Данный коллективный труд посвящается 150-летию со дня рождения Фридриха Энгельса. Известно, что Ф. Энгельс занимался теоретическими и историческими проблемами лингвистики почти на всем протяжении своей жизни. Основные положения марксистской философии языка и методологии были впервые сформулированы еще в работе «Немецкая идеология», написанной Ф. Энгельсом совместно с К. Марксом. Эта работа содержала не только теоретические обобщения, но и подлинные образцы конкретного лингвистического анализа. Языковедческая проблематика и языковые факты широко привлекались в основополагающих трудах Ф. Энгельса по диалектическому и историческому материализму – в «Анти-Дюринге», в «Диалектике природы», в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»; специальным лингвистическим исследованием является «Франкский диалект», по своим идеям и методике лингвистического анализа намного опередивший современное ему языкознание. Не только труды Ф. Энгельса, но и его письма свидетельствуют о неизменном его интересе к развитию сравнительно-исторического языкознания, достижения которого он высоко ценил; в этой связи особо следует подчеркнуть, что Ф. Энгельс сам нередко прибегал к этимологиям при рассмотрении древних исторических процессов и общественных отношений. В лице Ф. Энгельса, таким образом, мы имеем не только философа и историка, использовавшего лингвистический материал при построении диалектико-материалистической теории общественного развития, но и языковеда-исследователя в самом широком значении этого слова. Для развития теории советского языкознания наследие Ф. Энгельса имеет поэтому особое значение.

В предлагаемой коллективной монографии делается попытка осветить некоторые важные теоретические проблемы языкознания с тех позиций, которые характеризовали взгляды Ф. Энгельса на язык и закономерности его развития, при этом преимущественно отбиралась тематика, непосредственно связанная с работами Ф. Энгельса.

В труде получили освещение в основном три группы проблем. В первую группу входят вопросы онтологии языка: категории мышления и язык, проблема абстракции в языке, теория глоттогенеза, противоречия в структуре языка, социальная природа языка. Вторая группа проблем объединяет вопросы исторического развития языка в связи с развитием общества; к этому циклу относится рассмотрение языковых отношений в родовом обществе, в частности анализ терминов родства, соотношение территориальных диалектов в разных исторических условиях, взаимодействие диалектных ареалов и развитие наддиалектных форм; в аспекте этой проблематики рассматривается и роль Ф. Энгельса в развитии нидерландистики. Наконец, третий круг тем связан с анализом методики и задач сравнительно-исторического изучения языков.

Предлагаемые некоторыми авторами решения отдельных проблем являются дискуссионными и в отдельных случаях высказываются нетождественные точки зрения; это, в частности, относится к освещению противоречий в языке и к некоторым другим вопросам.

Рукопись монографии «Энгельс и языкознание» подготовлена к печати редакционной группой Института языкознания АН СССР – А.А. Ковшовой (зав. группой), Е.Г. Архангельской, Г.А. Галимовой, З.Г. Исаевой и Н.Д. Орловой.

В исключительно многогранной деятельности Ф. Энгельса языкознание занимало одно из заметных мест. На протяжении всей своей жизни Ф. Энгельс не только постоянно изучал самые разнообразные языки, но и специально интересовался историческим и теоретическим языкознанием. В письме к Ф. Лассалю от 14 марта 1859 г. Ф. Энгельс сообщал:

Позднее Ф. Энгельс не только написал «Франкский диалект», но и широко использовал данные сравнительно-исторического языкознания в других своих сочинениях. Поэтому К. Маркс в 1869 г. имел все основания считать, что Ф. Энгельс заинтересуется грамматическими формами одной старой шотландской хроники

Из многих вопросов лингвистики, которыми занимался Ф. Энгельс, попытаемся осветить лишь три:

1) метод в науке о языке,

2) соотношение языка, истории и системы,

3) соотношение языка и мышления.

Известно, что К. Маркс и Ф. Энгельс высоко ценили сравнительно-исторический метод в языкознании, открытый и обоснованный в первой трети минувшего столетия. Уже в раннем своем совместном сочинении, в «Немецкой идеологии», полемизируя с анархистом Штирнером, они подчеркивали значение сравнения в разных науках, особенно в языкознании. По мнению К. Маркса и Ф. Энгельса, сравнение имеет общезначимый характер в языкознании. Вместе с тем сравнение дает возможность установить сходства и различия между явлениями, изучаемыми в этой науке[3]. Позднее, в одном из главных своих сочинений, в «Анти-Дюринге», Ф. Энгельс писал:

В этих положениях намечена целая программа исследований в области сравнительно-исторического языкознания. Сопоставляя между собой родственные языки, ученый может проникать в глубину истории, изучая же омертвевшие (архаичные) формы живых языков, тот же ученый может пролагать себе путь от древности к современности. Допустимость движения не только от прошлого к настоящему, но и от настоящего к прошлому хорошо была обоснована Ф. Энгельсом, в особенности применительно к исследованию родственных языков. В более общем, историко-философском плане об этом же писал и К. Маркс, подчеркивая важность последовательности не только от низшего к высшему, но и от высшего к низшему:

Ф. Энгельс прекрасно понимал, что именно в XIX в., в процессе обоснования сравнительно-исторического метода научились понимать материю (субстанцию) различных языков мира. Сам Ф. Энгельс исследовал языковые факты и категории не только тогда, когда он обращался к грамматике различных языков, но и тогда, когда речь шла о семантике словарного состава этих языков.

В различных своих сочинениях Ф. Энгельс широко пользовался такого рода языковыми фактами, как важным историческим источником для суждений об особенностях тех или иных эпох в истории человеческого общества.

Но язык – это не только исторический источник, но и определенного рода система. Хотя открытие системного характера языка было сделано в лингвистике лишь в начале нашего столетия, Ф. Энгельс уже в 80-х годах прошлого века подошел к пониманию сложной природы языка: развиваясь, язык постоянно изменяется, но, изменяясь, он в каждую историческую эпоху выступает как нечто целостное и единое. К этому вопросу вернемся в следующем разделе, пока же обратим внимание, как глубоко истолковывал Ф. Энгельс влияние новых открытий в науке на совершенствование метода самой этой науки.

В «Анти-Дюринге» Ф. Энгельс писал:

Подобно тому, как введение переменных величин открыло перед математикой новые горизонты, так и установление системного характера языка в XX в. открыло перед лингвистикой новые перспективы. Эту аналогию можно провести и дальше: переменные величины обеспечили математике не только гигантские успехи, но привели ее и к заблуждениям. Открытие системного (структурного) характера языка предопределило быстрые и бесспорные успехи лингвистики, но не избавило и ее от некоторых заблуждений.

В мировой лингвистической литературе имеется множество работ, показывающих, как быстро стала продвигаться вперед наука о языке, когда сам язык стал осмысляться как система, как определенная структура. Ученые научились описывать и изучать не только отдельные особенности языка, но и целостную систему (структуру) языка в определенную эпоху его бытования. Этим были предопределены успехи лингвистики в XX в. Вместе с тем уже к середине нашего века стали очевидными и слабые стороны подобного рассмотрения языка. В некоторых влиятельных направлениях лингвистики категория отношения стала пониматься односторонне, не как категория, организующая субстанцию (материю) языка, а как категория самоценная, абсолютная, гипертрофированная.

Ученые стали интересоваться не взаимодействием категории субстанции и категории отношения, а категорией отношения самой по себе. Как писал в 1925 г. в другой связи Виктор Шкловский,

Гипертрофия категории отношения привела к тому, что субстанция (материя) перестала интересовать и некоторых лингвистов. Между тем роль этой субстанции при изучении естественных языков мира очень велика. Поэтому и неудивительно, что в разных странах с начала 60-х годов нашего столетия начали раздаваться голоса протеста против такого одностороннего понимания категории отношения[9]. Сама категория отношения, оказавшаяся в центре лингвистики XX в. и обеспечившая ее бесспорные успехи, с определенного периода стала тормозить дальнейшее развитие науки о языке. «Вина» здесь падала не на категорию отношения, а на то истолкование, которое она получила в некоторых направлениях языкознания середины нашего столетия.

Ф. Энгельс вплотную подошел к новой для XIX в. проблеме взаимодействия категории субстанции (материи) и категории отношения в науке о языке. Вместе с тем он ценил лингвистику XIX в. прежде всего за то, что она умела всесторонне изучать материю конкретных естественных языков в их историческом движении и развитии («Материя и форма родного языка…»). Поэтому представляются неправомерными попытки некоторых зарубежных ученых представить историю языкознания как историю, в которой выделяется прежде всего XVII в. – эпоха рационализма, – от которого протягиваются нити связи прямо к XX в., веку кибернетики[10]. XIX столетию, создавшему, в частности, сравнительно-историческую лингвистику, в подобной исторической концепции совсем не оказывается места. Между тем, как только что было отмечено, именно в эту эпоху научились всесторонне и тщательно изучать языковую субстанцию (материю)[11].

В типологической лингвистике наших дней XVIII веку обычно отводится бóльшая роль, чем XIX в. При этом ссылаются на интерес к универсальным проблемам грамматики, характерный для «века просвещения». Между тем Ф. Энгельс, вслед за К. Марксом, высоко оценивая науку этого периода, вместе с тем подчеркивал недостатки ее теоретической мысли: ученые тогда еще не умели исторически подходить к общественным явлениям[12]. Историческая концепция общественных явлений возникает только в первой трети XIX столетия. То же следует сказать и об исторической концепции языка. Поэтому именно XIX в. принадлежит одно из важнейших мест в формировании лингвистики как науки общественной и исторической. Это прекрасно понимал Ф. Энгельс, очень ценивший заслуги сравнительно-исторического языкознания своей эпохи.

Типологическая лингвистика наших дней может выступать по крайней мере в двух видах, во многом отличных друг от друга. В одном своем виде современная типология прямо продолжает типологию XVII – XVIII вв., а в другом – современная типология обогащается достижениями сравнительно-исторического языкознания и тем самым сама поднимается на новую ступень развития. Эта последняя типология уже не должна противостоять и тем более не должна противоречить идеям исторического развития языка. Такая типология, учитывающая историю как бы «в снятом виде», вместе с тем оказывается более высокой научной ступенью по сравнению с лингвистической типологией XVII – XVIII вв.

То же следует сказать и о сравнительно-историческом языкознании нашего времени, которое далеко ушло вперед не только после Боппа и Миклошича, но и после Бругманна и Фортунатова. Расширился не только объект изучения, но усовершенствовался и метод исследования этого объекта. Типологическая лингвистика наших дней должна обогащаться данными сравнительно-исторического языкознания, которое в свою очередь совершенствуется под воздействием новых проблем, возникающих в недрах типологии.

В XVII – XVIII вв. общность между языками мира понимали прежде всего как общность отдельных свойств языка, отдельных категорий языка, причем сами эти свойства и категории еще не умели исследовать во всей их сложности и во всем их национальном многообразии. Лингвистика XIX в. значительно приблизилась к решению этой задачи. Поэтому современная типология должна опираться и на функциональную общность языков мира (все языки обычно являются средством общения и средством выражения мыслей и чувств людей в обществе) и на общность многих свойств и категорий языка, которые наука научилась изучать не только абстрактно, но и во всей их локальной и исторической конкретности.

Учитывая достижения исторического и сравнительно-исторического языкознания, лингвистика нашего времени уже имеет все основания правильно понимать проблему взаимодействия субстанции (материи) и отношения (структуры) в языке вообще и в каждом отдельном языке в частности.

Наряду с проблемой метода Ф. Энгельс постоянно интересовался проблемой языка в его отношении к истории и современному состоянию (к системе языка). Ф. Энгельс всегда рассматривал язык как явление глубоко историческое и вместе с тем как важный фактор в процессе познания. Язык и история всегда выступали у Ф. Энгельса в тесном и постоянном взаимодействии. Иначе этот вопрос ставится в тех направлениях лингвистики, которым категория времени представляется внешней по отношению к языку. Представители этой доктрины утверждают, что лингвист может изучать лишь отношения между разными синхронными «срезами» одного и того же языка, но не движение языка во времени. Развитие языка всегда происходит в известном временнóм отрезке и нарушает систему языка. Поэтому фактор времени, расшатывая систему, противостоит тем самым и языку, оказывается внешним явлением по отношению к его системе[13].

Ф. Энгельс иначе ставит вопрос, глубоко понимая, что всякий живой язык находится в состоянии постоянного и непрерывного развития и движения. Поэтому для Ф. Энгельса язык выступает и как система и как развитие одновременно. Не употребляя слова система применительно к языку, Ф. Энгельс вместе с тем прекрасно сознавал, что в каждую эпоху язык выступает как целостное явление. В «Диалектике природы» он, в частности, писал:

На материале лексики Ф. Энгельс здесь показывает зависимость одного слова (названия) от рядом находящихся слов (названий). Именно в силу этой связи старое название может в определенных условиях стать препятствием для правильного понимания самого предмета, обозначаемого с помощью данного слова. Вместе с тем ряд слов (названий) находится в определенной зависимости от ряда понятий, которыми оперирует та или иная наука. Системный характер лексики выступает особенно наглядно в научном языке, который сам находится в зависимости от прогресса данной науки.

В книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс разносторонне анализирует определенные тематические группы слов в разных языках. Здесь и названия родственных отношений, и названия домашних животных, и названия культурных растений и т.д. Устанавливая сходства или несходства в каждой подобной тематической группе слов, Ф. Энгельс делает важные исторические выводы о контактах или разобщенности тех или иных этнических образований в древности, в истории и предыстории народов. Вместе с тем Ф. Энгельса интересуют не только отдельные слова, но и группы слов, объединенные между собой тематически. Ряды слов и здесь оказываются в зависимости от рядов в системе определенных исторических понятий.

Через 21 год после смерти Ф. Энгельса Ф. Соссюр сделал попытку заново поставить вопрос о системном характере языка в своем «Курсе общей лингвистики» (1916 г.). Швейцарский лингвист утверждал, что

При этом акцент ставился на «все» («un système où tout se tient»)[15]. Получилось так, будто бы малейшие изменения в языке сейчас же отражаются на всей его системе. Между тем в действительности, в живых естественных языках не всякие изменения находят общесистемное отражение. В языке могут изменяться отдельные его «участки» и сферы, не затрагивая системы языка в целом. Но могут, разумеется, наблюдаться и такие изменения, которые действительно затрагивают всю систему языка и вызывают далеко идущие последствия.

Приведем здесь только один пример. В истории романских языков вытеснение и постепенная утрата именной категории среднего рода (кое-где сохраняются лишь ее остатки) имели локальные последствия и не затронули системы романских языков в целом. Совсем иными оказались последствия утраты категории падежа: подобная утрата привела к полной перестройке грамматической системы романских языков, определила их аналитический характер и обусловила глубокое отличие романской грамматической системы от грамматической системы латыни, из которой, как известно, возникли сами романские языки. И таких примеров можно привести множество из истории разных языков.

У Соссюра и особенно у его более поздних последователей получалось, будто принцип

неизбежно приводит к тому, что любое лингвистическое изменение отражается на системе языка в целом. Такое утверждение не принималось теми учеными, которые стремились изучать реальные отношения, существующие в реальных естественных языках. Поэтому уже в середине нашего столетия исследователи стали писать не только о языковых системах, но и о языковых подсистемах[16], а в последние годы они иногда защищают и более категорический тезис:

Как бы ни относиться к такого рода утверждениям, несомненно, что язык – весьма сложная система, в которой не только не все «системно», но в которой нередко наблюдаются противоположные тенденции, постоянно осложняющие эту же систему. Больше того, система языка никогда не сводит на нет значения отдельных элементов, составляющих эту систему. Применительно, например, к лексике это означает, что лексическая система любого естественного языка не подавляет «жизни» отдельных слов и групп слов, составляющих такую систему. Поэтому вполне возможны разыскания и в области лексической системы и в области истории отдельных слов и групп слов. Ф. Энгельс и дал нам, в частности, образцы подобного рода исследований отдельных слов и групп слов в разных своих сочинениях, особенно в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

Обратим внимание, какое значение имеет изучение истории отдельных слов не только для лингвистики, но и для социологии, для философии. Современные социологи обычно понимают досуг как время, свободное от труда, т.е. досуг осмысляется через труд. Совсем иначе было, например, в античную эпоху. Данные греческого языка, в частности, показывают, что слово σχολη (современное общеевропейское ‘школа’) означало ‘досуг’, т.е. время свободное от труда. Древние греки, презиравшие физический труд, исходили из досуга как нормального по их представлениям состояния человека. Об этом же свидетельствует и латинский язык, в котором существительное otium означало ‘досуг’, a negotium – ‘недосуг’, а позднее – ‘дело’, ‘занятие’, ‘труд’, ‘служба’. И в этом случае не слово досуг воспринимается сквозь призму труда, а труд – сквозь призму досуга. История слов помогает нам проникнуть в историю общественных понятий той или иной эпохи[18].

Категория значения, как и категория отношения, играет важнейшую роль не только в языкознании, но и во многих других науках, и прежде всего в философии. Вслед за К. Марксом, Ф. Энгельс глубоко понимал значение обеих этих категорий. Что же касается, в частности, категории отношения, то в «Капитале» сам человек определяется через его отношение к другим людям:

Верное истолкование соотношения категории значения и категории отношения приобретает большое значение для разных наук, в том числе и для современного теоретического языкознания.

Остановимся теперь еще на одном большом вопросе. Речь пойдет о взаимодействии языка и мышления. Известно, что К. Маркс и Ф. Энгельс всегда исходили из положения о единстве языка и мышления, хотя и рассматривали такое единство как сложное и противоречивое. Хорошо известно также, что обоснование подобного единства было дано классиками марксизма уже в первой главе их раннего совместного исследования – в «Немецкой идеологии» (1846 г.).

Но здесь сразу же возникает другой, более сложный вопрос. Всякий живой естественный язык непрерывно развивается. Вместе с тем язык органически связан с мышлением. Но если так, то как же следует понимать развитие мышления? Можно ли говорить о разной степени развития мышления человека в разные исторические эпохи аналогично разным состояниям и разным степеням развития языка в эти же эпохи? Чтобы ответить на этот вопрос, обратим внимание, как он освещался в науке за последние 50 лет.

С начала 20-х годов текущего столетия проблемой первобытного мышления много занимался, в частности, видный французский философ и этнограф Л. Леви-Брюль (1857 – 1939). Некоторые из его работ в русском переводе были объединены в одну книгу и вышли в свет в 1930 г.[20] Французский ученый прекрасно понимал, что люди каменного века отнюдь не были людьми первобытными: они уже прошли большой и сложный путь исторического развития. О первобытном человеке в собственном смысле ученые до сих пор знают очень мало. И все же, если судить о мышлении людей каменного века, то, по мнению Леви-Брюля, подобное мышление было «ориентировано совершенно иначе», его «процессы протекали совершенно иным путем» сравнительно с мышлением современного человека[21]. Не будем здесь перечислять законы, по которым, по убеждению автора этой книги, «управляется» мышление людей каменного века. Важно подчеркнуть лишь тезис Леви-Брюля об исторической изменчивости человеческого мышления.

Хотя сам Леви-Брюль, как и многие его последователи, неоднократно заявлял, что между пралогическим мышлением людей каменного века и логическим мышлением гораздо более позднего времени нет непроходимой пропасти, все же оставалось неясным, как исторически совершился этот переход – от пралогического к логическому мышлению. Оставались уязвимыми и некоторые другие положения в построении Леви-Брюля, о которых писал, в частности, В.К. Никольский в предисловии к только что цитированному русскому изданию книги французского ученого. И все же Леви-Брюль защищал концепцию исторического развития человеческого мышления.

Примерно через 20 лет после смерти Леви-Брюля другой французский ученый, социолог и антрополог К. Леви-Стросс, стал развивать иную доктрину. Он стремится доказать, что человеческое мышление всегда было одним и тем же. Леви-Стросс исходит при этом, казалось бы, из вполне прогрессивной и демократической концепции, предполагающей полное равенство между людьми разных эпох и разных континентов[22]. Остается, однако, неясным, как же следует понимать развитие человеческого мышления, если у людей каменного века оно было в целом таким же, как и у современного человека. Почему самый процесс развития, затронувший «все человеческое» – производство, экономику, быт, культуру, языки, психику, искусство и т.д., должен был пройти мимо мышления, не определив и его постепенного совершенствования? Можно допустить, что подобный процесс развития оказался сложным, противоречивым и непрямым, но он едва ли мог миновать мышление и сознание человека.

Проблема неизменяемости человеческого мышления ставится и некоторыми советскими учеными. Применительно к другой эпохе об этом пишет, например, Д.С. Лихачев.

На наш взгляд, трудно согласиться с такой постановкой вопроса. Прежде всего необходимо расчленить этот большой вопрос. Исследователь прав, возражая против резкого противопоставления средневекового и современного мышления человека, против мнения об «особом характере средневекового мышления». Но исследователь неправ, снимая вообще проблему развития и совершенствования человеческого мышления, подменяя эту проблему по существу несколько иной проблемой развития мировоззрения. Между тем сам материал, который приводит в своей интересной книге Д.С. Лихачев, свидетельствует о том, что исторически менялось не только мировоззрение, но и мышление людей в разные эпохи. Средневековый человек достаточно резко разделял материальный и духовный мир. Д.С. Лихачев даже говорит о «бинарности художественного мышления людей той эпохи». Мышлению средневекового человека еще не была доступна категория времени в ее обобщенном виде для разных территорий русской земли и т.д.[24] Все это свидетельствует в пользу исторического развития человеческого мышления и говорит о крепнущей силе его абстрагирующих возможностей.

Еще в конце прошлого столетия применительно к другой эпохе интересные мысли развивал известный знаток античности Ф.Ф. Зелинский в статье «Закон хронологической несовместимости и композиция „Илиады“» (1896)[25]. Он убедительно показал, насколько автору «Илиады» было еще трудно представить отвлеченно принцип одновременности по отношению к тем или иным событиям, описанным в поэме. В ту эпоху принцип одновременности невольно «подменялся» принципом последовательности – одно событие вслед за другим событием.

Ф. Энгельс имел в виду исторически прогрессирующее развитие человеческого мышления, когда, полемизируя с Дюрингом, писал:

И немного дальше:

Эти суждения Ф. Энгельса показывают, как исторически развивалось и совершенствовалось человеческое мышление. Человек в другую, весьма отдаленную эпоху, еще не умел отвлеченно и обобщенно мыслить, поэтому его мысль всякий раз должна была опираться на конкретные предметы и наглядные представления. Эта опора становилась необязательной по мере того, как крепла абстрагирующая сила мышления. В свою очередь для разных, отдаленных друг от друга эпох можно установить разную степень развития обобщающей способности мышления.

Единство человеческого мышления для всех народов и всех континентов бесспорно. Оно определяется равенством людей по природе. Но вместе с тем бесспорно и историческое развитие мышления, обусловленное развитием самого человека. В этом плане следует подходить и к важнейшей для лингвиста проблеме постоянного взаимодействия языка и мышления. Исторически изменяется не только язык, но и мышление, хотя и язык и мышление изменяются по-своему. Неодинаковы и характер и темпы подобных изменений. Единство языка и мышления выступает в виде сложного противоречивого единства. Поэтому так трудна проблема взаимодействия языка и мышления. Вместе с тем эта проблема является важнейшей для материалистического языкознания.

Специфичность языковой абстракции заключается, в частности, в том, что, развиваясь, язык отнюдь не утрачивает своей способности передавать конкретно-чувственный мир предметов и явлений. Можно даже утверждать, что в процессе развития языка совершенствуется не только его способность выражать абстрактные понятия, но и его уменье передавать весь сложный комплекс конкретно-чувственных представлений, возникающих в процессе общения людей в обществе. Для истории и теории языка важен сам процесс познания. Познание же, как писал В.И. Ленин,

С этим же процессом отражения имеет дело и лингвист, изучающий язык во взаимодействии с мышлением.

Вопросы теории и истории языков мира очень интересовали Ф. Энгельса. Поэтому у К. Маркса были все основания считать своего друга «исследователем в области сравнительного языкознания».

Понимание языка как продукта общественного развития, явившееся главным вкладом марксизма в теорию языкознания, было сформулировано в «Немецкой идеологии» – совместном труде К. Маркса и Ф. Энгельса, написанном ими в 1845 – 1846 гг., о котором Энгельс впоследствии писал, что когда Маркс и он весной 1845 г. встретились в Брюсселе, Маркс

40-е годы в истории немецкой философии и общественной мысли в Германии были поистине драматической эпохой. Описывая события этих лет в книге «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», Энгельс необыкновенно красочно, как умел это делать только он, показал клубок острейших идеологических противоречий, которые скопились в Германии в промежутке всего лишь в несколько лет между крахом гегелевской системы взглядов и рождением марксизма и вызвали междоусобную философскую войну, начавшуюся в конце 30-х годов в связи с расколом в гегелевской школе и особенно обострившуюся после выхода в свет в 1841 г. книги Фейербаха «Сущность христианства», которая, как поворот к материализму, вызвала, по словам Энгельса, всеобщее воодушевление. Центральной спорной проблемой возникшей полемики оказалась проблема сущности человека. Новое, историко-материалистическое решение этой проблемы Марксом и Энгельсом определило, в частности, их точку зрения на язык,точку зрения, которую поистине можно назвать революционным переворотом также в истории языкознания.

В «Тезисах о Фейербахе», написанных весной 1845 г., Маркс вскрыл основной недостаток фейербаховского материализма: идеализм в подходе к истории и непонимание значения деятельности человека. Критикуя взгляды Фейербаха на человеческую сущность, Маркс писал в шестом тезисе:

Маркс указывает, что непонимание этого приводит Фейербаха к абстрагированию от хода истории, к рассмотрению человека вне действительной истории, как абстрактного, изолированного человеческого индивида, который связан с другими индивидами лишь «природными узами», т.е. проявлением свойств, заложенных в биологической природе человека. Между тем, с точки зрения Маркса, связь между людьми не может быть понята

Эту связь создают общественные отношения, она есть продукт этих отношений и формы ее определяются уровнем общественных связей и формами общения конкретной исторической эпохи. Характеризуя в восьмом тезисе общественную жизнь, Маркс подчеркивает, что она является

В этом новом понимании сущности человека нашла свое рациональное разрешение и мистерия языка.

Философы-идеалисты обособили язык и мышление человека в некое самостоятельное царство. Маркс и Энгельс сорвали с языка и сознания мистические покровы, в которые они были облечены идеалистической философией, и рассмотрели их как «только проявления действительной жизни», в процессе которой

О хорошо известном определении языка как продукта социального бытия человека Маркс и Энгельс писали в «Немецкой идеологии»:

Существенной стороной этого определения языка является характеристика соотношения социального и индивидуального в речевой деятельности человека.

Уже в подготовительных работах для «Святого семейства» Маркс заметил, что общественная деятельность людей совсем не обязательно должна проявляться в форме коллективной деятельности и даже тогда, когда индивид занят научной и т.д. деятельностью, которую он может выполнять сам, без непосредственного общения с другими, – он все же действует общественным образом, ибо действует как человек. Ему дан в качестве общественного продукта не только материал – в том числе и сам язык, при помощи которого проявляется деятельность мыслителя, – но и его собственное бытие есть общественная деятельность. В вышеприведенном определении языка этот момент вновь подчеркнут: для индивида, который пользуется речью, язык существует лишь в той мере, в какой он существует для других людей, и лишь поэтому он существует и для него самого. Следовательно, с точки зрения Маркса и Энгельса, все проявления языка есть проявления общественной деятельности человека и продукт этой деятельности.

Таким образом, понятие социального в концепции Маркса и Энгельса получило совершенно конкретный смысл, а идеалистическое понимание социального как надчеловеческой, находящейся вне людей и противостоящей людям, имеющей самостоятельное бытие некоей мистической силы в виде гумбольдтовского национального духа и т.п., оказалось фантастическим измышлением.

Реальным содержанием социального оказалось лишь общественное отношение самих индивидов, их отношение друг к другу и их связь друг с другом в действительном жизненном процессе.

Для языкознания как науки, изучающей одно из наиболее универсальных явлений общественного организма, это положение Маркса и Энгельса имеет первостепенное методологическое значение. Оно явилось предпосылкой подлинно исторического подхода к языку и разрушило ряд нелепых представлений, бытовавших в философии языкознания вплоть до 60 – 70-х годов прошлого столетия. К таким представлениям относилась, в частности, натурфилософская концепция двух периодов в развитии языка – доисторического периода образования форм, когда создается внешняя логическая стройность языка[35], и исторического периода – периода разложения этих форм. Высмеивая такое, ни на чем, кроме философской спекуляции, не основанное расчленение единого процесса истории, Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» иронически указывали на великую историческую мудрость немецких философов,

С другой стороны, Марксом и Энгельсом был утвержден материалистический подход к пониманию речевой деятельности индивида, поскольку формы этой деятельности, как выражение общественной связи людей, определяются уровнем общественных отношений и формами общения конкретной исторической эпохи. Таким образом, языкознание, в особенности такие его аспекты, как семасиология, социальная и территориальная диалектология, глоттогония, которые при анализе явлений языка не могут не учитывать природу и характер человеческого сознания, общественную практику говорящих индивидов, исторические формы их связи друг с другом и роль в глоттогоническом процессе классов, племен, наций и т.д. как объективно и исторически складывающихся форм общности людей, только в марксистской концепции человека получило свое подлинное философское обоснование.

В свете этой концепции становится, в частности, ясным, что важнейшие направления языкознания конца XIX – начала XX в. односторонне разрешали проблему социального в языке. Ставя эту проблему, младограмматическое и фосслерианское направления противопоставляли личность как центр общественной жизни коллективу, не учитывая, что и психический склад говорящего и его эстетическая деятельность находят свое объяснение лишь в исторических свойствах общества, в котором индивид существует как человек. Соссюрианское направление, выдвинув антиномию речи и языка, исходило, наоборот, из примата коллектива, навязывающего индивиду нормы его речи. Это направление не учитывало, что язык, как норма, лежащая в основе речи, является исторической категорией, результатом взаимодействия говорящих индивидов, формы которого определяются конкретными условиями исторического процесса. Резко противостоит марксизму и бихевиористская концепция Блумфилда, в которой язык как общественный институт обусловлен не социальными отношениями, а биологическими свойствами человека.

Установив опосредованную зависимость речевой деятельности человека от отношений между людьми, порождаемых их производственной деятельностью, марксизм ввел в языкознание понятие социальной обусловленности языка. Наиболее непосредственное выражение этой обусловленности мы находим в семантических процессах в системе конкретного языка, в социальной и территориальной дифференциации языка, в исторически сменяющих друг друга формах его общности.

Анализируя процесс номинации в первобытном обществе, Маркс в «Критических замечаниях на книгу Адольфа Вагнера» подчеркнул, что словесное обозначение, которое получал тот или иной предмет, возникало отнюдь не в результате теоретического осознания предмета созерцающим его человеком, которому, по мнению Вагнера, свойственно было стремление довести до ясного сознания и понимания отношение внешних благ, т.е. предметов внешнего мира, к потребностям людей. Люди, указывает Маркс, начинали отнюдь не с выяснения своего отношения к предметам внешнего мира, а с овладения этими предметами для удовлетворения своих жизненных потребностей. Так как этот процесс повторялся и запечатлевался в мозгу у людей, то они научились и «теоретически» отличать один предмет от других и на известном уровне развития

Следовательно, словесное обозначение предмета возникало не в силу анализирующей, синтезирующей и т.д. деятельности человека, а как отражение и выражение опыта, накопленного в результате повторяющейся материальной деятельности при наличии определенной общественной связи. В противоположность Вагнеру, для которого образование отвлеченного значения есть лишь мера оценки теоретизирующим человеком предметов внешнего мира, Маркс видел в обобщенном значении слова, т.е. в понятии, которое обозначалось словом, застывшее общественное отношение, осознанное в практике жизненного процесса и закрепленное в мозгу человека.

В условиях развитого классового общества производственные отношения выступают также в качестве правовых и политических отношений и в рамках разделения труда получают в сознании индивидов самостоятельное существование. Так как все отношения выражаются в языке в виде понятий, то

Так возникают классовые различия в употреблении слов-понятий, семантическая структура которых в языке буржуазных идеологов получает определенную социальную окраску и направленность.

Но и общенародное значение слова-понятия, закрепленное в «обыденном сознании», как показал Энгельс, есть продукт истории и видоизменяется по мере изменения общественных отношений. Забвение этого приводит к подмене действительного значения слова, какое оно получило в результате исторического развития, этимологическим значением. Реальное содержание исторических отношений, обозначенных словом, тем самым искажается. Употребление Фейербахом слова религия в значении связи, т.е. в его первоначальном значении, для обозначения любви, дружбы и вообще всякой связи между людьми, Энгельс, как известно, назвал этимологическим фокусом и последней лазейкой идеалистической философии. Таким же фокусом, с его точки зрения, являются попытки превратить греческого басилевса «в монарха в современном смысле слова» или германского кунинга в современного короля (König), ацтекского военачальника в современного владетельного князя и т.д. Описывая родовые отношения в древнем Риме, Энгельс указывает, что римский rex точно соответствовал греческому басилевсу, но не был «почти самодержавным царем, каким его изображает Момзен», и обозначал то же самое, что кельт.-ирл. righ ‘старейшина племени’ и готск. reiks.

Такое же искажение реальных исторических отношений наблюдается в том случае, когда древнему слову приписывается современное значение. Вот типичный пример. В. Леман в социолингвистическом исследовании протогерманской лексики, унаследованной от протоиндоевропейской эпохи и отражающей социальный и экономический статус говорящего, вслед за Э. Бенвенистом утверждает, что существует прямая связь между прото-и.-е. pekus и готск. faihu ‘деньги’, ‘скот’ и что основным значением этого слова в протоиндоевропейском было, якобы, обозначение личного движимого имущества[40]. Если это утверждение двух видных современных компаративистов принимать всерьез, то можно думать, что в протоиндоевропейскую эпоху существовали примерно те же экономические и социальные отношения, что и в современном Техасе или в современной Франции.

Характер общественных связей, специфический для каждой исторической эпохи, определял, в свою очередь, формы существования и функционирования языка и процессы дифференциации и интеграции в его развитии. Работы Энгельса, относящиеся к 80-м годам, в которых была исследована эта фундаментальная для социологии языка проблема («Происхождение семьи, частной собственности и государства», «Франкский диалект», «О разложении феодализма и возникновении национальных государств»), раскрыли на основе огромного исторического материала органическую связь лингвистической диахронии с диалектикой реального исторического процесса и наполнили новым содержанием важнейшие понятия глоттогонии.

Характеризуя закономерности мирового глоттогонического процесса, Энгельс в упомянутых работах показал, что этот процесс является составной частью общественного развития в целом и определялся, как и вся история общества, двумя типами связей – родовыми связями доклассового общества и связями, возникшими в пришедшем ему на смену классовом обществе, организованном в государство, в котором народ для общественных целей разделяется

Такая постановка вопроса предполагает, что для каждой из этих двух основных эпох в развитии человеческого общества – Энгельс их называет старым обществом и новым обществом[42] – характерны свои специфические исторические закономерности развития языков, обусловленные тем, как писал он в одном из своих поздних писем,

В упомянутых выше трех работах Энгельса мы находим конкретное описание этих закономерностей применительно к разным историческим эпохам.

Главной закономерностью существования и развития языка в эпоху старого общества, когда все общественные отношения людей и формы их общности определялись родовыми связями, была, как отчетливо показал Энгельс в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» на примере северо-американских индейцев, древних греков, италиков, кельтов и германцев, неразрывная связь глоттогонии и этногонии. Каждому племени, подчеркнул Энгельс, свойствен особый диалект:

Этот процесс являлся мировой тенденцией развития, но в разных районах разнился в силу различных исторических условий.

Детальное изучение этой, длившейся многие тысячелетия, глоттогонической эпохи путем исторического сравнения языков, сохранивших родственные связи периода родового строя, или путем типологического сравнения языков, утративших или утрачивающих эти связи, имеет исключительно важное значение для науки о языке. Эпоха родового строя создала доисторическую основу лингвистической карты мира и современную картину генетических и типологических отношений языков.

Проблема языковых семейств не нашла, как известно, однозначного решения в истории сравнительно-исторического языкознания. Схеме родословного древа индоевропейских языков А. Шлейхера, который, по аналогии с библейской родословной народов, свел все разнообразие форм языкового развития к бесконечному членению, к движению от единства к множеству, уже в начале 70-х годов была противопоставлена волновая теория И. Шмидта, подчеркнувшего значение географических контактов родственных языков. Позднее И.А. Бодуэн де Куртенэ указал на огромную роль смешения в языковом развитии и подчеркнул, что историческую связь между языками создает не только генетическое родство, но и сродство, возникающее в процессе контактирования соседствующих языков. В современной компаративистике сформулирована также возможность двух моделей образования языковых семейств, одна из которых, как пишет один из исследователей, характерна для индоевропейских языков, когда части первоначального языкового единства получали развитие в разных направлениях, а другая характерна для алтайских языков, когда лингвистическая общность складывалась при определенных жизненных условиях в результате сближения первоначально неоднородных языковых компонентов[47].

Таким образом, развитие науки внесло существенную поправку в метафизическую схему Шлейхера и значительно углубило исторический подход к изучению языков на ранней, дописьменной ступени их существования. Однако в контексте концепции Энгельса все эти формы развития языка представляют собой лишь возможные частные случаи, так как реальное существование языка может быть самым разнообразным в зависимости от конкретных исторических условий.

Решающим фактором в комплексе взаимодействующих сил, определяющим развитие языка в доклассовую эпоху, являлись родовые связи. Но узы родства могли главенствовать в глоттогоническом процессе только при крайне низком уровне производительных сил, и поэтому более крупных объединений, чем племя, подавляющее большинство американских индейцев не создали. Описывая существование индейских племен на низшей ступени варварства, Энгельс говорит о немногочисленных племенах, которые были отделены друг от друга обширными пограничными полосами, ослаблялись вечными войнами и заключали союзы с родственными племенами только в случае временной нужды. По миновании нужды эти союзы распадались. И только пять ирокезских племен в штате Нью-Йорк создали длительный союз, завоевавший окружавшие их значительные пространства; население завоеванных земель при этом отчасти было выгнано, отчасти обложено данью. Описываемые Морганом и Энгельсом обстоятельства, являясь типичными, конечно, не для одной только Северной Америки, создавали крайнюю неустойчивость племенных языков и родовых диалектов. Родственные языки и диалекты легко сплачивались, образуя компактные лингвистические ареалы, и вместе с тем легко распадались. Распад приводил, в случае длительного самостоятельного существования, к отчуждению и отрыву отколовшегося языка от старого лингвистического единства и даже к полной утрате старых связей. В других случаях могли возникать различные типы смешения отколовшихся в результате распада старого языкового единства племенных и родовых языков с языками более далеких родственных группировок, а при встрече с неродственными племенами – усвоение языка победителей.

О том, что это так, свидетельствует древняя лексика индоевропейских языков. Словарь каждой группы индоевропейской семьи языков обнаруживает в своем составе пласты, общие то с одной, то с другой родственной языковой группой. Анализ этих лексических пластов показывает, что они создавались в эпоху контактов данного языкового ареала с другими ареалами и относятся к разным периодам исторического развития данного ареала. Рассматривая с этой точки зрения, например, германские языки, можно установить, что в течение длительной истории своего существования они контактировали в более древнюю эпоху с балтийским индоевропейским языковым ареалом и отчасти с италийским ареалом, в более поздний период – с латинским и кельтскими языками. Следы этих контактов легко прослеживаются в специфических германо-балтийских обозначениях трудовой деятельности: сдирать шкуру, растирать, размалывать, собирать, вязать, плести, мять глину (месить тесто), средств передвижения по воде, примитивных хозяйственных построек. С другой стороны, германо-италийские лексические инновации, наряду с очень древним слоем, к которому, в частности, принадлежит название бронзы, а также некоторые юридические и вместе с тем религиозные термины, обнаруживают более поздний слой изоглосс, характерной особенностью которого является распространение общих явлений не по всей территории германских и италийских языков, а только в отдельных языках или в районе непосредственного географического соседства с латинским языком. Таковы, например, однотипные параллельные глагольные образования в готском и латинском языках (ср. attiuhan – adducere), тип отрицания в древнесаксонском, древневерхненемецком и латинском языках, общие названия орудий сельскохозяйственного производства в древнеанглийском, древневерхненемецком и латинском.

О характере контактов в европейском масштабе и об общественной эпохе, когда эти контакты могли возникать, свидетельствуют такие факты, как обозначение в германских, латинском и славянских языках человека другого племени, чужеземца, врага, приезжего купца (слав. гость ‘приезжий купец’, лат. hostis ‘чужеземец’, ‘враг’, готск. gasts ‘чужеземец’, ‘гость’), общий корень в этих же языках для обозначения общественной власти, политического господства ^*wald(h) со специфическим только для этих языков суфф. -dh[48].

Другим ярким примером отражения отношений между древними родственными индоевропейскими диалектами может служить ремесленная терминология. О.Н. Трубачев в своем фундаментальном исследовании славянской ремесленной терминологии приводит многочисленные славяно-германские, славяно-латинские и славяно-балтийские изоглоссы, которые позволяют ему сделать вывод о вероятности

В эпоху классового общества, организованного

вся направленность глоттогонического процесса резко изменяется. Что обусловило это изменение Энгельс наглядно показал на примере распада родовых связей и образования государства в древней Греции, возникновение которого он рассматривает как «в высшей степени типичный пример». Переход к новым общественным отношениям, явившийся следствием роста производительных сил, дальнейшего развития разделения труда между земледелием и ремеслом, развития торговли и судоходства, привел здесь, как указывает Энгельс, к смешению населения и слиянию родственных племен Аттики в единый народ. В результате этого процесса уже к концу VI в. до н.э. старое деление на четыре древних племени потеряло всякое значение. Основой новой организации общества стало «разделение граждан только по месту их жительства».

Тот же процесс осуществился в Риме:

Замена древних родовых новыми территориальными связями в организации общества имела неисчислимые последствия для глоттогонического процесса. Разрыв родовых связей привел к разрыву глоттогонии и этногонии. Крепнущая территориальная общность людей оказалась более устойчивой, чем родовая общность и, как следствие этой устойчивости, четко определились границы между отдельными языковыми ареалами, а внутри этих ареалов стала преобладать тенденция к ассимиляции, что привело к разрушению старых языковых племенных границ и к образованию народностей и их языков, а в дальнейшем – к созданию наций и национальных языков. Новым элементом и действенным фактором этого процесса явились общественные классы. Характеризуя языковую обстановку и отношения между национальностями в Западной Европе в XV в., когда феодализм находился в полном упадке, Энгельс писал:

Прослеживая по карте границу между романскими и германскими названиями мест, Энгельс устанавливает, что разделение национальностей «в общем совпадает» с границами между французским и немецким языками, а древненижнефранкская и древневерхненемецкая форма названий свидетельствует о том, что это разделение относится к IX и X вв., т.е. к эпохе, когда феодальные отношения становятся господствующими. Из этого следует, что и в данном случае новые формы общности языка явились лишь отражением новых форм в развитии общественных связей и отношений.

Как реально происходил процесс складывания народности в результате смешения населения старых племенных областей и как создавались границы новых, теперь уже не племенных, а территориальных диалектов, как при этом происходило распространение и закрепление междиалектных и наддиалектных явлений, Энгельс показал на примере франкского диалекта. Высмеяв господствующее в 80-е годы представление об этом диалекте как конгломерате говоров, на которых говорили франки, являющиеся, якобы,

Энгельс доказал, что в действительности этот диалект был языком самостоятельного германского племени, а различия, которые были свойственны ему в разных районах распространения в период раннего средневековья, возникли либо еще в эпоху родового строя, когда племя членилось на салических и рипуарских франков, либо в переходный к классовому обществу период в связи с миграциями франков, смешением их языка с другими немецкими диалектами и т.п.

Исследование Энгельса о франкском диалекте как бы венчает цикл его работ, посвященных проблеме этногонии и глоттогонии. История франкского диалекта является ярким примером преемственности исторического развития от языка племени к языку народности. Изоглоссы, возникшие в доклассовую эпоху, продолжают, как показывает этот диалект, жить и после разрыва родовых связей. Перекрещиваясь с изоглоссами, отражающими возникающие территориальные связи, они образуют подоснову языковых ареалов, создающихся в новую эпоху. Таким образом, только исходя из марксистской концепции социальной обусловленности языка, возможно дать объективное обоснование и единству языка на всем протяжении его истории, и его многовековой устойчивости, и тем качественным изменениям, которые характеризуют язык на разных ступенях общественного развития.

Язык человека представляет собой уникальный объект, в котором неразрывно переплетены идеальные и материальные качества, уходящие своими корнями в гносеологическую природу мышления. Уникальность языка во все периоды его существования обусловлена органическим характером соотношения языковых и мыслительных факторов, тем обстоятельством, что

«Отягощенность духа материей» знаменует собой тот неизбежный факт, что человеческое сознание, мыслительная, а в конечном итоге, познавательная деятельность человека находит свое жизненное воплощение, свое реальное осуществление и бытие в качестве социального фактора в материальной субстанции – в языковой форме. Под формой в языке понимается материальное бытие языка.

Наиболее характерным материальным бытием языка является, как известно, его звуковая (первичная), а также графическая (вторичная) реализация. Соответственно этому и следует считать звуковую и графическую реализацию языка его формой.

Исходя из того, что сама по себе материальная, физическая субстанция языка еще не представляет собой языка, понятие которого охватывает как его материальную реализацию, т.е. форму, так и манифестируемую этой формой мыслительную деятельность человека (понятия, суждения, умозаключения и т.д.), необходимо признать, что реализуемые языком мыслительные категории составляют содержание языка. Языковая форма не сама по себе как таковая, а лишь в органическом единстве с выражаемым ею содержанием образует тот неповторимый, единственный в своем роде феномен, который называется естественным человеческим языком и имеет свое классическое определение как «непосредственная действительность мысли».

По самой своей сущности язык представляет собой противоречивое явление, сосредоточивающее в себе одновременно единое и различное, общее и отдельное, универсальное и специфическое.

По отношению к языку, как и по отношению ко всем явлениям природы и общественной жизни человека, применимо следующее известное высказывание Ф. Энгельса:

При этом противоречия, свойственные языку, затрагивают одновременно оба его плана, как план выражения, так и план содержания (если слово, например, может обозначать и отдельный предмет, и весь класс данных однородных предметов, то оно соотносится с обозначаемыми экстралингвистическими сущностями не только своей формальной стороной, но одновременно и своей понятийной стороной).

Мы попытаемся кратко охарактеризовать противоречивую сущность языка, самого сложного явления не только в ряду органики, но и в ряду свойств самого человека.

Рассматривая противоречия языка, необходимо прежде всего отметить глобальный характер противоречий, присущих языку как таковому в целом и всем звеньям системы и структуры языка в отдельности.

Под системой языка мы понимаем совокупность разнородных (разноуровневых) составляющих язык элементов, обнаруживающих взаимозависимость и взаимообусловленность как относительно друг друга, так и в соотношении с целым, составными частями которого они являются. Одним из моментов проявления диалектического противоречия в системе языка является тот факт, что элементы языка могут выступать одновременно и как атомарные факторы языка, и как факторы, определяемые системными отношениями. Именно данная противоречивая тенденция дает возможность исследователю расчленять языковую субстанцию и изучать элементы языка как таковые, с одной стороны, и в сети самых разнообразных отношений в системе, с другой.

Под структурой языка мы понимаем способ организации элементов языка, его строй в иерархической соотнесенности разноуровневых элементов. Кардинальным противоречием языка можно считать противоречие между его формой и содержанием, которое является диалектическим противоречием, регулирующим как синхронное функционирование языка, условно говоря, – в статике, так и его развитие. Этот последний аспект (т.е. развитие языка) особенно интересен в плане проявления в нем противоречивого характера языка как одной из его существенных особенностей.

Данная особенность естественного языка не могла остаться незамеченной лингвистами, в частности, она лежит в основе характеристики Ф. де Соссюром отношения между «означающим» и «означаемым» лингвистического знака. В характеристике этого отношения обращает на себя внимание указание Соссюра на «факторы»,

Примечательна в этой связи попытка С.О. Карцевского определить эти факторы и представить их в виде «асимметричного дуализма» языкового знака, благодаря которому происходят все языковые изменения[57].

В связи с понятиями языковой формы и содержания и проблемой соотношения между этими сторонами следует заметить, что общефилософское определение соотношения формы и содержания языка в общем и целом приложимо и к лингвистическому аспекту рассмотрения данной проблемы, с учетом, конечно, некоторой сугубо лингвистической специфики. Действие закона противоречия между языковой формой и содержанием обнаруживается в случаях нарушения равновесия сосуществующих в языке противоположных тенденций, когда перевес одной из них вызывает в соотношении языковой формы и содержания те или иные сдвиги.

В науке о языке высказано немало различных суждений по поводу развития языка и причинной обусловленности языковых изменений. В частности, распространена точка зрения, согласно которой языковые изменения обусловлены как действием внутреннего, т.е. «системного», так и действием внешнего, экстралингвистического факторов[58].

В связи с этим положением важно заметить, что как внутренняя, так и внешняя обусловленность языковой эволюции представляет собой явления причинного порядка по отношению к самим фактам эволюции. Причинные явления, однако, сами по себе, еще не осуществляют никаких сдвигов в языке. Для того чтобы те или иные сдвиги произошли, т.е. чтобы причинные факторы возымели свое действие, необходимо условие их проявления. Таким условием, своего рода рычагом, благодаря которому внутренние и внешние причины находят свое отражение, свое проявление в языке, и служит как раз наличие противоречия, создающего мобильность в соотношении формы и содержания языковых единиц.

Данное диалектическое противоречие, заключенное в самой билатеральной сущности лингвистического знака, выступает в качестве движущей силы, регулирующей постоянное соответствие языковой формы языковому содержанию. Существенным при этом является тот факт, что в процессе регулирования данного соответствия в языке имеет место зависимость формы от содержания. Причина этого кроется в общей закономерности развития языка, определяемой в конечном итоге в целом прогрессирующим познавательным мышлением, в свою очередь обусловленным историей человеческого труда.

Противоречивый характер формы и содержания, присущий естественному языку, является одним из существенных оснований противопоставления его другим знаковым системам. При сопоставлении естественного языка с искусственными знаковыми системами обнаруживается весьма показательный для специфики естественного языка факт. А именно, различные искусственные системы в силу своего особого конвенционализма не обладают той динамикой отношений между формой и содержанием, которая управляет, в известном смысле стихийно, процессом развития естественного языка. При этом характерно, что диалектическое противоречие формы и содержания языковых единиц не только не препятствует их органическому единству, но является возможным лишь там, где такое единство имеется. По-видимому, противоречивый характер формы и содержания, с одной стороны, и их органическое единство, с другой, составляют специфику естественного языка в таком соотношении, что каждый из этих факторов неизбежно предполагает другой и обусловлен им.

Когда мы говорим о глобальном противоречии языка, противоречии формы и содержания, то речь в данном случае не может идти об отставании языка от мышления (в процессе их развития), якобы свойственном всякой форме. Это общее противоречие, на наш взгляд, надо понимать так, что не форма языка отстает в своем развитии от содержания мышления, а так, что каждый данный раз, несмотря на внутренние противоречивые отношения между формой и содержанием, разрешение этих противоречий происходит в процессе выравнивания тех или иных сторон языка путем приведения в соответствие содержания и адекватных способов его выражения в языке. И именно в этом смысле язык представляет собой один из многих примеров диалектического противоречия и диалектического единства в одно и то же время, имеющих место в развитии природы и человеческого общества.

Противоречие между формой и содержанием надо понимать так, что в языке в любой определенный момент реализуется изоморфное отношение между планом выражения и планом содержания, и любой отрезок мышления адекватно выявляется в той или иной языковой форме. В этом смысле «опережающее», развивающееся мышление, сбросившее старую форму, не остается «без формы», другими словами – без языковой реализации. Отношение сдвига характерно только при сопоставлении новой и старой форм.

Так, при развитии значения слова от многозначности до омонимии этот процесс особенно нагляден – в каждый момент одна и та же форма слова сохраняет в себе определенную сумму значений, реализуемых в конкретном контексте, до определенного момента, когда формы с явно разными значениями расходятся и создают новые слова. В этом процессе, однако, никогда не образуется вакуум – существование нового значения без языковой формы, своеобразное отставание как отрыв формы от содержания.

Подвижность языковой системы в плане разрешения противоречий в процессе развития языка и мышления относится к сферам микросистем и макросистем языка, как, например, к макросистеме лексики языка или к ее микросистеме – к фразеологии или терминологии; в области грамматики – к макросистеме предложения или словосочетания и соответственно микросистеме, например простых предложений или определенного рода сочетаний.

При рассмотрении противоречий, свойственных системе и структуре языка, необходимо помнить, что движущее начало этих противоречий выходит за рамки имманентной системы и вырастает вне сферы самого языка. В целом эту сферу мы обозначим как сферу познающего мышления. Если говорить об этой области вообще, то здесь в свою очередь можно выделить специфические стимулы, способствующие возникновению и разрешению противоречий в системе языка. Одной частью таких стимулов, возникающих вне сферы языка, являются экстралингвистические факторы, изучаемые прежде всего в диахронической лингвистике по таким направлениям, как развитие значения слова в связи с развитием техники, культуры и т.д., инновации в языке и их источники, внутриязыковые и внеязыковые контакты с такими последствиями, как заимствования, калькирование и т.д.

Все эти вопросы представляют собой часть общей проблемы соотношения языка и общества, поскольку лингвистические сдвиги, о которых идет речь, прямо или косвенно обусловлены экстралингвистическими (социальными) стимулами. Равновесие, соответствие или, иначе говоря, изоморфизм лингвистической формы и содержания может сдвигаться под воздействием тех или иных экстралингвистических факторов, суть которых состоит в новых явлениях в жизни общества, в возникновении каких-то новых условий, ситуаций, в открытии новых черт или особенностей предметов и явлений внешнего мира. Данные экстралингвистические факторы служат внешним стимулом для возникновения противоречия между формой и содержанием языковых единиц и одновременно причиной изменения наполняемости лингвистической формы. Происходящее изменение в соотношении двух сторон лингвистических единиц ведет к стабилизации изоморфного соотношения этих сторон, которые в свою очередь развиваются до определенного противоречия, требующего вновь своего разрешения на следующем этапе.

На существующее между лингвистической формой и содержанием противоречие можно посмотреть и под углом зрения степени устойчивости соотносящихся компонентов. Языковая форма обнаруживает при этом (как свидетельствуют многочисленные диахронические исследования) большую устойчивость, в то время как языковое содержание в большей степени мобильно, что объяснимо изменяющимися условиями материальной и духовной жизни общества. Именно большая мобильность языкового содержания и относительная устойчивость формы порождают то своеобразное взаимодействие между ними, которое преобразуется в новый изоморфизм таким образом, что обе стороны всегда находятся в динамическом соответствии и при этом в течение длительного времени сохраняется типичная для данного языка формальная структура.

Интересно обратить внимание не только на эти общие положения развития языка, но и на самобытный характер строения системы языка и его единиц и посмотреть на него под углом зрения глобального диалектического противоречия формы и содержания. Остановимся на вопросе о соотношении конкретной национальной формы языка и общего содержания человеческого мышления.

Прежде всего бросается в глаза одно из удивительных свойств языка – его конечность как в лексическом составе, так и в грамматических правилах. Но эта конечная языковая система способна выразить бесконечность содержания, выработанного познающим мышлением как в пределах ретроспективного существования, так и в плане перспективного его развития. И проблема прогресса в языке в этом смысле может стоять только как проблема его поступательного развития на каждом конкретном этапе, в процессе которого язык полностью выражает все богатство содержания познающего мышления человека.

Сам факт, что само познающее мышление манифестируется в языковой форме, дает повод исключить предположение о каком-либо расхождении в развитии языка и мышления в силу некоторых внутренних законов, управляющих якобы раздельно этими «двумя сторонами» духовной деятельности человека. Как известно, в науке обсуждался и обсуждается в настоящее время вопрос о «специфическом языковом мышлении» в отличие от общечеловеческого логического мышления. Прежде всего необходимо подчеркнуть, что сама по себе такая постановка вопроса не опирается на сколько-нибудь убедительные научные доказательства. Сама же проблема соотношения логических категорий мышления и структуры языка представляет собой важнейший методологический вопрос, по поводу которого в истории науки о языке высказано немало различных гипотез.

Одна из наиболее распространенных теорий, рассматривающих данный вопрос, так называемая теория «лингвистической относительности», основана на отождествлении средств языка с формой существования мира. Для обоснования специфической логики каждого отдельного языка в этой теории в качестве исходного момента служит высказывание Э. Сепира о том, что

И дело не в том, что данный исходный тезис Сепира не верен. Язык как средство коммуникации, как средство передачи информации посредством той или иной своей структуры действительно не пассивен по отношению к деятельности человека и к его мыслительной деятельности. Однако из этого никак не следует вывод о примате языковой структуры над мыслительной деятельностью и о зависимости последней от первой, как полагал Б. Уорф[60].

Распространенная в западноевропейском языкознании неогумбольдтианская теория так называемого «промежуточного языкового мира», стоящего, якобы, между человеком и окружающим его внешним миром, по сути дела сближается с теорией «лингвистической относительности», благодаря отождествлению особенностей структуры языка с понятийным содержанием языка[61].

На основании своеобразия языковых структур и в теории «лингвистической относительности» и в неогумбольдтианской концепции делается вывод о различии в мышлении носителей разных национальных языков. В этой концепции как бы снимается вопрос о соотношении конкретной формы и всеобщего содержания путем прямого уравнивания некоторой формы и содержания.

В современной лингвистической литературе предлагается и другого рода решение этого вопроса. Так, в частности, наблюдается попытка совместить единство логико-понятийного содержания для всех языков мира с национальной спецификой семантического плана языка. Данное совмещение представлено в виде своего рода двухступенчатого отражения предметов и явлений внешнего мира: одна ступень отражения, якобы общечеловеческая, понятийная, логическая, другая – национальная, специфическая, проявляющаяся в языковом значении[62].

Вряд ли можно признать правомерным наличие двух идеальных планов отражения человеком фактов внешнего мира – одного логико-понятийного, другого – якобы языкового отражения.

То обстоятельство, что объективный мир в разных языках «членится» неодинаково, не дает основания делать заключение о двухслойном отражении, а также и о различном характере мышления у говорящих на разных языках. Познающее мышление как отражающий идеальный феномен может быть лишь единым по природе, рассматривается ли оно в качестве категории мышления или в качестве содержательного плана языка. Этим фактом, т.е. единой отражающей средой, и обусловлено, по-видимому, неразрывное единство двух планов языка. Иначе план языкового выражения должен был бы соотноситься с двумя идеальными сферами, для выделения которых нет никаких научных оснований. В связи с этим следует также учесть, что различие в форме языковых структур должно объясняться как различие, аналогичное варьированию форм в пределах одного языка. Это различие не создает, как известно, никакого логико-понятийного барьера между говорящими на разных языках, наличие которого могло бы быть свидетельством различного характера мышления. То, что этого действительно не происходит, подтверждается практикой перевода с одного языка на другой, возможностью адекватного перевода, в процессе которого осуществляется так называемый принцип «лингвистической дополнительности»[63], как бы компенсирующий ограничения принципа «лингвистической относительности». Эта компенсация по принципу «лингвистической дополнительности» как раз и состоит в возможности средствами любого языка в той или иной их комбинаторике передать любое мыслительное содержание, на любом национальном языке (любой комбинацией лексико-грамматических средств, например слово – словосочетанием; ср. нем. Hand – Arm, русск. рука – кисть руки, нем. Tag und Nacht, русск. сутки и т.д. или передача грамматического вида русского языка лексическими и грамматическими средствами других языков и т.д.).

Другим кардинальным противоречием в единицах системы языка является противоречие в слове, известное как противоречие единичного и общего. Это одно из свойств, которые характеризуют вообще язык человека как язык, способный выражать любые конкретные и абстрактные свойства познанного явления. Слово само по себе безотносительно ко всем другим его конкретным свойствам функционирует в языке только как это единство единичного и общего, и это свойство способно раскрыть внутреннюю противоречивость каждого высказывания. Любое слово, включая собственные имена и термины, приложимо потенциально к любому кругу тождественных явлений и фиксирует тем самым класс явлений как некоторое множество, объединенное общим существенным признаком, и предполагает одновременно каждое из явлений данного класса в отдельности. Это можно отнести как к обычным, нарицательным словам типа стол, человек, земля, планета, животное и т.д., так и к собственным именам, и к словам, объектом обозначения которых является пустой класс денотатов, не имеющих места в реальной действительности и относящихся только к сфере понятийной, – имена мифологических понятий, вымышленных предметов и т.д.

Это свойство слова, внутренняя противоречивость его формы и содержания (т.е. функционирование одной и той же формы при обозначении как единичного, так и общего) и создает предпосылку для существования в целом лексической системы языка. Выражение и существование в языке некоторой информации о конкретных предметах может быть реализовано только путем выхода за рамки слова, а именно, в систему словосочетаний и предложений языка.

Выход слова в систему словосочетаний и предложений возможен лишь на основе взаимодействия фактора общности и фактора единичности. Фактор общности является при этом необходимой предпосылкой для акта номинации в синтагматической цепочке высказывания. Например, для обозначения предмета «стол» словом стол в высказывании (предложении) необходимо, чтобы в словарном составе языка существовала данная единица, обозначающая класс однородных объектов. При отсутствии этого фактора общности нарушается коммуникативность высказывания.

Слово как наименование вещи приобщает эту вещь к некоторому классу, к общему ряду вещей, закрепляя природную связь единичного и общего. Функционирование слова в языке реализует, раскрывает его внутреннюю противоречивость – в каждом конкретном высказывании любое явление получает свою единичную (индивидуальную) и общую характеристику (определенный предмет, определенное животное, конкретное растение и т.д.). Ср. слово роза и высказывание Белая роза (эта роза) в моем саду. Можно полагать, что только в связи с таким противоречивым характером слова невозможно общение на уровне отдельных слов.

Интересно заметить в связи с этим, что абстрактное слово в языке – указательное местоимение это – благодаря своей всеобщности делает конкретным высказывание в сочетании с другими словами: этот человек, этот стол, это дерево и т.д. Сам фактор общности в слове изначально обусловлен фактором единичности.

Диалектическое противоречие единичного и общего в слове служит также двигателем развития системы языка, в частности различных изменений и сдвигов в сфере номинации от нарицательных до собственных имен.

Внутреннее противоречие единичного и общего в слове как предпосылка существования и функционирования лексической системы с ее способностью выражать бесконечное содержание высказываний о любых предметах является одновременно условием реального существования языка как некоторого конечного инструмента человеческого общения. Немыслимо поэтому существование языка, в котором отдельные слова обозначали бы, например, все единичные предметы. Формы снятия этого противоречия в лексике есть формы существования любого конкретного высказывания на уровне словосочетаний или предложений. Этим и объясняется универсальный характер структуры языка – наличие и взаимодействие лексического и грамматического уровней.

Данное противоречие является внутренним стимулом разрешения противоборствующих тенденций в семантике слова, а именно, тенденций моно- и полисемии.

Конечность и ограниченность лексического состава является необходимым условием сосуществования различных значений в одной словесной оболочке, а условием однозначности ее функционирования – вхождение каждый раз в тот или иной вид высказывания. Невозможность существования языка, в частности, лексики как инвентаря слов и, соответственно, выход реального языка за рамки слова и есть реализация моносемии слова.

Здесь же следует отметить противоборствующие тенденции, удерживающие словарь языка в некоторых ограниченных размерах. Одна из них – это тенденция к образованию чисто моносемических слов, идеальных терминов, другая – развитие полисемии слова.

Рассматриваемое в этом аспекте существование синонимов могло бы рассматриваться как избыточность языка, как атавизм или как засорение языка дублетами. Однако необходимо заметить, что в языке при пристальном его рассмотрении почти нет синонимов в плане абсолютного тождества содержания (типа языкознание – лингвистика – языковедение), а та область лексики, которая обычно причисляется к синонимам, определяется только как функциональная синонимия с так называемыми «оттенками значений». Совершенно ясно, что эти «оттенки значения» и составляют те дифференциальные признаки значения слова, которые делают его словом со своим особым содержанием.

Существование абсолютных синонимов неприемлемо было бы для системы языка по той причине, что они не соответствуют внутренней организации лексики языка в плане разрешения моно- и полисемии слова в пределах конкретного высказывания. В соответствии с действующим в системе языка законом равновесия и законом экономии в рамках самой синонимии наблюдается диалектическое противоречие: с одной стороны, возникновение синонимичных лексических единиц (единиц с близким, но не одинаковым значением), с другой, – постоянное стремление их к резкой семантической дифференциации.

Диалектическое противоречие, разрешающееся в процессе функционирования системы языка, проявляется во взаимодействии таких полярных явлений, как синонимия и полисемия. Это своеобразное взаимодействие заключается в том, что разрешение полисемантичности слова, его моносемантическая реализация в контексте подкрепляется, уточняется синонимичными единицами (так, если в контексте реализуется одно из значений многозначного слова, то для подкрепления этой реализации может использоваться синонимичная замена употребляемого слова его синонимичным субститутом в данном значении. Например: В санатории был хороший стол = В санатории было хорошее питание).

Грамматической структуре языка свойственны те же внутренние противоречия, что и любой единице языка любого уровня. Более того, всеобщность грамматических категорий, их большая абстрактность по сравнению с лексикой еще более выпукло обнаруживают и противоречия в грамматической структуре.

Важным противоречием грамматической структуры языка на уровне предложения является объединение в структуре предложения таких качеств, как единичность существования грамматической формы и бесконечная наполняемость ее каркаса. Существенным признаком предложения в этом отношении является его способность объединять единичность и общность как внутренний признак высказывания.

Само по себе высказывание и есть тот важнейший и минимальный отрезок языка, который дает возможность охарактеризовать тот или иной денотат. Эта способность мышления реализуется в своей структуре. Противоречие единичного и общего детерминировано содержанием субъекта и предиката, структурных единиц всеобщей логической формы суждения, раскрывающего противоречивый характер явления.

Приписывание какому-либо понятию признака всеобщности (как отражение объективно присущего явлению признака) происходит в языке в форме предикативной связи подлежащего и сказуемого.

Выражение Береза белая раскрывает всеобщность признака березы, как имеющей цвет белизны, только в этой предикативной связи. Словосочетание белая береза не содержит указания на всеобщий признак березы, имеющей белый цвет, а лишь характеризует это явление в ряду других признаков в пределах этой же конкретной березы: белая, стройная, высокая и т.п. Именно благодаря предикации высказывания, т.е. благодаря грамматической структуре предложения, и обнаруживается всеобщий признак какого-либо предмета.

Расчлененность словосочетания не создает синтаксически законченной конструкции и является суммой слов, хотя и находящихся в определенном грамматическом отношении друг к другу. Эта незавершенность синтаксической конструкции является наиболее сильным показателем невозможности выражения в словосочетании законченной мысли. Законченность же мысли должна быть манифестирована и в законченности грамматической структуры. Эта законченность как в плане содержания, так и в плане выражения может быть достигнута только при условии, когда группа слов замыкает свои отношения в пределах некоторой единой конструкции. Словосочетание белая береза не является законченным, поскольку предполагает возможность перечисления любого признака при определяемом слове, а в сочетании береза белая структура грамматически насыщена и исключает в своих рамках какое-либо продолжение сочетания слов. Естественно, что возможно построение высказывания – береза стройная и т.д., но подобное перечисление есть уже построение новых законченных структур.

Противоречие в грамматической предикативной конструкции создается благодаря замыканию высказывания путем смысловой завершенности фразы, характеризующейся, образно говоря, цельной единицей, а именно, включением одного отрезка высказывания (субъекта) в другой отрезок высказывания (предикат). Это включение происходит по принципу соотношения единичного и всеобщего. Соотношение единичного и всеобщего образуется минимальным соотношением двух объектов. Этот минимум грамматического соотношения и содержится как раз в предложении и отсутствует в словосочетании, он отличает принципиально группу слов – словосочетаний от группы слов, сочетающихся в рамках предложения. Именно по этому признаку предложение и может рассматриваться как самостоятельная единица языка, а словосочетание – как несамостоятельное образование, существующее только как искусственно изолированное соединение слов (если оно не образует лексико-фразеологического единства).

Может быть, именно по этому признаку словосочетание органически и не является грамматической единицей, поскольку оно, как было сказано выше, составляет лишь часть самостоятельной грамматической структуры – предложения – и может рассматриваться поэтому как материал для образования предложения аналогично другим словам. (Эта позиция словосочетания в системе языка и порождает до сих пор спорную проблему отнесения словосочетания соответственно к разряду грамматических или лексических явлений.)

Внутреннее противоречие предложения создается не отношением между словами как таковыми (лексический уровень), а это отношение переходит на новый уровень, именно на грамматический, и трансформируется в отношение между членами грамматической структуры в высказывании, существуя поэтому уже как грамматическое, а не лексическое членение, способное отражать отношения между объектами, о которых говорится в высказывании. Всеобщность грамматической структуры также покоится на том основании, что в грамматике обнаруживаются отношения между объектами, а не сами изолированные объекты. Объекты как предметы высказывания будут представлены в содержательном высказывании как изолированные, если они участвуют в выражениях, ограниченных словами или словосочетаниями. Истинные же отношения между объектами устанавливаются в соответствующей структуре, способной выражать эти отношения. Эта структура и есть предложение, в котором обнаруживается абсолютный признак любой вещи, а именно вхождение ее в какую-либо систему, другими словами, ее существование в отношении с другими вещами. Только по этому признаку предложение способно выразить в своей структуре реально существующие и выражаемые познавательным мышлением действительные отношения между объектами.

Это противоречие как противоречие единичного и общего и есть кардинальное противоречие грамматической структуры на уровне предложения, обнаруживающее кардинальные противоречия в действительности, отражаемые мышлением человека в процессе познания какого-либо явления. Данное противоречие между единичным и общим на уровне синтаксиса относится к предложениям любого типа, к предложению в принципе как таковому. Например, противоречивый характер единичного и общего в предложении типа Иван – человек в такой же мере присущ и предложению типа Мальчик читает книгу или Наступила зима и т.д.

Однако внутри самой грамматической структуры существует противоречивое соотношение таких планов, как всеобщий характер синтаксических средств и реализация этих средств применительно к особенностям частей речи, формам слова, парадигматики языка и т.д.

Указанное выше противоречие относится к предложению как единице в пределах системы языка. Универсальный же характер противоречий, присущий всякому высказыванию, создает иерархические отношения противоречий на различных уровнях языка. В этом плане интересным представляется также соотношение внутри самого предложения синтаксических средств как общих признаков, маркирующих отношение между членами предложения, и способами реализации этих отношений, другими словами, соотношение синтаксических отношений и синтаксических средств. Синтаксические отношения в силу своего абстрактного характера в условиях конкретного языка естественно реализуются тем или иным набором средств, способных однозначно передавать действительные синтаксические отношения – как предикативные, так и атрибутивные. В принципе можно сказать, что предметом грамматики в узком смысле и является область изучения синтаксических отношений и средств выражения этих отношений. Сама постановка вопроса уже заключает в себе возможность интерпретации синтаксических средств как языковых маркеров этих отношений. И этими маркерами могут быть, естественно, любые языковые формы, если их назначением является выражение соответствующих отношений. К этим средствам могут быть отнесены формы слова, порядок слов, интонация, грамматические частицы, слова и т.д.

Обычно принятое деление грамматики на синтаксис и морфологию дает основание для ложного заключения о том, что они составляют равноправные части грамматики. Противоречивые отношения на грамматическом уровне создаются, однако, не расчленением грамматической структуры на синтаксис и морфологию, а в этих пределах лишь сопоставлением синтаксических отношений и синтаксических средств, реализующих эти отношения.

Различные синтаксические отношения в том или ином языке реализуются определенным аспектом морфологии, который можно было бы, исходя из функциональных особенностей соответствующих морфологических средств выражать отношения, рассматривать как реляционную морфологию в отличие от ее другого аспекта, предполагающего деривационную характеристику слова. Реляционная морфология представляет собой средоточие морфолого-синтаксического противоречия, поскольку в данном аспекте морфология осуществляет одновременно и собственно морфологическую (грамматическое членение слова) и синтаксическую функцию, выводящую слово за рамки внутренней морфологии (его морфологической структуры) и показывающую его связи и отношения на синтаксическом уровне языка.

Если различать в морфологии средства, относящиеся к внутреннему строению слова, и показатели, обнаруживающие связи слова с другими словами, то морфологические показатели являются в этом случае лишь одним из средств из общего арсенала грамматических средств, свойственных некоторой группе языков и отличающихся только своими второстепенными своеобразными признаками, именно признаком вхождения грамматического показателя отношений в предложении непосредственно в само слово. Двузначный характер морфологической характеристики слова в аспекте реляционной морфологии заключается именно в том, что данный аспект морфологии служит целям обнаружения грамматических отношений с помощью средств, не существующих раздельно от слова, а включенных непосредственно в само слово. В этом смысле, например, падежные окончания можно было бы рассматривать на одном уровне с предлогом, частицами и считать их с точки зрения реализации синтаксических отношений равноценными различным аналитическим средствам. Их изучение должно учитывать лишь своеобразное строение слова, а именно явную двузначность характера слова, его лексической основы и присоединяемого к ней грамматического реляционного показателя. С точки зрения синтаксиса в вышеуказанном смысле морфология как средство выявления грамматических отношений не может быть учением о частях речи как таковых, а может быть только учением о способах выражения грамматических отношений в структуре слова.

В этом аспекте может быть по-новому освещена структура предложения, например в индоевропейских языках, с точки зрения соотношения различных синтаксических средств, участвующих в образовании предложения. Традиционное учение о членах предложения как подлежащем и сказуемом не выявляет действительного характера предложения в индоевропейских языках, но ограничено лишь конструкцией наиболее типичной формы выражения грамматического отношения в рамках предложения. Оно теоретически несостоятельно ввиду абсолютизации этой формы как единственной структуры предложения в указанных языках.

В чисто грамматическом аспекте соотношение подлежащего и сказуемого должно быть расчленено на грамматические отношения членов предложения, в качестве которых могут и чаще всего выступают имя и глагол, и на лексический состав членов предложения (характер частей речи, участвующих как лексический материал для образования предложения). Преобладание структуры предложения с именем и глаголом соответственно в качестве грамматического субъекта и грамматического сказуемого вполне обосновывается характером человеческого высказывания и исторически закрепляется в типичной форме слов, выступающих в большинстве случаев в определенных позициях членов предложения.

Морфологическая характеристика имени и глагола в постоянных позициях членов предложения создает иллюзию единственности грамматических отношений, выражаемых с помощью именительного падежа и финитного глагола. На самом деле эти отношения могут рассматриваться только как преобладающая характеристика структуры предложения в индоевропейских языках. Выражение членов предложения с помощью других средств – порядка слов, интонации – является очень ценным показателем строения предложения, а соотношение всех средств, могущих участвовать в образовании предложения, и должно составить картину взаимодействия всех синтаксических средств языка. Более того, это соотношение должно рассматриваться как динамическое и подвижное как в пределах исторического развития языков, так и в рамках синхронии при конкретном анализе структуры предложения.

Соотношение реляционной морфологии и синтаксиса языка, противоречивость самой морфологии как признака слова и как синтаксического признака, характеризующего место и функцию слова в предложении, создают внутреннюю пружину для использования всевозможных синтаксических средств в условиях конкретной языковой системы. Соотношение морфологических средств, порядка слов, интонации демонстрирует подвижность синтаксической системы в плане разрешения в рамках предложения внутреннего противоречия структуры. Так, если статика соотношения подлежащего и сказуемого как способа выражения субъекта и предиката высказывания ограничивает построение предложений определенными частями речи, то порядок слов, интонация снимают эти ограничения морфологии, маркируя соответственно субъект и предикат при несовпадении показателей подлежащего и сказуемого с субъектом и предикатом высказывания. (Ср. тривиальный пример: Семен едет сегодня в Москву.)

Такие противоречия характерны и для движения языка в плане совершенствования его грамматической структуры. Существование морфологии как некоего рода застывшей системы частей речи в языках синтетического строя, например в русском, немецком и др., дало толчок развитию аналитических средств (предлоги, порядок слов, логическое ударение), которые во взаимодействии с морфологией всегда способны разрешать противоречие синтаксической структуры и строить высказывание с однозначным содержанием (см. соотношение в том же примере – Семен поехал в Москву – с возможной перестановкой субъекта и предиката путем логического ударения на Семен или в Москву или, например во французском языке, соотношение субъекта и предиката в выражениях: L’oiseau s’en vole; C’est l’oiseau qui s’en vole).

Интересная проблема вырастает также и в плане соотношения языковых и неязыковых средств, служащих целям обеспечения однозначности высказывания в системе конкретного языка.

Ограниченность средств языка и необходимость безграничного выражения любого вида содержания – одно из фундаментальных противоречий языка вообще – заставляет язык в целях коммуникации использовать арсенал средств, не относящихся непосредственно к языку, так называемые паралингвистические средства.

Вопрос о соотношении интра- и экстралингвистических средств в условиях языковой коммуникации остается, однако, малоизученным. Представляется, что это соотношение может быть также изучено с точки зрения разрешения противоречия, заключающегося в способности человека строить практически безграничный ряд высказываний, с одной стороны, и обходиться при этом достаточно ограниченным набором средств, мощность которых определяется в конечном итоге биологической характеристикой человека. В частности, ограниченный набор словаря и грамматических средств определяет необходимость использования дополнительных средств для возможности создания однозначной коммуникации.

Собственно паралингвистические средства, служащие целям эффективности коммуникации (в отличие от паралингвистических средств, характеризующих субъект высказывания), к которым относятся жестовые указания, надписи и в целом ситуативный контекст, помогают разрешать противоречие между многозначным характером высказывания и конкретным содержанием в акте коммуникации. К области средств, относящихся не к собственно лингвистике, а к так называемой паралингвистике, т.е. средств, выходящих за рамки языка, относятся прежде всего различные виды реального контекста, ситуации в широком смысле слова, в конкретных условиях которой протекает реальный процесс коммуникации. К этому понятию ситуации должен быть отнесен тематический контекст, разнообразные движения человека, сопровождающие высказывание и служащие целям указания на то или иное значение высказывания, различные знаки языковые и неязыковые, сопутствующие высказыванию в устной или письменной форме и служащие также этой цели. (В этом смысле к области паралингвистики не следует относить те языковые характеристики, которые служат не целям формирования высказывания, а побочным целям, например характеристику субъекта, его психологическое состояние, характер, пол и т.д., как, например, тембр голоса, тон голоса и т.д.)

Укажем на элементарный случай паралингвистической характеристики однозначности высказывания: надпись рядом с разменным автоматом Юбилейные монеты не бросать однозначно маркирует это высказывание в смысле – не опускать соответствующие монеты в автомат. Эта надпись относится к явно паралингвистическому контексту и достаточна для разрешения многозначности указанного высказывания. Соотношение собственно лингвистических и нелингвистических средств есть один из способов разрешения противоречия, заключающегося в ограниченности арсенала языковых средств. Своеобразным разрешением подобного противоречия является выход за рамки собственно языка и образование стыка между языком и не-языком.

В целом язык на всех уровнях пронизан противоречиями, а движение языка в диахроническом плане и функционирование его в синхроническом есть постоянное разрешение тех или иных противоречий на том или ином уровне. Эти противоречия столь же закономерны и объективны в языке, как и в любом другом природном или общественном явлении. Именно в этом смысле язык является открытой системой, не связанной раз и навсегда данными жесткими формами, и способен на всем протяжении истории человечества выполнять скромную и одновременно неповторимую в своей уникальности функцию установления взаимопонимания людей.

В.И. Ленин считал, что главное и решающее в марксизме – материалистическая диалектика, а ядром материалистической диалектики является закон единства и борьбы противоположностей. Возникновение, назревание и разрешение противоречий является источником развития всех явлений природы и общества.

Неотъемлемым свойством диалектического противоречия является деятельное внутреннее соотношение противоположностей. К. Маркс указывал, что противоположность между отсутствием собственности и собственностью является еще безразличной противоположностью. Она еще не берется в ее деятельном соотношении, ее внутреннем взаимоотношении и еще не мыслится как противоречие, пока ее не понимают как противоположность между трудом и капиталом.

Диалектические противоречия всегда разрешаются, и их разрешением является приведение в соответствие одной стороны с той стороной, которая представляет собою ведущую противоположность.

Когда развитие производительных сил общества приводит их к противоречию с производственными отношениями, то дальнейший прогресс общества возможен только на основе прогресса производственных отношений путем приведения их в соответствие с развившимися производительными силами, а не на основе регресса последних.

В диалектическом противоречии всегда есть ведущая сторона; в единстве производительных сил и производственных отношений ведущей стороной являются производительные силы общества, развитие последних приводит их к противоречию с ранее возникшими производственными отношениями.

Когда говорят о разрешении диалектических противоречий, то всегда имеется в виду нарастание какого-то нового свойства в ведущей стороне противоречия и обострение противоречий с сохранившимся без изменения свойством противоположной стороны. Противоречие существует не между производительными силами общества и производственными отношениями, а между определенным характером производительных сил и определенным характером производственных отношений. В капиталистическом обществе производительные силы получают общественный характер, а производственные отношения сохраняют частно-собственнический характер. Разрешение возникшего противоречия заключается в установлении общественного характера и производственных отношений.

Разрешение диалектического противоречия всегда означает поражение одной из сторон – поражение не в смысле уничтожения одной стороны и сохранения другой, а в том смысле, что в одной стороне уничтожаются свойства, не совместимые с развившимися свойствами другой ведущей стороны. Установление общественного характера производственных отношений означает поражение частно-собственнического характера производственных отношений.

Диалектическое противоречие немыслимо без единства противоположных сторон явления.

Диалектические противоречия всегда принимают ту или другую форму. В капиталистическом обществе противоречие между развивающимися производительными силами и капиталистическими производственными отношениями принимает форму борьбы рабочего класса с буржуазией – борьбы, в которой он привлекает на свою сторону все прогрессивные силы народа.

Противоречие имеет один характер, а формы его проявления и разрешения могут иметь самый разнообразный характер.

Диалектические противоречия представляют собой глубинную сущность явления, они не лежат на поверхности; их открывает наука; величайшей заслугой К. Маркса перед человечеством является создание учения, вскрывающего противоречия между производительными силами капиталистического общества и капиталистическими производственными отношениями, разработка революционной теории преобразования капиталистического общества в социалистическое.

Вопрос о противоречиях в развитии языка привлекал внимание многих исследователей, которые находили различные противоречия в развитии языка и по-разному их формулировали.

Г. Пауль указывал на возникновение противоречия между грамматическими и психологическими категориями и восстановление гармонии между ними[65].

Л.В. Щерба писал о противоречиях между интересами понимания и говорения[66].

В. Колбановский в предисловии к книге Л.С. Выгодского говорил о противоречии между мышлением и речью[67],

Б.П. Ардентов – о противоречии между мышлением и языком[68],

М.В. Павлов усматривает противоречие между языком и речью[69],

П.И. Визгалов – между единичным и общим, воспроизводящимся и производящимся в языке[70].

Все формулировки диалектического противоречия, которые предлагаются этими учеными, страдают существенными недостатками:

во-первых, остается невыясненным,

· в чем заключается само противоречие,

· какие свойства одной стороны противоречия требуют изменений в другой стороне;

· что в речи противоречит языку;

· что в языке противоречит мышлению и т.д.,

во-вторых, остается открытым вопрос о том,

· как должно разрешаться противоречие,

· что должно потерпеть поражение в языке или в речи,

· что должно возникнуть в языке, чтобы было преодолено противоречие.

Нами еще в 1953 г. была предложена следующая формулировка основного противоречия в развитии языка.

К предложенному пониманию основного противоречия в развитии языка присоединился Р.А. Будагов. Он пишет:

Предложенное здесь понимание основного противоречия в развитии языка указывает на то, что ведущей стороной являются потребности общения, потребности передачи мыслей, эмоций, образов в данном человеческом коллективе, а перестраивающейся стороной являются наличные средства или наличные ресурсы языка: язык обогащается, совершенствуется, развивается, отвечая на потребности общения людей.

Данное понимание основного противоречия в развитии языка должно быть конкретизировано в применении к отдельным языкам и отдельным эпохам их развития. Кроме того, противоречия имеют разный характер в развитии системы фонем, системы форм слов и системы предложения.

Рассмотрим развитие системы форм и слова и системы предложения в историческом развитии русского языка как результат преодоления внутренних диалектических противоречий.

В общевосточнославянском языке морфологическая модель грамматических форм имен существительных была двучленной: основе противостояло окончание. Дифференциальные признаки единицы внутрипарадигматических отношений различались в зависимости от класса индоевропейских основ и в зависимости от твердости и мягкости конечного согласного основы. Анализ дифференциальных признаков падежных форм, представленных в общевосточнославянском языке, позволяет отметить следующие особенности именного склонения в этом языке.

Различались шесть падежных форм одного слова, т.е. шесть единиц внутрипадежного противопоставления, причем каждая единица внутрипадежного противопоставления имела или несколько падежных окончаний с их вариантами, или одно окончание с несколькими вариантами. Мы не будем рассматривать границы между разными окончаниями одного падежа и между разными вариантами одного окончания одного падежа, укажем только, что -ъ и -ь (ср. стол-ъ, кон-ь) мы будем считать разными вариантами одного окончания одного падежа, а а и ы (ср. стол-а, стѣн-ы) – разными окончаниями одного падежа. Различные окончания одного падежа или различные варианты одного окончания одного падежа мы будем считать дифференциальными признаками этого падежа.

Рассмотрим падежные формы отдельно для ед. числа и для мн. числа.

· Им. падеж в ед. числе имел шесть дифференциальных признаков, объединенных в три следующие морфемы: -ъ, -ь; -а, -′а; -о, -е;

· вин. падеж – шесть дифференциальных признаков, объединенных в следующие три падежные морфемы: -ъ, -ь; -у, -′у; -о, -е;

· род. падеж – семь дифференциальных признаков, представленных пятью следующими падежными морфемами: -а, -′а; -ы, -и; -у; -ѣ; -е;

· дат. падеж – пять дифференциальных признаков, представленных следующими четырьмя падежными морфемами: -у, -′у; -ѣ; -и; -ови;

· тв. падеж – шесть дифференциальных признаков, объединенных в следующие три падежные морфемы: -омь, -емь; -ъмъ, -ьмь; -ою, -ею;

· местн. падеж – четыре дифференциальных признака, каждый из которых представлял отдельную падежную морфему: -ѣ; -и; -у; -е.

Как видим, в общевосточнославянском языке каждый падеж в единственном числе имел в качестве своих дифференциальных признаков по нескольку окончаний, большинство из которых было представлено несколькими вариантами.

Противоречие между потребностями общения и наличными средствами языка в общевосточнославянском склонении выступало как противоречие между единством назначения единицы внутрипадежного противопоставления в системе склонения и множественностью ее дифференциальных признаков.

В системе форм противоречащими сторонами являются единство назначения падежной единицы и множественность ее дифференциальных признаков. Отношение между этими противоречащими сторонами не может быть константным, оно содержит в самом себе источник необходимости своего преобразования. Внутрипадежные противопоставления имеют константный характер. Устранению подлежит не сама единица (поскольку она имеет константный характер, т.е. падеж как таковой), а множественность его дифференциальных признаков; существование единицы внутрипадежного противопоставления в общевосточнославянском языке обладало свойством необходимости (поскольку сохраняется падежная система), тогда как множественность ее дифференциальных признаков не обладала этим свойством. Существование единства назначения одной падежной единицы вызывает необходимость устранения множественности ее дифференциальных признаков. Тем самым в процессе исторического развития языка возникла задача преодоления рассматриваемого противоречия, как противоречия между тождеством назначения одного падежа и множественностью его дифференциальных признаков.

Множественность дифференциальных признаков одной единицы внутрипадежного противопоставления принадлежала не одному слову, а множеству слов: разные слова могли иметь разные окончания в одном падеже, ср. стол-у, но стѣн-ѣ, сын-ови и т.д.

Имена существительные, имевшие разные индоевропейские основы, заключали в себе одни и те же единицы внутрипадежного противопоставления и различный набор их дифференциальных признаков. Например, в ед. числе в разных падежах был следующий набор окончаний у имен существительных:

Лингвистика давно использует в своих теоретических построениях различного рода абстрактные понятия. К их числу относятся, например, понятия «слова вообще», «предложения вообще» и т.д. Соответствующие термины обозначают не конкретные чувственно воспринимаемые единицы, а некоторые абстрактные сущности, являющиеся абстрактными единицами. В частности, абстрактным понятием является разработанное русской лингвистической школой понятие о слове как о единстве всех его форм. В реальной речи изменяемое слово (например, слово классических флективных языков) выступает всегда в виде одной из своих форм: книга, книгой, книге, книгами и т.д. Различия между этими формами, не затрагивающие ни общеграмматического значения слова (как части речи), ни вещественного, или лексического значения этого слова, оказываются снятыми в абстрактной единице, которая и определяется как единство всех своих форм.

Конкретные формы слова книга, так называемые словоформы, рассматриваются как принадлежащие одному и тому же слову. Но такого слова как конкретной единицы не существует. Оно есть абстрактная единица (иногда его называют лексемой), которую нельзя использовать в реальном общении, но понятие о которой имеет важное значение для систематизации, упорядочения и классификации языкового материала. Слово как единство форм, или лексема, есть обозначение некоторого класса конкретных единиц, а именно ряда конкретных форм этого слова.

Термин «фонема» обозначает также некоторую абстрактную единицу, поскольку фонема есть краткое обозначение класса фонетически сходных и функционально тождественных звуков. Так, в определенном языке в одну фонему объединяются различного рода конкретные разновидности «одного и того же» звука при условии, что в этом языке все эти разновидности обладают одной и той же функцией (более подробно о фонеме см. ниже).

Особенно широко понятие абстрактных единиц используется в различных направлениях лингвистики, воспринявших введенное Ф. де Соссюром противопоставление языка и речи. При этом абстрактные единицы рассматриваются как принадлежащие именно языку «как системе», где они группируются в классы, или парадигмы. В речи эти абстрактные единицы обретают плоть. Они «манифестируются» или «реализуются» в звуковом, графическом или каком-либо другом материале[75].

В американской лингвистике для обозначения «абстрактных единиц» были введены термины, включающие суффикс -эма, в отличие от их речевых «воплотителей», названия которых не включают этого суффикса (отсюда два ряда единиц – эмические и этические).

Отношения между абстрактными единицами и их «воплотителями» оцениваются во многих работах как отношения инвариантов и вариантов.

И дальше:

Введение в лингвистический анализ различного рода абстрактных понятий явилось закономерным и необходимым этапом в более глубоком познании сущности и природы языка и его единиц. В то же время признание единиц языка «как системы» абстрактными сущностями, которые материализуются, только переходя в речь, ведет к представлению о языке как о некоторой системе классификации, способе упорядочения речевого материала, а не об упорядоченном наборе материальных единиц, т.е. о материальном средстве общения людей.

Является ли действительно язык, как говорил Ф. де Соссюр, «формой, а не субстанцией»[78], или же язык есть особым образом организованная система материальных единиц, в которой абстрактные единицы представляют собой краткие обозначения различных объединений материальных единиц, т.е. форма их упорядочения, классификации и организации именно в языке как в системе – таков один из основных спорных теоретических вопросов лингвистики. Этот вопрос короче может быть сформулирован так: является ли язык некоторой материальной системой, используемой как средство общения, или язык есть некоторая сетка отношений между абстрактными сущностями? Ответ на этот вопрос, по-видимому, во многом зависит от понимания природы абстрактных сущностей, используемых в лингвистике при выявлении свойств лингвистических объектов.

В своих философских работах Ф. Энгельс неоднократно обращается к проблеме абстракций в связи с анализом теоретического мышления и процесса познания.

Идеи Ф. Энгельса относительно абстракций и абстрагирующей деятельности ума имеют большое значение для выяснения природы и характера абстрактных сущностей, используемых различными частными науками.

Всякое познание, начинающееся с чувственного восприятия окружающего, неизбежно переходит к обобщениям, которые и представляют собой различного рода абстракции.

Чувственное восприятие подвергается мыслительной обработке. Ф. Энгельс писал:

В результате мыслительной деятельности и происходит обобщение.

Ф. Энгельс отмечает, что:

Абстрактные понятия, по Ф. Энгельсу, не есть «продукт свободного творчества разума». В своем истоке абстракции представляют собой обобщенные отражения действительности в голове человека.

И дальше:

Ф. Энгельс настойчиво подчеркивает мысль о том, что все идеальные предметы, все абстрактные сущности, используемые в науке, имеют прообразы в действительности.

Абстрактные сущности, или «умственные вещи», как их называл Ф. Энгельс, имеют огромное значение в познании, поскольку как обобщения и отвлечения от многих частностей они позволяют рассматривать процессы и явления в «чистом виде». Роль идеальных объектов в познании Ф. Энгельс показывает на примере идеальной машины Сади Карно:

Общие законы, согласно Ф. Энгельсу, позволяют более конкретно раскрывать сущность явлений, чем единичные примеры, обобщением которых является закон.

В то же время Ф. Энгельс констатирует, что

Ф. Энгельс решительно возражал против признания абстракций самостоятельными, автономными по отношению к действительному миру сущностями. Он писал:

Таковы кратко некоторые основные идеи Ф. Энгельса о природе абстракций, с учетом которых мы попытаемся рассмотреть проблему абстрактных сущностей в лингвистике. Эта проблема может быть сформулирована как проблема лингвистических вариантов и инвариантов, поскольку, как говорилось выше, под инвариантами в современной лингвистике понимают абстрактные единицы, принадлежащие языку «как системе», а под вариантами – их «материальные реализации» в речи.

Возникновение понятий об абстрактных единицах языка связано с важным объективным свойством единиц языка, которое можно определить как вариативность. Ни одна единица языка не является созданной раз и навсегда. Лицо, использующее язык, всякий раз «делает»[88] как бы заново ту или иную нужную ему в данный момент единицу. «Один и тот же» звук или «одно и то же» слово «делается» столько раз, сколько раз требуется употребить его в речи. Поскольку же произносительные условия всякий раз оказываются различными, то даже в речи одного и того же лица «один и тот же» звук в разных условиях употребления чем-то отличается от самого себя. Именно поэтому «один и тот же» звук оказывается представлен в виде множества модификаций. Единицы языка можно сравнить с экземпляром одной и той же листовки или книги. Каждый говорящий на каком-либо языке в соответствии с усвоенным им знанием языка и уменьем делать единицы языка «делает» столько экземпляров слова стол (или любого другого слова), сколько раз ему необходимо употребить это слово в речи. При этом слово стол остается принадлежностью языка «как системы». Оно объективно существует в виде множества экземпляров. Сказанное относится ко всем единицам языка. Поскольку все единицы языка обладают свойством «экземплярности», т.е. существуют в виде класса, или множества «экземпляров», а в речевой цепи используется всегда только один экземпляр в силу свойства линейности речи, постольку одна и та же единица в разных условиях употребления оказывается представленной в виде одного из своих вариантов. Общим условием варьирования единиц является их дискретный характер[89].

В силу того, что «одна и та же» единица языка оказывается представлена рядом своих вариантов, сама эта единица выступает как некоторая абстрактная единица, или инвариант, материализующаяся в своих вариантах.

Рассмотрим подробнее само понятие инвариантов и вариантов и их смысл применительно к лингвистическим объектам.

В лингвистику понятие вариантов и инвариантов, по свидетельству А. Мартине, вошло через фонологию[90]. Затем эти понятия были экстраполированы в другие сферы языка.

Понятие инвариантности в общей форме определяется как

Такое свойство, по мнению Р. Якобсона и М. Халле, обнаруживается у фонемы.

Конкретно-материальный предмет при любом его изменении или преобразовании не может оставаться тождественным самому себе, т.е. неизменным, то же самое следует сказать о материально-физических свойствах любого предмета. Следовательно, свойство инвариантности может быть отнесено только к абстрактным предметам и к абстрактным свойствам предметов. Так, изменение в размерах предметов, сделанных из одного и того же материала (при сохранении их плотности), ведет к изменению их веса и объема, т.е. к изменению их физических характеристик. Однако при таком преобразовании сохраняются их свойства «иметь вес» и «иметь объем». Последние остаются инвариантными, т.е. неизменными. Свойства «иметь вес» и «иметь объем» являются общими для всего класса предметов, характеризующихся физическими параметрами «веса» и «объема». Инвариантными оказываются, тем самым, некоторые общие свойства предметов. Поэтому инвариантом следует называть некоторый абстрактный предмет, характеризующийся абстрактными свойствами. Инвариант, следовательно, есть то общее, что объективно существует в классе относительно однородных предметов или явлений. Инвариант, как абстрактный «предмет», конструируется мысленно путем извлечения общего из ряда предметов или явлений и отвлечения от несущественных для существования данного класса различий между предметами. Инвариант есть идеальный объект, который может быть использован для изучения общих свойств данного ряда предметов и любого предмета, входящего в этот ряд.

С.В. Илларионов отмечает:

Он отмечает также:

Если считать инвариантом некоторый идеальный, или абстрактный предмет, то что считать вариантами? Если инварианты выделяются относительно большой группы объектов, то, очевидно, каждый член этой группы, т.е. каждый конкретный объект, является вариантом, относительно которого выводится инвариант. Следовательно, любой предмет, входящий в какое-либо множество предметов, есть вариант по отношению к каждому другому предмету и есть в то же время вариант по отношению к абстрактному предмету – инварианту, который мысленно, т.е. в абстракции, конструируется как обобщенное наименование данного множества предметов. Каждый конкретный предмет есть вариант по отношению к другому конкретному предмету, который в свою очередь является вариантом по отношению к первому. Иначе говоря, из двух (или любого количества) предметов, составляющих класс, оба (или любое количество) являются вариантами, но ни один из них не является инвариантом по отношению к другому, поскольку каждый из них есть конкретный предмет.

Какую лошадь из табуна можно считать инвариантом по отношению к другим лошадям этого табуна? Очевидно, ни одну. В лучшем случае одну из лошадей можно признать «образцовым экземпляром» и определить как «мисс» лошадь. Точно так же избираемая на конкурсах красоты «мисс Франции» или «мисс Америки» не есть инвариант по отношению к другим конкретным женщинам. Какой-либо конкретный предмет из некоторого множества предметов, составляющих один класс, по тем или иным причинам может быть признан эталоном, или образцом, но он остается всего лишь вариантом среди других вариантов.

Следовательно, вариант и инвариант – принципиально негомогенные объекты. Инвариантом для конкретных лошадей является некоторая абстрактная лошадь – «лошадь вообще». Такая лошадь есть умственный предмет. Она не существует как нечто реально сущее. Ее нельзя пасти и на ней нельзя ездить. Но она все же существует в каждой отдельной конкретной лошади как общее свойство «лошадности», демонстрируя диалектику общего и отдельного[95]. В свое время, полемизируя с ботаником Негели, Ф. Энгельс писал:

Но вернемся на лингвистическую почву. Способность одной и той же языковой единицы выступать в различных модификациях, т.е. как-то варьироваться, привело к возникновению понятия вариантов одной и той же единицы. Это потребовало введения самого термина «вариант». Так, «один и тот же звук», например [k], в разных условиях употребления и произношения отличается рядом особенностей. Все эти разновидности звука [k] стали называть его вариантами, а инвариантом стали называть «звук вообще», абстрактный звук [k], или фонему. Но здесь возникли трудности. Дэниэль Джоунз, определяя фонему как «маленькую семью звуков»[97], с одной стороны, ввел понятие «абстрактного звука», для которого конкретные звуки являются его манифестациями[98], с другой стороны, считал возможным говорить, что

Такой звук, по Джоунзу, может быть назван «главным членом фонемы»[100]. Остальные звуки из «семьи звуков» Джоунз назвал «дополнительными членами», или «дивергентами», или «суб-фонемическими вариантами»[101]. Тем самым Джоунз, подойдя вплотную к пониманию фонемы как некоторой абстракции, ввел понятие главного звука, для которого «неглавные» являются вариантами, т.е. представил фонему как состоящую из эталона (физического явления) и его вариантов (тоже физических явлений)[102].

Эти идеи сходны с развивавшимися совершенно независимо взглядами Л.В. Щербы, который понимал под фонемой объединение ряда звуков в «звуковые типы»[103].

В этой формулировке Л.В. Щерба дает понимание фонемы как инвариантного свойства классов звуков – вариантов. Однако далее, как и Д. Джоунз, он вводит понятие главного, «самого типичного» для данной фонемы оттенка, который «произносится в изолированном виде»[105]. Тем самым, в понятие фонемы вводится «эталонный» момент.

«Эталонный» момент в понимании соотношения фонемы и звука был в значительной мере, если не полностью, преодолен в школе Трубецкого – Якобсона и у дескриптивистов.

Однако соотношение фонемы и звука как инварианта и варианта было подвергнуто критике. У С.К. Шаумяна читаем:

Изложив, таким образом, понимание К. Пайком соотношение фонемы и звука, С.К. Шаумян пишет:

С.К. Шаумян исходит из убеждения, что инварианты и варианты должны быть гомогенны (однородны) по своему характеру. Вопрос о том, должны ли варианты и инварианты быть гомогенными или гетерогенными – это общий вопрос, от решения которого зависит то или иное освещение соотношения фонемы и звука с точки зрения вариантности и инвариантности. Несколько выше мы пытались показать, что признание инвариантов и вариантов однородными (гомогенными) сущностями неизбежно ведет к признанию инварианта некоторым эталоном, т.е. одним из предметов ряда, по какой-либо причине признанного главным или представительным. Для С.К. Шаумяна инвариант в области звуков – это звук («физический субстрат, т.е. фонемоид»), обладающий эксплозивным произношением, в отличие от того же звука в имплозивном произношении,

Иначе говоря, из двух сравниваемых звуков инвариантом признается звук в «более независимой позиции», а звук в более зависимой позиции является вариантом первого. Тем самым, инвариантом признается более представительный реальный предмет из данного класса реальных предметов, который по сути дела является эталоном.

Считая фонему абстракцией, а звук физическим явлением, С.К. Шаумян не признает отношения между ними как между инвариантом и вариантом в силу того, что само отношение инвариантности – вариантности решается им с точки зрения «эталонного» понимания инварианта.

В известном смысле требование гомогенности, предъявляемое к понятиям инварианта и варианта, все же оправдано. Говорить о вариантах и инвариантах можно лишь в пределах множества, или класса относительно однородных предметов, т.е. предметов, обладающих существенно общими признаками и свойствами.

Нельзя не согласиться с Н.Д. Арутюновой, когда она утверждает, что

Инвариантность и вариантность представляют собой две характеристики предмета или явления, входящего в некоторый класс. Свойство инвариантности характеризует то общее, что есть у данного единичного предмета с другими ему подобными. Вариантность характеризует то особенное, что есть только у данного предмета, в отличие от других ему подобных, с которыми он связан через свои инвариантные свойства. Инвариантные свойства предмета представляют собой основу конструирования идеального предмета, в котором сняты вариантные черты.

Такой идеальный, или абстрактный, предмет существует в каждом конкретном предмете данного класса в качестве его общих с другими предметами черт или свойств. В этом смысле абстрактный предмет, как инвариант, гомогенен с конкретным предметом – вариантом. Но только в этом смысле. Как некоторый мысленный объект, идеальный предмет-инвариант принципиально негомогенен ни с одним чувственным объектом, входящим в класс вариантов. Если допустить существование идеального предмета как чего-то самостоятельно сущего, т.е. уверовать в его «вещность», то само сопоставление его в этом качестве с физическими объектами с точки зрения отношений вариантности окажется абсурдным. Но все дело в том, что инвариант нельзя выделить как некоторую самостоятельную вещь[110]. Инвариантность существует в предмете как общее в отдельном. Инвариантность и вариантность суть две стороны одного предмета. В качестве абстрактного предмета, или умственной вещи, инвариант воплощает в себе классные свойства. Инвариант представляет и весь класс в целом, и каждый предмет данного класса. Изучая инвариантные свойства, т.е. инварианты, мы изучаем существенные свойства класса в целом и каждого члена класса в отдельности.

Соотношение фонемы и звука в языке может быть представлено как соотношение инварианта и варианта при условии понимания фонемы как некоторого общего свойства ряда звуков. Встречающиеся в речевых произведениях какого-либо языка разновидности звука, который можно условно обозначить символом [k] – [k₁], [k₂], [k₃], [k₄]… [k_n], образуют некоторый класс, членами которого они являются. Отнесение всех этих разновидностей к одной фонеме /k/ обусловливается рядом общих свойств этих разновидностей. Одним из таких общих свойств является их физическое или физиологическое (акустико-артикуляторное) сходство[111]. Видоизменяясь в некоторых своих физических параметрах в разных условиях произношения, все эти разновидности сохраняют неизменными некоторые свои свойства, например такие, как «быть взрывным», «быть заднеязычным», «быть глухим» и т.п., хотя степень каждого такого свойства видоизменяется. Учет только физического сходства позволяет ввести понятие «абстрактного звука» [k] – звука [k] вообще. Но это еще не фонема. Для перехода к фонеме требуется учет еще одного общего свойства, которое остается неизменным у всех членов ряда [k₁] [k₂] [k₃] … [k_n]. Это одинаковая противопоставленность по какому-либо признаку звукам, не входящим в этот класс (такой признак обычно называют фонологическим дифференциальным признаком), и одинаковая смыслоразличительная роль. Иначе говоря, чтобы быть отнесенными к одной фонеме, члены данного ряда должны обладать функциональной общностью. Если абстрактный звук [k], выводимый только на основании физического сходства звуков, может быть обнаружен, вероятно, во всех языках мира и по отношению ко всем звукам, физически сходным с ним во всех языках, будет абстрактным звуком, то как фонема этот абстрактный звук является принадлежностью уже не всех языков, но каждого языка в отдельности. Это обусловлено тем, что система противопоставлений и смыслоразличительная роль абстрактного звука [k] специфичны для каждого конкретного языка. Иными словами, функциональные свойства звуков, объединяющих их в один класс (наряду с фонетическим сходством), присущи звукам только в данном языке. Г. Глисон пишет:

Итак, «абстрактный звук», «звук вообще» – это еще не фонема. Понятие фонемы предполагает функциональную характеристику. Фонема есть класс физически сходных и функционально тождественных звуков[113]. Общие черты, остающиеся неизменными, инвариантными при изменении некоторых физических параметров звуков, образующих данный класс, обобщаются в понятии фонемы. Понятие фонемы, тем самым, отражает общеклассные свойства данного ряда и общие свойства, присущие каждому члену класса именно как члену данного, а не другого класса. Фонему можно мысленно сконструировать как некоторый идеальный объект, представляющий собой звук в определенной функции или, вернее, класс некоторых звуков, взятых в определенной функции. Фонему можно считать конструктом, т.е. абстрактной единицей, но ни в коей мере не продуктом «свободного творчества разума», постулируемым исследователем для объяснения опытных данных. С.К. Шаумян прав, говоря, что такие лингвистические конструкты, как фонема,

Невозможность статистически определить фонему хорошо показал еще Н.С. Трубецкой в своих «Основах фонологии». Фонема есть результат абстрагирования от чувственных данных, и она оправдана лишь в той мере, в какой она адекватно отражает существенно общие свойства наблюдаемых объектов. Фонему нельзя постулировать, ее можно вывести на основании изучения данных опыта. Понятие «лошади вообще» нельзя вывести путем «статистических или любых других механических правил», но это понятие нельзя и просто постулировать, если мы желаем, чтобы оно адекватно отражало свойства некоторого реального класса животных. В биологии особь наблюдается, понятие же вида выводится, но не путем подсчета или измерения особей, а путем операции абстракции на основе учета реальных общих свойств ряда особей.

С одной стороны, фонема есть класс физически сходных и функционально тождественных звуков, с другой стороны, фонема есть то общее, что имеется в каждом члене этого класса и что сохраняется независимо от видоизменений членов класса в различных условиях употребления; наконец, фонема есть некоторый идеальный объект, выводимый относительно группы конкретных объектов. В этом своем качестве фонема существует в каждом конкретном звуке (варианте) как его инвариант. В этом смысле каждый вариант фонемы есть сама фонема.

О.С. Ахманова, исходя из диалектического представления о единстве общего и отдельного, пишет:

Фонема, рассмотренная как идеальный объект, конечно, принципиально непроизносима. Нельзя, перефразируя слова Ф. Энгельса, видеть время и обонять пространство.

Фонема, рассмотренная как общее, существующее в отдельном, как «одно и то же», что и ее вариант, произносима всякий раз, когда мы произносим отдельный звук, заключающий в себе инвариантное, т.е. фонемное, свойство. В силу сказанного становится ясным, что ответ на вопрос, произносима ли фонема, не может быть дан в виде взаимоисключающей формулы: либо нет, либо да. Ответ должен быть: в одном отношении фонема не произносима, в другом отношении – произносима. И именно как принципиально произносимая величина фонема есть единица языка. Как идеальный объект, или умственная вещь, фонема есть краткое обозначение («сокращение») класса материальных объектов, обладающих данным фонемным свойством.

В онтологии языка фонема реально существует в виде класса своих вариантов, подобно тому как «лошадь вообще» существует в виде отдельных особей. В качестве идеального предмета, конструкта, фонема есть средство описания и классификации звукового материала каждого языка, подобно тому как вид в биологии, реально существуя в виде совокупности отдельных особей (каждая особь данного вида несет в себе видовые свойства), есть средство описания и классификации многообразия животного мира. В понятии фонемы отражается объективная упорядоченность данного класса материальных единиц конкретного языка.

В качестве конструкта, воплощающего в себе только инвариантные свойства физических сущностей – звуков, фонема не может быть «точно» изображена с помощью звука – физической сущности, или варианта, поскольку, заключая в себе инвариантные свойства, каждый вариант несет в себе особенные черты, от которых отвлекаются при выводе инварианта – фонемы.

Для передачи общего, «фонемного», заключенного в звуке, пользуются описательным способом: названием этого общего словом фонема. Всякое общее, абстрактное не может быть изображено или показано вне отдельного, но оно может быть названо словом, выражающим понятие об этом общем, или абстрактном. Соответственно при обозначении разных фонем языка пользуются выражениями «фонема /m/», «фонема /k/», «фонема /a/» и т.п. Это есть точное изображение фонемы как некоторого конструкта, в отвлечении от индивидуальных черт каждого варианта, в котором существует фонема.

Если фонему как абстрактную сущность нельзя «произнести», т.е. изобразить с помощью единицы той физической субстанции, отвлечением от которой она является, то ее можно точно изобразить посредством единицы какой-либо другой субстанции, например графической (как это обычно и делается). Фонема как инвариант класса звуков [k₁] [k₂] [k₃] … [k_n] изображается с помощью графемы K. Графема K есть элемент иной физической субстанции (не звуковой), поэтому в нем индивидуальные особенности звуковых вариантов, обусловленные позицией, фонетическими комбинаторными изменениями и особенностями индивидуального произношения, оказываются снятыми. В силу этого графема K служит точным изображением как инварианта – фонемы, так и любого варианта данной фонемы – звука.

Фонемные, т.е. инвариантные, свойства звуков были использованы первыми изобретателями алфавитов. Их называют первыми фонологами. Они были, однако, стихийными фонологами. Они использовали на практике инвариантное свойство звуков, т.е. то общее, что характеризует классы физически сходных и функционально тождественных звуков, не выделяя фонемы как абстрактные сущности. В научной литературе нет и следов такой их деятельности. Прошли века, прежде чем от практического использования инвариантных свойств звуков люди пришли к выделению общих свойств звуков и конструированию абстрактных единиц – фонем, отражающих эти свойства.

Графическое изображение фонемы, или графема, снимает (не учитывает) те особенности, которые присущи вариантам фонем – конкретным звукам. В то же время в пределах своей субстанции (графической) графема выступает в различных графических вариантах, обусловленных различными комбинаторными изменениями и особенностями индивидуального написания[116]. В рукописном тексте одна и та же графема может встретиться в вариантах: K, K, K и т.д. Это будут варианты одной и той же графемы, их можно назвать буквами (по аналогии: фонема – звук; графема – буква). Графема K существует в виде своих графических вариантов – букв, так же как фонема /k/ существует в виде своих вариантов – звуков. Каждый из вариантов графемы – буква – безразличен к тем особенностям, которые отличают звуковые варианты одной фонемы друг от друга. Поэтому каждая буква (вариант графемы) может изображать фонему (как инвариант).

Поскольку графема есть инвариант ряда графических изображений (букв), то ни одна буква не есть точное изображение графемы как абстрактной единицы письма. Всякая буква несет в себе индивидуальные вариантные черты. Графема-инвариант не может быть точно изображена средствами графической субстанции, т.е. с помощью букв, отвлечением от индивидуальных свойств которых она является. Для точного «изображения» графемы как инварианта может быть использовано слово «графема», выражающее понятие о данном абстрактном предмете. В то же время «чтение», или произношение, буквы, взятой в любом начертании, совершенно отвлекается от конкретных особенностей начертания. Поэтому «чтение» любой буквы есть «изображение» графемы как инварианта. Произнося, например, звук [t], мы с его помощью обозначаем и графему-инвариант, и любой ее вариант – букву. Звук [t] сам по себе есть вариант фонемы /t/. Поскольку любой из вариантов фонемы, т.е. любой звук, безразличен к особенностям начертания одной и той же графемы, он может быть средством «изображения» как буквы (варианта), так и графемы (инварианта).

Изложенное соответствие можно изобразить в виде схемы 1.

Итак, любая буква, являющаяся вариантом одной графемы, может быть точным символическим изображением фонемы как инварианта. Любой звук, являющийся вариантом одной фонемы, может быть точным символическим «изображением» графемы как инварианта.

Любая буква – вариант графемы – в то же время есть изображение и любого звука – варианта фонемы.

Любой звук – вариант фонемы – есть «изображение» любой буквы – варианта графемы.

В силу того, что варьирование звуков обусловлено свойствами звуковой субстанции, а варьирование букв – свойствами графической субстанции, звуки и буквы варьируются независимо друг от друга. Поэтому один конкретный звук (вариант) не соответствует одной определенной конкретной букве (варианту), но соответствует любому буквенному варианту. Наоборот, одна конкретная буква не записывает один определенный конкретный звук, но любой звуковой вариант. Соотношение звуков (вариантов) и букв (вариантов) иллюстрируется схемой 2, являющейся конкретизацией схемы 1.

Если все это изложить в общей форме, то можно сказать, что инвариант класса предметов, принадлежащих какой-либо субстанции, не может быть точно изображен ни одним из предметов данной субстанции. При попытке такого изображения мы получаем вариант данного инварианта.

Инвариант данного класса предметов может быть изображен либо описательно с помощью названия, либо символически с помощью средств другой субстанции, безразличной к свойствам субстанции данного класса предметов.

Это общее положение подтверждается примерами из любых других областей. Ни один конкретный физический предмет, имеющий форму куба, не есть инвариант для класса реальных кубов. Это один из вариантов данного класса. «Куб вообще» как идеальный объект, существуя в каждом конкретном кубе, не может быть изображен ни одним реальным кубом так, чтобы при этом изображались только инвариантные черты.

Изображением инварианта класса физических тел, имеющих форму куба, служит либо слово куб, выражающее понятие о кубе вообще, либо геометрический образ куба, например, в виде чертежа.

* * *

Как и фонемы, отношениями вариативности связаны между собою и двусторонние единицы – соответственно морфемы и слова. Однако здесь все осложняется тем, что как морфемы, так и слова являются двусторонними единицами, обладающими знаковой формой (= звучанием) и значением.

«Одна и та же» морфема в разных случаях своего употребления по своему звуковому облику отличается от самой себя. Морфема в разных случаях употребления называется алломорфом, или морфом. Эти термины, введенные дескриптивистами, сейчас широко используются представителями разных школ для обозначения явления варьирования морфемы. Слово во многих языках, как говорилось в начале статьи, выступает в речи в своих формах (в виде словоформ). Ученые, которые определяют слово как «единство его форм», фактически рассматривают словоформы как варианты «одного и того же» слова, хотя и не всегда пользуются соответствующей терминологией.

Если же, как это делает Л. Блумфилд[117], разные словоформы не считать формами одного и того же слова, то, естественно, отношения между словоформами нельзя рассматривать как отношения между вариантами.

Звуковой облик слов подвержен таким же изменениям в разных условиях употребления, как и звуковой облик морфем.

Варьирование двусторонних единиц в языках проявляется прежде всего в варьировании их звуковой стороны, в то время как в сфере смысловой стороны в случае изменения значений имеет место не отношение варьирования (между значениями), а появление новых значений либо в силу расширения объема значений, либо изменения содержания значений. Эти новые значения как бы аккумулируются и наслаиваются друг на друга. Ощущаемая между ними связь может быть определена как генетическая, но не вариативная. Все это требует более подробного разбора и анализа. Здесь можно отметить лишь, что варьирование «одной и той же» единицы с неизбежностью подводит к выведению некоторой абстрактной единицы, как бы стоящей над своими вариантами в качестве инварианта.

Так, по отношению к своим вариантам (алломорфам, или морфам) морфему можно охарактеризовать как инвариант, существующий в своих вариантах. В этом смысле каждая алломорфа (морфа) несет в себе морфему и сама является морфемой. Иными словами, морфема есть некоторый идеальный объект, который существует в виде ряда разновидностей – вариантов. Тождество морфемы как единства своих вариантов – морф базируется на тождестве значения, которое обеспечивает тождество функций соответствующих морф.

Тождество слова как единства форм базируется на тождестве общеграмматического и лексического значений. Конкретные словоформы осложнены добавочными частными грамматическими значениями. Эти добавочные грамматические значения не столько варьируются между собой, сколько чередуются. Впрочем, чередование может быть видом варьирования. Конкретные словоформы выступают как варианты по отношению к инварианту – слову как единству его форм. Однако каждая конкретная словоформа может быть оценена с точки зрения теории вариантов и инвариантов и в ином отношении. Каждая словоформа, являясь разновидностью «одного и того же» слова, сама по себе может быть уподоблена неизменяемому слову, и вопрос о вариантности и инвариантности в этом случае должен рассматриваться так же, как и в отношении неизменяемых слов. В случае неизменяемых слов, т.е. слов, не имеющих конкретные словоформы (такие слова имеются во всех языках – в русском они представлены, например, предлогами, союзами, некоторыми видами наречий, существительными типа кино, бра, кенгуру и т.п.), их вариантность обусловлена уже тем, что каждое из них существует в виде множества экземпляров. Бесчисленное количество конкретных экземпляров, например слова кенгуру, встречающихся в различных речевых ситуациях, образует некоторый класс, или множество конкретных единиц. По отношению к этому множеству конкретных единиц выводится общее понятие о слове кенгуру, которое есть некоторая абстрактная единица. Эта абстрактная единица представляет собой инвариант по отношению к любому конкретному экземпляру слова кенгуру, который выступает тем самым в качестве варианта. Абстрактная единица – слово кенгуру вообще – существует как общее в каждом конкретном слове кенгуру и в то же время в качестве абстрактной сущности служит кратким обозначением данного класса конкретных единиц.

Тождество неизменяемого слова в разных случаях его употребления (т.е. тождество разных экземпляров слова самим себе) обеспечивается, во-первых, тождеством его значения, и, во-вторых, сохранением общих существенных особенностей его звучания. Поскольку звуковой облик каждого конкретного экземпляра слова состоит из конкретных звуков, в свою очередь существующих в виде различных экземпляров этих звуков, постольку звучания разных конкретных экземпляров не могут быть полностью тождественными. В абстрактной единице, представляющей собой инвариант по отношению к конкретным разновидностям этой единицы, все различия в звучании, обусловленные, например, особенностями речевого аппарата говорящих, силой голоса, взаимодействием с окружающими звуками и т.п., оказываются снятыми. Варьирование неизменяемых слов осуществляется за счет варьирования их звуковой стороны. Это варьирование возможно в определенных пределах, в которых сохраняются общие особенности строения звуковой стороны данной единицы, или, иначе говоря, сохраняется качественная определенность данного звукового облика.

Выход за эти пределы (иногда за счет замены или перестановки одного звука) создает либо звуковую оболочку другого слова, либо приводит к тому, что вместо звуковой оболочки слова мы получаем набор звуков не соотносимый ни с каким значением в данном языке.

Таким образом, понятие инвариантов и вариантов применимо также и к неизменяемым словам языка. Разумеется, что применение принципа вариантности – инвариантности к различным элементам языка требует учета особенностей этих элементов.

Понятие инвариантов и вариантов оправдано, однако, во всех случаях, когда наряду с конкретными единицами путем операции абстрагирования выводятся абстрактные единицы. Последние могут быть разной степени абстракции и отвлеченности от конкретных единиц языка. Для одних и тех же конкретных единиц могут быть выведены различные абстрактные единицы. Так, словоформы суть варианты по отношению к слову как системе форм, в то же время они являются вариантами в силу свойства экземплярности по отношению к абстрактной словоформе и т.д. и т.п.

В лингвистических работах часто говорят о том, что морфема «манифестируется» морфой. Отношение морфемы и морфы есть отношение по степени абстракции. И если в известном смысле можно говорить, что морфа «манифестирует» или «репрезентирует» абстрактную единицу – морфему, как представитель класса представляет класс, то при этом следует всегда иметь в виду, что в действительности абстрактная единица выводится из конкретных в качестве умственного предмета, что она не существует самостоятельно вне конкретных единиц и что, следовательно, утверждение о ее «манифестации» или «воплощении» условно. Нельзя понимать абстрактные единицы как что-то самостоятельно сущее и лишь время от времени манифестирующееся, как говорит Л. Ельмслев, в любом материале. В противном случае абстрактные лингвистические объекты могут уподобиться бессмертной и вечно переселяющейся пифагорейской душе, для которой тело является лишь чем-то чисто случайным[118].

Исходя из изложенных в данной статье соображений о природе абстрактных сущностей в лингвистике, следует отдать предпочтение утверждению о том, что язык «как система» состоит из материальных, а не абстрактных единиц. Эти материальные единицы объединяются в классы, «сокращенным» обозначением которых являются абстрактные единицы. Если понимать язык как реальное материальное средство общения, а речь как применение этого средства, то в речи применяются именно конкретные материальные единицы. Каждая из них несет в себе некоторые общие свойства, которые и служат основанием для вывода абстрактных единиц.

Абстрактные единицы – это форма упорядочения и классификации конкретных единиц в системе самого языка. Они отражают объективную упорядоченность конкретных единиц в языковой системе. Они введены лингвистами на основании учета общих свойств реальных материальных свойств единиц языка. И пусть нас не смущает бесконечное разнообразие оттенков произношения «одного и того же» звукового элемента в индивидуальной речи. Всевозможные оттенки индивидуального произношения какого-либо звука и невозможно, и не следует помещать в языковую систему. Звуковые модификации, связанные, например, с особенностями речевого аппарата отдельных людей, есть факт чисто речевой. Но, чтобы данный звук имел качество фонемы, все разнообразие его вариаций не может выйти за некоторый предел. Во всех своих модификациях этот звук, как некоторая материальная величина, должен сохранять качественную определенность. Если исключить позиционно обусловленные варианты звуков как предусмотренные «системой языка», то все остальные их модификации вызываются их свойством «экземплярности». Звуковые единицы, носители фонемного качества, не берутся из языковой системы в готовом виде, как наборщик берет из наборной кассы отлитую в металле букву, их делают всякий раз заново. Всякая делаемая вновь и вновь «вещь» не может быть полностью тождественной самой себе в телесном смысле, хотя она может остаться сама собой в качественном смысле.

Категории мышления, будучи наиболее общими понятиями, отражающими основные закономерности объективной действительности, представляют собой, по определению В.И. Ленина,

Категории мышления современного человека есть продукт длительного исторического развития. Их содержание изменяется по мере углубления познания человеком объективной действительности.

Ступени, этапы в развитии категорий мышления представляют собой ступени, этапы в познании человеком объективной действительности.

Категория количества является одной из наиболее абстрактных категорий мышления современного человека и ее обусловленность объективной действительностью носит наиболее опосредованный характер. Именно поэтому в самых различных направлениях идеалистической философии она использовалась как пример и доказательство того, что категории мышления являются якобы продуктом чистого разума. Выявляя гносеологический источник идеалистической точки зрения на категории мышления и, в частности, на категорию количества, Ф. Энгельс писал:

Критикуя точку зрения Дюринга, объявившего, что основные формы бытия и понятия чистой математики имеют внеопытный, априорный характер, Ф. Энгельс указывал:

Рассматривая вопрос о происхождении таких понятий, как число и фигура, Ф. Энгельс писал:

Лингвистические данные по истории образования и развития числительных и категории грамматического числа в самых различных языках, этнографические данные по счету так называемых первобытных народов, наконец, данные по детской психологии подтверждают эти положения Ф. Энгельса и позволяют наметить те основные этапы, через которые прошла в своем развитии категория количества.

Существует точка зрения, что становление категории количества начинается с непосредственного чувственного восприятия количества того или иного конкретного множества, так что различие в количественной характеристике тех или иных конкретных множеств фиксируется в чувственно-наглядных образах этих множеств. Такого рода точка зрения развивалась, в частности, Леви-Брюлем, который находил пережитки этого состояния у так называемых первобытных народов.

Аналогичным образом высказывается по этому вопросу Э. Кассирер.

Этот этап в развитии счета, пережиточно наблюдаемый у некоторых «первобытных» народов, по мнению представителей этой точки зрения, находит свое отражение и в языках этих народов.

Эта точка зрения нашла известную поддержку и среди математиков. Так, например, И.Г. Башмакова и А.П. Юшкевич, опираясь на Леви-Брюля, полагают, что на первой стадии развития категории количества

Исследования по зоопсихологии и детской психологии показывают, что, хотя непосредственное восприятие конкретных множеств и их различия в количественной характеристике наблюдаются как у животных, так и у детей, они возможны в небольших пределах (не более, чем до пяти)[128]. Имеют место они и у так называемых первобытных народов, однако также только в тех случаях, когда количество предметов, составляющих то или иное конкретное множество, является небольшим. Что же касается больших количеств, то «первобытные» люди не потому замечают отсутствие одной лошади в большом стаде или собаки в большой своре, что они непосредственно ощущают разницу в количестве, а потому, что хорошо знают каждую лошадь в стаде или собаку в своре[129].

Существенная слабость рассматриваемой точки зрения на характер первоначального этапа развития категории количества состоит, однако, в том, что категория количества является категорией абстрактного обобщенного мышления и, следовательно, чувственно-наглядный способ отражения количественной характеристики конкретных множеств предметов может рассматриваться лишь как историческая предпосылка для ее возникновения, но не как начальный этап в ее развитии.

Несостоятельным оказывается также и то положение сторонников этой точки зрения, что чувственно-наглядные образы тех или иных конкретных множеств якобы выражаются в языках первобытных народов, получая в них соответствующие обозначения. Язык возникает как средство осуществления и существования абстрактного обобщенного содержания мышления, но не его чувственно-наглядного содержания, и необходимой связи между чувственно-наглядными образами и словами не существует[130]. Что же касается фактов существования в «первобытных» и непервобытных языках многих рядов числительных, каждый из которых употребляется при счете лишь определенных предметов, или наличия индивидуализованных названий для отдельных устойчивых совокупностей предметов типа русского дюжина, на которые обычно ссылаются сторонники этой точки зрения, то, как показывает анализ, они получают иное объяснение, чем то, которое предлагают Леви-Брюль, Кассирер и др. (см. ниже, стр. 124 – 128 настоящей работы).

Начальным этапом становления категории количества как категории абстрактного обобщенного мышления (он, однако, уже предполагает наличие способности выделять единичные объекты из того или иного множества и противопоставлять каждый из них множеству) является такой этап, на котором устанавливалась лишь равночисленность, или равномощность конкретных множеств предметов когда предметы, составляющие эти множества, приводились во взаимно-однозначное соответствие[131]. Этот этап развития категории количества засвидетельствован у «первобытных» народов. Исследователи этих народов отмечают, что многие из них имеют числительные лишь в пределах первого десятка, а некоторые лишь числительные ‘один’, ‘два’. Поэтому в тех случаях, когда они имеют дело с конкретными множествами, которые состоят из большего количества предметов, чем то, которое находит свое обозначение в числительных, они по существу устанавливают лишь равночисленность этих множеств. Многочисленные факты такого рода собраны в книге Леви-Брюля «Первобытное мышление».

Следует только отметить, что в этом, как и в других аналогичных случаях, о которых упоминается в книге Леви-Брюля, счет в собственном смысле этого слова не происходит, а имеет место лишь установление равномощности множеств, в силу чего словесное обозначение какого-либо члена конкретного множества и не имеет определенного числового значения.

Интересные свидетельства такого же рода, касающиеся коренного населения Австралии, приводятся в книге Уильяма Бакли.

Операции установления равночисленности, или равномощности конкретных множеств наблюдаются также у детей младшего дошкольного возраста. Так, когда им предлагается по готовому образцу числовой фигуры «сделать такую же» (или «так же») без указания на количество предметов, которые образуют эту фигуру, ее воспроизведение

Именно этим объясняется тот факт, что для детей этого возраста

Установление равночисленности двух множеств, образуемых качественно отличными друг от друга предметами, предполагает способность абстрагироваться от качественных различий предметов, составляющих эти множества. Вместе с тем на этом этапе еще не производилось установление количества, числа предметов тех множеств, которые приводились во взаимно-однозначное соответствие.

Выбор того или иного множества конкретных предметов в качестве эталона, или эквивалента, по отношению к которому устанавливалась равночисленность других конкретных множеств, представлял собой дальнейший этап в становлении категории количества. В качестве такого эквивалента, или эталона, первоначально использовалось более чем одно конкретное множество. Так, в этой функции использовались пальцы рук и ног и другие части человеческого тела, а также камешки, палочки и т.п. Э. Кассирер отмечает, что

Действительно, человеческое тело, особенно пальцы рук и ног, как эталон, в отношении которого устанавливалась равномощность других конкретных множеств, занимает совершенно особое место среди других множеств, используемых в этом качестве. Каждая из частей человеческого тела, будучи качественно отличной от других и имея свое индивидуальное словесное обозначение, могла выступать как конечный член множества – эталона, если подсчет количества предметов, составляющих данное конкретное множество, заканчивался указанием на соответствующую часть человеческого тела. Очевидно, что в отличие от частей человеческого тела члены таких множеств, как палочки или камешки, не обладают этими свойствами.

Выделение эталонов, по отношению к которым устанавливалась равночисленность всех других множеств, привело к возникновению понятий об определенных количествах, т.е. чисел, так как

В качестве названий возникающих понятий о тех или иных определенных количествах при этом использовались:

1. Названия множеств-эквивалентов. Установлено, что в большинстве языков числительное пять происходит от слов со значением ‘рука’[138], числительное десять в ряде языков буквально означает ‘две руки’[139], числительное двадцать в некоторых языках означает ‘человек’, ‘самец’[140]. На ту большую роль, которую играла рука при счете и образовании числовых обозначений, указывает и тот факт, что в некоторых языках слово ‘считать’ буквально означает ‘пальчить’[141].

На это обстоятельство обращают внимание почти все исследователи «первобытных» народов. В частности, интересные сведения приводятся Н.Н. Миклухо-Маклаем.

2. Названия соответствующих членов множеств-эквивалентов, если оно состояло из неоднородных объектов и каждый из них имел свое индивидуальное обозначение; или описательные выражения, которые указывали на какие-либо члены множества-эквивалента. Так, например, в амурском диалекте нивхского языка числительное девять буквально означает ‘один находящийся’, а в восточно-сахалинском диалекте ‘один пять’, что при ручном счете соответственно понималось ‘один не загнут’, ‘один остался’ и ‘один до пяти на другой руке’[143]. В эскимосском языке числительное четыре буквально означает ‘скатывающийся (по отношению к среднему пальцу руки)’, числительное восемь буквально означает ‘третьим пару имеющий’, девять – ‘четвертым пару имеющий’[144]. В чукотском языке числительные шесть, семь, восемь, девять соответственно означают ‘один + пять’, ‘два + пять’, ‘три + пять’, ‘четыре + пять’[145].

3. Слово (словосочетание), указывавшее на то движение при счете, которое совершалось при достижении соответствующего члена данного множества-эквивалента, или которым заканчивался подсчет. Так в эскимосском языке числительное десять буквально означает ‘верх’, ‘верхний’, поскольку при окончании счета на пальцах рук считающий поднимал кисти рук вверх, ладонью правой руки покрывал поднятые вверх пальцы левой руки[146].

Этимологии числительных в самых различных языках показывают, что многие из них восходят к словам со значением ‘много’. Так, например, в нивхском языке таким образом этимологизируются собственно количественные обозначения в составе числительных два, шесть, десять, сто[147]. Очевидно, что слова, к которым восходят такого рода числительные, первоначально представляли собой названия каких-то конкретных множеств-эквивалентов.

По-видимому, общей закономерностью является то, что числительные, обозначающие большие числа, обычно восходят к словам, являющимся названиями вещей, которые встречаются в большом количестве или представляют собой большую массу. Так, славянск. тьма обозначает ‘10.000’, санскр. samudra ‘океан’ – ‘10.000.000.000’, salila ‘морской поток’ – ‘100.000.000.000’; в древнеегипетском числительное миллион обозначалось иероглифом для головастика, числительное тысяча обозначалось иероглифом для лотоса[148], нивхск. н′эмqа ‘тысяча’, по-видимому, сопоставляется со словом н′эмχ ‘комар’ и т.п.[149]

Особый интерес представляет собой происхождение числительного один. По крайней мере для некоторых языков обнаруживается связь этого числительного с местоимениями. Так, в нивхском языке собственно количественное обозначение ^*н′и в составе числительных ‘один’ всех 26 систем сопоставляется с личным местоимением н′и ‘я’[150]. В качинском языке числительное langai ‘один’ состоит из двух компонентов lа и ngai[151], причем этот последний полностью совпадает с местоимением ngai ‘я’, а первый компонент, по-видимому, отождествляется со словом lа, указывающим на мужской пол, и с некоторыми существительными употребляется в значении ‘один’ самостоятельно.

В русском языке компонент -ин числительного один также имеет местоименное происхождение[152], чем объясняется изменение этого числительного по родам[153].

В эскимосском языке в числительном атасик ‘один’ выделяется основа ата со значением ‘отец’, ‘глава чего-либо’[154].

Таким образом, обнаруживается, что понятие «один» формировалось в неразрывной связи и на основе процесса выделения человека из окружающей его действительности, осознания им своего собственного я как нечто обособленного и противопоставляемого всем остальным предметам внешнего мира и остальным членам той человеческой общности, к которой он принадлежал.

Факты этимологической разноплановости числительных в самых различных языках и перебои в семантической линии развития числовых обозначений (например, в нивхском языке пять связано с понятием о руке, шесть с названием какого-то множества предметов, девять опять связано с рукой и т.д.), с одной стороны, подтверждают положение о том, что в качестве множеств-эквивалентов использовалось не только человеческое тело и его части, но и другие конкретные множества, а с другой – говорят о том, что после возникновения тех или иных количественных понятий рука продолжала использоваться при счете. Только в силу этого в дальнейшем при образовании понятий бóльших количеств они могли обозначаться словами, связанными с ручным счетом[155]. Именно отсутствием единой линии в происхождении числовых обозначений объясняется та морфологическая неоднородность числительных, на которую указывают многие исследователи[156].

Рассматриваемый этап развития категории количества нашел свое отражение в фактах возникновения нескольких параллельных обозначений для отдельных чисел, а также в возникновении в пределах грамматической категории числа различных значений собирательного типа, учитывающих качественные особенности объектов, образующих соответствующие конкретные множества.

То или иное определенное количество могло получить больше, чем одно название, так как в качестве множеств-эквивалентов могли выступать несколько одинаковых в количественном отношении совокупностей предметов. Так, например, в нивхском языке понятие «пять» связано с ^*хон ‘много’ и ^*т′о ‘рука’, а понятие «два», выражаясь собственно количественным обозначением ^*ми, связано также со словом тонрт′ ‘двойняшки’[157]. В китайском языке понятие «два» выражается двумя числительными: лян и эр, в качинском языке – числительными lăhkwang и ni[158].

Несколько обозначений одного и того же количества возникало также и потому, что при возникновении соответствующего понятия в качестве исходной точки отсчета нередко использовалось несколько уже существующих числовых обозначений. Так, в чукотском языке число 9 обозначается числительными ныръамытлынэн букв. ‘четыре + пять’ и амынгытqавкыльэн букв. ‘не десятый’; число 14 обозначается числительными мынгыткэн ныраq парол букв. ‘десять четыре лишних’ и акылгынqавкыльэн букв. ‘не пятнадцатый’; число 19 обозначается числительными кылгынкэн нараq парол букв. ‘пятнадцать четыре лишних’ и эqлuqqэвκыльин букв. ‘не двадцатый’[159].

В чаплинском диалекте эскимосского языка число 15 обозначается как словом акимичак′ , так и сочетанием слов к′улям талъимат сипнык ′лъюки букв. ‘десять пять слишком’; в языке гренландских эскимосов число 20 обозначается двояким способом: aftersaneq talimat букв. ‘процесс перехода пяти’ (что указывало на переход при счете с одной ноги на другую и на окончание счета) и inuk navdlugo букв. ‘человек целиком’[160].

Специалисты по индоевропейским языкам из факта отсутствия общего индоевропейского архетипа числительного один при общности архетипов числительных от двух до пяти делают вывод,

Здесь не учитывается, однако, что понятие «один» в и.-е. праязыке могло связываться с несколькими названиями и закрепиться в дальнейшем за разными названиями в разных и.-е. языках. Так, в чукотском понятие «один», выражаясь числительным ыннен, связано также с первым компонентом числительного конъачгынкэн ‘девять’, букв. один рядом (отодвинут)’ и повторительного числительного кун-эче ‘один раз’, в кетском языке понятие «один» выражается двумя основами – кок при счете одушевленных и кус′ при счете неодушевленных предметов[162].

Очевидно, что выделение единичного объекта из какого-либо конкретного множества является необходимым условием не только для установления взаимно-однозначного соответствия каких-либо двух множеств предметов на первом этапе развития категории количества и образования понятий о количествах, бóльших, чем «один», на дальнейшем этапе ее развития, но и условием для выделения и сравнения в качественном отношении какого-либо одного предмета с другим[163].

Можно предположить, что этап установления равночисленности в истории развития счета должен был привести к возникновению многих рядов, или систем, последовательно возрастающих числительных, каждый из которых использовался при счете в соответствии с качественными особенностями исчисляемых предметов.

Такого рода предположение как будто подтверждается тем, что во многих языках (в ряде индейских языков, языков Океании и в одном из палеоазиатских языков – нивхском (гиляцком) языке) действительно существует несколько систем числительных, каждая из которых употребляется при счете лишь предметов определенного рода. По мнению многих ученых, числительные этого типа возникли на том этапе развития счета, когда понятие количества еще не выделялось, а существовали лишь понятия о количествах тех или иных конкретных предметов.

Ссылаясь в этой связи на язык жителей острова Фиджи, в котором существуют специальные слова для обозначения 2, 10, 100 и 1.000 кокосовых орехов или 10 лодок, 10 рыб и т.п., на язык североамериканских индейцев цимшиан, в котором есть специальные числительные для счета длинных предметов, мелких предметов и т.п., Э. Кассирер далее утверждает, что

Леви-Брюль, используя такого рода факты для подтверждения своей теории об особом, дологическом мышлении «первобытных» народов, утверждает следующее:

Особенностями мышления объясняет такого рода факты также и Б.М. Кедров. Он пишет:

Эта точка зрения разделяется также некоторыми математиками. Так, Р. Курант и Т. Роббинс пишут в этой связи следующее:

Представляется, однако, что тот этап в развитии категории количества, когда лишь устанавливалась равночисленность тех или иных конкретных множеств, не мог привести к возникновению многих рядов последовательно возрастающих числовых обозначений, каждый из которых (рядов) использовался бы при счете лишь определенных предметов. В самом деле, выбор множества-эквивалента с учетом специфики предметов множества, равночисленность которого устанавливалась, мог привести к возникновению последовательно возрастающих числовых обозначений только в том случае, если каждый из членов множества-эквивалента был строго индивидуализирован по своим качествам и, следовательно, названию. Но, во-первых, практически это могло быть только в отношении единичных множеств-эквивалентов (части человеческого тела, но не камешки, палочки и т.п.). Во-вторых, при этом получилось бы, что тождественные по своим качествам члены множества, равночисленность которого устанавливалась, соотносились бы с различными по своим качествам членами множества-эквивалента. А это противоречит самой идее учета качественной специфики членов равномощного множества, так как сама операция установления равночисленности возможна лишь при отвлечении от качественных особенностей членов обоих множеств.

Тот факт, что конкретный счет и конкретные числительные, указывающие не только на количество, но и на вид исчисляемых предметов, существуют лишь в некоторых языках первобытных народов (из всех палеоазиатских языков только в нивхском, но не в эскимосском, или чукотском, или кетском, или юкагирском; из многочисленных индейских языков лишь в языке цимшиан, дене и некоторых других и т.п.), также не может получить объяснения с той точки зрения, которая развивалась в этой связи Э. Кассирером и другими исследователями. Ниже будет показано также, что все соответствующие конкретные числительные различных рядов, или систем, т.е. все числительные со значением ‘один’ или все числительные со значением ‘два’ и т.п., включают в свой состав общий компонент, который и передает понятие о соответствующем количестве, т.е. понятие об ‘одном’, понятие о ‘двух’ и т.п. и, следовательно, надо искать другие причины возникновения конкретных числительных, чем те, которые называют сторонники этой точки зрения.

Выделение эталонов, или эквивалентов, по отношению к которым устанавливалась равночисленность остальных конкретных множеств, знаменовало собой возникновение понятий об определенных количествах, что могло иметь место только при условии возникновения способности отвлекаться от качественных особенностей предметов, составляющих то или иное множество, и выделить их количественную характеристику. Вместе с тем на этом этапе развития категории количества понятия об определенных количествах еще не мыслились в отрыве от понятий о конкретных предметах, составляющих это количество, и, следовательно, еще не существовало абстрактного счета, т.е. такого счета, при котором числовые обозначения не сопровождались бы названиями предметов счета. Так, например, один из исследователей корякского языка, С.Н. Стебницкий, отмечал, что, хотя в этом языке и существуют только такие числительные, которые употребляются при счете предметов любого рода,

П.Я. Скорик пишет, что в 20-х годах при обучении чукчей арифметике ему пришлось столкнуться с большими трудностями, так как

Следовательно, существовал такой этап в развитии категории количества, когда уже возникшие числовые обозначения употреблялись только в сочетании с названиями тех или иных конкретных предметов счета.

Наличие во многих языках числительных, которые включают в свой состав не только собственно количественные обозначения, но и компоненты, возводимые к названиям предметов счета, а также существование так называемых суффиксов-классификаторов обусловлены этим этапом развития категории количества. Такого типа числительные есть в некоторых индейских языках (цимшиан, дене и др.), языках Океании и в нивхском языке. В нивхском существует 26 систем различных числительных, каждая из которых до недавнего времени употреблялась лишь при счете предметов определенного рода (см. табл.). Однако соответствующие числительные всех 26 систем (т.е. все числительные со значением ‘один’ или все числительные со значением ‘два’ и т.д.) имеют в своем составе общие собственно количественные обозначения, а их вторые компоненты (показатели систем), которыми они и отличаются друг от друга, являются (или восходят) названиями предметов счета. Есть основание утверждать также, что числительные в нивхском языке возникли в результате перерастания синтаксических словосочетаний, образованных из уже существовавших общих числовых обозначений и названий предметов счета, в сложные слова в силу того, что эти числовые обозначения всегда употреблялись вместе с последними[171]. Образование, по крайней мере, числительных некоторых систем относится к весьма раннему периоду развития нивхского языка и нивхского народа, о чем свидетельствуют этимологии показателей этих систем. Так, например, показатель XXIII системы -к сопоставляется со словом к′ы ‘топор’, которое имеет общий корень с глаголами хы-вд′ ‘рубить’, хы-зд′ ‘копать’, хы-мзд′ ‘закопать’. Эти сопоставления позволяют сделать вывод, что показатель -к этой системы восходит к названию каменного орудия, которым рубили, копали и т.п.[172]

К нивхским числительным типологически близки числительные в языке цимшиан[173], где также существуют различные системы числительных для счета предметов различного рода (плоских, круглых, длинных предметов, лодок, людей, а также различных мер). Наряду с этим в языке цимшиан есть числительные «для простого счета», а числительные остальных систем, как отмечал уже Ф. Боас, образованы из основ и суффиксов – показателей систем[174].

Леви-Брюль приводит следующие числительные со значением ‘три’ из другого индейского языка – дене:

тха ‘три вещи’,

тхане ‘три лица’,

тхат ‘три раза’,

тхатоэн ‘в трех местах’,

тхаух ‘тремя способами’,

тхайлтох ‘три предмета вместе’,

тхоэлтох ‘три лица вместе’,

тхахултох ‘три раза вместе’[175].

Все они включают общий корень тха, который и означает ‘три’.

Как отмечает К.К. Уленбек, по своему характеру к нивхским числительным близки также числительные в языке североамериканских индейцев вашо (washo) и в некоторых аустронезийских языках чаморро (chamorro) и др.[176]

По данным П. Гамбруха в языке науру (Маршальские острова) существует около 25 различных систем числительных, каждая из которых употребляется лишь при счете предметов определенного рода (живых существ; растений и цветов; лодок; посуды для питья; листьев и перьев; цепей и шнурков; длинных больших предметов; частей предметов, поделенных вдоль; частей предметов, поделенных поперек; частей предметов, поломанных по-всякому; связок кокосов и бананов; ночей и дней; куч каких-либо предметов и т.п.). Все соответствующие числительные 25 систем имеют общие корни, отличаясь друг от друга своими вторыми компонентами, которые П. Гамбрух называет суффиксами-классификаторами[177].

В китайском языке (байхуа) существуют собственно числовые обозначения (числительные), которые употребляются при счете всех предметов, а также при абстрактном счете. Однако, во всех случаях, когда указывается на количество каких-либо конкретных предметов, между числительными и существительными вставляются так называемые счетные слова, или суффиксы-классификаторы (их в китайском языке более 40), которые указывают на вид исчисляемых предметов[178]. Таким образом, в отличие от рассмотренных выше случаев в китайском языке собственно количественные обозначения существуют и как самостоятельные слова (числительные); иначе говоря, хотя в китайском языке, как и в указанных выше языках, собственно количественные обозначения всегда должны были сопровождаться названиями предметов счета, это не имело результатом такое их слияние с этими последними, что они перестали выделяться в качестве самостоятельных слов, как это произошло, например, в нивхском языке. То же самое, по-видимому, следует сказать о японском и дунганском языках, в которых числительные при сочетании с существительными, как и в китайском языке, сопровождаются счетными словами[179].

В языках «первобытных» и непервобытных народов есть также индивидуализированные названия устойчивых в количественном отношении совокупностей предметов. Таковы, например, нивхские

· ар ‘связка юколы обычно из 25 парных юколин’,

· хуви ‘связка корма для собак обычно из 50 одинарных юколин (hapq)’,

· ^*фат ‘веревка саженной длины, к которой обычно привязывалось 50 – 60 крючков (к′иты)’

и некоторые другие; немецкие

· Mandel ‘копна из 15 – 16 снопов’,

· Stiege ‘20 штук’ (ср. англ. score),

· Schock ‘60 штук’ (первоначально копна из 60 снопов),

· Wall ‘80 штук’ (преимущественно в рыботорговле;

восходит к готск. wains ‘палка’, т.е. по числу рыб, носимых на одной жерди) и др.[180]; русские пара, дюжина (ср. англ. dozen ‘дюжина’) и аналогичные по своему значению слова во многих других языках[181]. Такого типа количественные обозначения, как и рассматриваемые выше числительные, также употребляются при счете только предметов определенного рода. Однако, в отличие от последних они не образуют последовательного числового ряда и обусловлены в своем возникновении иными причинами.

Следует прежде всего отметить, что, по-видимому, достаточно определенное количественное значение они получают только в тех языках, где уже существуют числительные как обозначения соответствующих количеств. Очевидно, что определенное числовое значение таких названий возникло на основе уже существующих числовых обозначений в связи с тем, что в торговле, обмене, производстве и т.п. фигурировали устойчивые в количественном отношении совокупности предметов. На это обстоятельство указывает уже Э. Тэйлор.

Получив такое вполне определенное количественное значение, некоторые из таких индивидуализированных названий совокупностей предметов могли впоследствии даже вытеснить основное числовое обозначение. Такова, например, история возникновения в русском языке числительного сорок, вытеснившего первоначальное четыредесяти. Как отмечает Л.А. Булаховский,

В тех же языках, где еще нет соответствующих числовых обозначений, такие индивидуализованные названия совокупностей предметов не могут иметь определенного числового значения и, по-видимому, в процессе торговли, обмена и т.п. устанавливалась лишь равночисленность ими обозначаемых совокупностей предметов с множествами-эквивалентами.

Возникновение в языке числительных, употребляющихся при абстрактном счете, переход от различных типов собирательной множественности к абстрактной дистрибутивной множественности в пределах грамматической категории числа[184], свидетельствуют о следующем этапе в развитии категории количества. На этом этапе средством установления равночисленности, или равномощности, становится уже число как таковое, и, следовательно, категория количества как бы освобождается от влияния категории качества и достигает высшей степени абстрактности[185].

В тех языках, где было образовано несколько систем числительных, первоначально употреблявшихся при счете только предметов определенного рода, это находит свое проявление в том, что одна из систем числительных начинает вытеснять остальные системы и употребляться как при счете таких предметов, для которых в этой функции ранее использовались особые системы числительных, так и при абстрактном счете. Так, например, в нивхском языке эту роль в настоящее время приняла на себя XXVI система числительных; нивхи среднего и младшего поколений из 26 систем числительных употребляют лишь некоторые (XXVI, XVIII, XIX, XXIV, XXV)[186].

В других языках, где вследствие различия в источниках происхождения числовых обозначений числительным была свойственна различная грамматическая природа, этот этап развития категории количества вызывает выравнивание их грамматических свойств и приводит к тому, что числительные теряют признаки тех частей речи, из которых они перешли в этот разряд слов. В частности, В.В. Виноградов отмечает, что благодаря освобождению от влияния категории предметности и вследствие влияния математического мышления числительные (по крайней мере с 4) ряда западноевропейских языков (латинского, греческого, французского, немецкого и английского) в настоящее время уже лишены морфологического разнообразия, в то время как в русском языке, где прослеживаются аналогичные тенденции, они еще не достигли этой ступени развития[187]. Таким образом, закономерности образования числительных, как особого лексического и грамматического разряда слов, получают свое объяснение в связи с намеченными здесь этапами развития категории количества как категории абстрактного обобщенного мышления.

Непреходящая значимость отдельных научных положений, сформулированных Марксом, Энгельсом, Лениным, заключается в том, что эти положения, хотя они и носят иногда конкретно-научный характер и касаются, казалось бы, частных исследовательских проблем, являются образцом методологического подхода с точки зрения марксизма-ленинизма, в том, что в каждом подобном случае мы имеем возможность на примере решения отдельного научного вопроса проследить единство научного метода и диалектико-материалистического философского мировоззрения. И было бы удивительно, если бы было иначе; как говорил Ф. Энгельс,

Сказанное здесь о проблемах естествознания в той же, если не в большей, мере касается науки о человеке и человеческом обществе, т.е. сферы исторического материализма. Именно к числу подобных проблем, причем к числу ключевых, принадлежит проблема возникновения человеческой речи или языка в связи с развитием психики и сознания первобытного человека, бывшая для Ф. Энгельса предметом специального рассмотрения. Однако этой – глоттогенетической – проблеме уделяется сейчас меньше внимания, чем она заслуживает. В большинстве статей и книг последних лет, где она в той или иной мере затрагивается, прослеживаются лишь отдельные ее аспекты, причем такое частичное исследование выдается за анализ проблемы в целом. Поэтому представляется необходимым заново проанализировать важнейшие положения, высказанные К. Марксом и Ф. Энгельсом в связи с проблемой глоттогенеза.

В наиболее эксплицитном виде эти положения изложены в известной статье Ф. Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Позволим себе процитировать соответствующее место полностью.

Из приведенной здесь цитаты, как и из всей статьи, совершенно очевидно, что глоттогенетическая проблема ни в коей мере не сводится к чисто лингвистическому анализу, к «внутренней» или «внешней» реконструкции языковых форм общения. Это – типичный пример комплексной задачи, для решения которой необходимо проследить не только и не столько развитие, сколько становление системы языка.

Именно в этом направлении идут исследования большинства советских авторов по проблеме глоттогенеза. Совершенно не случайно, что среди них очень мало исследований лингвистов, но преобладают работы философов (А.Г. Спиркин, Π.Ф. Протасеня) и антропологов (В.В. Бунак, М.С. Войно). Не имея возможности в настоящей статье дать детальный анализ даже важнейших из них, остановимся на взглядах лишь одного из авторов, работы которого наиболее фундированы с конкретно-научной точки зрения, но, с другой стороны, и наиболее типичны по своему подходу к проблеме – мы имеем в виду В.В. Бунака. Думается, что на примере опубликованных им статей можно показать основные достоинства и основные недостатки и ряда других работ[190].

Следует прежде всего подчеркнуть, что, в отличие от многих других советских и зарубежных публикаций, статьи В.В. Бунака вводят в круг вопросов, связанных с глоттогенезом, и содержат колоссальный по объему и первоочередной по своей значимости антропологический и – более широко – вообще анатомо-физиологический материал. Лишь в последние годы появился цикл публикаций американского психолога Э. Леннеберга, завершившийся его монографией «Биологические основы языка»[191], в известной мере способный соперничать с работами В.В. Бунака по обилию привлеченного анатомо-физиологического материала; но этот материал ни в коей мере не исчерпывает проблемы и скорее дополняет данные Бунака. Важно отметить, что В.В. Бунаку удалось проследить взаимосвязь развития головного мозга в антропогенезе и развития периферических речевых органов.

Во-вторых, безусловная значимость исследований В.В. Бунака в том, что он не только проанализировал корни языковой способности человека, но и попытался раскрыть последовательные стадии развития речи и «увязать» эти стадии с физиологическими данными.

Наконец, в-третьих, важным достоинством работ В.В. Бунака является его стремление проследить но только развитие форм коммуникации, но и развитие форм речевого мышления. Такое стремление вообще отличает советские публикации по проблеме глоттогенеза.

Наряду с этими несомненными достоинствами в работах В.В. Бунака, как уже было сказано, отразились некоторые общие недостатки в подходе к глоттогенетической проблеме. Остановимся на них несколько подробнее.

В основе рассматриваемой концепции лежит распространенное представление, что первобытный палеолитический человек типа неандертальца (а может быть даже и более первобытный) уже обладал достаточно сформированным языком современного типа и в основном сформированным мышлением. Дальнейшее же развитие сводится в основном не к качественному, а к количественному изменению: имеет место

В этой своей части концепция В.В. Бунака связана с заведомо упрощенным представлением о том, что развитие языка и форм общения – это прежде всего эволюция способности индивида к общению и развитие умения отдельных членов первобытного человеческого коллектива «перекинуть мостик» от одной личности к другой. Как субъект глоттогенеза (и антропогенеза вообще) в этом случае выступает не общество (социум) как целое (или индивид как представитель социума), а индивид как носитель определенных психологических, физиологических, анатомических характеристик; общество же оказывается продуктом взаимодействия индивидов и только. Для рассуждающих так ученых с внечеловеческой, природной действительностью взаимодействует именно индивид как биологическое существо, а не общество, не коллектив.

Такое, к сожалению, очень распространенное представление отразилось даже в русском переводе «Роли труда в процессе превращения обезьяны в человека» Ф. Энгельса, цитированном выше. Ведь, когда мы употребляем термин «потребность», то имеем в виду прежде всего естественную потребность типа голода или жажды, имеющую биологический характер, и совершенно не обязательно детерминированную социально. У Ф. Энгельса сказано иначе, чем в русском переводе, и его мысль глубже. Она выражена так:

Это буквально означает:

Иными словами, Ф. Энгельс имеет в виду содержание общения, а не сам факт общения: общение оказывается детерминированным социально со стороны своего содержания. Слово же «потребность» (das Bedürfnis) появляется у него лишь в следующей фразе, где нужно было противопоставить «потребность» – «органу». Кстати, из всего контекста статьи видно, что это – метафора: потребность сама по себе не может создать органа: его создает деятельность (как это произошло с рукой)[194]. Так или иначе, но нельзя ставить проблему глоттогенеза, не рассматривая социологических функций коммуникации в первобытном обществе.

Эта мысль четко выражена К. Марксом и Ф. Энгельсом в «Немецкой идеологии», где указывается, что, с одной стороны,

с другой же стороны,

Таким образом, налицо единство трех сторон:

· специфики деятельности (отношение к природе),

· специфики общения (отношение друг к другу) и

· специфики сознания.

Конечно, доминирует здесь развитие системы отношений к природе, взаимодействия человека с окружающей его действительностью, прежде всего в форме трудовой деятельности. Развитие труда ведет за собой развитие взаимоотношений в трудовом коллективе, а оба этих процесса непосредственно обусловливают появление новой формы психического отражения действительности формирующимся человеком – сознания и языка как общественно отработанной системы, конституирующей человеческое сознание.

Само собою разумеется, однако, что, раз возникнув, оба этих фактора – а именно принципиально новые отношения между трудящимися индивидами, давшие начало обществу, и принципиально новая форма психического отражения действительности, которую мы привыкли называть сознанием, – оказывали революционизирующее влияние и на взаимодействие человека с природой. Поэтому-то особенно важно фиксировать триединый характер описываемого процесса, подчеркнув положение К. Маркса и Ф. Энгельса, что развитие языковой способности человека (глоттогенез) связано с развитием форм и способов общения в первобытном коллективе. Эту сторону вопроса удачно охарактеризовал А.Г. Спиркин, сказав, что

Думается, что одна из наиболее сильных сторон глоттогенетической концепции А.Г. Спиркина, выгодно отличающих ее от взглядов по этому вопросу некоторых других авторов, – это как раз ясное понимание диалектического взаимодействия различных факторов в формировании сознания и общения.

Так или иначе, но не подлежит никакому сомнению, что изучать глоттогенез можно только имея определенное представление о социальной структуре и социальной психологии первобытного трудового коллектива. Общение, коммуникация есть не только и не столько взаимодействие людей в обществе, сколько, – прежде всего – взаимодействие людей как членов общества. Применительно к первобытному коллективу можно сформулировать это так: речь – это не столько общение во время труда, сколько общение для труда.

Для решения проблемы глоттогенеза особенно важно проследить динамику социального развития в первобытном обществе, получившую освещение в трудах классиков марксизма-ленинизма. Это, в первую очередь, процесс перехода от общения, непосредственно вплетенного в трудовую и вообще предметную деятельность первобытного человека, к общению как относительно самостоятельной деятельности общения. Деятельность общения, или коммуникативная деятельность, может быть определена (в современном обществе) как деятельность, которая имеет целью планирование и координацию совместной производственной (непосредственно продуктивной, материальной, но также и духовной, теоретической) деятельности группы индивидов или общества в целом.

Она направлена на обеспечение единства целей и средств любой иной продуктивной деятельности, носящей общественный характер, и таким образом как бы обслуживает эту последнюю, выступая как средство конституирования и оптимизации этой деятельности.

Общение может рассматриваться в двух различных аспектах.

Во-первых, в плане философском, объективном, как категория исторического материализма и марксистской социологической теории.

Во-вторых, в плане психологическом, субъективном, как путь формирования и способ функционирования личности.

Конечно, здесь нет принципиальной грани, но в теоретических целях эти два аспекта понятия «общение» целесообразно разделять.

Если мы ограничимся философским пониманием общения, то оно связано с понятием общественного отношения. Понятие общественного отношения не получило детальной разработки в нашей философской науке. Существенно здесь отметить, что общественные отношения проявляются, актуализуются в реальной деятельности людей. По словам В.И. Ленина,

Они могут быть разделены на материальные отношения, надстроечные отношения и духовные отношения[199]. Наиболее общим рабочим определением категории общения можно считать его понимание как процесса превращения отношения из виртуальной в реальную форму, в форму «действительного отношения» (Маркс), в форму деятельности. При таком понимании любая, в том числе непосредственно производительная, общественная деятельность оказывается формой общения; однако в соответствии с приведенной выше классификацией общественных отношений можно произвести классификацию форм общения, в которой займет свое место как трудовая, производственная деятельность, так и деятельность надстроечная[200] и, наконец, специфическая деятельность общения. Очевидно, деятельность общения не тождественна общению как таковому: она соответствует лишь одному из возможных способов актуализации общественного отношения. Обращаясь же к ранним этапам развития общения, т.е. рассматривая его филогенез, можно констатировать, что оно не сразу порождает специфическую деятельность (деятельность общения), предназначенную исключительно для целей самого общения и функционально специализированную в этом направлении; на определенной ступени оно лишь просто сопутствует иной деятельности.

Общение такого рода должно было быть весьма специализированным как по формам, так и по функциям. И здесь мы сталкиваемся со вторым аспектом рассматриваемой проблемы, затронутым К. Марксом в статье «Замечания на книгу А. Вагнера…»:

Но это означает, что на более ранних этапах развития существовали какие-то иные разновидности речевого общения, не предполагавшие «названий» «целых классов предметов», характерных для современного состояния языка, для знаковой его природы. Маркс в указанной работе пишет, что в мозгу человека в это время запечатлевались не сами предметы, а способность этих предметов «удовлетворять потребности» людей. Иными словами, от форм коммуникации в животном мире к собственно человеческому языку современности тянется цепь каких-то переходных способов общения. Каких именно?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется затронуть три проблемы. Это,

во-первых, проблема социальных функций языка в первобытном коллективе;

во-вторых, проблема связи форм и функций первобытного языка; наконец,

в-третьих, проблема ближайшего источника возникновения человеческого языка, т.е. тех форм поведения у животных, которые непосредственно породили речь человека.

Отсюда мы сможем сделать и некоторые выводы относительно первоначальных форм общения.

Итак: для чего был нужен язык первобытному человеческому коллективу? Совершенно очевидно, что между первобытным коллективом и любым обществом современного типа в этом плане лежит пропасть,

Иными словами, то антропоидное млекопитающее, которое дало в своем развитии человека (для нас сейчас неважно, был ли это австралопитек или кто-либо иной), было, по мнению Энгельса, животным общественным, стадным. (Кстати, это подтверждается археологическими данными.) Какова функция коммуникативных звуковых сигналов в стаде обезьян? Советский зоопсихолог Н.Ю. Войтонис удачно обозначил эту функцию как «стадную стимуляцию»[204]. Здесь нет речи о социальных функциях коммуникации: коммуникация в стаде животных, в том числе обезьян, есть простая сигнализация, в принципе ничем не отличающаяся от любой другой сигнализации, вызывающей у животного ту или иную условно- или безусловно-рефлекторную реакцию.

Нам придется сделать небольшой экскурс в область семиотики. Для нас более чем проблематично существование зоосемиотики и правомерность понимания коммуникативных систем у животных как своего рода «языка». При всем уважении к авторитету Т. Сибеока, давшего недавно сжатый и точный очерк этой проблематики в нескольких работах[205], мы придерживаемся убеждения, что вся зоосемиотика – в его терминах – сводима к «зоопрагматике». «Знаки», используемые в коммуникативных системах животных, не имеют ни семантики, ни синтаксиса (в семиотическом, да и любом ином смысле). По словам И.А. Бодуэна де Куртенэ,

Возвращаясь к нашему рассуждению, констатируем, что для первобытного трудового коллектива явно не может быть достаточно простой сигнализации. В нем труд – как и вообще все общественные формы поведения – обретает новое психологическое качество, благодаря тому, что происходит переход к новому принципу взаимоотношений человека и природы – орудийному[207]. И стаду питекантропов необходимо было выработать такие средства коммуникации, которые не просто сигнализировали бы о чем-то, не просто «включали» по принципу рефлекса тот или иной стереотип поведения, но побуждали бы к определенному совместному действию, являлись средствами общественной регуляции поведения в определенной трудовой ситуации. Появление таких новых средств коммуникации отнюдь не отменяет и «стадных стимуляторов». Впрочем, важно отметить, что, как и «стадные стимуляторы», средства регуляции не имели, по всей вероятности, предметного содержания. Было вполне достаточно, чтобы они фиксировали

т.е. отражали какие-то первоначальные обобщения места данного предмета или явления в деятельности первобытного человека (которая безусловно была – применительно, по крайней мере, к трудовым процессам – деятельностью общественной). Ведь, как мы только что видели, есть все основания, развивая мысли Маркса и Энгельса, допустить на ранних этапах развития сознания и языка слитность коммуникации и трудовой деятельности, отсутствие деятельности общения как самостоятельной деятельности. Конституирование и оптимизация трудовой деятельности на описываемой ступени осуществляется, так сказать, внутри самой этой деятельности[208].

Далее регулирующая функция речевой коммуникации дополняется и в большой мере заменяется знаковой функцией.

Для такого выяснения особенно много сделал советский психолог Л.С. Выготский и его школа. Можно вслед за А.Г. Спиркиным констатировать, что «знаковая»,

Эта сторона проблемы глоттогенеза, к сожалению, осталась открытой в большинстве современных исследований.

Изложенная здесь концепция не является общепринятой. В частности, она вызвала критические замечания со стороны Н.А. Тих[211]. Н.А. Тих в сущности защищает мнение В.В. Бунака о происхождении речи от «жизненных шумов» высших обезьян и противопоставляет неэмоциональные «жизненные шумы» эмоциональным и потому «непригодным» для глоттогенеза. Мы это мнение оспариваем, считая, что в трудовом коллективе первобытных людей должны были использоваться для целей коммуникации те звуки, которые уже имели коммуникативную значимость:

Едва ли речь могла возникнуть из случайных нефункциональных звуков, лишь сопровождающих другие акты поведения.

Что касается конкретных форм звуковой коммуникации, то здесь, во-первых, необходимо указать на то, что в развитии языка не могло быть последовательности «от формы к функции», которая постулируется В.В. Бунаком, Н.А. Тих и другими авторами. Проще говоря, чтобы используемый в общении звуковой комплекс стал членораздельным и вообще получил какую-то формальную специфику, он должен сначала получить новую социальную функцию. Эта мысль очень ясно выступает у Энгельса. Поэтому речь первобытного человека – по крайней мере у архантропа – должна была какое-то время оставаться в формальном отношении тождественной звуковой коммуникации протантропов.

Кстати, о самом понятии членораздельности. Обычно авторы, рассуждающие о первоначальных формах общения, неправомерно проецируют структурные особенности современного языка на ранние этапы глоттогенеза; на этот недостаток, очень распространенный, совершенно правильно указал в одной из своих последних работ покойный П.С. Кузнецов[214].

Итак,

Речь не прилагается к жизни и совместной деятельности трудового коллектива первобытных людей, а является одним из средств, конституирующих эту совместную деятельность. Речь по существу своему – не дело индивида, изолированного носителя языка: это, прежде всего, внутренняя активность общества, осуществляемая им при помощи или через посредство отдельных носителей языка. Другой вопрос, что на определенном этапе развития речь может использоваться индивидом, так сказать, в несобственных функциях.

Развитие языка и речевой коммуникации в их современных формах связано с современным типом общества; очевидно, говорить о чем-либо подобном применительно к ранним этапам глоттогенетического процесса не представляется возможным.

Выше мы констатировали, что в работах многих авторов, пишущих о проблеме глоттогенеза (особенно характерны в этом отношении статьи В.В. Бунака), имеет место недооценка социологической специфики коммуникации в первобытном обществе. Другим типовым недостатком подобных работ является упрощенное представление о том, что такое интеллект и что такое мышление, сведение развития психики формирующегося человека к развитию логических форм осознания им мира. Так, по В.В. Бунаку, уже у архантропа мы имеем дело хотя и с «зачаточными», «слитными», но все же «понятиями».

Наиболее распространенное представление о психологической специфике ранних этапов глоттогенеза сводится к следующим (как мы в дальнейшем постараемся показать) совершенно неприемлемым основным положениям:

а) развитие мышления есть развитие форм или способов осознания действительности, развитие абстрактных знаний о предметах или явлениях;

б) это развитие идет от конкретных представлений к общим, от общих представлений к понятиям, а от изолированных понятий к их сочетанию; этот процесс постепенен, он не включает качественного скачка, не предполагает перехода к принципиально новому механизму психологического отражения;

в) развитие психики вольно или невольно приравнивается к развитию мышления.

Начнем с того, что развитие психики у первобытного человека ни в коем случае не может быть отождествлено с развитием мышления. Подобный взгляд связан прежде всего с крайне упрощенным представлением о месте языка в психической жизни современного человека: язык понимается как коррелят мышления и только[216]. Это, бесспорно, не так. Мы еще вернемся к роли языка в восприятии. Далее, специфически человеческая (опосредованная) память чаще всего функционирует именно на основе языка. Менее очевидна связь языка с воображением. Приведем, однако, данные известного эксперимента М.М. Нудельмана, в котором выяснилось, что человек способен вообразить и изобразить лишь те элементы береговой линии (на карте), которые связаны у него со словесным обозначением – заливы, острова, полуострова и т.п.[217] Внимание постольку связано с языком, поскольку мы соотносим его с различными видами осознания человеком своей деятельности: означение при помощи языка является необходимым условием такого осознания.

Точно так же язык участвует в мотивации человеческого поведения, опосредуя процесс конкретизации, опредмечивания потребности в объекте и превращения ее в собственно мотив. Наконец, язык является орудием идентификации эмоций и в этом плане опосредует эмоциональное поведение человека. Из сказанного видно, что язык более или менее интимно участвует практически во всех формах поведения человека, опосредуя тем или иным образом почти любые психические процессы и психические функции.

Обращаясь к психике первобытного человека, необходимо указать, что специфика психической деятельности даже самого «первобытного» человека по сравнению с психикой животного уже с самого начала совершенно не сводима к различиям в логическом, понятийном мышлении. Первобытный человек ведь не «абстрактно мыслит», не «относится» к действительности. Совершенно четко это сформулировал В.И. Ленин:

Ср. также у Маркса известную мысль, что отношение человека к миру есть сначала

Разграничительную черту между поведением животного и деятельностью человека проводит не абстрактное мышление, хотя оно и является важнейшей особенностью человеческой психики.

И лишь на определенной ступени

Отсюда, между прочим, ясно наше отношение к дискуссии об «инстинктивном» или «сознательном» характере первобытного труда, в которой само противопоставление не вполне корректно в психологическом плане. Мышление не есть созерцание, результаты которого закрепляются в языковой форме. В самом общем смысле это – решение той или иной жизненной или теоретической задачи и в качестве такового может быть не только словесно-логическим, но и практическим. Более того:

Наконец, предрассудком является идея, что

следует рассматривать его как

Иначе обстоит дело с сознанием человека. Оно – как специфическая форма психического отражения человеком действительности – необходимо предполагает языковую основу; язык является формой, носителем сознательного обобщения действительности и, опосредуя отношение человека к миру, делает возможным существование словесных значений только как факта сознания, только идеально. Но сознание, какую бы огромную роль оно ни играло у человека, не исчерпывает полностью его психической жизни, его отношений к действительности. И как раз психика первобытного человека более «непосредственна», более связана с его непосредственной практической деятельностью, чем у человека современного.

Итак, развитие психики первобытного человека не тождественно развитию его мышления, а развитие мышления, в свою очередь, не сводится к развитию осознания первобытным человеком действительности.

Но неверно и третье из приведенных выше положений. Дело в том, что развитие форм психического отражения не может быть сведено к однолинейному качественному совершенствованию форм отражения внешнего мира. Язык не просто замещает и закрепляет элементы чувственного опыта, как это кажется некоторым исследователям. Например, Б. Исмаилов пишет:

Легко видеть, что при таком подходе мы рассматриваем человека, во-первых, как существо par excellence созерцающее, пассивно впитывающее информацию из внешнего мира, из «среды». И, что особенно важно, человек выступает, во-вторых, как «голая индивидуальность», а не как общественный человек. Подобная позиция оказывается неожиданно близкой к концепции, распространенной в современной американской психологии и четко формулируемой Э. Леннебергом: «слова привешивают ярлычки» к познавательным процессам,

Так ли это? – Бесспорно, не так. Язык революционизирует не только мышление, но и восприятие; между чувственным восприятием как таковым (у животных) и восприятием человека лежит пропасть, качественный скачок, перерыв постепенности. По известному выражению Энгельса, у человека к деятельности органов чувств присоединяется деятельность мышления. Восприятие есть перцептивная деятельность в определенной проблемной ситуации, использующая в числе других способов опосредования также и язык. Язык является как бы своеобразной призмой, через которую человек «видит» действительность (Л.С. Выготский называл это «удвоением»), проецируя на нее при помощи языка опыт общественной практики[226].

Но очевидно, что сам этот опыт может передаваться и усваиваться, может включаться в деятельность отражения лишь при посредстве процессов общения. Одним словом, без общения невозможно собственно человеческое познание и соответственно – «человеческое» взаимоотношение с действительностью, опирающееся, как мы уже отмечали ранее, на совершенно новый (по сравнению с животным) орудийный принцип, принцип социального опосредствования.

Наиболее четкую формулировку относительно качественной специфики речевой деятельности человека как единства общения и обобщения мы находим у Л.С. Выготского[228].

Цитированное в начале статьи принципиально важное и само по себе бесспорное высказывание Ф. Энгельса о труде и речи как главных стимулах превращения обезьяньего мозга в человеческий породило у ряда ученых, занимающихся проблемами антропогенеза, несколько одностороннюю ориентацию на анализ лишь той новой нейрофизиологической специфики, которую мозг человека приобретает по сравнению с мозгом животного. Нет сомнения, что эта сторона вопроса крайне важна. Однако не менее существенна для правильной интерпретации глоттогенетического процесса и другая его сторона – именно то, что касается имевшихся уже у протантропов (и послуживших субстратом для возникновения человеческих форм общения) физиологических предпосылок формирования речи.

Конечно, нельзя сказать, что этот вопрос в принципе не ставится. Но так же как рассмотрение процесса глоттогенеза отрывается от развития психики первобытного человека в целом, – упускается из вида, что физиологические механизмы коммуникации не отделены китайской стеной от других физиологических механизмов поведения. Развивающаяся коммуникативная деятельность использует в качестве опоры физиологические механизмы, принципиально общие для разных видов деятельности. В качестве примера можно привести механизмы сукцессивного и симультанного синтеза, механизмы вероятностной оценки и вероятностного прогнозирования и т.п. Особенно важно, что здесь речь идет не об определенных анатомо-физиологических особенностях, не о морфологии мозга или рече-слуховых органов, а о функциональных системах, которые формируются у индивида на базе анатомо-физиологических предпосылок в качестве своеобразной «надстройки», объединяющей различные локализационные зоны коры головного мозга, и имеют пластичный характер – отвечая одной и той же задаче, они могут иметь разное строение, что и обеспечивает широкие возможности компенсации нарушенных функций. Эта, принадлежащая П.К. Анохину, идея функциональной системы как

объективно восходит к известному положению Л.С. Выготского о том, что

Различие анатомо-физиологических предпосылок и формирующихся на их основе функциональных систем важно подчеркнуть потому, что в некоторых направлениях современной психологии и физиологии высшей нервной деятельности это различие игнорируется, и весь физиологический базис речевой коммуникации сводится к врожденным механизмам. Что касается общества, то его влияние понимается не как активное формирование обеспечивающих высшие психические функции, в том числе и речь, функциональных физиологических систем, а сводится к своего рода «толчку», лишь актуализующему, но не обусловливающему развитие физиологических механизмов коммуникации. Сказанное относится прежде всего к концепции Э. Леннеберга, о которой мы уже упоминали выше и которая оказывает в настоящее время очень сильное воздействие на взгляды и ряда других ученых, прежде всего американских и английских[231].

Много раз пытались провести грань между гением и талантом. Думается, что она лежит в исторических судьбах их наследия. Даже самый большой талант воплощает в себе свою историческую эпоху, ограничен ею и если и выходит за ее пределы, то лишь в каких-то случайных предвидениях, в каких-то отдельных положениях, более или менее случайно находящих отклик в умах далеких потомков. Напротив, гений всегда стоит над своей исторической эпохой, и его творческое наследие сохраняет свою актуальность независимо от конкретных исторических условий. Не располагая всем богатством фактического материала, которым располагают ученые позднейших эпох, гений, однако, способен сформулировать идеи, сохраняющие свою принципиальную правильность независимо от притока новых конкретно-научных данных и лишь модифицирующиеся применительно к ним.

Сказанное полностью относится к основным положениям исторического материализма, которые мы находим в работах основоположников марксизма-ленинизма и, в частности – к высказываниям по вопросам антропогенеза, принадлежащим К. Марксу и Ф. Энгельсу. В трудах Маркса и Энгельса мы имеем такой теоретический и методологический уровень анализа этой проблемы, который пока что еще не достигнут нашей наукой. Не говоря уже о многих частных недостатках отдельных исследований последних лет, целые аспекты глоттогенетической проблемы, причем аспекты важнейшие (например, социологические факторы в формировании языковой способности человека), остались пока без адекватного освещения в нашей науке или получили лишь самую общую, недостаточно четкую и обоснованную конкретными фактами характеристику.

Причины такого положения ясны. Проблема глоттогенеза принадлежит к числу тех научных проблем, которые принципиально не могут быть решены в рамках одной конкретной науки, будь то лингвистика или психология, археология или физиология, социология или антропология. Для ее решения необходимы совместные усилия ряда наук, не просто параллельно работающих, но и идущих навстречу друг другу. Глоттогенетическая проблема требует нового качественного поворота и самих этих наук. В частности, это касается лингвистики, в которой давно назрела необходимость введения исторического, вернее историко-генетического, принципа на новом качественном уровне, как это уже произошло или происходит в ряде других гуманитарных наук.

А это в свою очередь означает, что, пользуясь выражением Маркса, нельзя

Речевая же, коммуникативная деятельность первобытного человека является, как мы уже имели случай констатировать выше, неотъемлемой частью и конституирующим началом всякой иной деятельности человека. Развитие форм этой деятельности неразрывно с развитием общества, развитием сознания и развитием трудовой деятельности.

Но было бы неправильно говорить здесь только о недостатках имеющихся конкретных исследований. Нельзя не подчеркнуть с самого начала, что все серьезные исследования по проблеме глоттогенеза, опубликованные за последние десятилетия в нашей стране, обладают огромным методологическим преимуществом перед большинством зарубежных работ в этой области, среди которых, кстати, очень мало представляющих серьезный интерес. Это в основном объясняется тем, что все советские исследования опираются на трудовую теорию Энгельса, более широко – вообще на воззрения Маркса и Энгельса относительно формирования и развития сознания и общения у первобытного человека.

Видимо, пришла пора для того, чтобы поставить глоттогенетическую проблему в различных ее аспектах на серьезное совместное обсуждение специалистов в разных конкретно-научных областях. Ведь проблема возникновения и развития мышления, сознания и общения – не абстрактная проблема, которая может занимать лишь кабинетных теоретиков;

Проблеме языковых отношений в родовом обществе надлежит занять свое место в теории исторического развития форм речевой коммуникации. Необходимым элементом сопоставления существующих в мире и существовавших ранее типов языковой жизни, условием для более глубокого понимания их соотношения должно быть их историко-сравнительное изучение, основанное на теории развития всех общественных формаций, иначе говоря, разработка исторической типологии форм речевого общения на всем протяжении развития человеческого общества.

Работа Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства»[235] имеет непреходящее значение для изучения характера языковых отношений, слагавшихся в условиях родоплеменного строя.

При постановке проблемы происхождения групп родственных языков в советской лингвистической литературе обычно учитываются[236] непосредственные высказывания Энгельса относительно новообразования языков и диалектов в связи с процессами новообразования родственных племен, основанные на наблюдениях Л. Моргана.

Как известно, такого рода факты имели место в истории многих лингвистических ареалов. В формулировке Энгельса подчеркнуты конечные результаты лингвистических процессов, берущих начало в самой организации родового общества, предполагающей последовательное расчленение и расселение общественных коллективов, связанных родством. Возникновение, развитие и закрепление диалектных различий понимаются, таким образом, как закономерный результат усиления территориальной разобщенности.

Нельзя не заметить, что изученная Морганом на североамериканском этнографическом материале и обобщенно сформулированная Энгельсом закономерность новообразования языков и диалектов в условиях родоплеменного общества естественно вписалась в полученные на материалах различных лингвистических семей наблюдения и выводы сравнительно-исторического языкознания, успехи которого, как известно, высоко ценил Энгельс.

Характер лингвистических связей между отдельными родственными общинами эпохи родо-племенного строя вероятно можно воссоздать по данным некоторых бесписьменных языков недавнего прошлого и даже настоящего времени. Язык (или языки) родо-племенных коллективов, имеющих общее происхождение, выступает в виде диалектной непрерывности, с тенденцией к обособлению в сложных географических условиях. Рассматривая основы существования родового общества у индейцев Северной Америки (по материалам Л. Моргана), Энгельс отмечает:

Указывая, что у племен с родственными языками нейтральная полоса бывала ýже, а у племен, не родственных друг другу по языку, – шире[239], он вспоминает сообщение Ю. Цезаря о необитаемом лесе, который отделял воинственное племя свевов от соседних херусков. По свидетельству Цезаря, германские племена вообще стремились окружать свои территории более или менее обширными необитаемыми пространствами. Можно думать, что такой тип расселения был в особенности характерен для воинственных племен позднеродового общества, вступавшего в период военной демократии. Другим вариантом межплеменных связей, вероятно, могли быть и относительно мирные взаимоотношения в условиях более или менее контактного расселения, особенно при преобладании земледельческого типа хозяйства.

В условиях родового общества даже незначительная территориальная разобщенность при нерегулярности сношений, по-видимому, могла создавать предпосылки для диалектного варьирования. В этом отношении интересны наблюдения Н.Н. Миклухо-Маклая, отметившего непрерывность накопления диалектных различий от одного селения к другому в говорах папуасов Новой Гвинеи[240].

Одной из интересных задач лингвистической географии было бы проследить конфигурацию диалектных районов на территории давнего расселения племен, еще сохраняющих общинно-родовую организацию. Известные аналогии может, по-видимому, представлять опыт лингвогеографического изучения бесписьменных языков населения отдаленных горных районов, пережиточно сохраняющего элементы древнего родоплеменного уклада.

Обособление отдельных звеньев первичной диалектной непрерывности, связанное с определенными географическими условиями (территориальная отдаленность, сложность горного рельефа, препятствующая общению), при отсутствии объединяющих факторов общественного характера могло иметь естественным результатом превращение диалектов в самостоятельные языки. Факты такого рода, как известно, были отмечены Морганом в истории коренного населения Северной Америки. Сходные, но, вероятно, еще более значительные по своим масштабам процессы должны были развертываться в позднеродовых обществах Европы и Азии – в связи с дальнейшим расширением военных походов, захватами новых земель, массовыми переселениями племен и племенных союзов, которые вели к перегруппировкам родо-племенных объединений и резким разрывам лингвистической непрерывности[241].

В самой организации родового общества уже существовали предпосылки, которые, при благоприятных условиях и на относительно более высоких уровнях развития этого общества, открывали пути создания обобщенных типов речи, приобретавших в принципе наддиалектный характер. Имеется в виду различие форм речевой коммуникации, слагавшихся прежде всего внутри самих общественных коллективов общинно-родового строя. Для понимания этой внутренней стратификации языковых отношений определяющее значение имеет прежде всего характер организации родового общества, открытый Л. Морганом.

Морган изучил организацию родо-племенных отношений у североамериканских индейцев, избрав в качестве основной модели высокоразвитую систему родовой организации ирокезских племен. Эту модель он использовал при изучении пережитков архаического общественного уклада, сохранявшихся у древних греков и римлян. Анализ блестяще обнаружил подобие и тем самым подтвердил универсальный характер модели, взятой за основу.

На примере ирокезского рода и соотносительных с ним категорий – фратрии, племени и союза племен – Энгельс, обогатив материалы Моргана результатами собственных исследований (в области истории Греции и Рима, а также специально по вопросу о родо-племенной организации древних германцев и кельтов), определил основные структурные принципы, лежащие в основе организации доклассового общества и являющиеся общими для всех народов вплоть до их вступления в эпоху цивилизации и даже еще позднее[242]. Исходя из того, что определяющим признаком при формировании общественных единиц первобытнообщинного строя является объединение по кровнородственным связям, Энгельс взял в качестве исходной единицы категорию рода, над которой надстраивается вся остальная система;

Ограничив свой анализ высокоразвитой и тем самым относительно поздней (низшая ступень варварства) системой общинно-родовой организации, Энгельс последовательно перечислил наборы организационных норм, характерных для каждой из единиц системного ряда – от рода до союза племен. Эти наборы соотносительны. Вот эти перечни.

В типичном индейском роде господствуют следующие обычаи:

1. Род выбирает своего сахема (старейшину для мирного времени) и вождя (военного предводителя).

2. Род по своему усмотрению смещает сахема и военного вождя.

3. Никто из членов рода не может вступать в брак внутри рода.

4. Имущество умерших переходило к остальным членам рода, оно должно было оставаться внутри рода.

5. Члены рода обязаны были оказывать друг другу помощь, защиту и особенно содействие при мщении за ущерб, нанесенный чужими.

6. Род имеет определенные имена или группы имен; с родовым именем неразрывно связаны и родовые права.

7. Род может усыновлять посторонних и таким путем принимать их в члены всего племени.

8. Религиозные церемонии более или менее связаны с родом. Во время шести ежегодных религиозных празднеств ирокезов сахемы и военные вожди отдельных родов в силу своей должности причислялись к «блюстителям веры» и выполняли жреческие функции.

9. Род имеет общее место погребения.

10. Род имеет совет – демократическое собрание всех взрослых членов рода, мужчин и женщин, обладающих равным правом голоса. Этот совет выбирал и смещал сахемов и военных вождей, а также и остальных «блюстителей веры»; он выносил постановление о выкупе или кровной мести за убитых членов рода; он принимал посторонних в состав рода. Одним словом он был верховной властью в роде[244].

Над родом, как исходной единицей, надстраиваются остальные «члены органического ряда» – фратрия, племя, союз племен, из которых фратрия и союз племен не имели универсального характера и могли отсутствовать в конкретных исторических условиях.

– отмечает Энгельс[245] Будучи лишь объединением нескольких родов внутри племени, фратрия менее самостоятельна в функциональном и структурном отношениях (в сравнении с основными единицами системы – родом и племенем). Поэтому и признаки фратрии менее релевантны; они связаны в основном лишь с распределением известных функций внутри племенной организации.

Как видно из следующего ниже перечисления, функции эти не придают организационной структуре фратрии самодовлеющего характера:

1. В игре в мяч фратрии выступают одна против другой.

2. В совете племени сахемы и военные вожди каждой фратрии сидят вместе, одна группа против другой, каждый оратор говорит, обращаясь к представителям каждой фратрии как к особой корпорации.

3. Если в племени случилось убийство, причем убийца и убитый принадлежат не к одной и той же фратрии, то пострадавший род часто апеллировал к своим братским родам; они созывали тогда совет фратрии и обращались к другой фратрии как к целому.

4. В случае смерти выдающихся лиц противоположная фратрия брала на себя заботу о похоронах и похоронных торжествах.

5. При выборах сахема также выступал на сцену совет фратрии.

6. Раньше у ирокезов существовали особые религиозные мистерии… Эти мистерии у племени сенека устраивались двумя религиозными братствами, имевшими особые правила посвящения новых членов; на каждую из фратрий приходилось по одному такому братству.

7. Если, что почти несомненно, четыре lineages (колена), населявших ко времени завоевания четыре квартала Тласкалалы, были четырьмя фратриями, то это доказывает, что как фратрии у греков, так и подобные же родовые союзы у германцев, имели также значение военных единиц[246].

Организационная структура племени раскрывается в наборе функционально весьма значимых и определенных норм:

1. Собственная территория и собственное имя.

2. Особый, лишь этому племени свойственный диалект.

3. Право торжественно вводить в должность избранных родами сахемов и военных вождей.

4. Право смещать сахемов и военных вождей, даже против желания их рода.

5. Общие религиозные представления (мифология) и культовые обряды.

6. Совет племени для обсуждения общих дел, состоявший из всех сахемов и военных вождей отдельных родов. Совет заседал публично, окруженный прочими членами племени, которые имели право вступать в обсуждение и высказывать свое мнение: решение выносил совет.

7. У некоторых племен существовал верховный вождь, полномочия которого были, однако, невелики[247].

Четвертая единица системного ряда – союз родственных племен – была представлена среди индейцев Северной Америки не повсеместно, в наиболее развитой форме только у ирокезов.

Ирокезский племенной союз также имел свою серию организационных норм:

1. Вечный союз пяти родственных по крови племен на основе полного равенства и самостоятельности во всех внутренних делах племени. Общий язык, имевший различия только в диалектах, был выражением и доказательством общего происхождения.

2. Органом союза был союзный совет, состоявший из 50 сахемов, равных по положению и авторитету; этот совет выносил окончательные решения по всем делам союза.

3. Места для этих 50 сахемов, как носителей новых должностей, специально учрежденных для целей союза, были при его создании распределены между племенами и родами.

4. Союзные сахемы были также сахемами в своих племенах и обладали правом участия и голоса в совете племени.

5. Все постановления союзного совета должны были приниматься единогласно.

6. Голосование производилось по племенам.

7. Союзный совет мог быть созван каждым из советов пяти племен, но не мог собираться по собственному почину.

8. Заседания происходили в присутствии собиравшегося народа; каждый ирокез мог взять слово; решение же выносил только совет.

9. В союзе не было единоличного главы.

10. Союз имел двух высших военных вождей с равными полномочиями и властью[248].

Представленная в виде универсальной модели родоплеменная система ирокезов обладала, как мы видим, очень четкой организационной структурой, которая обеспечивала выполнение всех функций, присущих таким общественным единицам, как род, фратрия, племя, союз племен – в их иерархической соотнесенности. Именно эта четкость организационной структуры родового общества определяет ее самодовлеющий характер, находящий выражение в упорядоченности всех функций, выполняемых этим обществом.

Упоминание Энгельса о «вековом обычае» предупреждает нас, однако, против излишней абсолютизации организационной структуры, характерной для высокоразвитого родоплеменного общества ирокезов. Эта структура является типичной и получает значение универсальной модели для определенного периода в развитии общинно-родового строя – для его относительно позднего этапа, который Энгельс соотносит с «низшей ступенью варварства». Иначе говоря, строгая упорядоченность органов родового общества, в их иерархической соотнесенности, представляет собой результат длительного развития[250].

Структура родо-племенной организации до сих пор еще почти не рассматривалась в качестве отправной точки для суждений и реконструкций в области языковых отношений родового общества. Между тем, в ней можно найти основания для некоторых новых подходов к этой проблеме.

Высказываемые ниже суждения имеют характер рабочих гипотез, поскольку лингвистические ситуации далекого прошлого могут быть объектом лишь более или менее убедительных реконструкций. В то же время совершенно очевидно, что только с помощью рабочих гипотез можно надеяться прояснить и оформить наши представления об истории развития форм речевой коммуникации в эпохи, предшествовавшие феодализму.

В перечне признаков, характеризующих племя и союз племен, Энгельс упоминает и о языковых отношениях, основываясь при этом на соответствующих наблюдениях Моргана. Так в числе признаков племени второе место занимает

И далее:

На единство племенного диалекта с полной определенностью указал Морган:

И в другом месте:

Говоря далее о принципах образования ирокезской конфедерации племен, Морган указывал, что родственные племена объединились

Энгельс кратко сформулировал это положение в первом пункте перечня основных черт союза племен:

Хотя Морган и Энгельс проводили различие между диалектом (применительно к племени) и языком (применительно к союзу племен), вряд ли следует придавать этому терминологическому различению абсолютное значение. Понятия диалекта и языка в такого рода социально-исторических контекстах не могут быть четко и строго разграничены. Более существенным представляется другой момент, а именно – единство племенного диалекта (или языка) и его соответствие, в качестве лингвистической единицы, племени, как социальной единице. Племя, объединяющее в себе некоторое количество родов, перемешавшихся в результате брачных отношений, обладает единым диалектом (или языком). Следовательно, не приходится говорить ни о каких «родовых языках». Не случайно в перечне признаков, характеризующих низшие уровни родовой организации (род, фратрии), Морган и Энгельс не упоминают о языковых отношениях.

Племя обладает своим особым диалектом (или языком) в силу того, что оно является самодовлеющей социальной единицей, обладающей своей собственной территорией. И особые различия между диалектами родственных племен могли быть минимальны. С другой стороны, внутри языкового ареала, совпадавшего с территорией расселения племени, вероятно могли возникать мелкие локальные различия, в соответствии с границами поселения отдельных локальных групп. На уровне соотношения между отдельными родовыми общинами, входившими в состав одного племени, языковые связи и различия могли иметь характер диалектной непрерывности в рамках единой лингвистической системы, в целом представлявшей собой особый племенной диалект (или язык). Различия, естественно возникавшие в повседневно-бытовой речи в условиях большей или меньшей территориальной разобщенности отдельных родовых поселений, не создавали особых диалектов как самостоятельных лингвистических единиц до тех пор, пока соответствующие родовые общины входили в состав племени и включались в его организацию. При разделении племени, особенно в условиях переселений, мелкие локальные различия могли играть роль в образовании новых племенных диалектов.

В целом единство племенного диалекта было одним из признаков, определявшим, наряду с другими признаками, статус племени, как единицы родового общества. Это единство поддерживалось самим характером племенной организации, с которой были связаны характер и формы речевой коммуникации на различных уровнях социального общения членов племени. На уровне таких родо-племенных институтов, как собрания советов (племени, рода, фратрии), культовые мистерии, празднества, должно было поддерживаться единство племенного диалекта (или языка), при сохранении его относительно консервативной формы, не нарушаемой спонтанными инновациями. Уровень повседневной речи давал больший простор развитию инноваций, которые, однако, в какой-то мере могли быть сдерживаемы влиянием более консервативной нормы речи высшего уровня.

Таким образом, от вопроса о единстве диалекта (или языка), составлявшего характерный признак племени как социальной организации, мы переходим к вопросу о том, как это единство соотносилось с вариативностью, которая была несомненно присуща повседневно бытовой речи, с диалектной непрерывностью, которая, вероятно, представляла собой непосредственную реальность лингвистических связей и различий в пределах расселения родовых общин, входивших в состав племени. Для понимания соотношения двух уровней речи – верхнего, в котором воплощалось единство племенного диалекта как системы, и низшего, на котором возникала и распространялась вариативность, мы должны построить некоторые гипотезы, основываясь на строго системном характере родового общества.

Можно предполагать, что для общества, обладавшего высокой степенью структурной соподчиненности и взаимосвязанности всех явлений надстроечного порядка, должна была быть характерна также определенная степень упорядоченности языковых отношений. В особенности это следует из наличия таких социальных институтов, как советы рода, фратрии, племени, имевших характер демократических собраний, участники которых соревновались в красноречии при решении важных общественных дел; употребление освященных традицией речевых формул также должно было играть большую роль. Общественный характер религиозных культов, в свою очередь, предполагал повышенное внимание к речевой стороне ритуалов, совершавшихся на соотносительных уровнях рода, фратрии, племени.

При высокой социальной значимости разного рода обрядов, а также при широком развитии речевого общения на народных собраниях, решавших все важнейшие вопросы жизни рода и племени, языковые отношения родо-племенного общества могли приобретать характер известного рода диглоссии. Это выражалось в противопоставлении уровней речи – низшего и высшего. Простая разговорно-бытовая речь, представлявшая нижний уровень, могла быть более или менее легко подвержена спонтанным изменениям, мелким колебаниям. Форма речи повышенного уровня, обслуживавшая обширный круг наиболее важных культурных и общественно-правовых институтов родового общества, могла отличаться, наоборот, определенной степенью стабильности, консервативизма, доходившей до известного рода нормированности.

Соотношение этих двух уровней, конечно, не могло быть исторически постоянным, и существование такого рода лингвистической ситуации само по себе не могло быть изначальным; оно могло возникнуть лишь в результате длительного исторического развития родового общества, от низших его форм к высшим. Ранее уже отмечалось, что разработанная Морганом модель родо-племенного общества отражает относительно высокий уровень развития общинно-родового строя, для которого соответственно характерна высокая степень развития организационной структуры, выражающаяся в наличии постоянно действующих органов власти (иерархия советов рода, племени, союза племен), комплексов юридических норм, четко определенных прав и обязанностей вождей и т.п. Можно предполагать, что развитие особой формы речи повышенного уровня протекало в зависимости от развития форм организационной структуры родоплеменного общества, и что обрисованное выше (в порядке рабочей гипотезы) соотношение двух уровней речевой коммуникации соответствовало, так же как и модель родо-племенного строя, построенная Морганом на основе изучения родового общества ирокезов, относительно высокому уровню развития родо-племенной организации. Можно предполагать, что на более низких уровнях развития ситуация диглоссии, если она уже сложилась, могла носить иной характер. В частности, можно допустить, что при недостаточном развитии таких форм социальной организации, как советы племени, союза племен, при ограниченности социально-политической жизни родо-племенных коллективов и более примитивных ее формах бóльшую роль могла играть общественная коммуникация, связанная с религиозными культами, с празднествами и обрядами, знаменовавшими начало или окончание тех или иных общественных предприятий (охота, военный поход), с обрядами инициации и т.п. В этих условиях диглоссия могла иметь специфический характер различия между повседневной и сакральной формами языка.

С другой стороны, по мере развития родо-племенного строя, с увеличением значения таких организационных форм, как советы рода, племени, союза племен, и соответственно с расширением участия членов племени в социально-политической жизни, вероятно, должно было усиливаться влияние высшего уровня речи, приобретавшего характер нормы, на повседневно-бытовую речь, что должно было содействовать укреплению и сохранению единства племенного языка (диалекта).

Итак, в спонтанной вариативности повседневно-бытовой речи создавалась диалектная непрерывность, характерная для лингвистических отношений родового общества. В то же время, в единстве речевых форм, связанных с выполнением общественных и религиозных ритуалов в рамках единой племенной организации, воплощалось единство племенного диалекта. Это положение сохранялось до тех пор, пока существовало единство племени. С распадением племени, с образованием новых племен, возникали новые родственные диалекты, причем источником лингвистической дифференциации оказывались спонтанные изменения, возникавшие на нижнем уровне речевой коммуникации, уже не сдерживаемые консервативной нормой речи верхнего уровня, единство которой до поры до времени поддерживалось общностью племенных институтов.

Однако при образовании близко родственных племенных диалектов, особенно в условиях контактного существования родственных племен, сублимированная форма речи, связанная с социально-правовыми, политическими и религиозными институтами первичной племенной организации, могла в известной мере сохранять свою значимость и играть роль фактора, продолжавшего объединять, наряду с общим происхождением, группу родственных племен. Именно это могло поддерживать ту общность языка, разделенного на диалекты, значение которой подчеркивали Морган и Энгельс, говоря об условиях создания племенных союзов.

Вопрос о своеобразной диглоссии, возникавшей в условиях родового общества, мало изучен, хотя факты подобного рода не раз отмечались в языковой жизни племен, продолжающих еще жить в условиях родовой организации, а также у некоторых народов, сохранявших в своем общественном быту более или менее отчетливые пережитки родо-племенных отношений[256].

Так, например, два различных лексических уровня – «сакральный» (sacred) и «просторечный» (slang) – обнаруживаются у индейцев племени зуньи, как это показал в своем исследовании Ст. Ньюмен[257]. Сакральные элементы лексики зуньи употребляются в молитвах, мифологических рассказах, песнях, традиционных речениях; они обычно дублируют соответствующие нейтральные слова и относятся к области религиозных знаний. Просторечные элементы характерны для сниженного стиля обыденной речи. Эти два уровня четко различаются – как сферами применения, так и особым социальным престижем, которым в обществе зуньи наделена сакральная лексика, употребляемая преимущественно старшим поколением.

У дальневосточной народности ульчей язык шаманских песнопений, согласно наблюдениям О.П. Суника, очень сильно отличается от разговорного языка. Отличие в основном создается особым характером лексики[258].

Яркий пример различия между обыденной и ритуально-поэтической формами речи, сложившегося в архаичном по типу родовых отношений племенном коллективе, представлен в исследовании М. Эмено, посвященном устной поэзии дравидского племени Тода[259]. С процессами труда у тодов тесно переплетается религиозная обрядность, играющая большую роль в жизни их родовых коллективов. Многочисленные ритуалы включают исполнение песен, а также плясок, сопровождаемых выкриками. Таким образом, словесная сторона, определенным образом организованная в формальном отношении, является элементом ритуальных действий. Примечательно, что эта поэзия является в основе своей окказиональной, она теснейшим образом связана со всей жизнью племени и каждый тода принимает определенное участие в ее исполнении, которое всегда представляет собой в известной степени акт новотворчества. Однако это постоянно повторяющееся новотворчество осуществляется по строго определенным формальным законам, с использованием множества стереотипных формул. Поэтический язык отличается от обыденного рядом особенностей синтаксиса, морфологии и лексики, причем сравнение с родственными языками дает известные основания говорить об их архаичности. Характерно, что этот язык не является исключительным достоянием особой группы певцов. Ему выучиваются и им владеют все члены племени, в равной мере участвующие в постоянном воспроизведении поэтических текстов, составляющем существенно важный элемент их общественной и культурной жизни.

Для большинства народно-поэтических традиций историческая ситуация, засвидетельствованная на типологически столь архаическом материале, является уже предметом далекой реконструкции. Древнейшие памятники, письменно зафиксированные после многих веков устной передачи от поколения к поколению, дают лишь одну сторону соотношения – запись ритуально-поэтического текста, без возможности его непосредственного сопоставления с речью повседневного общения. Ясно, что и язык Ригведы, и язык Авесты на протяжении столетий противопоставлялись живой речи уже как сохранявшиеся в своей архаичности мертвые сакральные языки. Однако для периода возникновения самих текстов (в их древнейших частях) следует представить себе ситуацию, при которой язык ритуальной поэзии функционировал еще как актуальная норма, отличавшаяся от живой речи своими стереотипными формулами, особой лексикой, а также некоторыми архаическими особенностями грамматики и фонетики.

В принципе аналогичную ситуацию можно себе представить и для индоевропейской этно-лингвистической общности периода, предшествовавшего ее распадению. Составлявшие эту общность группы близкородственных племен жили в исторических условиях первобытнообщинного родового строя и, как свидетельствуют архаические элементы общеиндоевропейской лексики, а также древнейшие устно-поэтические традиции, должны были обладать широко развитой ритуальной поэзией, определенным комплексом установлений сакрально-юридического характера и соответственно особыми формами языка, отличавшимися от обыденной речи большей устойчивостью и обобщенностью.

Мысль о возможности выделения в составе общеиндоевропейской лексики особого пласта, связанного со сферами поэзии, религии и права, а также в самой системе праязыка формально характеризуемых слоев – «просторечного» («народного», «вульгарного») и «благородного» («литературного», «поэтического», «сакрального») – не является новой. Вопрос этот имеет свою историю в работах А. Мейе, В. Пизани, Дж. Девото.

Особенно благоприятные условия для образования устойчивых устно-литературных (общественно-ритуальных и поэтических) форм языка, поднимавшихся над уровнем речи повседневно-бытового общения, складывались в позднеродовом обществе с характерной для него военной демократией. Развитие публичной речи, звучавшей на народных собраниях, при заключении межплеменных договоров, при решении судебных споров по нормам обычного права, расцвет эпической поэзии – все это создавало общественно-культурные основания для выработки и стабилизации устно-литературного койне[260]. Образование племенных союзов и дальнейшее развитие общественных форм межплеменного общения содействовали расширению значимости этих койне, приобретавших наддиалектный характер.

Как уже было упомянуто, общность языка родственных племен, объединявшихся в союз, отмечалась Энгельсом в качестве одной из характерных черт этой высшей формы политической организации родового общества. Эта общность языка могла воплощаться в единой для всего племенного союза наддиалектной норме, в виде устно-литературного койне, возвышавшегося не только над диалектной непрерывностью локально вариативной обыденной речи всех племен, входивших в союз, но и над осознававшимися различиями систем отдельных племенных диалектов. В стабильности и консерватизме такого койне могла отражаться давняя и устойчивая языковая традиция, связанная с общностью происхождения племенных диалектов.

Единство и социальная значимость наддиалектного койне союза родственных племен должны были поддерживаться, помимо встреч на собраниях общесоюзного совета и общих предприятий военного характера, также общностью религиозных ритуалов, объединявших целые группы племен. О существовании таких межплеменных культовых объединений и ритуальных празднеств у древних германцев сообщает Тацит[261]. Как полагает В.М. Жирмунский, упоминаемые Тацитом ингвеоны, иствеоны и эрминоны, обладавшие общим этногенетическим мифом (происхождение от бога Туисто, его сына Манна и трех сыновей последнего),

С общностью племенных мифов и культовых традиций В.М. Жирмунский считает возможным связывать историческое единство трех основных западногерманских племенных групп, засвидетельствованных римскими историками, и их диалектов – вывод, имеющий большое значение для сравнительной грамматики германских языков.

В отношении языка, продолжает В.М. Жирмунский,

Единство традиций устной поэзии, хорошо засвидетельствованное, в частности, в древнегерманском культурном ареале, также можно рассматривать как один из важных факторов, поддерживавших существование межплеменных наддиалектных койне. В жизни позднеродового общества, в котором письменность, даже если она и применялась для каких-то ограниченных нужд, еще не выполняла общекультурных функций, устная поэзия, отражавшая идеологические интересы этого общества, организованного на основах военной демократии, играла большую роль, украшая часы досуга и вдохновляя военные дружины к новым подвигам. Это была уже не окказиональная поэзия, но «высокая литература» героического содержания, служившая, по словам Тацита (по поводу древних германцев), единственным видом «повествования о былом», своего рода «анналами». Языком ее был поэтический наддиалект, отличавшийся составом своих формул, архаизмом лексики, а также бóльшими или меньшими расхождениями с грамматикой и фонетикой обыденной речи. Ярким образцом такого особого наддиалекта является язык гомеровской поэзии, отразивший в себе сложную историю древнегреческой эпической традиции, восходящей к микенской эпохе. Древнегерманская эпическая поэзия также имела свой особый язык, архаичный и конвенциональный в его насыщенности традиционными формулами, стилистически изощренный и обладавший, по-видимому, наддиалектными чертами.

Создавшиеся в условиях родового общества и приобретавшие наддиалектный характер особые формы устной речи, связанные с высокими стилями речевого общения, могли в течение длительного времени поддерживать состояние унаследованной близости племенных языков, замедляя процесс их дальнейшего расхождения. Определенную роль при этом могло играть влияние нормы устно-литературного койне на характер повседневно-бытовой речи, в результате чего происходило в известном смысле «олитературивание» последней. Можно предполагать, что такое влияние, вероятно, оказывавшееся и в более ранние периоды развития, особенно усиливалось в позднеродовом обществе.

Этому должны были благоприятствовать:

· развитие органов военной демократии,

· развитие системы норм обычного права,

· расцвет устной поэзии и

· расширение ее идеологических функций.

Подтверждением такой гипотезы могли бы служить некоторые факты из истории языковых отношений, складывавшихся в тех ареалах, где длительное сохранение пережитков родоплеменного уклада достаточно хорошо известно. Так, например, в горных районах северной Албании, где развитая система родоплеменных отношений существовала еще в XIX в. и где наддиалектная норма эпического койне и общественно-ритуальной речи высокого уровня еще недавно представляла собой идеальную языковую модель для общества горцев, сохранявших в своем быту целый ряд пережитков патриархального уклада, степень расхождения между койне и живой диалектной речью варьирует в зависимости от степени устойчивости сохранения этого наследия. Наиболее велики расхождения в окраинных частях ареала. В центре ареала, особенно в удаленной от путей сообщения высокогорной краине Никай и Мертур, наряду с сохранением множества пережитков патриархально-родовой организации и наряду с отмечаемой фольклористами особенной чистотой и последовательностью эпических традиций, менее чем где-либо заметен разрыв между звуковой стороной повседневно-бытовой речи, представляющей говор в собственном смысле слова, и фонетической нормой северогегского эпического койне[265].

Можно предполагать, что влияние древнескандинавского устно-литературного койне на живую народно-разговорную речь норвежцев эпохи викингов было настолько велико, что исландские первопереселенцы, на несколько веков сохранившие институты родового общества в виде своеобразной системы «народовластия», также привезли с собой и сохраняли уже в достаточной степени «олитературенный» язык. Разговорная речь их, по-видимому, была очень близка к той устно-литературной языковой модели, которая с такой полнотой и силой получила воплощение в языке саг. М.И. Стеблин-Каменский указывает, что

Как отмечается далее, одиннадцать веков тому назад, когда происходило заселение Исландии,

и по всей вероятности,

Если это устойчиво сохранявшееся языковое единство древней Скандинавии истолковать как результат длительного влияния на народно-разговорную речь устно-литературного койне, сложившегося в условиях родо-племенного строя, то и ранняя «литературность» исландского языка может быть истолкована как один из элементов того наследия позднеродового общества, которое привезли с собой и утвердили на земле Исландии норвежские родовые общины, бежавшие в IX – X вв. от притеснений королевской власти. Возможно, что именно этой ранней «литературностью» исландского языка и огромной ролью устно-литературной традиции в жизни исландского народа можно объяснить отсутствие в этом языке заметных диалектных различий.

Предложенные выше гипотезы относительно характера и форм языковых отношений, складывавшихся в условиях родового общества, могут быть использованы при постановке некоторых важных проблем исторического языкознания.

Теория сублимированных вариантов языка, связанная с представлением о соотносительных уровнях речевого общения, открывает выход в изучение вопроса об историческом характере так называемых праязыков или праязыковых состояний.

В сравнительном языкознании давно и повсеместно зарегистрирован факт значительно большей близости между родственными языками в древнейшие эпохи их истории – по сравнению с позднейшими периодами. Так например, древние индоевропейские языки, даже в состоянии, уже засвидетельствованном письменными памятниками, еще сохраняли значительное сходство между собой – обстоятельство, в немалой степени стимулировавшее быстрое и эффектное развитие индоевропеистики. Что касается таких групп близкородственных языков, как славянские и германские, то здесь невозможно игнорировать тот вполне очевидный факт, что еще в период появления древнеславянских и древнегерманских племен на арене европейской истории языки их представляли собой относительно слабо дифференцированные единства.

В рассмотрении древнейших периодов развития родственных языков – начиная от состояния первичного единства, уходящего в глубокую доисторию[268], и до того момента, когда по письменно фиксированным данным перед нами выступают уже достаточно дифференцированные языковые группы и отдельные языки, – возможны два аспекта, связанные с решением вопросов:

а) в силу каких причин и какими путями осуществлялись процессы расхождения? и

б) почему общность, обусловленная единством происхождения, могла в древние периоды сохраняться длительно и относительно устойчиво?

В сравнительном языкознании до сих пор абсолютно превалировал первый аспект. Однако оба эти аспекта изучения проблемы не только возможны, но и необходимы. И процессы расхождения, и длительное сохранение общности между родственными языками в условиях родоплеменного общества определялись факторами, присущими самой структуре этого общества на разных этапах ее развития.

Процессы расхождений, как это не раз отмечалось, были связаны с новообразованием племен и племенных диалектов путем разделения. В условиях большей или меньшей территориальной изоляции, а также в зависимости от большей или меньшей степени разрыва контактов между племенными коллективами, имеющими общее происхождение, эти процессы могли развиваться более или менее интенсивно. Дифференциация могла замедляться или даже вовсе приостанавливаться в силу действия другого фактора, также внутренне связанного с самой структурой родоплеменного общества, особенно на более высоких ступенях его развития. Влияние объединяющих факторов, действовавших изнутри родо-племенной организации, воплощалось в социальном престиже речевых форм, связанных с высшими уровнями коммуникации. Таким престижем должны были обладать как сублимированные варианты языка племени (нормы речи, связанные с общественными и религиозно-культовыми ритуалами), так и межплеменные койне, приобретавшие характер наддиалектных норм. Если влияние, оказывавшееся верхним уровнем речевой коммуникации на нижний, т.е. на разговорную речь простого повседневного общения, было достаточно велико, это могло замедлять и приостанавливать процесс дифференциации, ограничивать его явлениями незначительной вариативности. Такая вариативность могла спонтанно возникать в небрежной речи, но она должна была более или менее сознательно элиминироваться, когда коммуникация осуществлялась на высшем уровне – до тех пор, пока норма сублимированной речи сохраняла свой престиж, связанный с социально-политической организацией данного общества и его историческими традициями.

Обращаясь к понятиям и терминам сравнительного языкознания, можно сопоставить длительное и устойчивое сохранение так называемых праязыковых состояний с длительностью и устойчивостью сохранения в родо-племенном обществе освященных традицией языковых норм высшего уровня. Что касается процессов расхождения, то в объяснении их сохраняет свою силу точка зрения, согласно которой нарастание различий между языками родственных племен должно было определяться ослаблением и разрывами контактов, территориальной изоляцией, особенно при далеких переселениях, а также смешениями с иноязычным населением.

О единстве общеславянского языка, сохранявшемся примерно до VI – VII столетий н.э., очень убедительно пишет Ф.П. Филин:

Последующее развитие языковой дифференциации

Сравнительно недавно была высказана интересная мысль о том, что понятие «общегерманского» языкового единства может трактоваться в плане внутренней стратификации древнегерманского языкового материала. Х.М. Хейнрихс полагает, что то, что мы обозначаем как «общегерманский язык», это «в сущности разновидность языка высокого стиля» – «Hochgermanisch», который представлял собой язык поэзии, культа, права, рунической письменности и социального общения (Verkehr), причем эти «специальные языки» (Fachsprachen), естественно, различались между собой, правда, скорее в лексике, нежели в фонетике[271]. С этой точки зрения «общегерманский» должен пониматься не столько как исходное состояние, предшествовавшее дроблению на племенные диалекты, но скорее как своего рода наддиалект, употребление которого было связано с культурными сферами жизни древних германцев. Можно допустить, что такого рода относительное языковое единство (или скорее несколько взаимосвязанных единств) действительно могло существовать в прагерманскую эпоху и что существование его было обусловлено единством культурных и языковых традиций, а также общностью исторических условий развития родо-племенного общества древних германцев.

Разумеется, в таком сложном вопросе, каким является вопрос о происхождении различных типов и конкретных случаев языкового родства, не может быть единого универсального ответа. При выдвижении соответствующих гипотез, естественно, должны учитываться многие факторы как общеисторического, так и чисто лингвистического порядка. Необходимо допустить, что этапы развития общинно-родового строя, на которых возникали и существовали праязыковые состояния отдельных этнолингвистических группировок, могли быть различны – начиная от относительно более примитивных его форм и кончая периодами разложения родо-племенной организации и перехода к классовому обществу. В соответствии с этим могут различаться и сами типы сохранившихся связей между родственными языками, т.е. типы языкового родства. Не лишенной оснований кажется мысль о том, что группы родственных языков с ярко выраженными системами соответствий могли унаследовать свою близость от эпохи позднеродового строя, в то время, как языковые семьи с менее системным характером морфологических и фонетических соответствий, с менее отчетливыми, хотя в целом достаточно релевантными, лексическими связями, могли сохранить основы своей исторической общности от более ранних этапов общественного развития. Иначе говоря, чисто лингвистические качественные и количественные характеристики типов языкового родства могут быть теоретически представлены как отразившие различие этапов, типов и исторических условий развития родо-племенного общества.

Вопрос о языковых ситуациях позднеродового общества может иметь ближайшее отношение к изучению ранних периодов письменно зафиксированной истории языков.

Для многих народов эпоха разложения родового строя и становления классовых обществ находится в пределах более или менее обозримой истории. Памятники старой письменности и фольклор, в особенности эпическая поэзия, иногда дают возможность непосредственно реконструировать особенности языковых ситуаций, характерных для такого рода переходных эпох. В ряде случаев наука здесь имеет дело с начальными периодами письменно зафиксированной истории народов и их языков. Иногда же предметом исследования могут оказываться лингвистические ситуации, хронологически близкие к современности.

В марксистской науке проблемы переходного периода от общинно-родового строя к ранним формам организации классового общества явились предметом глубокого и всестороннего изучения, начиная от основополагающих трудов Энгельса. Это дает возможность исследовать вопрос о лингвистических ситуациях, складывавшихся в такие эпохи, на широком социально-историческом и культурно-историческом фоне.

Центральное значение при этом принадлежит проблеме становления языка народности на основе лингвистических единиц родо-племенного общества. Для постановки ее немаловажным, естественно, должен являться вопрос о процессах интеграции мелких коллективов родового общества в более крупные и о растворении родственных связей между ними, бывших ранее определяющими, в связях территориальных, которые на новом этапе социального развития приобретали решающую роль.

Характеризуя пути образования новой организации общественных связей, Энгельс писал:

На роль языковой интеграции в рамках племенных союзов как на одну из предпосылок сложения языков народностей не раз указывалось в советской лингвистической литературе. Этот вопрос был поднят еще в 30-х годах Л.П. Якубинским – в его курсе лекций по истории русского языка:

В связи с общей трактовкой темы «Язык и диалект» теоретическая постановка указанной проблемы была дана также Р.И. Аванесовым:

И далее:

Применительно к истории древнегерманских племен и племенных союзов вопрос о предпосылках создания языков народностей поставлен В.М. Жирмунским. Резюмируя результаты специального исследования вопроса о древнегерманских племенных диалектах, В.М. Жирмунский пишет:

В приведенных высказываниях проводится мысль об интеграции племенных диалектов в более крупные единства, на основе которых в дальнейшем происходит образование языка народности. Само содержание процесса интеграции трактуется лишь в общей форме –

как

как

С другой стороны, в филологической литературе последних десятилетий неоднократно подчеркивалась роль устно-поэтических койне в историческом развитии языков[277]. Так, по мнению В.В. Виноградова, язык народной словесности

Положение о том, что русское общество раннефеодальной эпохи унаследовало от предшествующего периода развитые формы публичной и устно-поэтической речи, очень четко формулирует Д.С. Лихачев:

Все чаще и чаще подчеркивается роль обобщенных форм устной речи при выработке письменных традиций. Как подчеркивает Р. Оти,

В интересном исследовании языка и истории готов[281] итальянский германист П. Скардильи проводит мысль о том, что создатель готской письменности, епископ Вульфила в языковом отношении опирался на веками выработанную устно-поэтическую традицию. Приводя свидетельство Иордана относительно существования у готов героической поэзии, Скардильи подчеркивает силу влияния этой традиции на широкие слои готского населения, для которого песни о героях были

Он полагает, что сама быстрота культурного прогресса готского общества была связана с наличием выработанного ранее устно-поэтического языка, влияние которого распространялось на другие германские племена.

Представляется возможным непосредственно сблизить в рамках единой концепции известное положение о возникновении языков народностей в процессе интеграции языковых единиц родо-племенного общества с положением о роли наддиалектных форм устной речи в историческом развитии языков. Основой для этого может, как кажется, послужить изложенная выше гипотеза о характере языковых отношений, складывавшихся в условиях общинно-родового строя.

В позднеродовом обществе существование особой наддиалектной нормы, связанной с высокими стилями речи, могло до поры до времени поддерживать состояние унаследованной близости племенных диалектов, задерживать процесс их дифференциации. Позднее, уже в период сложения народностей, унаследованные от родо-племенного строя наддиалектные нормы речи могли ложиться в основу образования общенародных языковых систем, составляя для них комплексы определяющих признаков на фоне спонтанной вариативности повседневно-бытовой речи.

У народов, в истории которых ранние формы феодальных отношений закономерно вырастали на основе изживавших себя институтов родо-племенной организации, унаследованные от предшествующей эпохи наддиалектные формы устной речи естественно находили свое место при создании языковых единств высшего порядка. Существование таких наддиалектных форм могло играть роль одного из важных факторов в образовании народности, а также в закреплении и поддержании ее единства. Ситуация такого типа, как кажется, может считаться характерной для раннего периода развития феодальных отношений, когда еще продолжают сохраняться некоторые элементы военно-демократической организации, унаследованные от поздней стадии родо-племенного строя. Дружинная психология, героический эпос и обычное право, эти надстроечные явления предшествующей социальной эпохи, входят конституирующими элементами в создание феодальной идеологии на начальной ступени ее развития. В этот период и единство языка, ярче всего проявляющееся в наддиалектных формах устно-поэтической и публично-деловой речи, достигает своей временной кульминации, особенно если на этой основе создается также и письменность.

Таким образом, устно-литературное наддиалектное койне, формировавшееся в недрах позднеродового общества и приобретавшее значительную широту функций в условиях военно-демократической организации, в период становления феодальных отношений могло являться основой и моделью языка слагавшейся народности.

Рассмотрение двух сторон языковой действительности – структурных черт языка и его функциональной направленности – привело к возникновению споров и разногласий среди лингвистов. Ученые, предпочитавшие заниматься формальным анализом языковых структур, игнорировали такие важные проблемы, как

· особенности развития литературного языка и его взаимоотношения с диалектами,

· обусловленность функционирования языка как коммуникативной системы сферами его общественного использования

и многие другие вопросы, относимые ими к области «внешней» лингвистики. Вместе с тем неясными оставались те формы взаимодействия интра- и экстралингвистических данных, которые могли бы прояснить противоречия, существующие в системе языка, и столкновение элементов, нарождающихся и отмирающих в языке. Ф.П. Филин справедливо заметил, что

Как при синхронном исследовании языка, так и при анализе его исторических изменений исчерпывающие объяснения могут быть даны лишь при учете тех сфер использования языка, в которых осуществляется его коммуникативное назначение. От сфер применения языка зависят не только его жанрово-стилистические разновидности. Можно полагать, что само деление языка на территориальные и социальные диалекты, выделение литературного языка или образование наддиалектных койне, возникновение креольских языков, выдвижение какого-либо языка на роль lingua franca и все тому подобные явления, непосредственно связаны с исторически обусловленными типами языковых коллективов, использующих язык в целях коммуникации. Язык в своем конкретном бытии выступает как многоплановая система, слагаемая из литературного языка, территориальных и социальных диалектов. В целом язык может пониматься как диалектически противоречивое единство, осуществляемое в многообразии своих функциональных и структурных признаков.

Формы взаимоотношения территориальных диалектов определяются многими факторами как собственно лингвистическими, так и экстралингвистическими. При этом момент временнóй отнесенности, играющий известную роль для собственно лингвистических факторов, наиболее полно проявляется и сказывается на факторах экстралингвистических. Характер связей и типы взаимодействия диалектов одного и того же языка, а также возможные случаи контактирования диалектов, относящихся к разным языкам, могут быть выяснены лишь при анализе исторической обстановки, создающей специфические условия использования территориальных разновидностей общенародной речи. В истории диалектов находят свое отражение условия функционирования языка в различные периоды развития общества. В блестящем исследовании Ф. Энгельса о судьбе франкского диалекта было показано, что франки не представляли простой смеси различных племен, объединенных в союз под влиянием внешних обстоятельств, а были отдельным германским племенем – искевонами, язык которых развивался под знаком дивергентных тенденций из-за связей с верхненемецкими диалектами, с одной стороны, и с ингвеонскими (т.е. саксонским и фризским) диалектами, с другой[284]. Одновременно Ф. Энгельс описывает, как одно из двух наречий франкского диалекта – салическое – прослеживается в своем продолжении в нидерландском языке, впитавшем многие фризские элементы.

Хотя территориальные и социальные диалекты представляют собой разные типы форм существования языка, между ними осуществляются исторические взаимодействия. При определенных условиях территориальный диалект может превратиться в диалект территориально-социальный и подвергнуться переоценке в свете существующей литературной нормы[285]. Важным моментом, определяющим различия в историческом статусе территориальных диалектов, является образование литературного языка наддиалектного типа, противопоставляемого в равной мере всем диалектам и местным говорам. Наиболее ясный пример подобного противопоставления связан с созданием национального литературного языка. Советскими лингвистами на примере истории многих языков было показано, что национальный литературный язык является исторической категорией и формируется на основе территориальных диалектов в процессе образования нации. Обычно в основе литературного национального языка лежит диалект одного района или крупного города, в экономическом, политическом и культурном отношениях являющегося центром данного государства. Однако и этот диалект выступает как смешанный по происхождению своих языковых элементов, с течением времени он выходит по употреблению за узко-территориальные рамки. Литературный язык начинает противопоставляться даже тем территориальным диалектам, которые в большой мере послужили его языковой основой. Последнее объясняется, с одной стороны, тем, что в литературный язык может со временем войти большое количество ино-диалектных элементов и, с другой стороны, функциональным отрывом литературного языка от диалектного просторечия, т.е. появлением диглоссии.

Принято считать, что одним из отличительных свойств литературного языка национального государства является его функциональная универсальность, т.е. использование литературного языка в его письменной и устной разновидностях во всех сферах коммуникации. Разумеется, территориальные и социальные диалекты продолжают существовать и в пределах национального языка, но именно их сфера применения оказывается ограниченной, в то время как сфера применения литературного языка потенциально всеобъемлюща. Поэтому в количественном отношении диглоссия между литературным языком и территориальными диалектами, наблюдаемая в до-национальный период, выступает после стабилизации единого национального литературного языка как бы в своем зеркальном отображении. Однако в этот общий ход языкового развития должны быть внесены уточнения.

Во-первых, следует помнить что, как и другие исторически сложившиеся свойства национального литературного языка, вышеуказанная универсальность его применения проявляется не сразу, существование в данной стране авторитетного корпуса классической литературы на старописьменном языке может задержать распространение нового литературного языка на те или иные виды художественного творчества. Примером может служить использование классического арабского языка (восходящего к эпохе возникновения ислама) в странах современного арабского Востока. Именно эта форма языка продолжает использоваться в литературе, науке, официальной переписке, хотя в повседневной жизни народы стран арабского Востока пользуются народно-разговорными языками, образовавшимися на основе местных территориальных диалектов[286].

Во-вторых, надо учитывать, что и в до-национальный период могли существовать различные типы наддиалектных койне, хотя их отношение к территориальным диалектам было иное, чем отношение современного литературного языка к местным говорам. Если речь до-национального периода и не носит узко-диалектального характера, все же особые исторические условия ее существования (в значительной мере также отсутствие письменности в данном обществе) не позволяет признать ее литературной в полном смысле этого термина. Прав В.В. Виноградов, когда пишет:

Вместе с тем нельзя считать, что до-национальные формы наддиалектной речи не имели собственных, им присущих языковых примет, весьма устойчивых и, в смысле их традиционности, нормативных. В первую очередь это относится к языку эпической поэзии. А.В. Десницкая пишет:

Таким образом, происходит известное стилевое обособление наддиалектного койне определенного типа, а сами типы койне и их соотношение с местными говорами находят свое объяснение в социально-исторических условиях, приведших к их возникновению[289]. Следовательно, можно констатировать историческую подвижность диалектического единства, в виде которого выступает язык со всеми разновидностями его диалектов.

Будучи противоречивым единством, реализуемым в виде многообразия диалектов, язык содержит внутренние потенции развития как по линии конвергенции, так и дивергенции. Во всех случаях как расхождения, так и сближения диалектов рассмотрение происходящих в них изменений только с точки зрения чисто структурных закономерностей оказывается недостаточным, хотя результатом подобного исторического развития могут явиться значительные структурные преобразования языка. Воздействие экстралингвистических условий в каждом отдельном случае языкового развития создает сложную картину сочетания системных свойств самого языка и конкретных условий их функционального применения. При обособлении диалектов и образовании на их основе разных языков структурные особенности, получающие в одном языке статус литературного норматива, в другом генетически родственном языке могут сохраниться на уровне его диалектов. Известно, что диалекты родственных языков могут иметь между собой больше сходных черт, чем соответствующие литературные языки. Ф. Энгельс дал описание этого явления на примере романских диалектов в зоне столкновения провансальского, итальянского и французского[290]. Именно благодаря противопоставлению литературных национальных языков, когда территориальные диалекты начинают тяготеть либо к одному, либо к другому языку, возникают между ними более или менее четкие границы. Такого рода процессы в своей основе зависят от экстралингвистических условий, а именно от консолидации национальных государственных образований.

Единство данного языка в совокупности его диалектов обеспечивается несколькими факторами. Среди них важное место принадлежит структурным сходствам диалектов одного языка при том, что расхождения между диалектами обладают характером коррелятивных и закономерных соответствий. Хотя диапазон диалектных различий, связанный со спецификой уровней языка, может быть довольно значительным, устойчивость системы языка зависит, по нашему мнению, не от частных схождений (или расхождений), а от совокупности некоторого набора признаков, типичных для данной языковой системы и лежащих в ее основе.

Несмотря на наличие четырех диалектов, засвидетельствованных в памятниках английского языка древнеанглийского периода, и еще большего количества говоров среднеанглийского периода, система грамматических категорий не только с точки зрения их содержания, но и по их материальному воплощению остается в диалектах однородной. Сетка грамматических категорий для имени существительного (род, число, падеж), распределение имен по морфологическим подклассам сообразно структуре их основ, как и выражение грамматических категорий в глаголе (лицо, число, время, наклонение), имеет один и тот же вид в различных диалектах древнеанглийского языка. Сходство по происхождению усугубляется процессами междиалектных смешений и подвижностью диалектных границ. Это дает повод Дж. Бруку, характеризуя четыре диалекта древнеанглийского языка (нортумбрийский, мерсийский, уэссекский и кентский), отметить, что:

Структурные различия между диалектами представляют собой скорее гамму переходов, чем четкую систему противопоставлений. Дж. Брук пишет:

Известно, что проявление диалектных расхождений наиболее ощутимо в области фонетики. Однако они обычно выступают в виде закономерных фонетических корреляций и не являются противопоставлениями двух полностью различных фонологических систем. Различия в области морфологии иногда объясняются тем, что в одних диалектах происходят изменения по закону аналогии, в то время как в других диалектах сохраняются старые формы. Например, в нортумбрийском и мерсийском сохраняется -и (или -о) как окончание 1-го лица ед. числа. В уэссекском и кентском это окончание заменено по аналогии с оптативом флексией -е, например: нортумбр. bindu ‘связываю’, уэссек. binde.

Диалектные расхождения в области синтаксиса относятся не столько к различиям в синтаксических моделях, сколько к использованию связующих служебных слов (союзов, предлогов и т.п.), т.е. граничат с областью лексики. Следовательно, общность многих грамматических черт и симметрический параллелизм фонологического построения обеспечивают единство древнеанглийских диалектов в пределах одного языка[293].

Широко известны факты максимального варьирования диалектов на уровне лексики. Если отвлечься от более структурированных сторон лексического состава языка (например, моделей словообразования), то, действительно, пестрота диалектной лексики всегда поражает исследователя языка. Однако и здесь расхождения идут скорее по линии отдельных лексем, чем по линии разных принципов номинации. Различия в лексических подсистемах отдельных диалектов (бóльшая или меньшая емкость отдельных лексических подсистем или различный состав лексических рядов с генетической точки зрения) чаще всего могут найти себе объяснение в проницаемости лексической стороны языка для внешних воздействий, объясняемых различными историческими событиями. Например, насыщенность северных диалектов английского языка словами скандинавского происхождения и их отличие в этом отношении от диалектов южного ареала имеют реальное объяснение в истории северных районов Англии, бывших в IX – XI вв. областью завоевания и заселения скандинавами. Даже при различных взглядах на проблему существования системы в лексике ясно, что отличия лексического характера не могут «оторвать» диалект и превратить его в самостоятельный язык. Поэтому можно утверждать, что общность диалектов в пределах одного языка поддерживается единством их структурной организации на всех уровнях их языковой специфики.

Общность диалектов данного языка обеспечивается также известным единообразием в их историческом развитии, при котором, однако, темпы структурных изменений могут быть неодинаковы в разных диалектах. Многие изменения, в конечном счете общие для всех диалектов английского языка (делабиализация гласных, редукция гласных неударных слогов, внутри-парадигматические изменения по аналогии и др.) раньше осуществились в северных диалектах и позже проявились в южных диалектах, оказавшихся в этом плане более консервативными. В применении к истории данного языка вариантность исторического развития его диалектов чаще всего укладывается в рамки понятий «быстрее / медленнее» или «больше / меньше». Если делабиализация гласных проходила в северных районах Англии быстрее, чем в южных, то в тот момент, когда в среднеанглийском на севере старое [y] уже произносилось как [i] (например, hill ‘холм’), на юге оставалось старое произношение – hull. С другой стороны, типичной приметой северных говоров современного английского языка является сохранение краткого открытого [æ] перед глухими щелевыми – [fæst] ‘быстрый’, [græs] ‘трава’, [stæf] ‘жезл’, в то время как в литературном английском языке произошло изменение этого гласного в [ā]. Различие двух вышеприведенных примеров состоит в том, что, если делабиализация гласных со временем распространилась и на южные районы, так что форма hill стала общей для литературного языка и для всех диалектов (за исключением кентского), то тип [græs], несмотря на свое широкое распространение не только в диалектах, но и в американском варианте английского языка, воспринимается как диалектное отклонение от нормы, узаконенной в литературном языке в виде варианта с [ā]. Таким образом, при наличии литературной нормы как нового фактора в истории языка все неукладывающиеся в нее формы воспринимаются как диалектные отклонения вне зависимости от того, являются ли они архаизмами или новообразованиями.

Положение об известном единстве в направлении структурного развития диалектов одного языка требует ряд уточнений и оговорок. Общность пути развития диалектов одного языка может быть нарушена дивергентными тенденциями, являющимися результатом

а) усиления центробежных сил, имеющихся в потенции в структуре каждого языка[294],

б) воздействия других языков из-за специфических условий бытия данного диалекта.

Существование наддиалектного койне, о котором мы писали выше, наделенного социально-коммуникативными функциями и связанного с диалектами, также является известным объединяющим началом в языке. С одной стороны, всякая наддиалектная форма речи противопоставлена локальным диалектам, но, с другой стороны, она выступает как связывающий их обруч, будучи устойчивым и «престижным» образцом языка.

В Англии IX – X вв. та форма уэссекского диалекта, которая засвидетельствована в памятниках письменности, по-видимому, получила большое распространение и обладала статусом литературного языка. Во всяком случае известно, что произведения, возникшие в других районах Великобритании, были записаны на уэссекском диалекте и содержали много его форм наряду с сохранением некоторых локальных черт.

Вместе с тем есть все основания полагать, что дошедший до нас язык уэссекской письменности не совпадал с повседневным языком данного диалектного района. Во всяком случае при упадке письменной традиции локальное продолжение уэссекского диалекта (Saxon patois, как его называют некоторые англисты)[295] имеет ряд специфических черт. Разумеется, восстановление диалектных вариантов языка, бытовавших в устных формах речи и получивших слабое отражение в памятниках, – дело очень трудное. Для прошлого английских диалектов положение вещей усложняется еще и тем обстоятельством, что две волны иноязычных влияний – скандинавское и норманское – нарушили соотношение в развитии диалектов севера и юга Англии. Что касается судьбы письменного варианта древнеанглийского языка, то, несмотря на его функциональную ограниченность, он мог бы сыграть известную роль в становлении литературного языка нового времени, если бы не длительный период двуязычия, наступивший после норманского завоевания, и перерыв в литературной традиции староанглийских центров письменности.

Специфические исторические обстоятельства могут способствовать сохранению в условиях значительной диалектной раздробленности старого литературно-поэтического языка, наддиалектного койне, несмотря на его усугубляющийся отрыв от повседневной живой речи. Иллюстрацией может служить своеобразная история ирландского языка. Как известно, памятники ирландской письменности на основе латинского алфавита (после огамического) датируются VII веком. Эта форма языка, называемого древнеирландским, оставалась довольно единообразной около трех столетий. Сохранившийся от этого времени фонд памятников весьма значителен. Языковая унификация поддерживалась ученой традицией монастырских школ. Социально-экономическая основа ирландского общества того времени подверглась впоследствии значительным изменениям, не последнюю роль в ее разрушении сыграли неоднократные рейды скандинавов. В течение среднеирландского периода диалектная дифференциация языка усилилась. Изменения, происходящие в 900 – 1200 гг. и локализованные по диалектам, противостояли старым нормам письменного языка, однако, как указывает Д. Грин[296], ученые книжники не имели достаточного авторитета для их поддержания. Объяснялось это тем, что данная форма языка, восходившая по существу к письменной фиксации ирландского языка, проведенной миссионерами времен христианизации Ирландии, имела довольно узкое социальное использование (литература фольклорного типа существовала в устной традиции) и поддерживалась в древнеирландский период главным образом системой образования в монастырских школах.

С конца XII в. начал формироваться другой тип наддиалектного койне – язык героических поэм, культивируемый многочисленными поколениями поэтов-бардов[297]. Эти поэмы, создаваемые для феодальной аристократии, имели народную основу, восходя к старым легендарным преданиям, и пользовались необычайной популярностью. Хотя язык ирландских саг (как их обычно не совсем точно у нас называют), особенно язык их поэтических вставок, изобиловал сложными метафорами и специфическими для данного жанра речевыми оборотами-формулами, его устойчивость (периодом классического или ранненовоирландского языка считают 1200 – 1650 гг.) объяснялась тем, что при диалектной разобщенности отдельных районов, усугублявшейся превратностями судьбы ирландского народа – междоусобными войнами, иноземными вторжениями, закончившимися длительной и жестокой английской колонизацией, – фонд духовного и культурного наследия ирландского народа сосредоточился в богатейшей и выдающейся по художественным достоинствам литературе[298]. В тяжелых условиях колониального порабощения, при насильственном насаждении английского языка и отсутствии образования на родном языке, ирландский язык не мог развиваться, и диалекты отдельных областей – Мунстера, Коннахта и Ульстера – бытовали самостоятельно, а не как региональные субстандарты. До недавнего времени учебники для начальной школы печатались на этих трех диалектах, но когда, в связи с национальным возрождением Ирландии, встал вопрос об упорядочении литературной нормы, за основу была взята система западномунстерского диалекта. Несмотря на языковую реформу 1951 г. (главным образом в области орфографии) до сих пор полной нормализации литературного языка провести не удалось.

Как уже мы указывали выше, диглоссия древнего периода при узких социальных функциях литературного языка радикально отличается от типов диглоссии в период существования национального литературного языка, выступающего как универсальное средство общения и проникающего в сферу устной речи. Национальный язык – сложное и динамическое понятие – находится в постоянном развитии и охватывает все процессы языковых изменений в речевой культуре данного народа.

Единство в общности пути развития диалектов одного языка может быть нарушено в результате действия ряда факторов. Источники подобных факторов часто лежат за пределами лингвистики и представляют собой экстралингвистические явления, однако они стимулируют внутренние тенденции, направленные на дивергенцию языка. Так, длительное сохранение феодальной раздробленности страны способствует обособлению и устойчивости диалектов, как это можно видеть на примере истории диалектов в Германии. Развитие локальных вариантов общенародной речи может происходить в условиях двуязычия, при котором функции общегосударственного языка принадлежат чужому языку, а местные диалекты родного языка оказываются функционально равноправными, каждый в пределах своих территориальных границ. Неоднократно отмечавшееся англистами своеобразное «оживление» диалектов в среднеанглийский период несомненно связано с обстоятельствами англо-французского двуязычия, при котором государственным языком длительное время был французский, а диалекты функционировали в пределах своих территорий и литература, на них возникавшая, имела локальное значение. Разобщенность диалектов была столь велика, что автор поэмы энциклопедического характера «Бегун по свету», созданной на северном диалекте начала XIV в., отмечает, что перелагает одно из преданий священной истории, бытовавшее на южном диалекте, на свой северный диалект, потому что «люди севера другого английского языка не знают». Одновременно в этом же памятнике содержится утверждение, направленное против французского языка, что именно английский язык подобает знать и употреблять англичанам[299].

В известной мере функциональному неравенству территориальных диалектов и их расхождениям могло способствовать образование литературной нормы национального языка на ярко выраженной основе одного регионального диалекта. Однако это могло быть только на первых этапах складывания национального литературного языка, так как впоследствии (как было показано выше) элементы литературного языка не воспринимались как принадлежащие какому-либо территориальному диалекту и получали статус наддиалектальности. Кроме того, в истории складывания национальных литературных языков практика использования смешанно-диалектальной основы была гораздо более обычной.

Общность пути развития диалектов одного языка часто нарушалась внешним воздействием на одну из частей совокупности диалектов, т.е. воздействием другого языка. В условиях разного языкового окружения для диалектов данного языка или в результате более интенсивного влияния чужого языка на один из диалектов данного языка степень дивергентного развития диалектов значительно усиливалась. В целом следует сказать, что процессы смешения и взаимовлияния языков, игравшие большую роль в языковом развитии, должны учитываться и по отношению диалектов каждого языка. С ареальной точки зрения распределение языков и их диалектов непосредственно связано с историческими судьбами данной территории. Для областей, служивших ареной столкновения ряда языков, исторический анализ условий, приводивших к взаимовлияниям этих языков, позволяет представить ступени синхронных и диахронных связей между языками и степень их интенсивности. Ф. Энгельс, анализируя языковую ситуацию в Австрии XIX в., отмечал поразительное смешение языков, наблюдаемое в областях к востоку от Богемии и Каринтии. Указывая, что «язык меняется от деревни к деревне», Ф. Энгельс пестроту славянских диалектов этих районов ставил в связь с общей картиной множественности языков (славянских, германских, финно-угорских, тюркских и романских), сложившейся в результате многократных передвижений народов[300].

Известно, что конкретные результаты языковых контактов зависят от многих и очень разнообразных факторов, куда входят лингвистические данные (генетические и типологические характеристики сталкивающихся языков), экстралингвистические явления (степень социально-экономического и культурного развития народов – носителей языков) и обстоятельства – война, торговля, колонизация, переселение, – приведшие к контактированию народов. Очень существенным моментом среди этих факторов является ступень развития данного языка с точки зрения наличия или отсутствия у него выработанного литературного стандарта и охвата этим стандартом разнообразных сфер коммуникации. Разумеется, сложившиеся национальные языки тоже подвержены влиянию других языков. Однако такое влияние обычно ограничивается уровнем лексических заимствований.

В донациональный период языковые контакты и различное языковое окружение могут привести к существенным изменениям в территориальных диалектах данного языка. Несомненно, что в противопоставлении английских северных и южных диалектов сыграло свою роль воздействие языка скандинавских завоевателей, интенсивно проявлявшееся в северовосточных районах Великобритании в IX – XI вв. и затронувшее уровни лексики, фонетики и грамматики. В отличительных чертах современного диалекта могут найти свое проявление очень старые процессы его формирования. МкИнтош пишет:

Дивергенция диалектов может возникнуть в результате распадения области их распространения, первоначально бывшей единой в политическом и экономическом отношениях. Крайней точкой этого процесса можно считать обособление диалектов вплоть до образования на их основе родственных языков. Последнее, как мы указывали выше, только частично зависит от языковых процессов и тесно связано с экстралингвистическими факторами. Чаще в истории языков можно наблюдать дивергенцию диалектов, происходящую в результате тяготения отдельных диалектов и говоров к определенным диалектным центрам. Можно отметить два взаимосвязанных и вместе с тем как бы противоборствующих явления: с одной стороны, происходит концентрация диалектов и образование более крупных диалектных зон, с другой стороны, диалекты, включаемые в разные зоны, разобщаются между собой. Все это, разумеется, связано с политико-экономическими процессами.

Последнее можно показать на судьбе диалектов Нортумбрии, которые просто и выразительно описаны в старой, но не утратившей своего значения книге В. Скита[302]. В древнеанглийский и даже в ранний среднеанглийский периоды нортумбрийский, бывший историческим продолжением племенного диалекта англов, хотя и имел две разновидности, все же выглядел довольно единообразным. В. Скит считает, что до 1400 г. на север от Хэмбера до Абердина сохранившиеся письменные памятники выявляют один и тот же диалект. Однако в дальнейшем северные говоры, оставшиеся в границах Шотландии при ее политическом обособлении, развиваются в направлении создания на их основе литературного языка, в то время как говоры на юг от Твида все больше втягиваются в зону влияния мидландского диалекта, на базе которого формируется национальный литературный язык Англии. Эти говоры утрачивают свое литературное значение, в результате чего, пишет Скит, при победе мидландского диалектного варианта сохраняет свои литературные позиции в XV в. только та часть северного (нортумбрийского) диалекта, которой в Шотландии пользуются подданные другого (т.е. шотландского, а не английского) короля. Как мы видим на последнем примере, происходит разрыв относительно единого диалекта, однако степень глубины этого разрыва зависит (помимо политических причин) от существования определенного литературного норматива (в данном конкретном случае английского) с широкой сферой функционирования и подавлением локальных вариантов.

Конечно, в известной степени «зоны непрерывности» диалектных признаков могут быть обнаружены не только между территориальными диалектами одного языка, но и между диалектами двух граничащих близкородственных языков (например, диалекты шведского и норвежского языков, лежащие на границе Швеции и Норвегии). Иногда это является результатом смешения пограничных говоров, но часто служит показателем происшедшего разрыва в прошлом единой диалектной зоны или, точнее говоря, показателем различного хода развития ее отдельных частей. При этом отсутствие ярко выраженного противопоставления литературных нормализованных языков способствует сохранению подобных «зон непрерывности» и наличию «смазанных» границ. Например, отсутствие до настоящего времени твердого литературного норматива эрского языка (кельтского языка Шотландии) благоприятствует сохранению «зоны непрерывности» между ним и рядом диалектов ирландского языка, несмотря на то, что политически зоны их распространения разобщены. Известно, что гэльский, или иначе эрский, язык исторически представляет собой язык ирландских поселенцев, прибывших в VI в. в Шотландию (как и на остров Мэн). Если в период классического ирландского языка (1200 – 1650 гг.) продолжалось его воздействие на кельтские говоры Шотландии, то после утраты Ирландией своей независимости (XVII в.) гэльский и мэнский стали развиваться самостоятельно и впервые были зафиксированы в письменности[303]. Вместе с тем диалектная раздробленность гэльского в условиях гористой местности и долговременного положения его как языка нацменьшинства мешали литературной унификации языка, поэтому указанная нами «зона непрерывности» сохраняется, а размежевание идет главным образом за счет того, что литературный норматив в республике Эйре ориентируется на наиболее далекий диалект – западномунстерский.

В условиях диалектной дивергенции даже при наличии признанного литературного языка с широкими социальными функциями возможно существование субстандартов регионального типа. После утраты Шотландией политической независимости и подчинения английской короне (1707 г.) влияние лондонского образца английского языка естественно усилилось. Шотландский и собственно английский варианты современного английского языка отличаются в известной мере фонетически и в значительной мере лексически. Однако унифицирующее влияние английской литературной нормы, особенно в области произношения, усиливается, и это сказывается не только на том, что называют некоторые «шотландским языком», но и на его локальных разновидностях[304]. Конечно, здесь опять вступают в силу положения диглоссии и размежевания социальных функций литературного нормативного языка и местных диалектов. Существенным моментом для поддержания литературного субстандарта является местный патриотизм, связанный, по необходимости, с архаизирующей установкой в отношении языка. Аргументы в пользу преимуществ шотландского варианта, приводимые авторами популярных работ, обычно сводятся к утверждению, что шотландский не так засорен заимствованными словами, как лондонский английский, что он сохранил больше исконных среднеанглийских слов и форм, что его произношение выразительнее и т.д.[305] В новых условиях связь локальных вариантов и социальных диалектов языка приобретает разные аспекты в зависимости от большей или меньшей жесткости литературной нормы языка данного национального государства и тех жанрово-стилистических подразделений литературного языка, которые могут быть ориентированы на сохранение архаичных форм или диалектных элементов в просторечии.

Широко известен интерес Ф. Энгельса к вопросам исторической диалектологии немецкого языка. В этой области он создал специальное лингвистическое исследование «Франкский диалект», по своим идеям и методике лингвистического анализа намного опередившее современную ему германистику. Работу эту высоко оценили не только советские германисты[306], но и крупнейший представитель зарубежной исторической диалектологии, Т. Фрингс. В статье «Энгельс как филолог» Т. Фрингс писал:

Вместе с тем труд Ф. Энгельса выходит за пределы собственно германистики: в нем затронуты кардинальные теоретические проблемы, возникающие при анализе развития и функционирования диалектов в донациональную эпоху. Проблемы эти сохраняют свою актуальность и поныне, так как многое остается спорным в характеристике языковых отношений ранних периодов истории.

Историческая характеристика диалекта, рассмотрение сфер его применения, вопросы, связанные с определением соотношения диалекта и разновидностей наддиалектной речи в настоящее время вновь привлекают внимание языковедов разных специальностей как у нас, так и за рубежом. При этом, пожалуй, наиболее спорным и сложным является определение самих понятий «диалект» и «наддиалектные формы языка» в связи с тем, что оба эти термина применяются недифференцированно к категориям разных исторических эпох и языковым отношениям, сложившимся в разных условиях. Так, например, термин «диалект», употребляемый в сочетаниях «диалект племени», «территориальный диалект», «литература на диалектах» (ср. также Schriftdialekte – ‘письменные диалекты’ в немецкой лингвистической традиции), означает не только не тождественные, но даже противоположные понятия.

Когда Г.О. Винокур утверждал, что

когда пишут о литературе на арабских или итальянских диалектах, то в этих случаях под диалектом, очевидно, понимается форма коммуникации иного типа, чем та, которая обозначается как территориальный диалект. Фактически под диалект здесь подводится любой тип регионально-ограниченных языковых форм, независимо от сферы употребления этих форм и наличия или отсутствия функционально-стилистической дифференциации. Вместе с тем, существует и противоположная точка зрения, в частности, у немецких диалектологов, согласно которой диалект – это устная в собственном значении слова разновидность речевого общения.

Само собой разумеется, что вторая точка зрения исключает существование таких категорий, как «литература на диалектах», или «письменные диалекты».

Но и под наддиалектными формами также понимают (как это явствует из работ, опубликованных в последние годы, в частности и у нас) не вполне идентичные явления.

К наддиалектным формам одни исследователи относят прежде всего определенные лексические пласты, фразеологию и синтаксические конструкции, не свойственные разговорно-бытовой сфере общения, за которой предположительно закреплен диалект; другие – считают важнейшим признаком наддиалектных типов речи отсутствие регионально связанных узкодиалектных явлений или включение инодиалектных для данной территории элементов, т.е. сочетание разнодиалектных признаков. Иными словами, в первом случае наддиалектность понимается как совокупность известных функционально-стилистических признаков, присущих более «высоким сферам общения», причем наддиалектность как бы отождествляется с любой обработанной формой языка, во втором случае опорным оказывается такой признак, как преодоление, большее или меньшее, региональной ограниченности, свойственной диалекту, его территориальной связанности. Тем самым к наддиалектным формам относятся и разговорные койне, не обладающие, однако, признаками обработанного языка. Нетрудно заметить, что первая точка зрения имплицитно включает предпосылку о монофункциональности диалекта: диалект отождествляется с регионально-ограниченной разновидностью обиходно-разговорной речи. Следовательно, и вопрос о том, какие явления могут быть отнесены к наддиалектным формам речи, также требует уточнения.

В качестве предварительного замечания можно отметить, что емкость термина «диалект» зависит от понимания его положения в общей системе форм существования языка, т.е. его соотношения с разными типами наддиалектной речи, в том числе и с литературным языком. Чем ýже содержание термина «диалект», тем большее число функционально-стилистических разновидностей речи относится к внедиалектным или наддиалектным формам, и наоборот, чем шире содержание этого термина, чем недифференцированнее его применяют, тем беднее и ограниченнее оказывается система наддиалектных форм речевого общения, существование которых в применении к некоторым историческим периодам вообще отрицается.

Уточнение содержания указанных выше важнейших социолингвистических понятий может быть предположительно достигнуто путем выделения и разграничения разных, исторически обусловленных, типов диалектной и наддиалектной речи. Поскольку наддиалектные формы исторически соотнесены и противопоставлены диалекту как нечто производное и вторичное, то любая попытка исторического рассмотрения соотношения этих двух категорий основывается прежде всего на анализе тех изменений, которые диалект претерпевает в процессе преобразования общества.

Схематично можно выделить три исторических типа диалекта:

1) диалект в условиях родо-племенного строя (диалект племени),

2) диалект в эпоху образования древних и средневековых государств (т.е. в период становления народности) и

3) так называемый территориальный диалект в период формирования и развития национальных единств, когда диалект становится пережиточной формой устного общения определенных слоев общества[310].

Все предположения о статусе племенного диалекта на ранних ступенях родового строя преимущественно основываются на более или менее удачных гипотезах и реконструкциях. Исключительно интересные соображения И.М. Тронского о языке Гомера и крито-микенских надписей[311] относятся к позднему периоду разложения родового строя – к эпохе формирования государственных единиц, – и их материал, а также выводы могут лишь весьма условно пролить свет на языковые отношения более далеких времен. Известные свидетельства римского историка Тацита о существовании у древних германцев сказаний о богах и героях относятся, по-видимому, к периоду крупных племенных объединений, т.е. тоже характеризуют культуру поздних стадий родо-племенного общества.

Наблюдения над языком и культурой племен в современной Африке, а тем более в резервациях американских индейцев, также вряд ли могут служить достаточно убедительным материалом для реконструкции языковых отношений ранних периодов родо-племенного строя.

Лишь предположительно можно утверждать, что отличительным признаком диалекта на ранних ступенях исторического развития являлось отсутствие противопоставленности диалекта в качестве некой регионально-ограниченной речи – другой, внеположенной, в большей или меньшей степени обобщенной форме существования языка. Характеризуя родо-племенной строй у американских индейцев, находившихся тогда на низшей ступени варварства, Ф. Энгельс отмечал, что, как правило,

хотя не исключается, в случае слияния двух племен, существования у такого племени двух диалектов. Диалект являлся на этой ступени исторического развития не только основной, но и единственной формой общения и сообщения, существовавшей у племени; он был единственным типом речевой деятельности, использовавшимся во всех тогда существовавших сферах общения. Слабая дифференцированность сфер общения, связь обряда, магического заговора с основным занятием племени по добыванию средств существования, отсутствие сословия жрецов – все это препятствовало обособлению каких-либо наддиалектных форм, становлению языковых стандартов типа поэтических формул и т.п. Это не означает, однако, что племенной диалект всегда оставался монофункциональным. Более поздние данные и косвенные свидетельства позволяют предполагать, что еще до гибели родо-племенных институтов, в ту эпоху, которую Энгельс определял как высшую ступень варварства, создавались условия, способствовавшие развитию определенных типов обработанного языка.

Усиливающаяся внутренняя стратификация племенной организации, появление жрецов, выделение и обособление дружины и ее вождя способствовали дифференциации разных сфер общения, а тем самым полифункциональности диалекта и его стилевому расслоению. В обрядовых церемониях, в эпических песнях, в устном праве постепенно оформлялись дифференциальные признаки разновидностей обработанного языка. В какой степени формировавшиеся стилевые особенности языка «высших сфер коммуникации» с самого начала противопоставлялись племенной обиходно-разговорной речи, остается неясным. Но можно предполагать, что в системе самого диалекта происходило постепенное накопление дифференциальных признаков обработанных форм языка, способствовавшее их функционально-стилистическому обособлению от обиходной речи. Выработка традиционных приемов, в частности, стилистических шаблонов-формул[313], определявших известную устойчивость языка «высших сфер общения» в отличие от подвижности обиходной речи, сама по себе предполагала длительное развитие. Связанная с этой устойчивостью «архаичность» языка «высших сфер коммуникации» также является результатом длительного развития. Сложность структуры племенных объединений, стоявших на пороге цивилизации, способствовала появлению разных типов так называемых наддиалектных койне. Значительным фактором в этих условиях являлось и создание письменности.

В последнее время ряд авторов отмечал известную пестроту диалектных признаков в языке крито-микенских надписей линеарного письма. Это позволило В. Георгиеву, А. Бартонеку и И.М. Тронскому рассматривать язык надписей как деловое и административное койне ахейских государств II тысячелетия до н.э.[314] И.М. Тронский полагал, что уже тогда существовала некая наддиалектная норма. Показательно, что и язык древнегреческой эпиграфики определялся как своеобразное официальное койне, обособлявшееся до некоторой степени от многообразия узкодиалектных вариантов. Однако эти факты характеризуют языковые отношения, весьма далекие от родо-племенного строя американских ирокезов, охарактеризованного Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства».

Открытие крито-микенской культуры и крито-микенского письма, повлиявшее и на характеристику языка гомеровского эпоса[316], показало сложность социальной структуры ахейских государств, действительно далеко ушедших в своем развитии от американских племен, описанных впервые Морганом.

Для вопроса об исторических условиях появления обработанных форм языка существенно то, что приведенные данные характеризуют ту относительно позднюю ступень общественного развития, когда племя и диалект уже не совпадают, когда в результате разного рода объединительных процессов оказывается возможным как смешение племен, так и объединение диалектных признаков в разных типах наддиалектной речи. Это – канун формирования народности и постепенного превращения диалекта в территориальную подсистему определенного языкового континуума (языка народности).

В истории германских племен и народностей становление и развитие наддиалектных форм было в известной степени соотнесено с теми процессами диалектных смешений и взаимодействий, которые были обусловлены разрушением старых племенных группировок в результате длительных миграционных процессов.

Достигнув своего апогея в период Великого переселения народов, эти процессы относительно слабо коснулись Скандинавии, но в корне изменили конфигурацию германского ареала к западу от Эльбы. Не случайно множество этнонимов, упоминавшихся римскими авторами в первые века нашей эры, исчезают в последующие столетия, подобно тому как исчезли приводившиеся Тацитом и Плинием имена херусков, семнонов, квадов и многих других племен. В военных походах против Римской империи объединялись разные племена; возникавшие на этой основе племенные объединения типа готского племенного союза в конце IV в., во главе которого стоял конунг Эрманарих, не были устойчивыми, как не были устойчивы и первые варварские королевства, оформлявшиеся на завоеванных территориях (ср. тюрингское королевство, королевство алеманнов, королевство готов в Италии) и т.д. Переселения продолжались и на завоеванных землях, так что одна и та же территория переходила из рук в руки, как это было в Вестфалии, где в V в. франки были вытеснены саксами, или в Рейнской и Майнской Франконии, где алеманнские земли были захвачены франками.

Завоевание территории, однако, не сопровождалось полным уходом прежних поселенцев. Языковые данные позволяют обнаружить на этих землях интенсивные диалектные смешения, взаимодействие и сосуществование на одной территории разных диалектных систем. В частности, не случайно так называемое второе передвижение согласных обнаруживается из всех франкских владений ранее всего на территории, прежде принадлежащей алеманнам, т.е. именно тем племенам, для которых данный фонетический сдвиг был автохтонным.

В результате миграций, повторных переселений, военных походов происходили резкие изменения в конфигурации германского ареала, что непосредственно отразилось на положении племенных диалектов: разрушение старых племенных группировок, создание так называемых Großstämme – «больших племен», представлявших собой новые образования, нарушало исконные связи диалекта и племени, создавая новые, значительно более сложные языковые отношения[317]. Они определялись усиливающимся взаимодействием и смешением диалектов. Переплетение диалектной дифференциации и интеграции создавало пестрые диалектные ландшафты, где сталкивались и сосуществовали разные диалектные варианты, как это, в частности, происходило на территории франкского диалекта.

Древнейшие памятники на германских языках, готская библия и рунические надписи, воплощают два пути развития наддиалектных форм еще до формирования феодальных государств. Но и в том, и в другом случае перед нами письменный язык, по самой своей природе склонный к известному обособлению от диалекта. К тому же первый памятник – переводный, как и многочисленные ранние памятники на так называемых древних германских диалектах, – его тематика, лексика и синтаксис отражают тенденции, чуждые традициям языка эпической поэзии и древних сказаний, которые, по свидетельству древнего историка Иордана, существовали у готов, как и у других германцев.

Язык готской библии, дошедшей до нас в нескольких рукописях V – VI вв. из Италии, в равной степени как и богословский трактат «Skeireins», поражают своей униформированностью. Даже в тех случаях, когда разные рукописи дают параллельный текст, незначительные расхождения не затрагивают основных фонетико-морфологических особенностей. Орфографические варианты, довольно распространенные, особенно при сравнении разных рукописей, частично, быть может, отражали наслоение нескольких разновременных письменных традиций: так может быть объяснено варьирование написаний ei [i:] / e [e:], u / o в одних и тех же словах, поскольку для восточногерманского ареала, к которому относился и готский, характерна была тенденция к повышению e, o[318]. Сопоставление с готскими купчими из Неаполя и Ареццо VI в. не дает существенных отклонений, показательно в частности сохранение -s в им. падеже -ja-основ: ср. bokareis ‘книжник’. Тем самым в готских религиозных памятниках был представлен письменный язык, обладавший в целом устойчивой традицией, своеобразной нормой, предположительно восходившей к IV в., язык, распространенный также в деловой практике готского королевства в Италии[319]. Само оформление текста евангелия указывает, однако, на то, что он читался вслух.

Для характеристики закономерностей этого письменно-фиксированного языка в его соотношении с обиходной речью, звучавшей в готском королевстве Теодориха, показательны прежде всего некоторые черты самого письменного языка. Так, например, сложные синтаксические конструкции, особенно распространенные в Посланиях и в богословском трактате, являются, очевидно, кальками подлинника, чуждыми обиходной речи. В склонении заимствованных слов, особенно имен собственных, появляются не готские словоизменительные формы. Заимствованная религиозная терминология, наряду с лексическими единицами, включенными в готские морфологические типы и, возможно, получившими распространение в обиходно-разговорной речи, включала «ученые» заимствования; значительный пласт философско-религиозной терминологии в языке Посланий и богословского трактата является плодом усилий переводческой деятельности и характеризует определенный функциональный стиль письменного готского языка. Иными словами, здесь проявлялись те особенности языка переводной письменности у ранее бесписьменного народа, которые наблюдаются позднее в разных европейских странах.

Однако статус готского письменного языка определяется не только этим, но и положением самого готского среди разных германских диалектов остготского королевства, а также использованием готской библии за пределами этого королевства. В VI в. Прокопий, в течение многих лет соприкасавшийся с племенами, защищавшими вместе с готами свою территорию от Византии, отмечал, что готские племена, т.е. племена, сражавшиеся в этой войне, к которым он кроме готов относил везиготов, гепидов и вандалов, а также скиров и ругиев, имели одну религию – арианскую и один язык, так называемый готский. К более раннему периоду, к эпохе, предшествующей образованию остготского королевства, относится свидетельство Приска Панийского, посетившего в начале V в. резиденцию гуннского вождя Аттилы в Паннонии.

Здесь готский, наряду с гуннским и латинским, выступает в функции языка межплеменного общения, своего рода lingua franca той эпохи или межплеменного койне. Возможно, что это положение готского языка среди языков варварского мира и объясняет то внимание, которое ему уделяла римская церковь.

Что касается языка готской библии, то он, в свою очередь, в течение ряда веков выполнял функцию особого религиозного койне германского мира. Как известно, готы были арианами. В V – VI вв. арианство становится средством объединения варваров против римской империи и римского духовенства. В Галии, Испании, Тюрингии, на территории, где жили алеманны, всюду правили арианские вожди и короли, и арианская церковь была господствующей. Туда же, куда попадало арианство, эта lex gotica, по словам римлян, туда проникала и готская письменность, а с ней и готский язык. Даже в IX в., когда уже давно погибло готское королевство, а арианство жестоко преследовалось, в одной южнонемецкой рукописи (так называемой Алкуиновой рукописи) приводятся, наряду с готским алфавитом, образцы готского текста из евангелия от Луки – свидетельство устойчивости готской традиции.

Таким образом, наиболее ранние подробные данные о существовании наддиалектных форм в пределах германского ареала, связаны с готами, причем, по-видимому, наряду с письменно-религиозным койне, существовало и устное наддиалектное койне межплеменного общения. Только первое из них было связано с функционально-стилистическим обособлением от обиходной речи, характерным для языка письменности, а также для любого типа обработанного языка. Высказывавшиеся в литературе предположения о возможных связях языка готской христианской письменности с традицией устной поэзии[321] являются интересной, но не доказанной гипотезой. По своей лексике и стилистико-синтаксическим приемам этот первый образец христианской литературы на германском языке резко отличается от лексических и стилистических особенностей германского эпоса. Показательны в этом аспекте различия между эпической традицией и языком христианской переводной литературы на немецком и английском языках.

В иных условиях и под влиянием иных факторов оформился язык рунических надписей, сохранявший в течение ряда веков свои лексико-стилистические особенности. Единство языка рунических надписей, как справедливо отмечалось в литературе, выражалось в трафаретных формулах и типичных фразеологизмах, в особой сакральной лексике, в использовании аллитерационного стиха[322]. Поскольку сами рунические знаки не были письмом в обычном значении слова и им приписывалось магическое действие, постольку, по-видимому, такова же была и роль рунических надписей. Однако все относящееся к диалектно-социальной характеристике этого языка остается до настоящего времени дискуссионным. Гипотеза, что в рунических надписях представлено своеобразное наддиалектное койне, применима в большей степени к надписям VI – VII вв., когда явно выступает на фоне регионального варьирования архаизирующий характер трафаретных формул, содержащих формы, вышедшие из употребления. Вопрос о том, было ли это койне первоначально, т.е. во II – III вв., связано с конкретным племенным языком, например герульским, являвшимся по мысли В. Краузе своеобразным lingua franca рунических надписей, или оно с самого начала имело социально-наддиалектный характер, выходит за рамки данной статьи. Важным в общем плане является наличие иного, чем у готов, пути оформления наддиалектной формы в письменной фиксации, связь с трафаретом заговора и обрядов (ср. древненемецкие Мерзебургские заклинания) и через поэтическую форму аллитерационного стиха с германской эпической поэзией.

В этом случае функционально-стилистическая специфика была, по-видимому, обусловлена местной традицией языка таких сфер коммуникации, как обряд, заговор, эпическая поэзия. Впрочем, обработанные формы языка этого типа отнюдь не обязательно предполагают обособление от диалекта. Языковая ситуация, сложившаяся в средневековой Исландии, хотя и представляет бесспорно особый случай, вследствие изолированного географического положения этой страны и характера ее колонизации, служит, однако, примером структурной близости языка эпической поэзии – Эдды – и художественной прозы с обиходным языком, представлявшим собой один из скандинавских колониальных диалектов, который почти не знал регионального варьирования.

Что же касается собственно наддиалектных форм, как обработанных, так и обиходных, то для их развития благоприятной почвой являлось взаимодействие диалектов или, точнее, диалектных ареалов, своеобразное в разные исторические периоды.

Становление и развитие наддиалектных форм в феодальной Германии обнаруживает явную соотнесенность с взаимодействием разных диалектных ареалов. Поскольку же диалектный ареал с развитием разных типов обработанных форм языка и наддиалектных койне обычно включал не только диалект в собственном смысле слова, но и другие региональные формы языка (в том числе на определенном этапе и местную письменную традицию), постольку взаимодействие диалектных ареалов может проявляться дифференцированно в разных сферах общения. Иными словами, взаимодействие диалектных ареалов проявляется не только в диалектном смешении или распространении какого-либо явления из первоначального очага на соседние диалекты, как это было со вторым передвижением согласных, но и во взаимодействии наддиалектных письменных и устных форм.

Несколько схематично можно утверждать, что первый тип взаимодействия преобладал в эпоху раннего средневековья, второй – начиная с XII в., хотя на разных территориях Германии процессы эти не были тождественными. Достаточно в этой связи сослаться на относительно позднее смешение диалектов в колонизованных областях восточно-средней Германии. Вместе с тем в эти два периода обозначается различие и в положении языка «высших сфер коммуникации» – литературы, религии и права. Положение немецкого языка в этих сферах общения в эпоху раннего феодализма в значительной степени определялось тем обстоятельством, что здесь в функции наддиалектных языковых форм широко использовалась и даже господствовала латынь. Постепенное вытеснение латыни, наблюдавшееся уже в XII в., проникновение родного языка в проповедь, а несколько позднее в право и делопроизводство, расцвет поэзии способствовали развитию наддиалектных типов речи. На уровне необработанных форм процесс этот связан с усилением средневековых городов, где складывались городские койне. Немаловажным фактором являлось и усиление социальной стратификации языка, в связи с чем, например, в период расцвета рыцарской культуры обработанные наддиалектные формы как высшая языковая форма господствующего класса противопоставлялись языку народных масс.

Вопрос об языковых отношениях эпохи раннего средневековья и статусе наддиалектных форм остается во многом неясным и спорным. Древненемецкие памятники, как переводные, так и оригинальные, имеют ярко выраженную региональную окраску. В языке каждого памятника бесспорно отражается некая совокупность признаков определенного диалектного ареала, что и позволяло их рассматривать как памятники на диалектах. Однако в литературе справедливо отмечалась нетождественность языка этих памятников собственно диалекту, функционирующему в обиходно-разговорой сфере[323]. Утверждение это бесспорно в применении к функционально-стилистическим особенностям: в лексике, фразеологии, синтаксисе относительно многочисленной переводной, а частично и оригинальной богословской литературы, сказывалось значительное влияние латинских образцов. Если неологизмы такого типа, как

heilant ‘спаситель’,

touffen ‘крестить’,

вместе с христианской религией проникали в народные массы, то единицы типа

spâhida = лат. sapientia ‘мудрость’,

wîstuom = лат. prudentia ‘знание’, ‘ум’, ‘мудрость’ (Tatian),

wizentheit = scientia ‘наука’, ‘знание’,

marcha = determinatio ‘определение’,

wist = substantia, ‘субстанция’,

wîolichi = qualitas ‘качество’,

gewahst = quantitas ‘количество’ (Notker)

остаются чаще всего окказиональными образованиями, вызванными к жизни необходимостью найти немецкие эквиваленты терминам христианской церкви на латинском языке.

Значительно сложнее вопрос о фонетико-грамматических и лексических изоглоссах в распределении исконного германского фонда. Сложность заключается в том, что отсутствуют необходимые материалы для суждения о том, каково соотношение региональных признаков того или иного памятника и связанного с ним диалектного ареала. Следует ли, например, наличие в языке франкского Татиана таких синонимов, как

brunno и pfuzzi / fuzze ‘колодец’, ‘источник’,

рассматривать как отражение диалектных изоглосс или же это особенность языка письменности определенного ареала? Brunno относится к общегерманской лексике, тогда как второй синоним из древненемецких памятников встречается еще только у франкского Отфрида, но имеет этимологические параллели в древнеанглийском pytt и средненижненемецком put. Отражают ли орфографические варианты pf / f (ср. приведенный выше пример) только неустойчивость орфографии или процессы, связанные с освоением на письме инодиалектной аффрикаты? Наконец, как должны быть осмыслены следующие диалектные варианты в языке франкского Татиана: южн. er, сев. he и скрещенное her, или диалектные дублеты ther / tie ‘тот’, uuo / uueo ‘как’ и т.д.? Является ли это отражением процессов, характерных в то время для франкского ареала или здесь сказалась письменная практика такого центра монастырской культуры, как Фульда, т.е. отразились наддиалектные тенденции? Нельзя в этой связи не учитывать и того обстоятельства, что диалекты VIII – IX вв. отнюдь не были простыми племенными диалектами времен Тацита и Плиния. Они формировались в результате объединительных тенденций в языке тех новых этнических образований, которые вошли в историю под именем франков, саксов и т.д., чем может объясняться и существование дублетов.

По традиции язык Татиана рассматривался как восточнофранкский диалект. Сопоставление изоглосс на карте современных диалектов и языка этого памятника позволяет обнаружить значительный параллелизм в тенденциях распространения определенной группы явлений, в том числе и отмеченных выше. Но этот параллелизм все же не дает исчерпывающего ответа о состоянии данного диалектного ареала в VIII – IX вв. и о соотношении письменного языка и диалекта в основных структурных признаках, не связанных с функционально-стилистическими особенностями, появление которых обусловлено самим процессом создания письменности с новой тематикой. Наличие в некоторых памятниках гиперкорректных форм, обычно являющихся показателем наддиалектных тенденций, свидетельствует, очевидно, о стремлении исключать из письменного языка определенные диалектные особенности. Так, например, в языке древненижненемецких псалмов (IX в.?) встречаются формы с ложным ft:

sufte вм. suchte ‘искал’,

gesifte вм. gesichte ‘лик’,

где ft ошибочно вводится в результате стремления исключить диалектный переход ft > cht типа

kraft > kracht ‘сила’[324].

Этих данных, впрочем, недостаточно для подтверждения гипотезы о существовании наддиалектного койне на франкской основе еще при дворе Карла Великого и его преемников[325].

Поход духовенства против древней поэзии обусловил обрыв естественного развития обработанных форм языка. Поэтому в эпоху раннего средневековья в Германии, по-видимому, не сложились еще региональные письменные койне наддиалектного типа. Слишком разрознены и не связаны с прежней устной поэтической традицией были первые попытки создания нового письменного языка. Эта черта в значительной степени отличает язык немецкой письменности VIII – XI вв. от языка литературы последующего периода, когда оформлялись определенные региональные варианты литературного языка; но тем самым язык ранней немецкой письменности отличается и от готского и рунического койне, рассмотренных выше. В этих условиях появление наддиалектных лексических пластов и формирование не свойственных диалекту синтаксических шаблонов образуют как бы начальную стадию, первое звено обособления письменного языка от диалекта, о чем свидетельствует и стремление переводчика нижнерейнских псалмов избегать определенные диалектные явления.

Иные признаки характеризовали язык тех немногих памятников, которые в той или иной форме продолжали традиции устной германской эпической поэзии. К ним относятся единственная, дошедшая до нас древненемецкая песнь «Hildebrandslied» и древнесаксонские эпические поэмы «Heliand» и «Genesis». «Heliand» привлек внимание Ф. Энгельса[326] сочетанием древнесаксонских и древнефранкских признаков. Последовательно разграничивая в письменном языке диалектное варьирование, обусловленное смешением или взаимодействием диалектов[327], от тех случаев, когда включение инодиалектных признаков было вызвано особенностями диалекта переписчика, Энгельс приписывал франкские элементы в так называемой Коттонской рукописи «Heliand»-а преимущественно писцу[328]. Следует в этой связи указать, что сочетание признаков разных диалектных ареалов, в равной степени как и упоминавшееся выше исключение узкодиалектных явлений, может свидетельствовать также о наличии объединительных тенденций, характерных для разных типов наддиалектных форм. Важным источником для изучения этих процессов является древнесаксонский «Heliand». Язык этого памятника, написанного в стиле древнегерманской эпической поэзии аллитерационным стихом, но на христианскую тематику, привлекал внимание многих исследователей: одной из особенностей этого языка являлось сочетание признаков древнесаксонского, шире – ингвеонского и древненемецкого ареалов, к тому же нетождественное в разных рукописях. Вопрос о том, какие явления должны быть отнесены к языку подлинника и что является позднейшими вкраплениями переписчика, в равной степени как и проблема локализации памятника, были предметом многих работ[329]. Не касаясь истории вопроса о соотношении языка автора и переписчика, а также проблемы «исконно западно-германской лексики» в языке «Heliand»-а, так как все это требует специального исследования, можно, однако, предполагать, что в памятнике, написанном аллитерационным стихом, лексика бесспорно является наиболее устойчивым элементом: на нее вряд ли распространялся произвол переписчика. Поэтому сочетание в лексике «Heliand»-а, причем и в лексике, стилистически связанной эпической традицией, разнодиалектных элементов, отражает закономерности языка оригинала. Ограничимся некоторыми примерами. Из трех синонимов, обозначающих небо, два – heban и radur – этимологически тождественны др.-англ. heofon, rodor; третий – himil – встречается только в древненемецких памятниках (в готск. и др.-исл. та же основа с другим суффиксом – готск. himins, др.-исл. himinn). В сложных образованиях, типичных для эпической поэзии, употребляются как heban, так и himil; ср. heban-kuning, тождественное др.-англ. heofon-cyning (стих 6, 26, 278) ‘господь’ – букв. ‘небесный король’, heban-rîki, др.-англ. heofon-rice (стих 2645, 5391 и т.д.) ‘царство небесное’, но встречается и himil-kuning (стих 2661) и himil-rîki, тождественное др.-в.-нем. himil-rîchi у Отфрида.

Бесспорно, общность с древнеанглийскими образцами преобладает: например, из четырех синонимов, обозначающих море, geban тождественно др.-англ. geofon, lagu- в сложных образованиях типа lagu-liðandi ‘путешествующий по морю’ тождественно др.-англ. lagu, a sêo и meri относятся к общегерманской лексике. Но в ряде случаев с общегерманским словом конкурирует верхненемецкий синоним: ср. stên и felis ‘камень’, ‘скала’; первый относится к общегерманской лексике, второй встречается только в верхненемецком ареале; включение felis связано с варьированием в пределах аллитерационного стиха, ср.

где an felis, an hardan stên содержат простое повторение. Точно так же из двух основ dunkar ‘темный’, ‘мрачный’ и finistar ‘темнота’, ‘мрак’, встречающихся в памятнике, первая регионально не ограничена, вторая специально связана с немецким ареалом. Для связей с верхненемецкой языковой традицией показательны и такие аллитерационные пары, как glîtandi glîmo ‘сверкающее сияние’, где оба элемента встречаются только в немецком ареале.

Однако общность с древнеанглийской традицией господствует в сложных образованиях, т.е. в производных словах как христианской, так и эпической лексики, причем тождественны не только модели, но и их лексическое заполнение – ср. синонимы, обозначающие группу людей, дружину, человечество:

др.-сакс. man-werod, erl-skepi, irmin-thiod и др.-англ. man-weorod, eorl-scipe, eormenðêod;

др.-сакс. eli-thioda ‘чужестранец’, ‘язычник’ и др.-англ. el-ðēod;

др.-сакс. inwid-nîð ‘вражда’ и др.-англ. inwit-nið с тем же значением;

gibod-skepi и др.-англ. ge-bod-scipe ‘учение’, ‘послание’;

mên-scaðo и др.-англ. mān-sceaða ‘вредитель’, ‘дьявол’

и т.д. Особенно показательно полное тождество сложных образований типа кенингов, ср.

‘вождь’, ‘король’: др.-сакс. bôg-gebo и др.-англ. bēah-gifa ‘дарящий кольца’;

‘рана’: др.-сакс. billes biti и др.-англ. billes bite ‘укус меча’.

Тесные связи с традициями древнеанглийской письменности подтверждаются, в частности, некоторыми графическими особенностями.

Общие черты стилистически маркированной части лексики «Heliand»-а с подобной же лексикой древнеанглийского ареала, в равной степени как и особенности графики, по-видимому, объясняются историей фульдского монастыря, где был создан памятник. Как известно, этот монастырь, ставший в IX в. своеобразным литературным центром, был основан в VIII в. группой англо-саксонских миссионеров во главе с Бонифацием. Связь с Британией сохраняется и в IX в. при его преемнике Храбане. Показательно, что второй древнесаксонский памятник – «Genesis», по языку и стилю примыкавший к «Heliand»-у, а возможно, принадлежавший тому же автору, был переведен на древне-английский; тем самым подтверждается взаимодействие саксонской и англо-саксонской культурной и языковой традиций. Что касается автора «Heliand»-а, то предположительно его родным диалектом был древнесаксонский диалект Эльбостфалии, района около Хальберштадта и Мерзебурга, по-видимому, уже в те далекие времена обнаруживавший некоторые «несаксонские» черты. В языке эпоса отразились как старые связи саксонского диалектного ареала с диалектами других племен побережья (фризы, англы, юты), предшествующие заселению Британии в V в., так и более поздние англосаксонские литературные влияния, особенно показательные для христианской лексики. Но, вместе с тем, и этому очевидно способствовало как окружение фульдского монастыря, так и включение саксов во франкское королевство, автор «Heliand»-а обогатил вариационные возможности языка эпоса, включив элементы древневерхненемецкой лексики и усилив тем самым его наддиалектную специфику. В этом отношении автор «Heliand»-а является предтечей тех поэтов XII – XIII вв., которые сознательно преодолевали ограниченность родного диалекта, сочетая заимствованные разнодиалектные элементы. Возможно, что этот второй путь становления наддиалектных форм в ранней письменности средневековой Германии отражает влияние традиции древнегерманской эпической поэзии. Характеристика наддиалектных элементов в эпической поэзии на германских языках нуждается, однако, в специальном исследовании и выходит за рамки данной статьи.

Положение наддиалектных форм принципиально меняется к XII в. в связи с упрочением единства немецкой народности и ее языка.

Проницаемость диалектных ареалов, максимальная генетическая общность фонетического строя, словарного состава и грамматики, общность основных тенденций развития синтаксиса и морфологии, включая словообразование, формируют единство языка народности, несмотря на характерную для феодализма бóльшую или меньшую разобщенность территориальных владений. В Германии осознание этого нового единства получило отражение в языке. Так, впервые в памятнике 1100 г. («Annolied») встречается выражение Diutsche lant для обозначения германского государства и Diutschiu liute, Diutschi man – для обозначения немецкой народности в целом в отличие от названий жителей отдельных феодальных земель, сохранявших старые наименования франков, саксов, швабов, баваров и т.д. За сто лет до этого появляется и общее название немецкого языка в его противопоставлении латыни (у Ноткера). Оно сохраняется и в последующие столетия как обозначение совокупности региональных вариантов, представленных разными типами речи – письменными и устными обработанными формами, городскими койне и так называемыми территориальными диалектами. Эти региональные варианты, получившие у поэта Гуго фон Тримберга название lantsprachen ‘языки земель’, устойчиво осознаются как частные подсистемы целого. Но при этом никакой единой наддиалектной системы в феодальной Германии не существовало.

Имевшиеся типы обработанного языка, представленного разными устными и письменными жанрами, обнаруживают непосредственную связь с отличительными признаками соответствующих диалектных ареалов: не только «Eneide» лимбуржца Генриха фон Фельдеке, но и поэзия рейнского круга в XII – XIII вв., в равной степени как и документы из Кельна или Франкфурта на Майне XIII в. совершенно четко отражают местные языковые особенности, что и отличает их язык от языка соответствующих жанров из других ареалов[330]. Чем ближе структуры двух диалектов, например баварского и алеманнского, тем меньше различия и в языке, функционирующем в высших сферах общения, и наоборот, наиболее значительны различия в языке литературы и канцелярских документов отдаленных диалектных ареалов. Эти региональные наддиалектные формы, функционирующие в художественной литературе, в философии и богословии, в деловой прозе и юридических книгах, являются областными вариантами литературного языка. Несмотря на наличие относительной устойчивости локальной традиции, отчетливо выступает отказ от местных особенностей или использование форм, заимствованных у других поэтов или из другой канцелярской традиции. Так, например, Генрих фон Фельдеке употребляет в рифме такие инодиалектные верхненемецкие формы, как

sprach ‘говорил’ – sach ‘видел’,

zage ‘робкий’ – verzagen ‘робеть’,

и наоборот, то обстоятельство, что первый стихотворный роман был связан с нижнефранкским ареалом, а черты рыцарской культуры раньше оформились на северо-западе, привело к превращению некоторых нижнефранкских диалектных элементов в инвентарь языка рыцарской поэзии, независимо от той территории, где возникло то или иное произведение:

wapen = wafen ‘оружие’,

ors = ros ‘конь’,

blide ‘радостный’,

суфф. -ken, -sei / -sche и т.д. проникают в язык поэтов юга Германии. В связи с этим характерно и использование одним и тем же поэтом диалектных вариантов

gân / gên ‘идти’,

stân / stên ‘стоять’,

nâ / nâch, ‘близко’,

begann / begunde ‘начал’ и т.д.

Обособлению от диалекта в значительной степени способствовали шаблоны-формулы, специфичные для разных типов обработанной речи. В рыцарской поэзии эти шаблоны были связаны с широким использованием заимствованной из французского языка лексики узкосословного характера (что в частности и подтверждается ее исчезновением из немецкого языка с упадком рыцарства). В деловой прозе взаимодействие разных канцелярских традиций было особенно интенсивным, чему немало способствовал и тот факт, что в одной и той же канцелярии подготавливались документы, направлявшиеся в разные районы Германии. Так, например, среди документов из Магдебурга можно выделить документы на нижненемецком канцелярском языке с незначительными верхненемецкими вкраплениями, верхненемецкие документы с немногочисленными нижненемецкими формами.

Сочетание разных диалектных вариантов в одних случаях отражает взаимодействие диалектных ареалов, в других взаимодействие чисто литературных или канцелярских трациций. Так, например, употребление у Фельдеке в рифме инодиалектных передвинутых форм ich, mich, ouch возвратного местоимения sich, а также wir ‘мы’ параллельных форм he // her, de // der обусловлено особенностями лимбургского ареала, расположенного между Брабантом и Фландрией, с одной стороны, и Кельном – с другой, чем и объяснялось смешение диалектных признаков. Точно так же сочетание юго-восточных и юго-западных признаков в языке литературы и деловой письменности Аугсбурга объяснялось самим местоположением этого города в центре излучений двух ареалов: швабского и баварского. Но приведенные выше рифмы у Фельдеке, использование поэтами разнодиалектных вариантов или включение в документы франкских городов чуждых им написаний (t вместо d типа tun ‘делать’, gottis ‘бога’ – Вормс, pf в начале слова – Франкфурт-на-Майне, сохранение -cht – Вормс и т.д.) свидетельствуют об инодиалектных влияниях на уровне «высших сфер общения»[331]. Осложнение структуры диалектных ареалов вследствие развития разных типов наддиалектных форм приводило к обособлению изоглосс в обработанных типах речи от диалектных изоглосс в узком значении этого слова. Совершенно четко это проявилось в XV в.[332], но начало процесса наблюдается и ранее. Включение инодиалектных форм сопровождалось нередко стремлением исключать собственные местные явления, причем частично разрыв между локальными письменными и устными формами объяснялся устойчивостью письменной традиции, не допускавшей включения диалектных инноваций.

Дополнительным фактором в развитии наддиалектных форм на базе объединения разнодиалектных признаков в XII – XIII вв. явилось усиление городов, приобретавших все большее значение не только в экономической, но и культурной жизни феодальной Германии. В городах с их пестрым составом населения складываются городские койне – наддиалектный тип необработанного языка; ярким образцом такого койне являлся язык города Аугсбурга, сыгравший значительную роль в позднейших языковых объединительных тенденциях периода, связанного с формированием национального языка.

Развитие наддиалектных форм в пределах отдельных ареалов вело к изменению положения диалекта и наддиалектных типов языка еще в донациональный период. В каждом ареале индивидуально, в зависимости от комплекса факторов, осуществляется общая тенденция развития, способствовавшая снижению социальной значимости диалекта и сфер его применения за счет усиления позиции наддиалектных форм немецкого языка. Немаловажную роль здесь играло и постепенное вытеснение латыни из деловой письменности и некоторых других сфер общения.

Даже ограниченный материал данной статьи показывает, насколько своеобразными были пути оформления наддиалектных типов речи не только в истории разных германских языков, но и в разные периоды развития одного немецкого языка. Множество экстралингвистических и собственно языковых факторов определяли многообразие этих процессов.

Существенным является то обстоятельство, что

1) становление наддиалектных форм речи на основе объединения разных диалектных признаков, а также отказ от строевых признаков конкретного диалектного ареала, и

2) функционально-стилистическое обособление обработанных форм языка

представляют собой две разные, хотя часто и переплетающиеся линии развития.

Функционально-стилистическое обособление обработанных форм языка высших сфер коммуникации от диалектной обиходно-разговорной речи может осуществляться и вне сочетания разнодиалектных признаков. Становление же наддиалектных койне, как устных, так и письменных, предполагает чаще всего отказ от узкорегиональной системы и сочетание разнодиалектных признаков, независимо от большей или меньшей степени функционально-стилистического обособления.

В сокровищнице марксистской литературы работа Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства»[333] занимает одно из самых почетных мест. В нашей стране она относится к числу наиболее читаемых произведений классиков марксизма. За годы Советской власти эта работа издавалась 96 раз на 30 языках общим тиражом 3 миллиона 637 тысяч экземпляров. И это не случайно. Глубина научной мысли сочетается в этой работе с простотой и ясностью изложения, и она с неослабевающим интересом читается от начала до конца не только этнологами и социологами, но всеми, кого занимают проблемы истории человеческого общества.

Велико методологическое значение работы Энгельса. В ней последовательно и блестяще проводится марксистский принцип, а именно: социальные институты следует изучать в их генезисе и развитии. В этом отношении «Происхождение семьи, частной собственности и государства» сохраняет значение образца для всех гуманитариев, в том числе и для языковедов, поскольку язык есть также один из социальных институтов.

Оспаривая взгляды современной ему буржуазной науки, будто семья, частная собственность и государство являются извечными и неизменными категориями, Энгельс показывает, что эти институты возникают в определенных исторических условиях и проходят в своем развитии ряд этапов, обусловленных в конечном счете уровнем производительных сил общества и производственными отношениями.

За время, прошедшее после опубликования работы Энгельса, достоянием науки стали новые обширные этнографические материалы из всех стран света. Эти материалы дополнили во многом нарисованную Энгельсом картину, но не поколебали основных положений его труда.

Ряд этнографических работ, появившихся в наше столетие, в частности посвященных так называемым классификационным системам родства, дают прямое подтверждение основным идеям Энгельса, и, если бы он был жив, он отнесся бы к ним с таким же вниманием и интересом, с каким он встретил в свое время появление книг Бахофена «Материнское право» и Моргана «Древнее общество», которые, как известно, дали толчок к написанию «Происхождения семьи, частной собственности и государства».

Наряду с Бахофеном, Морганом и другими западными авторами Энгельс неоднократно ссылается на исследования русского ученого Максима Ковалевского, давая им высокую оценку. Стоит отметить, что выводы М. Ковалевского основаны в значительной мере на осетинском материале. Вместе со своим другом, Всеволодом Миллером, Ковалевский много путешествовал по Осетии, изучая семейные и родовые отношения и обычное право осетин. В первом издании «Происхождения семьи…» Энгельс пользовался предварительными публикациями Ковалевского, но для последующих изданий он располагал уже вышедшей на французском языке в Стокгольме его работой «Tableau des origines et de l’évolution de la famille et de la propriété» (1890), a также двухтомным сводным трудом на русском языке, озаглавленном: «Современный обычай и древний закон. Обычное право осетин в историко-сравнительном освещении» (М., 1886).

За прошедшие с того времени 80 лет накоплен обширный новый материал о семейном и общественном строе народов Кавказа, в том числе осетин. Опубликован ряд обобщающих работ[334]. В обиход науки вошли памятники богатого осетинского фольклора, прежде всего монументального народного эпоса о героях «Нартах». В этих памятниках хранятся черты социальной архаики, давно отошедшие в прошлое в живом быту. Весь этот материал дает новые яркие иллюстрации к идеям Энгельса о развитии древнего общества. Тезис о том, что язык и фольклор, обряды и обычаи могут хранить следы весьма древних социальных структур и служить, таким образом, ценным историческим источником, получает на осетинском материале разностороннее подтверждение.

Мы остановимся вкратце на двух темах: на пережитках матриархата и на терминах родства.

В предисловии к четвертому изданию «Происхождения семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс отмечает, что до появления труда Бахофена «Материнское право» в исторической науке патриархальную семью считали самой древней формой семьи. Лишь постепенно и не без сопротивления утвердился взгляд, что патриархальной семье предшествовала исторически матриархальная семья и матриархальный род. Но и сейчас делаются попытки отрицать универсальность матриархальной фазы, приписывая ее только некоторым, притом исключительно земледельческим племенам, тогда как для древних скотоводов, таких как «арийские» племена, будто бы искони был характерен патриархальный строй. Осетинский материал полностью опровергает эту антинаучную завуалированно расистскую концепцию. Будучи и «арийцами» и древними скотоводами, осетины хранят, однако, в эпосе и в некоторых обычаях и обрядах неопровержимые черты матриархальных отношений в прошлом.

Нартовский эпос сформировался окончательно в патриархально-родовом обществе, и, разумеется, никакого матриархата в чистом виде мы там уже не находим. Патриархальная идеология и практика решительно преобладают. Герои зовутся обычно по имени своих отцов, а не матерей. При заключении брака жена переходит в дом мужа и т.п. Тем показательнее, однако, что черты более ранних отношений настойчиво проглядывают в древнейшем ядре эпоса. Начать с того, что центральной фигурой во всей эпопее оказывается не мужчина, а женщина, мудрая Сатáна. Она выступает как истинная мать народа, центр и средоточие нартовского мира. К ней сходятся все нити. Без ее участия и совета не обходится ни одно знаменательное событие. У нее хранятся запасы пищи на случай нужды, и, когда Нартов постигает голод, она кормит их из этих запасов. Из этнографической литературы мы знаем, что именно так обстоит дело в матриархально-родовом хозяйстве:

Женщина выступает обычно в нартовском эпосе как существо сильное и властное, пользующееся большой личной свободой и самостоятельностью. В сказании о женитьбе Батраза героиня бесцеремонно высмеивает и отвергает претендентов на ее руку и выбирает мужа по своему усмотрению.

Сатáна берет на себя инициативу в браке с Урузмагом и добивается своего наперекор общественному мнению. Когда Урузмаг находится в длительном отъезде, она открыто посылает людей, чтобы ей отыскали и привели другого мужчину. Урузмаг, узнав об измене Сатáны, сохраняет полное спокойствие. Никаких упреков, никаких сцен ревности[336]. Все это черты, несовместимые с патриархальной и моногамной идеологией современных осетин. И если народ удержал их в своем эпосе, то, надо думать, потому, что он чувствовал за ними какую-то другую, более древнюю правду. Мы знаем теперь какая эта правда. Это – правда матриархального строя и группового брака, т.е. такой формы брачных отношений, которая, как замечает Энгельс,

Весьма любопытно в этом отношении сказание, записанное в прошлом веке Вс. Миллером[338]. Герой Сослан, сокрушив крепость Гори, добывает себе в жены красавицу Агунду. Однако остальные Нарты, участники похода, недовольны тем, что Сослан единолично присвоил Агунду: они считают ее общей добычей. Чтобы избавиться от их домогательств, Сослан с женой вынужден скрываться в подземелье. Когда Нарты с помощью хитрого Сирдона открывают их убежище, они удовлетворяются тем, что увидели Агунду, и уступают ее навсегда Сослану[339]. Весь этот эпизод как бы нарочито призван иллюстрировать переход от группового брака к индивидуальному, переход, на котором несколько раз останавливается Энгельс, справедливо видя в нем один из характернейших моментов в эволюции брачных отношений. Он пишет:

И далее:

Приведенное выше нартовское сказание представляет наглядную иллюстрацию к обычаям переходного периода к единобрачию, как он обрисован Бахофеном и Энгельсом. Сказание носит компромиссный и, если можно так выразиться, «облагороженный» характер. С одной стороны, как будто признается право всех нартовских воинов на Агунду (иначе зачем было Сослану скрываться от них?), но под конец они удовлетворяются тем, что она им показана, не добиваются брачного сожительства с нею и «великодушно» уступают ее Сослану[342].

В эпосе отчетливо распознаются реминисценции матриархальной семьи. Нарты происходят по матери от владыки водного царства Донбетра. И они все время поддерживают тесную связь со своими родичами по матери. Один из главных героев, Батраз, все свое детство проводит в водном царстве, и его лишь с трудом, с помощью особых колдовских приемов удается выманить на сушу, в дом отца. Сатáна своего сына сразу же по рождении, даже не показав его мужу Урузмагу, отправляет к родичам своей матери Донбетрам. Урузмаг, попав в гости к Донбетрам, нечаянно убивает своего сына, не зная, разумеется, что это его сын. Это убийство сравнивают с убийством сына Рустемом в Шах-Наме, Ильей Муромцем в русских былинах, Кухулином в ирландских сагах, Гильдебрандтом в саге о Гильдебрандте. И совершенно справедливо видят в нем матриархальный мотив. Почему? Потому что в основе этого мотива лежит такой порядок вещей, когда сын не знает отца, а отец сына, а это как раз и есть порядок вещей при матриархальной семье.

Пережитки матриархальной семьи сохранялись не только в эпосе, но до недавнего времени и в живом быту осетин. Еще в прошлом столетии существовал обычай, согласно которому женщина должна была рожать первого ребенка не в доме мужа, а в доме своих родителей. С наступлением беременности она возвращалась к родителям. Родив здесь ребенка, она и после этого могла оставаться в доме родителей неопределенное время, и год, и два, не считаясь с тем, насколько это устраивало ее мужа, который на это время снова поневоле превращался в холостяка[343]. Как отмечает М.О. Косвен,

Существовал обычай, согласно которому жених, засватав девушку, должен был помимо калыма, сделать подарок брату матери невесты в виде коня.

Приведенные и другие факты дают право утверждать, что фольклор и этнография осетин содержат интересный и разнообразный материал для характеристики ранних форм семейных и общественных отношений, стоящих в центре внимания Энгельса в первых главах его знаменитого труда, и полностью подтверждают его основные положения.

Несколько слов о терминах родства.

Энгельс отмечает, что система терминов родства, будучи консервативной, не соответствует часто ныне действующим у данного народа семейным отношениям, а отражает предшествующую ступень общественного развития[347]. В виде примера Энгельс приводит термины родства у ирокезов Северной Америки. У них, во времена Моргана, господствовала парная семья. Можно было бы ожидать, что термины: «отец», «мать», «сын», «дочь», «брат», «сестра» по своему значению соответствуют этой форме семьи. В действительности оказалось не так.

Стало быть семантика таких, казалось бы вечных, категорий, как «отец», «мать», «сын», «дочь», «брат», «сестра» вовсе не остается вечной и неизменной, а меняется вместе с эволюцией общественных и семейных отношений. Значительный интерес в этом плане представляют и осетинские термины родства. М. Ковалевский и другие исследователи единодушно свидетельствуют, что у осетин основной социальной ячейкой была патриархальная семья. Но в прошлом не семья, а род был главенствующей общественной единицей, и пережитки этой стадии сохраняются еще в обычаях, обрядах, в языке, в частности в терминах родства. В результате осетинские термины родства носят двоякий характер; одни наделены, если можно так выразиться, семейной семантикой, другие родовой. Термины «отец» (fyd), «мать» (mad), «сын» (fyrt) являются семейными, т.е. применяются к внутрисемейным отношениям родства в нашем современном понимании. Иначе обстоит дело с терминами «брат», «сестра», «дочь», «дядя», «тетя», «свояк». Они и поныне являются не семейными, а родовыми, т.е. могут применяться ко всем членам рода.

Общеиндоевропейское название «брата» звучит в осетинском ærvad, в греческом φρατηρ. Но в обоих языках слово означает не «брат», а «член родового объединения». Так, для меня все члены рода Абаевых являются ærvad. Ясно, что это значение унаследовано от тех времен, когда все члены рода считались братьями. Когда же отдельная семья настолько обособилась от рода, что понадобилось особое обозначение для родного брата, в осетинском и греческом были созданы новые слова: осет. ævsymær (из æm-syvær), греч. αδελφος. Оба эти слова этимологически обозначают одно и то же: «единоутробный»[349].

Осет. xo ‘сестра’ может применяться не только к родной сестре, но ко всем женщинам «моего» рода; mady xo букв. ‘сестра матери’ – ко всем женщинам рода моей матери; xæræfyrt букв, ‘сын сестры’ – ко всем представителям того рода, который произошел от женщины моего рода; kajys ‘свояк’ – ко всем представителям рода моей жены и т.п.

Такое широкое, классификационное употребление терминов родства приоткрывает завесу над целой эпохой в развитии общества. В переводе на язык социологии оно означает, что род был первичной, а семья вторичной организацией; что древний род возник не как результат расширения кровно-родственной семьи, а наоборот, семья выделилась и обособилась из древнего рода. И действительно, в осетинском слово myggag ‘род’, ‘фамилия’ древнее, чем binontæ ‘семья’. Первое происходит от myg ‘семья, сперма’ (ср. лат. mucus ‘слизь’). Второе – от byn ‘наследуемое имущество’. Последнее очень важно, так как указывает, что обособление семьи из древнего рода было связано с развитием института частной (семейной) собственности, в полном соответствии с концепцией Энгельса.

Выше, говоря о пережитках матриархата, мы отмечали особые отношения дяди по матери к своим племянникам, более близкие, чем дяди по отцу. Язык регистрировал это различие, имея разные наименования для дяди по матери и дяди по отцу. Так обстоит дело в осетинском, персидском, таджикском, латинском и многих других языках. Тот, кто переводил бы на эти языки «Евгения Онегина», был бы в затруднении с первой же строки: «Мой дядя самых честных правил…» Какой дядя? По отцу или по матери? С другой стороны, если бы Пушкин писал не на современном русском, а, скажем, на древнерусском или украинском языке, он выразился бы более точно. Там дядя по отцу и дядя по матери различаются: первый называется стрый, второй – уй, вуй.

Когда социальные функции дяди по матери и дяди по отцу перестали существенно различаться, язык также утратил это различение, как мы это видим в современном русском или французском языке. Принцип экономии, который господствует в языке, не допускает, чтобы в нем слишком долго сохранялись такие различения, которые уже не являются общественно необходимыми.

Таковы некоторые факты и соображения, которые приходят в голову, когда перечитываешь труд Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Приведенный в статье материал является иллюстрацией того, что идеи, содержащиеся в этой работе, и сейчас, через 80 лет после ее выхода в свет, сохраняют свою жизненность и актуальность. Они помогают разобраться во многих пережиточных явлениях в быту, религии, мифологии, фольклоре, языке и дать им надлежащую историческую и социологическую интерпретацию.

В труде Ф. Энгельса «Франкский диалект» поднимается целый ряд принципиально важных вопросов, связанных с изучением структуры и истории формирования нидерландского литературного языка и его диалектов. Эта работа, однако, не получила до сих пор должной оценки со стороны исследователей нидерландского языка, хотя значение ее для развития нидерландистики представляется нам бесспорным.

Предлагаемая статья является лишь попыткой частично восполнить этот пробел и в сжатой форме охарактеризовать роль Ф. Энгельса в постановке и раскрытии наиболее существенных проблем изучения истории нидерландского языка. Ф. Энгельс освещает в своем труде – при постоянном учете экстралингвистических факторов – целый комплекс внутриязыковых процессов и явлений, реализуемых на разных уровнях структуры нидерландского языка. Известный германист и диалектолог Т. Фрингс, оценивая деятельность Ф. Энгельса как филолога, совершенно справедливо отмечает, что в его работе

И действительно, Ф. Энгельс опирается в своей работе не только на прекрасное знание научно-теоретических основ современной ему нидерландистики, но и на богатый опыт своих личных наблюдений над особенностями немецких, голландских и фламандских диалектов.

Большое значение для понимания сложных путей развития языка нидерландской народности на базе различных племенных диалектов (при ведущей роли в этом процессе древненижнефранкского) имеет также тесно примыкающее к «Франкскому диалекту» историческое исследование Ф. Энгельса «К истории древних германцев», в котором дана подробная классификация древнегерманских племен с указанием зон их расселения к началу нашего летосчисления (основывающаяся на сведениях античных историков). Данная классификация вступает в противоречие со старой антиисторической схемой, согласно которой нидерландский язык, противополагаясь англо-фризской группе языков, является непосредственным ответвлением нижнефранкского (как части нижненемецкого) без учета его сложных взаимодействий и контактов на территории Нидерландов с другими близкородственными германскими племенными диалектами[351]. В этих трудах Ф. Энгельса раскрывается сущность его концепции относительно франкского диалекта как языка искевонской группы племен, который

Однако очень важно подчеркнуть, что, восстанавливая целостность и самостоятельность франкского диалекта, Ф. Энгельс неизменно учитывает при этом всю сложность и многосторонность его исторических связей и взаимодействий с этими отличными от него, хотя генетически и близкими, западногерманскими диалектами в процессе складывания на их базе отдельных языков германских народностей. Относя к искевонскому племенному союзу (с его основным франкским ядром) также целый конгломерат мелких, впоследствии исчезнувших родственных племен[353], например хамавов, бруктеров, тенктеров, узипетов и др., Ф. Энгельс включает в него также и такие более отдаленные по своему родству племена, как принадлежавшие к хаттам (т.е. к эрминонам) батавы, заселившие дельту р. Мааса у левого берега Рейна[354]. Интересно, что следы пребывания некоторых из этих племен на территории Нидерландов находят свое отражение в отдельных древних топонимах (как, например, в местных названиях: Hamaland на р. Эйсел близ г. Девентера – от Chamaven ‘хамавы’; Betuwe – в Гелдерланде между реками Рейном, Леком и Ваалем – от Bataven ‘батавы’). Вышеупомянутое указание Ф. Энгельса на предположительный район древнего расселения батавов подкрепляется позднейшими данными историков нидерландского языка, в частности, К.Г.Н. де Войса[355]. Следует также отметить, что новейшие исследования по вопросу о франкской колонизации Южных Нидерландов (например, у историка Де Маре), позволяющие отнести ее к IV – V вв., подтверждают положение Ф. Энгельса о завершении заселения этой области салическими франками к VI в.[356]

Особое значение для правильного понимания содержания диалектной базы нидерландского литературного языка приобретает очень глубокая для своего времени трактовка Ф. Энгельсом понятия ингвеонской группы племен (с выделением в ней фризско-саксонского ядра), сочетающаяся с четким и исторически обоснованным представлением об ареале ее древней локализации[357].

Несмотря на длительную полемику, развернувшуюся за последнее время среди нидерландистов (и шире – среди германистов) в отношении объема содержания терминов «ингвеонский», «фризский» и «саксонский» языки, а также по поводу области распространения франков, фризов и саксов, тезис об ингвеонской подоснове голландского варианта (искевонского, т.е. франкского в своей основе) нидерландского языка остался в принципе незыблемым. Весьма показательно, что М. Шёнфельд и А. ван Луй, подводя итоги этой полемики среди нидерландистов и приводя попытки некоторых из них уточнить или пересмотреть старые «племенные» наименования языков[358], приходят к следующим знаменательным выводам:

Ср., с другой стороны:

В этих высказываниях, приведенных из последнего издания труда авторитетнейших историков нидерландского языка, обнаруживается точка зрения, в основном совпадающая со взглядами Ф. Энгельса, сформулированными им в 80-х годах прошлого века.

В острой полемике по поводу франкского диалекта с М. Гейне и В. Брауне, формалистически растворявшими нижнефранкский диалект частью в саксонском, частью в нидерландском[361], у Ф. Энгельса выкристаллизовывается единственно правильное в научном отношении понимание диалектной основы нидерландского литературного языка (в обеих его разновидностях: фламандской и голландской). Он усматривает ее в диалекте салических франков – одной из главных ветвей франкских племен, противостоящей другой ветви – рипуарским франкам, говорившим на особом диалекте. Ф. Энгельс пишет:

Весьма существенным является тот факт, что Ф. Энгельс, рассматривая салический диалект в качестве основы как фламандской, так и голландской разновидности нидерландского языка, отнюдь не считает его однородным целым, являющимся диалектной базой для каждой из них в равной степени. Об этом свидетельствует немаловажная оговорка, что салический диалект продолжает жить в наибольшей чистоте на тех территориях, которые уже с VI века стали франкскими. Ф. Энгельс имеет здесь в виду как раз южнонидерландский (фламандско-брабантский) ареал, в наибольшей степени сохранивший салическую специфику и наименее подверженный диалектному смешению и инодиалектному влиянию[363]. С другой стороны, говоря о северном ареале, первоначально заселенном фризами и (на северо-востоке) саксами, Ф. Энгельс с предельной четкостью формулирует свое теперь уже уточненное понимание смешанной по своему характеру диалектной основы севернонидерландского (голландского) варианта литературного языка. Он пишет:

В приведенном отрывке дана в чрезвычайно сжатой форме исчерпывающая и глубоко научная характеристика языковых отношений, сложившихся в Нидерландах в XVI – XVII вв. в связи с переносом центра языкового развития на север и со смещением диалектной базы нидерландского литературного языка. Вместе с тем здесь очень ярко и убедительно показан гетерогенный, смешанный характер новонидерландского языка: необходимость выделения в нем основного франкского ядра и элементов ингвеонского (преимущественно фризского) субстрата. Интересно в этой связи, что зеландские и голландские земли Ф. Энгельс именует «древнефризскими», имея в виду их первоначальное заселение автохтонными фризскими племенами[365]. С другой стороны, отмеченное Ф. Энгельсом проникновение саксонского языка в восточнонидерландский ареал и контактирование его с франкским и фризским находит впоследствии подтверждение в некоторых точках зрения на возникновение гронингенского диалекта (в частности, у Хойзинги, Хееромы и др.) и в гипотезе Хееромы о «восточно-ингвеонской инвазии» саксов на территорию северо-восточных Нидерландов в IV – V вв.[366]

Чрезвычайно важное значение имеет последовательно проводимое Ф. Энгельсом разграничение салического франкского диалекта (на базе которого сложился нидерландский язык) и рипуарского франкского (на территории Германии). Устанавливая между ними тесные связи, обусловленные их близким родством, он вместе с тем выявляет определенные признаки их дифференциации и намечает диалектные границы между ареалами их распространения, которые, однако, как подчеркивает Ф. Энгельс, не совпадают с нидерландско-германской границей[367]. Очень верным и интересным в историко-лингвистическом плане представляется утверждение Ф. Энгельса, что рипуарский диалект в ряде случаев обнаруживает большее сходство со средненидерландским языком, чем с новонидерландским, в силу проникновения в последний инодиалектных (ингвеонских) элементов, изменивших его специфику[368].

Весьма плодотворным является обильное и систематическое привлечение Ф. Энгельсом диалектного материала, широко используемого им для обоснования фактов истории языка. В отношении немецких диалектов на это обратил внимание В.М. Жирмунский:

Это в полной мере относится и к оценке Ф. Энгельсом материала нидерландских территориальных диалектов, являющегося ключом к пониманию целого ряда процессов развития литературного языка. Ф. Энгельс пишет:

Ф. Энгельс не ограничивается в своем исследовании выявлением места нидерландского языка среди ряда других западногерманских языков, выяснением специфики его диалектной основы и характеристикой общей линии его исторического развития. Он выделяет и наиболее существенные структурные признаки нидерландского языка (обнаруживаемые им как на фонетическом, так и на морфологическом уровнях), для раскрытия и обоснования которых он привлекает большой конкретно-лингвистический материал.

Касаясь нидерландского вокализма, Ф. Энгельс останавливается, прежде всего, на явлении понижения (расширения) кратких гласных i > e (в разных позициях), u > o (особенно последовательно в позиции перед m, n + согласный) типа:

нид. brengen (< bringen) ‘приносить’,

нид. hemel (< himel) ‘небо’,

geweten (ср. нем. Gewissen) ‘совесть’,

нид. ben (< bin) – форма 1-го л. ед. числа глагола ‘быть’,

нид. stem (ср. нем. Stimme) ‘голос’,

нид. mond (< mund) ‘рот’,

нид. hond (< hund) ‘собака’,

нид. jong (< jung) ‘молодой’,

нид. ons (< uns) ‘нам’, ‘нас’

и др.[371] и совершенно справедливо считает его одним из характерных фонетических признаков нидерландского литературного языка, восходящих к древней франкской специфике. Он аргументирует это примером из текста формулы присяги к капитулярию Карломанна (743 г.):

ec forsacho ‘я отрекаюсь’,

где

В качестве дополнительного материала, свидетельствующего о большой древности этого явления, Ф. Энгельс привлекает также данные салической антропонимики. Устойчивый общефранкский характер понижения i > e, u > o подкрепляется также материалом современных нижнефранкских диалектов[373]. В этой связи очень существенным является следующее замечание Ф. Энгельса:

Весьма примечательно здесь прямое указание на фламандский ареал, который, судя по новейшим данным, полученным в результате анализа обширного средненидерландского и новонидерландского языкового материала, является бесспорно очагом расширения[375]. Особенно интенсивно осуществляется этот процесс в восточнофламандских диалектах, наиболее последовательно отражающих эту тенденцию, свойственную древнему языку салических франков[376]. Позиционно ограничено явление расширения в западнофламандском.

Очень существенным в историко-лингвистическом плане является положение Ф. Энгельса о более последовательной реализации понижения гласных i и u в средненидерландском языке по сравнению с новонидерландским. Он иллюстрирует это положение следующими очень показательными примерами:

ср.-нид. gewes вместо нов.-нид. gewis ‘определенный’;

ср.-нид. es вместо нов.-нид. is – 3-е лицо ед. числа наст. вр. глагола ‘быть’,

ср.-нид. blent – нов.-нид. blind ‘слепой’,

ср.-нид. selver – нов.-нид. zilver ‘серебро’,

ср.-нид. konst – нов.-нид. kunst ‘искусство’,

ср.-нид. gonst – нов.-нид. gunst ‘покровительство’ и др.[377]

Средненидерландским формам с e, o в корне здесь четко противостоят новонидерландские варианты с узкими гласными i, u в корне. Раскрывая значение этих примеров, Ф. Энгельс пишет:

В этом утверждении заключается очень существенный вывод, что, если средненидерландские (франкские в своей основе) формы с e вместо i и с o вместо u присущи, главным образом, фламандско-брабантским и (близким к рипуарскому) лимбургским диалектам, то соответствующие им новонидерландские (литературные) формы с узкими вариантами гласных (i и u) являются голландскими по своему происхождению, а специфика их обусловлена воздействием ингвеонского (фризского) субстрата. С другой стороны, Ф. Энгельс констатирует и случаи совпадения огласовки в средненидерландском и новонидерландском (при наличии и здесь и там расширения рассматриваемых гласных), как, например: brengen, ben, mond, hond, ons и др.[379] Оперирование этими разнообразными примерами и истолкование их свидетельствуют о том, что Ф. Энгельс отчетливо осознавал гетерогенный характер литературной нормы нидерландского языка, в которой широкие варианты гласных (e, o) отражают южнонидерландскую (фламандско-брабантскую) диалектную специфику, а узкие варианты (i, u) являются рефлексами севернонидерландских (голландских) черт.

Останавливаясь на нидерландском вокализме, Ф. Энгельс бегло затрагивает и ряд других существенных явлений и процессов, сопоставляемых им с немецкими и рипуарскими диалектными особенностями. Так, характеризуя дифтонгизацию долгих гласных î > ei, û > ui как новонидерландское явление, он отмечает ее отсутствие в рипуарском и, «по-видимому, в средненидерландском языке»[380], где сохраняются старые долгие. Не ограничиваясь этими общими замечаниями, Ф. Энгельс уточняет фонетическую специфику нового дифтонга ei (< î), подчеркивая его относительно узкий характер, отличный от верхненемецкого ai и почти совпадающий со старым нидерландским дифтонгом ei (но менее узкий, чем датское и славянское ej)[381]. Попутно отмечается также более закрытый характер нидерландского старого дифтонга ou, ouw, соответствующего верхненемецкому au. Очень кратко касается Ф. Энгельс также вопроса об умлауте и возможности использования его в морфологических целях. Как известно, умлаут не получил широкого распространения в нидерландском литературном языке и, в результате выравнивания форм, не был использован в качестве продуктивного средства выражения тех или иных грамматических категорий (как это имело место в немецком языке). По этому поводу Ф. Энгельс пишет:

При этом он подчеркивает резкое отличие в этом отношении нидерландского языка от рипуарского диалекта, где

Однако Ф. Энгельс указывает на ряд случаев проявления умлаута в нидерландском языке в словообразовании, имея в виду перегласовку краткого a в e (перед i) и специфически нидерландские формы умлаута: от долгого Û > Ü (типа hüs ‘дом’) и от долгого ê (< ai) > ei (типа rein ‘чистый’), отсутствующие в рипуарском. К явлению перегласовки Ф. Энгельс совершенно правильно относит также возникновение долгого eu [ø:] из краткого o (верх.-нем. u) в результате палатализации последнего в открытом слоге. Обнаруживая в средненидерландском параллельные вариантные формы с eu и o (типа ср.-нид. jeughet наряду с joghet, нов.-нид. jeugd ‘молодость’, ‘молодежь’; deur наряду с dor ‘дверь’ и др.), Ф. Энгельс говорит о «проникновении» в этот язык eu вместо o (и наряду с o). Он предвосхищает, тем самым, новейшую гипотезу о незавершенности в средненидерландском процесса реализации eu как самостоятельной фонемы (она стабилизировалась, по-видимому, лишь к концу переходного периода, т.е. к XVI – XVII вв.)[384].

В сфере консонантизма Ф. Энгельс отмечает прежде всего спирантный характер согласного g (особенно в интервокальной позиции и в ауслауте), как наиболее типичный признак нидерландского, восходящий к общефранкской специфике. Он пишет:

И далее:

Наряду с констатацией весьма существенного признака спирантности нидерландского и общефранкского g здесь очень тонко подмечается его тенденция к оглушению в определенных комбинаторных условиях и его «глубоко заднеязычный» характер. Подчеркивая древность спирантного g в салическом франкском диалекте[387], Ф. Энгельс оперирует, между прочим, примером из вышеупомянутой формулы присяги: ec forsacho ‘я отрекаюсь’, где вместо смычного g в интервокальном положении стоит ch, свидетельствующее о спирантном характере согласного[388]. Сопоставляя нидерландское g (звонкий спирант) и глухой его вариант ch с рипуарско-франкскими g и ch, Ф. Энгельс устанавливает между ними тонкие различия, проявляющиеся в степени интенсивности их артикуляции как спирантов. Нидерландское g определяется им как более сильное, рипуарско-франкское – как более слабое[389].

К общефранкским особенностям, находящим свое отражение и в нидерландском консонантизме, Ф. Энгельс относит также спирантный характер интервокального b, переходящего в w (ср. в нид. leben > leven ‘жить’). Однако он затрагивает этот вопрос лишь вскользь и применительно к рипуарскому диалекту[390].

Непосредственное отношение к нидерландскому консонантизму имеет также выделение Ф. Энгельсом еще одного характерного общефранкского признака – устойчивого сохранения n перед глухими спирантами (преимущественно s и þ) типа:

munt ‘рот’, ‘уста’;

kunt ‘известный’;

uns ‘нам’, ‘нас’;

andar ‘другой’

и т.д. (ср. в нид. mond, kond, ons, ander и др.)[391]. Особенно показательно сохранение n перед спирантами для восточно-фламандского и брабантского ареалов, отражающих в данном случае старую салическо-франкскую диалектную специфику. Ф. Энгельс противопоставляет этой исконно франкской черте выпадение n в указанной позиции как типично ингвеонскую особенность, присущую древнефризскому, древнесаксонскому и англосаксонскому – лишь в разной пропорции (ср. примеры: mudh, kudh, us, odhar и др., извлеченные из «Гелианда»). Он приводит также редкие случаи лишенных -n форм из древних франкских памятников, трактуя их как ингвеонские реликты[392].

Далее Ф. Энгельс останавливается на двух очень типичных явлениях именно нидерландского консонантизма: на выпадении интервокального -d- и на вокализации l перед дентальными (в сочетаниях al, ol + d, t)[393].

Говоря о выпадении -d- между гласными, он усматривает, однако, общность этого явления с аналогичными процессами в саксонском и скандинавских языках и очень верно отмечает максимальную частотность его в нидерландском в позиции между двумя e (в лексемах типа:

leder > leer ‘кожа’;

weder > weer ‘погода’, ‘опять’;

neder > neer ‘вниз’),

но приводит и другие типичные случаи

(vader > vaer ‘отец’,

moeder > moer ‘мать’ и др.).

Явление вокализации l перед дентальными d, t (в сочетаниях типа ald, alt, old, olt > oud, out) как типично нидерландская особенность также рассматривается Ф. Энгельсом на широком фоне исторических связей и сопоставлений с другими германскими языками[394]. Констатируя отсутствие этого явления во всех континентальных германских языках, он обнаруживает, однако, аналогичный процесс вокализации l в современном английском ланкаширском диалекте (в формах: gowd, howd, owd вместо gold, hold, old). В отношении нидерландского ареала отмечается реализация этого явления уже в средненидерландском и непоследовательный ее характер (сохранение вариантных форм типа: guldin, hulde, sculde)[395]. Отсутствие у Ф. Энгельса указаний на территориальные ограничения вокализации l в средненидерландском может только свидетельствовать о его прекрасной осведомленности в том, что это явление охватывало тогда уже всю основную языковую территорию Нидерландов (как фламандско-брабантский, так и голландский ареалы), за исключением северо-восточной и частично юго-восточной реликтовых областей, которые он в данном случае не учитывал, относя их соответственно к саксонскому и немецкому языковым ареалам[396].

Нельзя не отметить, что Ф. Энгельс учитывает и целый ряд более частных особенностей нидерландского консонантизма, как например: сохранение сочетания согласных wr в анлауте (типа:

wringen ‘крутить’,

wreed ‘жестокий’,

wreken ‘мстить’)

в противоположность верхненемецкому отпадению начального w в этом сочетании[397]; отражение sch (< sk) как sx (s + ch) в начале слова[398], а также явление палатализации k перед гласными переднего образования, особенно в формах уменьшительного суф. -tje, -je[399].

Значительное внимание во «Франкском диалекте» уделяется и особенностям морфологии нидерландского языка.

В сфере склонения и образования множественного числа существительных Ф. Энгельс отмечает одну из самых характерных и самобытных черт нидерландского языка, отличающих его от ряда других близкородственных германских языков (и в первую очередь, от немецкого), а именно: интенсивное стирание различий между сильным и слабым склонением и неиспользование умлаута как морфологического показателя категории множественного числа. Он пишет по этому поводу:

Не ограничиваясь этим очень существенным замечанием, Ф. Энгельс выделяет среди нидерландских суффиксов мн. числа, прежде всего, форматив -s, как один из наиболее продуктивных и широко распространенных[401]. Сопоставляя сферы их употребления в нидерландском и рипуарском, он приходит к важному выводу, что они «почти никогда не совпадают». Это действительно так, так как лексемы, к которым он присоединяется, в обоих языках не являются идентичными.

Вскользь касаясь вопроса о грамматическом роде, Ф. Энгельс приводит лишь один, но тем не менее, весьма яркий пример колебания в роде существительного – нид. beek (нем. Bach) ‘ручей’ которое, в отличие от немецкого языка (где оно сохраняет принадлежность к мужскому роду), «во всех салических и рипуарских говорах»[402] (а следовательно, и в нидерландском) имеет тенденцию переходить в женский род.

Останавливаясь кратко на местоимениях, Ф. Энгельс привлекает для иллюстрации своего положения об общности франкской и ингвеонской специфики их структуры – в противоположность верхненемецкой – также нидерландские формы:

hij ‘он’,

de (определенный артикль),

die ‘тот’, ‘та’, ‘те’ (указательное местоимение),

wie ‘кто’.

Все они, продолжая древние салические формы (совпадающие структурно и с рипуарскими), характеризуются отсутствием элемента r как признака именительного падежа[403].

Касаясь системы спряжения, Ф. Энгельс констатирует отсутствие флексии -n в 1-м лице настоящего времени глагола в салических диалектах и в нидерландском, в отличие от рипуарских диалектов, для которых она как раз характерна (типа: dat dôn ek ‘я это делаю’)[404], а также отмечает унифицированную форму для всех лиц множественного числа настоящего времени глагола (на -d, -dh, -th с выпадением -n-) во всех ингвеонских диалектах (однако без ссылки на саксонский ареал нидерландской языковой территории, которому она была также свойственна)[405]. Между прочим, известное, «вполне современное объяснение»[406] Ф. Энгельсом унифицированных форм множественного числа глагола (на (ô)nd, -(e)nt), встречающихся в Коттонской рукописи «Гелианда» и сопоставляемых им с формами современного бергского диалекта[407], полностью применимо и к некоторым смешанным франкско-саксонским и франкско-фризским нидерландским диалектам, в которых отмечается выравнивание форм множественного числа не по фризскому или саксонскому типу (с обобщением конечного дентального согласного), а с характерным сохранением франкской специфики, т.е. с унификацией по трем лицам флексии -en (как, например, в диалектах Кемпена или Западной Велюве).

Обращает на себя внимание и интерес Ф. Энгельса к особенностям нидерландского словообразования. Он останавливается, в частности, на вариантных палатализованных формах уменьшительного суффикса -ken: -tje, -je (типа mannetje ‘человечек’, halsje ‘шейка’ и др.), совершенно справедливо объясняя в них палатализацию k > tj > j ингвеонским (фризским) влиянием:

Утверждение это подкрепляется позднейшими исследованиями и материалом современных нидерландских диалектов[409]. Очагом этого явления считают ныне Западную Фрисландию, где в XIII – XIV вв. k подвергся палатализации (перед последующим i) и постепенно стал распространяться на юг, охватив в первую очередь Голландию.

Отмечая, что непалатализованная вариантная форма уменьшительного (на -ken, типа manneken ‘человечек’) лучше сохраняется во фламандском диалекте, Ф. Энгельс очень точно определяет ее ареальную принадлежность и четко отграничивает ее от северно-нидерландского (голландского) варианта (на -tje, -je)[410].

Выявляя географическую дифференциацию западногерманской диалектной лексики, Ф. Энгельс попутно затрагивает и нидерландский ареал. В качестве иллюстративного материала он приводит нид.

baten ‘приносить пользу’, ‘быть полезным’,

zeker ‘некий’, ‘определенный’,

mus(ch) ‘воробей’,

восходящие к общефранкской лексической прослойке, а поэтому находящие свое отражение и в пфальцских говорах Германии[411].

Наконец, Ф. Энгельс обращается и к данным нидерландской топонимики для доказательства своего положения об общности целого ряда географических названий всему западногерманскому ареалу независимо от той или иной его племенной специфики[412]. Эти данные могут быть однако использованы как дополнительный материал для изучения истории нидерландского языка и выявления общефранкских (а также ингвеонских и эрминонских) диалектных особенностей. Рассматриваемые им древние топонимы, встречающиеся и на территории Нидерландов, представляют собой сложные слова со вторыми компонентами -willer[413], -hoven[414], -ingen[415], -hausen (нид. -huizen)[416], -ham (юго-вост. нид. и нем. -heim)[417], -beek (ср. нем. -bach), -loo[418] и др. Оформление этих лексем (при общности их корней в различных западногерманских ареалах) отражает диалектную специфику и проявляется в сосуществовании вариантных форм (типа -hoven, -hove, -hof; -ham, -hem, -heim), очень тонко и с большой эрудицией анализируемых Ф. Энгельсом в его работе.

Подводя итоги, следует отметить чрезвычайно широкий охват Ф. Энгельсом в его «Франкском диалекте» нидерландского языкового материала (на всех его уровнях), его исключительную осведомленность в вопросах истории нидерландского языка и его диалектологии, а также большую научную ценность и актуальность целого ряда его положений, во многом предвосхитивших выводы позднейших исследователей. Роль Ф. Энгельса в изучении истории нидерландского языка до сего времени еще не учтена и совершенно не оценена по достоинству в зарубежной нидерландистике, а между тем указанный труд его является несомненно основополагающим научным исследованием и в этой области германского языкознания.

Лингвистические интересы Ф. Энгельса стимулировались прежде всего необходимостью решения тех или иных вопросов общесоциологической проблематики. При очень широкой временнóй перспективе этих исследований, нередко уходящей в глубь доистории – в период существования родового общества, вполне понятно, если иметь в виду скудость соответствующих источников, и его неоднократное обращение к различного рода языковым свидетельствам. Подобные апелляции к языку встречаются в наследии Ф. Энгельса настолько часто и имеют при этом столь основательный характер, что они с несомненностью свидетельствуют не только об энциклопедическом складе ума их автора, но и о его специальных интересах в области лингвистики. Наиболее красноречивым доказательством этому может послужить его лингвистическое исследование «Франкский диалект», посвященное вопросам исторической диалектологии германских языков[419]. Об этом же говорят и другие работы, переписка и, наконец, многие факты его биографии. Многоаспектная по своему содержанию тема «Ф. Энгельс и языкознание» включает, в частности, и проблематику сравнительно-исторического языкознания, современником больших успехов которого ему посчастливилось быть.

Отношение Ф. Энгельса к сравнительно-историческому языкознанию логически вытекало из его известной формулировки, согласно которой

Совершенно новую эпоху, наступившую с начала XIX в. в развитии науки о языке вместе со становлением компаративистики, он отчетливо противопоставлял «сравнительному» языкознанию XVIII в., в частности

а также по существу собирательской деятельности Ю. Клапрота, получившей у Ф. Энгельса немногим более благоприятную характеристику[422]. Критикуя на фоне последних достижений индоевропейской компаративистики узкоприкладную по своему содержанию программу филологического образования, предлагавшуюся для граждан общества будущего Е. Дюрингом, он писал:

Ф. Энгельс обратил внимание и на работы английского филолога У. Джонса[424], одним из первых обнаружившего родство санскрита с рядом языков Европы и сыгравшего видную роль в ознакомлении европейских лингвистов с персидским языком и санскритом.

В лингвистических штудиях самого Ф. Энгельса компаративистика занимала довольно видное место. Фактически на протяжении всей своей жизни он время от времени возвращался, по его собственным словам, к

эта склонность впервые проявилась у него еще в юношеские годы. В письме от 1 марта 1869 г. К. Маркс, обращаясь к Ф. Энгельсу за одной лингвистической справкой, прямо называет его исследователем в области сравнительного языкознания[426].

В круг занятий Ф. Энгельса-компаративиста входило изучение не только многих современных индоевропейских языков, но и целого ряда древних. Из более экзотических для европейской науки того периода языков здесь следует назвать персидский, санскрит, а также древнеирландский (знакомство с последним позволило ему опираться на первоисточники в ходе работы над «Историей Ирландии»). О своем способе изучения языков Ф. Энгельс пишет:

В своих работах и переписке он нередко применял аппарат сравнительно-исторического языкознания, в каком виде он сложился к тому времени: приводил межъязыковые этимологические соответствия, оперировал формулами звуковых корреспонденций, использовал праязыковые архетипы и т.д. О том, насколько внимательно Ф. Энгельс следил за прогрессом индоевропеистики, можно судить, например, по тому факту, что еще за несколько лет до выхода в свет исследования Фр. Боппа о принадлежности албанского языка к индоевропейским, и когда в его распоряжении могла быть только касающаяся этого вопроса работа И. Ксиландера[428], он писал, что народ арнаутов

Переписка классиков марксизма свидетельствует о том, что Ф. Энгельс неоднократно консультировал К. Маркса и позднее П. Лафарга по конкретным вопросам индоевропейской (главным образом – германской и романской) и, отчасти, семитской этимологии[430].

В компаративистических занятиях Ф. Энгельса особое место принадлежало двум областям – славистике и германистике. Свой специальный интерес к славянскому языкознанию он засвидетельствовал еще в одном из своих ранних писем, адресованных К. Марксу[431]. Вероятно, мало кому известен факт, что одно время – по всей вероятности, с самого начала пятидесятых годов – Ф. Энгельс предполагал написать сравнительную грамматику славянских языков. С этим замыслом, по-видимому, в немалой степени связано то обстоятельство, что начиная с 1851 г. он приступил к более или менее регулярному изучению русского, чешского, словенского и сербскохорватского языков, из которых последний давался ему, по его собственному признанию, легче других[432]. Позже к ним был присоединен и болгарский. Сохранилось несколько документальных свидетельств того, как основательно Ф. Энгельс штудировал в этот период специальные работы представителей наиболее сильной в то время австрийской славистической школы. Среди них следует назвать исследования Й. Добровского, П. Шафарика, В. Копитара, А. Шлецера, В. Ганки и особенно Ф. Миклошича. Й. Добровского он считал основоположником научной филологии славянских диалектов[433], а Ф. Миклошича с полным основанием характеризовал как виднейшего современного слависта[434] и неоднократно прибегал к ссылкам на его авторитет (так было, например, когда Ф. Энгельс высказывался за самостоятельный статус украинского как языка)[435].

О профессионализме его подхода к этим работам говорит то обстоятельство, что он всегда отграничивал их объективно ценное с точки зрения науки содержание от всего того, что было продиктовано свойственной по крайней мере некоторым из них ориентацией на реакционную концепцию панславизма. В частности, неоднократные высказывания Ф. Энгельса по вопросам классификации славянских языков были у него увязаны с задачами критики псевдонаучной теории единого для всех славян «славянского» языка. В этих высказываниях, относящихся еще ко времени до появления в свет фундаментальных трудов Ф. Миклошича, он подчеркивал значительную степень дифференцированности основных славянских языков. Всего он насчитывал до двенадцати «основных языков и диалектов» этой языковой группы (русский, украинский, польский, чешский, оба лужицких, словенский, сербскохорватский, болгарский, македонский, древнецерковнославянский и, возможно, так называемый «русинский», нередко выделявшийся в работах немецких ученых того времени), которые объединялись им в четыре или пять ветвей[436].

О степени владения Ф. Энгельсом славянским корнесловом свидетельствуют не только встречающиеся в его наследии отдельные комментарии (так, по поводу фамилии Флеровского он замечает, что

Показательно в этом отношении и содержащееся в одном из его писем сообщение о том, что славянская этимология наряду с латинской помогает ему в изучении румынского языка, в какой-то степени компенсируя отсутствие под руками надлежащего словаря[438].

В очень продолжительный манчестерский период жизни Ф. Энгельса существенную помощь его сравнительным штудиям оказывал К. Маркс, извещавший его из Лондона о славистических и германистических изданиях, а также об отдельных языковых памятниках, попадавших в поле его зрения во время работы в библиотеке Британского музея. Ф. Энгельс внимательно следил за соответствующей литературой. Из его ответа на одну из очередных информаций «ad slavica» К. Маркса видно, что многие перечисленные последним работы были так или иначе известны Ф. Энгельсу[439].

Служебные обстоятельства, а также параллельно протекавшая работа над циклом исследований по военной стратегии не позволили, однако, ему воплотить в действительность наиболее крупное задуманное в этой области предприятие. В письме к Ф. Лассалю от 14 марта 1859 г. он писал по этому поводу следующее:

Впрочем о том, насколько славистические занятия Ф. Энгельса были «чистейшим дилетантизмом», достаточно красноречиво свидетельствует данная в одном из его писем оценка действительно дилетантской обзорной книги Ф. Эйхгофа о славянских языках и литературах[441].

В последующий период лингвистические интересы Ф. Энгельса все отчетливее смещались в сторону истории германских языков, что было непосредственно связано с его многолетними исследованиями в области истории древних германцев. По переписке Ф. Энгельса видно, что начиная с 60-х годов все более заметным становится его внимание к конкретным вопросам сравнительной германистики. Так, в одном письме он сообщает:

В другом говорится:

К 1865 г. относится сделанный им немецкий перевод стародатской народной песни «Барин Тидман».

Известно, что Ф. Энгельс достаточно хорошо знал основные германские языки. Немало времени он посвятил и изучению их исторических предшественников. В письме к К. Марксу от 4 ноября 1859 г. содержится нечто вроде программы его занятий в области последних. Здесь сообщается:

Следует отметить, что Ф. Энгельс вообще очень высоко ценил Я. Гримма как основоположника сравнительной грамматики германских языков и считал его гениальным ученым. Помимо только что упомянутой работы он внимательно штудировал «Немецкий словарь», подготовленный под руководством Я. Гримма, и особенно – его двухтомную «Историю немецкого языка»[445], которую называл классическим трудом[446]. К. Маркс был полностью солидарен с энгельсовской оценкой Я. Гримма; это дало себя знать в критике им взгляда Б. Бауэра, считавшего Й. Добровского гораздо «более выдающимся», чем Я. Гримм, и даже называвшего его «отцом сравнительного языкознания»[447].

Энгельсовская концепция сравнительной грамматики германских языков в какой-то мере находит свое отражение в его исследовании «Франкский диалект», в котором Ф. Энгельсом вносятся существенные коррективы в традиционную классификацию древнегерманских диалектов, основы которой были выдвинуты еще Я. Гриммом. Немало высказываний по отдельным вопросам сравнительной грамматики германских языков разбросано и в письмах Ф. Энгельса. Так, например, характеризуя медленные по сравнению с другими германскими языками темпы развития исландского языка, он отмечал, что исландец и в настоящее время

В другом контексте он касается языковой принадлежности ютов, мигрировавших вместе с англами и саксами в Англию[449].

Как известно, преимущественным объектом внимания Ф. Энгельса-германиста была проблема диалектного членения древнегерманской языковой области и его последующего преобразования. Во «Франкском диалекте» он продемонстрировал во всей исторической конкретности сложность процесса языковой филиации, определяющегося не только явлениями дивергенции, но и фактами параллельного и, наконец, контактного развития. Едва ли возможно сомневаться в том, что уже самый факт сосредоточения данного исследования на разносторонней характеристике этого процесса служит очевидным свидетельством неприятия Ф. Энгельсом прямолинейной схемы языковой дифференциации, популярной во многих компаративистических работах того времени. Конкретную характеристику концепции сравнительной грамматики германских языков, которой придерживался Ф. Энгельс, мы оставляем здесь в стороне, поскольку она составляет уже предмет специального германистического исследования[450].

В наследии Ф. Энгельса встречается несколько указаний на то, что в известной степени он был знаком и со сравнительной грамматикой романских языков; ср., например, его довольно подробные замечания об историческом соотношении фонетического и грамматического строя провансальского языка и северноитальянских диалектов Пьемонта и Ломбардии[451]. Как сообщается в одном из писем Ф. Энгельса, со «Сравнительной грамматикой романских языков» Ф. Дица – очевидно, имеются в виду два ее первых тома[452] – он познакомился около 1840 г.[453]

Коротко остановимся на некоторых общих положениях компаративистики, разделявшихся Ф. Энгельсом. В энгельсовском понимании путей формирования лингвистических семей прежде всего подчеркивается роль процесса языковой дивергенции. Об этом красноречиво свидетельствуют, например, несколько хорошо известных высказываний из его труда «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Здесь указывается, в частности:

(в этой цитате содержится и фактическое признание неограниченности процесса языковой дивергенции). Характеризуя политическое объединение ирокезских племен, сложившееся не позднее начала XV в. в Северной Америке, Ф. Энгельс отмечает, что их

В соответствии с этим в истории германских языков он прежде всего подчеркивал факт их генетической зависимости от общеиндоевропейского состояния. Он отмечал, в частности, что в готском языке

Выше уже говорилось о том, что Ф. Энгельс не принимал прямолинейной схемы языковой филиации, выдвинутой А. Шлейхером. Судя по ряду высказываний, он видел различный вес процессов языковой дивергенции и конвергенции в разные эпохи. Для ранних общественно-экономических формаций характерен первый. Об этом говорит высказывание Ф. Энгельса, согласно которому

Вместе с тем для более поздних этапов развития общества, особенно же начиная с эпохи капитализма, классики марксизма подчеркивают усиление в языках роли всякого рода центростремительных процессов, обусловленных как экономической, так и политической концентрацией. На фактах контактной природы языковых явлений Ф. Энгельс неоднократно останавливается при рассмотрении вопросов древнегерманской диалектологии. Аналогичные явления отмечаются им и в другой связи. Например, в контексте, посвященном провансальскому языку, который имел в прошлом блестящую литературу, Ф. Энгельс пишет, что после трехсотлетней борьбы он оказался фактически низведенным до уровня французского диалекта[458]. В этой связи следует отметить, что в своем исследовании о франкском диалекте Ф. Энгельс показал, что внешняя хронология, устанавливаемая в сравнительном языкознании на основе письменных памятников, может быть неадекватной и вступать в противоречие с данными диалектологии (специально об этом см. публикуемую в сборнике статью С.Д. Кацнельсона).

Имеются два замечания Ф. Энгельса о румынском языке, по-видимому, указывающие на то, что он разделял тезис об односторонней генетической принадлежности языков. Так, несмотря на то обстоятельство, что носители этого языка, по его образному выражению,

он рассматривал румынский язык как одно из современных продолжений латинского[459]. Согласно его другому замечанию, румыны представляют собой сильно смешанный народ, говорящий на языке, который происходит от латинского[460].

Ф. Энгельс безоговорочно разделял тезис о тесной связи языка и общества, истории языка и истории народа, отчетливо сформулированный уже в работах Я. Гримма. Наличие такой связи он констатировал, например, когда, характеризуя терминологию родства в северноамериканском языке сенека, подчеркивал, что

На этом убеждении и основано его неоднократное обращение в своих работах к популярной в то время методике «слов и вещей» («Wörter und Sachen»), позволяющей на основе анализа конкретного лингвистического материала реконструировать соответствующие реалии общественной жизни. В одном месте он прямо пишет: факт,

В другом месте он присоединяется к известным выводам культурно-исторического порядка, сделанным индоевропеистикой на том основании, что

В третьем – он замечает, что самоназвания бедуинских племен типа бени-Салед, бени-Юсуф и т.д. обязаны своим происхождением древнепатриархальному способу их существования[464].

Приведем в этой связи следующее рассуждение Ф. Энгельса, связанное с предпринятой им реконструкцией структуры родового общества у древних германцев:

Вместе с тем можно привести некоторые высказывания Ф. Энгельса, свидетельствующие о понимании им тех трудностей, с которыми нередко сталкивается компаративист при использовании этой методики. Так, в одном контексте он говорит, в частности, о том, что

В этом отношении особенно интересно его следующее высказывание.

Отсюда, между прочим, и вытекал ряд его возражений[468] по поводу некоторых ошибочных этимологических сближений, предпринятых П. Лафаргом в его известной статье о французском языке до и после революции[469]. Ср. также критику этимологических сопоставлений философа-младогегельянца М. Штирнера, содержащуюся в совместном труде К. Маркса и Ф. Энгельса «Немецкая идеология»[470].

Ф. Энгельс, по-видимому, вообще сомневался в возможности установления сколько-нибудь прямолинейных корреляций между явлениями языка и общества. Он, например, подчеркивал, что

При характеристике компаративистических взглядов Ф. Энгельса нельзя не учитывать, что многие из его высказываний относятся к тому периоду, когда сравнительно-историческое языкознание по существу еще делало свои первые уверенные шаги. Вполне естественно поэтому, что дальнейшее развитие науки о языке внесло существенные видоизменения в некоторые положения компаративистики, разделявшиеся в свое время Ф. Энгельсом. Так, например, такие понятия, как индоевропейский, семитический и т.п. имеют в настоящее время исключительно лингвистический, а не сколько-нибудь более широкий смысл, что было общим местом компаративистики прошлого столетия. В современном индоевропейском языкознании по существу оставлена и гипотеза об азиатской прародине индоевропейских языков, разделявшаяся Ф. Энгельсом[472] (вслед за авторитетами индоевропеистики прошлого он признавал факт продвижения индийских языков в область Пятиречья и в долину Ганга из смежных районов Средней Азии). Следует отметить, впрочем, что, как правило, это были взгляды, стоявшие на переднем крае современной ему компаративистики.

В плане истории науки наиболее важным представляется то обстоятельство, что в период почти безраздельного господства в языкознании натуралистической и позднее младограмматической доктрин Ф. Энгельс и в компаративистике последовательно отстаивал принципы социально-исторического рассмотрения языка.

Метод системной реконструкции был, как известно, впервые применен Ф. де Соссюром в его знаменитых «Записках о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках»[473]. В отличие от принятого в классической компаративистике метода атомистической реконструкции, этот метод позволял представить язык реконструируемой эпохи не в виде простого набора разрозненных и независимых друг от друга языковых единиц, а как сложную, внутренне организованную и закономерно развивающуюся систему.

Ф. де Соссюр предложил новую концепцию развития общеиндоевропейского вокализма. Всякая реконструкция общеиндоевропейского звукового состава опирается на регулярные соответствия между звуками родственных языков. Звуковые соответствия не даны в прямом наблюдении, для их выявления требуется разработанная методика сравнительного исследования. Каждое звуковое соответствие, устанавливаемое сравнением родственных языков, как, например, соответствие греч. e, ит. e, кельт. e, герм. e или i, ст.-слав. e, лит. e, др.-инд. a, предполагает определенный звуковой архетип, к которому восходят все звуки данного ряда. В качестве архетипа может быть принят любой из звуков приведенного ряда, т.е. либо e, засвидетельствованное в большинстве языков, либо a, засвидетельствованное в древнеиндийском, либо еще i, засвидетельствованное в германском наряду с герм. e. Старшее поколение компаративистов, заложившее основы индоевропейского языкознания, исходило при выборе архетипа из степени древности письменной документации языка, в котором засвидетельствован данный звук, – принцип, который в дальнейшем мы будем называть «принципом внешней хронологии». В соответствии с этим принципом за архетипы принимались звуки древнеиндийского языка, тексты которого являлись древнейшими среди известных в науке того времени индоевропейских языков. Для приведенного выше ряда корреспондирующих гласных в качестве архетипа принималось др.-инд. a. Выступившие в последней четверти минувшего века младограмматики в общем удержали принцип внешней хронологии, но с существенной поправкой. Критерием общеиндоевропейской древности того или иного звука становился теперь хронологический момент не сам по себе, а в сочетании с принципом строгости и безысключительности фонетических законов.

Младограмматики показали, что если отказаться от древнеиндийского языка как абсолютного эталона общеиндоевропейской древности и в ряде случаев признать бóльшую архаичность греческого, то звуковые законы примут более строгий и последовательный вид. Для приведенного выше ряда соответствий, как и для некоторых других вокалических рядов, до младограмматиков постулировался архетип a. При этом получалось, что в ходе дальнейшего развития такое a расщеплялось на несколько гласных при неясных позиционных условиях. С заменой др.-инд. a в этой роли на его греческие соответствия трудности исчезали.

Корректив, внесенный младограмматиками в методику сравнительного изучения индоевропейских языков, имел принципиальное значение, поскольку выяснилось, что ни один отдельно взятый индоевропейский язык, сколь древними бы ни были дошедшие от него письменные памятники, не может претендовать на роль эталона общеиндоевропейского языкового состояния. Выяснилось, что генетическое объяснение родства индоевропейских языков может быть достигнуто только путем реконструкции, опирающейся на комбинированное использование данных сравниваемых языков. Принцип внешней хронологии, отдающий предпочтение языку с древнейшими письменными памятниками, претерпел, таким образом, существенные изменения. Но в преобразованном виде он сохранился. При реконструкции праязыковых форм доминирующая роль и теперь отводилась двум древнейшим по документации языкам, древнеиндийскому и древнегреческому. Структурные различия не позволяли отождествлять какой-либо один из этих языков с подлежащим реконструкции общеиндоевропейским типом. В целом все же предполагалось, что оба этих языка лучше других сохранили черты исходного состояния.

Младограмматическая реконструкция общеиндоевропейского звукового состава не шла дальше выявления архетипов, лежащих в основе звуковых соответствий. Определяя архетипы, младограмматическая реконструкция заранее ограничивала себя в двух отношениях. Отношения внутри реконструированной фонетической системы ее, в общем, не интересовали. Лишь в исключительных случаях отмечались системные связи между архетипами, как отношения апофонии в вокализме. В целом же общеиндоевропейская звуковая система представлялась в виде атомизированных, изолированных друг от друга звуков-архетипов.

Невнимание к системным связям было не единственным проявлением ограниченности атомистической реконструкции. Другим, не менее существенным, проявлением ее ограниченности был принципиальный отказ от углубления реконструкции, дальнейшего проникновения в глубь времен. Классическая компаративистика сводила реконструкцию общеиндоевропейского языкового состояния к выявлению архетипов. Восстанавливаемая таким путем эпоха «распадения индоевропейского единства» считалась пределом допустимой реконструкции, дальше которого исследование не шло. Допускалось, что дальнейшая реконструкция станет возможной только в случае, если будут открыты еще неизвестные науке родственные языки, сопоставимые по своей архаичности с восстановленным «праязыком». Ограничение временнóй глубины исследования было следствием атомизма младограмматической компаративистики. Как показал Соссюр, реконструкция индоевропейского прошлого может продолжаться вглубь только в опоре на системные связи и отношения.

Метод системной реконструкции был развернут Соссюром на материале общеиндоевропейского вокализма. Среди звуковых архетипов, восстановленных младограмматиками (при активной помощи молодого Соссюра), кроме гласных и согласных имелись еще и сонанты, занимавшие промежуточное место между первыми двумя разрядами. Особенностью индоевропейских сонантов была их способность выступать то в виде согласных, то в вокализованном виде. В составе корня гласный и следующий за ним сонант составляли единое целое, в котором изменения гласного находились в обратном соответствии с изменениями следующего за ним сонанта, или, как выражался Соссюр, «сонантического коэффициента». Эти изменения, входившие в систему индоевропейской апофонии гласных, принимали различный характер, обуславливая тем самым различия «ступеней корня». На сильной ступени корня краткий гласный звучал в полную силу, а следующий за ним сонант выступал в качестве согласного, образуя вместе с предшествующим гласным дифтонг или дифтонгическое сочетание. На слабой ступени корня гласный подвергался редукции либо полностью исчезал, а его «сонантический коэффициент» приобретал вокалические свойства.

Ср.

· полную ступень корня ^*bheidh- (греч. πειθ-ομαι ‘верю’, ‘повинуюсь’) и

· слабую ступень ^*bhidh (греч. επι-πιθ-μεν ‘мы доверились’),

· полную ступень корня ^*geus (готск. kiusan ‘избирать’) и

· слабую ступень ^*ĝus- (готск. kusum ‘мы избрали’).

Теория сонантических коэффициентов, как мы ее здесь воспроизвели, лишь резче воспроизводит некоторые детали апофонии, восстанавливаемой классической компаративистикой для эпохи «распадения» индоевропейской общности. Внося некоторые уточнения в представления об апофонии, Соссюр еще не выходил за рамки принятого в классической компаративистике метода. Но в отличие от младограмматиков Соссюр не останавливался на такой реконструкции. Она служила ему отправной точкой для проникновения в более древние состояния индоевропейской речи.

Соссюр счел возможным распространить понятие «сонантического коэффициента» на корни с исконным долгим гласным, в которых сонанты непосредственно не наблюдались. Основанием для такого «обобщения» понятия сонанта послужило то обстоятельство, что исконным долговокалическим корням также была свойственна апофония, проявлявшаяся в этом случае как чередование долгого гласного с «индоевропейским шва» (ǝ). Соссюр счел возможным допустить, что исконная долгота восходит к сочетанию краткого гласного с исчезнувшим впоследствии особым сонантическим коэффициентом, и что на слабой ступени корня такой сонантический коэффициент, как и в корнях с исконно кратким гласным, подвергался вокализации. Чередования типа ^*dhō- (ср. лат. dō-num ‘дар’) – dhǝ- (ср. лат. da-tus ‘данный’) он объяснял, как чередования сильной ступени корня (с дифтонгом, образованным сочетанием краткого гласного и специфического сонанта) и слабой ступени корня с вокализованным сонантом. Гипотетические сонантические коэффициенты, исчезновение которых вызывало превращение краткого гласного в долгий, восстанавливались Соссюром в виде двух архетипов – a и o. Предположение о существовании подобных архетипов позволило представить древние апофонические чередования в виде стройной системы, охватывающей индоевропейские корни всех известных типов.

Мы не останавливаемся здесь на других аспектах соссюровской реконструкции общеиндоевропейского вокализма. Как известно, гипотеза о специфических сонантах, исчезновение которых вызвало удлинение предшествующего гласного, позднее была подтверждена (по крайней мере отчасти) новооткрытыми хеттскими данными. Так называемые индоевропейские ларингалы, реликтово сохранившиеся в хеттском, хотя и не являются сонантами в собственном смысле слова, но их место в звуковой системе и функционирование в системе апофонии совпадает с предсказанными Соссюром сонантическими коэффициентами. Здесь не место вдаваться в детали ларингальной теории и ее современного состояния[474]. В плане рассмотрения метода системной реконструкции достаточно указать на то, что реконструкция Соссюра начинается с того пункта, на котором кончалась реконструкция классической компаративистики. Период «распадения» общеиндоевропейского единства не остался для нее исторической границей, дальше которой реконструкция невозможна. Расширение исторических границ исследования достигалось при этом не путем привлечения вновь открытых древнеписьменных языков к сравнительному исследованию, а с помощью системного исследования традиционных материалов. В системе индоевропейской апофонии были разграничены продуктивные и непродуктивные слои апофонии и в результате гипотетического перенесения норм продуктивной апофонии на омертвевшие ее звенья была восстановлена картина древнейшего состояния индоевропейской апофонии.

Восстановив древнейшую фазу в развитии индоевропейской апофонии, отмеченную участием ларингалов в чередованиях ступеней корня, Соссюр не остановился на этом. Под древнейшими пластами индоевропейского чередования гласных он сумел разглядеть следы эпохи, когда весь индоевропейский вокализм сводился к одному гласному, и, следовательно, чередования гласных вообще еще не существовали.

Системный метод, впервые примененный Соссюром, значительно расширил возможности сравнительно-исторического языкознания. Новый метод отличался не только системным освещением данных первичной реконструкции, но и углублением хронологических рамок реконструкции. Вдобавок ко всему новый метод видоизменил старые представления об архаичности языковых фактов. Классическая компаративистика была слишком привязана к хронологии письменных памятников. Самые древние по письменной документации языки она склонна была считать и самыми архаическими. Пережиточные явления в языках с относительно поздними памятниками, как литовский, она признавала архаическими лишь тогда, когда они совпадали с чертами древнеиндийского и древнегреческого языков. Соссюр в своей стратификации древнейших эпох исходил из «внутренней хронологии» развития реконструированной системы. Такие понятия как моновокалический строй, гипотетические ларингалы, эпоха исчезновения ларингалов и др., сами в себе носят хронологическую шкалу, деления которой зависят не от хронологии письменных памятников языка, а от внутренней логики развития языковых систем.

Конечно, многое из того, что намечено в реконструкциях Соссюра, нельзя еще считать окончательно подтвержденным. Примечательно, однако, что архиосторожная, решавшаяся в своей реконструкции лишь на один шаг по направлению к общеиндоевропейскому языковому состоянию классическая компаративистика не сумела предугадать многие особенности хеттского языка, письменные памятники которого были открыты позднее. Соссюр же отважившийся на, казалось бы, «безрассудные» и «чисто спекулятивные» гипотезы, предвидел некоторые факты хеттского языка, весьма далекого от индогреческого языкового типа.

Соссюровский метод системной реконструкции иногда квалифицируют как метод внутренней реконструкции, приложенный к общеиндоевропейскому языку эпохи его «распадения». Если этим хотят сказать, что метод системной реконструкции приложим только к готовым результатам реконструкции, проведенной по методам традиционной компаративистики, то такое представление о дополнительном распределении сфер употребления между методами атомистической и системной реконструкции представляется нам спорным. И не только потому, что новый метод с самого начала предполагает выявление господствующих в системе отношений, но и потому еще, что он может быть применен и к реально засвидетельствованным языкам и диалектам, не только мертвым, но также живым. Сходство системной реконструкции с внутренней является полным, пока реконструкция замыкается в сфере языка или диалекта. Но системная реконструкция может с успехом применяться и к данным сравнительного изучения ряда языков и диалектов. Занимаясь системной реконструкцией далекого прошлого индоевропейских языков, Соссюр в сущности начинал не с «праязыка», а с анализа апофонических чередований в древних индоевропейских языках.

Метод системной реконструкции разрабатывался Соссюром применительно к задачам сравнительной грамматики индоевропейских языков, оперировавшей преимущественно данными древнеписьменных языков. Своим острием этот метод был направлен против атомизации реконструированных общеиндоевропейских явлений и их внешней хронологизации. Но атомистический метод классической компаративистики и связанный с ним принцип внешней хронологии ощущались не только в реконструкции древнейших эпох, но также в освещении более поздних эпох в развитии индоевропейских языков.

В сравнительных грамматиках отдельных ветвей – греческой, славянской, германской и т.д. – принцип внешней хронологии проявлялся в том, что при восстановлении архетипов данной ветви эталоном древности служили все те же древнеписьменные языки с древнейшими по датировке памятниками. Отступление от хронологии памятников допускалось и в этом случае только тогда, когда оно придавало фонетическим законам более точный «безысключительный» характер. Сходным образом и в исторических грамматиках отдельных языков датировка элементов языковой структуры производилась в соответствии с хронологией письменных памятников. Бесписьменные диалекты при таком рассмотрении, естественно, выпадали из поля зрения исследователя как заведомо поздние и несущественные в историческом плане источники.

Атомизация позднейшей истории звукового строя выражалась в том, что, беря за отправной пункт реконструированные звуковые архетипы общеиндоевропейского состояния, сравнительная грамматика каждой отдельной ветви и историческая грамматика каждого языка данной ветви прослеживала дальнейшее развитие звукового состава так, как если бы развитие каждого звука протекало независимо и обособленно от всех остальных. Если отвлечься от редких случаев, когда в результате апофонии, передвижений согласных и некоторых других исторических явлений отмечались изменения, охватывающие какое-то множество гласных или согласных, то в остальном историческая фонетика представляла собой описание разрозненных фонетических процессов, в котором каждый диахронический факт рассматривался сам по себе, независимо от всех остальных.

Однако метод системной реконструкции применим не только к древнеписьменным языкам, но и к живым языкам и диалектам, что доказывается развитием как компаративистики, так и современной диалектологии. Ярким примером приложения метода системной реконструкции к материалам живых языков и диалектов является балтийская и славянская акцентология, давно уже обособившаяся как самостоятельная дисциплина в рамках сравнительной грамматики балто-славянских языков.

Главными источниками сравнительной акцентологии славянских языков являются современные сербохорватские и словенские просодические («интонационные») явления, чешские квантитативные различия и отражения просодических различий в восточно-славянском полногласии. В балтийском ареале просодические различия косвенно засвидетельствованы в памятниках прусского языка, но главными источниками являются и здесь данные живых литературных языков и диалектов литовского и латышского ареала. На базе этих данных были выделены две фонологически значимые «интонации» – точнее, два слоговых акцента или просодемы, – акут и циркумфлекс, фонетическая реализация которых значительно варьирует по отдельным районам. Сравнительная акцентология давно уже установила общебалтийскую и общеславянскую древность оппозиции «акут / циркумфлекс». Сравнение литовских и греческих просодем в конечных слогах привело в свое время А. Беценбергера и Ф. Хансена к выводу об общеиндоевропейской древности акута и циркумфлекса в данной позиции[475]. Ф.Ф. Фортунатов пошел в своих выводах гораздо дальше. Он счел, что показаний одних только славянских и балтийских языков достаточно для того, чтобы допустить общеиндоевропейскую древность названных просодем не только в конечных, но и в корневых слогах[476].

Проблема происхождения балто-славянской просодики окончательно еще не решена. Споры по этому вопросу продолжаются и в наши дни. Е. Курилович в предложенной им генетической концепции рассматривает акут и циркумфлекс как балто-славянскую инновацию[477]. Кр. Станг, напротив того, отстаивает с некоторыми оговорками гипотезу А. Беценбергера[478]. Имеются основания думать, что окончательный приговор истории не вынесен и в отношении оригинальной теории Ф.Ф. Фортунатова, оставшейся совершенно неизвестной на Западе. Для суждений о развитии балто-славянской просодики важны к тому же не только историко-фонетические, но и историко-морфологические данные, мало учитывавшиеся до последней поры. Дело в том, что просодемы в тесном взаимодействии с словесными акцентами активно участвуют в образовании именных и глагольных парадигм, являясь своего рода «акцентуационным стержнем» последних. История балто-славянской просодики неотделима от истории акцентуационных парадигм. В плане исследования акцентуационных парадигм заслуживает внимания монография советского акцентолога В.М. Иллича-Свитыча, посвященная именной акцентуации. Сопоставляя реконструированные им древнейшие балто-славянские именные акцентуационные парадигмы с общеиндоевропейскими реконструкциями, осуществленными по преимуществу на материале древнеиндийского и древнегреческого, В.М. Иллич-Свитыч допускал, что балто-славянские факты в некоторых отношениях более архаичны, чем факты тех языков, которые казались классической компаративистике наиболее архаическими древнеписьменными языками[479].

В наши задачи не входит разбор и оценка упомянутых теорий генезиса и развития балто-славянских просодем и акцентуационных парадигм. В плане настоящей статьи важно было лишь отметить, что сравнительный анализ просодических систем современных литературных языков и диалектов мог явиться отправным пунктом для реконструкции балто-славянской, а в известной мере также общеиндоевропейской акцентуации. Толчком к системной реконструкции балто-славянской акцентуации послужило то обстоятельство, что балтийские и славянские просодемы плохо засвидетельствованы в старых письменных памятниках. Обращение к материалам живых говоров диктовалось здесь самим материалом. Но каковы бы ни были побудительные мотивы и внешние условия исследования, факт успешного осуществления системной реконструкции говорит сам за себя.

Своеобразие новых методов реконструкции, применявшихся в балто-славянской акцентологии, мало ощущалось в компаративистике по той, видимо, причине, что полученные с их помощью сведения в общем не затрагивали область звуковых законов, в которой специализировалась классическая компаративистика. Данные об историческом развитии просодем лишь дополняли накопленные в науке историко-фонетические факты, не вступая с ними в конфликт. По сути дела, однако, необходимой предпосылкой системной реконструкции был отказ от принципов внешней хронологии и атомизации языкового строя. Степень древности письменной документации языка не играла уже здесь той ведущей роли, которая принадлежала ей в классической компаративистике. Периодизация результатов реконструкции производилась теперь не в опоре на хронологию письменных памятников, а на основе вскрытых исследованием закономерностей внутреннего развития системы.

Балто-славянская историческая диалектология не единственный пример использования современных языков в целях реконструкции их исторического прошлого. Можно еще сослаться на немецкую диалектологию, в которой отчетливо выделяются два направления исторической интерпретации современных данных. Одно из них можно назвать «сравнительно-историческим изучением народных говоров», другое известно под именем «исторической диалектографии».

Первое направление представлено трудами Л. Зюттерлина, В.М. Жирмунского и некоторых других выдающихся германистов[480]. Применяя сравнительно-исторический метод к живым народным говорам, представители этого направления стремятся восполнить историческую грамматику немецкого языка диалектологическими данными. Содержанием таких исследований являются те же историко-лингвистические факты, с которыми обычно имеет дело историческая грамматика немецкого языка. В области фонетики это передвижения согласных, умляут, дифтонгизация древних долгот и т.д., в области морфологии – изменения форм склонения и спряжения. Но помимо явлений, известных из истории письменного языка, в орбиту исследования теперь втягиваются многие явления, с которыми ориентированная на письменные источники история языка ранее не сталкивалась. Таковы, например, слоговая акцентуация, лениция согласных, палатализация гласных перед дентальными и некоторые другие.

Метод системного анализа в исследованиях этого рода используется редко. Новизна их заключается, скорее, в другом, а именно, в отходе от традиционного принципа внешней хронологии. Исторический процесс рассматривается теперь не в направлении от древних письменных источников к современному состоянию, а ретроспективно, от современных диалектов к их историческому прошлому. Задача заключается теперь в том, чтобы полнее уловить основные тенденции развития языка, которые, как убеждены диалектологи-компаративисты, свободнее проявляются в устной народной речи, чем в скованном письменной традицией литературном языке[481].

Историческая диалектография в меньшей мере интересуется внутренней историей языкового строя. В фокусе ее внимания находятся проблемы реконструкции старых языковых границ и их последующих изменений. Элементы языкового строя интересуют историческую диалектографию лишь постольку, поскольку их границы на лингвистической карте отражают процессы взаимодействия и смешения говоров, а также распространение языковых форм за пределы очагов их первоначального зарождения. Если для внутренней истории языка исследование изоглосс дает очень мало, то перед внешней историей языка оно открывает широкие перспективы. Прослеживание «языковых движений» (Sprachbewegungen) и анализ конфигураций «языковых ландшафтов» позволяют воссоздать историческую картину изменений границ языковых территорий, а наложение языковых границ на исторические границы социально-политических и культурно-хозяйственных территорий эффективно способствует социально-исторической интерпретации смещений языковых границ.

Виднейшим представителем исторической диалектографии был Т. Фрингс, предпринявший обширные исследования ряда лингвогеографических районов немецкого ареала. Хорошо известна коллективная работа, подготовленная Т. Фрингсом в сотрудничестве с историком Г. Обэном и краеведом Й. Мюллером по комплексной истории Рейнской области[482]. Положительным итогом этого исследования явилось открытие совпадения языковых и фольклорных границ с политическими границами позднего средневековья.

Большое значение для восстановления языковой истории Рейнского края имели также исследования Фрингса, установившие распространение верхненемецкого передвижения с юга немецкого ареала на север. В результате исторической интерпретации картографических данных удалось обнаружить былое единство нижнерейнских кельнских говоров. Не будучи еще знаком с «Франкским диалектом» Ф. Энгельса, Фрингс заново открыл факт автономности франкских говоров и их огромное значение для проблемы наречий древних германских племен[483]. В подготовленной под руководством Фрингса коллективной работе по восточно-средненемецким диалектам[484], как и в некоторых других его работах, были вскрыты исторические условия образования говоров Верхней Саксонии, колонизованной переселенцами из разных областей Западной Германии.

Методика исследования, примененная в немецкой диалектографии, сохраняет принцип атомизации языковой структуры, господствовавший в классической компаративистике. Фонетическим законам младограмматиков, фиксирующим исторические изменения атомизированных звуков, в лингвистической географии соответствуют фонетические изоглоссы, т.е. линии на карте, отмечающие границы распространения изолированных звуков. С известным правом можно утверждать, что фонетические изоглоссы – это те же фонетические законы, но перемещенные из времени в пространство. На этом, однако, сходство с младограмматической методикой кончается. Историческая интерпретация изоглосс коренным образом отличает диалектографическую историю языка от младограмматической. Существенным в этом отношении являются не только социально-историческое освещение передвижений языковых границ, но также принципиально новое отношение к показаниям живых диалектов. Отказ от принципа внешней хронологии и связанное с этим привлечение устной речи к историческим реконструкциям является одной из характернейших особенностей исторической диалектографии.

Конфликт с традиционными методами историко-лингвистического исследования в полной мере проявился уже в «Франкском диалекте» Ф. Энгельса[485], опередившем развитие германистики на целых 40 лет. Энгельс, как известно, неизменно проявлял живой интерес к сравнительно-грамматическим штудиям и высоко ценил успехи в области исторического изучения индоевропейских языков. Вместе с тем, приступив к изучению говоров родного края в связи с разработкой истории расселения древних германских племен и возникновения франкского государства, автор «Франкского диалекта» пришел к ряду выводов, имеющих первостепенную значимость не только для истории древних племенных диалектов, но также для критического пересмотра основоположений сравнительно-исторического метода.

Здесь не место излагать содержание лингвистической работы Ф. Энгельса. Напомним лишь, что в ней отстаивается значение франкских говоров для классификации немецких диалектов, в противовес господствовавшим в младограмматической германистике воззрениям, по которым отдельные нижнефранкские («салические») и кельнские («рипуарские») говоры не выделялись в особый диалект и произвольно распределялись между верхненемецкими и нижненемецкими диалектами. Корни ошибочных воззрений на этот счет Энгельс усматривал в том, что основным критерием для отнесения говора к тому или иному диалекту служило верхненемецкое передвижение согласных. Только применяя в качестве классификационного признака степень проникновения верхненемецкого передвижения согласных в диалекты, можно было, по словам Энгельса, не заметить своеобразия и единства интересовавших его говоров:

Но отвергая верхненемецкое передвижение согласных в качестве классификационного критерия, Энгельс не игнорировал относящиеся к делу факты. Напротив, он требовал более тщательного изучения передвижения согласных и его роли в системе того или иного диалекта. Подробно проанализировав множество самолично собранных им фактов, Энгельс показал, что этот признак существен для южнонемецких, в определенном смысле также для южнофранкских диалектов (рейнскофранкского и мозельскофранкского). Для рипуарских же говоров, где также встречаются факты передвижения, этот признак нерелевантен, так как он иначе «лежит» в системе этих говоров. Если в некоторых говорах этого района говорят

losse вм. lote (lassen),

holz вм. holt (Holz),

ek вм. ech (ich),

pif вм. pipe (Pfeife)

и т.д., то спорадические отклонения этого рода не выделяются языковым самосознанием говорящих. Традиционная диалектология склонна была придавать этим расхождениям преувеличенное значение и в силу этого «разрывала» рипуарские говоры «на части». Но, как замечает Энгельс, проникшие в эти говоры слова с передвижением согласных нигде не создают серьезных границ. Несмотря на некоторые расхождения все говоры рассматриваемого района «воспринимаются в народном сознании как взаимно связанные»[487].

В замечаниях Энгельса, касающихся классификации диалектов, ясно ощущается системный подход к определению диалекта. Одно и то же явление языкового строя может выступать то как отличительная особенность диалекта, то как несущественная для его строя черта, в зависимости от роли в системе. В основу классификации диалектов должны быть положены релевантные, системообразующие, важные в плане «языкового самосознания» признаки. Это положение резко контрастирует с младограмматической атомизацией языковых фактов.

Энгельс резко осуждал и свойственный младограмматикам метод внешней хронологизации историко-лингвистических фактов, в силу которого фрагментарные данные древних письменных памятников получают в глазах исследователя перевес над конкретными свидетельствами современной устной речи. Утвердившуюся в традиционной истории немецкого языка точку зрения он характеризовал как проявление «кабинетной учености», позволяющей втискивать

Критика методологической ограниченности традиционного исторического языкознания в «Франкском диалекте» не теряет свою актуальность и для языкознания наших дней.

Понятие языкового родства и методы его установления относятся к тем «вечным» вопросам общего и сравнительного языкознания, к которым постоянно возвращаются исследователи, особенно в связи с вновь открытыми языками, языковая принадлежность которых остается невыясненной, а также в связи с неоднократно имевшим место пересмотром исходных положений лингвистики во второй половине XIX и в первой половине XX в. При этом не может не броситься в глаза известная двойственность в решении вопроса о языковом родстве и принципах генеалогической классификации языков разных систем, отчетливо сказавшаяся в исследованиях, относящихся к 30 – 60 годам XX в.: с одной стороны, в работах, посвященных новооткрытым индоевропейским языкам, особенно хетто-лувийским и тохарским, а также в работах, где ставится вопрос о генеалогической классификации ряда африканских, полинезийских и других языковых семей, находят отражение классические (или, что – одно и то же – традиционные) приемы установления языкового родства, принятые в сравнительном языкознании, когда ведущей оказывается процедура реконструкции исходного состояния ряда языков, входящих в определенную языковую семью, выясняются причины эволюции того или иного языка и степень его расхождения по сравнению с исходным состоянием или праязыком в пределах, дозволяемых сравнительной или внутренней реконструкцией.

С другой стороны, в ряде работ, посвященных тому же кругу проблем, предлагается пересмотреть основания, на коих покоится генеалогическая классификация языков, предлагается отказаться от реконструкции праязыка, а также от самого понятия генетического родства языков, причем последнее предлагается заменить понятием языкового союза и конвергентности языкового развития группы первоначально различных и вовсе неродственных языков. В этой двойственности решения вопроса об установлении генетического родства языков нельзя не усматривать известную реакцию на теорию родословного древа, нашедшую свое классическое выражение в работах А. Шлейхера[489] и его многочисленных последователей. В то же время в этой двойственности сказалась попытка компромиссного решения вопроса, стремление ряда исследователей сохранить традиционные приемы установления языкового родства, согласовав их с новыми методами лингвистического анализа, все более интенсивно внедряемыми в индоевропейское сравнительное языкознание. В связи с этим некоторые исследователи предлагают уточнить само понятие генетического языкового родства.

Так, Дж. Гринберг выдвигает три главных метода классификации языков:

1) генетический,

2) типологический,

3) ареальный[490].

Однако данное членение, с большими одобрениями воспринятое и узаконенное в современном языкознании Р.О. Якобсоном[491], далеко не является безукоризненным. Как уже неоднократно отмечалось мною[492], ареальный критерий лишь дополняет, уточняет методику генетической и типологической классификации языков, являясь их составной частью, но он не противопоставлен как особая, самостоятельная лингвистическая процедура генетической и типологической характеристике языков. В уточнении и, в известном смысле, в пересмотре нуждается также понятие «языкового сродства». Термин «сродство» (Affinität) был впервые предложен А. Поттом[493], который высказывал сожаление по поводу того, что языковеды не всегда проводят различие между близостью языков, основанной на кровном родстве (Sprachkonsanguineität), и сродством языков, что является не чем иным, как усвоением чужих языковых элементов и что следует рассматривать как смешанное образование. И. Кноблох[494], опираясь на Э. Швицера[495], определяет сродство как языковое родство типологического или культурного характера, или как обусловленное контактом. Г. Шухардт, как известно, не принимал понятия языкового сродства (elementare Sprachverwandtschaft), поскольку он полагал, что между языковым сродством и генетическим родством по сути дела нет различий[496]. Вряд ли стоит специально оговаривать, что данное положение Г. Шухардта явилось логическим следствием его весьма одностороннего и гипертрофированного учения о смешанном характере всех языков мира. Однако суть дела не только в этом.

Гораздо более существенным оказывается то, что генетическое родство, как будет более подробно раскрыто ниже, обязательно предполагает наличие известной совокупности конститутивных единиц разных уровней языка, тождественных (или модифицированных строго в соответствии с действующими в данной языковой семье законами) как в плане выражения, так и в плане содержания у всех или большинства членов данной языковой семьи, могущих быть возведенными к исходному или праязыковому состоянию. Что касается языкового сродства, то здесь речь может идти о наличии известной совокупности общих структурных черт у языков определенного ареала, общих лишь в плане содержания, что делает невозможным и просто бессмысленным возведение этих общих структурных признаков к какому-либо исходному состоянию. Следовательно, так называемое языковое сродство не имеет ничего общего с языковым родством, основанном на критериях генетического порядка, и поэтому логически неоправдано определение языкового сродства как языкового родства типологического или культурного характера[497] (см. об этом выше). В этом плане таким же неоправданным представляется обозначение «типологическое родство языков» у Л. Ельмслева[498]. При типологическом сопоставлении языков разных систем исследователь имеет дело с установлением и определением наличия / отсутствия однотипной структуры или типологического тождества в языках, подлежащих сравнению[499]. Таким образом, понятие языкового родства, основанное на критериях генетического порядка, противополагается типологической характеристике языков или языковой типологии[500].

Поскольку генетические критерии противополагаются типологическим критериям, возникает вопрос об их соотношении, об их удельном весе в решении комплекса проблем, связанных с генеалогической классификацией языков. Как уже отмечалось выше, в работах ряда исследователей обозначилась более или менее явно выраженная тенденция дополнять типологическими критериями генетические критерии определения языкового родства, а иные из исследователей идут так далеко, что предлагают вообще отказаться от понятия генетического родства языков, от понятия, исходного для группы родственных языков состояния или праязыка, вводя вместо этих понятий учение о языковых контактах и языковых союзах[501]. В свете этих контроверз представляется вполне уместным более детальное рассмотрение данного комплекса проблем. Так как идея языкового союза была впервые выдвинута Н.С. Трубецким, а понятие балканского языкового союза было обосновано К. Сандфельдом, то прежде всего рассмотрим концепцию данных исследователей. Н.С. Трубецкой в своей работе «Мысли об индоевропейской проблеме», как известно, исходил из того, что

В другом месте той же работы автор подчеркивал, что

Большой теоретический и познавательный интерес представляют соображения, заставляющие Н.С. Трубецкого отказаться от понятия праязыка и заменить учение о семье индоевропейских языков, образовавшейся в результате распада общеиндоевропейского языка или праязыка, учением об индоевропейском языковом союзе. Н.С. Трубецкой полагает, что презумпция индоевропейского праязыка противоречит тому факту, что

Аргументация поразительно беспомощная! Бесспорно, что, опускаясь в глубь веков, мы находим множество индоевропейских языков. Но разве нужно доказывать, что индоевропеист может дойти лишь до сравнительно небольшой временнóй глубины (II тысячелетие до н.э.), в то время как между существованием индоевропейского праязыка и древнейшими памятниками на отдельных индоевропейских языках лежит ничем не заполнимая пропасть в несколько тысячелетий. Нужно не доказывать наличие множества индоевропейских языков в древности, а объяснить, почему при углублении хронологического среза индоевропейские языки бесспорно обнаруживают все большее и большее материальное и формальное сходство (т.е. лингвистическое расстояние от древнеперсидского до древнеиндийского меньше, чем расстояние от современного персидского до хинди или маратхи), в то время как по отношению к современному состоянию индоевропейских языков их различия все более возрастают. Этот бесспорный факт, мимо которого не может пройти ни один исследователь, находит свое логически единственно оправданное объяснение только в гипотезе индоевропейского праязыка или общего исходного состояния. Никакое другое объяснение, помимо праязыка, не может рассматриваться как удовлетворительное, ибо соображения географического и культурного контактирования, на которые в данном случае обычно ссылаются В. Пизани, Дж. Девото и некоторые другие итальянские языковеды, оказываются совершенно беспочвенными пред тем обстоятельством, что возрастание материального и формального сходства у группы родственных языков по мере углубления хронологического среза наблюдается в истории индоевропейских, семитских, финно-угорских, тюркских и других языков. Данную закономерность следует вообще рассматривать как одну из универсалий диахронической лингвистики.

Касаясь проблемы материальных и формальных соответствий в группе родственных языков, Н.С. Трубецкой и в данном случае полагает, что

При этом Н.С. Трубецкой указывает на наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заимствованиях в западнофинских языках и ссылается на П. Кречмера, который исходил из того, что между понятием языкового родства и заимствования существует только хронологическое различие. Следует признать и данную аргументацию совершенно неудовлетворительной. Прежде всего приходится со всей определенностью подчеркнуть, что наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заимствованиях в западнофинских языках говорят о том, что исследователь имеет дело в западнофинских языках именно с заимствованиями, а не исконными словами: те и другие четко противопоставлены друг другу. Консонантизм и вокализм славянских заимствований в западнофинских языках может пролить свет на древнейшую историю как финно-угорского, так и славянского фонологического строя; данные этих языков используются для построения относительной хронологии ряда фонологических процессов в славянских и в западнофинских языках, но вышеупомянутые языковые соответствия возможны, и они получают осмысленную интерпретацию лишь при допущении как славянского, так и западнофинского исходного состояния, т.е. они доказывают противоположное тому, что выдвигал и на чем настаивал Трубецкой[506].

Сам автор подчеркивал в своей работе, что

Это бесспорно правильно, но это положение лучше всего свидетельствует о том, что при установлении звуковых корреспонденций между отдельными индоевропейскими языками проводится всякий раз жесткое различие между исконным корнесловом и заимствованиями, а это оказывается возможным лишь при допущении индоевропейского исходного состояния или праязыка.

Все вышесказанное заставляет исследователя при построении сравнительной грамматики группы родственных языков исходить именно из общего для данной группы языков состояния или праязыка. Трубецкой на основании рассмотренных выше аргументов приходит к противоположному выводу:

Далее Трубецкой набрасывает картину становления индоевропейской семьи языков:

Эти мысли Трубецкого перекликаются с положениями итальянских лингвистов, исходящих из того, что черты сходства между отдельными индоевропейскими языками – более позднее явление, а различия между ними – древнее явление. Так, В. Пизани полагает, что следствием контактирования двух групп италийских языков – оскско-умбрских и латинского – явилось то, что латинский и оскско-умбрские сблизились, и это привело к образованию общих двум группам инноваций. Следовательно, заключает В. Пизани, общность латинского и оскско-умбрских языков восходит не к мнимому италийскому праязыку, а к италийскому языковому союзу, связь между членами которого была более тесной, чем то наблюдалось в балканском языковом союзе. На более раннем этапе развития оскско-умбрские языки входили в состав иного языкового союза, который В. Пизани локализует в Македонии и Фракии и к которому относились предшественники эолийцев, осков, умбров, фригийцев, армян и в известной мере кельтов[510]. Таким образом, Трубецкой, как и итальянские лингвисты, особенно Дж. Девото и В. Пизани, противопоставляет праязыковым реконструкциям, утвержденным в индоевропейском сравнительном языкознании, основанным на обязательном допущении генетического родства сравниваемых языков, концепцию языковых союзов с характерным для них конвергентным путем развития, следствием чего является постулат, что черты общности индоевропейских языков – явление вторичное, позднейшее, а черты различия индоевропейских языков – явление древнее и исконное. Остается доказать, что индоевропейские языки, индоевропейский структурный тип образовались вследствие вхождения неродственных различных языков в определенный языковой союз, в котором постепенно сплавлялись, благодаря постоянным контактам и взаимным влияниям, гетерогенные элементы, приводя в результате к их нивелировке и унификации. Существуют ли основания для подобного предположения? Для ответа на данный вопрос обратимся к балканскому языковому союзу, как это было описано Кр. Сандфельдом[511].

Указывая на языковую общность ряда языков, входящих в балканский языковый союз, Кр. Сандфельд прежде всего расчленяет весь относящийся сюда материал на три группы:

I. Заимствования;

II. Нелексические соответствия между отдельными балканскими языками;

III. Нелексические соответствия, охватывающие все балканские языки.

Именно явления этой последней группы следует рассматривать как характерные признаки балканского языкового союза.

Сюда относятся:

1) постпозитивный член;

2) элиминирование инфинитива;

3) образование категории будущего времени;

4) синкретизм родительного и дательного падежей;

5) антиципация личного местоимения;

6) плеонастическое употребление винительного падежа;

7) некоторые особенности образования числительных;

8) синтаксические и фразеологические особенности[512].

Как полагает Кр. Сандфельд, весьма существенным для формирования балканского языкового союза было то, что одному из языков, входящих в данный союз, именно греческому, принадлежала доминирующая роль, или, в иных терминах, в балканском языковом союзе греческий язык являлся языком-эталоном. В последнее время в работах балканистов замечается постепенный отход от этой точки зрения Кр. Сандфельда, причем обычно подчеркивается, что в формировании балканского языкового союза ведущая роль принадлежала не греческому языку, а прежде всего языковой интерференции и языковому смешению, а также мощным влияниям, исходившим от греческого койне, народной латыни и славянских языков[513]. Последнее обстоятельство в известной мере предопределяет решение вопроса о terminus post quem в формировании балканского языкового союза. Кр. Сандфельд оставлял в принципе данный вопрос открытым, подчеркивая:

однако он все же указывал на то, что многие из балканизмов относятся к эпохе не ранее X в. н.э., а некоторые из них возникли, возможно, и несколько раньше[515]. Во всяком случае, возникновение балканского языкового союза относится самое раннее к первым векам н.э., ибо до этого времени вообще не могла идти речь об интерференции со стороны народной латыни и славянских языков.

Данное соображение хронологического порядка заставляет усомниться в справедливости положения, высказываемого в коллективной монографии «Общее языкознание».

Не говоря уже о том, что гипотеза о фригийском происхождении армянского языка является весьма спорной, не может подлежать сомнению, что в III – I вв. до н.э. армяне уже находились на Кавказе, следовательно, если признать, что армянский язык разделяет некоторые черты балканского языкового союза, то в таком случае придется принять его формирование еще в I тысячелетии до н.э., что совершенно невероятно. Кроме того, ряд особенностей балканской языковой общности, как отмечал Кр. Сандфельд, перед появлением первых памятников на славянских языках, т.е. в IX – X вв. н.э., еще находился в состоянии формирования; это замечание относится и к румынскому языку[517]. В то же время вышеуказанные особенности находят отражение в армянском языке, начиная с древнейших текстов V в. н.э. (например, постпозитивный член, синкретизм дательного и винительного падежей и др.), что заставляет говорить о том, что они существовали в армянском языке по крайней мере несколько столетий и что, как уже отмечалось выше, заставляет отнести формирование балканского языкового союза к I тысячелетию до н.э.[518] Взгляды Кр. Сандфельда на формирование балканского языкового союза с доминантой греческого языка были механически перенесены В. Пизани на индоевропейскую плоскость:

Взгляды Кр. Сандфельда на балканский языковой союз весьма поучительны, поскольку они позволяют ответить на поставленный выше вопрос; в какой мере формирование языкового союза приводит или может привести к возникновению новых языков? Материал, собранный и проанализированный Кр. Сандфельдом, со всей определенностью свидетельствует о том, что языки, входящие в балканский языковой союз (а, при прочих равных условиях, и в любой другой языковой союз), приобретают некоторые черты, характерные для структурного облика данного союза, сохраняя при этом свой статус самостоятельного языка, генетические узы которого продолжают сохраняться и при вхождении данного языка в определенный языковой союз; так, румынский язык, входящий в балканский языковой союз, по-прежнему остается романским языком, а болгарский язык, входящий в тот же союз, остается славянским языком. На протяжении более чем тысячелетнего существования балканского языкового союза входящие в него языки вовсе не утеряли генетических связей со своими предками, в результате функционирования данного союза не образовался новый языковой тип, не был создан иной грамматический строй, генетически отличный от предшествующих этапов развития каждого из входящих в данный языковой союз языков. В то же время еще более важным представляется то, что в результате не получился сплав всех языков в некий унифицированный тип, что позволило бы говорить о балканской группе языков; как известно, такой группы языков не существует по совершенно понятным причинам, ибо балканский языковой союз не был в состоянии обеспечить то, что единственно гарантировала генетическая характеристика балканских языков – возведение их к определенной генетической семье и возможность реконструкции их исходного состояния.

Различие между индоевропейской семьей языков и балканским языковым союзом поразительно и одновременно весьма поучительно. При всем подчас огромном различии между отдельными индоевропейскими языками бесспорным остается их единство, поскольку реконструкция каждого из индоевропейских языков всегда приводит к единому для всех языков данного семейства исходному состоянию или праязыку. Определять исходное состояние для языков балканского или какого-либо иного языкового союза невозможно и даже бессмысленно. Весьма характерно, что входящие в балканский союз языки смогли в условиях теснейшего географического, культурного и языкового контактирования их носителей на протяжении многих веков приобрести лишь некоторые структурные черты, не противоречащие структурному облику каждого из языков данного союза. Весьма существенно обстоятельство, на которое до сих пор вовсе не обращалось внимания[520], именно то, что многие из балканизмов, которые были перечислены выше, как бы имплицитно содержались в древнейшем состоянии индоевропейских языков. Так, индоевропейским языкам, начиная с ведических текстов, Гомера и древнейших хеттских ритуальных текстов, хорошо известны явления энклизы и постпозиции некоторых служебных слов; постпозитивный член в языках балканского союза, это – структурное завершение еще общеиндоевропейских тенденций, принявших парадигматический характер; появление в балканских языках аналитической формы будущего времени с глаголом «хотеть» также известно древним индоевропейским языкам, поскольку в общеиндоевропейском не существовало единой категории будущего времени; синкретизм родительного и дательного падежей прослеживается в ряде типов склонения уже в древнейших индоевропейских языках.

Это все говорит о том, что в языковом союзе не происходит амальгамирование всех входящих в него языков в новый структурный тип, а наблюдается или

1) элиминирование некоторых структурных черт или категориальных признаков, или

2) появление ряда инноваций, распространяющихся на все или на большинство языков данного союза и объяснимых, а нередко просто подготовленных конкретной историей одного из входящих в данный союз языков.

Справедливость этих положений становится еще более очевидной, если мы рассмотрим еще один пример языкового союза, как это было продемонстрировано В. Пизани. Пытаясь доказать, что языковой союз может явиться основанием для появления нового языка, В. Пизани обращается к истории английского языка, указывая на то, что в конце XI в. в Англии господствовали три языка: древнеанглийский, датский и французский. Автор подчеркивает также, что в то время на северо-западе Европы, во франкском государстве был образован хотя и в зачаточном состоянии языковой союз, и продолжает:

Автор далее продолжает:

Весь ход рассуждений В. Пизани представляется мне ошибочным. Английский язык был и бесспорно остается германским языком именно потому, что продолжает сохраняться его лингвистическая традиция, именно потому, что возможно установить тождество его элементов в древнеанглийском и в современном английском языке, потому что продолжает поддерживаться непрерывность его развития. Именно это дает исследователю возможность отождествить тексты английского языка, относящиеся к разным периодам его истории, и признать в них отражение одного и того же языка. Можно доказать принадлежность английского языка к германским языкам и другим способом: реконструкция любого текста из средне- или новоанглийского периода всегда приведет по меньшей мере к древнеанглийскому состоянию, что по определению относится к германским языкам, в то время как данная реконструкция никогда не приведет к исходному романскому состоянию. Неправильно утверждение В. Пизани, что структура английского языка романская, а не германская: все приводимые автором явления (см. их перечень выше) в равной степени относятся и к таким германским языкам, как шведский и норвежский, в принадлежности которых к германским языкам не сомневается и сам В. Пизани; все эти явления объясняются (и это уже давно сделано!) на основе внутреннего развития самих германских языков, что избавляет от необходимости обращаться за их объяснениями к романским языкам. Английскую модель числительного twenty five вместо five and twenty В. Пизани объясняет как возникшую по романским образцам. Между тем в современном исландском языке мы находим ту же модель, что и в английском: tuttugu og fimm. Та же модель представлена и в шведском языке, однако нет никаких оснований объяснять исландскую или шведскую модель числительного как романскую модель, перенесенную на германскую почву. Этот частный пример, как и некоторые другие, не подтверждает общих положений В. Пизани.

Таким образом, мы приходим к выводу, что стабилизация определенного языкового союза не приводит и не может привести к возникновению новых языков с новым структурным обликом, совершенно отличным от предшествующих этапов развития языков, втянутых в данный языковой союз. Теперь еще раз обратимся к цитированному выше положению Н.С. Трубецкого о том, что индоевропейская языковая общность, следовательно, новый языковой тип образовались в результате вхождения различных неродственных языков в определенный языковой союз, где они благодаря контактам и взаимовлияниям постепенно настолько сблизились, что образовали языковое единство. Вышеизложенные соображения заставляют отвергнуть это объяснение. Единство индоевропейских языков покоится только на их происхождении из общего источника – общеиндоевропейского языка или праязыка. Ни концепция языковых союзов, ни соображения, почерпнутые из общей типологии языка, не смогут поколебать это фундаментальное положение. Вплоть до настоящего времени сохраняют свою полную действенную силу известные положения Ф. Энгельса:

И еще одно положение:

Говоря о контактах и взаимовлияниях как своего рода ферменте для образования нового языкового единства, Н.С. Трубецкой совершенно не касается вопроса, имеющего решающее значение для проблемы формирования индоевропейской языковой общности, именно того, возможно ли вообще даже при самых длительных и интенсивных контактах и взаимовлияниях без обращения к общему источнику или праязыку создание весьма значительной совокупности общих всем или большинству индоевропейских языков формативов. На примере балканского языкового союза можно было убедиться в том, что стабилизация определенного языкового союза может привести к появлению некоторого количества общих структурных признаков, уже заложенных в одном из языков, входящих в данный союз и затем распространяющихся и на другие языки, но это не приводит к созданию определенной совокупности формативов или особой парадигматики. Как раз это имеет место в истории индоевропейских языков. Помимо обязательного наличия строгих фонетических корреспонденций между отдельными индоевропейскими языками, носящими глобальный характер, ибо они охватывают все подсистемы – гласные, согласные и сонанты, – что не имеет и не может иметь места при стабилизации языкового союза, индоевропейская языковая общность характеризуется наличием не менее жестких парадигматических корреспонденций, что может быть объяснено лишь на основе возведения данных корреспонденций к общему источнику или праязыку и на что справедливо обращает внимание П. Тиме[523], отмечая, например, что др.-инд. ávis ‘овца’ не только соответствует греч. οις с тем же значением, но, что гораздо важнее, др.-инд. род. п. ед. ч. avyas, парадигматически (i-основа) поддержанное лишь др.-инд. arís ‘чужеземец’ – aryás, полностью соответствует греч. род. п. ед. ч. οιος. Та же картина наблюдается и в парадигме u-основ: др.-инд. mádhu- ‘сладкий, медовый напиток’, род. п. ед. ч. mádhvas; греч. γονυ ‘колено’, род. п. ед. ч. γονατος, но греч. эпич. γουνος < ^*γονορς[524] (где приводится большое количество весьма инструктивных парадигматических корреспонденций).

Все эти соображения позволяют со всей определенностью утверждать, что единство индоевропейских языков является следствием их общего происхождения из индоевропейского праязыка и концепция языковых союзов не снимает и не в состоянии элиминировать эту общность, основанную на критериях генетического порядка[525]. В таком случае вполне уместно поставить вопрос о том, какой удельный вес имеют типологические критерии при решении вопроса о языковом родстве. До известной степени прав К.Х. Шмидт[526], который полагает, что типологические критерии лишь дополняют, уточняют и расширяют выводы, к которым приходит сравнительно-историческое языкознание.

В одном отношении типологические критерии могут внести существенный корректив в решение вопроса о степени родства между отдельными языками, принадлежащими к одному языковому семейству, а также в решение вопроса о путях вычленения из первоначального языкового единства отдельных ареалов и самостоятельных языков, именно в том случае, когда речь может идти о конвергентности языкового развития, что имеет принципиальное значение для определения архаизмов и инноваций, а также для установления относительной хронологии различных процессов, протекающих неравномерно в различных языках одного семейства. Именно типологические критерии помогают прояснить вопрос, в какой мере явления разных уровней языка, представленные в языках одной семьи, можно возвести к исходному состоянию, т.е. в какой мере их можно приписать праязыку, и что в этих явлениях отложилось как результат контактирования того или иного языка с другими языками – родственными и неродственными – благодаря возможности быть втянутыми в различные языковые союзы, ибо стабилизация данных союзов могла одновременно иметь следствием установление резких границ между близкородственными языками, которые втягивались в различные языковые союзы (что, по всей вероятности, имело место в истории индийских и иранских языков[527]), и нивелирование структурных различии между родственными и неродственными языками (ср., например, некоторые фонетические тенденции в развитии скандинавских и финно-угорских языков[528]). Не приходится и нет нужды преувеличивать роль типологических критериев при установлении языкового родства, но в такой же степени было бы неверным преуменьшать их значение или вообще элиминировать их в сравнительно-исторических исследованиях. Нет особой необходимости специально обосновывать положение, что роль именно типологических критериев при определении языкового родства заметно возрастает, когда исследователь переходит от языков с многовековой письменной традицией к младописьменным и, тем более, к бесписьменным языкам. Но одно положение остается бесспорным: типологические критерии не в состоянии ни заменить, ни отменить генетические критерии при установлении языкового родства; в данном вопросе именно последним всегда принадлежало и будет принадлежать решающее слово.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 29, стр. 477.

– О занятиях Ф. Энгельса различными языками см.:

М.П. Алексеев. Словарные записи Фр. Энгельса к «Евгению Онегину» и «Медному всаднику». – «Труды Третьей всесоюзной пушкинской комиссии». М. – Л., 1953.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 32, стр. 211.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 443.

Там же, т. 20, стр. 333.

Там же, т. 12, стр. 731.

Там же, т. 21, стр. 61.

Там же, т. 20, стр. 88 – 89.

В. Шкловский. Теория прозы. М. – Л., 1927, стр. 162.

– Пересмотр этого вопроса см.:

В. Шкловский. Тетива. О несходстве сходного. М., 1970, стр. 11.

См., например:

A. Martinet. A functional view of language. Oxford, 1962.

См. об этом:

H. Aarsleff. The history of linguistics and professor Chomsky. «Language», 1970, № 3, стр. 570 – 586.

H. Pedersen. Linguistic science in the nineteenth century. Cambridge, 1931.

См. об этом:

Г.В. Плеханов. Искусство и литература. М., 1948, стр. 19 – 26 (из цикла его лекций «Материалистическое понимание истории»).

См. доклад шведского лингвиста Б. Малмберга на десятом интернациональном лингвистическом конгрессе («Actes du X Congrès international des linguistes», I. Bucuresti, 1969, стр. 26 – 27).

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 609.

F. de Saussure. Cours de linguistique générale. Paris, 1922, стр. 24.

Р.А. Будагов. Система языка в связи с разграничением его истории и современного состояния. – ВЯ, 1958, № 4, стр. 37 – 52.

M. Wandruszka. (Рец.) – «Revue de linguistique romane», 1970, XXXIV, стр. 77.

J. de Grazia. Of time, work and leisure. N.Y., 1962, стр. 30;

И.С. Кон. История и социология. «Вопросы философии», 1970, № 8, стр. 86 – 89.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 62 (сноска).

Л. Леви-Брюль. Первобытное мышление. Пер. с франц. М., 1930.

Л. Леви-Брюль. Указ. соч., стр. 4.

См. об этом:

C. Lévi-Strauss. La pensée sauvage. Paris, 1963;

см. также:

Е.М. Мелетинский. Клод Леви-Стросс и структурная типология мифа. «Вопросы философии», 1970, № 7, стр. 173 – 175.

Д.С. Лихачев. Поэтика древнерусской литературы. Л., 1967, стр. 55.

Д.С. Лихачев. Указ. соч., стр. 120, 276.

«Сборник статей в честь Ф.Е. Корша». М., 1896.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 37.

Там же, стр. 39.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 163.

Ф. Энгельс. К истории союза коммунистов. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 220.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 3.

Там же.

Там же.

Там же, стр. 25.

Там же, стр. 29.

Ср. характеристику этого периода, данную И.И. Срезневским:

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 27.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 360.

Там же, стр. 219.

Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 127 (сноска).

Winferd Р. Lehmann. The Proto-Germanic Words Inherited from Proto-Indo-European which Reflect the Social and Economic Status of the Speakers. «Zeitschrift für Mundartforschung», 1968, Bd XXXV, стр. 21.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 114.

Там же, стр. 26.

Там же, т. 37, стр. 420 – 421.

Там же, т. 21, стр. 93.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 104.

Там же, стр. 97.

G. Doerfer. Zur Verwandschaft der altaischen Sprachen. «Indogermanische Forschungen», 1966, Bd 71, Hf. 1/2, стр. 81 и сл.

Более подробно см:

Н.С. Чемоданов. К вопросу о германо-балтийских языковых связях. «Вопросы германского языкознания. Материалы II научной сессии по вопросам германского языкознания». М., 1961;

Он же. Германские, балтийские, италийские языки. «Вестник МГУ». Серия филол., 1962, № 1;

Он же. Место германских языков среди других индоевропейских языков. «Сравнительная грамматика германских языков», т. I. М., 1962.

О.Н. Трубачев. Ремесленная терминология в славянских языках. М., 1966, стр. 392 – 393.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 26 (предисловие к 1-му изданию книги «Происхождение семьи, частной собственности и государства» 1884 г.).

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 117.

Там же, стр. 129.

Там же, стр. 409.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 29.

Ф. Энгельс. Диалектика природы. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 526.

См.: Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 84.

См.: С.О. Карцевский. Об асимметричном дуализме лингвистического знака. – В кн.: В.А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях, ч. II. М., 1965, стр. 85 – 90.

См.: «Общее языкознание». М., 1970, стр. 122, 123.

См.: Б. Уорф. Отношение норм поведения и мышления к языку. – В кн.: В.А. Звегинцев. Указ. соч., стр. 255.

См.: Б. Уорф. Указ. соч., стр. 255.

L. Weisgerber. Das Gesetz der Sprache als Grundlage des Sprachstudiums. Heidelberg, 1951, стр. 22, 70.

См.: В.А. Звeгинцев. Теоретическая и прикладная лингвистика. М., 1968, стр. 62;

см. также: «Общее языкознание», стр. 80, 81.

См.: Г.В. Колшанский. Логика и структура языка. М., 1965, стр. 50;

См. также: Г.А. Брутян. Гипотеза Сепира – Уорфа. Ереван, 1968, стр. 57.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 316.

Г. Пауль. Принципы истории языка. Пер. с нем. М., 1960, стр. 498.

Л.В. Щерба. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании. «Изв. АН СССР. Отд. общ. наук», 1931, № 1, стр. 119;

Р.А. Будагов. Человек и его язык. – ВЯ, 1970, № 6.

Л.С. Выгодский. Мышление и речь. М., 1934, стр. 6.

Б.П. Ардентов. Введение в языкознание. Кишинев, 1967, стр. 61.

М.В. Павлов. О противоречиях в языке. «Ленинизм и теоретические вопросы языкознания». М., 1970, стр. 90 – 91.

П.И. Визгалов. Некоторые вопросы диалектики соотношения языка и мышления. Казань, 1962, стр. 48.

Т.П. Ломтев. О соответствии грамматических средств языка потребностям взаимопонимания. «Вопросы философии», 1953, № 5, стр. 79.

Р.А. Будагов. Проблемы развития языка. М. – Л., 1965, стр. 36.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 260.

Ф. Энгельс. Диалектика природы. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 533 – 534.

Ср. определение языка у Л. Ельмслева:

Н.Д. Арутюнова. О значимых единицах языка. «Исследования по общей теории грамматики». М., 1968, стр. 98.

Там же.

Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 120.

Ф. Энгельс. Диалектика природы. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 554.

Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 548.

Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 37.

Там же.

Там же, стр. 39.

Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 543 – 544.

Там же, стр. 537.

Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, стр. 38.

Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 550.

«Деланье» единиц выступает в двух формах: в виде воспроизводства и производства. Воспроизводимыми являются единицы языка (например, слово типа стол, стул, книга и т.п.), а производимыми – так называемые единицы речи (слова типа стосабельный, шестисотсабельный и т.п., свободные словосочетания и предложения).

А. Мартине, например, связывает понятия дискретности и варьирования следующим образом:

А. Мартине. О книге «Основы лингвистической теории» Луи Ельмслева. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 1960, стр. 448.

«Философский словарь». М., 1968, стр. 129.

Р. Якобсон и М. Халле. Фонология и ее отношение к фонетике. «Новое в лингвистике», вып. II. М., 1962, стр. 240.

С.В. Илларионов. Гносеологическая функция принципа инвариантности. «Вопросы философии», 1968, № 12, стр. 90.

Там же, стр. 91.

«Лошадность» есть то общее, что есть в каждой реальной лошади, и о которой древний мыслитель сказал, что он видит лошадь, но не видит «лошадности».

Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 550 – 551.

D. Jones. The phoneme: its nature and use. Cambridge, 1950, стр. 7.

Там же.

Там же, стр. 8.

Там же.

Там же.

Правда, Джоунз отмечает, что, по мнению некоторых авторов,

и что некоторые авторы, особенно американские, используют термин «аллофон» для обозначения и главного, и дополнительных членов «фонемы» (там же).

Л.В. Щерба. Фонетика французского языка. М., 1953, стр. 19.

Там же.

Там же.

С.К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965, стр. 24.

(С.К. Шаумян цитирует работу К.Л. Пайка: Language in relation to a unified theory of the structure of human behavior, p. II. Glendale, California, 1955, стр. 13).

С.К. Шаумян. Указ. соч., стр. 24 – 25.

Там же, стр. 25.

Н.Д. Арутюнова. О минимальной единице грамматической системы. «Единицы разных уровней грамматического строя языка и их взаимодействие». М., 1969, стр. 38.

Представление об абстракциях как о чем-то самостоятельно сущем всегда ведет к нелепости. Ф. Энгельс писал:

Определяя фонему как некоторый класс звуков, Г. Глисон отмечает:

Г. Глисон. Указ. соч., стр. 229.

Здесь нет возможности говорить подробно о зависимости фонологических понятий от фонетических. Отмечу лишь, что на связь фонетических (физических) и фонологических (функциональных) понятий указывал еще создатель фонологии как науки Н.С. Трубецкой:

Правда, такую зависимость он ограничивал рамками лишь «начальных этапов фонологического и фонетического описания», констатируя «принципиальную независимость фонологии от фонетики» (там же, стр. 21 – 22). Поскольку любой фонологический различительный признак, как говорилось, есть некоторое физическое свойство, взятое в функциональном аспекте, учет физического сходства звуков при отнесении их к одной фонеме, с нашей точки зрения, неизбежен. Примеры, когда в качестве «представителей» одной фонемы выступают физически несходные звуки, всегда объяснимы. Это всегда так называемые слабые позиции, позиции нейтрализации, и т.д., словом, те случаи, когда в силу тех или иных причин безразлично, звук какого класса «заполняет» соответствующее место в звуковой оболочке слова или морфемы.

С.К. Шаумян. Преобразование информации в процессе познания и двухступенчатая теория структурной лингвистики. «Проблемы структурной лингвистики». М., 1962, стр. 7.

О.С. Ахманова. Фонология. М., 1954, стр. 12.

Как две детали, выполненные по одному чертежу, принципиально не могут быть тождественны друг другу, так и при печатном воспроизведении буквы (графемы), одна и та же буква и теоретически, и практически оказывается чем-то отличной в разных случаях воспроизводства. Так, буква П может оказаться то чуть жирнее, то чуть бледнее и т.д.

Л. Блумфилд. Язык. Пер. с англ. М., 1968, стр. 188.

См.: Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 504.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 85.

Там же, стр. 229.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 38.

Там же, стр. 37.

Там же.

Л. Леви-Брюль. Первобытное мышление. М., 1930, стр. 121.

E. Cassirer. Philosophie der symbolischen Formen. T. I. Die Sprache. Berlin, 1923, стр. 187.

См. также: E. Fettweis. Das Rechnen der Naturvölker. Leipzig – Berlin, 1927.

Л. Леви-Брюль. Указ. соч., стр. 129.

И.Г. Башмакова и А.П. Юшкевич. Происхождение систем счисления. «Энциклопедия элементарной математики», т. I. М., 1951, стр. 18.

Г.З. Рогинский. Навыки и зачатки интеллектуальных действий у антропоидов (шимпанзе). Л., 1948, стр. 147 – 148;

Н.Н. Ладыгина-Котс. Развитие психики в процессе эволюции организмов. М., 1958, стр. 220;

Л.А. Яблоков. Восприятие множества и счет при формировании первоначальных понятий о числе. Автореф. канд. дисс. М., 1951, стр. 3.

См., например: Ф. Боас. Ум первобытного человека. М. – Л., 1926, стр. 84.

– Ср. также:

См. об этом:

В.З. Панфилов. К вопросу о соотношении языка и мышления. «Мышление и язык». М., 1957;

Он же. Взаимоотношение языка и мышления. М., 1971.

См.: С.А. Яновская. О так называемых «определениях через абстракцию». – «Сборник статей по философии математики». М., 1936, стр. 110.

Л. Леви-Брюль. Указ. соч., стр. 124.

У. Бакли. Австралийский Робинзон. М., 1966, стр. 49, а также стр. 32 и 40.

Л.А. Яблоков. Указ. соч., стр. 7.

Е.И. Корзакова. Усвоение операций счета детьми дошкольного возраста. Автореф. канд. дисс. М., 1951, стр. 5.

E. Cassirer. Указ. соч., стр. 183.

С.А. Яновская. Указ. соч., стр. 111.

Такова, например, этимология числительного пять в

· нивхском (см.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1. М. – Л., 1962, стр. 208 – 209),

· эскимосском (см.: Г.А. Меновщиков. Из истории образования числительных в эскимосском языке. – ВЯ, 1956, № 4, стр. 65),

· чукотском (см.: П.Я. Скорик. Грамматика чукотского языка, ч. 1. М. – Л., 1961, стр. 387)

и многих других языках.

Так, например, этимологизируется это числительное в чукотском языке (см.: П.Я. Скорик. Указ. соч., стр. 387).

Указанную этимологию это числительное имеет в

· чукотском (см. П.Я. Скорик. Указ. соч., стр. 387),

· эскимосском (см.: Г.А. Меновщиков. Указ. соч., стр. 68)

и других языках.

Эту этимологию слово со значением ‘считать’ имеет, например, в чукотском языке (см.: П.Я. Скорик. Указ. соч., стр. 387). В нивхском языке это слово сопоставляется со словом, означающим ‘следовать по чему-л.’, ‘идти следом за чем-л. или кем-л.’ (см.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 188).

Н.Н. Миклухо-Маклай. Собр. соч., т. III, ч. 1. М. – Л., 1951, стр. 176.

См.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 210 – 211.

См.: Г.А. Меновщиков. Указ. соч., стр. 64 – 66.

См.: П.Я. Скорик. Указ. соч., стр. 388.

См.: Г.А. Меновщиков. Указ. соч., стр. 66 – 67.

См.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 205 – 213.

P. Thieme. Die Heimat der indogermanischen Gemeinsprache. Wiesbaden, 1954, стр. 18 и сл.;

Т.А. Дегтярева. Формы проявления семасиологических законов. «Законы семантического развития в языке». М., 1961, стр. 19 – 20.

В этом отношении представляет интерес также и следующий способ обозначения большого количества в нивхском языке, отмеченный нами в фольклорном тексте:

Пилкыр н′о н′аqр тый н′лами солни hара имыд′

‘Большущий амбар один, а также половину мари (место в тайге, где пасутся олени. – В.П.) оленей (ему) отдал’.

См. подробнее: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 204.

См.: Е.В. Пузицкий. Качинский язык. М., 1968, стр. 57.

Ф. Буслаев. Историческая грамматика русского языка. Этимология. Изд. 4. М., 1875, стр. 115, 152.

В.В. Виноградов в связи с этим отмечал, что числительное один в русском языке

См.: Г.А. Меновщиков. Указ. соч., стр. 62.

Ср.:

См., например:

В.А. Брим. Система числительных в германских языках. «Языковедные проблемы по числительным», т. I. Л., 1927, стр. 159, 160;

В.В. Виноградов. Указ. соч., стр. 291 и сл.

См.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 205 – 211.

См.:

А.А. Драгунов. Исследования по грамматике современного китайского языка. М. – Л., 1951, стр. 197;

Е.В. Пузицкий. Указ. соч., стр. 57.

См.: П.Я. Скорик. Указ. соч., стр. 388 – 389.

См.: Г.А. Меновщиков. Указ. соч., стр. 67, 69.

В.П. Мажюлис. Индоевропейская децимальная система числительных. – ВЯ, 1956, № 4, стр. 54.

– Аналогичную точку зрения по этому поводу высказывал также С.П. Обнорский (см.: С.П. Обнорский. Заметки по русским числительным. М., 1935, стр. 329). Отметим также, что, вопреки утверждению В.П. Мажюлиса и Е. Феттвайза, на которого В.П. Мажюлис ссылается, понятие «один» возникает у детей, во всяком случае, не позднее, чем понятие «два» (см.: Л.А. Яблоков. Указ. соч., стр. 8).

А.П. Дульзон. Кетский язык. Томск, 1968, стр. 123.

– Сведения по чукотскому языку нами получены от П.Я. Скорика.

Ср.:

Ср. противоположные утверждения Л. Леви-Брюля (Указ. соч., стр. 129).

E. Cassirer. Указ. соч., стр. 189.

Там же.

– Аналогичное утверждение мы находим у Леви-Брюля (см.: Л. Леви-Брюль. Указ. соч., стр. 129).

Л. Леви-Брюль. Указ. соч., стр. 130 – 131.

Б.М. Кедров. О повторяемости особого рода в процессе развития. «Философские науки», 1959, № 1, стр. 59.

См. также: А.Г. Спиркин. Формирование абстрактного мышления на ранних ступенях развития человека. «Вопросы философии», 1954, № 5, стр. 68 – 69.

Р. Курант и Т. Роббинс. Что такое математика. М. – Л., 1947, стр. 20 – 21.

С.Н. Стебницкий. Объяснительная записка и перевод к учебнику арифметики для 1-го класса корякской школы (ч. 2). Л., 1933, стр. 4.

П.Я. Скорик. Указ. соч., стр. 386, примеч. 273.

См. подробнее:

В.З. Панфилов. Нивхские количественные числительные. Автореф. канд. дисс. Л., 1953;

Он же. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 214 – 221;

Он же. К истории счета (нивхские количественные числительные). «Филологические науки», 1959, № 4.

См.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 199 – 200.

На близость нивхских числительных и числительных в языке северо-американских индейцев впервые обратил внимание Л.Я. Штернберг (см.: Л.Я. Штернберг. Образцы материалов по изучению гиляцкого языка и фольклора. «Известия императорской Академии наук», ser. V, 1900, т. XIII, № 4, стр. 410).

F. Boas. Handbook of American languages, p. I. Washington, 1911, стр. 396 – 397.

Л. Леви-Брюль. Указ. соч., стр. 130.

C.C. Uhlenbeck. Zu den einheimischen Sprachen Nord-Amerikas. «Anthropos», 1910, Bd V, H. 4, стр. 784 – 786.

P. Hambruch. Die Sprache von Nauru. Hamburg, 1914, стр. 29 – 30.

См.:

Люй Шу-сян. Очерк грамматики китайского языка, т. II, ч. 1. М., 1965, стр. 5 – 10;

А.А. Драгунов. Указ. соч., стр. 43 – 57.

Из числа представителей других языковых семейств здесь следует упомянуть также о персидском языке, в котором насчитывается несколько десятков счетных слов (см.: Р. Галунов. Нумеративные слова в персидском языке. «Языковедные проблемы по числительным», т. 1. Л., 1927).

См.:

В.А. Брим. Система числительных в германских языках. «Языковедные проблемы по числительным», т. 1, стр. 157 – 158;

В.Б. Шкловский. Числовое значение яйца в романо-германском. – Там же, стр. 134, примеч. 1.

Примеры на такого рода слова приводятся, в частности, Э.Б. Тэйлором (см.: Э.Б. Тэйлор. Указ. соч., стр. 226 – 228).

Э.Б. Тэйлор. Указ. соч., стр. 228.

Л.А. Булаховский. Исторический комментарий к литературному русскому языку. Харьков – Киев, 1936, стр. 136.

То обстоятельство, что более ранние этапы развития языка характеризуются наличием значительного количества аффиксов со значениями различных типов собирательных множеств, учитывающих качественные особенности их составляющих объектов, равно как и то, что грамматические показатели абстрактного дистрибутивного множества первоначально выражали те или иные собирательные значения, отмечают исследователи самых различных языков.

См., например:

И.М. Тронский. К семантике множественного числа в греческом и латинском языках. «Уч. зап. ЛГУ». Серия филол. наук, 1946, 10;

В.И. Цинциус. Множественное число имени в тунгусо-маньчжурских языках. – Там же;

Д.В. Бубрих. Древнейшие числовые и падежные формы имени в финно-угорских языках. «Язык и мышление». М. – Л., 1948, XI;

В.И. Дегтярев. Развитие лексико-грамматических классов собирательных и вещественных имен существительных в русском языке XI – XVII вв. Автореф. канд. дисс. Ростов-на-Дону, 1965;

Б.А. Серебренников. Существовали ли в протоуральском языке именные классы? – ВЯ, 1969, № 3;

Ю.К. Щеглов. Очерк грамматики языка хауса. М., 1970;

и др.

Существует примечательная аналогия между развитием категории количества и развитием форм стоимости, которое прослеживает в своем «Капитале» К. Маркс. Действительно, развитие форм стоимости идет от простой, или случайной, формы стоимости, когда приравнивались между собой любые два продукта труда, через развернутую форму стоимости, когда один продукт труда приравнивается ко многим другим продуктам труда, к всеобщей форме стоимости, когда в качестве мерила стоимости всех остальных продуктов труда выступает лишь один продукт труда.

Развитие категории количества также начинается с того, что устанавливалось взаимно-однозначное соответствие любых двух множеств конкретных предметов, т.е. как бы от простой формы стоимости.

На завершающем этапе развития категории количества выделяется всеобщий эквивалент, мерило количества в виде числа и его языкового выражения в виде числительных, что соответствует этапу выделения всеобщей формы стоимости (ср. С.А. Яновская. Указ. соч., стр. 115 – 116).

См.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 220 – 221.

В.В. Виноградов. Указ. соч., стр. 288 – 291.

Ф. Энгельс. Диалектика природы. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 367.

Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 488 – 490.

Мы будем в дальнейшем опираться на следующие статьи:

В.В. Бунак. Происхождение речи по данным антропологии. «Происхождение человека и древнее расселение человечества». М., 1951;

Он же. Начальные этапы развития мышления и речи по данным антропологии. «Советская этнография», 1951, № 3;

Он же. Речь и интеллект, стадии их развития в антропогенезе. «Ископаемые гоминиды и происхождение человека». М., 1966.

E. Lenneberg. Biological foundations of language. N.Y., 1967.

В.В. Бунак. Речь и интеллект…, стр. 551.

F. Engеls. Anteil der Arbeit an der Menschwerdung des Affen. Berlin, 1957, стр. 8.

Для объяснения того, как понимал Энгельс антропогенез, важна еще одна особенность текста, утраченная в переводе: die werdenden Menschen – это не столько «формирующиеся» или «формировавшиеся» (стр. 489 русского перевода), сколько «становящиеся» в философском смысле люди. Значит, для Энгельса они – на рассматриваемой им ступени – еще не люди.

«Новая публикация первой главы „Немецкой идеологии“ К. Маркса и Ф. Энгельса». – «Вопросы философии», 1965, № 10, стр. 93.

А.Г. Спиркин. Происхождение сознания. М., 1960, стр. 189.

К. Маркс. Экономическо-философские рукописи 1844 г. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, стр. 590.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 424.

– См. в этой связи: Л.П. Буева. Социальная среда и сознание личности. М., 1968.

– См. также другие работы этого автора.

О.В. Лармин. О структуре общественных отношений. «Очерки методологии познания социальных явлений». М., 1970.

Напомним, что Маркс и Энгельс прямо говорят о «гражданском обществе» как форме общения и об «отдаленнейших формах общения», подчеркивая развитие этих форм в зависимости от развития производительных сил («Новая публикация первой главы „Немецкой идеологии“ К. Маркса и Ф. Энгельса», стр. 87 и 100), а также противопоставляют «материальное» и «духовное», «прямое» и «косвенное» общение.

«Новая публикация первой главы „Немецкой идеологии“ К. Маркса и Ф. Энгельса», стр. 87;

– см. также: К. Маркс. Замечания на книгу А. Вагнера «Учебник политической экономии». – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 377 (курсив наш. – А.Л.).

Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 488 – 489.

Н.Ю. Войтонис. Предыстория интеллекта. М. – Л., 1949, стр. 214.

См. например: T. Sebеоk. La communication chez les animaux. «Revue international des sciences sociales», 1967, v. XIX, № 1.

И.А. Бодуэн де Куртенэ. Избранные труды по общему языкознанию, т. I. М., 1963, стр. 261 – 262.

Подробнее см.:

А.Н. Леонтьев. Проблемы развития психики. 2-е изд. М., 1965;

А.А. Леонтьев. Возникновение и первоначальное развитие языка. М., 1963.

Соглашаясь с А.Г. Спиркиным во многих существенных пунктах, мы, однако, никак не можем согласиться с его тезисом о том, что уже у питекантропа и синантропа

Здесь позиция его оппонента Π.Ф. Протасени (см.: Π.Ф. Протасеня. Проблемы общения и мышления первобытных людей. Минск, 1961, стр. 60 и сл.) представляется нам более оправданной, прежде всего с точки зрения генетической психологии. Не вступая в дискуссию по этому поводу, приведем лишь вслед за Π.Ф. Протасеней весьма удачную формулировку А.А. Потебни:

Именно с этим последним мы сталкиваемся на постулируемой здесь ступени глоттогенетического процесса.

Π.Ф. Протасеня. Происхождение сознания и его особенности. Минск, 1959, стр. 173 – 174.

А.Г. Спиркин. Указ. соч., стр. 140.

См.: «Труды VII Международного Конгресса антропологических и этнографических наук», т. V. М., 1970, стр. 606 (выступление в прениях).

Л. Нуаре. Происхождение орудия. – В кн.: Э. Капп, Г. Кунов, Л. Нуаре, А. Эспинас. Роль орудия в развитии человека. Л., 1925, стр. 25.

А.П. Окладников. Возникновение человеческого общества. Эпоха господства первобытнообщинного строя. «Всемирная история в десяти томах», т. I. М., 1955, стр. 36, 37.

– Иным путем, чем А.П. Окладников, пришел к тому же выводу И.И. Мещанинов, писавший еще в 1934 г.:

П.С. Кузнецов. Речь и грань между животным и человеком. «Вопросы антропологии», вып. 23. М., 1966.

«Павловские клинические среды», т. I. М., 1954, стр. 403.

Причем даже и эта проблема часто ставится некорректно – при этом предполагается параллелизм протекания речевых и мыслительных процессов и задача сводится к установлению единиц языка и единиц мышления и определению взаимоотношения этих единиц (чаще всего значения слова и понятия, предложения и суждения).

М.М. Нудельман. О забывании географической карты. «Учебно-воспитательная работа в школах для глухонемых и вспомогательных школах», 1940, № 4.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 85.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. I, стр. 480.

А.Н. Леонтьев. Проблемы развития психики, стр. 271 – 273.

Там же, стр. 277.

А.Н. Леонтьев. Мышление. «Философская энциклопедия», т. 3. М., 1964, стр. 517.

Э.В. Ильенков. К истории вопроса о предмете логики как науки (статья вторая). «Вопросы философии», 1966, № 1, стр. 32 – 33.

Б. Исмаилов. Язык и познание мира. Ташкент, 1969, стр. 78.

E. Lenneberg. Biological foundations of language, стр. 333.

Более подробный анализ этой проблематики см.: A.A. Leontiev. Social and natural in semiotics. «Biological and social factors in psycholinguistics». L., 1970.

– Вариант этой работы под названием: «Социальное и естественное в семиотике» см. в сб.: «Актуальные проблемы психологии речи и психологии обучения языку». М., 1970.

Н.А. Тих. К вопросу о филогенезе человека. «Уч. зап. ЛГУ». Серия философ. наук, 1956, вып. 9, стр. 20.

– Нам представляется неудачной лишь формулировка о передаче способов приспособления к среде. В сущности, здесь Н.А. Тих развивает известную идею Я.Я. Рогинского о двух скачках в процессе антропогенеза.

См.: Л.С. Выготский. Мышление и речь. «Избранные психологические исследования». М., 1956, стр. 50 – 51 и др.

П.К. Анохин. Биология и нейрофизиология условного рефлекса. М., 1968, стр. 79.

Л.С. Выготский. Развитие высших психических функций. М., 1960, стр. 393.

Ср. также: А.Р. Лурия. Мозг человека и психические процессы, I. М., 1963.

Это воздействие в очень острой форме сказалось в дискуссии на психолингвистическом симпозиуме во время XIX Международного психологического конгресса в Лондоне в 1969 г.

«Новая публикация первой главы „Немецкой идеологии“ К. Маркса и Ф. Энгельса», стр. 100.

Там же, стр. 101.

Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 366 – 367.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21.

См. также: «Архив Маркса и Энгельса», т. IX.

В теоретическом плане, насколько нам известно, впервые это нашло отражение в статье М.Г. Долобко. См.:

М.Г. Долобко. Основная языковая закономерность коммунизма родовой стадии. «Советское языкознание», т. 1. Л., 1935.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 97.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 159.

Там же, стр. 92.

Н.Н. Миклухо-Маклай. Собрание сочинений, т. 1. М. – Л., 1950, стр. 332.

Большой интерес в этом отношении, по-видимому, могут представить факты истории и диалектологии тюркских языков. Рассматривая широкий круг проблем, связанных с лингвогеографическим изучением тюркоязычных территорий, В.М. Жирмунский замечает:

И далее:

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 86.

Там же, стр. 97.

– Системный характер соотношения между соподчиненными общественными единицами родовой организации был подчеркнут Морганом:

Морган полагал, что эти четыре последовательные стадии интеграции и реинтеграции выражают весь опыт североамериканских индейцев в развитии идей управления. Термин «органический ряд» равнозначен термину «системный ряд». Такое понимание термина «органический» было широко распространено в XIX в.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 87 – 90.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 91.

Там же, стр. 91 – 92.

Там же, стр. 92 – 94.

Там же, стр. 95 – 95.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 98.

В этой связи интересен следующий вывод С.А. Токарева:

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 93.

Л.Г. Морган. Указ. соч., стр. 61.

Там же, стр. 67.

Там же, стр. 73.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 96.

Об устно-поэтическом койне североалбанских горцев как о явлении, сложившемся в условиях позднеродового общества, см.:

А.В. Десницкая. Наддиалектные формы устной речи и их роль в истории языка. Л., 1970.

St. Newman. Vocabulary Levels: Zuñi Sacred and Slang Usage. «Language in Culture and Society. A Reader in Linguistics and Anthropology». By Dell Hymes. N.Y., 1964, стр. 397 – 402.

Записи текстов и анализ содержатся в неопубликованном исследовании О.П. Суника.

M. Emeneau. Oral poets of South India – the Todas. «Language in Culture and Society…», 1964, стр. 330 – 343.

Более подробно об этом см.:

А.В. Десницкая. Указ. соч., стр. 11 – 28.

См. рассказ Тацита о ежегодных священнодействиях, совершавшихся свевами и родственными им племенами в священной роще, с которой они связывали свое происхождение и в которой мыслили местопребывание своего божества (Корнелий Тацит. Сочинения, т. 1. Л., 1969, стр. 369). Ср. также его сообщение о культе матери-земли Нертус, объединявшем ряд родственных племен, живших у берегов Северного моря (там же, стр. 370).

В.М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков. М. – Л., 1964, стр. 108.

В.М. Жирмунский. О племенных диалектах древних германцев. «Вопросы германского языкознания». М. – Л., 1961, стр. 36.

Там же.

См.: А.В. Десницкая. Указ. соч., стр. 84 и сл.

М.И. Стеблин-Каменский. Культура Исландии. Л., 1967, стр. 40.

Там же, стр. 41 и сл.

Разумеется, речь не идет здесь об относительно поздних случаях образования групп родственных языков, например романской, где вся историческая картина развития имеет существенно иной характер.

Ф.Π. Филин. Образование языка восточных славян. М. – Л., 1962, стр. 218 – 219.

Там же, стр. 219.

H.M. Heinrichs. Überlegungen zur Frage der sprachlichen Grundschicht im Mittelalter. «Zeitschrift für Mundartforschung», 1961, Bd XXVIII, Hf. 2, стр. 149.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 164.

Л.П. Якубинский. История древнерусского языка. М., 1953, стр. 61.

– Соответствующий раздел курса был опубликован в виде отдельной статьи:

Л.П. Якубинский. Образование народностей и их языков. «Вестник ЛГУ», 1947, № 1.

См. об этом: «Вопросы языкознания…». М., 1950, стр. 89.

Там же, стр. 90.

– Ср. постановку вопроса в статье Б.В. Горнунга, В.Д. Левина, В.Н. Сидорова.

В.М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 229.

Подробнее об этом см.: А.В. Десницкая. Указ. соч.

В.В. Виноградов. Героический эпос народа и его роль в истории культуры. «Основные проблемы эпоса восточных славян». М., 1958, стр. 11.

Д.С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. – Л., 1947, стр. 144.

R. Auty. Problèmes de la formation des langues littéraires slaves. «Revue des études slaves», t. 45. Paris, 1966, стр. 14.

P. Scardigli. Lingua e storia dei Goti. Firenze, 1964.

P. Scardigli. Указ. соч., стр. 133.

Ф.Π. Филин. О некоторых философских вопросах языкознания. «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания». М., 1970, стр. 16.

Ф. Энгельс. Франкский диалект. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 541 – 543.

Подробнее об этом см.:

В.Н. Ярцева. О территориальной основе социальных диалектов. «Норма и социальная дифференциация языка». М., 1969.

В.М. Белкин. Проблема литературного языка и диалекта в арабских странах. «Труды Ин-та языкознания АН СССР», т. X. М., 1960;

А.Ф. Султанов. Проблемы формирования национального языка в Египте. ВЯ, 1955, № 6.

В.В. Виноградов. Проблемы литературных языков и закономерностей их образования и развития. М., 1967, стр. 63.

А.В. Десницкая. Наддиалектные формы устной речи и их роль в истории языка. Л., 1970, стр. 17.

См. описание основных типов устных койне в указанной работе А.В. Десницкой (стр. 5 – 9).

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, 1959, стр. 619 – 620.

G.L. Brook. English dialects. Ed. 2. L., 1965, стр. 40.

Там же, стр. 42.

Вероятно, трудностями в выделении весомых и менее весомых дифференциальных признаков следует объяснить колебания в наименовании древнегерманских языков то как языков, то как диалектов. Ретроспективное отнесение их к общему прагерманскому языку также приводит к пониманию старосаксонского, древневерхненемецкого, древнеисландского, англосаксонского и других как «древнегерманских диалектов». Однако если для периода «великого переселения народов» можно говорить о племенных диалектах древних германцев, то для периода образования варварских государств с переходом германцев к оседлости, с разрушением родовых отношений и смешением отдельных племен при определении территориальных диалектов одного языка должны учитываться как их структурные черты, так и факты экстралингвистические.

В.Н. Ярцева. Количественные и качественные изменения в языке. «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания». М., 1970, стр. 79.

H.C. Wyld. A short history of English. L., 1963, стр. 24.

D. Greene. The Irish language. Dublin, 1966, стр. 12.

А.А. Смирнов. Древний ирландский эпос. [Введение]. – В кн.: «Ирландские саги». Academia, 1929, стр. 18, 19.

– А.А. Смирнов отмечает чрезвычайную устойчивость поэтической традиции в Ирландии:

Подобное культивирование художественной речи, основанной на старинных образцах, должно было способствовать сохранению старого наддиалектного койне, о котором шла речь выше, но вместе с тем мешало преодолению разрыва, образующегося между ним и развивавшимся народно-разговорным языком.

Какое значение в национальной борьбе имела фольклорная ирландская литература, можно заключить из того, что в статуте, выработанном парламентом, который был созван в Килкении в 1367 г. сыном Эдуарда III, бывшего в тот момент вице-королем Ирландии, имелся специальный пункт, гласивший, что предоставление убежища ирландским менестрелям, поэтам и сказителям или поощрение их в какой бы то ни было форме, рассматривается как проступок, караемый тяжелым штрафом (см.: Т.А. Джексон. Борьба Ирландии за независимость. Пер. с англ. М., 1949, стр. 55).

«Cursor Mundi. Early English Text Society», II, 20, 061 – 64. Prologue, II, 232 – 40, 1874 – 1878, 5 vols. L.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 11, 1958, стр. 205.

A. McIntosh. Introduction to a survey of Scottish dialects. Edinburgh, 1961, стр. 20.

W.W. Skeat. English dialects from the eighth century to the present day. Cambridge, 1912, стр. 32, 36 – 37, 42.

D. Greene. Указ. соч., стр. 12 – 14.

A. McIntosh. Указ. соч., стр. 31.

Ch. Mackay. A dictionary of Lowland Scotch. L., 1888.

– Во введении к своему словарю автор пишет:

В.М. Жирмунский, характеризуя значение данной работы Ф. Энгельса для германистики, отмечал:

Т. Фрингс. Энгельс как филолог. «Немецкая диалектография». Под ред. В.М. Жирмунского. М., 1955, стр. 220 – 223.

Г.О. Винокур. Русский язык. – В кн.: Г.О. Винокур. Избранные работы по русскому языку. М., 1959, стр. 67.

:

ср. также высказывание К. Бишофа:

Подробнее см.:

М.М. Гухман. Существует ли литературный язык в донациональный период. «Памяти Н.И. Конрада» (в печати).

И.М. Тронский. О диалектной структуре греческого языка в раннем античном обществе. «Вопросы социальной лингвистики». Л., 1969.

Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 97.

См., например:

А.В. Десницкая. Наддиалектные формы устной речи и их роль в истории языка. Л., 1970, стр. 7.

И.М. Тронский. Указ. соч., стр. 281.

Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства, стр. 100.

V. Georgiev. Das Problem der homerischen Sprache im Lichte der kretisch-mikenischen Texte. «Minoica und Homer». Berlin, 1961.

– И.М. Тронский отмечал в этой связи, что рядом с документальным микенским койне существовало также поэтическое койне, явившееся одним из источников гомеровского эпоса; см.:

И.М. Тронский. Указ. соч., стр. 282.

В этой связи, быть может, и старый спор о том, чтó определяет современные немецкие диалектные ареалы – старые племенные группировки, или позднейшее феодальное членение территорий, – должен был бы пойти в ином направлении, поскольку так называемые племенные диалекты франков, саксов и т.д. представляли собой значительно более сложные образования, чем собственно племенной диалект. Справедливая формулировка Р. Бруха

спроецированная в раннее средневековье, может до известной степени охарактеризовать сложные языковые процессы той эпохи. См.:

R. Bruсh. Sprache und Geschichte. «Zeitschrift für Mundartforschung», 1956, Bd XXIV, Hf. 3, стр. 130 и сл.

W. Krause. Handbuch des Gotischen. München, 1953, стр. 37;

М.М. Гухман. Готский язык. М., 1958, стр. 46.

Не касаясь здесь дискуссионного вопроса о том, дошел ли в этих рукописях текст того перевода, который, по свидетельству одного из византийских источников, был создан еще в IV в. готским епископом Вулфилой, отметим лишь, что уже в V в. в Константинополе проповедовали в одной из церквей на готском языке. Существование разных переводов религиозных текстов на готский язык косвенно подтверждается сохранившимся письмом Иеронима к готским клирикам Sunja и Frithila по поводу принципов перевода псалмов на готский язык. Об этом же говорит и предисловие к двуязычному латино-готскому кодексу VI в. Обращают на себя внимание в этой связи и глоссы на полях рукописей, содержащие языковые пометы и варианты. В частности такой глоссой к готскому atta ‘отец’ являлось fadar, один лишь раз встретившееся в готских текстах.

«Сказания Приска Панийского». Пер. Г.С. Дестуниса. «Уч. зап. II отд. Императорской АН», кн. VII, 1903, стр. 52.

См.: P. Scardigli. Lingua е storia dei Goti. Firenze, 1964, стр. 133 и сл.

Э.А. Макаев. Язык древнейших рунических надписей. М., 1965, стр. 49.

См.:

H.M. Heinrichs. ‘Wye grois dan dyn andait eff andachtis’? Überlegungen zur Frage der sprachlichen Grundschicht im Mittelater. «Zeitschrift für Mundartforschung», 1961, Bd XXVIII, Hf. 2;

K. Wagner. Hochsprache und Mundart. «Der Deutschunterricht», 1956, Hf. 2.

См.: H.M. Heinrichs. Указ. соч.

Эту точку зрения в последние десятилетия, в частности, развивал К. Вагнер, см.:

K. Wagner. Указ. соч., стр. 15.

Ф. Энгельс. Франкский диалект. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 519.

Там же, стр. 533 (о языке бергского кодекса XIV в.).

Там же, стр. 519 (о языке Коттонской рукописи «Heliand»-а).

Ср., например:

Ingerid Dal. Zur Stellung des Altsächsischen und der Heliandsprache. «Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap», Bd XVII. Oslo, 1954;

E. Rooth. Über die Heliandsprache. «Fragen und Forschungen im Bereich und Umkreis der germanischen Philologie». Berlin, 1956;

L. Wolf. Zum hochdeutschen Einfluß auf das Altniederdeutsche. «Zeitschrift für Mundartforschung», 1958, Bd XXVI, Hf. 2;

Th. Frings. Zum Wortschatz des Heliand und zur Heimatfrage. «Germania Romana». 2 Aufl. Halle, 1966, стр. 196 – 217;

A. Brettschneider. Die Heliandheimat und ihre sprachgeschichtliche Entwicklung. Marburg, 1934,

и др.

Подробнее см.:

М.М. Гухман. От языка немецкой народности к национальному языку, ч. 1. М., 1955.

На обособление фонетико-грамматических признаков языка деловой письменности от диалекта в центрах на Рейне обращал внимание, в частности, Р. Шюцэйхель, см.:

R. Schützeichel. Mundart, Urkundensprache und Schriftsprache. Bonn, 1960.

Убедительный материал дают работы:

W. Besch. Sprachlandshaften und Sprachausgleich im 15. Jahrhundert. München, 1967;

G. Ysing. Zur Wortgeographie spätmittelalterlicher deutscher Schriftdialekte. Berlin, 1968.

Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21.

См., например:

М.О. Косвен. Из истории родового строя в Юго-Осетии. «Советская этнография», 1936, № 2;

Он же. Этнография и история Кавказа, исследование и материалы. М., 1961;

З.Н. Ванеев. Из истории родового быта в Юго-Осетии. Тбилиси, 1955;

Б.А. Калоев. Осетины. М., 1967, стр. 160 – 209;

А.Х. Магометов. Культура и быт осетинского народа. Орджоникидзе, 1968, стр. 315 – 468.

М.О. Косвен. Очерки истории первобытной культуры. М., 1953, стр. 114.

В.И. Абаев. Нартовский эпос. «Изв. Северо-Осетинского НИИ», т. X, вып. 1. Дзауджикау, 1945, стр. 36, 45.

Ф. Энгельс. Указ. соч., стр. 40.

Вс. Миллер. Осетинские этюды, ч. I. М., 1881, стр. 147.

В.И. Абаев. Указ. соч., стр. 45 – 46.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 22, стр. 216, 217.

Ф. Энгельс. Указ. соч., стр. 50.

Возможно, конечно, что сказитель здесь, «приличия» ради, скомкал конец эпизода и что в первоначальной версии Агунда, прежде чем стать навсегда женой Сослана, была все-таки вынуждена, повинуясь обычаю, разделить ложе с каждым из его товарищей.

А.Х. Магометов. Указ. соч., стр. 366.

М.О. Косвен. Обычай возвращения домой (Из истории брака). «Краткое сообщ. Ин-та этнографии», т. 1. М., 1946, стр. 31.

З.Н. Ванеев. Указ. соч., стр. 13.

М. Ковалевский. Современный обычай и древний закон, ч. I. М., 1886, стр. 245.

– Имеется в виду сообщение Тацита о древних германцах, у которых, по его словам, связь между дядей по матери и племянником была особенно тесной («Германия», гл. 20). Это свидетельство Тацита приводится и Ф. Энгельсом (см. указ. соч., стр. 136).

Ф. Энгельс. Указ. соч., стр. 34.

Ф. Энгельс. Указ. соч., стр. 34.

То, что родной брат зовется «единоутробным», а не «единокровным», не лишено интереса: видимо при создании этих терминов общность матери, а не общность отца делали детей братьями и сестрами. Здесь опять слышится отдаленный отзвук матриархата (см. выше).

Т. Фрингс. Энгельс как филолог. «Немецкая диалектография». М., 1955, стр. 220.

Показательно, что современные историки нидерландского языка также отказались от этой схематической классификации, считая ее «недостаточной».

Ср.: M. Schönfeld, A. van Loey. Historische grammatica van het Nederlands. Zutphen, 1968, стр. XXIV;

ср. также: В.М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков. М. – Л., 1964, стр. 17 – 18.

Ф. Энгельс. Франкский диалект. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 524;

ср.: Ф. Энгельс. К истории древних германцев. – Там же, стр. 489.

Часть их локализовалась на нижнем Рейне на территории нынешних Нидерландов и северо-западной Германии.

Ф. Энгельс. К истории древних германцев, стр. 448;

ср. также: В.М. Жирмунский. Указ. соч., стр. 21, 28; 42 – 48.

Ср.: C.G.N. de Vooys. Geschiedenis van de Nederlandse Taal. 5. uitg. Antwerpen – Groningen, 1952, стр. 15 – 17.

Там же, стр. 21;

M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. XXVI.

Ф. Энгельс. К истории древних германцев, стр. 454, 485;

ср. также:

Th. Frings. Die Stellung der Niederlande im Aufbau des Germanischen. Halle, 1944, стр. 30 – 42;

A. Weijnen. Nederlandse Dialectkunde. 2 dr., Assen, 1966, стр. 390 – 408; 432, 456;

K. Heeroma. Ingwaeoons. «Tijdschrift voor Nederlandse Taal- en Letterkunde», № 58, стр. 198 и сл.; № 65, стр. 266 и сл.;

M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. XXII – XXIV, XXVIII – XXXII, XLIII – XLIV.

Как известно, ряд германистов, либо отказался от общего термина «ингвеонский», заменив его наименованиями типа «северозападногерманский» (у Л. Хаммериха), либо уточнял его географически (как, например, Т. Фрингс): «прибрежный ингвеонский» или «ингвеонский северноморского побережья» (Küsteningwäonisch), «западно- и восточноингвеонский» (у К. Хееромы). Некоторые нидерландские историки (например, Слихер ван Бат) считали «племенные» наименования совершенно несостоятельными в силу своей гипотетичности. Ср.:

M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. XXIV; XLIV.

Там же, стр. XXV.

Там же, стр. XXX.

См.: Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 518 – 519.

Там же, стр. 524.

Далее Ф. Энгельс уточняет свое понимание исконного салического ареала, включая в него, помимо фламандско-брабантской части Бельгии,

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 524 – 525.

Ср.: C.G.N. de Vooys. Указ. соч., стр. 21.

– Автор фактически подтверждает эту точку зрения. Ср. также:

M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. XXV; XXIX, XXX.

– Последний, правда, не включает в древнефризский ареал зеландскую и западно-фламандскую диалектные области, объясняя имеющиеся в них «ингвеонизмы» влиянием других ингвеонских племен, якобы живших на этой территории.

См.: A. Weijnen. Указ. соч., стр. 399.

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 527 – 528.

Там же, стр. 529.

В.М. Жирмунский. Немецкая диалектология. М. – Л., 1956, стр. 46 – 47; ср.:

Он же. «Франкский диалект» Энгельса и проблемы немецкой диалектологии. «Иностранные языки в школе», 1954, № 5, стр. 8.

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 527.

Ср.: Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 525.

Там же, стр. 523.

– Об этом свидетельствует также Р. Брух (см.: R. Bruch. Das Luxemburgische im westfränkischen Kreis. Luxemburg, 1954, стр. 60 – 65; ср. также: В.М. Жиpмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 179 – 180).

Ср. приводимые Ф. Энгельсом аналогичные формы с -e- из соседних немецких рипуарско-франкских говоров: eich (в Трире и Люксембурге), ech (в Кёльне и Аахене), êk (в бергском диалекте).

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 523.

– Это очень меткое наблюдение Ф. Энгельса подтверждается данными современного фламандского разговорного языка. Даже в устах образованных горожан здесь можно слышать ek вм. ik.

Понижение u > o также широко представлено во фламандских диалектах, но все же оно более типично для брабантской диалектной области (а также для рипуарского).

По-видимому, Ф. Энгельс подмечает и это, так как приводит характерный пример из области гентской (т.е. вост.-флам.) топонимики: Destelbergen и Desteldonk (destel вм. distel ‘чертополох’).

См.: Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 525.

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 525, 529.

Там же, стр. 525.

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 525.

Там же, стр. 525.

В свое время Ф. Энгельс не мог знать о раннем зарождении дифтонгизации î, ü в брабантском ареале в XIII – XIV вв., т.е. еще в средненидерландский период, тем более, что она, как правило, не отражалась в орфографии литературных памятников (диграфы ij и ui, uy обозначали первоначально долгие гласные).

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 525.

Там же, стр. 525 – 526.

Там же, стр. 529.

Ср. также:

В.М. Жирмунский. Немецкая диалектология, стр. 185 – 193;

Он же. Умлаут в немецких диалектах с точки зрения исторической фонологии. «Акад. В.В. Виноградову к его 60-летию». М., 1956, стр. 137 – 146;

M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. 40 – 47.

Ф. Энгeльс. Франкский диалект, стр. 526.

– Автор отмечает при этом:

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 526.

Там же, стр. 543, 545.

Ср. также:

В.М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 150 – 151; 177 – 178;

M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. 17.

– Эту характеристику следует дополнить тем, что спирантный характер g проявляется и в начале слова, что эта черта франкского является общей и со всеми ингвеонскими диалектами (а не только с саксонским).

Ф. Энгельс отмечает наличие спирантного g не только в салическом, но частично и в рипуарско-франкском, а также в саксонском (Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 526, 530).

Там же, стр. 523, 526.

Там же, стр. 530.

Там же, стр. 543, 545.

Ср. также: В.М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 151 – 152; 177 – 178.

Ф. Энгельс показывает, что древние салические памятники также везде сохранили n, в частности в именах собственных: Gund, Segenand, Chlodosindis, Ansbertus и т.д. (См.: Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 521).

Там же, стр. 520 – 521.

Ср.:

В.М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 144 – 146; 177;

M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. XXXIII, 25 – 28.

Ф. Энгeльс. Франкский диалект, стр. 526 – 527.

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 526.

Ср. также: M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. 70 – 71.

Возникновение этих вариантных форм вызвано i-умлаутом, в условиях которого вокализации l не происходит.

Характерно, что в восточнонижнефранкских «Вахтендонкских псалмах» вокализации l не наблюдается (ср.: golt ‘золото’, geuualt ‘сила’, uuolda ‘хотел’ и др.). Невокализованный согласный сохранялся и в древнефризском (ср.: âld ‘старый’, kâld ‘холодный’ и т.п.).

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 527, 529.

– Интересно, что отмечаемый автором переход wr > fr, свойственный рипуарскому, имеет аналогию в нидерландском обиходно-разговорном языке и в целом ряде диалектов, где wr также переходит в vr (уже в XVI в.). Это связано с изменением его артикуляции и частичным оглушением.

Там же, стр. 532.

Там же, стр. 527.

Там же.

Там же, стр. 529.

Там же, стр. 542.

– Относясь первоначально к лексемам мужского рода (к краткосложным i-основам), это существительное колеблется в роде в средненидерландском (уже с заметным перевесом в сторону женского рода, особенно во фламандском ареале), с тем, чтобы под южнонидерландским влиянием закрепиться за женским родом в современном нидерландском литературном языке и в ряде его диалектов (ср.: С.А. Миронов. Морфология имени в нидерландском языке. М., 1967, стр. 34, 59 – 61).

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 524, 527.

Там же, стр. 522, 523.

– Спорадически встречающиеся формы 1-го лица глагола с окончанием -n в средненидерландском были, по-видимому, неизвестны Ф. Энгельсу.

Там же, стр. 519 – 520.

См.: Т. Фрингс. Указ. соч., стр. 221.

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 520.

Там же, стр. 527.

Ср. также:

В.М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 149 – 150;

Т. Фрингс. Указ. соч., стр. 220.

См.:

M. Schönfeld, A. van Loey. Указ. соч., стр. 221 – 223;

A. Weijnen. Указ. соч., стр. 334 – 335;

W. Pée. Dialectgeographie der Nederlandsche diminutiva, I – II, 1936 – 1938.

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 527.

– Ср. в этой связи аналогичное замечание М. Шёнфельда:

Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 532; 545 – 546.

Там же, стр. 528; 535 – 541.

Ф. Энгельс находит на территории Нидерландов два из них: Waaswiller и Nuswiller. Для них характерно сокращение долготы корневого гласного (î > i) в -willer и отсутствие дифтонгизации î > ei; ср. нем. -weiler (там же, стр. 535).

Ф. Энгельс обнаруживает большое количество топонимов на -hoven как в Нидерландах, так и в Бельгии (ср. Ophoven, Kinkhoven и др.) и отмечает также расположенные на юго-западе его вариантные формы на -hove и -hof. По мнению Ф. Энгельса, -hoven носит общефранкский характер (там же, стр. 535 – 536).

Очень широкое распространение на территории Нидерландов и Бельгии топонимов на -ingen увязывается Ф. Энгельсом с их одновременно ингвеонской и франкской спецификой (там же, стр. 537 – 539).

Нидерландские топонимы на -huizen подтверждают положение Ф. Энгельса об очень широком распространении этого образования во всем западногерманском ареале.

Рассматривая вариантную форму -ham как исконно салическую, Ф. Энгельс противопоставляет ей юго-восточный вариант-heim (лит. нид. -hem), зарегистрированный им в зоне, пограничной с рипуарским ареалом (там же, стр. 540).

Оба топонима относятся к общефранкскому ареалу.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 518 – 546.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 333.

Там же, т. 27, стр. 39.

Там же, т. 28, стр. 23.

Там же, т. 20, стр. 333 – 334.

Там же, т. 28, стр. 223.

Там же, т. 29, стр. 477.

Там же, т. 32, стр. 211.

Там же, т. 36, стр. 46.

J. Xylander. Die Sprache der Albanesen oder Schkipetaren. Frankfurt a.M., 1835.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 9, стр. 7.

Ср., например, К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 30, стр. 339; т. 32, стр. 40, 41, 47; т. 38, стр. 91 и др.

См. там же, т. 28, стр. 30 – 31.

См. там же, т. 30, стр. 284.

См. там же, т. 11, стр. 204.

См. там же, т. 22, стр. 19.

См. там же.

См. там же, т. 6, стр. 179, 181 – 182.

– Интересно, что столкнувшись с проблемой разграничения языка и диалекта, Ф. Энгельс задолго до специальной постановки этого вопроса в социолингвистике отказывается от апелляции к структурным признакам и прибегает к социологическому по своей сущности критерию использования носителями того или иного диалекта определенного литературного языка (см. там же, т. 13, стр. 619 – 620). Другим использованным Ф. Энгельсом критерием такого разграничения был признак наличия или отсутствия языкового взаимопонимания (см. там же, т. 11, стр. 204 – 205).

Там же, т. 32, стр. 303.

См. там же, т. 37, стр. 3.

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 29, стр. 23.

Там же, т. 29, стр. 477.

– Имеется в виду:

Fr. Miklosiсh. Vergleichende Lautlehre der slawischen Sprachen. Wien, 1852;

Он же. Vergleichende Formenlehre der slawischen Sprachen. Wien, 1856.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 29, стр. 23.

– Имеется в виду: F.G. Eichhoff. Histoire de la langue et de la littérature des slaves, russes, serbes, bohèmes, polonais et lettons… Paris, 1839.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 31, стр. 5.

Там же, т. 32, стр. 229.

Там же, т. 29, стр. 406.

– Имеется в виду: J. Grimm. Deutsche Grammatik, I – IV. Göttingen, 1819 – 1837.

J. Grimm. Deutsches Wörterbuch, I. Leipzig, 1854;

Он же. Geschichte der deutschen Sprache, I – II. Leipzig, 1848.

См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 483.

См. там же, т. 28, стр. 389.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 27, стр. 71.

Там же, т. 31, стр. 4.

См. в этой связи:

В.М. Жирмунский. Немецкая диалектология. М., 1956, стр. 45 – 63;

Он же. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков. М. – Л., 1964, стр. 11 – 52

и др., а также:

Т. Фрингс. Энгельс как филолог. «Немецкая диалектография». М., 1955.

См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, стр. 619 – 620.

Fr. Dietz. Grammatik der romanischen Sprachen, I. Bonn, 1836; II, 1838.

См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 41, стр. 459.

Там же, т. 21, стр. 97.

Там же, стр. 96.

Там же, т. 19, стр. 493.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 93.

См. там же, т. 5, стр. 378; ср. также: т. 13, стр. 619.

Там же, т. 36, стр. 520.

Там же, т. 9, стр. 7.

Там же, т. 21, стр. 34.

Там же, т. 19, стр. 476.

Там же, т. 21, стр. 31.

Там же, т. 28, стр. 209.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 127 (примеч.).

Там же, стр. 135.

Там же, т. 36, стр. 256 – 257.

Там же, т. 37, стр. 37 – 39.

Fergus. La langue française avant et après la Révolution. «Nouvelle revue», t. 51. Paris, 1888 (русский перевод: П. Лафарг. Язык и революция. Французский язык до и после революции. М. – Л., 1930).

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 264 – 267.

Там же, т. 37, стр. 395.

Там же, т. 19, стр. 329, 444 – 445, 450, 476; т. 20, стр. 645; т. 21, стр. 57; т. 37, стр. 38.

F. de Saussure. Mémoire sur le système primitif de voyelles dans les langues indoeuropéennes. Leipzig, 1879.

О современном состоянии ларингальной теории см.:

И.М. Тронский. Общеиндоевропейское языковое состояние. Вопросы реконструкции. Л., 1967, стр. 8 и сл.

A. Bezzenberger. Grammatische Bemerkungen. «Beiträge zur Kunde der indogermanischen Sprachen (Bezzenbergers Beiträge)», Bd VII. Göttingen, 1883, стр. 66;

F. Hanssen. Der griechische Circumflex stammt aus der Ursprache. «Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen», Bd XXVII. Berlin, 1885, стр. 612 и сл.

Ф.Ф. Фортунатов. Краткий очерк сравнительной фонетики индоевропейских языков. Пг., 1922, стр. 148, 169 и сл.

J. Kuryłowicz. L’accentuation des langues indoeuropéennes. Kraków. 1952, стр. 193 и сл.

Chr.S. Stang. Vergleichende Grammatik der Baltischen Sprachen. Oslo – Bergen – Tromsø, стр. 127 и сл.

В.М. Иллич-Свитыч. Именная акцентуация в балтийском и славянском. Судьба акцентуационных парадигм. М., 1963, стр. 162.

L. Sütterlin. Neuhochdeutsche Grammatik mit besonderer Berücksichtigung der neuhochdeutschen Mundarten. München, 1924;

В.М. Жиpмунский. Немецкая диалектология. М. – Л., 1956.

В.М. Жирмунский. Указ. соч., стр. 143.

H. Aubin, Th. Frings, J. Müller. Kulturströmungen und Kulturprovinzen in den Rheinlanden. Bonn, 1926.

Th. Frings. Rheinische Sprachgeschichte. 1922 (перепечатано в кн.: Th. Frings. Sprache und Geschichte, I. Leipzig, 1956).

Th. Frings, W. Ebert, K. Gleissner, R. Kötschke, G. Streitberg. Kulturräume und Kulturströmungen im mitteldeutschen Osten. Halle, 1936.

Ф. Энгельс. Франкский диалект. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19.

Ф. Энгельс. Указ. соч., стр. 519.

Там же, стр. 530.

Ф. Энгельс. Указ. соч., стр. 531.

См. об этом полемически заостренные положения В. Пизани в его работе:

V. Pisani. August Schleicher und einige Richtungen der heutigen Sprachwissenschaft. «Lingua», v. IV, 4, 1955, стр. 337 – 368.

J.H. Greenberg. Essays in linguistics. Chicago, 1957.

P. Якобсон. Типологические исследования и их вклад в сравнительно-историческое языкознание. «Новое в лингвистике», вып. III. М., 1963, стр. 97.

– Здесь Р. Якобсон указывает на то, что генетический метод имеет дело с родством, ареальный – со сродством языков, а типологический – с изоморфизмом.

Э.А. Макаев. Проблемы индоевропейской ареальной лингвистики. М. – Л., 1964, стр. 50 – 57;

ср.: Он же. Проблемы и методы современного сравнительно-исторического индоевропейского языкознания. – ВЯ, 1965, № 4, стр. 5, 18 – 19.

A. Pott. Etymologische Forschungen auf dem Gebiet der indogermanischen Sprachen, Bd I, Aufl. 2. Lemgo, 1859, стр. XIV.

J. Knobloch. Sprachwissenschaftliches Wörterbuch, Lief. I. Heidelberg, 1961, стр. 56.

E. Schwyzer. «Sprachbund»? – «Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung», Bd 68, Hf. 1/2, 1943, стр. 98.

H. Schuchardt. Sprachverwandschaft. «Sitzungsberichte der Königlichpreussischen Akademie der Wissenschaften», Bd 37, 1917, стр. 524.

J. Knobloch. Указ. соч.

L. Hjelmslev. Sproget. København, 1963, стр. 88 («Typologisk sprogslægtskab».)

Э.А. Макаев. Сравнительная, сопоставительная и типологическая грамматика. – ВЯ, 1964, № 1, стр. 7 – 13.

Г. Бирнбаум в известной мере прав, указывая на то, что обозначение «генетическое родство языков» является по сути дела тавтологией; см.:

H. Birnbaum. Balkanslavisch und Südslavisch. «Zeitschrift für Balkanologie», III, 1965, Hf. 1/2, стр. 13.

Список всех сюда относящихся работ см. в реферате:

A. Scherer. Der Stand der indogermanischen Sprachwissenschaft. «Trends in European and American Linguistics 1930 – 1960». Utrecht – Antwerp, 1961, стр. 225 – 228.

Н.С. Трубецкой. Мысли об индоевропейской проблеме. – ВЯ, 1958, № 1, стр. 68.

Н.С. Трубецкой. Указ. соч., стр. 66.

Там же.

Там же.

Укажу на наиболее важные работы, где рассматривается данный вопрос:

P. Aalto. Verwandtschaft, Entlehnung, Zufall. «Kratylos», X, 1965, Hf. 2;

Он же. Uralisch und Altaisch. «Ural-Altaische Jahrbücher», 41, 1969, Hf. 1/4;

V. Skalička. Finnougrisch und Indogermanisch. «Ural-Atlaische Jahrbücher», 41, 1969, Hf. 1/4, стр. 335 и сл.;

J. Schröpfer. Zum typologischen Verhältnis von Uralisch, Altaisch und Indogermanisch. «Ural-Altaische Jahrbücher», 41, 1969, Hf. 1/4;

G. Lako. Lehnwort und Begriff in der Urheimatforschung. «Ural-Altaische Jahrbücher», 41, 1969, Hf. 1/4;

B. Wickman. Die Verwandtschaft des Finnougrischen mit anderen Sprachen. «Ural-Altaische Jahrbücher», 41, 1969. Hf. 1/4.

Н.С. Трубецкой. Указ. соч., стр. 66.

Там же, стр. 67.

Там же.

Изложение дается по нашей работе:

Э.А. Макаев. Проблемы индоевропейской ареальной лингвистики. М. – Л., 1964, стр. 50 – 53, где приводится библиография вопроса.

Kr. Sandfeld. Linguistique balkanique. Problèmes et résultats. Paris, 1930.

– Дискуссионным является вопрос, какие языки следует причислить к балканскому языковому союзу. Кр. Сандфельд включал в данный союз в первую очередь греческий, албанский, болгарский, румынский, а также и сербохорватский (Kr. Sandfeld. Указ. соч., стр. 163), исключая турецкий язык. Г. Бирнбаум включает в балканский языковый союз следующие языки и диалекты: румынский, македонорумынский, мегленорумынский, болгарский, македонский, новогреческий и албанский. Сербохорватский причисляется лишь условно к данному союзу; Г. Бирнбаум исключает из данного союза словенский, венгерский и турецкий; см.:

H. Birnbaum. Ваlkanslavisch und Südslavisch. «Zeitschrift für Balkanologie», III, 1965, стр. 20 – 21.

– Данный вопрос, принципиально важный для балканистики, для нашей работы не имеет существенного значения.

Kr. Sandfeld. Указ. соч., стр. 163 – 216.

H. Birnbaum. Указ. соч., стр. 26 – 30.

Kr. Sandfeld. Указ. соч., стр. 214.

Там же, стр. 214 – 216.

«Общее языкознание». М., 1970, стр. 290.

Kr. Sandfeld. Указ. соч., стр. 214 – 215.

O. Haas. Die phrygischen Sprachdenkmäler. Sofia, 1966;

W. Dressler. Armenisch und Phrygysch. «Handes Amsorya», 78, 1964;

Э.А. Макаев. Армяно-кельтские изоглоссы. «Кельты и кельтские языки» (в печати).

V. Pisani. Entstehung von Einzelsprachen aus Sprachbünden. «Kratylos», XI, 1966, Hf. 1/2, стр. 138;

Он же. Indogermanisch und Sanskrit. «Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung», 76, 1959, Hf. 1/2, стр. 43 – 51.

Можно указать на ряд работ, специально посвященных проблеме языковых союзов, критике генетических критериев при определении языкового родства и критике праязыка, где вообще не рассматривается и не упоминается данная проблема:

G. Bonfante. Il concetto di «Lega linguistica» e la sua applicazione ail’ «indeuropeo». «Indeuropeo e protostoria». Milano, 1961;

V. Pisani. Concetto storico di «Indeuropeo». – Там же;

J. Knobloch. Concetto storico di protolingua e possibilità e limiti di applicazione ad esso dei principi structuralistici. Le protolingue. «Atti del IV Convegno Internazionale di linguisti». Milano, 1965;

V. Pisani. Origini е costituzione dell’ unità linguistica germanica in rapporto alle altre lingue indeuropee. – Там же;

P. Ramat. L’indoeuropeo nella linguistica contenporanea. «Lingua e Stile», IV, 1969, № 3.

V. Pisani. Entstehung von Einzelsprachen aus Sprachbünden, стр. 131 – 132;

– А. Пальяро и В. Беларди в своей книге «Очерки лингвистической истории Европы», исходя из положения, лежащего в основе данной книги, что

рассматривают английский язык как смешанный романо-германский и указывают на то, что

Хотя авторы оговаривают, что

они пытаются доказать общность лингвистического развития Европы, отражающую общие основы западной цивилизации (стр. 124). Доказательство этой общности лингвистического развития Европы, основанной не на узах генетического родства, а на общности географической, культурной и духовной, авторы ищут в некоторых, подчас довольно случайных, общих чертах в синтаксисе литературных языков и в периферической лексической системе (научная терминология, заимствования, кальки). Методологические основы подобной концепции вряд ли нуждаются в критике. См.:

A. Pagliaro, W. Belardi. Linee di storia linguistica dell’ Europa. Roma, 1963.

Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 97, 96.

P. Thieme. Die Heimat der indogermanischen Gemeinsprache. «Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Geistes- und Sozialwiss. Kl.», Jg. 1953, № 11. Wiesbaden, 1954.

P. Thieme. Указ. соч., стр. 61 и сл.

Лишь упоминания, но не критического разбора, заслуживает статья У.С. Аллена (W.S. Allen. Relationship in comparative linguistics. «Transactions of the Philological Society». Oxford, 1953), в которой автор пытается доказать, что не только гипотеза праязыка и методика его реконструкции, по и все индоевропейское сравнительное языкознание не имеют никакой научной ценности и должны быть отброшены современным языкознанием. Основанием для подобного утверждения служит у Аллена то, что сравнительно-историческое языкознание не является, по автору, ни сравнительным, ни историческим, ибо оно не согласуется с принципами дескриптивного и структурного языкознания. Вздорность рассуждений Аллена подробно освещается в следующих работах:

J. Ellis. General linguistics and comparative philology. «Lingua», VII, 2, 1958;

A. Scherer. Indogermanische Altertumskunde (seit 1956). «Kratylos», X, 1965, Hf. 1.

K.H. Schmidt. Historische Sprachvergleichung und ihre typologische Ergänzung. «Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft», 116, 1966, Hf. 1, стр. 8 – 22.

См. об этом в работе:

Э.А.Макаев. Проблема индоиранского языкового единства. – ВЯ, 1971, № 3.

H. Wagner. Nordeuropäische Lautgeographie. «Zeitschrift für celtische Philologie», 29, 1964, Hf. 3/4, стр. 225 – 298.