сразу пометил, да и я с первого взгляда понял, парень не простой. А этот, Шило твой… — Он пожал плечами. — Ты на него глянь толком. Не жилец он тут. Или виверна его поломает, или Мгла заберёт на Купании, когда попробует прорваться дальше по кругу. Или сам с ума сбрендит к концу зимы. Я таких сразу определяю. По первому взгляду. У меня глаз набит.

Я опустил взгляд и помолчал.

Кольнуло от бессилия, но везде успеть нельзя. Где-то ты вытаскиваешь зверя из клетки, где-то такой же мальчишка лежит с разбитым лицом, и ты ничего не можешь сделать, потому что у тебя свой счёт времени, свой счёт сил, дракон в загоне ждёт, ребёнок-теневой в пещере ждёт, Мгла поднимается, и тебе одному всё это не закрыть.

Почему клан не эвакуируется. Тень предупреждал. Мглоход говорил прямо, через неделю поднимется такое, что хребет выгребет, а Грохот сидит наверху и считает имперское серебро.

— Ясно, — сказал я. — Цел будет? Сейчас, после побоев.

— Подлатаем, куда деться, — буркнул Костяник. — Голову не пробили, и ладно. Рёбра целы, грудь дышит. Полежит у меня дня три, потом обратно в барак. Ты-то зачем пожаловал? Горечь утром принял, больше не налью, помрёшь.

Он встал. Снял с гвоздя у стола засаленную тряпку, вытер пальцы. Повернулся ко мне прямо. Глаза профессиональные.

— Слушай, — сказал я. — Да, есть один вопрос.

— Какой? Говори.

— Да даже не знаю, как подойти, чтобы ты ладно понял.

Костяник усмехнулся одной щекой.

— Ну тут уж как пойму, так пойму. Сам знаешь.

— Понимаю. — Я почесал щёку, изобразил неловкость. — Худо мне последнее время. Я ж с драконами без кнута работаю, ты в курсе. И там у нас в племени были… ну, штуки кой-какие. Племенные. Они помогают, только силу из нутра жрут. А дел невпроворот. Вот, в общем. У нас в племени для такого случая был тихий корень. Или, по-имперски, шаманка как-то иначе называла… спорыш-камень, кажется. Я сам толком не знаю, что это. Мне его только шаманка перед яйцами давала. Тогда хорошо помогало, силы прибавляло. Сейчас бы пригодилось. У тебя случаем нет такого?

Костяник замолчал. Лицо как-то переменилось, буднишная усмешка сошла. Мужчина поглядел на меня внимательнее, чем следовало бы за такой легко поданный вопрос.

— Тихий корень, говоришь.

— Ага. Он самый.

Костяник отвернулся. Прошёлся по лекарьской, медленно, переваливаясь. Я снова невольно посмотрел на Шило. Знатно его отделали. Лицо как тесто, в которое долго месили кулаком. Ублюдки.

Костяник дошёл до своего стола, постоял спиной ко мне. У меня в груди мелькнула наивная надежда, что сейчас он наклонится, выудит из-под стола глиняный горшочек и протянет: вот, бери, грызи на здоровье. Но я её сразу одёрнул. Лёгких путей в этом клане не бывает. Если что-то достаётся легко, потом за это платишь дорого.

Он обернулся ко мне.

— Говоришь, силу восстанавливать.

— Ну да. Вроде того, что я помню. Действует так как-то.

Старался говорить просто. Будто пацан из племени, который ничего толком не понимает и действует по наитию, потому что шаманка велела.

— А какую силу? — спросил Костяник негромко.

— Ну… в смысле? — я чуть нахмурился, изобразил недоумение.

Костяник медленно подошёл ближе. На лице уже не было ни усмешки, ни будничности — лишь цепкий взгляд, который щупал меня, как щупают кость на перелом.

— Ты меня за дурака-то не води, Падаль. Я ведь не из горных. Имперский я, сам знаешь. И книжек в своё время прочёл больше, чем ты мисок горечи выхлебал. Спорыш-камень всадники пьют. Связанные. У кого нить уже идёт от сердца к сердцу, и кому надо канал прочистить, когда выгорел. А ты у нас кто, напомни? Беспутный. Отверженный. Трижды скорлупа промолчала, на весь клан слух. Так зачем тебе, беспутному, спорыш-камень пить? А?

Я замолк. Постарался выдохнуть незаметно, но напряжение уже подкатило к горлу, и я понял, что дыхание выходит обрывисто.

Костяник стоял в двух шагах и смотрел.

Не глуп лекарь. Не глуп. Знал я это с первой встречи, но всё равно сунулся. Потому что больше идти не к кому было. Теперь нужно разбираться.

Костяник смотрел пристально, и в глазах у него всё-таки светилась едва различимая усмешка. Будто говорил ими: ну давай, Падаль, выкручивайся, поглядим, что ты там сообразишь.

Я понимал, что у меня сейчас одна тактика, и других нет. Стоять на своём твёрдо. Отыгрывать парня, которого в племени не особо посвящали в большие дела, а потом и вовсе отправили подальше. Я не великий всадник, а мясо, которое списали и отдали в Узду.

— Костяник, не знаю, чего ты там подозревать начал, но скажу как есть. Я не знаю, что такое спорыш-камень и кто его пьет. Что его всадникам дают, тоже не знал. У нас в племени была шаманка, давала его перед ритуалами. Я только и запомнил, что после него силы прибывали. И название запомнил, тихий корень. Вот и всё, что у меня есть.

Костяник молчал. Я выдохнул сквозь зубы и продолжил, стараясь говорить ровно, без надрыва.

— Сейчас мне худо. Навалилось всякого, от меня ждут чудес, а у меня внутри уже скребётся по дну. Я про этот корень и вспомнил, потому что больше ничего на ум не пришло. Пошёл к тебе без задней мысли, прямо. Сам посуди, будь оно секретное, стал бы я к тебе с этим соваться, зная, что могу проколоться?

Костяник отвернулся. Постоял молча, разглядывая стену, потом тяжело прошёл к табурету и опустился на него. Дерево скрипнуло под ним. Напряжение в плечах у меня чуть отпустило. По краю прошёл, кажется.

— Не знаю, Падаль. — Он почесал щёку короткопалой ладонью. — Может, и не пошёл бы. А может, и пошёл. Может, ты подумал, что Костяник простачок, отписывает горечь по первому требованию, и здесь тоже прокатит.

В глазах у него по-прежнему сидела усмешка.

— Нет, так я не думал, — сказал я. — Если у тебя ничего такого нет, ну, ладно. Просто и спросить больше не у кого.

Он покивал своим мыслям. Потом вытер пальцы о тряпку, висевшую у локтя.

— Слушай сюда. Если силы кончаются, я тебе могу кое-чего выдать. Но ты ведь сказал, что какими-то племенными штуками пользуешься. Правильно понял?

— Ну да. Пою драконам, чтобы успокоить. Думал поначалу, что просто песня. Вибрация такая, дед когда-то показывал. А как запел по-настоящему, так и почувствовал. Ноги ватные делаются, голова кружится. Сил не остаётся вообще. Хочется только дойти до своей хижины и завалиться на лежанку.

Костяник слушал, не перебивая.

— Так ведь не могу этого, сам посуди. Драконы. Купание каждый вечер, теперь ещё с Тенью хожу. Молчуну отчитываться надо.

Сказал и тут же про себя зацепился. Сегодня с отчётом-то и пронесло. Молчун, видать, был под таким впечатлением от работы у клетки, что просто забыл. Хорошо, что забыл. Один камень с плеч.

— В общем, я понял, Костяник. Нет так нет. Как-нибудь справлюсь. Ты Шило подлатай лучше, больно глядеть на парня.

Костяник усмехнулся в нос, повернулся к лежащему. Взял со стола что-то странное, похожее на тёмную губку, мокрую и плотную, очевидно живое или когда-то живое. Принялся осторожно прикладывать к гематомам, одну за другой. Шило едва шевельнулся, выдохнул сквозь разбитую губу.

— Ладно, не дрейфь, Падаль. — Костяник говорил, не глядя на меня. — По большому счёту спорыш-камень не то чтобы сверхредкость. Растёт и у нас на Хребте, если поискать. Где искать, я тебе не скажу, не моё дело. А вот приготовить, если корень принесут, приготовить смогу.

Он покосился на меня через плечо.

— Только учти, пацан. Я доложу наверх о том, о чём ты просил. Место мне моё дорого. Если что выйдет отсюда такое, что клану навредит, последствия будут не для тебя одного. Лекарьская у меня одна.

— Так конечно, Костяник. Я и сам могу наверху сказать, если понадобится. Они ведь и так знают, что я с племенными штуками работаю. Думаю, дадут добро. Чтобы силу мне подлатать, без неё работа встанет.

— Силу, говоришь.

Он опять отвернулся к Шило. Голос у него стал ровнее.

— Странно это всё, Падаль. Силу используешь, а яйцо тебя отвергло. Не вяжется. Сам понимаешь.

Я помолчал. Искал, что ответить, и не нашёл ничего лучше правды. Хотя бы наполовину.

— Понимаю, Костяник. Сам понимаю прекрасно.

Он кивнул сам себе. Будто ответ его удовлетворил. Хорошо, что не стал юлить. С этим лекарем юлить опаснее, чем с Иглой на узкой дорожке.

— Ладно. — Костяник смочил губку в плошке, отжал, снова приложил к скуле Шило. — Спорыш отыскать можно. Тебе нужно к Жилке. Знаешь его? Нет, не знаешь. Он у нас собиратель. Травы, корни, всё, что на Хребте растёт. Сидит на Среднем ярусе, за кожевенным навесом. Не пройдёшь, от его хижины тянет за версту разными запахами, как из бабкиного сундука. Сходи, познакомься. Скажешь, я просил подсобить. Подскажет, где искать. Может, у него в запасах что-то и завалялось. Они тут травы для всадников редко держат, нам ни к чему, но мало ли.

Он посмотрел на меня, потом махнул рукой. Иди, мол, не мозоль глаза.

Я улыбнулся искренне.

— Спасибо, Костяник.

Лекарь отвернулся к Шило и больше на меня не глядел. Я толкнул дверь и вышел из лекарьской.

Закутался в меховую плотнее, натянул капюшон. Снег сыпал крупный, валил уже сплошной стеной, и пока шёл к кожевенному навесу, плечи и грудь засыпало по новой. За навесом потянуло знакомым духом, который я раньше всё никак не мог распробовать, проходя мимо. Думал, дубильня. Оказалось, дубильня вперемешку с чем-то ещё. Едкое, травяное, с ноткой плесени и чего-то сладковатого, как подгнившее яблоко.

Шёл и прокручивал в голове разговор с Костяником. Вышло вроде неплохо. Если донесёт наверх, ну и пусть доносит. Юлить я не собирался. Скажу там то же, что сказал ему. Племя, шаманка, корень для сил. Аррен-отвергнутый, который помнит обрывками. Эту роль я ношу как тёплую накидку, и она пока меня греет.

Хижина у Жилки оказалась мелкой, едва выше моего роста. Крыша заметена так, что от снега остался только горбик. Из щели в кровле выходил тонкий дымок, и тот самый запах шёл оттуда же, разбавленный гарью.

Я постучал.

За дверью пошумело, потом она дёрнулась и отворилась. На пороге стоял низкий мужичок, мне до плеча. Жилистый, плечи широкие непропорционально росту, руки висели длинные. Лицо обветренное, кожа дублёная. Под носом редкие седые усы, два-три волоска торчали в стороны. Глаза серые, маленькие, прищуренные, и смотрели они так, будто я уже чем-то ему задолжал.

— Чего надо? — Голос у него вышел тонкий, почти бабий, но интонация такая, что если ляпну не то, мне сразу прилетит в челюсть, и мужик не побрезгует.

Меня это почему-то развеселило. Улыбку я задавил.

— Вечер добрый.

— Ну.

— Я от Костяника. Он направил.

— От этого беса. — Жилка пожевал ус. — Говори, чего надо.

Стоял в проёме плотно, и пускать меня внутрь явно не собирался. Снег ему садился на плечи, на седой ус, а ему хоть бы что.

— Спорыш-камень мне нужен. Или тихий корень, как его у нас наверху называли, откуда я родом. Костяник сказал, у вас может в запасах быть. Или хоть подскажете, как выглядит и где добыть.

Жилка постоял, пожевал губы. На меня глянул снизу вверх, оценивая.

— Нет у меня камня. Тебе он на кой?

Объяснять не хотелось, заново гонять ту же сказку про племя. Но деваться некуда. Я вкратце пересказал то же самое, что говорил Костянику. Шаманка, ритуалы, прибавляются силы. Сейчас силы кончаются, потому что работаю по-племенному.

Жилка слушал, переминаясь с ноги на ногу. Когда я договорил, поскрёб подбородок.

— Не слыхал никогда. чтоб племенной тут силу свою тянул. Если можешь драконов гудением успокаивать или чего ты там с ними мудришь, на кой тебя сюда заслали? Там таких в Узду не отдают, там таких на руках носят.

— Послушайте. Мне правда надо. Костяник сказал, сготовит, если корень принесу. Подскажите, есть у вас или нет, и где взять.

Жилка опустил взгляд в утоптанный снег у порога. Думал. Морщил нос, отчего ус дёргался.

За его спиной в глубине хижины послышались шаги. Лёгкие, не мужицкие. В проёме за спиной Жилки показалось лицо, и я не сразу поверил.

Тила стояла в тени, у косяка внутренней стены, держалась за него рукой. Тёмные волосы убраны назад, на плечах серая шерстяная накидка. Глаза тёмные, большие, и в них то самое тепло, которое я помнил. Кого-кого, а её я тут не ожидал увидеть. На душе сразу стало мягче, будто где-то под рёбрами кто-то подкинул угольков. Я кивнул ей и улыбнулся уже не задавливая. Следом сразу подумал: а она-то здесь как.

— Жилка, это Аррен, — сказала Тила тихо, певуче. — Я тебе про него говорила.

Жилка обернулся к ней через плечо. Посмотрел. Снова перевёл глаза на меня.

— Ну дурья ж моя голова. А какой ещё племенной у нас тут шастает. Это, значит, ты тот, что с дрейком возится. — Он покивал сам себе. — И с Тенью, стало быть, на Купание ходишь.

— И с Тенью тоже. — Почувствовал, как у меня самого внутри отпустило, разговор повернулся.

— Ну ты в дом-то зайди. Почитай весь уже снегом облеплен. Стоит, как сугроб с глазами.

Я кивнул и шагнул через порог. Жилка отступил, дал пройти. Когда я поравнялся с Тилой, она едва заметно улыбнулась мне, и я почувствовал её запах. Тёплый, чуть травяной, с тем самым оттенком, который у меня сразу поднял из памяти ту ночь. Её плечо под моей ладонью, тонкая линия бедра, голос с протяжной «а». Я выдохнул и отвёл глаза. Не время для романтических настроений.

Жилка прошёл вглубь, и я смог наконец оглядеть, где оказался.

Хижина была одной комнатой, но битком набитой. Под низким закопчённым потолком крест-накрест шли жерди, и на жердях висели пучки трав. Десятки пучков. Плотно, один к одному, так что между ними едва пробивался свет от очага. Травы тёмные, серые, бурые, кое-где жёлтые. Связанные верёвочкой за корни, развешанные корешками вверх. От них и шёл тот самый дух, который я ловил снаружи.

У задней стены тянулась полка из плохо тёсаных досок, и на ней стояли горшки. Глиняные, разные, от мелких пузатых до больших с притёртыми крышками. На каждом был выцарапан значок. Дальше, в углу, стоял низкий стол, заставленный посудой попроще. Каменная ступка, плошки с порошками, моток сухих корней, верёвки.

В другом углу, у очага, лежала охапка свежих корневищ. Чёрные, узловатые, ещё в земле. Видать, недавно принёс. Над очагом на крюке висел медный котелок, и из него шёл лёгкий пар. Жилка что-то варил, и от этого варева в избе стоял тот самый сладковато-плесневый дух, который я снаружи учуял.

У стены напротив очага лежала шкура, поверх неё сложено грубое одеяло. Жилое место. На стене над лежанкой висел длинный нож в ножнах из коры, и связка амулетов из мелких косточек. Рядом, прибитая прямо к камню стены, доска, и на ней мелом нацарапаны какие-то значки. Учётная, видно.

Тила стояла у внутренней стенки, держа в руках корзинку. В корзинке лежали мелкие тёмные ягоды, мокрые от снега.

Жилка подошёл к столу, прислонился к нему задом. Скрестил руки на груди и молчал, глядел на меня снизу вверх, не торопясь с разговором. Я бросил взгляд на Тилу, чуть нахмурился. Глазами спросил: ты-то здесь как.

Девушка шагнула вперёд, поставила корзинку с ягодами на край стола.

— Меня к Жилке поставили, Аррен. Второй день уже. — Голос у неё был тихий, певучий, как всегда. — Сама не ждала, благодать какая-то. А тут ты на пороге.

Я посмотрел на неё, не сразу сообразил.

— Ты собирателю помогаешь теперь?

— Учиться буду.

— Учиться, ишь ты. — Жилка крякнул, не разжимая рук на груди. — Это ещё поглядим, кто у кого подучится. Я в её годы корни от сорняков не отличал еще, а эта мне вчерашним днём принесла горлянку болиголов — редкость редкостная.

Тила опустила глаза, но улыбка у неё под уголками губ всё равно держалась. Жилка кряхтел, и в тоне слышалось, что доволен, что её ему поставили.

Значит, заметили её способности. Кто-то наверху приглядел. Поверить в это было трудно ещё вчера, а сегодня она стояла у внутренней стенки этой хижины, и пахло от неё травами, как от Жилки.

— Надо же, — сказал я.

Большего на язык не пришло.

Жилка переступил с ноги на ногу, отлепился от стола.

— Ладно, племенной. Спорыш-камень, говоришь. Здесь, на Хребте, его много, если знать, как искать. Только с ним есть одна закавыка, и закавыку эту без опыта не обойдёшь. У меня глаз набит за тридцать лет, а у тебя нет, и врать не буду, не натренируется он у тебя так скоро. — Он почесал ус. — Спорыш этот растёт, как мох, по трещинам в породе. Только мох вредный. Под камень маскируется так, что не отличишь, где порода, где трава. Идёшь, щупаешь руками, а он сидит у тебя под пальцами и помалкивает.

Жилка усмехнулся, будто отпустил шутку.

Я стоял и думал.

— Найти его можно, — продолжил он. — Если мглокамень с собой есть. Подсвечиваешь трещину, и спорыш на свету начинает играть. Цветом отдаёт, не как порода. Мутнеет, переливается. Тогда видно, где он. А без мглокамня только на ощупь. Все трещины перещупай, кожу сотри, окочеешься прежде, чем что найдёшь. Так что, парень, не свезло тебе сильно.

Я улыбку уже не прятал. Получалось плохо её прятать.

— Значит, мглокамень, — протянул я.

— Он самый, ага. Только откуда ты его возьмёшь. Камень этот во мгле глубоко добывают. Был бы, я бы тебя сам послал, и до вечера принёс бы корня на пять отваров.

— И вправду, — сказал я. — Был бы мглокамень.

— То-то и оно, — кивнул Жилка.

В кармане у меня под меховой накидкой лежал кусочек, который Тень мне отдал. Маленький, фиолетовый, тёплый на ощупь. Тень дал его как ключ к восточному карнизу, к Сухарю и Мгле. Никто в клане не должен знать, что у меня этот камень есть. Жилке точно не нужно знать. Костянику тоже.

Я посмотрел на Тилу. Она перебирала ягоды в корзинке, и пальцы у неё двигались быстро, ловко. Мне нужно с ней поговорить отдельно. Про мглокорень для Сухаря, но не при Жилке. Тень ведь сказал, что это она мне должна передать будет.

— Ладно, я понял, — сказал мужичку. — В любом случае спасибо. Только вот не знаю, как этот спорыш с камня снимать, если вдруг найду. Просто отодрать или как?

Жилка прищурился, ус у него дёрнулся.

— Отодрать. Ишь ты. Уши тебе отодрать за такие слова, парень. Драконов своих ты как уговариваешь, кнутом ведь?

— Я как раз не кнутом.

— А ну да, точно, не кнутом. — Жилка махнул рукой, видно, сам у себя в голове запутался. — Вот на.

Он отошёл к верстаку, покопался, выудил оттуда небольшую штуковину. Ножичек короткий, с тонким изогнутым лезвием, рукоятка из тёмного дерева, замызганная по самое некуда. Подал мне.

— Если удача всё-таки к тебе приклеится, снимай корень вот так. Под основание заводи лезвие, и поворачиваешь, как крышку с тугого горшка. Не дёргай, не рви. Подцепил, повернул, корешок сам отойдёт. Поспешишь, оборвёшь, и весь твой отвар псу под хвост. Мёртвый он будет, без жилы. Понял нет?

— Вроде понял. — Я взял ножичек, повертел в пальцах. Лёгкий, удобный, рукоять под ладонь.

— Жилка, — сказал я. — Честно скажу, очень вы мне помогли. Спасибо.

— Да ладно. — Он отмахнулся, и вид у него стал почти довольный. — Костянику спасибо скажешь, должен я ему за прошлую зиму. С него сочтётся.

Кивнул и бросил взгляд на Тилу. Она подняла на меня глаза. Я едва заметно мотнул головой в сторону двери. Поговорить нужно. Она моргнула и чуть кивнула. Поняла видно.

Я ещё раз окинул хижину. Травы под потолком, горшки на полке, доска со значками на стене, котелок над очагом. Полезное место. Пока не знал, для чего именно полезное. Жилка может многое, и Тила здесь, и всё это вместе складывалось во что-то, к чему я ещё не подобрал назначения.

И тут же кольнуло в животе. Холодком прошло. Через неделю, если Тень прав, от лагеря могло ничего не остаться. Ни хижины этой, ни трав под потолком, ни Жилки, ни Костяника. Снег засыплет всё, а Мгла придёт снизу и доделает остальное.

— Пойду я, — сказал. — На Купание ещё надо успеть. А потом, может, и поищу спорыш.

— Ну ищи, ищи. — Жилка засмеялся, мелко, с присвистом. — Хрен ты его найдёшь без мглокамня. Хрен.

И снова засмеялся, будто очень удачно пошутил.

— Да, навряд ли получится, — сказал я и пошёл к двери.

Толкнул её плечом. Холодный воздух и снег ударили в лицо. Я шагнул через порог и потянул дверь за собой.

Отошёл от хижины Жилки шагов на двадцать, встал у выступа скалы, спрятался за ним от ветра. Снег сыпал не переставая. Капюшон уже промок насквозь, и за воротник тянуло сыростью.

Стоял и ждал, надеялся, что Тила скоро выйдет. Минут пять прошло, потом ещё пара. Я уже подумывал, не заметил ли Жилка моего знака, но тут дверь хижины приоткрылась. Она вышла, плотно запахнув накидку, оглянулась по сторонам. Увидела меня и пошла быстро, по утоптанной снежной тропке, придерживая накидку у горла.

На ходу уже доставала что-то из складки на груди.

Подошла вплотную. От неё шло тепло хижины, запах сушёных трав и тот её, особенный, который мне в нос ударил ещё на пороге. Она вложила мне что-то в ладонь. Я прихватил быстро, не глядя. На ощупь короткая твёрдая ветка, с шершавой корой, тяжёлая для своего размера, и чуть тёплая, будто только что лежала у самого тела. Мглокорень. Сразу убрал в карман под меховой накидкой, рядом с тем фиолетовым кусочком, который мне ещё пригодится сегодня.

— Тила. Ты как же это? — спросил тихо. — И с Тенью, и с Жилкой. Быстро у тебя завертелось.

Она была серьёзной. Без той полуулыбки, с которой стояла у косяка.

— Это всё Тень, Аррен. Тень и устроил.

Голос у неё пошёл быстрый, низкий. Будто торопилась проговорить, пока никто не вышел.

— Я у Главы прислуживала, а Тень на меня всё поглядывал. А потом глава отдал меня ему. Не знаю, что хотел задобрить, не весь разговор слышала. Тень-то отказался. Я тогда подумала, всё, конец мне. Я его ведь боялась очень, Аррен, ты не знаешь, как боялась. Он же серый весь, и глаза у него.

Она передохнула, поправила накидку.

— А потом он отвёл меня в сторону и сказал, что просто поговорить хочет. Поговорил. Сказал, что польза от меня большая может быть. И велел к Жилке идти, в ученицы. И мглокорень разрешил брать. Якобы для него. Я не знаю, что у него на уме, Аррен. Не знаю, что он там делает у себя. Но он ведает что-то, как мамка моя ведала. И снится мне он постоянно, страшный, но будто спасти меня хочет.

Я слушал, и у меня внутри сидело тепло вперемешку с тревогой. Сначала меня под крыло, теперь её. Что у него за расклад, я ещё не разобрал.

— Доверилась ему, — сказала Тила тише. — Плыву, как щепка по реке, делаю, что велит. У Жилки мне-то лучше во сто крат, чем в доме Главы быть. Так-то.

Она говорила быстро, будто сама не верила, что с ней эти перемены приключились.

— Хорошо, Тила. Это правда сильно лучше. Рад, что не в том доме теперь.

Она опустила глаза в утоптанный снег. Что-то скрывала.

— В чём дело?

Молчала.

— Тила.

— Если б всё так просто. Я у Жилки днём, это да. Только Глава всё равно вызывает.

Она запнулась.

— Вчера вызывал.

Я не хотел знать, зачем и так ясно. У меня под кадыком сжалось коротко и противно. Я выдохнул через нос, выровнял голос.

— Тила. — Она подняла на меня глаза. — Те сны, что тебе снятся.

Я начал и сам осёкся. Стоит ли. Доверять-то я ей доверял, тут вопроса не было. Хотел сказать всё, что знаю. Хотел, чтобы она спаслась.

— Что? Говори, Аррен.

Я оглядел улочку. Смеркалось уже, серый день переходил в синий вечер. Отсвет из чьих-то окон ложился пятнами на снег. Время Купания подходило, а Тени не было ни видно, ни слышно.

— Мгла поднимается. Вот что. И течения какие-то идут из глубины, сам только узнал. Скоро тут многое может перевернуться. Перемены это плохо, но в перемены и щель открывается, понимаешь? Готовиться надо. Неделя у нас, может, чуть больше. Подумай, Тила. Как следует подумай. Когда здесь начнётся настоящая паника, как ты сможешь отсюда выбраться.

Она смотрела серьёзно. Глаза тревожные, и в глазах надежда, тонкая, как нитка.

— А ты, Аррен? Ты что будешь делать?

Я помолчал. Точного плана у меня самого не было.

— Я уйду отсюда. Это точно. Только пока не знаю как.

Мы постояли, глядя друг другу в глаза. Слова кончились, и стояло между нами это неудобное и жадное, что бывает, когда сказать хочется много, а нельзя.

— Придёшь ко мне сегодня вечером? — спросил я.

— Не знаю, Аррен. Не знаю, что вечером будет. Глава.

— Знаю. Глава. — Я кивнул. — Просто приди, когда сможешь. Сегодня, завтра. Думать вместе будем, как отсюда выбираться. И как тебя вытащить.

Она дышала чаще, чем минуту назад. Глаза блестели в сумерках.

— Ладно, Аррен. Зайду. Постараюсь.

— Хорошо.

В этот момент с верхнего конца улочки донеслись голоса. Я повернул голову. Псари шли группой, четверо, и в одном я узнал Горба по его сутулой походке. Тила обернулась, увидела их, и тут же шагнула от меня на полшага.

— Мне пора, — сказала торопливо. Кивнула коротко и пошла вверх по улочке.

Я стоял, смотрел ей вслед, пока её серая накидка не растаяла в снежной пелене. Постоял ещё с минуту, выдыхая пар. Псари прошли мимо меня по другой стороне, бросили на меня по короткому взгляду, но не остановились. Узнали и отвернулись.

Время Купания. Тени нигде. Может, заходил, пока я был у Костяника или у Жилки. Может, ушёл раньше. Я не знал.

Дошёл до своего дома быстро, по короткой тропке за выступом. Улочка перед моей дверью была пуста, в окне у Молчуна света не было, у меня тоже темно. Постоял у двери, послушал. Тихо. Только ветер бил в скат крыши.

Потом отошёл к стене и стал ждать. Минут десять. Снег ложился мне на плечи, на капюшон, я его стряхивал. Ещё пять. Тени не было.

Чем дольше я стоял, тем яснее доходило. Сегодня к Сухарю иду один.

С одной стороны, тревожно. Восточный карниз, тропа над пропастью, прыжок на уступ, тёмная пещера и раненый дрейк, который Тень принимает спокойно, а меня может встретить иначе. С другой стороны, без Тени я свободен. Никто не стоит над плечом, никто не задаёт вопросов. У меня в кармане мглокамень и мглокорень. У меня вечер впереди.

И у меня дракончик, которому надо поесть.

Выдохнул, пар вышел клубком. Поправил капюшон, нащупал в кармане ножичек Жилки, мглокамень, мглокорень. Всё на месте. Толкнулся плечом от стены и пошёл вниз по улочке, в сторону Глотки Ветра, к тропе на восточный карниз.

Всю дорогу к пещере Сухаря я искал этот тихий корень. Доставал из кармана осколок мглокамня, подсвечивал им щели в породе, водил ладонью по камню, опускался на корточки и снова поднимался, шёл дальше. Жилка ведь сказал, что спорыша на Хребте много, если знать, как искать. На деле я не нашёл ничего.

Вначале шёл воодушевлённый. Пусть и в темноте, пусть и в полную неизвестность, но с надеждой, что вот сейчас, за следующим уступом, найду то, что мне нужно для работы с Кар-Рохом. Что вернусь к загону завтра свежий, с прочищенным каналом, и смогу удерживать нить дольше пары секунд. Подсвечивал каждую трещину, наклонялся, щупал. Камень, камень, лёд, мох обычный, не тот. Дальше. Ещё трещина. Опять ничего.

К середине пути воодушевление сошло. Я уже не верил, что найду, но всё равно проверял из упрямства. На каждое присматривание уходила прорва времени и сил. Мглокамень в пальцах согревался от ладони, фиолетовое свечение слабое, в темноте от него больше теней, чем толку. Глаза начинали слезиться от напряжения.

К концу, когда впереди уже завиднелся знакомый поворот к восточному карнизу, я был просто подавлен. Если сегодня здесь ничего нет, то и завтра по этой тропе ничего не будет. Жилка надо мной не пошутил, конечно, но мужичок имел в виду свои тропы, свои места, в которые меня не поведёт. А я лазал там, где лазал, и иного выбора у меня не было.

Убрал мглокамень обратно в карман. Холодные пальцы согрел дыханием.

Площадка для купания открылась за выступом. Я остановился на краю и присмотрелся.

Мгла сегодня была неспокойной. В лунном свете и в отблесках снега видел, как пелена в некоторых местах закручивается воронкой, медленно, без звука. Языки её поднимались выше обычного, доставали почти до края площадки, а пару раз я заметил, как пелена будто вздохнула, осела ниже, потом снова потянулась наверх. Жила своей жизнью.

В груди прихватило. Лезть в неё сегодня не хотелось совсем. Тело помнило прошлый раз, ладонь Тени на плече. Сегодня Тени рядом не было, но был завет, который он оставил. Отринуть страх. Дышать животом, а не горлом. Я здесь.

Постоял ещё немного. Холод полез под капюшон и меховую накидку, добрался до ключиц. Здесь, у кромки, он был особенный, тяжёлый, с кислым привкусом, который оседал на языке.

Развернулся и пошёл по узкому уступу в сторону пещеры.

К пещере подходил осторожно. Зверь меня видел один раз, и не наедине, а с Тенью, через его руки и его шёпот. Сейчас Тени не было, и как меня примут, я не знал.

У провала остановился. Прислушался.

Тишина полная. Только ветер где-то наверху ныл тонко, и снег под моими сапогами скрипел, когда я переступал. Из пещеры ни шороха, ни писка. Будто там никого.

Вспомнил, как Тень в прошлый раз издал тот странный звук. Сухой треск зубов, серия гортанных щелчков из груди. Звук этот, кажется, говорил зверьку, что свой пришёл, что бояться нечего и защищаться не надо. Запомнил я его на слух, а вот повторить будет сложнее. Я уже умел гудеть, выводить ту низкую вибрацию из-под рёбер. Так же несколько раз из горло у меня интуитивно вырывались какие-то звуки. Может, и эти щёлкающие получится сложить, если попробовать.

Сглотнул. Приоткрыл рот, прижал язык к нёбу и попробовал.

Вышло коряво. Сухой щелчок, потом ещё один, потом шипящее «ц-ц-ц», совсем не то, что было у Тени. Из пещеры тишина.

Я выдохнул, переступил с ноги на ногу, попробовал ещё раз. Теперь медленнее. Сначала зубами, короткое «кч». Потом из горла, ниже, короткими толчками. «Кч-кч-кх». Вышло чуть похоже.

Из глубины пещеры донёсся ответный звук. Короткий, тонкий, с задержкой. Настороженный. Я уловил его на слух, а внутри будто прочёл сразу: входи, помню тебя, только аккуратно ступай.

Кивнул сам себе.

— Понял, понял, малыш, иду тихо, — пробормотал под нос.

Сложился вдвое и протиснулся в провал. Достал мглокамень из кармана. Фиолетовый свет лёг на стены, на иней под сводом и узкий лаз. Свернул направо, в тот самый меньший проход, и оказался в каверне.

Сухарь сидел на своей подстилке из сухой травы. Увидев меня, приподнялся на задних лапах, неуверенно, припадая на повреждённую. Распахнул крылья, насколько позволяла рваная перепонка левого, и издал короткий резкий звук — не агрессивный, а скорее предупреждающий. Дальше ни шага, мол.

Я остановился.

Системное окно вспыхнуло перед глазами.

[СКАНИРОВАНИЕ: Теневой дрейк — Подвид Мглы — Молодняк]

[Физическое состояние:]

[— Рана правой задней лапы: воспаление спадает]

[— Перепонка левого крыла: регенерация активна, разрывы затягиваются]

[— Голод: значительный]

[— Переохлаждение: лёгкое]

[Эмоциональный фон:]

[— Настороженность: 64 %]

[— Узнавание: 71 %]

[— Голод-ожидание: 88 %]

[— Страх: 22 %]

[Готовность к контакту: 41 %]

Сухарь снова крикнул, на этот раз требовательно. Звук вышел тонкий, нетерпеливый. Я ясно прочитал его: ну, принёс? Раз пришёл, значит, должен был принести. Давай.

Усмехнулся. Сунул руку в карман, нащупал мглокорень. Тёмный, узловатый, тяжёлый. Достал.

Дракончик распахнул крылья шире, замахал ими часто и мелко. Я заметил, что левое крыло сегодня двигается лучше, чем ожидал. Тень не врал, регенерируют они быстро, главное, чтобы Мгла рядом была, и я успел его выпустить, пока пелена не поднялась окончательно.

Сделал шаг ближе. Сухарь тоже шагнул, только осторожно, прихрамывая. Между нами оставалось метра два.

— На, держи. Тебе принёс, — сказал тихо и протянул корень на раскрытой ладони.

Зверёк не двинулся. Замер на месте, голову наклонил, и взгляд его побежал куда-то мимо меня, за плечо. Вглубь лаза. Высматрива кого-то

Я сначала напрягся, обернулся машинально. За спиной только тёмный проход, ничего больше. Тогда дошло. Тень конечно, он высматривает Тень.

— Нет его сегодня, малыш. Ушёл, — сказал я. — Сегодня я за него. Поешь, потом вместе купаться пойдём.

Сухарь крикнул протестующе. Резко, с обидой почти. Я разобрал, как если бы он словами сказал: с руки твоей не возьму.

— Ладно, ладно, можно и не с руки.

Усмехнулся, наклонился и положил корень на плоский камень в шаге перед собой. Отступил.

Дракончик подождал немного, оценивая. Потом, всё так же припадая на лапу, подошёл к камню, схватил корень зубами и быстро, насколько позволяло раненое тело, отковылял обратно к своему уступу. Запрыгнул туда коротким неловким прыжком, устроился и принялся есть. Между жевками косился на меня.

С Тенью у него всё было проще. Тогда зверёк на меня и внимания не обращал, тёрся о штанину мглохода, лез на руки. А сейчас придётся работать. Ну ничего. Это всё-таки почти ребёнок, а с молодыми проще, я по своему опыту это знал. Порог доверия у них ниже, страх ещё не успел затвердеть в недоверие.

Система мигнула.

[Готовность к контакту: 41 % → 43 %]

Покормил, и уже пара процентов подросла. Хорошо.

— Ты ешь, — сказал я негромко. — Не против, если посижу?

Ответа я не ждал и не дождался. Опустился на ближайший камень, привалился спиной к стене. Мглокамень положил рядом на выступ, чтобы не держать в руке. Фиолетовый свет дрожал по своду пещеры и по тонкой угольной чешуе Сухаря. Зверёк хрустел корнем и поглядывал на меня одним глазом.

Сидел и смотрел, как дракончик расправляется с корнем. Жевал он жадно, отрывал куски, мотал головой, чтобы оторвать волокно. Из глубины горла шёл тихий довольный рокоток, похожий на урчание кота, только ниже и с шипящим оттенком.

Системные сводки шли одна за другой, и я их пробегал глазами.

[Воздействие мглокорня на теневой подвид:]

[— Активация резонансных желёз гортани]

[— Ускорение клеточной регенерации перепонки крыла на 240 % от базовой]

[— Ускорение регенерации мышечной ткани лапы на 180 %]

[— Стабилизация теплообмена]

Мглокорень для них был не едой в обычном смысле. Он работал как топливо для тех самых желёз, что гнали через тело резонанс пустоты. Тот самый, которым теневые питались. Без корня дракончик мог жевать обычное мясо, но регенерация бы шла по-человечески медленно, неделями. С корнем рана на лапе закроется дней за пять, а перепонка крыла за неделю, может, чуть больше. Тень знал, что делал, оставляя его на меня. Система мне уже подсказала по этому процессу больше чем нужно. Спасибо ей.

Покосился на мглокамень рядом. Тот лежал на выступе и грел воздух фиолетовым свечением. Тень тогда сказал, что во Мгле, если появится Репей, дракончик поможет. И камень тоже поможет. Чем именно поможет камень, не объяснил, и я не выпытывал. Уверенность у мужика была плотная, и мне его уверенности хватало. Он знал, о чём говорил.

Сейчас, когда рядом сидел этот зверёк, а рядом лежал тёплый кристалл, у меня внутри стояло странное чувство. Будто перед Мглой я не голый. Может, чувство ложное, обманчивое, но оно успокаивало, и я сейчас не отказывался от любого спокойствия, какое мог себе позволить.

Сухарь доел. Облизнул морду длинным тонким языком, пару раз клацнул зубами. В полутьме почти сливался со стенами пещеры, тёмный по тёмному. Только матовость его чешуи выдавала, не отражала свет, а будто впитывала его, оставляя вокруг тела лёгкое подрагивание воздуха. Чешуя интересная. Хотел бы я знать, из чего она вообще состоит. В этом мире ещё столько всего для меня было непонятным, что хотелось скорее наладить быт, выбраться отсюда и начать изучать всё подряд. Но пока я сидел в пещере, и думать надо было о другом. Как вывести зверя наружу.

Поднялся.

Сухарь уже улёгся обратно на свою подстилку. Один глаз приоткрыт, дышит глубоко и ровно. Может, сейчас у него как раз шёл активный процесс восстановления, и торопить не стоило. Я постоял, поглядел на него, потом снова сел на камень.

Прошло минут десять. Зверёк дышал, я молчал. И тут пришла мысль. А что если здесь, в пещере, попробовать поискать спорыш. Тут в стенах тоже шли трещины, я видел их краем глаза, когда обводил камнем. Чем здесь хуже, чем там, на тропе?

— Ты отдыхай, малыш, — сказал я тихо. — А у меня ещё дело есть.

Встал, подобрал мглокамень и пошёл вдоль стены.

Первая трещина шла на уровне пояса. Я наклонился, поднёс кристалл вплотную, провёл ладонью по краю. Камень, иней, пустота внутри щели. Ничего. Двинулся дальше, по той же трещине, пока она не уползла к своду. Встал на ближайший выступ, потянулся вверх. Пальцами нащупал шершавость, что-то цеплялось ногтём, но Жилка ведь сказал, что от породы спорыш не отличить наощупь. Поднял руку с мглокамнем выше, прижал к камню, подержал.

И увидел.

Шершавость под пальцами медленно, как по поверхности воды, пошла кругами от света. Серое стало серо-зелёным, потом зелёным с прожилкой, потом матовая поверхность загорелась изнутри тонкими нитями, будто под ней проснулись светлячки. Свечение пульсировало, отвечая на свет мглокамня. Слабо, едва заметно, но видно отчётливо. Где порода молчала, спорыш дышал.

Я не сразу поверил глазам. Стоял и смотрел, как трещина живёт под моей ладонью. Сердце ударило тепло и часто. Нашёл. Нашёл, чёрт подери.

Сунул руку в карман, достал ножичек Жилки. Подцепил пальцем кору крошечного корня, нащупал основание там, где он держался за камень. Подвёл лезвие. Так. Под основание, повернуть, как крышку с тугого горшка. Не дёргать.

Завёл лезвие. Повернул.

Дёрнулось, что-то хрустнуло. Корешок отошёл слишком резко, я почувствовал, как из-под ладони ушла та самая пульсация. Поднёс к мглокамню поближе. Нити внутри гасли быстро, одна за одной. Свечение бледнело, уходило в серое, и через несколько секунд в пальцах у меня лежал просто сухой обрывок чего-то неживого. Мёртвый. Обычная щепка.

— Чёрт.

Жилка же говорил. Не дёргай. Подцепил, повернул. А я повернул резко, рывком. Корень не успел сам отойти, и я его выдрал.

Не так легко это, как казалось. Постоял, подышал. Отбросил мёртвый обрывок в угол. Внутри немного грело стыдом, чувствовал себя растяпой. Десять лет работал с тонкими делами, со сломанными зверями, с травмами, которые годами не лечились, а тут не смог корешок аккуратно срезать с первого раза.

Двинулся дальше по стене. Прошёл три трещины, в которых ничего не светилось. На четвёртой, у пола, у выступа, на котором лежал Сухарь, увидел ещё одну точку свечения. Маленькую, не больше ногтя. Опустился на корточки.

В этот раз не торопился. Подвёл лезвие, нашёл основание, надавил мягко. Повернул медленно, как Жилка показывал жестом. Чувствовал, как корешок под ножом сначала упирается, потом начинает поддаваться сам. Будто знает, что пора. Ещё пол-оборота, и спорыш сам отвалился мне в ладонь.

Поднёс к мглокамню. Свечение внутри держалось. Пульсация шла, тонкие нити переливались, корень был живой. Положил его аккуратно во внутренний карман, отдельно от мглокамня, куда его клал, чтобы не пережечь.

Дальше пошло легче.

Третий корень нашёл в трещине над лежанкой Сухаря. Тот приоткрыл оба глаза, поглядел, как я ползаю по его пещере с ножичком, и снова прикрыл. Видно, признал безопасным.

Срезал. Живой.

Четвёртый и пятый росли в одной длинной щели у дальней стены, недалеко друг от друга. Их я снимал уже почти спокойно, рука стала чувствовать, когда корень готов отойти, а когда упирается. С пятым чуть промахнулся, провернул резче, чем надо, и нити внутри потускнели наполовину. Не мёртвый, но слабее. Положил отдельно.

Шестой и седьмой нашёл уже у самого выхода, в трещине, мимо которой проходил, когда заходил в пещеру и не заметил.

Когда я закончил обход, в кармане лежало семь корешков. Пять живых, ярких, и два слабых. Я не знал, сколько Костянику нужно на один отвар, и сколько мне этих отваров понадобится. Это были догадки — по факту я ничего не знал. Но если на тропе вообще ничего не нашёл, а здесь, в одной маленькой пещере, наскрёб семь штук, то этого может хватить хоть на что-то.

Будем надеяться.

Теперь настало время прогулки. В прошлый раз Тени даже делать ничего не пришлось. Он просто посмотрел на дракона, и тот пошёл за ним, как пёс на знакомую руку. Захотелось проверить, могу ли я передать ему хоть что-то по нити, как Кар-Роху. Хотя ответ я знал и так. Никакой нити у нас с Сухарём пока не было.

Подошёл, попробовал нащупать под рёбрами — пусто и тихо, никакого отклика. Значит, придётся работать иначе.

Щёлкнул языком и зубами, как у входа. Сухарь приоткрыл глаза, поглядел на меня. Дышал спокойно и глубоко.

Сделал шаг назад, к проходу, показывая всем телом, что нужно за мной идти. Зверёк только поднял голову и смотрел. Без враждебности, но и без понимания. Я щёлкнул ещё раз. Ничего. Поднял мглокамень повыше, чтобы свет лёг ему на морду, щёлкнул снова. Может, будет какая ассоциация на свет вместе со звуком, не знаю.

Лежит, смотрит и хвост едва шевелится.

Да что ж ты будешь делать.

Мог бы, конечно, дать ему время привыкнуть, посидеть рядом ещё пару дней. Так у меня и работалось всю жизнь, не торопить, ждать, пока зверь сам сделает шаг. Только времени у меня сейчас на это не было совсем.

— Так, малой. Пора купаться, — сказал негромко, с лёгким нетерпением.

Со всеми этими нитями и ментальными каналами я уже начал привыкать к тому, что драконы меня слушают. А тут пацан смотрел на меня и в ус не дул.

Сухарь крикнул протестующе — тонко и обиженно.

— Хм.

Я усмехнулся сам себе. Ладно.

Сунул руку в карман, достал один из живых корешков спорыша. Сам не знаю зачем поднёс к лицу, понюхал. Запах травянистый, с горчинкой. Подумал коротко, съедобно ли это вообще для теневого, можно ли его едой выманить. Мглокорня у меня с собой больше не было, я весь принёс ему сразу. Но отбросил мысль: не известно, как зверь отреагирует на незнакомое, а портить с ним отношения сейчас совсем не хотелось. Убрал спорыш обратно.

Стоял и глядел на него.

И тут Сухарь вскочил.

Резко, без подготовки. Заработал крыльями, рваное левое крыло хлопнуло о стену. Из глотки пошёл рык, по-детски тонкий, но злой и предупреждающий. Морда вытянулась в сторону прохода, гребень встал.

Я не понял, чего он вдруг так. Стоял секунду, разбираясь, и в этот момент почувствовал запах мглы. Густой, кислый, с горчинкой, который оседает на языке и тянет за горло. Так пахло у пелены, у кромки, когда стоишь в ней по грудь. Только сейчас этот запах был здесь, со мной, в пещере. Не где-то внизу за карнизом, а рядом, у ног.

Обернулся всем корпусом. Поднял мглокамень.

Мгла ползла по полу. Медленно, без звука, языки её щупали стены пещеры, облизывали камень, оставляя на нём лиловую влагу. Текла из прохода, из узкого лаза, по которому я сюда зашёл. Фиолетовое свечение моего камня ложилось на фиолетовое марево, и в этом наложении я почти ничего не видел. Вгляделся.

За спиной Сухарь бился крыльями, орал на одной ноте надрывно.

Внутри у меня поднялся страх, под ним злость. И ещё третье: понимание, что зверь орёт не на меня. Я инстинктивно стал отходить назад к его уступу, чувствуя нутром, что рядом с дракончиком сейчас безопаснее, чем у входа.

Сделал два шага. Потом ещё один. Сухарь оказался сбоку, его горячее частое дыхание било мне в плечо.

И тогда через проход, в лиловой мути, я увидел его.

Фигура стояла в самом устье лаза. Ноги по щиколотку в ползущей пелене. Голова склонилась к плечу под неправильным углом, рука висела вдоль тела как чужая. Двигаться начала рвано, по частям, будто кто-то сверху дёргал за нитки и не попадал в ритм. Шаг. Перекос. Ещё шаг.

— Паааа-да-аль…

Голос узнал сразу. Сквозь хрип и булькающий присвист, сквозь то новое, чем Мгла его прошила насквозь. Репей пришел сюда.

Я попятился к Сухарю. Шаг, ещё шаг. Спиной чувствовал тепло тела, частое дыхание било в лопатку короткими толчками. Зверёк зашипел, потом перешёл на рык, тонкий и злой. Левое крыло с рваной перепонкой захлопало о стену, посыпалась мелкая крошка со свода.

Репей в лазе не двигался. Стоял, как стоял, ноги в лиловой каше пелены по щиколотку. Голова склонилась к плечу, левая рука висела вдоль тела, правую подёргивал коротко и часто, будто проверял, на месте ли она ещё.

— Паааа-да-аль, — потянул сквозь хрип. — Падааа-аль. Жрать.

Голос шёл откуда-то из груди, через присвист. И оставался при этом узнаваемым. Это было хуже всего, что узнаваемым оставался.

Я медленно поднял мглокамень, чтобы не выдать движения. Свет фиолетового кристалла лёг полосой по полу пещеры, пробежал по пелене и упёрся в Репья.

И тот вдруг дёрнулся, как кукла, у которой ниточку вверху чуть подёрнули. Перекатил голову с плеча на плечо. Замер. Лица не видел только шею и подбородок.

В голове прошло сразу несколько мыслей, одна за другой, быстро.

Первая. Тень говорил про узел тени. Под рёбрами справа. Удар, и можно закончить это раз и навсегда. Окончить и его, и угрозу для меня. Только это была драка с тем, кого Мгла прошила насквозь, и я не уверен что смогу его одолеть в ловкости и силе сейчас. Большой риск.

Вторая. Тень говорил, что мглокамень помогает. Помогает чем именно, не уточнял. Сейчас Репей не подходил, и я это видел. Камень, выходит, стоял между мной и им, как невидимая стенка.

Третья. Отсиживаться у уступа Сухаря. Только Мгла уже текла по полу к моим сапогам, и пелена шла из лаза. Сидеть на месте, значило ждать, пока она поднимется выше колен.

Я выбрал.

— Малыш, — сказал тихо, не оборачиваясь. — Со мной. Пойдём, разберёмся, кто к нам в гости.

Сухарь зашипел на одной ноте. Я не знал, понял он или нет. Сделал первый шаг от уступа в сторону прохода. Медленный, на полступни. Камень держал перед собой на вытянутой руке, ладонью кверху, чтобы свет шёл широким веером.

Сзади послышался короткий стук когтей о камень. Сухарь спрыгнул с уступа. Припал на повреждённую лапу, заковылял следом.

Окно вспыхнуло в углу зрения.

[Теневой дрейк — Подвид Мглы — Молодняк]

[Поведенческая реакция: следование за объектом]

[Идентификация объекта: «союзник в противостоянии»]

[Готовность к контакту: 43 % → 51 %]

[Агрессия: 18 % → 47 %]

[Страх: 22 % → 16 %]

Союзник в противостоянии. Хорошо. Кто бы знал, что я в новом мире стану защитником у дракончика, которого вижу второй раз в жизни. Усмехнуться не успел, не до того было.

Шёл медленно. Каждый шаг ставил с пятки, чтобы не поскользнуться на лиловой плёнке, что покрывала пол. Пелена облизывала голень, потом колено. Запах кислый и тяжёлый, как на Купании, только плотнее. Вспомнил завет Тени. Дышать животом. Не горлом. Я здесь.

Вдох. Задержка. Долгий выдох через ноздри. Страх внутри сжимался, но не уходил совсем. Страх это нормально. Главное, чтобы он не правил мной.

— Падааа-аль, — выдохнул Репей из лаза.

Шаг. Ещё шаг.

И в этот момент я подвёл свет ближе к нему. Свет упал на его руку, на висящие лохмотья того, что когда-то было серой рубахой Червя. И я увидел.

Под светом мглокамня кожа у Репья была не лилово-серой. Она была обычной, бледной, в синяках и ссадинах, какой бывает у человека, неделю провалявшегося в темноте без еды. Под тряпьём проступал нормальный человек. На свету мглокамня, только на свету. А чуть в стороне, куда свет не доставал, кожа снова шла тем мёртвым лиловым с пятнами.

Я моргнул и не поверил себе.

Сделал ещё шаг.

Репей дёрнулся назад. Пелена у его ног тоже как будто чуть отошла, отползла на полступни.

Сухарь сзади рыкнул ниже и злее. Из его пасти пошёл тёмный, почти чёрный пар, не как у Кар-Роха, а такой что оседал на пол и смешивался с пеленой. Зверёк ковылял за мной, припадая на лапу, и шипел всем существом, и я понял, что для него это сейчас битва за свою пещеру, за свой кусок мира.

— Идём, малой, — сказал ему через плечо, негромко. — Идём. Покажемся гостю поближе.

Дошли до низкого прохода. Я согнулся, пролез под сводом, держа камень перед собой. Сухарь протиснулся сбоку у моего колена. В большой каверне, у самого устья, стоял Репей.

И вот тут, когда между нами осталось шага полтора, и свет мглокамня лёг ему на лицо, я увидел.

Чёрные провалы глаз поплыли. Будто чернила в воде. Из-под них стали проступать зрачки. Радужка бледно-серая, в розовых прожилках от лопнувших сосудов. Чёрные обугленные зубы за приоткрытым ртом сменились обычными, желтоватыми, со щербиной слева. Лилово-серая кожа на щеках стала просто кожей. Грязной, в коросте, с воспалённой ссадиной на скуле. Человеческой.

Репей смотрел на меня обычными глазами.

И в этих глазах не было ни ненависти, ни голода, ни бульканной радости, с которой минуту назад он тянул моё прозвище. В них был ужас человека, который проснулся не там, где засыпал.

— Падаль, — сказал он. И голос тоже сменился. Хриплый, надорванный, но человеческий. — Падаль… где я?

Я стоял и держал камень. Рука уже подрагивала от напряжения, но я её не опускал.

— Репей.

— Где я, Падаль? Где лагерь? Где…

Он повёл головой по сторонам, заметил каменные стены пещеры, лиловую пелену у щиколоток. На пелену посмотрел долго, и у него по лицу прошла судорога. Будто он что-то вспомнил и сразу забыл.

— Не помню, — сказал он растерянно. — Падаль, я не помню. Я… в барак хочу. В барак. Назад хочу. Что я тут.

Сухарь рычал и наступал. Бил поломанными крыльями о камень, скрёб когтями по полу. Из ноздрей у него шёл тёмный пар, и пар шёл на Репья. Тот отшатнулся ещё на полшага, и я заметил, что в этот момент свет с его лица сошёл частично, и левая сторона лица снова поплыла в лилово-серое.

— Репей, — сказал я, — стой. Стой, не двигайся. Что ты помнишь.

— Купание… — выдохнул он. — Купание было. Тихоня кричала. Тихоня. Где Тихоня? Падаль, где она? Я не. Я не помню больше. Только. Хочу.

Сухарь рыкнул в полный голос. Я машинально качнул камень. Свет ушёл с лица Репья на полсекунды.

И этих полсекунды хватило.

Лицо поплыло обратно. Глаза затопило чёрным, изнутри наружу, как смола из щели. Зубы потемнели. Кожа налилась мёртвой лиловостью. И из глотки вырвался крик, которого человеческое горло издать не могло. Высокий, скребущий, с тем самым булькающим присвистом, только в десять раз громче.

Репей развернулся на месте, через неправильную ось, и кинулся прочь из пещеры. Шаги пошли вразнобой, рваные, быстрые. Удалились. Пропали в шорохе ветра у входа.

Я стоял и не двигался секунд тридцать, может, минуту. Камень в руке дрожал. Сухарь у моего колена ещё рычал по инерции, потом затих, перешёл на короткое, сердитое цыканье. Лиловая пелена на полу стала отползать к выходу.

Опустил руку с камнем. Сел прямо там, где стоял, на холодный каменный пол. Привалился спиной к стене.

В голове пусто и одновременно слишком много всего.

Что это было. Тень говорил, что мглорождённые помнят кое-что. Лица, запахи, имена. Не говорил, что под светом мглокамня они становятся обратно собой. Что это вообще такое. Кожа Репья под пеленой была человеческая. Глаза тоже. Голос менялся. И при этом стоило свету уйти, и всё возвращалось.

Книги, что я читал у Молчуна, такого не описывали. Свитки на старой имперской мове говорили про мглорождённых одно: ушёл, изменился, не возвращаясь. Всё. Никаких подсветок мглокамнем, никаких обратных переходов. Может, никто и не пробовал. Может, у тех, кто пробовал, не было камня под рукой. Или они не доживали до момента, когда становилось бы интересно проверить.

А может, Тень знал и не сказал.

Эту мысль отложил на потом.

Должен ли я был ударить под рёбра справа, в узел тени, как Тень показывал. Закончить это. Тогда не было бы больше Репья, который ходит по кромке пелены и зовёт меня по прозвищу. Не было бы того, кто может прийти ночью к моей двери. Я бы спал спокойнее.

И в то же время. Там, под светом, был Репей — настоящий, растерянный и испуганный пацан, который хотел в барак. Который последнее, что помнил, было Купание и крик Тихони. Я бы ударил в человека. В того самого, который был мне не друг, никогда не был, но который сейчас не понимал, где он и что с ним.

Хорошо это или плохо для меня самого, разберусь потом.

Сухарь подошёл и ткнулся горячей мордой мне в колено. Раз. Потом ещё раз. Запрыгал вокруг, переваливаясь, подволакивая лапу. Рваное крыло держал чуть отведённым, чтобы не задевать пол. Сделал круг, ещё один. Подошёл, обнюхал мою ладонь с мглокамнем и хвост у него мелко подрагивал.

Окно в углу зрения мигнуло.

[Теневой дрейк — Подвид Мглы — Молодняк]

[Поведенческий маркер: «свой / член круга»]

[Уточнение: «защитник» (приоритет 2)]

[Готовность к контакту: 51 % → 58 %]

[Агрессия: спадает]

[Страх: 11 %]

Защитник. Я сидел на полу, привалившись к холодной стене, и смотрел, как маленький теневой дрейк с порванным крылом ходит вокруг меня. Защитник. Кто здесь чей защитник, я бы поспорил. Без него Репей подошёл бы ко мне ближе — наверняка. Это его рык и тёмный пар добавляли в чашу веса.

Усмехнулся. Криво вышло, без настроения.

— Ну ты молодчина, малой, — сказал тихо. — Молодчина.

Сухарь пискнул и плюхнулся передом мне на колено. Тяжелее, чем ожидал, при его-то размере. Подсунул морду под мою ладонь, ту, что была без камня. Я провёл пальцами по тонкой чешуе у него на лбу. Гладкая, прохладная, не отражающая свет. На ощупь не как у Кар-Роха, у того под пальцами шла шершавость, как у нагретого камня. У этого скорее как у чёрного бархата, который зачем-то стал твёрдым.

Посидели так минуту. Дольше себе не позволил. Сил совсем не оставалось, но дел впереди ещё через край.

Поднялся. Колени хрустнули. Сухарь спрыгнул с колена, отковылял в свою пещерку, забрался на подстилку, устроился. Я зашел за ним следом. Тот глядел на меня одним глазом.

Постоял, прокручивая, что делать дальше.

К Разлому сегодня не пойду. Это решено. Сил нет, голова не та, события последние перетряхнули внутри всё, что можно перетряхнуть, но Купание сегодня нужно. И Сухаря пора выводить во Мглу, как Тень велел. Без купания у него регенерация замедлится, мглокорень мглокорнем, а пелена ему нужна как воздух. Если сегодня просто попробую вывести его на восточный карниз, окунуться вместе на пять-семь минут, посмотреть, как зверёк себя поведёт в открытой пелене, как пойдёт у меня самого с ним рядом, этого будет достаточно. Завтра, если всё пройдёт ровно, пойду к Разлому. С Сухарём, как Тень и говорил, как живой фильтр.

Тревожно от мысли о завтра, но тревожно я уже привык.

— Ладно, — сказал я. — Знакомство у нас с тобой нынче вышло занятное. Прямо сразу за всё хорошее. Привыкай.

Сухарь моргнул. Чирикнул коротко.

— Пойдём купаться, что ли уже.

Я подошёл к его уступу, повернулся к выходу из пещеры и стоял. Камень в ладони грел пальцы фиолетовым.

Сухарь приподнялся. Постоял на трёх лапах, перенёс вес. Спрыгнул на пол, неловко, с коротким стуком когтей. Пошёл ко мне. Подошёл вплотную, ткнулся плечом мне в голень, как бы говоря: ну, веди, раз уж ты тут главный.

Окно мигнуло коротко.

[Готовность к контакту: 58 % → 61 %]

[Маркер «следование»: активирован]

Я выдохнул. Под рёбрами что-то отпустило, чего я и не замечал, что было сжато. Хорошо. Очень хорошо.

— Идём.

Шагнул к низкому проходу. Сухарь, припадая на лапу, заковылял рядом.

Из пещеры выбрался первым, согнувшись вдвое, придерживая ладонью свод, чтобы не приложиться макушкой о выступ. За спиной зашуршали когти по камню. Сухарь выбрался следом, постоял у входа, моргая в сумерках. Снег снаружи уже почти перестал, ветер стих. Лиловое марево пелены лежало вдоль карниза полосой, чуть подсвеченное изнутри, будто под ним кто-то держал тусклый фонарь.

Я пошёл по уступу к месту, где мы с Тенью спускались в прошлый раз. Сухарь ковылял сбоку, припадая на больную лапу, но шёл уверенно. Видно, дорогу знал лучше меня.

У кромки остановился. Камни под ногами были скользкими от пелены, ботинки сразу промокли по рантам. Опустил мглокамень в карман, поглубже, чтобы не выпал, подышал. Вдох животом, задержка, медленный выдох. Я здесь.

Шагнул в пелену. Сухарь спустился рядом и тут же погрузился в неё по морду — встряхнул головой, фыркнул, и пошёл дальше как ни в чём не бывало. Для него это была своя среда, воздух, в котором он рос.

Купание прошло ровнее, чем опасался. Дышал по системе Тени. Вдох. Задержка. Долгий выдох через нос. Когда страх начинал подниматься от края живота к горлу, я выдыхал его отдельно, представляя, как он выходит из меня вместе с воздухом и тонет в пелене. «Я здесь», говорил себе. И страх отступал настолько, чтобы не мешать.

Тревожно всё равно. Каждые две-три минуты мерещилось, что в лиловой мути слева или справа стоит фигура. Поворачивал голову, всматривался. Никого. Только сгустки пелены, медленно вращающиеся вокруг своей оси. Один раз показалось, что слышу шаги по камню за спиной. Замер. Прислушался. Только моё собственное дыхание и тихое плескание пелены у плеча.

Сухарь держался рядом. Не отходил больше чем на шаг-полтора. Я чувствовал его присутствие у бедра.

Попробовал пройти чуть глубже, туда, где пелена шла плотнее и темнее, и где гул из глубины доходил до костей. Сделал два шага в ту сторону. И тут же сзади и сбоку раздался резкий взволнованный окрик — тонкий и высокий, с шипящим оттенком.

Сухарь стоял и кричал на меня. Морда вытянута в мою сторону, гребень торчком. Кричал коротко, повторно и требовательно. Я понял без перевода. Туда нельзя. Не ходи.

— Понял, малой, понял, — сказал негромко. — Возвращаюсь. Спасибо, что окликнул.

Развернулся, пошёл назад. Сухарь успокоился, как только я оказался рядом. Перестал кричать, только тихонько цокнул и потёрся плечом о моё бедро.

Окно мигнуло.

[Закалённый. 1 круг — «Первый вдох»]

[Прогресс закалки: +0.6 %]

[Адаптация лёгких: 87 % → 88 %]

[Особый маркер: совместное погружение с теневым подвидом — стабилизация резонансного фона]

Ещё несколько минут постоял в пелене дыша ровно. Потом стало тяжелее, гул в груди начал давить, и я понял, что пора. Выбрался обратно на уступ. Сухарь выбрался следом, отряхнулся всем телом, как пёс после купания, и с морды у него полетели лиловые брызги.

Пошли назад к пещере.

В голове крутилось одно. Сухарь останется один, а сюда уже приходил мглорождённый. Один раз пришёл, второй раз дорогу знает. Что зверёк сделает, если Репей вернётся, и меня рядом не будет, и мглокамня тоже. Зашипит, забьётся в угол. А дальше что.

Думать об этом не хотелось, но и не думать не получалось.

В пещере Сухарь сразу заковылял к своему уступу, забрался на подстилку из сухой травы. Лёг, вытянул шею. Глаз приоткрыт, дышит глубже обычного. Видно, что купание ему пошло на пользу.

Я подошёл, опустился на корточки рядом. Помедлил. Потом протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся чешуи там где проходила линия слухового канала. В свете от мглокамня видел, как кожа моего пальца по контрасту стала очень бледной рядом с угольной матовостью.

Сухарь чуть поджался — почувствовал, как он напрягся под рукой. Пробежал по лопаткам короткий волной мышечный спазм. Не хочет, спать наверное уже хочет а я тут лезу.

Убрал руку.

— Понял, малой. Понял. Не до телячьих нежностей сейчас.

Зверёк глянул на меня одним глазом и моргнул устало.

Я сел на пол, привалился к стене. Посмотрел на него. Маленький, угольный, с порванной перепонкой и хромой лапой.

— Жалко тебя оставлять, малыш, — сказал тихо. — Только ничего не поделаешь. Завтра ещё раз приду.

Сухарь засопел глубоко и ровно. Глаза закрылись. Не до меня ему было, у него внутри сейчас шла работа, та самая, на которую корень и купание потрачены. Регенерация требует сна, я это знал и по своим, и по чужим зверям.

Постоял у уступа ещё с минуту. Потом подобрал мглокамень и пошёл к выходу.

Вышел на карниз. Накинул капюшон, плотнее запахнул накидку. Пошёл назад тем же путём, каким пришёл.

Ночь прошла тихо. Я проснулся от того, что в окно сочился серый свет, а в груди стояла та лёгкость, которая бывает после сна без снов. Спал, как камень. Не помню, был ли стук в дверь, не помню, чтобы кто-то ходил под окном. Тихо.

Сел на лежанке, провёл ладонями по лицу. Холодно в доме. Брикеты в очаге прогорели до пепла ещё ночью. Встал, накинул на плечи накидку поверх рубахи, подошёл к очагу. Огниво, мох, два брикета. Кресалом ударил, искра упала в мох, я подул. Загорелось. Подложил брикеты, дождался, пока займутся. От очага сразу потянуло теплом по коленям.

Поел холодной каши, что оставалась с вечера. Запил водой из кувшина. Жевал и думал о вчерашнем. Репей в пещере. Лицо его под светом мглокамня. Растерянные глаза. Слова: где я, в барак хочу. Это всё стояло во мне как непереваренное, и уйти никуда не собиралось. Но сейчас на это времени не было. Сейчас утро, и впереди день.

Выложил на каменный выступ-стол семь корешков, что вчера насобирал в пещере. Достал мглокамень, прошёлся по ним светом ещё раз, медленно и внимательно. Пять живых, как и были. Внутри пульсация, тонкие нити переливаются. Один из слабых за ночь стал ещё слабее, погас почти совсем, лежал серой щепкой. Один остался слабым, но живым, нити в нём бледные, но идут.

Шесть. Шесть штук на дело. Это хорошо все равно.

Сложил в тряпицу, замотал, спрятал в карман под накидкой. Туда же мглокамень, отдельно, чтобы не пережечь сырьё.

Сейчас к Костянику. Объяснить, что нашёл, попросить приготовить. Не знаю, сколько у него на это уйдёт времени, и сколько отваров получится, и как часто их можно пить. Без него этот корень в кармане лежит просто корнем.

Стук в дверь раздался, когда я уже застёгивал ремешки на накидке у горла.

Сразу подобрался.

— Кто там? — спросил негромко.

Из-за двери пришёл короткий двойной стук костяшкой.

Открыл засов, потянул дверь. Молчун стоял на пороге, на плечах лежал тонкий слой свежего снега, в руках кожаный журнал и пару сложенных листков.

— Молчун. Привет, — сказал я. — Заходи. Только у меня дела намечены.

Молчун кивнул коротко, шагнул через порог. Поднёс ладонь к журналу, постучал по нему пальцем. Жест я уже знал. Разговор есть, будем работать.

Внутри что-то неприятно сжалось. Допрос, значит. Интервью. Я понимал, что он рано или поздно подойдёт с этим, мы же договаривались, и Руки от него этого ждут. Только надеялся, что хотя бы пару дней дадут на воздух, разобраться с Кар-Рохом, с Сухарём, с собой. А получилось, что не дали.

Молчун обвёл взглядом мою комнатку. Низкий потолок, голые каменные стены, лежанка у дальней стены, очаг с двумя брикетами. На каменном выступе пустая миска и кружка с трещиной. Жильё бедное, по любым меркам бедное, но он смотрел с интересом. Сделал жест рукой, плавный, от очага к выступу-столу. Хорошо устроился мол.

— Да, — кивнул я. — Для червя вершина мечтаний. Дверь, замок, угол, где можно сесть и думать. Большего не надо.

Молчун улыбнулся. Кивнул на табурет рядом со столом.

— Садись, конечно. Воды дать? Каши холодной? Не праздник, конечно, но что есть.

Молчун покачал головой. Опустился на табурет, аккуратно положил журнал и листки на колени. Я сел напротив, на край лежанки.

— Чего пришёл, Молчун? Говори.

Он помедлил. Перебрал листки. Один протянул мне.

Я взял. На листке мелким, ровным почерком написано всего две строчки. Молчун писал так, как говорил бы, если бы мог. Без лишнего и по делу.

«Говорил с Пепельником про отсрочку. Отказал. Имперцы сроки двигать не будут. Сегодня Пепельник придёт сам, хочет работать с Каменным своими руками. Будь готов.»

Прочитал. Перечитал. Положил листок на колено.

В груди потянуло холодком. Я ожидал, что Пепельник не отступится, но надеялся, что хотя бы пару дней удастся выторговать. Не вышло. И главное, теперь сам придёт. Не наблюдать с уступа, а спускаться в загон. Лезть к зверю своими руками. К зверю, у которого со мной нить, которого я попросил «ошибаться» и «делать вид, что не понимаешь». Если Пепельник это почует, если по-настоящему почует, будет очень плохо. И мне, и Кар-Роху.

Поднял глаза на Молчуна. Тот сидел и смотрел внимательно.

— Понятно, — сказал я. Помолчал. — Странный подход у Пепельника. Сам же видел вчера, как у тебя с Угольком пошло. Зверь рычал, цепи тянул, по второму-третьему разу команды выполнял. А Пепельник сегодня с нуля приходит, и хочет, чтобы дрейк к смотру был готов. Сроки нереальные, Молчун. По-человечески нереальные. Любой, кто хоть раз с диким зверем сидел, тебе это скажет.

Молчун со мной не спорил, наоборот, кивнул.

— Я понимаю, ты сделал что мог, — сказал я мягче. — Спасибо тебе за это. Не каждый бы пошёл.

Парень опустил взгляд на свои руки, лежащие на журнале. Пальцы длинные, с короткими аккуратными ногтями.

Я подумал, не стоит ли мне самому пойти к Пепельнику. Или сразу к Грохоту. Прийти, объяснить, что зверь идёт хорошо, что результат будет, но не за три дня.

Но я знал и другое. Грохот меня выслушает, кивнет каменным лицом, и сделает по-своему. Значит, оставалось одно. Сегодня, на работе с Кар-Рохом, сделать так, чтобы Пепельник всё увидел сам. Увидел, что зверь меня слушает, что прогресс настоящий. И одновременно увидел, что сырого дрейка к смотру не вытащить. Тонкая работа. На грани между впечатлить и не выдать.

— Ладно, — сказал я. — Услышал. Сделаем сегодня всё, что в наших силах. Покажем, что есть, и пусть он сам поймёт, какие сроки реальные.

Молчун кивнул. Помедлил. Протянул второй листок.

Я взял с уже знакомым нехорошим предчувствием в животе. Прочёл.

«Как договаривались, нужно собрать отчёт по твоим методам. Чтобы я понял сам, и чтобы в клане могли применять. Это важно. Прилагаю первый список вопросов.»

Третий листок подал следом, не дожидаясь, пока я попрошу.

Этот длиннее. Густо исписанный с обеих сторон, мелким почерком, с разбивкой на пункты. Я пробежал глазами по верхушкам.

«Как ты находишь подход к разным дрейкам?»

«Как определяешь, что зверь готов к команде, а что ещё нет?»

«Что именно ты поешь? Откуда ты этому научился?»

«Когда зверь сопротивляется, что ты делаешь?»

«Как ты понимаешь, что зверь тебя признал?»

«Что ты делаешь, если зверь причинил включает агрессию?»

И дальше, дальше. Двадцать или больше вопросов. Я не дочитал, поднял глаза на Молчуна.

Парень смотрел спокойно. Вопросов много. Ответить на них, что бы не выдать себя почти нереально.

У меня внутри стояло одно. Я в некоторой степени в жопе.

Мальчишка опасен.

Слово это в зале Рук уже никто вслух не произносил, но висело оно над столом плотно, как дым от факелов под низким сводом. Пепельник сказал его раз, в самом начале, спокойно и буднично, как сказал бы про прохудившуюся крышу или нехватку соли в кладовых. И с того момента слово сидело занозой в голове у каждого, кто сидел за столом.

Сегодня к совещанию Железных Рук позвали и Ржавую Иглу.

В прошлый раз её не звали. Тогда речь шла о методах работы с этим Падалью, а саму Иглу как раз отстранили от его дрейка после удара кнутом по морде. Не дело, когда обсуждают человека при том, кто к нему руку приложил. Сегодня вопрос стоял другой.

Игла сидела сбоку, чуть в стороне от Бычьей Шеи, и пальцы у неё перебирали чётки из мелких костей. Звякали тихонько. Лицо держала ровно, но у губ играла тонкая складка, и Пепельник её прекрасно видел.

Сам он стоял у стола. Когда говоришь о важном, лучше стоять, чтобы было видно хорошо глаза других и того кто говорит.

— Я повторю, чтобы все услышали правильно, — сказал он негромко. — Я не боюсь, что мы поменяем методы. Я не боюсь, что у нас завтра появится новая школа. Без кнута клан не работает, и я двадцать лет в этом уверен. Дело не в методах.

Грохот сидел в большом кресле во главе стола. Большим пальцем постукивал по подлокотнику. Слушал, не перебивал.

— Дело в самом мальчишке. Он не наш.

Бычья Шея фыркнул в усы, но смолчал. Пепельник на него глянул и продолжил.

— Я видел, как он работает. Видел дважды, своими глазами. Первый раз, когда у нас весь ярус взвыл. Драконы по клеткам колотились, гребни вздыбились, ор стоял такой, что в зубах ныло. Я сам там был с арбалетчиками. И тут этот вот… парень опускается на снег и начинает гудеть. Что-то своё, низом, из груди и ярус замолкает по одному, как свечи задувают. Я стоял на уступе и не верил тому, что вижу.

Бычья Шея кивнул, словно сам там был, но его не было.

— Второй раз, на выгуле. Каменный шёл за ним, как телок за маткой. Слушался с полуслова, с полужеста без кнута или крюка. Дрейк, которого я лично три дня назад в клетку загонял с цепями, теперь ложится по его слову.

Игла фыркнула коротко. Чётки звякнули резче.

— Игла, — Пепельник повернул к ней голову. — Ты дослушай. Я к тебе клонюсь, не от тебя.

Она прикусила усмешку и кивнула.

— Так вот. Я долго думал, что это за метод. Что он там за хитрость такую знает, какую мы не знаем. И знаете, к чему пришёл? К тому, что метода нет. Нет, повторяю, методики, которую мы могли бы записать на доске и обучить по ней Псарей. Он работает с каждым зверем отдельно. Не по правилу, а по нюху — точно говорю. Сегодня одному в нос дохнул, завтра другому камень подсунул, послезавтра с третьим лёг рядом и молчит час. И каждый зверь ему отвечает.

Грохот перестал стучать пальцем. Поднял здоровый глаз на Пепельника.

— Дальше говори.

— Дальше так. У нас в библиотеке наверху, у писца, лежит свиток. Старый, имперский, я в нём в молодости копался. Про всадников Первой Империи. Там в одном месте описано, что были такие люди, которые могли вязать связь не с вылупком, а со взрослым диким. Глубокую связь. Не одну. По две, по три и больше. Их называли Владыками Стай. Я тогда читал и думал, что байки. Сказка для имперских аристократов, чтобы себя возвышать. А теперь стою и думаю, а что если не байки.

В зале стало тише. Бычья Шея даже дышать стал ровнее.

— Сейчас, по нашим временам, никто такого не делает. При дворе есть Повелители, есть один Владыка Стай, я о нём слышал, северный. Но связь все они выстраивают с тем, кого с яйца растили. С диким взрослым никто не работает. И вот появляется у нас в клане парень, которому шестнадцать лет, у которого скорлупа трижды промолчала, и который делает то, чего во всей империи никто не делает.

— Глупость, — сказала Игла сипло и негромко, но услышали кажется все. — Глупост-сь. Будь у мальч-чиш-шки такое в крови, его бы при дворе с-сейчас в шелках держали. А не у нас-с в дерьме у Мглы.

— Может, и держали бы, — кивнул Пепельник. — Если бы при дворе знали. Кто там знает, что у нас в загонах творится? Скорлупа промолчала, отец сплавил, мы получили червя. Никто наверху не смотрит. И вот теперь у нас в руках сидит то, чего у двора нет.

Грохот молчал. Только большой палец снова застучал по дереву, медленнее прежнего.

Пепельник отошёл от стола на шаг, заходил вдоль скамьи. Руки сцеплены за спиной.

— А теперь о главном. Сломанный дракон послушается кого угодно. Любого червя в серой рубахе, если червь сам со страху не обделается. Сломанный пуст, ему всё равно. Его дрейк не пустой. Каменный за ним идёт не потому, что согнули. Идёт, потому что выбрал. И вот это, господа Руки, я и называю опасным.

Он остановился. Посмотрел на Грохота прямо.

— Представьте на минуту. Два дрейка. Три. Виверны, какие у Молчуна по углам сидят, тоже. И все они слушают одного человека. Не нас, а его. А этот человек у нас на побегушках, червь вчерашний, без долга перед кланом, без крови, без ничего. Что его держит здесь? Дом? Накидка? Сделка с имперцами? Сегодня держит, а завтра он решит, что хватит и уйдёт. И уведёт с собой то, что мы кормили, лечили, ломали, объезжали. А если не уйдёт, а ударит, тоже не легче. Кнутодержателя завалит, Псаря порвёт, до Главы дойдёт.

Бычья Шея крякнул и переложил тяжёлые ладони на колени. Молчал.

— Игла, — сказал Пепельник, не глядя на неё. — Я знаю, ты сидишь и радуешься. Я не за тебя. Я за клан. Послушай дальше.

Игла промолчала. Только чётки тише пошли.

— Молчун сейчас сидит и пишет отчёт. Я ему дал задание собрать всё, что парень делает, по пунктам. Может, в этом отчёте я найду, чем мы можем разжиться. Какие-то приёмы пристёгнем к нашему делу, усилим то, что у нас и так работает. На голос его особый я бы поглядел внимательнее, на жесты эти. Но рассчитывать, что мы переймём его подход целиком и поставим на поток, я бы не стал. Это работа с каждым зверем отдельно. Один человек, один дрейк и какая-то своя возня. У нас в клане пятьдесят клеток в загонах. Так не работают.

Он снова подошёл к столу. Положил обе ладони на тёмные доски.

— Поэтому моё предложение такое. Снять с него работу с дрейками как можно скорее. Сделку с имперцами не рвать, имперцы нам нужны, но дрейков для них пусть готовит Молчун с другими Кнутодержателями, по обычной нашей схеме — с Имперцами отдельно вопрос решить. Падаль посадить отдельно. Дом оставить, в Яму не сажать, чтобы не озлобить раньше времени. Кормить, поить. Молчун с ним говорит, записывает, вытягивает всё что можно. Каждое слово, каждый жест. Что не отдаёт по доброй воле, выбьем по-другому.

Игла впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему.

Пепельник замолчал. Перевёл дыхание.

Грохот сидел и постукивал пальцем. Один глаз прикрыт был, второй смотрел в стол. Лицо ровное, как валун. По нему не прочитать.

Игла сидела прямо, спина натянута. Чётки опустила на колени. У неё было лицо человека, который только что выиграл, и боится спугнуть.

Бычья Шея сопел в усы.

— Грохот, — сказал Пепельник тихо. — Я говорю то, что считаю верным. Если у мальчишки кровь, какой у нас тут не было никогда, мы её не удержим работой по доброй воле. Не та порода. Мы можем взять у него знание, но не его самого. Чем дольше он у драконов, тем труднее будет потом.

Грохот не ответил. Постукивал пальцем.

Бычья Шея перевёл взгляд с Пепельника на Главу и обратно.

Грохот молчал. Думал над словами своей Руки, затем шевельнулся в кресле. Дерево под ним скрипнуло.

— С Молчуном получилось.

Сказал тихо и в зале сразу стало ещё тише, чем было.

— Получилось, — повторил Пепельник, — потому что Молчун другой жизни не знает. Молчун слаб. Молчун предан. Молчун сломлен.

— Сломать Падаль не труднее, чем сломать дрейка. В чём-то даже проще. — сказал спокойно Грохот.

Пепельник кивнул. Знал он эти слова не первый год. Грохот ломал на своём веку и людей, и зверей, и знал, о чём говорил.

— Сломать можно, Грохот, — сказал Пепельник, выждав. — Я не спорю. Но мы сами себе подгадили, когда подписались на эту сделку с имперцами. Сломать сейчас, на полпути, значит сорвать поставку. Сорвать поставку значит обидеть Небесный Трон. Обидеть Небесный Трон значит лишиться того, ради чего мы клан тридцать лет на ноги ставили.

Грохот повёл здоровым глазом. Посмотрел на Пепельника.

— Ты понимаешь, Пепельник, что ты сейчас под сомнение моё решение ставишь?

Пепельник покачал головой спокойно, как человек, который к слову своему привык относиться внимательно.

— Не твое, Грохот. Наше. Я Железная Рука. Я с тобой решение принимал, я и говорю про него, что нужно посмотреть на него ещё раз. По-трезвому. С Багряным всё закрутилось быстро, имперцы зашли в удачный день, товар лёг им под руку, и мы согласились на условия, которые тогда казались лёгкими. А сейчас, когда у нас под носом сидит парень, который шепчет дрейкам и они его слушают, условия выглядят иначе.

Грохот молчал. Палец снова застучал по подлокотнику.

— Вы Руки, — сказал он наконец. — Руки делают то, что им велят. Решает голова. Голова решила выставить мальчишку перед имперцами. Голова от своего слова не отказывается. Имперцы и так нюхают слишком близко, отступим сейчас, нюхать будут ещё ближе.

— Я не прошу отступать, Грохот.

Пепельник чуть наклонил голову. Стоял ровно, руки за спиной.

— Я прошу о другом. Дать мне разобраться. Посмотреть на парня вблизи. Сегодня я с Каменным поработаю сам. Послушаю его дрейка, понюхаю, попробую дать команду. Если зверь меня примет, значит, Падаль не врёт, метод какой-то всё-таки есть, и метод этот можно вытянуть. Если не примет, значит, связь только у парня и больше ни у кого. И тогда у нас разговор уже другой.

Бычья Шея хмыкнул.

— Хитро, — сказал. — С Каменным. Зверя проверим, и пацана проверим, и сами поучимся.

— Поучимся, — кивнул Пепельник. — А завтра соберёмся снова. Тут же, в этом зале. С отчётом Молчуна на столе и с тем, что я сам увижу в загоне. И решим уже не на нюх, а на знание.

Игла подалась чуть вперёд. Чётки молчали у неё на коленях. Лицо натянулось.

— А до с-смотра вс-сего ничего, — прошипела. — Не уп-спеем разобрать. У нас-с дрейк за дрейком в графике. Имперц-цы приедут, а мы будем с-сидеть и ню-юхать.

— Успеем, Игла, — Пепельник на неё глянул. — На смотре мы поставим всё так, как нужно нам. Чтобы имперцы остались довольны кланом. Чтобы они увидели, что зверь обучен и идёт под седло. И чтобы они одновременно увидели, что парень в этом деле один не вытянет, что без клана он пустое место. Это работа отдельная, я её на себя беру.

Грохот наконец поднял голову. Посмотрел на Пепельника долго.

— Сделать имперцу так, чтобы он восхитился клановой работой, а на мальчишку посмотрел как на ремесленника. Не как на чудо. Это ты предлагаешь.

— Это.

— Сложная задача, Пепельник.

— Сложная. Поэтому и беру на себя.

Грохот покивал медленно. Перевёл взгляд на Иглу, на Бычью Шею. Бычья Шея пожал плечами, мол в зале вы решайте. Игла молчала, но видно было, что у неё внутри клокочет, и она это держит.

И тут Грохот заговорил снова, голос пошёл ниже.

— А Тень?

В зале будто потяжелел воздух.

— А что Тень, — отозвался Бычья Шея осторожно.

— Тень что говорит. Тень говорит, что в глубине пелены шевелится. Тень говорит, что в эту зиму подъём будет не как обычно. Тень говорит, что Великий Прилив на пороге. Мы его сколько лет слушаем? Десять? Пятнадцать? Слушаем и киваем, потому что мглоходы они все такие, им положено пугать. А если он прав?

Никто не ответил.

— Если он прав, — продолжил Грохот, — то все наши заботы про Падаль, про имперцев, про дрейков, про смотры, всё это вместе не стоит и медного зуба. Мгла поднимется на ярус, на два, на три. Загоны зальёт. Бараки зальёт. Среднюю зальёт. И мы будем стоять на Верхнем и смотреть, как клан уходит под лиловое.

Палец перестал стучать.

— Я этого мглохода не люблю. От него тянет. От него у меня под рёбрами холодно. Но он на моей памяти ни разу не ошибся. Ни разу. Просто говорил редко. Слишком редко. И я его держу здесь для таких случаев, а теперь когда говорит, предупреждает. Слушать не хотим.

Пепельник стоял и молчал. Лично он Тени не верил. Считал, что мглоход преследует свой интерес, какой именно, никто не знал, но интерес был. Мглоходы все одиночки, в команду не ходят, к клану привязаны слабее, чем к Пелене. Сказать сейчас об этом Грохоту? Нет, не стоило. Грохот это знал и сам, не хуже Пепельника. Просто сегодня бремя главы клана давило на него тяжелее обычного, и Пепельник видел, что давит.

Бычья Шея тоже молчал. Игла молчала. И эта общая тишина, видно, сказала Грохоту больше, чем сказали бы любые слова.

— Ладно, — выдохнул он. — Мне всё ясно.

Опёрся ладонями о подлокотники, медленно поднялся. Кресло под ним крякнуло.

— Совет Рук окончен. По делам. Утром собираться не будем. Назначаю на сегодняшний вечер, после прогулки Падали и тебя Пепельник с Каменным. Тут же, в этом зале. Пепельник, к этому часу хочу твои выводы по дрейку и первый лист от Молчуна, что успеет.

— Будет, Грохот.

— Игла. От загонов с Каменным и сегодня держись. Слово моё пока в силе.

Игла поджала губы. Чётки звякнули.

— С-слушаюсь.

— Бычья Шея, охотникам передай, чтобы держали уши открытыми. Если Тень будет шастать у Глотки Ветра, я хочу знать, когда вышел, когда вернулся.

— Понял.

Грохот кивнул сам себе. Постоял у кресла. Здоровый глаз ещё раз прошёлся по лицам.

— По делам.

Пепельник развернулся первым. Бычья Шея за ним. Игла поднялась медленно, разглаживая ладонями ткань на бёдрах, и пошла следом, чуть приотстав.

— Ну что, Молчун. Достаточно подробно я тебе всё разъяснил?

Молчун сидел на табурете, упёршись локтями в колени, и глядел в пол под мои сапоги. Брови сведены, на лбу залегла глубокая складка. Видно, что переваривает услышанное и не очень-то у него это переваривание идёт.

Потом поднял глаза. Посмотрел на меня, и в этом взгляде сидело растерянное недоверие. Будто человек слушал, кивал, записывал, а под конец понял, что в голове у него не сложилось ничего цельного.

И это правильно, что не сложилось. Я весь этот час работал ровно на то, чтобы не сложилось.

Потому что про настоящее я ему сказать не мог. Не мог про нить под рёбрами, не мог про окно Системы, которое мигает в углу зрения. Не мог про то, что мои методы у других не пойдут просто так, по разнарядке, потому что нужно не приёмы заучить, а голову переломить. Зверя начать видеть не как зверя, а как кого-то, с кем можно разговаривать. Без этого хоть тысячу пунктов запиши, ничего не выйдет. А такой головы в клане я пока встретил только у одного человека. У Молчуна. И то я уже не был уверен, чего в нём сейчас больше, сострадания к зверю или страха перед Грохотом и Пепельником.

Поэтому отвечал ему размыто.

Старая моя привычка, со времён комиссий и проверяющих. Сказать много, говорить ровно, ни на одной фразе не споткнуться, а на выходе у слушателя в руках ничего конкретного. Только общее ощущение, что собеседник серьёзный и в теме.

Как тебе удаётся находить подход к каждому дракону? — это был его первый вопрос. Молчун писал его на листке аккуратным мелким почерком и смотрел теперь поверх журнала.

Я пожал плечами.

— А как тебе удаётся находить подход к разным людям, Молчун? К Грохоту так, к Костянику этак, ко мне по-третьему. С каждым по-своему. Слушаешь, смотришь, прикидываешь, чего человеку сейчас надо. С драконами то же самое. Слушаешь зверя, смотришь, ждёшь, пока он сам тебе подскажет, что ему сейчас нужно.

Молчун тогда задумался. Зацарапал пером по листу.

Ответ вроде ерундовый, простой, а с другой стороны не подкопаешься. Каждому человеку правда нужен свой подход, любой это знает. И если про драконов сказать то же самое, выходит почти как разрешение от ответа. Я и сказал.

А как ты конкретно к Каменному подход нашёл?

— Интуитивно, Молчун. Просто поставил себя на его место. Раненый зверь в клетке, вокруг толпа орёт. Что он чувствует? Что его сейчас будут добивать. А чего хочет? Чтобы хоть кто-то рядом не был угрозой. Я и постарался не быть угрозой. Дал ему время оценить, что я не такой, как остальные.

А этому учат как-то?

— Нет, — сказал я. — Этому не учат. Это пробуют. Ошибаются. Снова пробуют. Со временем что-то в руках остаётся.

Так и пошло. Вопрос, ответ, вопрос, ответ. На каждый я что-то ему говорил, и каждый ответ обтекал суть, как вода обтекает камень.

Что я пою? Я не пою. Гужу. Низко, из груди, без слов. Зачем? Чтобы зверь услышал ритм, синхронизировался по дыханию. Откуда взял? В племени слышал у стариков, у деда. Не помню, кто конкретно показывал, помню только, что в детстве звучало в гнездовых скалах, когда самки кладку грели.

Что делаю, если зверь сопротивляется? Ничего не делаю. Жду. Сопротивление это разговор. Зверь говорит «не сейчас». Я слышу и отступаю.

Как понимаю, что признал? По мелочи. Гребень опустил. Хвост перестал хлестать. Дыхание ровнее пошло. Глаз приоткрыл, когда я рядом.

На бумаге у Молчуна выходил длинный список. Слушай. Жди. Не отвечай на агрессию. Ставь себя на его место. Гуди из груди. Смотри в глаза, или если чувствуешь — не смотри в глаза.

И с каждым новым пунктом я видел, как у Молчуна на лице растёт это самое недоверие, потому что он понимал, чего на этом листке не хватает. Вернее того, чего никогда не будет в Клане, чтобы освоить то, что я предлагаю.

Уважения.

Если ты дрейка не уважаешь как живое и думающее существо, то можешь хоть из себя жилы тянуть, гудя из груди. Получишь только раздражение в зверином ухе.

Я смотрел на Молчуна и видел, что он это понимает.

— Молчун, — сказал я мягче. — Я по тебе вижу, что до тебя дошло. Все эти приёмы, что я тебе перечислил, они работают при одном условии. Если ты дракона уважаешь. Если ты его принимаешь как кого-то, с кем имеет смысл разговаривать. Без этого условия списки не сработают, ни один пункт.

Молчун кивнул. Медленно, потом ещё раз. Перо в руке замерло.

— И сам понимаешь, — продолжил я тише, — что в клане это условие не вырастишь. Здесь учат дракона видеть рабом. Чтобы перевернуть это, не методы менять надо. Голову менять надо. А голова у клана своя, и её Грохот тридцать лет под себя ставил.

Молчун смотрел на меня, в лице его что-то отпустило. Маска делового писца, которую он держал все интервью, сошла. Под маской был человек, который десять лет в одиночку писал рыжими чернилами «чудом», «чудом», «чудом».

— Молчун, — я наклонился вперёд, локтями на колени. — Ты послушай. То, о чём я сейчас скажу, это только тебе. Только для тебя одного. Ни в журнал, ни на отчёт, ни Пепельнику в зубы. Договорились?

Парень смотрел на меня и не моргал. Потом коротко кивнул.

— То, чего ты ищешь десять лет. Связь с диким взрослым. Партнёрство. Это возможно. Возможно по-настоящему. Я тебе это говорю не как красивое слово, я тебе это говорю как человек, который знает.

У него в глазах что-то дрогнуло.

— Но не здесь, Молчун. Здесь не получится. Здесь под боком Игла, которая по морде кнутом с ядом за один территориальный рык. Здесь Пепельник, который завтра придёт лично работать с Каменным. Здесь Грохот, у которого пятьдесят клеток и контракт с империей. Это не та земля, на которой такое растёт.

Я выдохнул.

— Но земля такая есть. Где-то. Может, мы её сами однажды найдём. Где зверя берут не кнутом, а потому что он сам подошёл. Где всадник и дракон не хозяин и инструмент, а двое, которые выбрали друг друга. Это возможно, Молчун. Я тебе говорю, что это возможно.

У него дёрнулась рука к шраму на горле. Пальцы коснулись бледной полосы и остановились. Глаза у Молчуна заблестели чем-то таким, что обычно держат под крышкой годами.

Я знал, что говорю опасные вещи. Я их и говорил опасно. Потому что если Молчун это сейчас понесёт наверх, прямо, дословно, что Падаль сказал — здесь невозможно, нужно идти куда-то ещё, то у меня под утро будут совсем другие разговоры в зале под казармами. И боюсь, в этот раз меня из зала свободным не выпустят.

Но я смотрел на него и видел, что не понесёт. Мне показалось что у этого человека десять лет внутри сидел вопрос «зачем я так живу», и я ему первый ответил, что все не зря.

Молчун кивнул широко, будто что-то в нём щёлкнуло и встало на место. И в первый раз за всё время, что я его знал, у него на лице было выражение, какое бывает у мальчишки, которому показали, что мир больше, чем казался.

— Ну так что, — сказал я ровнее, отстраняясь обратно к лежанке. — На все твои вопросы я ответил?

Он замер на секунду, оглядел свой список, перо в руке. Потом кивнул. Конкретно по-настоящему. Да, ответил.

Я улыбнулся. Он тоже улыбнулся, краешком губ, неумело.

И в этой неуклюжей улыбке у нас обоих было сказано больше, чем за весь час интервью.

Молчун дёрнулся. Показал на дверь, потом на себя, потом на журнал. Мне пора, меня ждут. Засуетился, поднялся резко, табурет под ним качнулся и едва не лёг на бок. Он его подхватил длинной рукой, поставил обратно. Зажал журнал и листки под мышкой. Глянул на меня ещё раз, открыл рот, будто хотел сказать что-то невозможное для немого, потом сжал губы.

Жест рукой. Я поговорю. С ними. Дальше пальцы у него запутались, и он не закончил.

— Иди, Молчун, — сказал я. — Иди. Увидимся на прогулке.

Он кивнул, толкнул плечом дверь и вышел. В комнату дунуло холодом и снежной пылью. Дверь захлопнулась сама.

Я остался сидеть.

Очаг трещал тихо, последний брикет догорал.

В голове крутилось одно. Я только что Молчуну в лицо сказал, что в клане это всё невозможно. Сказал прямо, без обходов. Если он сейчас идёт в зал под казармами, и у него хватит ровности повторить мои слова Пепельнику дословно в своем письме, то к обеду у меня будут не прогулки с Каменным, а Яма. И на этот раз без горячего камня от Молчуна, потому что Молчун будет стоять рядом с Пепельником.

Стоило ли так открываться?

Я перебрал в голове его лицо в момент, когда он кивал. Глаза. Руку у шрама. Тот щелчок внутри, который в нём услышал.

Стоило. Потому что один я тут не справлюсь. Потому что мне нужен союзник в этой игре. А лучший союзник здесь это тот, кого поставили сюда наблюдать за мной. Сломленного и верного Молчуна. Но так же я точно видел и другого Молчуна. Парня у которого в сердце все это время теплится большая мечта. О другом месте, о другой работе, о том, чего я сам жаждал больше всего.

Так, время.

Поднялся резко. Лежать и переваривать буду потом. Сейчас Костяник. Сейчас спорыш в дело, иначе на прогулке с Каменным под взглядом Пепельника я буду пустой как мешок.

Натянул накидку, застегнул ремешки у горла. Ссыпал тряпицу с корешками во внутренний карман, ножичек Жилки туда же, мглокамень отдельно в другой карман. Подошёл к очагу, ткнул кочергой в угли, разровнял, чтобы прогорело без искр. Накинул капюшон.

Толкнул дверь плечом и вышел в снег.

Костяник сделал, что обещал. Принял у меня тряпицу с корешками, разложил на чистой доске, оглядел каждый, отделил живые от слабых. Двух слабых отложил в сторону.

— Эти под отвар не пойдут. Сила ушла. Положу в сухой настой, может, на наружное сгодится, мазь сделаю.

— Делай как считаешь.

Он кивнул, поставил на огонь медный котелок, плеснул туда воды из кувшина с тёмной пробкой. Воды отмерил мало, на два пальца от дна. Потом снял с полки склянку, насыпал из неё в воду щепоть жёлтого порошка, потом из другой склянки добавил несколько капель густой бурой жидкости. Размешал тонким костяным прутиком. Только после этого опустил в котелок пять живых корешков, один за другим.

Я сел на табурет у стены и смотрел. Он работал быстро, пальцы у него двигались точно, без лишних движений. Помешивал прутиком, поглядывал на пар, нюхал. Один раз поморщился, добавил ещё каплю из третьей склянки. Опять помешал.

Минут через двадцать снял котелок, дал ему чуть остыть и слил отвар через тряпицу в деревянную бадейку с плотной крышкой. Корешки, разбухшие и потерявшие цвет, вытряхнул в ведро. Бадейку закрыл, обмотал тряпицей.

— Держи, — поставил передо мной. — Пить по три глотка, не больше, и не подряд. Между глотками два-три часа. Хватит на три раза, может, на четыре, если глотки делать мелкие. Не на воду похоже, не глотай впустую. Подержи во рту, пусть язык возьмёт первым.

— Понял.

— И вот что ещё, — он вытер руки о тряпку у пояса, поглядел на меня прямо. — Сделал я тебе это сегодня. Молчать не буду. Не привык. Пепельнику сегодня же скажу, что у меня твой отвар стоял на огне. Что приносил, как просил, что туда пошло. Без подробностей про то, зачем тебе оно. Но что варил, скажу.

— Спасибо, что предупредил.

— Спасибо мне говорить рано. Я тебе не друг, парень. Я лекарь. У меня тут люди и звери, и над ними обоими я стою. Дальше сам.

Я кивнул и встал. Бадейку взял аккуратно, прижал к груди под накидкой, чтобы не остыла слишком быстро и чтобы никто со стороны не углядел. Костяник проводил меня до двери, на пороге крякнул что-то про снег и закрыл за мной створку.

На улице ветер прихватил щёки. Я постоял у крыльца, поправил накидку поверх бадейки. Пить сейчас не стал. Кипяток ещё, и не место. К Кар-Роху приду, там и попробую, у клетки. Если связь от отвара зашевелится, хочу проверить рядом со своим зверем, а не у лекарьской, где меня видит кто угодно.

Время до прогулки ещё было. Решил пройтись.

Свернул к кожевенному навесу. Снаружи под крышей висели рамы с растянутыми шкурами, бурыми и тёмно-зелёными, от них тянуло жирной кислятиной. Под навесом двое мужиков орудовали скребками, один помоложе, другой со сбитой набок шапкой. У стены стояли чаны с парящим раствором. Ещё дальше, у каменной стены, сидели два подмастерья, кроили ремни на длинной доске.

Я подошёл ближе, поздоровался кивком. Тот, что с шапкой, кивнул в ответ, остальные глянули и продолжили работу. Я постоял минуту, поглядел, как режут кожу. Полосы шли ровные и длинные.

— Слышь, мужики, — сказал я, как бы между делом. — А седла у вас тут шьются?

Молодой со скребком приостановился. Поглядел.

— Седла?

— Ну, седла. Драконьи. Чтоб сидеть.

Тот, что с шапкой, фыркнул в усы. Поглядел на товарища, потом на меня.

— Ты, парень, шутник или дурак?

— Спрашиваю, — улыбнулся я. — Глупо, может, но любопытно.

— Кому тут на драконе сидеть, — буркнул шапка, водя скребком по шкуре. — Ты у нас тут хоть одного летающего видел? Кто из старших на крыло садился? Грохот, что ли? Пепельник?

Подмастерья у доски засмеялись. Один помоложе, с веснушками, аж скребок отложил.

— Седло ему. Ха. Ты бы ещё кружева попросил. На уздечку.

— Понял, — сказал я ровно. — Спрашивал на всякий.

— На всякий, — фыркнул шапка. — На всякий — это иди скоблить попроси, мы тебе работу найдём. Седло ему.

Я кивнул, попятился. Пошёл дальше.

В клане на драконах не летают. Зверь стоит в клетке или в стойле, его водят на цепи, на него грузят товар, его продают. Летать на сломанном умеют имперские, у них и подготовка другая, и седла свои, и всадники, что годами под одного зверя обучаются. Сломанный под имперским сидит ровно, не брыкается, делает что велят. Но это не связь. Это два разных существа, кое-как уживающихся, где один задавил другого иерархией. У связанного иначе. Связанный — это считай одно существо на два тела, в каком-то смысле. Так я это понимал по тому, что прочитал у Молчуна и что добавила Система.

Седла в клане нет, шить мне его никто не будет, и заказать негде. На минуту мелькнула мысль попробовать самому. Шкур тут навалом, обрезков ремней тоже, инструмент можно попросить у того же кожевенника. Откинул быстро. Я с кожей в жизни не работал. Выделка, кройка, шов под нагрузку, подгонка под холку, под лопатки, под изгиб шеи — это всё не моё ремесло. Браться с нуля и портить материал у меня времени нет. И главное — как это пронести мимо чужих глаз. Аррен-подмастерье сшил себе седло. Это пол-лагеря узнает за день.

Пошёл дальше, к лестнице, что вела вниз, к загонам.

И вот что меня по дороге зацепило: внутри было готово — я понял это, идя по утоптанной дорожке между сугробами, что готов лететь. Если случится, что Кар-Рох понесёт меня на спине, я сяду. Не страшно. Я уже представлял это много раз, в темноте перед сном, и сейчас представил снова, и вместо холодка под рёбрами было ровно. Сяду, обхвачу шею ногами, прижмусь телом. Только вот удержусь ли. Зверь же не лошадь, не пойдёт ровным шагом. Он будет крениться на крыле, ловить поток, обрывать высоту вниз и снова выгребать вверх. Тело будет мотать.

В седле для этого есть лука спереди, есть стремена, чтобы упереть ноги, ремни поперёк бёдер, иногда подбрюшные у самого дракона, чтобы человек к шкуре прижался плотнее. Без всего этого как держаться. Голыми руками за гребень. Ногами — за что. За складку у основания шеи. На сухом стоячем драконе это, может, и сработает, а в воздухе при первом крене я слечу вниз и долечу до камней или до Мглы, что окажется ближе.

Я как раз шёл по верхней площадке лестницы, что спускалась к загонам, когда в углу зрения мигнуло окно.

[СПРАВКА: ПОЛЁТ И СВЯЗЬ]

[Удержание всадника на спине дракона в полёте обеспечивается не только мышечной работой и снаряжением.]

[Ключевой фактор — Нить Связи.]

[При установленной ментальной связи между всадником и драконом возникает резонансное взаимное притяжение тел. Принцип сравним с взаимодействием магнитных полюсов: тело всадника удерживается на закреплённой точке (как правило, «чаша всадника» между лопатками) автоматически, на уровне физики поля.]

[Снаряжение (седло, ремни, стремена) повышает удобство и распределяет нагрузку, но не является обязательным условием удержания.]

Я встал посреди ступеней.

Перечитал второй раз, медленно. Магниты. Резонансное притяжение. Тело удерживается само. Без седла.

— Серьёзно? — спросил вслух.

Ветер потянул снежной крошкой по лицу. Система молчала. Всё, что нужно, она уже написала, но мне нужно было уточнить.

— То есть та половинчатая связь, что у меня есть сейчас, — сказал тише, оглядевшись по сторонам. — Она тоже будет работать как магнит? Хоть как-то?

[Уточнение: эффект притяжения активируется при показателе Связи 70 % и выше.]

[Промежуточные значения (текущее 50 %) дают пассивное чувство ориентации относительно дракона, но не физическое удержание.]

[Для полёта необходим минимум показатель «Доверенный» (71 %).]

Я выдохнул через зубы.

Чёрт.

Стоял на ступенях, придерживая под накидкой тёплую бадейку. Снова всё сошлось к одному. Чтобы лететь, нужна почти полная связь. Чтобы была такая связь, нужен мой третий круг Закалённого. Чтобы третий круг за оставшееся у меня окно времени, нужны руины. Разлом, Первородный Резонанс, Сухарь как живой фильтр. То, что Тень описал как «может убить», и при этом «иначе не успеешь».

Тревожило это меня сильно. Не сам Разлом даже, а то, что я чувствовал вокруг. Разговор с Молчуном у меня в голове сидел свежий, я ему открылся, он мне поверил вроде, но «вроде» — это не «точно». А кроме Молчуна вокруг меня в клане было ещё много глаз. Пепельник, который сегодня придёт работать с Кар-Рохом своими руками. Грохот, который думает о смотре и об имперцах. Игла, которая ждёт моего провала, как кошка у мышиной норы. И где-то ещё Тень со своим прогнозом про прилив через неделю.

Я не знал, что у Рук в головах конкретно. Гадать мог, и гадал. Но нутром чуял, что вокруг меня сгущается. Каждое моё движение в загоне видят, каждое слово на меня где-то записывают. То, что я делаю с Кар-Рохом, для них или соблазн (вытянуть метод и поставить на поток), или угроза (если метод не передаётся, а сидит во мне). И то и другое плохо кончается для меня.

Тронулся со ступеней. Пошёл вниз, к загонам.

Хотелось посидеть с Кар-Рохом перед прогулкой. Просто посидеть рядом с клеткой, ничего не делать, послушать, как он дышит. И там же, у него, попробовать отвар. Глоток-другой, не больше. Проверить, как пойдёт. Сколько у меня сил станет на ментальный канал. Услышу ли я его яснее, чем вчера.

Если не работает отвар, узнаю сразу, и тогда буду думать дальше.

Уголёк спал, когда я подошёл к клетке. Лежал на боку, бурая чешуя поднималась и опадала в такт дыханию, хвост свернулся к лапам.

Стоило мне ступить ближе, как Уголёк приоткрыл один глаз. Потом второй. Голова приподнялась, шея вытянулась, насколько позволяла длинная цепь. Из глотки вышел низкий мычащий звук, что-то тёплое, утробное, такого я от него раньше не слышал. Хвост зашевелился, кончик постучал по каменному полу. В глазу заблестело.

Рад мне был.

И я ему рад, признаться. Глупо или нет, разбираться буду потом.

— Здравствуй, Уголёк.

Подошёл к прутьям. Дрейк потянулся мордой, и я положил ладонь ему на нос. Тёплое дыхание омыло пальцы, не обжигая. Он прикрыл глаза, ноздри раздулись, и я почувствовал, как он втягивает мой запах глубже обычного.

— Слушай. Вслух я тебя так и буду звать. Уголёк. Прости уж. Иначе у людей вопросы пойдут, а вопросы мне сейчас ни к чему. Когда говорю «Уголёк», для меня это всё равно Кар-Рох. Договорились?

Дрейк скосил на меня глаз, повёл шеей, дёрнул гребнем. По лицу его, если можно так сказать про драконью морду, прошло короткое недоумение, словно не понял что я ему сказал.

Закрыл глаза. Внутри, от груди, потянулась нить — тоньше, чем хотелось, и тише, чем вчера, но живая. По ней послал одну мысль.

«Здесь ты Уголёк. Для них. Для меня Кар-Рох.»

Передачу почувствовал сразу. Как будто из лёгких разом выпустили воздух, голова повело набок, в висках застучало. Колени напряглись, чтобы не подломиться. Половина дня прошла, а я уже на пустом.

У дрейка глаз поменялся. Я смотрел и видел, как мысль до него доходит, разворачивается внутри, ложится на место. Он коротко проворчал из глубины горла, мотнул мордой сверху вниз, будто кивнул.

— Вот и ладно, — выдохнул я.

Обошёл клетку с боку, где стоял плоский камень у самой решётки. На этот камень и сел, спиной привалившись к холодному пруту. Уголёк перешагнул внутри клетки, лёг с моей стороны, морду уложил на лапы у решётки.

Достал бадейку. Отвернул крышку, понюхал. Запах не противный, травянистый, с горчинкой и кисловатой нотой, которая давала под нос. Жить можно.

Сделал глоток маленький, как Костяник говорил, подержал на языке. Язык взял первым. По вкусу как настой полыни с чем-то более тяжёлым и металлическим. Сморщился рефлекторно, но не из-за гадости, а из-за непривычки. Проглотил.

Сначала ничего. Сидел, смотрел на дрейка, отвар стоял в желудке тёплым комком.

Потом началось.

Внутри что-то зашевелилось — под рёбрами и вверх до ключиц. Шевеление такое, что я не сразу нашёл, с чем сравнить, и сравнение вышло не из приятных. Будто бы под кожей, по мышцам, по костям, кто-то начал ползать. Множество мелких чего-то, согласованно, в разные стороны. Я задышал глубже, инстинктивно, как при панике у работы с тяжёлым зверем. Вдох, задержка, выдох.

Подкатила тошнота. Не такая, как от Горечи утром — та шла снизу вверх, от живота. Эта шла откуда-то изнутри груди, будто организм пытался выдавить наружу что-то очень глубоко лежащее. Я закрыл глаза, прислонил затылок к холодному камню. Терпеть.

Окно мигнуло.

[ОТВАР СПОРЫШ-КАМНЯ: УСВОЕНИЕ]

[Активные компоненты проходят через химические барьеры тела. Запущена форсированная активация резонансных телец в лёгочной ткани и сердечной сумке.]

[Процесс субъективно неприятен. Рекомендация: дождаться окончания фазы. Длительность: 4–6 минут.]

Ну ждать и терпеть это я как раз умел.

Сидел. Дышал. Уголёк через прутья дунул мне коротким горячим выдохом в плечо. Понял, видно, что со мной что-то не то, и сделал то, что мог, не задавая лишних вопросов.

Шевеление под рёбрами шло волной. Поднималось к горлу, опадало, поднималось снова. Я не открывал глаз, считал вдохи. Двадцать. Тридцать. Сорок.

На пятидесятом отпустило.

Сначала просто стало тише. Потом по груди пошло тепло, ровное и широкое, как от глотка крепкого вина зимой. За теплом подоспело покалывание, мелкое, по всей грудной клетке, и от него стало даже немного щекотно. И ещё одно. Слабость, которая висела на мне, ушла будто вынули и положили в сторону.

Я открыл глаза.

[РЕЗОНАНСНЫЕ ТЕЛЬЦА: ВРЕМЕННОЕ УСИЛЕНИЕ]

[Пропускная способность ментального канала: +30 %]

[Длительность эффекта: ~3 часа от текущего момента.]

[Внимание: усиление искусственное. После окончания возможен откат и кратковременная слабость.]

Тридцать процентов. Мне сегодня, чувствовал я, может понадобиться больше. Если Пепельник придёт лично и захочет проверить Кар-Роха своими руками, тридцать процентов могут разойтись за полчаса работы. А прогулка ещё через полчаса, не раньше. Если я выпью сейчас второй глоток, к моменту встречи с Пепельником запас уже будет не свежий.

Завернул крышку обратно, прижал плотнее. Бадейку положил обратно. Второй глоток сделаю перед прогулкой, у выхода из загонов, чтобы пик пришёлся на работу.

Повернул голову влево. Уголёк смотрел на меня внимательно, не моргая. Глаз тёмный, влажный, с человеческим оттенком. Голову держал у самой решётки, и я видел, как у него под чешуёй на скуле подрагивает мышца.

Подвинулся ближе. Нить под рёбрами я теперь чувствовал отчётливее, будто кто-то подтянул струну, что висела вяло.

Послал.

«Сегодня важный день.»

Дошло сразу. Уголёк ответил тем же тихим гудением, что приветствовал меня в начале. Не понимал ещё, что я имею в виду, но слушал.

Я задумался.

Пепельник придёт в загон. Захочет сам подойти, дать команду, посмотреть, как зверь реагирует. Если Кар-Рох будет слушать только меня и игнорировать всех остальных, это для Рук скорее всего станет подтверждением того, чего они боятся, и тогда меня снимут с работы быстрее, чем я успею выйти на третий круг.

Если Кар-Рох будет слушать Пепельника беспрекословно, как обученный, тогда Руки решат, что зверь готов. И заберут его раньше срока на смотр, или ещё хуже — отдадут имперцам без оглядки на договорённости. А я останусь без своего дрейка и без рычага.

Нужна середина.

Послал по нити, медленно.

«Сегодня будет смотр. Придёт человек. Он даст команду. Ты выполнишь одну. Одну сложную. Я подам знак. До знака — не слышишь, не понимаешь, делаешь медленно, ошибаешься.»

Послание ушло, и я почувствовал, как из меня снова утекла часть. Тридцать процентов запаса работали, и я их сейчас тратил.

Уголёк смотрел. До него доходило не разом. Сначала чуть склонил голову набок, будто пробовал слово на язык. Прогудел низко, очень тихо, почти шёпотом. И по нити обратно пришло.

«Кар-Рох знает. Плохие люди. Не видят. Не слышат. Подчиняться им значит предать себя.»

Слов как таковых не было. Я слышал не голос, а суть. Сразу всю, целиком, как будто кто-то открыл мне ладонь и положил на неё готовую мысль. По коже от шеи до поясницы прошла волна мурашек. От плотности этого, от того, как оно было сказано без слов и перевода.

И в этом «предать себя» я почувствовал гордость, которая у Грозового стояла стержнем. И ещё что-то рядом с ней. Деление мира на «свой» и «чужой», жёсткое, без полутонов, какое есть у каменных. Дом, стая, всё остальное. Всё остальное допускается только если стая разрешит.

Я не стал отвечать по нити. Слишком много это сейчас стоило. Просто протянул руку через прутья и положил ладонь на чешую у него на скуле.

Кивнул ему.

— Знаю. Знаю, дружище. Мне самому это всё поперёк горла. Но сделать надо.

Смотрел на него и пытался понять, дойдёт ли без нити, по голосу и взгляду. У Грозового бы дошло. У каменного, не был уверен.

Уголёк медленно опустил голову. Лёг подбородком на каменный пол у решётки, под моей рукой. Глаз прикрыл наполовину.

И по нити, тихо пришло.

«Кар-Рох доверяет. Кар-Рох сделает.»

Я улыбнулся.

Отвернулся, уставившись в дальний угол загонов. Там, шагах в тридцати от нас, у крайней клетки возилась небольшая компания. Двое молодых крючьев в серых рубахах и кнутодержатель в чёрной куртке. У клетки стоял молодой дрейк, багряный, ещё не закрашенный возрастом до густого винного цвета, ярко-рыжий по плечам. Кнутодержатель что-то говорил крючьям, тыкая рукой в сторону зверя. Один из крючьев замахнулся.

Удар. Кнут хлестнул по морде. Дрейк отдёрнулся, прижался к решётке, и тут же второй крюк ударил по плечу. Кнутодержатель кивнул, мол, правильно, продолжай.

Я сморщился.

Кар-Рох рядом зарычал утробно и низко. По нити под рёбрами почувствовал, что у него внутри сейчас идёт. Ему смотреть на это плохо. Он здесь сидел пленником и каждый день видел, как с такими же, как он, делают то же самое. По десять раз на дню. По десять зверей в неделю.

Подумалось, что он ещё держится крепко, учитывая всё это. Другой бы давно ушёл в стену, в апатию, и не вернулся. А этот ещё себя помнил.

Из-за угла выкатился Молчун. Шёл быстро, длинными шагами, журнал зажат под мышкой. На полпути обернулся через плечо, потом ещё раз, проверяя, нет ли за ним хвоста. У клетки замедлил шаг, кинул короткий взгляд на Кар-Роха, на меня, и встал в трёх шагах. Полез за пазуху, вытянул сложенный вчетверо листок.

Я привстал с камня. Принял листок, развернул.

Мелкий ровный почерк.

«Отчёт сдал Пепельнику. Сказал то, что нужно. Ответы твои переписал так, чтобы главного не было видно. От себя добавил, что метод у тебя есть, но он завязан на твоём подходе к каждому зверю и на голосе. Дал понять, что клан может его взять в работу через тебя как мастера. Написал что ты охотно идешь на сотрудничество. Что хочешь быть в клане.»

Перечитал. Дыхание у меня на секунду встало.

То есть Молчун сделал именно то, чего я надеялся, но не смел просить вслух. Прикрыл главное, выставил меня нужным, но не страшным. Дал Пепельнику то, что тот хотел услышать, не выдав того, чего я боялся.

Поднял глаза на Молчуна. Тот смотрел на меня без улыбки, но в лице у него стояло что-то, чего вчера ещё не было.

Парень полез снова за пазуху, достал второй листок, поменьше и протянул.

Я взял. Развернул.

«Хочу с тобой работать дальше. Хочу уйти отсюда. Прикрыл как сумел, но они умные. Грохот умный. Пепельник умнее. Они видят. Ты в опасности. Не знаю, сколько у тебя дней. Может, неделя. Может, меньше. Тебе надо уходить. Я хочу с тобой. Не знаю как.»

Поднял глаза. Молчун стоял прямо, плечи опущены, длинные руки висели вдоль тела. В глазах у него было доверие чистое. И ещё надежда, такая, какую я в этом клане ни у кого не видел. Десять лет он рыжими чернилами писал «чудом», «чудом», «чудом», и сегодня впервые понадеялся, что чудо ему откроет другую дверь.

Я улыбнулся ему.

— Спасибо, Молчун. По-настоящему спасибо.

Парень быстро закивал. Дёрнул рукой к шраму на горле, поймал себя, опустил.

Я шагнул ближе, понизил голос до того уровня, что слышно нам двоим и Кар-Роху за решёткой.

— Слушай меня. Скоро поднимется Мгла. Сильно. Будет паника. Или будет переезд, не знаю как они решат, но решать им придётся быстро. Места мало, ярусы зальёт, кому-то придётся уходить наверх или дальше по хребту. Это сложный процесс, ты сам понимаешь, что такое поднять клан с места.

Молчун слушал, не моргая. Кивнул один раз, коротко.

— Это окно. Может, единственное. В такой суматохе люди пропадают и про них не сразу спохватываются. Уходить надо в это окно.

Кивнул снова. В глазах надежда раздулась до того детского размера, какого у взрослого мужика быть не должно, и от этого мне самому стало больно.

— Я смогу улететь. Надеюсь, что смогу. С Угольком. Но ты понимаешь, я не один. Тила. Ты. Может, ещё кто, кого я пока не вижу. Нам нужно придумать, как вытащить всех. Я думаю об этом каждый день. И ты думай. Каждый раз, когда сидишь у себя дома, когда варишь свои порошки, когда читаешь свои свитки. Думай. Мы найдём решение. Точно найдём, Молчун.

Говорил быстро, не давая себе остыть, и ему не давая. Пока ничто не отвлекло, пока сомнение не пролезло. Слова шли ровные и я видел, что они до него доходят.

Молчун дышал тяжело, ноздри подрагивали. И снова кивнул. А что ему ещё оставалось.

— Итак.

Голос за его плечом.

Молчун дёрнулся. Развернулся всем корпусом, журнал прижал к боку.

Я поднял глаза.

В десяти шагах за Молчуном стоял Пепельник. Чёрная куртка, пепельные волосы под капюшоном, серое лицо, красные глаза. Стоял ровно, руки за спиной. Когда подошёл и сколько слышал, я понятия не имел. Двигался он бесшумно, и я это свойство за ним знал, но всё равно проворонил.

Сердце ударило в горло. Я не показал.

Бросил быстрый взгляд за плечо Пепельнику. Туда, где минуту назад крючья работали с багряным. Клетка закрыта, дрейк внутри, крючья и кнутодержатель уходили по дорожке вверх. Дальше по ярусу другие псари тоже сворачивались, кто с вёдрами, кто с цепями. Загоны пустели на глазах.

— Псари уходят, — сказал Пепельник тихо.

Помедлил. Глаз скользнул по Молчуну, потом по мне, потом задержался на Кар-Рохе за прутьями.

— Время не ждёт, Падаль, — сказал Пепельник так же тихо и вежливо, как всегда. — Пора начинать прогулку.

Услышал или не услышал разговор — вопрос засел в голове первым, и от него тянуло холодком. Говорил я тихо, специально под такой случай и привычку к чужим ушам. Молчун стоял близко, между мной и проходом. За его плечом, в десяти шагах, до этого никого не было, я проверял краем глаза каждые полминуты. Пепельник появился как из воздуха. Способа узнать наверняка не было — только посмотреть, что будет дальше.

Я кивнул ему ровно. Развернулся к клетке.

— Сейчас открою, — сказал негромко, для виду.

— Падаль. Подойди сюда.

Голос спокойный. Будто попросил подать кружку.

Я развернулся обратно. Шёл медленно, не растягивая, но и не торопясь. Молчуна за спиной не видел и не слышал. Парень или замер, или дышал через нос так тонко, что звук не шёл.

Остановился в двух шагах от Пепельника. Чёрная куртка, капюшон на плечах, пепельные пряди легли на лоб. Глаза красные, как у человека, который не спал ночь. Зрачки стояли. Лицо ровное.

— Да.

— То, что сварил для тебя Костяник. Покажи.

Я кивнул. Этого ждал. И всё-таки внутри что-то ужалось. Бадейка лежала под накидкой, у бока, и я думал второй глоток успеть сделать перед прогулкой, не на глазах. Не успел.

Расстегнул верхний ремешок. Достал из-под полы. Бадейка тёплая, тряпица сухая. Протянул ровно, открытой ладонью.

Пепельник руку не подал. Стоял и смотрел на бадейку у меня в кулаке.

— Из чего приготовлено?

— Я сам не знаю, из чего он его сварил, — сказал я. — Знаю только, что туда пошёл спорыш-камень. Дальше его работа, не моя.

— Откуда ты знаешь про спорыш-камень?

— Шаманка в племени говорила. Старая Кремень. Я Костянику уже об этом рассказывал, когда корень принёс.

— Откуда знаешь, где его рвать?

— Жилка подсказал. Я пришёл, спросил, он не стал темнить. Сказал ему, что даёт силу.

— А зачем тебе сила.

Стоял он так же ровно, в шаге от меня, ладони сцеплены за спиной.

— То, что я делаю с дрейком, тянет, — сказал я. — К концу часа я пустой как мешок. Если работать дальше в таком виде, зверь это слышит. И всё откатывается.

— Значит, ты используешь какую-то силу, которой у других нет.

Сказал он не вопросом, а будто проговорил вслух то, к чему сам только что пришёл.

Я помолчал. Он бадейку не брал. Я опустил руку вниз, чтобы не торчать с протянутой.

— Я не знаю, — сказал просто.

Смотрел мужчина на меня долго. Зрачки не двигались и сейчас вблизи это особенно ощущалось. Будто два чёрных колодца, и кто там, на дне, не разглядеть.

— Дай отвар.

Я снова поднял бадейку. Он взял аккуратно, двумя пальцами за крышку, как берут чужую вещь, которой брезгуют, но осмотреть надо. Отвернул крышку. Поднёс к ноздрям. Втянул запах коротко, потом ещё раз, глубже.

— Этот отвар для всадников, — сказал он. — Это я знаю.

В груди у меня тихо ёкнуло. Знает, значит.

— Я не знал, что для всадников. То что для всадников, это Костяник мне сказал. Мне его давали в племени. Перед ритуалом с яйцом. Чтобы не подкосило.

— Не очень-то помогло, раз яйцо тебя трижды отвергло.

— Помогло не упасть, — ответил ровно. — Подготовка к ритуалу тяжёлая, и телом, и головой. Без отвара я бы до яйца не дошёл. А ритуал, это отдельная история. Отвар тут ни при чём.

Пепельник стоял с открытой бадейкой и слушал. Кивнул один раз в знак того, что услышал и положил себе на полку.

— И этот отвар, по-твоему, даёт силу любому.

— Я не знаю.

Сказал это второй раз за минуту и понимал, что это лучшее, что могу делать сейчас. Шестнадцатилетний пацан, отвергнутый племенем, выросший на отцовских разговорах через письмо. Знать всё про отвары всадников я не должен. Знать кое-что от шаманки и от лекаря могу. Между этими двумя точками и сидеть.

Пепельник поднёс бадейку к губам. Сделал глоток. Подержал на языке и проглотил.

Постоял.

Окно в углу зрения мигнуло коротко.

[ОТВАР СПОРЫШ-КАМНЯ. Объект]

[Резонансных телец в лёгочной ткани: не обнаружено]

[Активные компоненты пройдут через тело без эффекта]

[Прогноз: ощущения отсутствуют]

Так и думал, что без той самой нити под рёбрами, отвар работал как обычный травяной настой. Может, чуть тёплый, чуть горький. И всё.

— Ничего, — сказал Пепельник.

— И не будет ничего, — кивнул я. — Пока не сядете рядом со зверем. Это не выпил и сразу Всадник. Это для тех, кто работает с дрейком напрямую. Я когда работаю, ощущаю это тут.

Положил ладонь себе на грудь, чуть ниже ключиц.

— Что именно ощущаешь.

— Усталость. Будто долго бежал. Голос садится, в висках стучит. Отвар это снимает. На время. Чтобы зверь не услышал, как я устал.

Он стоял и думал долго. Я насчитал семь вдохов. На восьмом он сказал:

— Падаль. Ты темнишь.

Голос пошёл тише прежнего. Это у него знак, наверняка, когда Пепельник переходил на шёпот, нужно слушать особенно внимательно, потому что после шёпота приходили решения.

— Ты говоришь, что тянет. Не говоришь, что именно тянет. Ты говоришь, что отвар помогает. Не говоришь, чему помогает. Ты ходишь вокруг одного слова и обходишь его, как обходят горячий камень. Молчун с тобой час и записывал ответы. Я их прочёл. Хорошие ответы. Гладкие. И за каждым гладким ответом я слышу то, что ты не сказал.

Я молчал. Сзади за плечом у меня Молчун всё так же не дышал.

— Молчун пишет мне в отчёте, что у тебя есть метод, что метод этот завязан на твоём подходе, что подход твой клан может взять через тебя как мастера. Я Молчуну верю. Молчун редко ошибается в зверях. Только Молчун, — он чуть кивнул в сторону парня за моей спиной, — мне сказал ещё одну вещь. Что ты охотно идёшь на сотрудничество. Что ты хочешь быть в клане. Это он мне написал. А я хочу услышать от тебя.

Поднял на меня глаза. И в этих красных, не моргающих глазах сидело что-то такое, от чего под рёбрами повеяло сквозняком.

— Ты ходишь по тонкой горной тропе, Падаль. С двух сторон от тропы пелена. И в пелене тебя кое-кто уже ждёт. Я могу столкнуть тебя сейчас. Могу не столкнуть. Решает твой следующий ответ. Что это за сила, которую ты тянешь из себя. И как ты собираешься передать её другим.

В горле пересохло. Я сглотнул спокойно.

Помолчал. Собирал мысли. Они у меня в этот момент шли быстро и складно, потому что я этот разговор крутил в голове — не с Пепельником, так с кем-то другим, рано или поздно.

— Первое, — сказал я. — Когда мы с Грохотом говорили, речи о том, чтобы я учил других, не шло. Был уговор простой. Я делаю одного дрейка в неделю. Молчун рядом, наблюдает. Я получаю свой дом и свой паёк. Сейчас условие новое.

Губа у Пепельника дёрнулась, как у человека, который услышал то, чего слышать не собирался. Я продолжил, не останавливаясь.

— Это первое. Второе. Я согласен попробовать научить. Я не темню. Я говорю как есть. Сила, которую я в себе чувствую, работает у меня по одному правилу. Если я уважаю зверя как существо, которое думает и решает, что-то подключается. Я не знаю, как это назвать. Это что-то идёт от меня к нему и обратно. Без уважения никакого подключения нет. Сколько ни гуди из груди, сколько ни шепчи, сколько ни корми с руки. Это самое важное, что я могу про себя сказать.

Пепельник слушал, не перебивая. Бадейку в руке держал ровно, пар из горлышка тонко шёл и оседал на его пальцах.

— ТЫ ГОВОРИШЬ О СВЯЗИ.

Это он сказал не громко, но жёстко. Жёстче всего, что я от него слышал за все недели. Голос пошёл низом, и в нём прорезалось предупреждение.

Связь, в клане, в устах Железной Руки, это слово опасное. Назвать вслух то, что я делаю, словом «связь», значило признаться в том, чего у отвергнутого быть не может, и одновременно поднять флаг, на который слетится больше внимания, чем я сейчас в состоянии нести.

— Какая связь, — сказал я и сам услышал, как у меня в голосе села обида, которая у шестнадцатилетнего Аррена жила в груди три года. — Связь у тех, у кого Дар. У тех, кого яйцо приняло. Меня яйцо отвергло трижды. Какая у меня связь. Это что-то другое. Я не знаю, как назвать. Если бы у меня была связь, я бы сейчас не в загонах сидел, а у деда в Громовом Очаге.

Слова пошли сами. Они в этом подростке были, я их только выпустил.

— Это не связь, — повторил тише. — Это просто внимание к зверю не как к товару, а как к тому, у кого внутри что-то есть. Если так подойти, зверь отвечает. Чем именно отвечает, мне самому не до конца ясно. Но отвечает.

Пепельник молчал. Дышал чуть чаще, чем до этого. Я это видел по тому, как у него по куртке на груди шла мелкая ровная волна. Раньше волны не было.

— Нам не нужна смена философии, Падаль, — сказал он наконец. — Нам нужны методы. Ты понимаешь, чем философия отличается от метода? Метод можно записать. По методу можно обучить десятерых. По методу клан работает. Философия в клане одна. И она моя.

— Понимаю.

— Тогда говори по делу.

Я выдохнул через нос иихо. Внутри уже сложилось то, что я собирался ему предложить. Складывалось это во мне какое-то время, и сейчас само выкатилось наружу.

— По делу так. Всех Псарей этому не научить. Тут вы правы, и я с этим спорить не буду. Большинство просто не сможет, у них рука сама за крюком тянется, я видел. Но если взять пять-шесть человек, отобрать по личным качествам, не по силе и не по выслуге, а по тому, кто способен сесть рядом со зверем и помолчать час, это уже направление работы. Другое направление, рядом с тем, что у клана сейчас.

Пепельник смотрел.

— И главное, — сказал я, — я предлагаю не разговор об этом. Я предлагаю попробовать сегодня. Здесь. С Угольком. С вами. Вам ведь важна эффективность. Если у вас сегодня получится подать ему команду без кнута, и он её выполнит, значит, метод передаётся. Если не получится, значит, я тут лгу или метод сидит во мне одном. И тогда у вас на руках будет основание решать, что со мной делать дальше.

Я замолчал.

В загонах было тихо. Псари ушли наверх, кнутодержатели тоже. По дальнему ряду клеток кто-то из дрейков переступил тяжёлыми лапами, цепь звякнула один раз и затихла.

Пепельник стоял с бадейкой в руке. Смотрел мимо меня, в стену каменной кладки за моим плечом. Думал видимо.

Потом перевёл взгляд обратно на меня. Дышал теперь ровно, волна на груди ушла.

— Хорошо, — сказал тихо. — Что именно ты предлагаешь?

Я кивнул, перевёл дыхание. Внутри стояло то напряжение, какое бывает, когда долго таишь и наконец говоришь вслух.

— Каменные, — начал я, — они территориальные. Это вы и без меня знаете. Только за этой территориальностью стоит ещё одна штука, которую в клане, как мне кажется, не разбирают. У них есть стая. Не та, что в небе, а та, что в голове: кто свой, кто чужой, кто старше, кто младше. Я к Угольку, скажем так, вошёл. Он меня посчитал своим. И ещё посчитал, что я выше его по этой самой иерархии, поэтому слушается.

Пепельник не двинулся. Только глаза прищурились на полпальца.

— Как именно он тебя слушается, Падаль. Я с уступа смотрел. У моих Псарей команды по три недели ставятся. У тебя со второй тренировки зверь ложится, встаёт, идёт, куда сказано. Это не объясняется тем, что он тебя посчитал своим.

— Объясняется, — сказал я. — Драконы умнее, чем у нас в клане считают. Намного умнее. Они команду слышат с первого раза. А не делают её не потому, что не поняли. Не делают, потому что не хотят. Псарь для них чужой, который орёт и бьёт. Зачем чужого слушать.

Сделал паузу. Дал словам осесть.

Пепельник стоял ровно и слушал.

— Дальше, — сказал мужчина сухо.

— Дальше так. Уголёк меня слушает по двум причинам сразу. Первая, он считает, что я на его стороне. Вторая, он считает, что я в этой стае старше. Уберите одно из двух, и команда уйдёт. Поэтому задача сегодня для вас такая. Показать ему, что вы старше меня. И показать, что вы ему зла не желаете. Что вы тоже свой. Это не легко, но это можно сделать.

— Каким образом?

— Не доставать кнут. Не звать Псарей. Дать мне рядом стоять, чтобы он видел, что я вас принимаю. Дать команду голосом, ровным. Если он не среагирует с первого раза, повторить тише. Громче он воспримет как давление. Тише как уверенность.

Пепельник молчал. Перевёл взгляд за моё плечо, в сторону клетки. Я туда не оборачивался. По нити под рёбрами Уголёк сейчас был ровный, лежал и дышал. Слушал, может быть.

— Имперцы, — сказал Пепельник, не глядя на меня. — С твоим зверем не будут так возиться. Как тогда будет вести себя дракон?

Это хороший вопрос, и я его сам себе задавал не один день.

— Он должен понять одну вещь, — сказал я. — Что люди и драконы друг другу не враги. Что это другая стая, большая. Которая кормит, даёт место, водит на воздух. Если он это понимает, он будет терпеть и тех людей, которых видит впервые. Делать, что просят, потому что в стае так заведено. Это работа не одного дня, понимаю. Только у меня и было всего ничего, а от меня сразу потребовали учить других. Это…

Поймал взгляд Пепельника. Холодный, ровный, с предупреждением. Граница где-то совсем рядом.

— Это, как вы сами понимаете, странно выглядит со стороны. Я не жалуюсь. Я говорю про последовательность. Вы управленец, не я. Вы лучше меня знаете, что невозможно требовать сделанного раньше, чем оно сделано.

— И тем не менее, Падаль, ты делаешь то, что другие в клане считают невозможным.

Сказал это ровно.

Я помолчал. Перебрал в голове, что ответить. Соврать сейчас нельзя, он услышит. И сказать правду тоже нельзя.

— Выходит, что делаю, — сказал я. — Только сам до конца не понимаю, что и как. Разбираюсь каждый день. И сегодня, по правде, хорошо, что вы пришли сами. Со стороны я бы вам ничего не объяснил. Тут руки в дело, иначе никак.

Пепельник постоял ещё секунд десять, потом кивнул коротко и протянул мне бадейку.

— Бери.

Я взял. Кивнул в ответ.

— Мне сейчас надо сделать ещё глоток, — сказал я. — Чтобы на работе не подломился у вас на глазах. Это будет хуже для всех.

— Делай, если надо.

Сказал мужчина просто без обычной змеиной вежливости. Это странно слышать, и я отметил про себя, но разбираться не стал. Не до того.

Поднёс бадейку к губам. Сделал глоток поменьше прежнего, подержал на языке. Проглотил.

Окно мигнуло.

[ОТВАР СПОРЫШ-КАМНЯ. Вторая доза]

[Усиление пропускной способности ментального канала: до +45 %]

[Длительность: ~3 часа от текущего момента]

[Внимание: повышенная нагрузка на резонансные тельца. После окончания эффекта — выраженный откат.]

Главное сейчас не выдать себя. Если меня перекосит от внутреннего шевеления, а у Пепельника никакой реакции не было, разговор пойдёт в сторону, в которую точно не надо. Почему у тебя так, а у меня никак. Почему ты особенный, Падаль.

Завернул крышку. Спрятал бадейку обратно под накидку. Опустил руки вдоль тела.

Тошнота поднялась раньше, чем в первый раз. Внутри под рёбрами снова пошло то самое шевеление, мелкими частыми волнами, от груди к ключицам и обратно. К горлу подкатило кислое. Колени попробовало повести в стороны, я их удержал.

Пепельник смотрел.

Я смотрел в ответ оовно, не моргая чаще обычного. Дышал животом, медленно.

Внутри ворочалось, будто кто-то под кожей пересыпал из ладони в ладонь мелких живых жуков. Я держал лицо.

Окно мигнуло ещё раз.

[Усвоение: фаза активации (ускорена за счёт остаточного эффекта первой дозы)]

[Длительность: 2–3 минуты]

Меньше, чем в первый раз. Это уже хорошо.

— Хорошо, — сказал Пепельник. — Выводи его. И ещё, Падаль. Времени у нас нет. Будем сегодня иначе.

Я слушал, борясь с тем, что во мне шло. Кивал, как кивают занятые делом.

— Сегодня без цепи с дрейком.

Я перевёл дыхание. Тошнота как раз стала отпускать, и по груди пошло то самое широкое тепло, которое в первый раз почувствовал у клетки. С теплом пришла лёгкость, и от лёгкости стало в голове чуть смелее, чем следовало.

— Уголёк, — сказал я.

— Что.

— Его зовут Уголёк. Я ему имя дал. Будет правильно, если вы к нему так и обращаться будете. Не «он», не «дрейк». Уголёк. Это не сложно.

Пепельник поглядел на меня. Взгляд надменный, как обычно, но не злой.

— Уголёк, — повторил он, будто пробовал слово на вкус. Скосил глаза в сторону клетки. — Пусть будет Уголёк. Лишь бы делал, как нужно.

— Хорошо. Без цепи так без цепи.

И только когда сказал это вслух, в голове щёлкнуло. Уступы. Арбалетчики Бычьей Шеи. Четверо, с болтами, на сонной вытяжке. Если Уголёк сейчас на свободе ломанётся вверх, расправит крылья, попробует уйти, его уложат болтами в воздухе. Он рухнет на камни, если повезёт. Во Мглу, если не повезёт.

Тревога подкатила и встала в горле комом. Я её там и оставил. Снаружи лицо держал ровно.

Пошёл к клетке. Молчун стоял у решётки, лицо у него тревожное, но парень держался. Уголёк поднялся внутри клетки, опираясь на лапу. Стоял у двери, шея вытянута, голова чуть набок. Слушал, что снаружи. По чешуе на боках шла мелкая дрожь.

Я подходил, и под рёбрами у меня уже была открытая нить. Послал всей мыслью одной фразой.

«Цепи не будет. Не лети. Тебя ранят сверху стрелы. Делай шагом, рядом со мной, как вчера. Слушай. Жди знака.»

По нити отдалось мгновенно. Уголёк качнул шеей и утробно прогудел в глотке. По нити пришло.

«Кар-Рох понял. Не полетит. Шагом. Рядом.»

В груди отпустило.

— Молчун, — сказал негромко, проходя мимо парня. — Будь рядом. Не отставай. Ты в стае. Он тебя видит. Всё будет нормально.

Молчун кивнул. Журнал прижал к боку плотнее.

Я снял с пояса ключ. Замок на двери клетки скрипнул сухо, петля пошла со скрежетом. Зашёл внутрь, подошёл к Угольку. Положил ладонь ему на нос, постоял секунду, ничего не говоря вслух. Он дохнул мне в запястье тёплым.

Отстегнул карабин длинной цепи от кольца на ошейнике. Цепь упала на каменный пол с лязгом, свернулась кольцом у задней стены. Ошейник остался на дрейке, голый, без поводка.

— Идём, — сказал тихо.

Развернулся. Пошёл к двери. Уголёк двинулся следом. Шаг ставил тяжело, когти царапнули по камню. За нами шёл Молчун. Я слышал его дыхание за плечом, через два шага.

Вышли в проход между рядами клеток.

Пепельник стоял шагах в двадцати, в центре свободной площадки между загонами и стеной. Руки за спиной. Лицо ровное. Капюшон на плечах. Снег падал редкими крупинками, ложился ему на пепельные пряди и не таял.

Я повёл Уголька к нему.

Поставил зверя шагах в десяти от Пепельника. Дрейк фыркал часто, горячий пар выходил из ноздрей короткими толчками и сразу таял снег у его лап, обнажая тёмный камень. Шеей водил из стороны в сторону, оглядывая загоны, как оглядывают чужую улицу. Постоял так с полминуты и сел на задние лапы тяжело и неуклюже, хвост свернул сбоку. Глаз косил то на Пепельника, то на меня.

Пепельник стоял в той же позе. Руки за спиной, кнут на поясе свернут кольцом. Капюшон лежал на плечах, снег падал на пряди и держался.

Я подошёл к нему.

— Ну вот. Зверь без цепи, в десяти шагах, не атакует, не бежит. Сел сам.

— Вижу.

Сухо сказал. Лицо ровное, только под скулой у него один раз дёрнулась мелкая жилка.

— Хотите, пройдусь с ним по командам. Лечь, встать, ко мне. Чтобы вы посмотрели вблизи, как он отвечает.

— Не надо. Это я видел с уступа. Сделает и сейчас. Я хочу сам.

Сделал два шага вперёд. Кар-Рох тут же повёл головой, нашёл его взглядом и больше глаз не отрывал. Дышать стал чаще. По чешуе на шее прошла мелкая волна. Молчун за моим плечом тоже сделал короткий шаг и встал чуть слева от меня.

— Молчуна он вчера слушал плохо, — сказал Пепельник, не оборачиваясь. — Молчун у нас, известно, добренький. Если зверь меня услышит так же, как Молчуна, это будет одно. Если иначе, другое.

— Тут всё от вас.

Он медленно повернул ко мне голову.

— Напиток вы выпили, — продолжил я ровно. — Главное от меня услышали. Если получится поменять к нему отношение хотя бы на этот час, разговор может пойти. Если нет, то нет. Я сам иду на ощупь, не скрою.

— Что делать?

Подошёл к нему вплотную, встал слева. Молчун держался на полшага позади.

— Есть один жест. Стайный, я бы сказал.

— Откуда узнал?

И тут я внутренне споткнулся. Дотошный мужик, ничего мимо ушей не пропускает. Сделал короткую паузу, будто прикидывал, как объяснить.

— Не скажу точно. Может, в племени слышал в детстве и забыл. Может, сам додумался по тому, как они между собой возятся. У меня многое так, я ведь и говорил уже. Иду на ощупь, нахожу, потом несу вам.

— Хм. Ну, говори.

— Берёте меня сзади за шею. Ладонью. По-хозяйски, крепко. Не душите, просто кладёте и держите. Это у них в стае говорит: ты подо мной ходишь, я тебя не трону, и если что, заслоню. Двойное послание сразу. И старшинство, и защита.

Я отошёл к Молчуну. Пепельник проводил меня глазами. Молчун уже знал, что будет, ничего не сказал, только чуть наклонил голову вперёд, открывая шею.

Положил ладонь ему на загривок. Сжал ровно, не сильно, но и не слабо. Подержал. Молчун стоял спокойно, не дёргался. Пепельник смотрел внимательно, на нас, потом перевёл взгляд на Уголька. Дрейк наблюдал за этим коротким спектаклем и переступил передними лапами.

Пепельник кивнул мне. Подойди.

Я отпустил Молчуна, пошёл к Пепельнику — по дороге нашёл нить под рёбрами. Она была туже обычного, после второго глотка отвара. Я в неё вложил.

«Прими. Сделай вид, что он старший. Так нужно.»

Послание пошло тяжело. Будто по узкой трубке проталкивал тёплую воду. Уголёк зрачком чуть расширился, потом сузился обратно. По нити обратно пришло коротко.

«Кар-Рох примет.»

Я встал рядом с Пепельником. Чуть подставил шею, чтобы было удобнее.

— Берите.

Он положил ладонь по-своему. Пальцы у Пепельника оказались длиннее, чем ядумал, и сила в них стояла приличная. Сжал сразу плотно: боль прошла от мышц вниз по позвоночнику, до поясницы. Я стиснул зубы и стоял ровно. Глаз с Уголька не сводил.

Кар-Рох смотрел. Дышал тяжело и горячо. По чешуе на боках шла мелкая дрожь. По нити под рёбрами я чувствовал, как в нём это поднимается. Ярость на чужого, который тронул меня. И поверх ярости, как пелёнка, моя просьба.

Он не двинулся. Стоял и смотрел.

Пепельник держал. Считал я про себя — на «семь» он отпустил.

— Достаточно?

— Достаточно.

Сказал я это, поморщившись. Шея горела, под лопаткой тянуло. Пепельник руку убрал, посмотрел на ладонь, как смотрят на инструмент после работы.

— И что? Он понял?

Видно было, как ему тяжело эти слова произносить. У человека, который тридцать лет про драконов думал в категориях «сломать» и «исполнить», в горле застревало слово «понял». Но он его произнёс.

— Это узнать только одним способом можно.

Пепельник кивнул сам себе. Сделал шаг вперёд. Поднял руку, медленно опустил ладонь к земле.

— Лечь.

Голос пошёл твёрдый и привычный. Командный.

Кар-Рох не шевельнулся. Сидел на задних лапах, голова поднята.

— Лечь.

Громче с нажимом.

Дрейк ухом не повёл.

— Уголёк.

Сказал я тихо. Пепельник повернул ко мне голову. Лицо недовольное.

— Скажите «Уголёк, лечь». По имени. Вы его так и не назвали ни разу.

— Ты так же говоришь?

— Я могу и без имени, у нас с ним уже своё. Это вы только начинаете. Имя для него знак, что обращаются к нему лично.

— Хм-м.

Отвернулся. Постоял с полминуты, глядя на Уголька.

— Уголёк. Лечь.

Сказал мужчина сквозь зубы, с усилием. Слово «уголёк» вышло как чужое и выдавленное.

Я усмехнулся, сам не зная отчего. Поймал себя, лицо вернул.

Кар-Рох едва заметно скосил на меня глаз. Потом перевёл взгляд обратно на Пепельника. Фыркнул, выпустив из ноздрей струю пара. Повёл головой из стороны в сторону, будто отряхивая с морды что-то прилипшее. И всё.

Пепельник постоял. Развернулся, пошёл ко мне. Снег скрипел у него под сапогами.

— Не работает, Падаль.

Голос холодный. В нём проскользнуло то, чего я раньше у него не слышал. Разочарование, усталое такое.

— Вижу, что не работает с первого раза. Но вы и сами понимаете, что с первого раза такие вещи не работают вообще никогда. Прогулка длинная, два часа. Время есть. Главное, посмотрите, дрейк не атакует, не рвётся, не падает в апатию. Лучших условий для пробы у нас не будет.

Он молчал, смотрел на меня. Я выдержал взгляд.

— Чем хорош кнут, — сказал мужчина тихо. — Тем, что мы дважды не просим. Один раз сказали, зверь не сделал, мы показываем ему…

— Силу, — закончил за него.

— Силу.

— Понимаю. Только мы тут сегодня не для этого. Так ведь?

Смотрел на него ровно и видел, что Пепельник нервничает. Видел впервые за все недели. И от этого, как ни странно, мне самому стало спокойнее, будто почва под ногами уплотнилась.

— Ладно, — сказал он. — Время есть. Что ещё?

— Подойдите. Коснитесь его. Драконы тактильные, для них прикосновение значит много. У них в стае это и доверие, и принятие. Носом ткнуть, крылом накрыть. Вы пока в дистанции. Я думаю, он уже понял, что вы тут не последний человек. Просто подойдите и осторожно положите ладонь на шею сбоку, не на морду, и постойте так.

Пепельник долго молчал.

— Падаль, — сказал он наконец сквозь зубы. — Ты надо мной издеваешься?

Глаз у мужика был нехороший. Я выдержал.

— Нет. Я серьёзно. Это не сложно. И результат может быть совсем другой. Поверьте.

Пепельник сглотнул. Я этот короткий рефлекс у него увидел впервые. У человека, который не моргает по полминуты, у которого зрачки стоят как у мёртвого, кадык дёрнулся вверх и обратно. Это значило больше, чем все его слова за это время.

Он выдохнул через нос. Долго.

— Ладно. Ладно.

Развернулся и пошёл к Угольку. Шёл ровно, ставил сапог в сапог. Снег скрипел.

Я остался стоять рядом с Молчуном. По нити под рёбрами потянулся коротко.

«Сейчас он подойдёт. Положит руку на шею. Не делай ничего. Стой. Дай ему постоять. Он сам уйдёт.»

«Кар-Рох слышит.»

Пепельник дошёл до дрейка. Остановился в полушаге.

Постоял Пепельник перед мордой Уголька с полминуты. Потом коротко, почти рывком, протянул руку и задел кончиками пальцев чешую на шее дрефка. Подержал секунд пять. Отдёрнул так же быстро, как касаются чего-то горячего или нечистого.

Пар у Уголька из ноздрей вышел толчком. По нити под рёбрами пришло короткое.

«Чужой.»

«Знаю. Терпи.»

Пепельник отступил на два шага. Встал ровно. Поднял ладонь, опустил.

— Лечь.

Тихо сказал, но Дрейк не шевельнулся.

— Лечь.

Громче.

Кар-Рох смотрел мимо него, в сторону, на стенку загонов.

— К ноге.

Ничего.

— Пасть.

Ничего.

Я видел, как у Пепельника напряглись плечи под чёрной курткой. Кулак за спиной сжимался и разжимался. Стоял он молча с минуту. Потом, не поворачиваясь ко мне, бросил через плечо:

— Не работает, Падаль. Зверь слышит только тебя одного.

Сказал громко, чтобы Молчун за моей спиной точно расслышал. И в этот момент Кар-Рох фыркнул. Повёл шеей вниз. Подобрал передние лапы. И медленно, без команды, без знака от меня, лёг у сапог Пепельника. Хвост уложил вдоль бока. Голову опустил на лапы.

Пепельник стоял не оборачиваясь. По спине его я видел, что он этого не ожидал.

— Нужно время, — сказал я негромко. — Он должен привыкнуть. Увидеть, что рядом с вами безопасно. Сядьте. Просто сядьте рядом. Без команд.

Пепельник медленно повернул ко мне голову. В глазах стояло такое, от чего у Червя волосы дыбом бы встали. Но мужчина смолчал и начал опускаться. Сел на корточки, потом на колено, потом ровно сел на холодный камень рядом с дрейком, спиной ко мне.

Я скосил глаза на уступы. Один арбалетчик стоял с открытым ртом. Второй, рядом, медленно опускал арбалет, как опускают вещь, которой больше не понадобится.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь коснитесь. Положите ладонь на чешую у плеча. И сидите.

Пепельник тяжело выдохнул через нос. Поднял руку. Положил на бок Угольку, у основания шеи. Сидел так. Со стороны выглядел как человек, который держит ладонь над огнём и считает про себя секунды.

По нити пришло.

«Мне он не нравится. Он давит на себя, чтобы делать это. Не хочет.»

«Знаю. Молчи. Ничего не делай.»

Пепельник сидел. Ладонь на чешуе. Спина прямая, плечи вверх. Принуждал себя. Сидел человек у дрейка, и этот дрейк был сейчас спокойнее человека. Зрелище вышло такое, что я бы посмеялся, если бы можно было. На что только не пойдёт мужик ради своей выгоды. Только без чистоты намерения это не работает, и Кар-Рох мне это сейчас показывал лучше всякой Системы. Он чувствовал. Сидел, дышал ровно, играл свою часть, но дальше игры дело не шло. Тепла между ними не было.

Минута. Полторы.

Пепельник вдруг встал резко, одним движением. Руки за спину. Развернулся. Пошёл ко мне. Дошёл, встал в шаге.

Молчал.

— Падаль.

— Вижу, вам тяжело это даётся. Это совсем другая работа. Я понимаю.

Сказал я ровно, как есть, не было смысла подкрашивать.

У него под скулой жилка дёрнулась снова. Он что-то хотел сказать, открыл рот, закрыл. Оглянулся через плечо на дрейка. Уголёк лежал, не шевелился, смотрел на нас одним глазом. Пепельник повернулся обратно.

— Ты прикажи ему. Сейчас. Что-нибудь простое.

— Я? Так он послушает меня, вы это и без меня знаете.

— Значит, слушает только тебя.

— Нет. Это значит, что вам не хватило терпения. Я просил посидеть. Просто посидеть. А вы поднялись через полторы минуты. Будто он чумной. Вы хотите методов. Я даю. Но взять их вы пока не можете. У вас кнут в голове, а я его прошу выкинуть на время.

Сказал это жёстко. Само пошло. И не пожалел, потому что это была правда, и нести её мягче не имело смысла.

Поймал его взгляд и увидел, что мужчина понял. Пепельник был много кем, но дураком не был. Он сам почувствовал, что не может сделать того, о чём я прошу. И злился он сейчас кажется в первую очередь не на меня, а на себя. И ещё там, во второй мысли, шло другое. Если зверь сейчас лёг сам, без команды, у его сапог, значит, у этого «метода» что-то есть. И значит, найти человека, который сможет, не он, но кто-то другой, можно. Я видел, как у него это складывается.

Он впервые на моей памяти вздохнул устало по-человечески.

— Ладно. Ладно. Ещё раз. Без кнута в голове.

Постоял, глядя в камень под ногами. Развернулся.

Пепельник сделал два шага к дрейку. Поднял руку ладонью вверх, повёл наверх.

— Встань. Уголёк.

Имя на этот раз сошло у него с губ ровнее, тепла там не было и быть не могло, но и без той брезгливой судороги, что в прошлый раз.

Кар-Рох приподнял морду. Издал низкое, удивлённое мычание. Посмотрел на Пепельника так, будто и сам услышал в его голосе перемену. Я по нити это чувствовал. У дрейка что-то сместилось внутри, не сильно, но сместилось. Не доверие, но похожее на короткое признание. «А, ты, оказывается, можешь и так».

Пепельник стоял и ждал. Не поторопил. Не повторил. Просто стоял с поднятой ладонью.

Это было самое сложное, что он за это время сделал. Я по нему видел, чего ему это стоило.

Уголёк скосил на меня глаз. Я не шевельнулся. По нити подал короткое «давай, встань».

Дрейк начал подниматься медленно. Сначала передние лапы, потом задние. Тяжело, по-настоящему, без игры в этой части. Встал во весь рост. Шея вытянулась, гребень на холке поднялся и опал. Фыркнул, отряхивая снег с морды, как пёс отряхивает воду.

И вот тут на загонах стало по-настоящему тихо.

Молчун за моей спиной не дышал. Арбалетчики на уступах не шевелились. Соседние дрейки в клетках, и те как будто притихли.

Пепельник стоял. Смотрел на Уголька. Секунд тридцать смотрел. Потом медленно опустил руку вдоль тела, развернулся головой ко мне и кивнул.

Я кивнул в ответ.

Мужчина отступил от дрейка на шаг. Потом повернулся всем корпусом и пошёл ко мне. Сапоги скрипели по снегу размеренно.

— Хорошо, Падаль. Вижу, что работает. Наверху обсудим. Прогулку заканчиваем.

— Хорошо. У вас в конце получилось.

Сказал я искренне. Та секундная перемена в нём, которую я успел поймать, меня правда зацепила. Зацепила за то, что в человеке, который тридцать лет в кнуте, нашлось место сдвинуться на полпальца.

Пепельник не ответил. Глянул на Молчуна, скользнул взглядом по уступам, проверяя арбалетчиков. Развернулся и сделал шаг.

И в этот момент сверху пришёл крик. Из неба. Длинный, разрывающий, с тем металлическим обертоном в самом верху, какого ни один другой не давал. Грозовой клич.

Я этот голос узнал бы из тысячи.

Вскинул голову.

Над дальним хребтом, над верхней кромкой скал, низко над лагерем шла серо-синяя стрела. Крылья распахнуты, гребень светится тонкой голубой ниткой. Шёл он быстро, на снижение, и шёл прямо на загоны.

Искра. Мой первый дракон.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.