1.0
Мирон Безбородов дёргал ногами, причмокивал и сильно ругался во сне, грозя кому-то прокурором. Два раза вставал в туалет и один раз — выпить воды из чайника. Кошмары с утра растворились в подсознании, но оставили после себя осадок из плохого настроения и пульсирующей головной боли. Счастья изливания проблем на головы близких родственников Безбородов не знал по причине одиночества, поэтому сразу после пробуждения выдавил порцию негатива на окружающие его предметы: старую табуретку с расшатанной ножкой, зубную щётку с твёрдым ворсом, недотянувшие до нормального размера куриные яйца и, конечно же, подгоревшую яичницу вместе со сковородой и постным маслом. Костюм, отглаженный заранее, и до блеска вычищенные туфли Мирон осматривал долго, придирчиво и, убедившись в безупречности их состояния, благосклонно кивнул. И даже снисходительно улыбнулся. К внешнему виду Безбородов подходил строго, потому что оболочка, как говорится, должна соответствовать содержанию. Интеллектом своим, знаниями и положением в обществе Мирон на данном этапе жизни вполне был удовлетворён. Должность старшего клерка в довольно солидной городской компании придавала ему значимости в собственных глазах и выпрямляла осанку. Он мог позволить себе не смотреть по сторонам и не заглядывать в лица прохожих, гордо шествуя по тротуару к месту ежедневного пребывания. Мирон уважал себя на работе ровно в той мере, в какой не уважал дома. Одиночество здесь становилось ощутимым почти физически и вызывало ночные кошмары, которые не запоминались. Так повторялось день за днём.
Прежде чем влезть в пальто, он взглянул в зеркало. Оценил, утвердил и принял себя сегодняшнего, прищёлкнул языком, приосанился и одобрительно подмигнул своему отражению.
— Чтоб тебя удача не покинула!
В дверь постучали.
— Кто там?
Глазок высвечивал пустоту. Безбородов вышел на лестничную клетку и тут же угодил пижонской белой туфлей в тёмно-коричневую кучу. Поведя носом, поморщился от поднимающейся вони, и, нагнувшись, оценил полноту катастрофы. Где-то внизу покатился и вывалился во двор издевательски противный хохот ненавистных до тошноты хулиганов.
— Чтоб вас всех…
Запасом белых туфель Мирон не обладал, а сегодня туфли непременно требовались белые. Иначе сделка, намеченная на утро, могла сорваться или… Да мало ли этих или, мечтающих обрушиться на его не седую ещё голову, воспользовавшись случаем. Туфли сегодня требовались белые. Поэтому старший клерк Безбородов вернулся в опостылевшую квартиру и долго, морщась и задерживая дыхание, отмывал их. Гадость смылась, а запах остался. Так казалось, когда шёл по тротуару, потому оглядывался и смотрел по сторонам, глубже втягивая голову в воротник чёрного пальто. Казалось, когда здоровался с сотрудниками, готовился к переговорам и когда притормозил на мгновение у кабинета шефа.
— Чтоб вас всех…
Запах утреннего конфуза жил с ним.
— Что вы сказали, Мирон Кузьмич?
— Ничего.
— Ну-ну. Могу посоветовать своего психолога. Недорого берёт, а результат, как говорится, на лицо.
— Спасибо, шеф. У меня свой имеется.
— Ну-ну!
«Ну-ну» шефа никогда ничего хорошего не сулило. Тем более в сопровождении снисходительной улыбки. Мирон повёл носом, втянул в себя воздух.
— Пахнет?
— Чем? — не понял шеф.
Младший клерк Зоя Бумбошкина посмотрела на Безбородова с нескрываемой обидой и вытерла остатки пролитого кофе из кофемашины. «Мог бы и промолчать», — читалось её в глазах. Остальные остановились, замерли и принюхались.
— Бумбошкина кофе вкусный варит, не пробовали? Даже дома от аромата избавиться не могу.
Импровизация удалась. Шеф расслабился и одобрительно похлопал его по плечу.
— При всём уважении к Зое, дело не в ней, а в кофе, который мне привезли из Новой Зеландии. Хоть что-то хорошее я в состоянии сделать для своих сотрудников?
Бумбошкина, вначале выдохнув облегчённо, всё же расстроилась — кофе похвалили, а её нет. Но этих изменений в эмоциональном состоянии девушки старший клерк Безбородов уже не видел. Он шагнул за порог и устроился за одним столом с шефом, через три сотрудника от него. Достаточно близко для своих сорока трёх лет.
Пахло.
Мирон перекладывал файлы из папки в папку, водил носом, пытался настроиться на конструктивный разговор. Их компания «Три шара» занималась изготовлением и продажей новогодних игрушек. Сегодня им предстояло соблазнить китайских потенциальных спонсоров интерактивной ёлкой. Каждая такая ёлочка представляла собой большую Рождественскую лотерею, в которой обладатель одной отдельно взятой игрушки мог рассчитывать на сюрприз. Достаточно было в определённое время снять шарик с веточки, и ты тут же узнавал цену своему везению. Приз доставляли по всему миру, независимо от точки на глобусе. Идея китайцам понравилась. Объяснять, каким образом оно работает, выпало старшему клерку Безбородову. До определённой минуты всё складывалось прекрасно. Китайцы оживлённо переглядывались, шеф довольно улыбался. Но на этой самой минуте один из покупателей громко чихнул. Носы у остальных тоже как-то подозрительно задвигались, ловя ноздрями воздух, а глаза почему-то уставились на белые туфли докладчика. И с этого мгновения старшему клерку Безбородову стало казаться, что все за столом обсуждают исключительно его туфли и запах, исходящий от них. Голос дрогнул, сорвался и пропал. Стакан воды, выпитый залпом, не помог. Шеф напрягся, китайцы перестали двигать носами.
— Чтоб вас всех!
Дерзко, одним движением руки он стянул с себя галстук и попытался дышать. Без изменений. Открыл окно, подставил лицо холодному ветру и робким одиноким снежинкам. Обернулся.
— Пахнет? Сейчас перестанет.
Не сказал, прохрипел. Снял туфли и выбросил их в оконный проём с двенадцатого этажа, наконец избавившись от привязчивого запаха раз и навсегда.
— Всё! Теперь не пахнет. Можете не водить носами. Объект зловония устранён.
— Ты кофе перепил? Выйди, сам продолжу, — осадил выпавшего из узды сотрудника шеф.
Мирон вышел. Сидя у двери, шевеля пальцами в белых носках, он пытался понять и оценить весь ужас произошедшего.
— Что случилось, Мирон Кузьмич?
Бумбошкиной, как всегда, нужно было засунуть свой нос в чужие проблемы.
— Ничего, Зоя, оставь меня.
— Ой, у вас совершенно пропал голос. Вам обязательно нужно выпить чего-нибудь тёплого. Я сейчас принесу кофе.
— Нет!
— Хорошо, чаю!
Китайцы сразу не разбежались — положительный знак. Надежда на удачную сделку всё ещё сохранялась. В этой надежде таилось спасение старшего клерка Безбородова от ближайших изменений в карьере.
— Ваш чай, Мирон Кузьмич. С мятой.
— Спасибо!
«А Зойка-то ничего девчонка. Что я на неё взъелся?» Заметив оценивающий взгляд Безбородова, Бумбошкина покраснела.
За дверью всё ещё продолжалось бурное обсуждение проекта, когда в офис, тяжело дыша и отстраняя рукой охранников, ввалился грузный гражданин ростом под потолок. Уронив парочку стульев и папку бумаг со стола Мирона, он заполнил собой и зычным голосом всё окружающее пространство. Пришлось подняться ему навстречу, закрыв грудью путь в кабинет шефа.
— Вот! — гражданин потряс перед глазами старшего клерка белыми счастливыми туфлями. — Они свалились мне на голову из окна того кабинета. Я проверил записи камеры и не мог ошибиться. Хотите вы или нет, но я в него войду.
Запах вернулся. С запахом вернулся и голос. Или подействовал волшебный чай с мятой по рецепту Зои.
— Отдайте их мне.
— Вот ещё. Я зря на двенадцатый этаж поднимался?
— Пешком?
— Пешком.
— Почему не лифтом?
— Потому что так быстрее.
Гигант отстранил Мирона от двери и уже почти вошёл, когда из-за неё появилась голова шефа.
— Что за шум?
— Вот. Белые туфли принёс!
— Заходите.
Дверь осталась открытой. Сквозь широкую щель можно было видеть, как аплодируют китайцы, как пожимают руки друг другу и представителям фирмы, как обнимают растерянного гиганта, вставая на цыпочки. Оказывается, туфли Безбородова приглянулись одному из потенциальных спонсоров, и он, сняв шарик с ёлочки, пожелал такие же. Быстрая доставка произвела впечатление. Повезло.
Только через три часа шеф наконец позволил себе заговорить.
— Мирон Кузьмич, я думаю, вам нужно отдохнуть.
— Куда?
— Что куда?
— Куда вы меня хотите сослать, шеф?
— Почему сразу сослать? У нас есть залежавшаяся путёвка на Северный полюс.
— Залежавшаяся? На какой полюс?
— На Северный. На ледоколе. Туда-сюда — месяц. Отдохнёте.
— Извините, шеф, но я не переношу холод. Наградите лучше Зою. Вполне достойный работник. Она романтик, ей понравится. А я циник. С вашего разрешения, дома высплюсь пару дней.
— Пару дней? Спите месяц, Мирон Кузьмич. Вернётесь на работу к Рождеству в должности младшего клерка. Считайте, что я вас простил.
— Но.
— Никаких «но». Можете быть свободны.
— Спасибо. Я пошёл?
— Идите, но сначала заберите туфли в моём кабинете. Не в носках же пойдёте по улице. Сейчас так не ходят.
— Спасибо, шеф. У меня припасена пара тёплых ботинок.
— Всё равно заберите. Мне они ни к чему. Не мой размер.
Туфли не пахли, но Мирон всё равно зашёл в обувной и купил новые. Старые выбросил в урну. Они выработали установленный лимит счастья и подлежали уничтожению. Новые немного поджимали мизинец правой ноги, но это обычная история. Настырный мизинец не желал уживаться ни с одними ботинком, пока не познакомится с ним поближе и не притрётся. Видимо, ему полностью передался характер хозяина. Ну и ладно. Когда теперь ещё придётся их надеть? На всякий случай пусть будут. Без белых туфель рушилась положительная картина мира. А это совсем из ряда вон.
«Младшим клерком! Чай разве некому разносить? С моим-то умом — младшим клерком. А кто старшим? Бумбошкина? Чтоб вас всех!» — последняя фраза была произнесена вслух. Старушка в магазине, где Мирон покупал продукты, насторожилась и на всякий случай отошла. Времена сейчас сложные, а люди дикие. Никогда не угадаешь, что у кого на уме.
Оторвавшись от тележки, бывший старший клерк взъерошил волосы и манерно улыбнулся. Старушка спряталась за витрину с надписью: «Шоколадное счастье» и притихла. Через полминуты выглянула подслеповатым глазом, удостоверилась, что сумасшедший молодой человек отвлёкся на молоко с кефиром, и перебежками рванула к кассам, прижимая к груди пакет с овсянкой. Мирон этого не видел. Как не видел и засевших в кустах мальчишек, чья неисчерпаемая фантазия каждый день предлагала ему испытать на себе новую подлянку. С мальчишками, как и со старушками, отношения у Безбородова не клеились. Последние его опасались и обходили стороной, а первые недолюбливали и считали возможным использовать его вполне состоявшуюся личность для своих первобытных опытов и забав. Он знал, что они где-то есть. Вернее, должен был помнить. Но сознание младшего клерка Безбородова принялось исследовать глубины личности, ненароком позабыв об окружающем мире. И о тех опасностях, которые он в себе таил. Какие могут быть сомнения, если вокруг обитает сплошное хулиганьё? Потянув за ручку двери подъезда и услышав смех за спиной, он уже не мог остановиться. Тянул и тянул дверь на себя. Она открывалась всё шире, как в замедленном кино. А потом кино ускорилось, и тёплая липкая жижа вылилась на голову, заставив замереть. Он всё ещё сжимал ручку двери вспотевшей ладонью, когда его огрело сверху железным ведром, оставив в месте контакта с личностью огромную, вздувшуюся шишку.
Пакет с продуктами едва избежал падения на керамическую плитку, только подозрительно звякнули молоко и кефир.
Безбородов не оглянулся, не разразился гневной тирадой, не бросился разгонять источник истерического смеха по дворовым углам и закоулкам. Посчитав до десяти, шагнул в подъезд, вызвал лифт, поздоровался с собакой, вышедшей из него, и успешно доехал до нужного этажа. Обследовал ручки, замки и двери, вошёл. Долго сидел в прихожей, дышал. Думал. Мысли путались, сталкивались друг с другом, разлетались в разные стороны, вызывая то смех, то слёзы.
Стянул с себя мокрую липкую одежду, сбросив кучей в прихожей, ушёл в ванную, включил душ, долго рассматривал в зеркале фиолетовое лицо и волосы.
— Клейстер с чернилами перемешали, что ли? Экспериментаторы юные. Мы в своё время водой обходились. Технический прогресс даже хулиганьё заставляет креативно эволюционировать. Какое-то стремительное творческое развитие деградации получается.
Жижа почти отмылась. Ухмыльнувшись неудачному эксперименту противника, Безбородов забросил в стиральную машину вещи вместе с пальто, загрузил продукты в холодильник и протёр шишку перекисью водорода. Подумав, побрызгал подаренной в День рождения туалетной водой. Посмотрел на грамоту на стене: «За заслуги в разработке новой концепции Рождественской ёлки, в честь Дня рождения и в связи с успешным окончанием проекта. Генеральный директор ОАО «Три шара» И. А. Гармошкин».
— Да. Были времена. Прошли.
Привычка разговаривать вслух — побег из молчаливого одиночества — возникла давно и исчезать не собиралась.
— Ладно. Перемелется — мука будет.
Глотнул кефира из чудом уцелевшей бутылки. Проверил почту в телефоне. Впустил музыку в наушники, упал на двуспальную кровать и уснул неспокойным сном.
Проснулся неожиданно. Открыл глаза и молча лежал, пытаясь разглядеть потолок через ночную тьму. Обрывки сна метались в подсознании нелепыми почтовыми отправлениями. Почему почтовыми? Потому что создавалось впечатление, что их кто-то ему доставлял и оставлял до времени нераспечатанными. Кто-то невидимый, зависший в воздухе между потолком и кроватью.
— Оп! Надо же — пусто!
Мирон, рубанув рукой воздух, не поймал ничего, кроме обычного разочарования, и сосредоточился на надвигающейся головной боли. Оказывается, болит одинаково у старших и младших клерков. Вслед за головной болью приползло и улеглось рядом колючее ощущение ненужности. Возникло почти физическое видение тесного склизкого туннеля длиной в бесконечный холодный зимний месяц. Необходимость ступить в него пугала и вгоняла в ступор. Нужно подняться и сделать шаг.
Прошлёпал голыми пятками на кухню, стараясь не касаться пахнущих сыростью стен туннеля. Выпил таблетку и долго стоял у окна, разглядывая оживающие огоньки в доме напротив.
— M-да. У каждого — свой туннель. Хочешь не хочешь, нужно его пройти.
Таблетка подействовала, боль отпустила.
— Ещё поспать, что ли? Шеф приказал спать месяц. Но кому я нужен во сне? Видимо, никому, раз возвращаюсь без воспоминаний.
Внизу заскрежетал лопатой дворник, расчищая свой туннель от неглубоко декабрьского снега. Снег нынче в большом дефиците, как и тёплые отношения между людьми. Каждый занят собой, карьерой, здоровьем и добыванием пищи. Или, Безбородов нахмурился, увидев стайку подростков, — продолжением себя с последующим воспитанием этого продолжения. Вдруг накрыло вчерашними воспоминаниями и прогнало прочь от окна в спальню, в кровать, к колючему одиночеству. Нет, это выше порога человеческой выносливости, хуже боли. Вылез из-под одеяла, надел штаны, майку, свитер, куртку. Зашнуровал ботинки, затянув узел на правом. Скатился по лестнице в морозный воздух просыпающегося города, вдохнул, задержал в себе. Закрыл глаза, задрав голову, и через плотно сжатые веки увидел звёзды. Испугался и удивился одновременно. Никаких звёзд — однородное тусклое серое небо, освещённое уличными фонарями. Незаметная снежная пыль. Люди, бегущие на работу, знакомые по каждодневным встречам во дворе и совершенно незнакомые лично. Некоторым он кивал в приветствии, не зная о них ничего.
«Люди, как обрывки снов. Зачем они мне встретились, зачем им встретился я? Кому-то запомнится моя кислая физиономия и будет потом преследовать полдня. Для чего, почему? Вот и он этого не поймёт и станет на меня злиться. А я ведь ни в чём не виноват. Я — случайность в его жизни».
Странные мысли лезли в голову, гнали в центр города, где больше людей, сильнее движение, и одиночество, наверное, должно притупляться. Как бы не так! Чем больше вокруг тех, кому нет до тебя дела, тем глубже ты погружаешься в одиночество. Странный холодный туннель привёл к офису компании «Три шара». Безбородов немного оттаял от созерцания людей, с которыми чувствовал некоторое духовное единство. Если не духовное, то хотя бы корпоративное. Их он считал своим миром. Но всё же входить в здание не решался. Постоять рядом, согреться — да, а входить — нет. Вчерашний день разделил его пополам: одну половину поместил в туннель одиночества, а вторую оставил где-то здесь.
— Где ты — моя вторая половина?
— Мирон Кузьмич? За кем это вы наблюдаете? Или поджидаете?
Румяная, улыбающаяся Зоя будто перебросила ему свою улыбку, беззвучно крикнув: «Лови». И не поймать её он не имел права.
— Тебя и поджидаю, Бумбошкина. Ты чего сзади подкрадываешься, людей пугаешь? Это тебя мама так научила?
— Правда, меня?
Улыбка смешалась со смущением, взгляд упёрся Безбородову в левый ботинок и напомнил о вчерашнем конфузе.
— Не отвечайте, а то всё испортите. Хотите кофе?
— Из кофемашины?
— Нет, что вы, домашний.
— В огороде выращенный?
— Что?
— Ничего.
— Кофемашина варит невкусный кофе. Хороший я приношу из дома.
Любой другой на месте Безбородова давно бы уловил что-то, унюхал и извлёк из возникшей пикантной ситуации. Зацепился бы за неё, как за неведомо откуда взявшуюся живую ветку с молодыми листочками. Любой другой, но не Мирон. Он всё ещё мысленно продолжал двигаться по туннелю, изредка поглядывая в сторону дверей родного офиса.
— Я тогда пойду?
— На работу?
В последнем вопросе звучало столько нежности, любви и непритворного раболепия, что Зоя Бумбошкина поняла — ей не победить, не вырвать, не вытащить клерка Безбородова из уютно обжитой им червоточины. По крайней мере не сейчас. И она отступила.
— Куда же ещё?
— Иди, чего стоишь? Замёрзнешь.
Она пошла, но остановилась. Оглянулась и снова бросила ему улыбку. На этот раз он не стал её ловить.
— Вы, если что нужно, звоните, Мирон Кузьмич. Я принесу. С мамой живу, у меня времени много. Звоните.
Он снова не ухватился за ветку. Только промямлил в ответ:
— Не беспокойся. Иди.
— А кофе?
— Иди уже, Бумбошкина, Бога ради.
Зоя достала из сумки термос и вложила ему в руки. Повернулась на каблуке, как заправский военный, и побежала, не оглядываясь, пока не исчезла в серебристом свете открытых дверей помпезного офисного небоскрёба.
— И что мне теперь с этим делать? Вот чудо-юдо бестолковое.
Весело и беззаботно, по-детски влетел на крыльцо шеф, поздоровался с кем-то, похлопал по плечу и вошёл в тот же свет, что и Зоя. Где-то там, с той стороны, обитала настоящая офисная жизнь, наполненная движением и смыслом. С этой стороны задувала холодным ветром пустая реальность. Бессмысленная.
Отвернул крышку термоса, захлебнулся вырвавшимся наружу ароматом и не выдержал — налил половинку спрятанной внутри кружечки. Сделал осторожный глоток, прислонясь к стене. Вкусно. Закрыл глаза и долго стоял, рассматривая возникшие из небытия звёзды, давая возможность теплу разлиться по измученному тоской организму. Вспомнил, что забыл вынуть вещи из стиральной машины, допил кофе и медленно побрёл в сторону дома, считая шаги.
Две тысячи пятьсот тридцать один. Во дворе было тихо. Судя по времени, всё местное хулиганьё томилось сейчас в школе, ломая зубы о гранит науки. Но Безбородов всё-таки осмотрелся на местности, чтобы исключить любую возможную опасность.
Обошлось. Странная тишина накрыла и двор, и подъезд, и лестничную клетку. Даже забралась внутрь Мирона, наполнив равнодушным спокойствием. Он уже почти зашёл в открывшийся лифт, когда заметил торчащие из почтового ящика уголки белой бумаги. Открыл осторожно, поймал всё свалившееся в руку, выгреб, что не вывалилось, запихал в саквояж и снова нажал кнопку вызова лифта. Поздоровался с приехавшей собакой и вскоре сидел за столом в кухне, разбирая корреспонденцию. Жировка, реклама электриков и лучшего в мире интернет-провайдера, бесплатная газета с рецептами отваров и настоек, которые лечат всё, ещё какая-то реклама, письмо.
«Дедушке Морозу от Вани Котикова», — синим фломастером, скачущими друг вокруг друга печатными буквами.
— А кто у нас Дедушка Мороз, стесняюсь спросить?
Не ошибся ли Ваня Котиков адресом? Безбородов на всякий случай даже осмотрелся по углам и бросил взгляд в прихожую — не прячется ли там всеми забытый персонаж? Нет, никаких дедушек, тем более волшебных. На конверте тем же почерком, как и положено, пристроились друг за другом: город, улица, номер его дома, корпус и… На месте квартиры — синяя клякса с длиннющим хвостом, свисающим за край конверта.
— Если исходить из того, что Мирон Безбородов — не Дед Мороз, значит, этот самый дед должен жить-поживать в одной из ста с небольшим квартир нашего дома.
За двадцать лет проживания здесь никого подобного Мирон не встречал. В достатке мелкое хулиганьё, периодически исчезающее во взрослой жизни, несколько постоянно меняющихся собак, кошка, десяток подозрительно косящихся и перешёптывающихся старушек (двадцать лет одних и тех же). И никаких одиноких стариков. А почему именно одиноких? Ведь, если подумать, к каждой бабушке изначально должен прилагаться хотя бы один дедушка. Какой-никакой, а должен — пусть самый невзрачный, завалящий и неказистый.
Отбросив конверт на другой край стола, Мирон достал яблоко из холодильника и долго мыл его под струёй горячей воды.
— Не может Дед Мороз быть невзрачным, завалящимся и неказистым! Дед Мороз — величина высшего разряда! Мужик, так сказать, видный. Насквозь ёлками пропахший.
Хрустнул яблоком, склонился над конвертом.
— Сам-то откуда будешь, Ваня? Местный? Из углового дома? Сосед. Один из мелких пакостников или хулиганья покрупнее? Снова мне гадость подкинули? Никак не уймётесь?
Как же он сразу об этом не подумал? Даже удивительно. Взяв конверт двумя пальцами, поднял его над головой, поднёс к лампе, осмотрел на просвет. Ничего такого, чтобы насторожило и заставило нервничать. Превозмогая отвращение, обнюхал. Не пахнет. На всякий случай перевернул и обнюхал с другой стороны. Ещё раз проверил на просвет, бросил на стол, задумался.
— Кто же ты, Дедушка Мороз? Где прячешься, в какой из квартир?
Вспомнил бывшего таксиста Михалыча со второго этажа, слабоумного улыбчивого Егорку с четвёртого, высокомерного и напыщенного Бармалея Петровича, как его звали дети. Бармалей жил прямо под Безбородовым, на седьмом, с сыном и вечно недовольной невесткой.
— Злодей и добрый волшебник в одном лице? Забавно, почему бы и нет. Проверим.
Снова забыв о вещах в стиральной машине. В спортивном костюме и тапках на босу ногу спустился по лестнице на один этаж. Нажал на кнопку звонка. Прислушался.
— Ну!
Подозреваемый в халате и с колечком копчёной колбасы в руке скосил правый глаз на Безбородова, а левым между тем обозревал пространство лестничной клетки за его спиной.
— Я к Деду Морозу, — пролепетал Мирон и протянул письмо через порог.
— К кому?
Оба глаза соседа сконцентрировались на конверте. Губы перестали жевать, колечко колбасы в руке застыло в недоумении. Отступать было поздно, да и некуда.
— К вам. Письмо вот. Перепутали, видимо. Вместо вашего ящика в мой попало.
— Ну-ка, ну-ка, — сосед ухватил колбасу ртом, вытер руки о халат, взял конверт, прочитал, шепелявя сквозь колбасу, по слогам: «Деду Морозу от Вани Котикова». Доел колбасу, держа письмо левой рукой. Безбородов ждал ответа, непрерывно сглатывая слюну, пока колбаса полностью не исчезла. Тогда письмо вновь перекочевало к Мирону, а оба глаза собеседника впились в него, как зубы в несчастную колбасу.
— Так ведь написано русским языком — Деду Морозу. Почему ко мне пришёл? И кто такой этот Ваня Котиков?
— Так я думал…
— Смешной ты, сосед. Сколько лет за тобой наблюдаю, ты всё думаешь. Действовать надо, а не думать. Для начала хулиганью местному по шее надавай, а потом думай. Неужто не знаешь — Бармалей я?
— А Дед Мороз кто?
— Тебе надо, ты и ищи. А я отчаливаю к телевизору. Будь здоров, сосед. Ване Котикову — пламенный привет.
— Ага.
Развешивая бельё на обледеневшем балконе, Мирон упрямо продолжал перебирать в уме образы стариков, когда-либо встреченных им во дворе дома. Никого достойного внимания. Ни одного. Даже обидно стало за мужскую половину человечества. Что за скудность образов?
— Настоящие мужики до старости не доживают, что ли? Или жизнь их наизнанку выворачивает и в Бармалеев превращает? В лучшем случае. А худшем — в нечто незаметное и неважное.
Настроение испортилось. Егорку и Михалыча Мирон оставил на завтра. Замёрзнув на балконе почти до полного обморожения души, залез под одеяло, закрыл глаза, задремал. По ту сторону реальности, под закрытыми глазами, метались тени, пытаясь собраться в одну незатейливую картину. Обнаружить за собой некий мир, загадочный и хрупкий, но существующий. Скрывающий в себе Деда Мороза, Снегурочку, Бабу Ягу из добрых детских полузабытых фантазий, когда-то переполнявших Мирона. Но все пути заросли холодными и острыми сосульками. Не пройти туда, не пробраться.
Сон не оставил воспоминаний. Улетел в ночное небо сквозь открывшиеся глаза Безбородова, не задев даже кончика его души. Когда темно и тихо, одиночество ощущается в тысячу раз сильнее. Оно раздувается внутри, корчится в тесноте, готовое разорвать тебя на тысячи букв никому не нужного текста. «Бах», — и попробуй потом собраться обратно в нечто цельное и удобочитаемое. Страшно стать непонятной белибердой для самого себя.
Письмо лежало на столе, дразня жирной кляксой и пляшущими неровными буквами. И подумалось вдруг, показалось, что внутри маленького конверта таится настоящее спасение от надоедливого одиночества.
Нервными движениями, преодолевая предательскую дрожь в руках, Мирон вскрыл конверт и достал из него тонкий, сложенный вдвое тетрадный листочек с сиреневыми прожилками-клеточками.
«Здравствуйте, дорогой Дедушка Мороз, — человек читал вслух по привычке, пытаясь отогнать от себя одиночество. — Меня зовут Ваня, мне пять лет. У меня есть мама, папа и дедушка Коля. Он болеет, потому что не верит, что ты есть. Мама, папа и я знаем, что ты есть. А дедушка говорит, что ты — пустая фантазия. Пожалуйста, подари ему инвалидовую коляску, чтобы он поверил, что ты есть. Мы тогда смогли бы с ним гулять по улицам. Я буду его катать и охранять от хандры. Мама говорит, что она его замучила и скоро сведёт в могилу. А я не хочу, потому что он добрый. И я его люблю. Помоги, пожалуйста. Целую, Ваня Котиков».
— Целую? Кто же тебя, Ваня Котиков, учил Дедов Морозов целовать? В сосульку превратишься… Вот ведь… Инвалидовую коляску! Где же мне искать-то Деда Мороза твоего, Ваня? Где они живут, обитают? Кто бы знал!
Сложив тетрадный листок в конверт, Безбородов налил кофе из термоса Бумбошкиной, отхлебнул. Кофе оказался горячим.
— Для Деда Мороза — самое то!
В голову полезли вредные мысли, которые никто не звал. Прятаться от них бесполезно, и Мирон стал перебирать их по одной, надеясь найти хотя бы что-нибудь стоящее.
— А без Деда Мороза никак? Не решить проблему? В чём цена вопроса?
Вылив остатки кофе в кружку, залез в интернет, набрал в поисковике то, что искал. Откинулся на стул, присвистнул.
— Как же инвалидам-то выжить в этом мире? Не есть, не пить, на коляску копить? А если не совсем новую?
Снова набрал в поисковике. Сидел, выбирал, записывал телефоны. Сгрыз кончик карандаша до грифеля, поморщился, ушёл в ванную, долго отплёвывался, фыркал, смотрел на себя в зеркало, решал, стоит ли бриться в отпуске. Вспомнил о коляске, решил не бриться.
— Отращу бороду назло всем и стану брутальным бородачом. Бородачом Безбородовым. Как Дед Мороз. Мороз Безбородов! Смешно! Эх! Куда тебя несёт, Мирон? В какие стороны пространства и времени? Кабы знать!
За окном в свете фонарей оживало зимнее утро. Из темноты просачивался человек со всеми проблемами и заботами. Он тащил ребёнка на санках в детский сад, спешил на работу, на ходу поднимая воротник, очищал машину от снежной наледи, угрюмо брёл в школу, сгибаясь под тяжестью источника знаний на спине. Человек придавал движение и смысл всему видимому миру. А в невидимом мире рождалось время. Оно шло, бежало, летело, увлекая человека в вечность.
Безбородов набрал первый из записанных номеров. В ухо ударили короткие гудки — занят человек. Человек вообще существо занятое. Если его не отправить в принудительный отпуск на целый месяц за особые заслуги. Следующий номер отозвался длинными гудками.
— Алё! Говорите!
Мирон помедлил, пошевелил губами, покрутил телефон в руке. Голос показался знакомым.
— Что вы молчите?
— Ирина?
— Да, кто это?
— Вы продаёте инвалидовую коляску?
— Инвалидную, вы хотели сказать?
— Да, извините. Именно так я и хотел сказать.
— Этим дочка занимается. Сейчас я её позову. Она уже почти убежала на работу. Вам повезло.
— Мне всегда везёт.
— Да, здравствуйте. Говорите, пожалуйста, быстрее. Я совершенно опаздываю!
— Здравствуйте, мне нужна помощь.
— Мирон Кузьмич? Что случилось? Почему звоните на домашний?
— Зоя? Бумбошкина?
— Да! А кого вы хотели услышать?
— Ну… — мысли в голове перевернулись на спину и задрыгали ногами. — Мне нужна инвалидная коляска.
— Что с вами случилось? Я сейчас приеду.
— Постойте, Зоя, не нужно, со мной всё в порядке.
Последние слова улетели в пустую трубку и, не найдя адресата, вернулись обратно.
— Кому ты врёшь, Безбородов? Вляпался по уши, и дай Бог тебе не захлебнуться! Иди брейся. Скоро заявится Зоя с новым термосом свежего кофе.
Она примчалась через сорок семь минут двадцать три секунды.
Нервно дёрнулась ручка входной двери. Ещё и ещё раз. Потом в дверь суетливо забарабанили чем-то мягким, возможно, женской рукой в тёплой перчатке. Или даже варежке. Бумбошкина носила варежки, связанные мамой, что придавало ей особое очарование. Мысль про очарование возникла случайно и заставила сконцентрироваться.
— Да ну тебя! Девушка как девушка. Младший клерк!
Безбородов щёлкнул замком изнутри, потянул дверь на себя. Не открывается.
— Что вы там бормочете! Откройте! Почему вы здесь привязаны?
Звонок хулиганы сожгли давно, поэтому оставалось только стучать. Или кричать, что тоже порой бывало эффективно.
— Зоя, не знаю, что там стряслось. Я ничего не привязывал.
— Сейчас выпущу вас.
Волнение девушки распространялось в пространстве со скоростью бешеного таракана, шевелило усами и заставляло нервничать.
Наконец дверь открылась, и взволнованная гостья ценным призом ввалилась с порога прямо в руки растерянного хозяина. Так они и стояли почти минуту, волнуясь и нервничая. Зоя пришла в себя первой.
— У вас дверь к периллам привязана, я верёвку ножницами. Пополам.
Он взял ножницы из её руки и положил на полку у зеркала.
— Это нормально. Они же не знали, что мне не нужно сегодня на работу.
— Кто?
— Хулиганы малолетние.
— Буллинг?
— Разные взгляды на жизнь!
— Бывает! Но почему вы стоите? Должны лежать. А если стоите, тогда зачем кресло?
— Думали, что мне перерезало ножки и теперь нечем бежать по дорожке? Как видите, всё на месте.
— Хорошо. А что у вас с волосами?
Она покраснела вдруг, то ли от недавнего мороза, то ли от смущения. Он наконец отпустил её, спохватившись.
— Что у меня с волосами?
— Они фиолетовые.
— Да?
— Разрешите пройти, я буду вас лечить.
— От чего?
Он взял у неё пальто и пропустил в кухню. Термос со свежим кофе занял место на столе рядом с таким же вчерашним. Нашлись и две чистые чашки, как ни странно. К чистым чашкам она добавила пирог с капустой, а он — коробку конфет, незаметно смахнув с неё пыль рукавом.
— Вы так меня напугали, Мирон Кузьмич. Уму непостижимо.
— Извините. Я не хотел, Зоя, честное слово.
— Верю. Расскажите, зачем вам кресло.
Пришлось показать письмо Вани Котикова. Собственно, ничего особо секретного ни в письме, ни во всей сложившейся ситуации не наблюдалось. Ничего такого, что нужно превратить в тайну.
— Что всё это значит?
— Деда Мороза мне отыскать не удалось, поэтому решил сам помочь с креслом. Почему бы и нет? Как думаете?
— Какой вы добрый! Я всегда знала, что вы добрый, даже когда злились. У вас лицо доброго волшебника — чудаковатого, немного бестолкового, в меру серьёзного и очень сердечного.
— Как валидол?
— Шутите? А я серьёзно, — она уже хотела обидеться, но передумала. — У вас и чувство юмора незаурядное. Необычное. Поэтому многие не понимают. Сейчас с чувством юмора в основном — швах!
— Что сейчас с чувством юмора?
— Кранты полные!
Они рассмеялись безудержно и ярко, едва не расплескав кофе по столу. Разговор непринуждённо сместился в сторону — от работы, коляски и Вани Котикова, от прилипчивых вечных проблем и серьёзности жизни к лёгким воспоминаниям о прошлом, о всякой всячине, которая незримо дарит радость. За окном уже вовсю занимался новый день, легко скользя по белому снегу жёлтым фонарным светом. Вдалеке башенные краны растущих кварталов тянули солнце за воротник, поднимая его из-за горизонта. Оно сопротивлялось, зевало, натягивало белое покрывало до самых глаз. Совсем скоро вездесущий фонарный свет забьётся в углы, в подворотни, в подвалы, где притихнет, оставив город во власти солнца до вечера.
— Зоя, пойдёте ко мне Снегурочкой?
— На полставки или на полную?
— А вы как предпочитаете?
Она вдруг замялась. Улыбка пропала, исчезла в глубине зелёных глаз, будто и не было её никогда.
— Ладно, Мирон Кузьмич. Зашутились мы. Если всё у вас хорошо, пора мне на работу. Я на пару часиков всего отпросилась. Вы позвоните, когда за креслом соберётесь. Оно папино. Новое почти. Он им немного пользовался. Совсем.
— Зоя. Я деньги…
— Не нужно сейчас о деньгах, они всё испортят. Позвоните мне. Я его приготовлю для вас. В смысле…
— Я понял. Позвоню. Только познакомлюсь с Ваней и его дедушкой поближе.
В её рукавичках таилась особенная теплота, с которой не хотелось расставаться. Безбородов долго не разжимал ладоней.
— Я пойду, Мирон… Кузьмич.
— Хорошо.
— Мне пора.
— Идите.
Руки их разомкнулись, и они стали медленно отдаляться друг от друга: на сантиметр, два, двадцать два, десять метров, триста двадцать три метра — ровно столько до ближайшей автобусной остановки. А теплота почему-то осталась. Она переползла в сердце, свернулась калачиком и, улыбаясь, замерла. Или так действовал кофе?
Туннель стал не так холоден и безнадёжен. Безбородов ступал по хрустящему снегу и не чувствовал былого озноба. Сзади увязалась собака, с которой они только что ехали в лифте. Этого серого вислоухого пса он встречал часто и всегда одного, без хозяина. Чей он, из какой квартиры — Мирона никогда не интересовало. Ездит собака сама на улицу — умная, значит. Он даже здоровался с ней, иногда, как ему казалось, собака кивала в ответ, шевеля ушами, словно крыльями.
— Как зовут тебя, пся?
Животное остановилось, наклонило голову и подмигнуло правым глазом. Человек подмигнул в ответ.
— Будем дружить? Хозяева тебя не потеряют?
Собака ткнулась головой в колено и дала потрепать себя за ухом.
— Значит, будем дружить. Идём на задание. Наше дело — познакомиться с Ваней Котиковым и его дедушкой.
Собака прошла вперёд, оглянулась, мол, догоняй, и потом до самого дома Вани семенила рядом, важно помахивая хвостом. Безбородов всю дорогу будто наблюдал со стороны или даже сверху, как идут они с собакой, словно старые знакомые, как посматривают друг на друга уважительно и распрямляются от понимания, что одиночества больше нет. Отдельные моменты последних дней странным образом разбили одиночество вдребезги, и Мирону нравился такой ход событий. А всего-то нужно было решиться на доброе дело — пустяк, указавший новую дорогу.
— Стоп, собака. Пришли. Вот здесь, если я правильно понимаю, и живёт на первом этаже наш мальчик.
Они устроились во дворе на каруселях и стали ждать. Как-то незаметно, вначале робко и застенчиво, а потом всё смелее мир начал вращаться вокруг них, раскачиваясь и растворяясь в едином потоке времени. Летели безразличные окна домов и запертые двери подъездов, летели замёрзшие одинокие лавочки, заснеженные автомобили и одинокие прохожие, летело серое небо над головой и земля под ногами, летел и кувыркался огромный мир, оставляя в центре собаку и человека. «Гав», — сказала собака, притормозив неожиданный полёт и заставив Безбородова встрепенуться. Из подъезда, опираясь на костыли, вышел старик, покашлял в ладонь и, поохав и покряхтев, устроился на лавочке недалеко от дома. Смешной большеротый мальчишка лет шести поправил ему воротник и что-то шепнул на ухо. Старик улыбнулся и махнул рукой в сторону детской площадки, где раскручивали мир собака и человек.
— Они?
Безбородов зачем-то спросил у собаки, не ожидая ответа, но она подтвердила.
— Гав!
— Я тоже так думаю.
Мир сосредоточился на мальчике, не выпуская из поля зрения старика. Впрочем, старик, кажется, задремал. Мальчик же остановился у каруселей, переводя взгляд с Безбородова на собаку и обратно. Белая чёлка выбилась из-под пушистой зимней шапки, завязанной на подбородке. Из рукавов вместительного не по размеру синего комбинезона выглядывали руки в голубых рукавичках. Одна рука держала фиолетовую лопатку, другая погладила собаку.
— Можно с вами? — обратился мальчик к собаке и терпеливо стал ждать от неё ответа.
Собака удивилась, но не подала виду.
— Гав!
— Садись, Ваня. Здесь ещё и для дедушки твоего места хватит, — Безбородов дружелюбно оскалился.
— Дедушка дома в кресле-качалке накатался. А мне не разрешают. Поэтому на каруселях приходится.
— Садись.
— А откуда вы знаете, как меня зовут?
Мир снова закрутился вокруг них, приняв в себя мальчика, не уставая поглядывать на дедушку.
— Кто же тебя не знает? — соврал Безбородов. — Все знают Ваню Котикова и его дедушку.
— А маму и папу?
— Конечно.
— А бабушку?
— Естественно.
Мир ещё два раза крутанулся вокруг них.
— А я думал, что про нас никто не знает.
Вселенная вдруг наполнилась детской грустью и осыпалась блестящими снежными звёздочками прямо на голову чудесной троице.
— Знаааююют! — протянул Безбородов и посмотрел на собаку, в ожидании поддержки.
— Гав!
— Вот видишь. Собака не будет врать! Тем более такому героическому мальчику, как ты.
— Это хорошо, что знают. Значит, у нас всё будет хорошо.
— Обязательно будет.
Снегопад усилился. Старик на скамейке постепенно превращался в бесформенный сугроб, и мир вынужденно остановился. Мальчик побежал к своему любимому человеку, чтобы стряхнуть с него снег, поправить воротник и поцеловать в колючую щёку. Мужчина встал на костыли, и они вместе с внуком медленно побрели вдоль дома, пока не скрылись за углом, исчезнув на некоторое время из запорошённого снегом мира. Захотелось встать и побежать, посмотреть им вслед — так страшно вдруг стало за своё будущее. Показалось на миг, что оно уйдёт и растворится вместе с ними за тем углом. Собака побежала с надрывным лаем, а следом — Безбородов. Но мальчик со стариком исчезли. И собака тоже, сколько он её не звал. Даже лая от неё не осталось.
— Не нужно проверять. Твоё от тебя никуда не денется. На то оно и твоё.
Ноги вначале понесли его к центру, а потом в старые дворы на задворках цивилизации. Здесь он вырос, отсюда ушёл, чтобы иногда возвращаться, заглядывать в окна и лица прохожих, в надежде увидеть своё детство. А зачем, он и сам не знал.
Из старых дворов выполз вечерний сумрак, зажёг фонари и заставил снег играть и переливаться в их жёлтых лучах. Пришло время звонить Зое. Безбородов ждал этой минуты и остерегался.
— Зоя?
— Мирон Кузьмич, с вами всё в порядке?
— Что со мной будет, Зоя? Лучше скажи, когда можно забрать кресло?
— Да хоть сейчас.
И он поехал на синем автобусе или трамвае. Не важно. Петлял дворами, шёл через парк. Стоял у забора маленького частного домика с занесённым снегом вишнёвым садом. Снова звонил, уточнял адрес. Нет, не ошибся.
— Я у вашей калитки.
У неё была замечательная улыбчивая мама, а дома пахло шоколадом. В печке потрескивали дрова, и не хотелось уходить. Они болтали втроём и пили чай. Безбородов всегда относился к чаю с прохладцей, но неожиданно полюбил его. Потому что такой вкусный чай невозможно не полюбить.
— Мирон Кузьмич, вам хорошо?
— Да!
— Вы выздоровели.
— Да.
— Я же обещала вас вылечить.
— Да.
Безбородов хлопал глазами, словно глупый телёнок, и тянул губы в улыбке. А Зоя листала альбом с фотографиями и знакомила его со своим детством и школьной юностью. И что-то такое происходило в этот момент с его душой, чего никогда ещё не было. Чему он не мог найти названия.
— Мирон Кузьмич, давайте подарим кресло вместе.
— Хорошо.
И вдруг спохватился, засуетился, вывалился из уютной коробки в просторную и светлую червоточину.
— Да. Нужно подарить кресло, Зоя. Пойдём.
Он подал ей руку. Или она ему. Не столь существенно.
— Квартира номер три, жми!
— Знаете что, Мирон Кузьмич, вы — Дед Мороз, вот и жмите.
— Напридумывают домофонов — стой теперь и мёрзни. Опять не туда нажал.
— Специально не туда жмёте, чтобы потом на меня спихнуть.
— У тебя рука лёгкая. А у меня один палец сразу две кнопки жмёт. Видишь.
Безбородов продемонстрировал поднятый вверх указательный палец и приложил его к кнопке для пущей наглядности.
— А мне варежки снимать придётся. А не очень-то хочется, знаете ли.
— Хорошо. Будем стоять и ждать, пока кто-нибудь не откроет.
За разговором они не услышали шум за спиной. Или услышали, но не придали значения. Звонкий смех или даже хохот издевательски забился между двух пятиэтажек, запульсировал во дворе, споткнулся о карусели, задребезжал и покатился под гору, к новостройкам, к строительным кранам, где свет и мрак перемешивались, образуя зловещие тени. Покатился, увлекая с собой инвалидное кресло, всего на несколько мгновений оставленное без присмотра.
— Вот же паразиты! Шантрапа. Чтоб вас всех!
На Безбородова накатила вдруг волна злости, соединившая в себе все прошлые обиды и будущие. Она вытолкнула его с подъездного пятачка вслед улюлюкающей толпе и понесла с удивительной скоростью через двор, вдоль синего строительного забора. Он пару раз упал, зарылся в снег руками, носом, разбил колени, потерял шапку. И летел теперь со слезящимися глазами, перекошенным лицом и фиолетовой шевелюрой, размахивая огромными кулаками, пыхтя угрозами и всякого рода ругательствами. А волна всё несла его вперёд. И кто-то из бегущих останавливался, не выдерживая гонки, и со страхом смотрел на разъярённого Безбородова. Но он не трогал их, ему нужны были те, которые катили кресло, усадив в него одного из своей братии. Вернее, ему нужно было кресло. Он ещё раз споткнулся, скатился с горы кубарем и больно ударился о мирно спящий экскаватор. Ойкнул и уткнулся лбом в обломки кресла. Облокотился о железный ковш машины и тихо заплакал от беспомощной злобы, от горькой своей невезучести. Волшебный день неожиданно стал обыденным, таким же, как все прошлые и будущие. Ничего не изменилось — тот же промозглый туннель никому не нужной жизни. Та же слякоть и грусть.
Попытался собрать обломки: подлокотники, спицы, болты и гайки — всё, что удалось найти. Одно колесо взял под мышку, на другом покатил кресло в обратном направлении.
— Мирон Кузьмич! — Зоя бежала ему навстречу без варежек, держа в руке обронённую им шапку. — Мирон Кузьмич, вы целы? У вас кровь на лбу. И слёзы…
Подбирать нужные слова для ответа Безбородов не стал. Всё и так казалось понятным. Поэтому он остановился, положил колесо на скамейку, развёл руками и тяжело, как в детстве, всхлипнул.
— Не расстраивайтесь, Мирон Кузьмич. Всё хорошо.
— Куда уж лучше. Не уберёг. Не выходит из меня Деда Мороза.
Бумбошкина вытерла ему лицо горячими руками, надела шапку и обняла, отгоняя злость, растерянность и горечь обиды.
— Ещё какой выходит. Самый лучший. Самый добрый. Только он ещё пока малость неотёсанный, но уже ясно видимый.
Безбородов уткнулся в меховой воротник девушки и тихо стоял, пытаясь понять, что в нём такого необычайного ясно увидела Зоя, и не находил ответа. Но что-то же увидела. Значит, это что-то действительно существовало.
— Что это вы тут ломаете, господа обнимающиеся? Никак технику хорошую уничтожили. Эх, вам бы только ломать!
Вечно жующий Бармалей, сосед с нижнего этажа, согнулся над креслом, разглядывая остатки с нескрываемым интересом.
— Это не мы. Хулиганьё местное, — Мирон нехотя оторвался от Зои.
— Хулиганьё! Ясно-ясно. Кому креслице, если не секрет?
— Подарок.
— От Деда Мороза? Не нашёл, значит.
— Не нашёл. А вы в этом соображаете?
— В Дедах Морозах — нет. А в технике — есть маленько. Повезло вам, товарищи влюблённые. Могу, так сказать, собрать и перебрать, если имеете интерес.
— Сколько возьмёте?
— Сколько сами за него просили?
— Нисколько.
— Вот и мне столько же заплатите. Я забираю агрегат, а вы тут целуйтесь, коли замёрзнуть не боитесь.
— Да мы и не собирались, — залилась румянцем Зоя.
— Ладно. Мороз знает, где меня искать. Послезавтра ближе к вечеру заходите. Починим ваш агрегат. Будет как новенький. Или я не Бармалей!
— Я помогу.
— Мы поможем.
Вместе они занесли остатки кресла в квартиру Бармалея. А на обратной дороге, когда Мирон провожал Зою до дома, вдруг появилась собака. Деловито пристроилась рядом как ни в чём не бывало. Будто весь день провела рядом.
— Ты всё прошляпила, пся. А могла бы помочь сегодня.
Собака виновато спрятала глаза, вильнула хвостом и уткнулась головой в колено Безбородова.
— Дела? Понимаю.
Бумбошкина издала радостный визг и вцепилась в собачью морду двумя руками.
— Это что за чудо симпатяшное пришло? Откуда оно такое припрыгало? Может быть, дядя Мирон нас познакомит?
— Знакомьтесь! Вот собака, которая припрыгивает, когда захочет, и упрыгивает не попрощавшись. А это Зоя Бумбошкина — симпатичная во всех отношениях девушка.
— Ой, правда, так думаете, Мирон Кузьмич?
— Ни слова не соврал.
— А этот ваш Бармалей нас влюблёнными обозвал. Вы почему-то промолчали.
— Так и… все промолчали.
Зоя всё ещё держала собачью морду в своих руках и, разговаривая с Безбородовым, смотрела в коричневые глаза животного, будто пыталась найти в них ответы на все вопросы. Собака не сопротивлялась, только активно виляла хвостом и, кажется, улыбалась. Знала ли она ответы на вопросы Зои? Возможно, знала. Потому что при слове «влюблённые» смачно лизнула девушку в нос.
— Гав!
— Гав! — ответила девушка.
— Гав! — хрипло пробасил Безбородов, и они помчались, обгоняя друг друга, через парк. И у всех, кто их видел, теплело на сердце. Потому что одно персональное счастье вполне способно стать общим. Если ты умеешь радоваться за других.
Ночью в голове булькало и кувыркалось сновидение, пытающееся принять законченную форму. Проснувшись, Мирон отметил время на часах — половина первого, прошёл на кухню, выпил воды, подмигнул снежинке, крутившейся за окном.
— Иди, иди. Не до тебя.
Махнул рукой, закрыл глаза и побрёл в спальню, шаркая тапками по немецкому ламинату. Упал под одеяло, подтянул под себя ноги, дрыгнул ими пару раз и провалился в новый, незнакомый пока, туннель. В него потянуло сновидение, ухватив за сантиметровую бороду. Не зря, значит, не брился — есть за что ухватить. Бесконечное, едва колышущееся белое поле с цветками-снежинками лежало у его ног. При каждом шаге цветки жалобно звенели и осыпались, оставляя за Безбородовым глубокую прямую тропинку. В метре от его носа трепетала бабочка-снежинка, зовущая вперёд. Но Мирон жалел цветы, поэтому остановился в нерешительности, боясь сделать шаг. Бабочка звала вперёд, а он пошёл назад, по протоптанной до горизонта тропинке. «Нельзя назад, — шумел в ушах холодный ветер. — Там прошлое. Ты его уже прожил. Иди вперёд. Не бойся нарушить идеальный белый мир».
— Они ведь живые. Белые цветы. Я не хочу их убивать.
— Ты шёл по ним от самого рождения и не боялся.
— Я их не видел.
— Никто не видит. Они — мгновения, цветущие для жизни. Твоей жизни, Мороз Безбородов.
Мирон присел на корточки, чтобы рассмотреть, прикоснуться пальцами. Цветы потянулись к нему полупрозрачными белыми головками, зазвенели нежно, приветливо.
— Красивые. Почему же их никто не видит и не слышит? Это несправедливо.
— Ты ничего не знаешь о справедливости. Иди вперёд.
— Погоди!
— Если не протоптать тропинку, погибнет всё поле. Это, согласись, более обидно.
— Погоди! Не шелести в уши.
Он подобрал стёклышки раздавленных мгновений. Они тут же превратились в мокрую каплю на его руке. В ней, как на экране, Мирон бежал с Зоей и собакой по заснеженному парку.
— Видишь, это всего лишь вода.
— Моя жизнь — вода?
— Нет. Это память! Вода лучше всего сохраняет образы. Иди.
Безбородов сделал шаг, другой, третий. Услышал хруст ломающихся мгновений. Зажмурился и пошёл. Поле вспыхнуло вдруг снежной радугой. Зазвенело, рассыпалось миллионом голосов и сложилось в одну мелодию.
— Музыка твоей жизни. Теперь ты знаешь её.
Он шёл, не оглядываясь, пытаясь различить образы, возникающие на горизонте. Хотел ускориться.
— Не беги. Всему своё время.
Бабочка порхала невдалеке. Звала.
— Я обязан идти за ней?
Ветер ответил не сразу. Мирон даже подумал, что не дождётся ответа. Сделал ещё несколько шагов. Остановился.
— Эй! Ты здесь?
— Это судьба. Хочешь, иди за ней, не хочешь, не иди — ничего не изменится. Поверь.
Безбородов свернул вправо. Пошёл быстро, не обращая внимания на завывание ветра в ушах и хруст цветов под ногами. Бабочка висела перед ним и звала вперёд. Свернул ещё раз. Оглянулся. Прямая линия тропинки — никаких изгибов и поворотов.
— Судьба!
Ветер засмеялся, засвистел, помчался над снежным полем, сгибая мгновения, и вернулся, сделав круг.
— Какой тогда во всём этом смысл?
— Поверь мне, смысл есть.
— Какой?
— Тропинка в поле — всего лишь путь во времени. Отрезок. Жизнь — изменение твоей души. От рождения и до смерти. Не тебе выбирать, чем и как на неё воздействовать. Хотя попытку сделать можешь. Не запрещено.
— Чтоб вас всех…
— Судьба щадила? Чем меньше она тебя будет щадить, тем больше толку из тебя выйдет.
— Пусть хоть какой-то вышел бы.
Он сделал шаг и — проснулся.
Сидел на кухне, пил растворимый кофе, заваренный в полулитровой кружке, иногда поглядывал в окно, за которым весело плясала снежная бабочка и звала за собой.
— Да погоди ты. Дай сообразить, что происходит.
Часы показывали семь пятнадцать. Секундная стрелка лихо накручивала круги, и где-то там, в невидимом мире, хрустели, ломаясь под ногами Безбородова, белые цветы. А в ушах звучала музыка жизни.
Первый в своей жизни запомнившийся сон Безбородов записал в блокнот, подаренный на День рождения бухгалтерией компании «Три шара». Постарался ничего не забыть, даже зарисовал карандашом цветок и снежную бабочку. Так как художником он был никудышным, то и рисунки получились соответствующие, но для запоминания образов вполне годились.
Думал позвонить Бумбошкиной, излить в трубку восторг откровения, но не стал. Посчитал, что она не выдержит словесного потока, и вообще — разговор не телефонный. Будет чем поделиться при встрече, а не подбирать слова, связывая их спотыкающимися союзами и предлогами. Да, с Зоей он становился косноязычным: краснел, пыхтел, заикался и шмыгал носом от волнения. Не всегда, но в основном. Так что лишняя тема для разговора ему очень даже не помешала бы.
За окном валил снег. Большие мокрые бесформенные хлопья падали на залитый фонарным светом мир, превращая острые углы его в мягкую меховую шкурку. Казалось, ещё немного — и мир замурчит огромной ленивой кошкой, растянувшейся под окном. Захотелось прикоснуться, погладить его, приласкать и ощутить лёгкое дрожание: «Мурррр…» Безбородов оделся и пошёл гладить кошку. Вызвал лифт, в нём приехала собака.
— Привет, собака! Ты где живёшь-то, на каком этаже? Уходишь, неизвестно куда, появляешься неожиданно. Сплошная загадка.
— Гав!
Пёс закинул передние лапы на постиранное, плохо отглаженное пальто и лизнул Безбородова в нос и щёку. Два раза. После чего уткнулся головой в колени и замер.
— Там — снег. Я такого снега сто лет не видел. Его очень хочется потрогать. Пойдём вместе?
Пёс согласился без лишних разговоров и с удовольствием нырнул в сугроб прямо с крыльца подъезда. Мирон засмеялся, наблюдая необузданное собачье веселье, и вышел под снегопад. Долго стоял, подняв голову, ловил губами холодные хлопья.
— Неужели я счастлив? Этого не может быть! Эй, собака! Слышишь. Я, оказывается, счастлив!
— Гав!
— И ты тоже это чувствуешь? Значит, я не один такой дурень.
Собака валялась в белой шерсти утреннего мира, словно бестолковое насекомое, и едва слышно повизгивала от восторга. Сделав несколько шагов, Безбородов оглянулся, оценил ровную цепочку шагов и вспомнил ночное сновидение.
— Если не протоптать тропинку, погибнет всё поле…
Он снял перчатку и прикоснулся к пушистой поверхности. Закрыл глаза и, кажется, услышал размеренное урчание мира. Может быть, это проехал троллейбус за углом? Нет. Мир урчал, подставляя лохматый бок под его руки. Вспомнились дальняя зима, мама с папой, разгорячённая ребячья радость. Неуклюжий снеговик с морковкой вместо носа, мамин весёлый смех, снежки. Было?
— Помогай, собака!
Комок быстро увеличивался в размерах. Безбородов толкал его через белое поле, оставляя замысловатый след за спиной.
— Мирон! Мирошка! Мирошечка! — смеялась мама и забрасывала его снежной пылью, а он, сохраняя папину серьёзность, катил и катил свой ком.
— Мирошка-морошка!
Безбородов никогда не пробовал морошки. Теперь знал, что обязательно попробует. Чего бы это ни стоило.
Снеговик получился славным, добрым и немного застенчивым. Но одного снеговика Безбородову не хватило.
— Крепость! Собака, давай построим крепость! Мы с папой начали тогда, но не успели достроить.
— Гав!
— Ты настоящий помощник. Чтобы я без тебя делал?
Ком становился на ком, крепость росла.
— А можно с вами?
Ваня Котиков с лопаткой в руке и с дедушкой на заднем плане напомнил Безбородову его самого миллион лет назад, когда тропинка через поле жизни была ещё совсем короткой.
— Конечно, можно. Налетай, помогай, лепи.
Дедушка пристроился на скамейке, а мальчик, забыв про лопатку, покатил свой ком, пыхтя и пуская слюни.
Крепость росла, и число помощников увеличивалось. Пришли ребята постарше, сначала стояли в стороне, усмехаясь и переговариваясь. Но потом неожиданно присоединились к строительству. Мужчина с девочками-близняшками, женщина-дворник в оранжевой накидке, ещё девчонки и мальчишки с папами, мамами и в одиночку выходили из квартир на улицу и катили шары, ставили их друг на друга, преображали мир. А снег шёл и шёл, закрывая проплешины новой пушистой шерстью. Важный гражданин в норковой шапке осторожно поставил чёрный кожаный портфель у дороги и покатил свой ком через белое поле. Безбородов едва не столкнулся с ним лоб в лоб, смахнул пот и поздоровался.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте. Вы не против, что я тут с вами?
— Нет, что вы. Я двумя руками за.
И они покатились в разные стороны.
Крепость росла. А потом рядом с ней выросла горка. И ещё несколько снеговиков и даже снежный заяц. И только тогда прекратился снег, выключились фонари, вышло солнце. Небо стало синим, а воздух — прозрачным и звонким от детского смеха. Приехала пожарная машина и залила всегда пустующий каток. Полетели снежки, заскользили санки и лыжи.
— Дядя, а вы не Дед Мороз? — Ваня Котиков только что скатился с горки, румяный и разгорячённый, он остановился на мгновение, пробегая мимо усталого Безбородова.
— Нет, к сожалению.
— А борода, как у Деда Мороза. Только маленькая пока.
Быстрый снежок ударил в спину и заставил отвлечься. Слепив снежок, бросил в ответ. Ещё и ещё. Ваня Котиков катился с горки, а Безбородов оборонял крепость от разыгравшейся ребятни. Снежок, ещё снежок.
— Меня голыми руками не возьмёшь! Урааааааа!
Он бежал в атаку, а рядом прыгала собака, заливаясь весёлым лаем. Мальчишки отступали, а потом снова шли вперёд и с боем отвоёвывали крепость у главного строителя. Мирон смеялся, растирая талый снег по лицу, и нащупывал трезвонящий во внутреннем кармане телефон.
— Зоя, у нас тут…
Его забрасывали снежками, а девушка волновалась и кричала ему в почти отмороженное левое ухо.
— Что у вас там опять происходит? Кто над вами снова издевается? Терпите. Я сейчас буду.
— Я потерплю! Умею терпеть.
Он, шутя, рычал на детей и строил страшные рожи. Они делали вид, что пугаются, и разбегались в разные стороны, а потом снова забрасывали его снежками. И он отвечал, смеялся и не чувствовал холода.
Зоя пришла через двадцать минут и сразу встала на его защиту.
— Быстро ты, Зоя!
— Такси взяла, Мирон Кузьмич. Иначе опоздала бы, наверное.
— Нас голыми руками не возьмёшь.
— Это точно.
Она отлично лепила снежки и метко бросала, но в итоге всё же пришлось отступить. Устроились на скамейке, где недавно сидел дедушка Вани Котикова.
— Вот хулиганьё! Нет от них никакого спасения.
— Дети.
Весёлая кутерьма во дворе продолжалась. Кто-то уже залез в коньках на не замёрзший ещё основательно лёд, рухнул левый угол крепости. Но его тут же восстановили, а чудака в коньках вытащили и отправили домой сушить ноги.
— Ты почему не на работе, Зоя? — Безбородов натянул шапку на уши, отогревался кофе, тяжело дышал и слушал, как торопливо стучит сердце в середине его сумасшедшего организма.
— Так ведь суббота. Пирожок кусайте, Мирон Кузьмич.
— Суббота? Кто бы мог подумать. Вкусные пирожки, Зоя.
— С капустой.
— А с морошкой нет?
— С чем?
— С морошкой! Ягода такая. Не знаешь? Мирошка-морошка.
Подавившись кофе, Зоя закашлялась. Отвернулась, хихикнула в пушистую варежку и долила Мирону кофе в стаканчик.
— Значит, не знаешь. Жаль.
— Мирон Кузьмич, вам нужно переодеться. Промокли до нитки. Что с вами происходит? На шефа обиделись? Мне кажется, всё будет хорошо. Не понизит он вас. Китайцы вчера согласились стать спонсорами вашей ёлочки. Теперь там в каждом шарике такие призы спрячут — закачаешься.
— Правда? Пойдём домой, расскажешь.
На кухне, она продолжала делиться с ним новостями.
— Они хотят на центральной площади ёлку поставить с шарами. Представляете, что будет? Ёлка, исполняющая желания. И всё благодаря вам, Мирон Кузьмич. Шеф говорит, что вы гений.
— Так и говорит?
— Почти. Головастый, говорит, парень, этот Безбородов.
— Головастый… — с неба свалилась идея. — Зоя, а ты ёлку-то видела близко? У меня есть парочка рекламных экземпляров. Сейчас.
Он побежал, зашелестел, застучал чем-то в комнате, забубнил ругательства на своём никому не понятном языке, издал победный клич, приволок ёлку на кухню и водрузил на стол с таким видом, будто добыл мамонта для семьи в голодный год.
— Ну… — его улыбка выпрашивала бурного одобрения за произведённую работу или хотя бы простой похвалы. Но Зоя среагировала не сразу. — Как тебе. Вот это вот всё!
Он чуть было не запрыгнул на стол, подскочив у табуретки по-жеребячьи лихо.
— А! — замялась Зоя, — грандиозная ёлка.
— Ещё бы. Она действующая.
Последние слова Безбородов проорал гостье в самое ухо, решив почему-то, что шепчет. Бумбошкина вскрикнула и закрыла ухо ладошкой, пытаясь отогнать возникший и поселившийся внутри головы звон.
— Мирон Кузьмич!
— Чего ты скачешь как ошпаренная? Впрочем, есть повод, — глаза Мирона заговорщически поблёскивали, в уголках губ застыла таинственная улыбка, — она действующая.
— И что? — в голове всё ещё звенело и звякало.
— Призы для шариков я сам распределяю из списка имеющихся в программе. Компьютер мой соединён с рабочей сетью компании. Ведь я главный по ёлочкам. Я для них, как вода, как свежий ветер и пушистый снег. Песенки пою и снежком укутываю. А без меня никаких ёлочек не существует. Но сейчас не об этом.
— А о чём?
Блеск в глазах Безбородова отражался в глубине души Бумбошкиной и заставлял напрягаться и подрагивать. Блеск не был нормальным дополнением к обожаемому ею Мирону Кузьмичу.
— Хочешь, шарик сорвём? Чего бы ты хотела? Чего у тебя нет? Или просто так, на удачу?
— У меня всё есть. И удача есть, и всякая другая всячина, необходимая для жизни. Мне нечего желать. Да и…
— Что?
— Бесплатный сыр только в мышеловке. Получая что-то просто так, будь готов с чем-то проститься. А я не готова. Мне всё моё нужно.
— Да? — блеск в глазах пропал, прыжки вокруг ёлки прекратились, выражение лица «главного по ёлочкам» приобрело нормальный вид. Безбородова отпустило.
— Да!
— Может быть, ты и права. Но если что, всегда пожалуйста.
— Отнесите её обратно. Пусть останется вашей работой. А в жизни мы как-нибудь сами разберёмся.
— Мы?
Она снова смутилась, а он стоял и ждал подтверждения этого нечаянно брошенного «мы», держа ёлку за макушку, словно поверженного мамонта за хобот.
— Мы! Вызовите мне такси, пожалуйста.
— А как же кофе и конфеты? И печенье у меня завалялось праздничное с Дня пограничника.
— Мирон Кузьмич, вы чудесный, честное слово. Но мне нужно домой.
— А завтра?
— Завтра воскресенье. Наш с мамой день. Это закон.
— Мы не увидимся?
— Нет. Но вы звоните.
Ёлку он не убрал. Когда такси увезло Зою домой, Безбородов снова водрузил лесную красавицу на кухонный стол и сел рядом, поглаживая мохнатые ветки кончиками пальцев.
— Мороз Безбородов, говорите? Китайцы, говорите? Ну-ну! — провёл рукой по прорастающей бороде.
Только через час отнёс волшебное дерево в шкаф в компанию ко второму такому же. Но шкаф полностью не закрыл. Оставил щёлочку для просачивания волшебства наружу.
Ночью ничего не снилось.
Крепость во дворе возвышалась над миром, как символ нового времени. С самого утра в ней уже кто-то копошился, кто-то в кого-то попадал снежком и принуждал сдаться. На катке одинокий маленький хоккеист бросал шайбу в бортик, с унылым видом повторяя движение ещё и ещё раз. Словно отрабатывал домашнее задание или ждал опоздавшего друга. Всё, что могло, случилось вчера, и сегодня ничего не происходило. Почти до девяти часов. Воскресенье не особо располагает к работе. В выходной положено лениться. Раньше, когда Безбородова грызло за бока одиночество, лень утомляла и даже причиняла боль. Она, как тот хоккеист, собирала миллионы разрозненных мыслей и бросала их Мирону одну за одной, не сильно заботясь о точности попадания. Но если попадала, то заставляла корчиться и скулить. Новая лень не казалась страшной. Прилетали мысли исключительно о младшем клерке Бумбошкиной. Мысли эти грели, волновали и вызывали глупую улыбку. Прошмыгнула парочка мыслей о Ване Котикове, его дедушке и кресле. Ещё одна — о ёлочке, которую сам выдумал, и о китайцах.
В девять часов, когда рука потянулась к телефону, в дверь постучали.
— Кто там? А ну выйди к глазку, дай на тебя посмотреть!
Никто не ответил. Медленно, чтобы исключить разного рода неожиданности, открыл дверь. Никого. Высунул голову — и ничего в неё не прилетело, ничего не упало сверху и не взорвалось снизу.
— Что опять придумало хулиганьё необразованное?
У двери стояла клюшка. Обыкновенная, как в детстве, когда они гоняли шайбу во дворе пятиэтажки, напрочь забывая о времени и чувстве голода.
— Эй! Это чьё?
На всякий случай он хотел закрыть дверь, но соблазн был слишком велик. Клюшка манила безудержным детским счастьем.
— Я и так достаточно счастлив. Куда мне столько?
Но клюшку взял. И почувствовал, как падает в руки детство. Клюшка тогда покупалась одна на всю зиму, и к моменту прихода весны превращалась в перебинтованный изолентой обломок. Именно поэтому отечественный хоккей долгие годы оставался лучшим в мире. Кто обломком на проезжей части заколачивает голы в сооружённые из двух портфелей ворота, тому стыдно играть плохо фирменной клюшкой на идеальном поле.
Безбородов разбросал вещи, залезая в шкаф в прихожей, извлёк потёртые временем коньки, издал победный клич и расцеловал их, словно старых друзей.
— «Трус не играет в хоккей!»
Ковыляя по снежной тропинке до хоккейной коробки, он ждал чуда, взрыва, фейерверка. Стоит только вступить на лёд — вернутся все те, кто вместе с песней долгие годы прятался на пыльных антресолях его памяти. Вот сейчас. Пас, удар, ещё удар!
— «И всё в порядке, если только на площадке великолепная пятёрка и вратарь!»
Мальчишка, швырявший шайбу в борт, остановился и поправил вязаную шапку без помпона. Не такая, как у Безбородова. Не из его времени. Чуда не произошло, но и восторг никуда не делся.
— Давай на воротах постою, а ты бросай.
— А шайбы не боитесь, дяденька? У меня бросок сильный.
— Бросай. Не сбегу.
— Ладно. Я предупредил.
Первые несколько шайб Мирон отразил крюком. Потом от парочки увернулся и одну поймал левой рукой. Седьмая или восьмая влетела в колено.
— Ай!
— Я предупреждал.
— Ничего. Нормально.
— Ещё бросать?
— Погоди.
— Сейчас Колька выйдет, у него щелчок сильный. Сетку рвёт.
— Ага. То, что нужно!
Колька вышел через три минуты. За ним пришли ещё дети и их родители.
И вот уже закипела игра пять на пять. Безбородов ловил шайбы, отбивал их лодыжками и коленями, смеялся, нервничал, падал, победно вскидывал руки. Всё вернулось.
Сосед снизу, стоя у бортика, похохатывал от души, иногда что-то кричал азартное, требовал шайбу, свистел. Безбородов махнул ему рукой и получил такой же ответ. Первый период наши выиграли: восемь-пять. Мирон уступил место в воротах краснощёкому парню из соседнего подъезда. Подъехал к бортику, поздоровался за руку с Бармалеем. Протянул ему клюшку.
— Хотите поиграть?
— Нет! — протяжно засмеялся Бармалей. — Я футбол люблю.
— Можно и в футбол.
— Кресло ваше готово. Забирайте, когда хотите.
— Сейчас и заберём. Какой вы молодец! Спасибо большое.
— Да что там. Все мы люди. Лучше девушке своей позвони, она ждёт.
— Что вы сказали?
— Невесте, говорю, позвони. Ты сегодня ей не звонил ещё. Это неправильно. И приходите ко мне вместе за креслом. Давай, Мороз. Не тормози.
Он вынул пряник из кармана, сдул с него лишний сахар, откусил и побрёл к подъезду, тяжело переставляя ноги. Безбородов смотрел ему вслед и бессистемно шарил по карманам в поисках телефона. Не нашёл. Понял, что оставил его дома на столе. Ударил себя ладонью по лбу.
Побежал, спотыкаясь и падая. Не снимая коньков, влетел на кухню. Телефон лежал на зарядке и высвечивал тринадцать пропущенных.
— Поздно! Сейчас она сама приедет!
И она приехала. Ворвалась, как буря, как нерастраченная стихия, в порывах своих готовая снести всё попадающееся на пути.
— Мирон Кузьмич!
Они чуть было не упали в открытый шкаф, поскользнувшись на разбросанных вещах.
— Зоя, я всё объясню!
— Мирон Кузьмич. Я думала, вас снова атаковали стаи безумных подростков. Что случилось? Вы не отвечали на мои звонки.
— Я играл в хоккей, — Безбородов держался за хлипкую створку шкафа, пытаясь сохранять вертикальное положение. Но стихия наступала.
— Это небезопасно. Хоккей — грубая игра.
Дверца трещала, равновесие терялось.
— Зоя, всё в порядке. Я почти не пострадал.
— Почти? Мирон Кузьмич, вы что-то скрываете?
— Зоя! Хватит мне «выкать». Называй меня по имени и на «ты».
— Мирон Кузьмич…
Они рухнули внутрь шкафа, а сверху на них посыпался всякий хлам, накопленный мужчиной за годы бесконтрольной жизни. В этот момент Зое стало понятно, что именно с этого места она начнёт большую уборку.
— Мирон!
Сверху всё падало, и растворялось в пространстве их несуразное отдельное друг от друга прошлое, уступая дорогу совместному счастливому будущему.
— Может быть, вместе подарим кресло дедушке Вани Котикова? Пойдёмте с нами, — Зоя пыталась поймать взгляд Бармалея, но он увлёкся разболтавшейся ручкой входной двери Безбородова.
— Нужно бы починить!
— Мне не мешает, — махнул рукой Мирон, — пусть болтается. Действительно, идёмте с нами.
— Нет, у каждого в жизни своя роль. Вы — добрые волшебники, а я — злой Бармалей. Пусть так оно и останется. Во всём необходимо соблюдать равновесие. Баланс, так сказать.
— Ой, ну кому вы говорите? Злость из вас прям ручьями вытекает. Добрый вы.
— А я говорю, злой! — щёлкнул зубами Бармалей в сторону неугомонной Бумбошкиной и изобразил кривую ухмылку.
— Неправда. Кресло починили. Людям помогаете.
— Узнайте у хулиганья местного. Все, как один, скажут — злой. И будут правы. Так что берите кресло и делайте добрые дела. Да, на свадьбу не забудьте позвать.
Бумбошкина зарделась и ушла в тень коридора, Мирон, рассматривая кресло, не уловил тонкости момента, буднично кивнул и пробубнил под нос:
— Не забудем.
— Вот и хорошо. Совет вам да любовь.
Бумбошкина удалилась ещё глубже, а сосед достал вдруг яблоко из кармана, присвистнул, откусил, попрощался и уехал на лифте вниз.
Через пятнадцать минут Зоя с Мироном тоже вызвали лифт. Приехала собака и принялась облизывать руки своим новым знакомым. А потом они втроём повезли кресло через двор к дому Вани Котикова. Мирон слушал, оглядывался, щурил глаз, пытаясь осознать, что произошло с его недавно понятным, казалось, миром. Что в нём изменилось? Обычно тихий двор звучал на все лады голосами детей и взрослых, взрывался смехом и азартными возгласами детворы, весёлым лаем домашних любимцев. Двор перестал быть опасным, его не хотелось больше проскочить незамеченным. В нём хотелось задержаться. И случилось ещё кое-что, на что Мирон сразу не обратил внимания. С ним здоровались большие и маленькие, молодые и пожилые, смешливые и серьёзные. Вначале он даже удивился, почему столько незнакомых людей приветствуют его, а потом понял, что он всех их знает. С одними строил крепость, с другими играл в снежки, с третьими катался с горки или играл в хоккей. И тогда он ощутил себя таким богатым, что впервые высоко поднял голову во дворе и гордо пошёл рядом с Зоей, присвистывая собаке и толкая кресло. Но в лица всё же продолжал заглядывать, уж больно симпатичными они все казались.
Ваня Котиков тоже поздоровался, и мама его поздоровалась, и бабушка с дедушкой. Папа был на работе.
— Это очень дорого, у нас нечем с вами расплатиться.
Семья у Вани оказалась простой, скромной. Природная интеллигентность не позволяла принять подарок от Деда Мороза. В неожиданные чудеса они не верили, негласно поддерживая теорию Зои о бесплатном сыре. Тогда Безбородов вспомнил, что он не только Дед Мороз, но и мужчина по совместительству, и зычным голосом старшего клерка перетянул инициативу на себя.
Мальчик ваш хороший, складный, правильный. Он разных финтифлюшек для себя не заказывал, а для дедушки кресло попросил. Потому нами было принято решение исполнить просьбу! Если же вы считаете, что семья ваша недостойна по той или иной причине: плохо себя вели, нарушали, хулиганили, маленьких обижали, так и скажите. Тогда мы вам счастье таскать на дом больше не станем, а притащим испытаний разных мешок, чтобы вы исправлялись. А верите вы в Деда Мороза или нет, нам безразлично. Это дело житейское. Главное, что мальчик ваш верит. Да, Ваня?
— Да. Я сразу понял, что вы настоящие. Ещё на каруселях. И собака у вас волшебная.
Собака свернулась клубком у ног мальчика и едва слышно потявкивала.
Мама Вани Котикова сказала, что испытаний им выпало достаточно, поэтому любое счастье они примут, как родное. Если это счастье, а не хитрая подделка или, того хуже, наживка. Но раз Ваня считает, что Дед Мороз настоящий, то у них нет причин не доверять сыну. А бабушка, поправив очки, возмущённо заключила, что она за свою жизнь мухи не обидела, а уж хулиганить ей и в голову не приходило. Дедушка поохал, поскрипел и промолчал, любовно поглаживая колесо инвалидной коляски.
— Вот и правильно, вот и хорошо. Тогда мы пойдём, с вашего разрешения. У нас ещё дел много.
Безбородов ухватил Бумбошкину за руку и потянул к выходу. Зоя поддалась, улыбнулась, покраснела, затараторила:
— До свидания! С наступающим вас! Счастья и здоровья! Долгих лет жизни и весёлого Рождества.
Даже оказавшись на улице, она всё ещё что-то желала замечательной семье Вани, не в силах остановиться, пока Мирон не закрыл ей рот ладонью.
— Всё, Зоя. Вольно.
Она замерла, словно её отключили от электропитания, нажав на кнопку, или вынули батарейку, а потом улыбнулась кому-то у левого уха Безбородова. Пришлось обернуться. В окно первого этажа смешно вплющился нос Вани — мальчика с грустными глазами и добрым сердцем.
— Хорошие люди, — всхлипнула Бумбошкина, — зря ты их несчастьями пугал.
— Хорошие. Но счастья боятся.
— Кто же его не боится? Я тоже боюсь.
— А я не знал, что оно такое.
— Какое?
— Другое.
— Это да. Всегда другое. И неожиданное.
— Бац, и всё в жизни поменялось.
— Поэтому и страшно. Не всем хочется менять жизнь.
— И не все способны на это. А может быть, счастье только к тому и приходит, кто способен. Как ты думаешь?
— Думаю, что ты у меня самый лучший, я очень тебя люблю.
— И я тебя.
Тявкнула собака, пытаясь втиснуться между ними. Пошёл снег. Зажглись фонари. Втроём они шли пешком до самого дома Зои.
— Зайдёшь?
— Нет. Поздно уже. Тебе завтра на работу.
— Звони завтра.
— А как же. И ты звони. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Обратно бежали с собакой наперегонки, кричали и выли от счастья, валялись в снегу и снова бежали, обгоняя друг друга. В подъезд Безбородов ввалился белый, как снеговик, следом за ним вкатилась такая же собака. Из почтового ящика торчал подозрительный уголок.
Минуту Безбородов стоял, открыв рот, пытаясь понять, что происходит. Потом ухватил за уголок замёрзшими пальцами и вытащил письмо с надписью по периметру конверта: «Деду Морозу, Деду Морозу, Деду Морозу». Задёргался правый глаз. Но левый, более бдительный и зоркий, совершенно точно определил, что в ящике что-то осталось. Пришлось открыть и достать такие же два письма для Деда Мороза.
— Гав, — собака зашла в лифт с Безбородовым, словно остерегалась оставлять его одного. Вышла вместе с ним и нырнула в квартиру. Он впустил. Как будто они испокон веков жили вместе. А разве нет? Все во дворе подтвердят, что именно так и было.
В некотором царстве, в некотором государстве жил да был не пойми кто. И пойди угадай, как его звали. Так и остался бы он никем, если бы не свалилась на его голову одна незадача, притянувшая за собой несколько реальных задач. И не хотел бы он их решать, наплевал бы да растёр в другой момент жизни. Но так совпало, что именно сегодня, именно в этом месте исходил он ночными кошмарами и дневной апатией от безделья и одиночества. Мир его, небольшой по размерам, ограниченный стенками предложенного жизненного туннеля, казалось, не допускал возможности отклонения в ту или иную сторону. Но все условности легко сметаются одним простым решением — действовать алогично. Сделать то, чего от тебя не ждут. Не остаться равнодушным. Сломать стереотипы и увидеть, как рушатся стены твоего персонального привычного мира, открывая бесконечность вселенной. Почувствовать и принять свет. И не раствориться в нём.
— Что делать будем, собака?
Раскладывая конверты на столе, словно хитроумный пасьянс, Безбородов безумно желал спустить начавшуюся игру на тормозах. Ему нравилось, как всё сложилось: отношения с Бумбошкиной, завершённое доброе дело, общение с соседями, несгибаемая уверенность и первый сон. Ничего не хотелось трогать, чтобы не нарушить установившегося равновесия.
— Как там сказала Зоя? Счастье приходит к тому, кто способен изменить жизнь. Но я уже изменил. Этого мало?
Показалось, что собака кивнула утвердительно.
— Ты думаешь? Значит, начавшийся поток уже невозможно остановить?
Собака снова кивнула и положила голову на тапку Безбородова, надетую на босую ногу.
— Слушай, ты, наверное, голодная. Задурили голову своими письмами.
В холодильнике что-то лежало, и это означало успех.
— В магазин-то мы с тобой не зашли, олухи царя небесного. Придётся довольствоваться тем, что осталось. Вот держи.
Собака проглотила кусок колбасы, не моргнув глазом. Безбородов, откусив, вернулся к конвертам. Переложил их ещё несколько раз в одном ему ведомом порядке, подумал, откусил ещё колбасы и вскрыл верхний. Вынул тетрадный листок, на котором красным фломастером печатными буквами горело желание. Прочёл вслух:
— Дед Мароз. Падари мне айфон. Очень хочецца быть крутым. Валерка Клюев (Клюв).
Выдохнул разочарованно, бросил листок в центр стола, потянулся к следующему конверту. Поддел пальцем, поднял за уголок, повертел в руках, проверил на просвет, поднеся к лампе. Открыл.
«Уважаемый Дедушка Мороз, пожалуйста, подари мне айфон, чтобы стать как все. Маша Ромашкина».
Без ошибок и ровным почерком.
Отправил листок в компанию к первому. Задумался, стоит ли открывать третий конверт. Очень не хотелось опять нарваться на айфон. Нет, так до утра не уснёшь, проворочаешься, промучаешься и в итоге всё равно откроешь.
— Чем я рискую? Что, пся, открываем последнее желание и отчаливаем в кровать? Кстати, тебя дома не ждут?
Собака мастерски притворилась спящей. Только нервное подёргивание слегка потёртого жизнью носа выдавало нетерпение и интерес к последнему желанию.
— Никудышный из тебя разведчик, дружище.
Изъял из конверта тетрадный листок бумаги, несуетливо развернул, положил на стол перед собой, разгладил рукой.
«Дорогой Дедушка Мороз. Мама хочет, чтобы я стал моделью, а папа мечтает сделать из меня олимпийского чемпиона по боксу. Я очень люблю своих родителей, не хочу, чтобы они из-за меня ссорились. Поэтому всё решил сам. Подари мне, если можешь, скрипку. Прости, что обращаюсь к тебе. Больше не к кому. Игнат Савельев».
Собака подняла голову, чихнула и замахала хвостом. Безбородов запустил руку в мохнатую, сырую от растаявшего снега шерсть. Потрепал, почесал, погладил, улыбнулся.
— Понравился тебе Игнат? И мне понравился. Пара айфонов не проблема — с ёлки возьмём. А вот скрипок у нас в списке подарков нет. Как выкручиваться будем?
Собака зевнула и ушла в комнату.
— Вернись, предатель. Ты предлагаешь мне самому решать проблему? Хорош приятель, что тут скажешь.
Впрочем, возвращаться плохая примета. Поэтому новоиспечённый Дед Мороз засунул ноги в тапки и побрёл вслед за собакой. Плюхнулся в кровать, раскинув ноги и руки, закрыл глаза.
— Возможно, ты прав. Утро вечера мудренее. Завтра решим. Чтобы мы да не решили — быть такого не может.
Он раздавал пампушки людям. Пончики. Посыпал их сахарной пудрой и раздавал. Люди галдели вокруг, тянули руки, глотали, не пережёвывая, давились, просили ещё, хватали двумя руками, рвали зубами. Одни забивались в углы и подворотни, зыркали глазами, отгоняя нахлебников, агрессивно кричали и жестикулировали, топали ногами, плевались и поднимали камни с земли. Другие ели открыто и демонстративно, облизывая сладкие пальцы, роняя сахар на платье, блузу или штаны, пачкая бороду или усы маслом, улыбаясь томно или нарочито довольно. Третьи поглощали пищу без эмоций, словно машины топливо. Глядя на этих, он терял нити превосходства. Ему казалось, что мастерство великого кондитера, доставшееся ему свыше, — пустая фикция, надуманная история, сказка. В нём просыпалась неуверенность, толкала под бока, влезала на спину, тянула его за волосы и уши, тявкала и подвывала. Он отмахивался, отводил взгляд от третьих, сыпал сахарную пудру, смеялся, кричал призывно.
— Пончики, пончики, свежие пончики. Самая сладкая сахарная пудра только здесь и только сейчас. Настоящее объедение специально для вас, абсолютно бесплатно. В каждом пончике порция счастья. Всё, что вы хотели, чего желали, к чему стремились, найдёте в наших пончиках. Счастье — это просто. Съел — и порядок.
Впрочем, можно было и не кричать. Люди шли как заколдованные. А пончики не кончались, и пудра всё сыпалась и сыпалась. В какой-то момент его власть над толпой стала безграничной. Он почувствовал её. В стремлении к счастью люди превращались в животных, в стаю, в стадо, и он пока успешно справлялся с ролью вожака и пастуха одновременно. Главное, чтобы пончики не заканчивались как можно дольше.
Потом он увидел Зою. Она стояла у старой ратуши, опираясь руками на перила, и смотрела на него с нескрываемым ужасом, перемешанным с жалостью. В глазах её блестели слёзы.
— Что не так? Я делаю что-то не так? Посмотри, они счастливы. Я дарю им счастье, ничего не требуя взамен.
Он подумал или прокричал. Она пошла к нему, раздвигая толпу, не отводя взгляда, не вытирая слёз. Он сыпал пудру, вынимал лакомство из пакета, бросал в толпу, совал в чьи-то руки и наблюдал за её движением. Она подошла почти вплотную. Он оскалился криво и протянул ей пончик.
— Вот — наше счастье.
Именно в это мгновение появилась музыка. Зазвучала скрипка. Сначала едва уловимая, робкая, как свежий ветер в летний зной. Потом более смелая и уверенная. Музыка летела на город с высоты, из-под самого неба, с маленького балкона на верхнем этаже ратуши. Кружилась, падала, растворялась в сердцах и душах, находя незаполненные ниши и пустоты.
— Вот — наше счастье!
Зоя мотнула головой, указав куда-то за спину, в ту самую сторону, откуда лилась в мир музыка. Он выпустил пончик из рук, пробежал взглядом по людям: по шевелюрам и лысинам, носам, ушам и замершим, будто в стоп-кадре, ртам. Он потянулся рукой, достал следующий пирожок, но никто не взял его. Недавний пастух терял своё стадо. Оно проснулось, встрепенулось, ожило. Музыка прорастала в организмах воспоминаниями, мечтами, любовью. Музыка делила стадо на отдельные разумные составляющие, заставляя их думать, страдать, сопереживать и действовать вне зависимости полагания пастуха или лидера. Музыка заново открывала для них мир.
— А как же я? Ведь я ваш мир, кумир и вилка с ложкой!
— Пойдём! — Зоя протянула ему руку.
Он дёрнулся, словно ошпаренный, хотел обнять мешок с пирожками, но оступился и провалился в него. Полетел вниз, в едва тлеющую пустоту, пытаясь зацепиться за привычно скользкие стены своего жизненного туннеля. Не смог, захлебнулся ужасом и закричал, завыл тонко, по-собачьи. Выпал в реальный мир и проснулся.
Собака перестала выть и с энтузиазмом принялась облизывать мокрое от пота лицо друга шершавым тёплым языком. Несколько секунд друг лежал в совершенной прострации, пытаясь сообразить, где он, кто он и зачем. Часы отсчитывали время, вбивая секунды в разгорячённый мозг Безбородова: «Тук-тук-тук…»
— Приснится же такое! Голову бы оторвать тому, кто эти сны сочиняет. Затейник, чтоб его!
Отстранил собаку, погладил, слез с кровати и прошлёпал босыми ногами на кухню. Долго пил воду мелкими глотками из стакана. Думал. Образы, переполнявшие сон и посмевшие вывалиться с ним в его мир, постепенно возвращались, унося с собой остатки сна. Забываясь. Он пытался их задержать, оставить в памяти хоть что-нибудь.
— Расскажу Зое. Спрошу, чтобы это значило.
Зевнул, не прикрывая рта ладонью. Погладил собаку, подмигнул ей и даже попытался улыбнуться. Налил ещё полстакана воды, выпил одним глотком. Прошлёпал от кухни до кровати, поёживаясь и зевая. Залез под одеяло, поворочался для порядка, перевалился с правого бока на левый и обратно. Уснул.
Больше ничего не приснилось до самого утра. Даже муха во сне не прожужжала, такая стояла тишина.
Утром от ночных видений остался пшик с маслом и больше ничего. Пшик состоял из резко враждебного отношения к скрипке и всему, что с ней связано. А масло было взбито из неожиданного тщеславия и страха потери власти. Что это за странная власть, которой вроде бы и не существовало, Безбородов долго не мог понять. Пока не упёрся взглядом в те самые три письма Деду Морозу, оставленные на кухонном столе.
— Скрипочка отменяется, не обессудь, пся.
Собака заскрипела и потёрлась о ногу друга.
— Нет, дружок, просто так ничего не бывает. Это мне явный знак с другой стороны, что со скрипочкой лучше повременить. В скрипочке слышно одиночество. А вот пирожки-айфончики — мой шанс на бескорыстное обожание. На чудо всеобщей любви! Или ты не веришь в чудо?
Собака заскрипела сильнее, будто её забыли смазать на ночь, и внутренний её механизм теперь готовился сломаться всеми шестерёнками сразу или разлететься на мелкие осколки. Обняв передними лапами колени Безбородова, пёс настойчиво пытался поймать его постоянно ускользающий взгляд.
— Ты как наш директор. Осталось сказать: «Ну-ну» и ухмыльнуться. Перестань. Я всё решил. И чем, скажи, эти два хуже третьего со скрипочкой. Они не дети, что ли? Перестань скрипеть! Уши закладывает.
В глазах собаки мелькнуло разочарование. Отбежав на пару шагов, она оглянулась, повертела головой, пофыркала, но больше не скрипела. Ушла в прихожую, к двери, залаяла, зарычала недовольно, мол, выпусти меня. И Мирон выпустил. Каждой собаке с утра необходима небольшая прогулка. Постоял, подумал, накинул пальто и вышел следом.
— Погоди. Я с тобой, злюка.
Но собака исчезла. Он сбежал до первого этажа быстрее, чем туда прибыл лифт. Нацепил на лицо дежурную улыбку, надеясь на примирение, приготовил слова. Однако лифт никого не привёз. Безбородов зашёл внутрь — пусто. Втянул воздух в себя — собакой не пахнет.
— Наверное, на улице уже.
На улице шёл снег мелкий, как сахарная пудра, но вовсе не сладкий. Холодный. Резкий порыв ветра закинул порцию снега за шиворот. Человек поёжился, поднял воротник.
— Собака! Вернись, слышишь!
Обернулась женщина в искусственной шубке, тащившая за руку понурого мальчугана.
— Собаку не видели? Вот такую.
Мирон показал, слегка пригнувшись. Женщина отвернулась, не ответив, а мальчуган повернулся. Он так и смотрел через плечо на Безбородова, пока не скрылся за ближайшим углом.
— Никак ты, сосед, снова что-то задумал? Или хулиганы на улицу выгнали? — Бармалей в заснеженной коричневой дублёнке выплыл из темноты, словно пончик, посыпанный сахарной пудрой. Но кусать его Безбородов не стал. Шмыгнул носом, повёл плечами, махнул рукой.
— С хулиганами как-то в последнее время тихо.
— Ты смотри, наверное, ты со своим долготерпением им неинтересен стал. А мне жабу в почтовый ящик подсунули. Откуда только взяли в эту пору? В зоопарк несу. Полюбуйся, какая красавица.
Из снятой кожаной рукавицы смотрели на Мирона два чёрных неподвижных глаза. Смотрели серьёзно и совсем не дружелюбно, как ему показалось.
— Я собаку потерял. Убежала. Не видели?
— Собаку не видел. А жабу могу подарить. Бери, пригодится.
— Я же не Иван Царевич, жаб поцелуями расколдовывать не умею. Да у меня и невеста есть.
Бережно засунув рукавицу с красавицей за пазуху, Бармалей сверкнул глазами из-под надвинутой на лоб вязаной чёрной шапочки.
— Ты не Иван Царевич, знаю, а Дед Мороз. Но всё же я бы не рекомендовал тебе долго бродить по морозу в тапочках на босу ногу. Никакая собака того не стоит.
— На босу ногу?
Нижняя челюсть Безбородова отвисла в недоумении, глаза вылезли на лоб, а фиолетовые волосы на голове зашевелились. Он выбежал за собакой, накинув пальто, в шлёпанцах и кальсонах. Помутнение рассудка? Сумасшествие, даже временное, не входило в его планы, когда жизнь вне офиса только-только начала налаживаться. Раньше с ним такого не происходило. Да и не могло произойти подобной несуразности со старшим клерком серьёзной компании. Холод, как дикий пёс, тут же ухватил за большие пальцы ног, а следом перекинулся и на остальные. Пробежал ознобом по спине — снизу до самых лопаток. Не хватало ещё заболеть или получить обморожение. Поскакав на одной и другой ноге поочерёдно, новоявленный Дед Мороз припустил к своему подъезду и дальше — в квартиру, в кровать, под одеяло. Лежал и думал, что такое крикнул ему Бармалей вдогонку: «За идею спасибо!»
— За какую идею? — произнёс вслух, стуча зубами.
Когда немного согрелся, набрал воды в ванну, залез, обжигаясь, и долго лежал в непонятном оцепенении, странном полузабытьи.
— Прекрасное начало дня, чтоб его. Лучше не придумаешь.
Где-то в комнате затарахтел телефон.
— Зоя! Радость моя. Уже бегу.
Разбрасывая капли по ламинату, помчался на призывные перезвоны, боясь опоздать. Схватил мокрой рукой, прижал к уху.
— Зоя! Ненаглядушка моя. Что случилось?
Вода капала на пол, образуя лужу причудливой формы.
— Ничего. Я уже говорила тебе, что ты самый лучший в мире Дед Мороз? И я тебя люблю.
— Нет, не говорила. Мне кажется, что я таю.
— В смысле?
— В том смысле, что подо мной лужа.
— Мирон, ты шутишь? Какая лужа?
— Огромная. Кораблики запускать можно.
— С тобой снова что-то произошло? Я сейчас приеду.
— Подожди…
Ответом стали гудки, летевшие в ухо и терявшиеся в его анатомических особенностях. Зоя уже в пути. Пусть приезжает, так даже лучше.
Ещё не успела вода полностью вкрутиться в сливное отверстие ванной, как Бумбошкина уже стояла на пороге, взволнованно прикусив нижнюю губу.
— Что случилось? — повисла она на Мироне. — Ты заболел? Говори, ничего не скрывая. Всё равно узнаю.
— Нет, я совершенно здоров, просто…
— На тебя снова вылили ведро воды? Я этим хулиганам уши поотрываю! Я им…
— Зоя! — он обнял её. — Ты выдернула меня из ванны, и я залил водой всё вокруг, пока бежал к телефону.
— Честно?
— Честно. Только не нужно мне уши вырывать, хорошо? Я исправлюсь.
— Подумаю.
Смеялась Зоя, словно синичка пиликала, и Безбородову нравился её смех. Он от него жмурился и блаженно улыбался. А она в ответ пиликала звонче и громче, унося его в какое-то неясное детское прошлое, где сосны и птицы на них. Где тепло даже зимой, потому что семья.
— А я на работе сказала, что в архив ушла. Соврала. Плохо?
— Кофе хочешь?
— У меня с собой.
— Нисколько не сомневался.
Пока он разливал кофе и вытаскивал из загашников запасы конфет в ярких запыленных коробках, она добралась до писем.
— Ух ты!
— Можешь прочесть. Дети жаждут быть крутыми или хотя бы как все. Я думаю, стоит им помочь.
— Помочь стать как все? Эта девочка пусть лучше остаётся собой. Она всегда успеет стать как все. Рано или поздно ей представится такая возможность.
— Оставить девочку без подарка?
— Думай! Ты у меня умный!
Она взяла второй конверт.
— А этот пусть вначале грамотно писать научится. Ишь ты, крутым он стать захотел, грамотей.
— Тоже не помогать?
— Думай.
— Зоя, у меня есть ёлка и приличный лимит на рекламную кампанию. Производитель айфонов — наш спонсор. Поэтому исполнить эти детские желания для меня легче простого. А польза и нашим «Трём шарам», и компаньонам. По-моему, замечательный вариант сделать всем хорошо. Нет?
— Мирон!
Она так и не прочла третье письмо. Села рядом с Безбородовым, повернула его лицо к себе. Он подчинился.
— Смотри на меня, добрый волшебник. Ты уверен, что сотворённое тобой чудо пойдёт на пользу детям? Смотреть в глаза, не жмуриться.
Что он мог ответить? Что желание всеобщего обожания уже захватило его и повело за верёвочку в новый красочный мир любви и счастья? Но ведь он сам ещё не осознавал этого в полной мере, просто чувствовал лёгкую возможность избавиться от одиночества, купив себе новых друзей. Купив? Нет, он точно не собирался их покупать, просто хотел им помочь обрести мечту. Разве такой помощи недостаточно для дружбы? Что он мог ответить? Что видел сон, полный ярких ощущений и предзнаменований? Или предупреждений? Что там нравилось быть щедрым. Нравилось наблюдать реакцию толпы и каждого отдельного человека. И что ему очень хочется испытать подобное наяву.
Он убрал её руки от своего лица, встал, отвернулся к окошку, чтобы не смотреть в глаза.
— Я уверен, Зоя. Дети получат то, чего хотят, и поймут, что счастье не в айфонах, а совсем в другом.
Ложь у Безбородова звучала вполне правдиво, и Зоя почти поверила ему. Обняла сзади, прижалась щекой к белой бороде.
— А в чём?
— В возможности собрать все отдельные куски своей жизни в единое целое: прошлое с настоящим, утро с вечером, сон с реальностью.
— А себя в единое целое ты не пробовал собрать? Глядишь, тогда и жизненный пазл сложится сам собой.
— Я пытаюсь.
— Мне кажется, ты сам не понимаешь, чего хочешь. Но если что, я всегда буду рядом. Помогу.
— Угу.
В глаза всё-таки пришлось посмотреть. Однако глубоко заглядывать он побоялся. Скользнул взглядом, отстранился и ушёл мыть чашки.
— Проводишь меня до работы?
— Конечно.
Снег на улице больше не казался сахарной пудрой. И во рту было кисло.
Самое интересное в людях то, что они существуют. Факт наличия людей вокруг интересен уже сам по себе. Что же касается отдельного человека, то в нём столько всего намешано, жизни не хватит изучить, понять и успеть воспользоваться. Даже в себе самом попробуй разберись — трагедия на трагедии из-за этого самопонимания. А уж в чужую личность заглядывать — себе дороже. Или захлебнёшься, или задохнёшься, или влюбишься. Каждая личность аккуратности требует и особой щепетильности. Мы только внешне похожи, а тем, что вне поля зрения расположено, очень даже не совпадаем. Но есть такие люди, для которых всё не так. Посмотрят — поморщатся или пробубнят под нос недовольно, или огрызнутся даже и в комнате закроются. Сидят, ногой качают, скучают, тоской исходят, в облаках витают, всякую чепуху сами себе выдумывают. Родным своим и близким, которых недавно любили и обожали, теперь не рады совсем. Вернее, родные их с определённой поры нервируют и раздражают. Друзья же вызывают жгучую необходимость самоутверждения. Люди эти по природе своей вынуждены изо дня в день друг с другом соперничать — кто лучше, сильнее и краше. И ещё у них — любовь. Да не простая, а единственная в своём роде и неповторимая. Такая, которую головой не понять, руками не обхватить, словами не передать. Вот какие есть люди. И называются они — подростки.
К Валерке Клюеву (подпольная кличка Клюв) тоже пришла любовь. Пришла нежданно, незаметно, по-свойски. Он сначала и не понял, что с ним произошло, какая метаморфоза приключилась. А когда понял, растерялся и притих. Хулиган и двоечник, предводитель местных шалопаев, он ни о чём таком не помышлял и тем более не готовился. И вдруг — на тебе! Так закончилось детство и начались суровые подростковые будни.
«Клюв, — обступали его со всех сторон друзья хулиганы, — отомри». Но попробуй отомри, когда такое внутри творится! На пару недель Клюев ушёл в себя и бродил там, выискивая смысл в приключившемся несчастье. Ничего толкового не нашёл, но понял, что теперь придётся со всем этим жить, и попробовал вернуться. Получилось так себе. Наполовину он так и остался в себе, а на другую половину стал вне себя. Обе половины соображали одинаково плохо. Надо сказать, что любовь к Валерке пришла в образе давно знакомой и поэтому не вызывающей особых опасений Машки Ромашкиной. Жили они по соседству с младенчества, были одноклассниками и непродолжительное время даже сидели за одной партой. Глупо было ожидать удара с её стороны. Поэтому он так легко и прошёл от случайно брошенного взгляда до самого сердца! Как-то она не так посмотрела, как обычно. И всё.
— Валерка, в хоккей сегодня пойдёшь играть? Против 8 «А».
— Вряд ли. Мамке нужно помочь картошку чистить. Она просила.
— В воскресенье в лес на лыжах едем? Там, говорят, таких гор намело. Трамплин сделаем.
— Посмотрим. Сосед просил с мотоциклом помочь. Если справимся, то поедем.
Друзья начинали подозревать неладное. А Колька Жуков один раз прямо спросил. И громко так, на весь класс.
— Может, ты влюбился, Клюв? Ходишь как в воду опущенный.
Валерка и так потерянный был, а тут ещё больше растерялся. И прежде чем учебником литературы в Кольку пульнуть, зачем-то ответил.
— Сам ты влюбился! В какого тут влюбиться можно?
— Хоть бы в Машку-Ромашку!
Класс замер, Ромашкина покраснела, а в голову Жукова прилетел учебник. И поделом. Нечего в чужую душу лезть. И без того тошно!
Но, как ни странно, инцидент этот пошёл всем на пользу. Потому что Ромашкина начала присматриваться, прислушиваться и вести себя с Клюевым особо деликатно. При этом всегда рядом оказывалась, куда бы они ни шли, где бы что ни делали. И смотреть стала ещё загадочнее. Валерку от её взгляда наизнанку выворачивало, сжигало до самой мелкой косточки, на кусочки разрывало. Однажды он решился.
— Маша, слышишь. Тут это!
— Что, Валера? — оживилась Ромашкина.
— Хочешь прикол посмотреть?
— Почему бы и не посмотреть. Что за прикол?
— Есть у нас в доме мужик один. Мы ему всякие подлянки устраиваем, а он молчит. Терпит. Прикольный чудик.
— Какие подлянки?
— Смешные.
Вот тогда-то они с Колькой и вылили на Безбородова ведро с чернильной водой. А после инвалидное кресло украли, чтобы покататься. Ломать не хотели, но так получилось.
— Ребёнок ты ещё совсем, Валера, — упрекнула Ромашкина. — Я думала, ты — крутой, а ты просто ребёнок.
Обида такая к горлу подкатила, что дыхание спёрло.
— А кто крутой?
— Да хоть Генка из 8 «А». Видал, какой у него айфон?
— Разве в айфоне счастье?
— В том числе. Но уж точно ни в этих твоих приколах.
Клюев всё утро следующего дня по городу бродил сам не свой. Сначала Генку поджидал у подъезда, думал устроить драку. Увидел — и не стал: что его трогать, заморыша! Тоже мне крутого нашла. Потом снова бродил. Три мороженых съел одно за другим.
— Заболею и умру всем назло. Поплачешь тогда, Ромашкина. Чувство на айфон променяла. Я к тебе всей душой, а ты… Эх!
У супермаркета наткнулся на рекламу: «Напиши письмо Деду Морозу». Ухмыльнулся, прошёл мимо. Через десять шагов вернулся.
— Почему нет? Сейчас все средства хороши.
Зашёл и написал. Отправил и забыл.
Снег тогда аномальный был, падал с неба огромными хлопьями, будто всю его предыдущую жизнь хулиганскую под собой погрести хотел.
— Ребёнок? Может, и ребёнок. Что в этом стыдного?
Необходимость стать взрослым немедленно повисла на Клюеве тяжёлым снежным сугробом и придавила к земле. Он думал, переосмысливал, нервничал и не понимал, каким боком взрослость завязана на айфоне. И где его взять. Так в полузабытьи и пришёл во двор, где тот, кого он называл «прикольным чудиком», крепость строил. Постоял, посмотрел и присоединился. Помогать стал. И тогда все проблемы исчезли в один миг, пропали. Ком за комом катил Клюев по свежему снегу и ставил их друг на друга, воздвигая сказочную крепость, как новую свою жизнь. А вокруг шумели какие-то люди, смеялись дети и кричали ему: «Молодец, парень! Настоящий силач!» Потом они с чудиком и со всеми остальными прыгали, как ненормальные, празднуя рождение снежного городка. Выходило, что он впервые что-то своими руками построил. Не разрушил, не поломал, а создал. И сугроб с души сам собой осыпался. Волнительно стало и легко. Празднично. А потом он помогал пожарным каток заливать. Что может быть лучше!
— Нет, Ромашкина, не в айфоне счастье. Врёшь ты всё.
Ноги, правда, промочил, и мама потом ругалась сильно. Волновалась, что заболеет. Это она ещё про мороженое не знала. А то бы…
— Мама! Нормально всё.
Мама улыбнулась, поохала для порядка и попыталась обнять. Клюев отмахнулся и закрылся в комнате. Вышел поужинать, молчал букой, смотрел в стену. Так и закончился этот странный день.
На следующий день они с Колькой договорились лёд опробовать. И надо же такому случиться, что опять чудик этот невесть откуда появился. С клюшкой и на коньках, в шапочке с помпоном из прошлого века. Клюев глазам своим не поверил, но не ушёл, не отвернулся, решил до конца на вшивость проверить хоккеиста новоявленного. Так шайбой его молотил, что другой сбежал бы давно. А этот выстоял и виду не подал, что больно ему. В Клюеве даже уважение шевельнулось или жалость. А когда оказалось, что он ещё и в хоккей катает не хуже Овечкина, тогда совсем Валерка растаял, как октябрьский первый снег. После матча подъехал к Кольке.
— Всё, чудика больше не трогаем. Нормальный мужик. Свой.
Колька кивнул и вытер нос вязаной рукавицей.
— Согласен. Только вот…
— Что?
— Я у бати в лаборатории жабу раздобыл. Жалко, если пропадёт без дела.
— Ух ты! Настоящую, что ли?
— Самую настоящую. Слизкую, пупырчатую.
— Покажешь?
— Она дома в коробке под кроватью. Пошли, если не боишься.
— Я? Жабу? Как дам сейчас в лоб, хоть ты мне и друг. Лучше не провоцируй.
— А я что? Просто страшная она очень.
— Пошли.
Жабе они нашли применение.
А через несколько дней, сидя у окна, Клюев снова заметил чудика. Даже напрягся внутренне, подобрался и оставшийся чай одним глотком выпил, когда чудик к подъезду подошёл и код набрал. Домофон зазвонил, мама открыла.
— Кто там, мама?
— «Три шара» какие-то. Сюрприз у них для тебя имеется. Чувствую, Валера, снова ты влип в историю. Признавайся, что натворил?
— Ничего я не творил. Не придумывай.
А у самого мысль дёрнулась: «Узнал чудик, что это я ему испытания устраивал, а потом кресло украл. Пришёл теперь мамке на меня жаловаться. Ябеда! Напрасно мы его с Колькой пожалели и жабу на Бармалея потратили».
А Безбородов между тем приближался к третьему этажу. В мешке у него лежала ёлка с несколькими разноцветными шарами. Стоило сорвать один, как ты тут же становился счастливым обладателем айфона.
— Компания «Три шара» рада сообщить вам замечательную новость. Вы стали…
— Постойте, какие «Три шара»? Оболтус мой опять что-нибудь натворил, а вы по заданию с воспитательной работой к нам? Я знаю, сейчас в школах обязывают проводить. Вы уж нас извините, Бога ради. Одна я его воспитываю.
До третьего этажа оставался ещё целый пролёт, когда мама Валерки Клюева, прикрыв за собой дверь, волнуясь и отводя взгляд, зашептала оправдательную скороговорку. Видимо не впервой ей было краснеть за сына. Безбородов остановился, снял мешок с плеча, развязал и только потом, держа мешок двумя руками, преодолел ещё десять ступенек вверх.
— Совсем наоборот. Я вам подарок принёс от Деда Мороза. Посмотрите.
Он протянул женщине письмо, она прочла и покраснела ещё больше.
— Неуч. Двух слов без ошибок написать не может. Как, скажите, его заставить учиться? Был бы отец, он бы ему ремня всыпал. А я не могу. Рука не поднимается.
За дверью запахли жжёным рыбные котлеты. Женщина вздрогнула, вскрикнула и умчалась в квартиру.
— Вы входите. Валера, это к тебе. Выйди, пожалуйста. Я сейчас.
— Здравствуйте. Жаловаться пришли? — засунув руки в карманы спортивных штанов, появился насупленный Клюев.
— Здравствуй, старый знакомый! На что жаловаться? На синяки от шайбы? Какой хоккей без синяков? Это и не хоккей вовсе. Помоги лучше ёлку достать из мешка.
— Ёлку?
— Ёлку. Писал Деду Морозу? Айфон просил?
— Ну писал.
— Принимай. Хотя мама твоя не верит в сюрпризы.
Вместе они освободили ёлку из плена, и теперь она сверкала шарами в центре прихожей, лишая Клюева дара речи. Вернулась мама со столовым ножом в руке.
— Ой, что это? Красота невероятная.
Безбородов собрался, приосанился, пригладил бороду, перекрестился на всякий случай и заговорил торжественно.
— Дорогие друзья, уважаемые Валера и мама, рад сообщить, что ваше желание дошло до Деда Мороза, и он, так сказать, через нашу компанию решил осуществить его полностью и безоговорочно. Вы просили айфон?
Из открытого рта Валерки вырвались два булькающих звука. Мама уронила нож на пол. Безбородов снова перекрестился и продолжил.
— Компания «Три шара» представляет вам Ёлку желаний. Вы имеете право сорвать с неё один шар. Прошу вас.
Валерка булькнул ещё раз, вытянул руку из кармана и потянулся к синему шарику. Сорвал красный. Шар замигал, заорал, словно сирена пожарной машины, едва не выпав из рук Клюева. Потух.
— А ну-ка дай сюда! У нас пока не потрясёшь, ничего не работает.
Пришлось Безбородову потрясти своё детище и немного о стенку стукнуть. После чего детище ожило, затарахтело и объявило сладким голосом: «Поздравляем с Новым годом, дружок. За то, что ты веришь в чудеса, Дедушка Мороз приготовил тебе подарок — айфон. Мы определили твоё местоположение и зафиксировали внешность. Никуда не уходи, оставайся на месте. Подарок доставят тебе в течение получаса. С компанией «Три шара» жизнь прекрасна и удивительна! Не правда ли?»
— Отпад! — булькнул Клюев.
Котлеты на кухне снова призывно заскворчали. Мама ответила им что-то на их языке и с ножом наперевес убрела на кухню, левой рукой успокаивая сердце.
— Мне пора!
Улыбка Безбородова растянулась от уха до уха. Он затолкал ёлку в мешок и почти справился с завязкой.
— А чаю! Или котлетку горяченькую? — маму вынесло из кухни котлетным ароматом.
— Нет, спасибо. Нам горячего нельзя. Растаять можем. Опасно, знаете ли. Не рекомендуется.
— Ты хоть спасибо, скажи, Валера. Стоишь истуканом. Булькаешь.
— Спа-си-бо! — вывалилось слово благодарности из счастливого обладателя айфона.
— Пожалуйста! Будьте здоровы.
Подарок доставили почти вовремя, с опозданием на пятнадцать минут. За это время Клюев почти полностью сгрыз простой карандаш. Так волновался. А когда чудо сбылось, позвонил Кольке, чтобы похвастаться. Мама тоже кому-то позвонила.
Внутри Безбородова расцветало лето. Летали добрые, пухлые, сытые крылатые насекомые, лёгкими хлопчатобумажными крыльями уничтожая зиму.
— Я умею делать чудеса. Я волшебник, настоящий Дед Мороз. Мороз Безбородов!
Даже Зое не хотелось звонить. Чувство внутреннего летнего солнцестояния принадлежало ему одному и пока не подлежало разделу или обмену на другие чувства. Он нёс его медленно, с достоинством, едва прикрыв глаза и растянув губы. Наслаждаясь могуществом.
Зоя позвонила сама.
— Мирошка, привет! Всё волшебничаешь? Ты у меня такое чудо, которого ни в одной сказке нет. Никто не смог такое чудо выдумать, даже Андерсен и братья Гримм. А я тебя обнаружила и нахально присвоила. Ты же на меня за это не обижаешься? Я так тебя люблю. Сильнее сильного. Скоро буду. Жди.
— У тебя сегодня особенная весёлость какая-то? Есть хорошие новости?
— Это как посмотреть. Расскажу при встрече.
— Жду.
День уходил во тьму. Снежная пыль превращалась в мокрые серые хлопья. Крепость во дворе накренилась на левый бок, снеговики поникли морковками и приготовились плакать, каток наполнился жидкой кашей. Фонари то и дело выдёргивали из пустоты на свет одиноких прохожих, прикованных невидимыми узами к мерцающим экранам айфонов. Иногда попадались влюблённые пары или группы подростков. Их тихое счастье никак не отражалось на серых, устремлённых в интернет, лицах. Из личных жизненных туннелей они соскальзывали в общий глобальный лабиринт с миллионами входов и без единого выхода. Безбородов не любил лабиринтов. Ненавидел одиночество. Интернет умело создавал иллюзию, выдавая подделку за истину. «В реальной жизни мы часто проходим рядом друг с другом, не замечая. В сети — мы одно целое, почти семья», — как-то сказала ему секретарша Верочка. «Вы не семья, потому что в реальной жизни так же пройдёте мимо друг друга», — ответил тогда Безбородов. Мобильником он пользовался исключительно в экстренных случаях и по работе. Но когда люди просят, почему бы не дать, если у тебя есть, и тебе это ничего не стоит. Сегодня, например, один мальчик стал крутым, а девочка — как все. И всё бы ничего, если бы они не оказались в одной точке в одно время.
Клюев с носом под потолок, весь из себя недосягаемый и гордый, молчаливо-напыщенный, походкой перекормленного верблюда прошествовал по классу, плюхнулся на своё место за последней партой, осторожно водрузил айфон на середину и замер в ожидании восхищений. Однако оваций не последовало. Класс в полном составе столпился у первой парты рядом с учительским столом. Видимо, обсуждали домашнее задание, в которое он даже не заглядывал. Подлетел Колька Жуков, зашумел, размахивая руками, как пропеллером.
— Не создавай сквозняк, Жук. Я и так из соплей не вылезаю.
— Да ладно тебе, Валерка, — сбавил обороты Колька. — У Машки твоей такой же айфон. Говорит, Дед Мороз подарил. Представляешь?
— Чего? А ну пусти.
Айфоны действительно выглядели, как родные братья. Ромашкина превратившись в одну большую улыбку, снисходительно взирала на одноклассников сверху вниз, хотя на физкультуре обычно стояла в строю третьей справа. Чудесным образом айфон изменял рост человека, это Клюев заметил сразу. Подарок лежал на парте, трогать его категорически запрещалось, а созерцать — пожалуйста. Завидуйте, на слюну исходите, желайте, но не лапайте. Клюев отошёл молча, убрал в сумку телефон и напыщенность вместе с ним туда же скатилась. Ожидать, когда пригодится.
— Тебе-то зачем? Ты же и так отличница?
На большой перемене они на несколько мгновений оказались рядом.
— Глупенький ты ещё, Валера. Не понимаешь, что положение в обществе достигается не только знаниями.
— Куда мне! Теперь вы с Генкой из 8 «А» в одном положении. Поздравляю. Высокого полёта птицы.
— Не завидуй, Валерочка.
— Больно надо!
После уроков в раздевалке достал подарок, позвонил маме.
— Всё хорошо. Не волнуйся, двоек нет сегодня. Тройка по географии. Скоро приду.
Перетерпел два десятка глаз вокруг. Пнул портфель носком ботинка, чтобы напыщенность не вылезла.
— Откуда у тебя?
— Ничего особенного, просто телефон. Посмотреть хотите? Нет проблем. Только осторожнее. Э-э! Осторожнее, говорю.
Сердце ёкало, подпрыгивало, стучало через шею по нижней челюсти, но Клюев справился. Подошёл к насупленной Ромашкиной.
— Авторитет, говоришь? Ну-ну.
Хотелось броситься за ней, когда стукнула дверь, наговорить всяких глупостей, но снова вытерпел. Забрал телефон у Кольки.
— Собирай толпу, пойдём снежный городок рушить.
— Ты что! Сами же строили!
— Сами и сломаем. Имеем право.
«С такой погодой всё равно растает. Потом новый построим», — подумал, но не сказал.
В это время Безбородов пил кофе на кухне и смотрел в окно. Зое нравилось, как пьёт кофе Мирон. Он делал глоток не сразу, долго держал напиток во рту, смаковал. Морковки снеговиков за окном опускались всё ниже. Неуклюжий карапуз съехал с размокшей горки в лужу, расплакался и ушёл, подвывая, утянув за собой санки за верёвку. Показалось, что пробежала собака.
— Так и не приходила?
— Представляешь? И соседи не видели. Появилась из ниоткуда и ушла в никуда. Мистика.
— А разве всё, что с нами происходит, не мистика?
Безбородов сидел лицом к окну, Зоя стояла сзади, запустив руки в его сиреневую шевелюру.
— Волосы так и не отмываются?
— Видимо, такие теперь и расти будут. Отныне — мой натуральный цвет.
— И борода седая совсем.
— Она у меня всегда седая лезла, поэтому и не отращивал. А сейчас вот решил. Ты не против?
— Отрастил уже, чего спрашивать?
Наклонившись, чмокнула в щёку, поросшую белыми твёрдыми волосками. Потрепала по голове, обняла за шею.
— Хороший ты, Мирон Кузьмич. Повезло мне.
— А то как же. Такое сокровище отхватила.
Захихикала, уткнувшись в макушку, будто хотела спрятать смех. Обняла сильнее. Вдруг Безбородова подбросило с такой силой, что Зоя буквально повисла на нём, болтая ногами.
— Мироша!
— Что это они удумали, сорванцы? Мой снежный город рушить! Да я им, этим жукам навозным, крылья-то пообрываю. Ишь ты.
— Мироша, да он без того растаял. Посмотри, лужа только и осталась. Постой.
Но он бежал уже по лестничной площадке, преодолевая пролёт за пролётом, сверкая голыми пятками в домашних тапочках.
Вылетел в серый ветер: промозглый, сырой, дикий. Бьющий наотмашь. Безжалостно, громко, со свистом. Не разбирая куда — в лицо, в живот, в ноги. Бросающий, толкающий, подминающий под себя. От Безбородова только брызги полетели, когда он шмякнулся всей своей разгорячённой неуклюжестью на посыпанную песком мокрую тротуарную плитку.
— Жу-жу-жу-ки. Вот жуууууукиииии!
Хулиганов и след простыл.
Тёмные развалины снежного городка, казалось, тоже уплывают вдаль, насмехаясь над неуклюжестью главного своего строителя, который никак не мог встать на ноги. Кто-то подал ему руку.
— Я начинаю опасаться за собственную репутацию. С такими темпами, уважаемый, ты скоро отнимешь у меня лавры Бармалея. Эко от тебя хулиганьё шарахнулось. Прогрессируешь.
— Такой городок был. Всем двором строили. А эти…
Талые тротуарные воды несли по белой бороде Безбородова рой жёлтых песчинок, стекая ручейками за пазуху. В сиреневой шевелюре застряло чёрное воронье перо.
— Он и без них бы растаял. Погодка-то штормовая. Прогноз по первому каналу до самого Нового года дожди да слякоть пророчит. Атлантический циклон — не хухры-мухры. Готовь резиновые сапоги, сосед. Не прогадаешь.
— Нет у меня резиновых сапог. Нам, Морозам, не полагается.
Растерев песок по лицу, Безбородов заметил вдруг, что Бармалей Петрович сегодня не отягощён одиночеством. Что он находится в чудесной компании женщины средних лет, обладающей прожигающей насквозь ироничной улыбкой. Возникло чувство неловкости и стыда. На что сосед тут же среагировал.
— Вы не знакомы? Жанна Альбертовна, моя дальняя родственница. Приехала погостить на недельку.
Безбородов не стал целовать протянутую руку в белой перчатке, даже дотрагиваться до неё не стал. Тряхнул шевелюрой, уронил перо и коротко представился.
— Безбородов. Мороз Безбородов.
Что-то в лице незнакомки показалось ему знакомым. Едва заметный штрих, почти неуловимый. Где-то ему недавно встречались эти большие круглые глаза. Где? Вспоминать не хотелось. Мирон подумал о Зое. Она сообщила ему сегодня, что уезжает на тренинги в столицу на несколько дней. Шеф отправляет перед повышением.
— Ты же отпустишь меня, Мироша. Всего несколько дней.
Конечно, он отпустил. И сказал, что очень рад за неё. Вот она бежит к нему навстречу, раскинув руки, всем видом выражая испуг и озабоченность.
— Мироша! Пойдём, ты же заболеешь. Горе моё луковое. Тебе срочно нужно согреться.
Он взял её за руку.
Из почтового ящика смотрели на них белые уголки новогодних желаний.
Через пять минут он вернулся с ключом, чтобы достать их. Уронил парочку, поднял, поспешил наверх. Азартное, оказывается, это дело — желания исполнять. Вызывает привыкание.
— Что он там про жука кричал? Узнал меня? Завтра жаловаться придёт. Влетит мне теперь! — Колька Жуков ныл на бегу, перепрыгивая через скамейки, огибая детские качели и мусорные баки.
Остановились у строительного забора. Отдышались. Клюев похлопал друга по спине, сбивая снежные хлопья.
— Не боись, Колян! Этот не пойдёт. Деды Морозы не жалуются.
— Так это он тебе айфон подарил? — глаза Жукова округлились. — За что же мы его тогда так?
— А чтобы не думал, что я ему теперь чем-то обязан. Валерка Клюев — сам себе хозяин. Его айфонами не купишь.
— Зачем брал?
Вопрос повис в воздухе, перемешался со снегом, растаял.
Утром за входной дверью Безбородова ожидал новый сюрприз — большая кривая сучковатая палка с завитым корнем вместо набалдашника. На один из корешков была прикреплена записка с печатным текстом: «Посох Деда Мороза. Осторожно: волшебный! Простому люду в руках более трёх мгновений держать не рекомендуется — обращает в кусок льда. Производитель ответственности за побочные эффекты не несёт. Срок эксплуатации — вечно».
— Всё шутите!
Взял посох, повертел в руках, покрасовался в зеркале.
— Всё, Безбородов. Отныне ты не простой люд, а сказочный персонаж. Сущность! Ага. Обхохочешься.
Однако идея сама по себе грела душу, если такое определение уместно для Деда Мороза.
Днём он проводил Зою на поезд, смахнул слезу и погрузился в работу. Два дня раздавал счастье налево и направо. Одним оно приходилось впору, другим оказывалось велико настолько, что они не знали, что с ним делать, терялись и даже пытались вернуть обратно. На третьих оно не налезало. То есть они и без того жили в счастье, и лишний айфон не имел для них никакого значения. Зачем они его просили? Наверное, затем, почему мы покупаем второй или третий телевизор. От жадности. Во втором и третьем случаях Безбородов всё оставлял на усмотрение родителей и уходил, не требуя благодарностей. Впрочем, в первом случае благодарности ему тоже были малоинтересны. Он ждал другого — дружбы. Всеобщего обожания.
Через два дня на первой ёлке одиноко болтался жёлтый шарик. К этому времени Безбородову при встрече уже вовсю тянули в приветствии руки малознакомые личности разных возрастов, заискивающе заглядывая в глаза, тёрлись рядом и ходили по следам стайки подростков. На третий день возле его подъезда стали собираться фанаты. На четвёртый — позвонил шеф.
— Не слишком ли вы разошлись, Мирон Кузьмич? Бухгалтерия жалуется, что вы решили пустить по свету основных наших спонсоров.
— Всё в пределах выделенных лимитов, шеф.
— Хорошо. Я вам верю. Тем более мне звонили с телевидения и не только. О вас начинают ходить легенды. Впрочем, о нас тоже.
— Вы же знаете, шеф, я плоть от плоти нашей компании.
— Ну-ну. Сегодня подойдите ко мне в кабинет к двенадцати часам. Есть разговор.
— Обязательно буду, шеф.
— Я надеюсь.
Мелкий дождь за окном, как ни старался, не мог помешать собравшимся скандировать высокохудожественные образцы современной народной поэзии:
И ещё в том же духе. Детская робость и смущение овладели Безбородовым на выходе из подъезда. Перед тем как зачерпнуть первую поварешку славы, он притормозил у двери, вытер пот со лба, попытался выровнять дыхание и закашлялся. Сел на нижнюю ступеньку, зажав посох между ног. Задумался.
— Чтоб вас всех!
— Удача не покинула!
Слабоумный улыбчивый Егорка беззубо лыбился ему, раскачиваясь на носках на нижней ступеньке. Шевелил бровями.
— Мне кикимора моя давеча поведала, что, дескать, у нас в подъезде настоящий Дед Мороз объявился. Не поверил я, взял грех на душу. А теперь вот радостно мне и привольно, и сердце поёт соловушкой, того и гляди, вылетит. Ждали мы вас! Добро пожаловать, так сказать, и волшебство в радость, так сказать.
— Да я не то что бы…
— Все мы здесь не то что бы. Однако, нужно быть честными, оно и здесь ничего. Везде люди живут.
Жизненный туннель Мирона Безбородова, ещё недавно бывший тесной скользкой червоточиной без изгибов и поворотов, расширился вдруг до размеров стадиона с одним выходом во двор. Сны, явь и навь перемешались в нём и переплелись настолько, что реальность перестала казаться прочной. Время вдруг притормозило и почти замерло, едва поскрипывая шестерёнками. Ошмётки разума отказывались соединяться в единое целое, язык повис во рту безмолвной тряпкой в поисках правильных формулировок для вопроса.
— А я гляжу, ты сам ещё ни того-этого, всё бочком-бочком, а в полный рост никак не развернёшься. Али боишься могущества своего? Не боись. Лови момент, Морозушка. Чем к Новому году ближе, тем мощи в тебе больше. А как через верхушку-то перевалим, так она на убыль пойдёт. К весне, глядишь, человеком станешь. Нам-то хуже будет. Для нас с кикиморой моей все дни рабочие — что зима, что лето, без разницы.
— Чтоб вас всех!
— Удача не покинула!
— Егор, вы серьёзно думаете, что я настоящий Дед Мороз?
— А какой же? Пароль и отзыв знаешь. Посох, опять же, у тебя волшебный.
— Как волшебный?
Поднявшись резко, он едва не уронил палку на сумасшедшего Егорку, чем напугал его ужасно, до дрожи в коленях.
— Ай! Ну тебя! Заморозишь же, окаянный. Пойду я, прощевай.
— Постой!
Но сосед как появился из ниоткуда, так туда же и убыл без всякого видимого следа. Даже запаха от себя не оставил. Безбородов открыл глаза. Он сидел на верхней ступеньке, волшебный посох стоял рядом — у стены.
— Уснул, что ли? Ну ты даёшь, Мирон Кузьмич. Сходил бы к врачу, анализы сдал, проверился. Может, таблеток каких прописали бы тебе или укол сделали. Пока не поздно.
Поднялся, осмотрелся, поправил шапку, взял посох, вздохнул тяжело и вышел из подъезда. Шестерёнки времени заскрипели веселее и громче.
— Здравствуйте, друзья!
Ему так хотелось называть их друзьями — азартных, разгорячённых, крикливых. Хотелось, чтобы одиночество исчезло окончательно и больше никогда не возвращалось. Да, многое изменилось в последние дни, но душа обновлялась медленно, нехотя выдавливая из себя старые привычки. Душа привыкла к грусти.
— Друзья, вы меня разорвёте на тысячу снежинок. Осторожнее, я не ледяной человечек, я настоящий. Живой.
Да, многое изменилось. Но Зоя уехала, собака ушла, и он снова один. Впрочем, Зоя и собака — это нечто особенное, почти волшебное. А хотелось простой человеческой дружбы. Хотя, сказать по правде, это была его версия. Оправдательная. Что на самом деле творилось в голове Безбородова, можно только догадываться.
— Эй, эй! Чтоб вас всех! А ну разойдись! Заморожу!
Он выставил посох вперёд. Они засмеялись, но круг раздвинулся.
— Подари айфон, дедуля!
— Айфон хотим. Очень-очень хотим!
Он поднял посох над головой и сверкнул глазами.
— Друзья. Я не раздаю айфоны просто так. Вам нужно написать письмо с новогодним желанием. И если достойны подарка — вы его получите. Иначе волшебство не действует.
Народ пригорюнился! Толпа выдохнула и замолчала. Вдруг худенькая девочка в голубеньком плащике и розовых сапожках то ли вскрикнула, то ли прошептала нарочито громко:
— Мы тебя любим!
— Мы в тебя верим! Верим в то, что ты настоящий, — поддержала подругу веснушчатая блондинка со смешными косичками.
— Поэтому мы здесь!
— Поэтому мы с тобой!
— А мне вообще не нужен айфон, и подарок никакой не нужен. Я просто настоящего Деда Мороза хотел увидеть. А то все вокруг говорят, что он — выдумка. А я знал, что он существует. И ждал. Всю жизнь ждал, с самого рождения.
Это шустрый малец в плюшевой шубке, мокрой от дождя, подал голос и подошёл ближе. Безбородов погладил его по макушке и прослезился.
— Да, мы все верим в тебя. А другие верят в компанию «Три шара». Они теперь у офиса выпрашивают себе подарки.
Толпа колыхнулась, взволновалась маленьким озером, перемешалась, задвигалась. Кто-то сделал первую фотографию. Его поддержали остальные. Безбородов фотографировался с каждым, бравируя зубастым ртом, окладистой бородой и волшебным посохом. Улыбался, смешно хмурился, раздувал щёки и морщил нос. Увлёкся и чуть было не проворонил время встречи с шефом.
— Ай-яй! Погибаю! Погибаю, друзья! Опаздываю на большое совещание волшебников. Простите, извините, будьте любезны.
Словно ветром его сдуло. Только что был — и вот нет его.
— У-у-у-у-у-у-у-у! — зашумела толпа, — настоящий волшебник!
А то какой же!
В тот же день, но тремя часами позже, в местном центре страстей и знаний, то есть в средней школе номер семь, встретились Валерка Клюев и Маша Ромашкина. Тяжело не встретиться, если учишься в одном классе. Как это ни удивительно, но счастливых обладателей айфонов от Деда Мороза в классе не прибавилось. Нет, естественно, письма с пожеланиями написали почти все, поэтому томились в нервном ожидании чуда. Завидовали с особой нервозностью и внутренней ожесточённостью. Яростно завидовали, на всю катушку.
— Пожалуйста, пожалуйста. Смотрите сколько угодно.
— Ух ты! Селфи можно сделать?
— Пожалуйста, пожалуйста.
Внутри Ромашкиной клокотали тонны вулканической лавы, грозясь вот-вот перевалить через кратер и испепелить собравшихся в космический пепел!
«А-а-а-а-а-а! Что ж ты делаешь, как ты держишь, куда давишь? Что же ты неуклюжая-то такая, кто тебе руки выстругал и почему не туда приделал? Неумехи, неудачники. Осторожно! Боже мой, нельзя же так!» — и никаких других мыслей. Попробуй спрятать их за милой улыбкой и лёгким беззаботным взглядом.
— Смотрите, не жалко. Ни капельки.
Клюев дремал на задней парте, одним глазом наблюдая за происходящим. Знал, что она подойдёт, и не ошибся.
— Почему Валерочка сегодня такой тихий? Всю ночь алгебру учил?
Будь ты хоть из железа, при звуке голоса любимой девушки размякнешь и развалишься, как снежная крепость под дождём. Невероятным усилием воли Клюев сдержал трепетания влюблённого сердца. Открыл глаза.
— Учил! Допустим.
— Первый раз в жизни?
— Когда-то же нужно начинать.
— Смотри, чтобы не было поздно.
— Учиться никогда не поздно, Ромашкина.
— Ну-ну! А что телефоном не хвастаешься? Или расколотил уже о чью-нибудь голову? У тебя ничего долго целым не бывает.
— Мне и старого достаточно. В игрушки я не играю, в интернете не сижу. Зачем мне ваш айфон?
И он достал из кармана потрёпанный жизнью допотопный телефон-раскладушку. Положил перед собой на парту. Прищурился, наблюдая реакцию класса, — вздох ужаса и выдох разочарования. Тишина! Только стук дождя об окно, нервное сопение Кольки Жукова и уплывающая к своей парте красавица Маша. Словно бригантина.
— Я его маме подарил. Ей нужнее.
Красавица вздрогнула, споткнулась и чуть было не уронила своё главное сокровище на пол. Сдула чёлку с глаз, зацепилась за парту, ойкнула и опустилась на своё место напротив стола учителя. Все расселись в ожидании урока, одобрительно поглядывая на Клюева. Он снова победил. Оставалось закрепить победу.
— Да и ни к чему он мне. Завистников много. А зависть дружбы не прибавляет. Так ведь, Колька?
— Во мне зависти нет. Не приживается.
— Верю, — и почти шёпотом уточнил: — А чего такой грустный?
— Да так…
Как так Жуков не объяснил, Клюев не настаивал. Мгновения триумфа лучше проводить в тишине и не засорять их лишними разговорами. Можно ещё начать раскачиваться на стуле, закинув руки за голову. Ловить за синие хвосты пугливых птичек своей мечты: «Цап-царап!» Можно! Пока стул не опрокинется, и ты не свалишься на пол под весёлый хохот одноклассников и осуждающий взгляд учителя.
— Клюев! Иди к доске.
И ответить на твёрдое «хорошо». Впервые в жизни. Оказывается, можно! Кто бы мог подумать.
— Ну ты даёшь!
Почесал нос Колька Жуков и громко чихнул. Но это уже после уроков, когда все почти разошлись по домам. И добавил:
— Прямо Ломоносов доморощенный.
— Сам ты Ломоносов! Я Клюев!
— Факт известный. А я Жуков.
— Ты скажи, брат Жуков, почему смурной такой? Где твоя жуковская смешливость? Или Дед Мороз приходил жаловаться? Так наплюй!
Колька снова чихнул и почесал нос.
— Мороз нормальным мужиком оказался. Зря мы его того… Теперь как-то стыдно даже.
— Так что случилось-то?
— Бармалей!
— Бармалей приходил? Ну-ка, ну-ка! Никогда бы не подумал.
Усевшись на низенькую скамеечку у раздевалки, они разглядывали орнамент на стене напротив: человек, улетающий в космос, махал им рукой и улыбался. Жукову в космос не хотелось, его вполне устраивала земная жизнь. Но иногда он терял нить событий и уходил в себя, пытаясь решить очередную головоломку.
— Не Бармалей! Его новая знакомая или дальняя родственница. Некто Жанна Альбертовна. Наговорила родителям всякой гадости. Как я жаб да лягушек у папы на работе краду и не только. Откуда она знает? Никто не знает, а она знает. И ещё папе пригрозила, что на него в суд подаст за жестокое отношение к лягушкам. А при чём тут лягушки? Дались они ей!
— Жанна Альбертовна, говоришь?
— Ага! Зашла такая вся расфуфыренная и прямо с порога: «А вы знаете, что вырастили негодяя?»
— Так и сказала?
— Ага! Говорит: «Он у вас не просто негодяй, а негодяй отборный, элитный, всем негодяям негодяй. Потому что живодёр и охальник. Недавно добропорядочную жабу из хорошей семьи в почтовый ящик засунул. Тем самым обрёк её на мучительные телесные страдания, не говоря уже о страданиях духовных».
— Что, так и сказала: «Добропорядочную жабу из хорошей семьи?»
— Ага. Говорит: «Хотя, я понимаю, что яблонька от яблочка недалеко падает. Папуля в институтах на животных страх нагоняет, а сынок по близлежащим кварталам самоутверждается посредством хулиганских выходок и всяческих прочих мерзопакостей».
На громкий стон Клюева обернулась техничка тётя Клава, отставив швабру в сторону. Она даже испугалась, не случилось ли беды с катающимся по полу, стонущим и хрюкающим мальчиком. Испугалась и побежала, нагнулась, всмотрелась и всплеснула руками.
— Ах, сорванец! Напужал-то как! Думала — помирает, а он рогочет. Чтоб тебя! Доведёте до инфаркту, ироды.
— А я что, — моргал нервно Жуков, — я ничего!
— Мер-мер-мерзо мерзо-па-пакостей… до-добро-по-порядочной жа-жа-жабы… ду-ховные стра-стра-да-да-ния…
Валяния Клюева затягивались. Тётя Клава махнула рукой и ушла к ведру, Жуков завис в созерцании происходящего, не зная, смеяться или плакать. Кажется, ничего смешного не сказал, а Валерка по полу катается. Не великий повод для обиды, но всё же как-то не очень приятно. Друг всё-таки.
— Ой, не могу! Ну ты насмешил, Жук! Умеешь ведь, когда захочешь. Чуть живот не надорвал. Сам придумал галиматью эту несусветную или прочитал где?
Заползая на скамейку, Валерка размазывал слёзы по лицу и пытался отдышаться. От истерического хохота в него вселилась икота и всеми силами теперь рвалась наружу.
— Вспоминаить хто-та! — тётя Клава полоскала тряпку в ведре и укоризненно кивала головой. — Дома небось ждут вас, а вы под скамейками валяетесь, сорванцы. Будь я ваша мамка, вы бы у меня — ух!
Она выжала тряпку в ведро, скрутив её до звонкого хруста.
— Ничего я не придумал. Как было, так и рассказал. Слово в слово.
Колька всё же решил обидеться: оттопырил нижнюю губу и сморщил нос. Насупился.
— Да ладно! Верю. Но тогда у нас появляется боевая задача — узнать всё об этой самой Жабе Альбертовне. И, при необходимости, проучить. Пойдём. Засиделись мы в школе. На свободу пора.
— Пакости делать я больше не хочу. Хватит с меня Мороза.
— А кто сказал про пакости? Про пакости никто не говорил. Идём?
— Идём. До свиданья, тётя Клава!
— До свидания, голубчики. Шапки наденьте, макушки смёрзнут! И не скачите антилопами. Склизко на улицах, хоть ползком ползи. Лапы сломаете или поубиваетесь все. Мамок расстроите.
Клюев икнул. Жуков шмыгнул носом. Школа выдохнула и отпустила их на волю. До завтра.
— Очень интересно, но ничего не понятно.
Стоя под козырьком подъезда, облокотившись на дверь подвала, он слушал щебетание Зои и внутренне таял. Потому что только сейчас услышал, как её голос похож на голос его мамы. В последние годы маминой жизни он большее время общался с ней по телефону.
— Дурак! Недообнимал, недоцеловал, недоговорил. Как же я люблю тебя, ма!
— Что ты шепчешь, я ничего не слышу, Мироша. Здесь очень шумно. Столица! Ни одного тихого уголка. Власть толпы и вечного шума.
— Я говорю, люблю тебя. Приезжай скорее. Соскучился. Хожу соскученный, пугаю людей.
— Я скоро приеду. Совсем скоро — осталась неделя. Всего неделька. Поскучай недельку, потом вместе раскучиваться будем.
— Так, говоришь, интересно тебе?
— Да! Но ничего не понятно. Ты потом мне растолкуешь, хорошо?
— Обязательно. Приедешь, и сразу начну растолковывать.
Она запиликала, запищала синичкой на той стороне. Снова заговорила маминым голосом. Он впервые долго и часто общался с Зоей по телефону, поэтому сходство голосов было так явно.
— Ничего не натвори там до моего приезда, Мироша. Держи себя в руках! Хорошо? Дай слово.
— Хорошо, Зоя. Не беспокойся. Руки у меня крепкие, ты знаешь.
Её смех размягчал сердце и лишал стремления к действию. Но его до конца взведённая внутренняя пружина не желала долго находиться в состоянии сжатия. Перед важными встречами или разговорами это совсем не удивительно. Встреча с шефом казалась Безбородову важной.
— Пока! Нужно бежать. Тренинги начинаются. Люблю, люблю, люблю.
— И я тебя.
Гудки… Часто от человека, кроме гудков, ничего не остаётся. Безбородов снова вспомнил о маме, отогнал грустные мысли, запутавшиеся в воспоминаниях, одел рукавицы, дунул на посох и побрёл в сторону центральной площади.
На подходе стали попадаться люди, замирающие в восхищении, аплодирующие и даже падающие в обморок при виде главного городского волшебника. Например, одна дама внушительных габаритов, плюхнулась прямо в лужу. А при попытке Безбородова помочь, вцепилась в него мёртвой хваткой с криками: «Попался, голубчик! Никто не уходил, и ты не уйдёшь». Даму удалось отцепить только обещанием подарить айфон к Новому году и применением всей полноты силы обаяния. У входа в офис напротив друг друга собрались две толпы, готовые броситься друг на друга. Одна стояла под лозунгом: «Даёшь айфон в каждый дом», другая — «Дыра — в озоне, зло — в айфоне!» Попытка пройти между ними могла закончиться плачевно, поэтому Безбородов вошёл через чёрный вход, поднялся на лифте до нужного этажа и открыл дверь кабинета шефа ровно в двенадцать ноль-ноль.
— Разрешите войти.
Шеф поднял голову и долго всматривался в вошедшего.
— Ну-ну!
Безбородов молчал. Потом снял шапку, чем заставил шефа откинуться в кресле и замереть с открытым ртом. Наконец он жестами показал на стул и пробормотал что-то невнятное, словно вспоминал слова, которые точно знал, но забыл.
— Ну-ну! Ну и ну! За неделю с небольшим вы основательно поистрепались, Мирон Кузьмич. Как у вас это получилось?
— Работаю, шеф! Можно сказать, без продыху.
— А я вам, что велел? Я вам велел отдыхать. А почему я это велел? Правильно, потому что психика у вас — никакая, мягко говоря. А вы что делаете? Вы, похоже, решили с психикой своей разобраться окончательно, раз и навсегда.
— Нет, с психикой у меня как раз всё в порядке, шеф. У меня появились друзья и смысл существования вне офиса. Одиночество, опять же, не мучает.
— Вы хотите сказать, что всё вот это — акт психологической разгрузки? Тогда я вынужден попросить вас не проявлять фанатизма. Оставьте в себе хоть немного от старшего клерка Безбородова. Он был не так плох, поверьте.
— Спасибо, шеф. Я постараюсь.
— Хорошо, а теперь к делу.
— Весь во внимании.
— Реклама вам удалась на славу. Заказы на ёлки уже окупили понесённые затраты. Наш спонсор тоже не в накладе: продажи айфонов возросли. Вы — гений маркетинга! Я рад, что не ошибся в вас, Мирон Кузьмич. Но теперь от нас требуется закрепить достигнутый успех. Вы готовы?
— Что от меня требуется?
— Вот расписание: телевидение, радио, редакции газет и журналов, где вас ждут в ближайшие пять дней.
— Ого! Внушительный список. Так времени для чудес не останется.
— А вы попробуйте совместить. Вы же умный человек. Можете взять ещё одну ёлку с десятью шарами.
— Две!
— Хорошо. Кстати, почему вы дарите только айфоны?
— Больше ничего не просят. Сегодня, кроме айфонов, людям ничего не нужно.
— Остальное всё есть?
— Видимо.
— Ну-ну. Хорошо жить стали. Значит, покупательная способность населения растёт, а это нам на руку.
Шеф почесал затылок, осмотрел Безбородова ещё раз, хмыкнул под нос, поднял вверх указательный палец, хитро сощурился.
— Не можете же вы, Мирон Кузьмич, в таком виде по телевидениям бегать. Есть у меня для вас подарочек. Вот, возьмите.
Он выдвинул из угла картонную коробку.
— Что это?
— Посмотрите.
В коробке лежал костюм Деда Мороза. Не ширпотреб, не бумажная дешёвка, а настоящий, солидный, подбитый мехом, утеплённый внутри и снаружи: полушубок, штаны, валенки с калошами, шапка и прочие прибамбасы.
— Пользуйтесь, Мирон Кузьмич. Вы теперь — лицо компании. Кстати, в общем списке есть фотостудия. Зайдите и сфотографируйтесь на билборды. Развесим вас по городу.
— Никогда меня ещё по городу не развешивали. Спасибо, шеф. Постараюсь висеть ровно, не скособочиться.
— Да уж постарайтесь. Можете переодеться, я оставлю вас одного. Десять минут хватит?
— Вполне.
Кто видел хоть раз в жизни настоящего Деда Мороза, тот легко представит себе старшего клерка Безбородова в новом его обличии. Именно таким он вышел через центральное фойе блестящей офисной многоэтажки. Вышел прямиком в народ, ни на секунду не задержавшись на лестнице. Прошёл сквозь открытые рты и восторженные взгляды и скрылся в ближайшем дворе, будто призрачное видение, по нелепой случайности выпавшее из открытой книги русских народных сказок. Ещё пару минут никто не шевелился. После чего робкая рябь пронеслась по толпе, притащив за собой рокот недоумения.
— Это он?
— Он!
— Он будто вышел из моего детства. Такого не может быть.
— Бежим за ним!
— Ловите его! Ловите!
Волнение общества достигло штормовых отметок. Тяжёлая волна покатилась по центральной площади, сметая всё на своём пути, вспучиваясь и выплёвывая пену.
— Вот он! Смотрите, вот он! Вон, видите! Ловите его, ловите!
Однако попался совсем другой Дед Мороз — молодой, худой и безбородый. Он отбивался как мог, таращил глаза и клялся, что не обладает природным даром производить айфоны из воздуха. А если бы обладал, то не стал бы за копейки подрабатывать Дедом Морозом в родном ТЮЗе. Волна исторгла его из себя, как морскую капусту, и покатилась дальше, делясь на части, разбиваясь на фрагменты, растекаясь и мельчая. Пока совсем не исчезла.
Безбородов зашёл по двум адресам, осчастливил детей желанными подарками. Остаток дня фотографировался, улыбался, давал кому-то интервью, восторгался спонсорами и компанией «Три шара». Игрушечная наигранность происходящего не мешала ему чувствовать себя нужным. Внутри него пели птицы, порхали бабочки, звонили айфоны. Белое поле судьбы сверкало в искусственном свете прожекторов, софитов и вспышек фотоаппаратов. Казалось, весь мир просился к нему в друзья, и он охотно раскрывал ему объятья. Правда, шагая навстречу миру, как-то умудрился пропустить несколько звонков от Зои. Но, что значит такая малость в сравнении с обретаемым чудом.
— Перезвоню.
Перезвонил вечером, сидя у окна, наблюдая бег дождинок по стеклу.
— Привет!
— Что случилось, Мирон? Что ты снова натворил?
— Чудо! Очередное чудо!
— Мироша, айфоны закончатся, а мы останемся. Чудо — абстракция. Мы — настоящие.
— Я ненастоящий. И всегда был ненастоящим. Одно время думал, что стал настоящим, но ошибался. Ты знаешь, что я вырос в детском доме? В искусственном мире с искусственными радостями и бесконечной печалью.
— Мироша.
— Зоя! Настоящие дети жили за забором. С мамами и папами. Дышали настоящим воздухом, праздновали дни рождения и Новый год.
— Мироша, я сейчас приеду. Я уже выезжаю, Мирон.
— Я запрещал себе мечтать, но на небесах случился какой-то сбой. Я стал нужным. У меня появилась семья. Странная случайность.
— Мирон, я еду. Зачем я оставила тебя одного. Я еду.
— Да, мы ехали. Я помню, папа за рулём, мама рядом, а я дремал на заднем сиденье. Мне даже снился сон. Не помню о чём. Помню страшный скрежет и удар: «Бух!» Когда я проснулся, вокруг сновали только люди в белых халатах. Меня обследовали и заключили, что я совершенно здоров. Правда, снов с той поры я почти не видел. Или они проскальзывали сквозь меня, не оставляя следа.
— Мирон! Мирошечка…
— Папу не спасли, а мама лежала в коме. Долго лежала. Мне пришлось переместиться на другую сторону забора. Счастье часто заканчивается неожиданно.
Короткие гудки перемешались с холодными каплями дождя и потекли по щекам, царапая кожу, исчезая в хитроумных лабиринтах седой бороды.
— Холодно. И очень не хватает твоего кофе, Зоя.
Грусть — штука странная. Кажется, всё у тебя хорошо, чудесно, как никогда. Впереди маячит большая слава. И неземная любовь уже пророчит счастливое семейное будущее. И новые друзья обивают пороги. И шеф сменил гнев на милость. И дикие банды подростков-головорезов больше не донимают своим вниманием. Всё хорошо. Всё замечательно. Но приходит грусть, поднимает песок памяти со дна твоей души и застилает свет. Попробуй-ка усни.
Безбородов пытался: ворочался с бока на бок, обнимал плюшевого медведя, менял подушки, скидывал и натягивал одеяло, листал фотографии в телефоне, просматривал последние новости, ходил из комнаты в кухню и обратно, сидел у окна и смотрел на дождь. В конце концов ему всё надоело. Нацепив парадный костюм Деда Мороза, вооружившись посохом, он вышел во двор.
— Дед Мороз я или нет? Настоящий? Сейчас проверим.
В самом центре двора, где недавно возвышалась снежная крепость, он ударил посохом о мокрый асфальт.
— Хватит, небо, слёзы лить! Яви людям чудо чистоты и нежности: покрой землю белым снегом. Да будет так, или я не Дед Мороз!
Ничего не изменилось. Он стучал ещё и ещё, вглядывался в темноту, будто действительно верил в собственную силу. Вслушивался в завывания ветра. В доме напротив засветились окна. Залаяла собака. Ей ответила другая.
— Или я не Дед Мороз? Не Дед Мороз… Что со мной не так?
Никто ему не ответил. Далеко-далеко, за холмом, прогрохотал поезд, и снова подумалось о Зое: сорвалась среди ночи, едет к нему, волнуется. Любит…
— Ты идиот, Безбородов! Заставляешь родных людей нервничать и переживать.
Вернулся домой, бросил комом парадный костюм в угол, сидел на кухне, перечитывал письма.
— Айфон, айфон, айфон! Будет вам айфон.
Две новенькие ёлочки поблёскивали на полу разноцветными волшебными шарами, готовыми производить чудеса.
— Мама! Интересно, что загадала бы ты?
Мама! Воспоминания о времени, проведённом с ней, стали украшением его жизни. Его детдомовские друзья-товарищи никогда не испытывали ничего подобного. Им не выпало шанса узнать, что значит жить в настоящей семье настоящим мальчиком. Мирон знал. И жил.
Когда она вернулась, ему едва исполнилось шестнадцать.
— Мама…
Он так и уснул за столом, уткнувшись лицом в ворох почтовых конвертов и тетрадных листков. Спал и не видел, как прекратился за окном дождь, и заплясала у форточки та самая единственная снежинка. И пошёл снег: белый, чистый, почти невесомый. Как память о маме.
Пока Безбородов черпал славу половником, раздавая интервью и автографы перед объективами камер, два неразлучных друга сидели в засаде. Ждали.
— Идут!
Клюев шлёпнул Жукова по спине и пригнулся, будто боялся, что его увидят и разоблачат. Опытный сыщик всегда должен соблюдать осторожность.
— Где?
Нет, кому-то до опытного ещё ой как далеко. Валерка даже языком прицыкнул, когда Жуков вытянулся по струнке диким степным сусликом в поисках объектов слежения.
— Тише ты! Чего дёргаешься? Вон они, голубчики, по лужам шлёпают к остановке.
— А, вижу, — нагнал на себя безразличия Колька и зашептал, — упустим. Надо ближе подобраться.
— С другой стороны дома обойдём, чтобы не заподозрили чего. Пошли.
— Ага. Побежали.
Бармалей Петрович и Жаба Альбертовна уже сидели в автобусе, когда юные следопыты сходу запрыгнули в переднюю дверь.
— Вон они, видишь?
— Да вижу, вижу. Чего ты опять задёргался? Всё хорошо.
— Не задёргался я! Просто ноги промочил. Хлюпает теперь.
— Ну и пусть хлюпает. У меня, думаешь, не хлюпает? Я не дёргаюсь. Терплю.
— Так и я терплю. Просто оно к носу ползёт. У меня всегда быстро ползёт.
— Что ползёт?
— Чих!
И он чихнул. Нет, сначала повёл носом из стороны в сторону, пытаясь сдержаться. Потом сморщился весь, согнулся, зажал нос руками, надулся пузырём и чихнул. Получилось протяжно громко и очень смешно. Клюев непременно засмеялся бы, если бы не миссия. Ситуация требовала серьёзности и максимальной скрытности. О последнем теперь можно было забыть. Миссия оказалась на грани провала. Кольку Жаба Альбертовна знала хорошо, даже домой к нему на досуге заглядывала.
— Прячься!
Толкнув друга на сидение, Валерка прикрыл его не особо могучей своей фигурой. Фигуры хватило. Ненавистный чих незаметно подобрался и к носу Валерки: засвербел, занервничал, зачесался. Зашаркал внутри ногами, завертелся, почуяв себя хозяином. Но настоящие герои не привыкли сдаваться без боя. Тем более невидной мелкой заразе, атакующей исподтишка. Жуков чихнул ещё раз, Клюев сдержался.
Бармалей вышел через одну остановку, Жаба Альбертовна проехала почти до конечной. Два отчаянных сыщика последовали за ней, осторожно преодолевая лужи, скрываясь за мокрыми, серыми от дождя и прожитых лет деревьями, торчащими вдоль дороги. Слежка — дело захватывающее, затягивающее целиком в воронку таинственности и азарта. Прицепилась, не оторвёшься, пока тебя не раскроют.
— Холодно! Заболеем же. А мне нельзя. У меня двойка не закрыта по литературе. Завалю четверть.
По мере отдаления от остановки и погружения в частный сектор нытьё Жукова становилось всё навязчивей и начинало раздражать.
— Не в лес же она идёт. Сейчас, посмотрим куда — и домой.
— А если в лес?
— Там не пролезть сейчас. Грязища по пояс.
— Да и здесь скоро по пояс будет. Грязища.
— Да ладно тебе, Жук. Мы же с тобой — огонь и воду. Что случилось? Сдрейфил?
В глазах Валерки Клюева мелькнула насмешка. Жуков шмыгнул носом, отвёл взгляд.
— Жутковато так-то. И темнеет уже.
— Не боись. Справимся.
Дома заканчивались. Три, два… последний: маленький, горбатенький, с покосившимся, словно погрызенным бобрами, забором.
— Если пройдёт мимо, я — домой. Прости, Клюв.
Она не прошла. Притормозила как-то неуклюже резко, поскользнулась, едва не сев в лужу. Удержалась. Выругалась. Открыла калитку.
— Подождём пять минут для порядка. И пойдём, так и быть.
Жуков совсем раскис. Но женщина вышла даже быстрее, чем через пять минут. Друзья едва успели скрыться за корявым тополем, затаиться и не дышать. Ишь, выскочила, будто поджаренная, побежала, полетела по лужам, аки посуху, не боясь поскользнуться и грохнуться в лужу. Колька было дёрнулся за ней следом, Валерка остановил.
— Погоди! Стемнело почти. Следить за ней смысла нет.
— И что?
— Что-что! Дом проверим!
По тому, как задёргался глаз у друга Николая, было понятно, что предложение его не особо обрадовало.
— Да, к подвигам ты сегодня явно не готов, напарник. Тогда постой на стрёме, я хоть в окошко загляну.
— Давай. Только быстро. Вдруг там есть кто.
— Вот и посмотрим, кто там есть.
Валерка шмыгнул лёгкой тенью за покосившуюся калитку. Одним движением преодолел расстояние от забора к дому, замер, прислушиваясь. Тишина. По всем приметам дом выглядел необитаемым. Да и весь посёлок не изобиловал жизнью — людей на улице они не встретили, свет горел всего в двух или трёх домах. Странное место, заброшенное. Не зря у Кольки поджилки трясутся. Сделал шаг на крыльцо и…
Тьма будто поймала Клюева в плотные сети, в один миг лишив ощущения пространства. Дом, улица, земля и небо перемешались и выстроились вновь в совершенно ином, непонятном человеку, порядке. Казалось, что кусок забора уходит в оконную раму, а корявый тополь, скрывающий за собой Жукова, упирается в крышу избушки. Холодная мгла залезла за шиворот, задвигала лапками. Что-то больно ударило по колену.
— У-у-у-у-у!
Некто скользкий и мерзкий выполз из-под крыльца и направился в сторону человека, лениво позёвывая зубастой пастью. Хотелось кричать, но голос потерялся внутри и не желал выходить наружу.
— Мама!
Клюева повело. Он заскользил с крыльца в образовавшуюся под ногами тёмную яму, но в последний момент уцепился за обледеневшую ветку тополя, потянулся вверх…
— Ты что, Клюв, потерялся в темноте? Упёрся носом в забор, руками машешь. Я тебя и вытянул. Что случилось-то?
Не знал Валерка, что так можно радоваться сопливому носу друга, уткнувшемуся тебе в лицо.
— Пошли отсюда.
— Пошли. Я тебе сразу сказал: «Пошли». Жутковатое место.
— Не то слово!
— Увидел кого? Расскажи! Ты что белый, как мумия?
— Замёрз. Никого не видел. Пусто там. Совсем.
Предательски постукивали зубы и подрагивала верхняя губа. В автобусе немного согрелись, успокоились. На подходе к дому то молчали, то смеялись без причины. Никто больше не вспоминал ни о Жабе Альбертовне, ни о спутнике её — Бармалее. Словно привиделись они и забылись. И весь этот день привиделся. Но кое-что осталось, кое-что важное. Засыпая, Клюев подумал, что зря подтрунивал над Колькой, когда тот боялся. Испугаться может каждый. Не каждый сумеет перетерпеть страх, остаться, и руку подать другу в самый нужный момент.
— Друг ты, Колька, настоящий друг, оказывается. Не поросячий хвостик.
С этой мыслью Валерка Клюев повернулся на правый бок и уснул, обняв уголок одеяла.
— Мироша… Мирошенька.
Хорошо сидеть у мамы на коленях, болтать ногами и есть арбуз, принесённый папой с городского рынка. Первый арбуз в этом году.
— Мироша…
Твои волосы чувствуют прикосновение маминых рук и обнимают их. На душе легко, тепло и вкусно. Сколько тебе — пять, шесть лет? Папа где-то рядом, совсем близко. Он отражается в мамином взгляде — большой и улыбчивый. Твои родители любят друг друга, и ты счастлив.
— Мироша, проснись… Люблю тебя. Сильно-сильно.
Шелестит листвой небо над головой, сочится мёдом летнее солнце, копошатся в жёлтых цветах красные в крапинку божьи коровки. И ты летишь, летишь игривым мотыльком и вылетаешь из сна, не понимая, что всё закончилось. Пытаешься вернуться, но дверца уже закрылась. И тебе остаётся надеяться, что сон повторится. Очень хочется, чтобы повторился.
— Мирошка, привет. Я приехала.
— Зоя? Зоя!
Ко лбу Безбородова прилип конверт. Отвалившись, он оставил после себя чернильный отпечаток: «Деду Морозу от…» Дальше — неразборчиво.
— Здравствуй. А я тут сплю ненароком.
— Совсем замучился? Загоняли тебя здесь без меня. Ты хоть ешь что-нибудь? Или одними чудесами питаешься? Тебе срочно нужна передышка. Тем более, ты в отпуске. Поедем со мной в столицу. На недельку.
— Что? В какую столицу, Зоя? У меня две ёлки, контрактные обязательства, телевидение, радио и прочая пресса. Я теперь себе не принадлежу.
— А мне? Мне ты тоже не принадлежишь?
Безбородов проснулся окончательно.
— Зоя! Зоинька, это моя работа.
— Не обманывай меня и себя вместе со мной. Это не работа, это идея фикс. Она сгрызёт тебя, как заяц капусту. Даже кочерыжки не оставит. Мне страшно.
— Зоинька…
— Ну что, Зоинька? Знаешь, как я переживаю за тебя. У меня мозг в голове переворачивается и прямо в темечко чем-то острым стучит, стучит, стучит. Гадости всякие нашёптывает. Я бросила всё на свете. Приехала.
Он прикоснулся лбом к её виску, скопировав чернильный отпечаток.
— Спасибо. Знаешь, у меня появилось много друзей. Они теперь везде.
— Я заметила. Друзья твои сумасшедшие у подъезда песни распевают и кричалки кричат. Как на футболе.
— Уже собрались?
— Они и не расходились. Настоящие друзья, пока подарок не получат, не уйдут. Насмерть стоять будут. Зубами цепляться.
— Не утрируй, милая. Возвращай мозг в исходное положение. Скажи ему, пусть успокоится и уберёт острые предметы подальше. Что там на улице? Дождь?
— Снег! Идеально белый, как твоя доброта. Дед Мороз ты мой ненаглядный. Разве можно таким быть?
— Снег? Снег!
Окно на кухне запотело и ничего не желало сквозь себя показывать. С внешней стороны на нём даже образовалась ледяная корка. Пришлось распахнуть его полностью, позволив бродяге ветру швырнуть в лицо Безбородова горсть холодных снежинок.
— Снег! Зоя, снег, ты понимаешь! Посох сработал, он — настоящий! Волшебный.
— Что?
Нет смысла сопротивляться, когда тебя кружит на руках по комнате твой любимый Дед Мороз.
— Пойдём! Спустимся к ним, Зоя. У тебя кофе с собой?
— Конечно.
— Замечательно, напоим их кофе. Расскажем сказку. Пожалеем. Пойдём.
Парадный костюм, холодный, мокрый и мятый, никак не хотел налезать на хозяина, грозясь порваться в самом неожиданном месте. Пришлось вернуть его на пол и накинуть на себя старую кожаную куртку.
— Идём, не в одежде суть.
— А в подарке. Кто бы спорил.
Полушубок Зоя пристроила на вешалку, штаны — на спинку стула, и вышла вслед за Безбородовым, прихватив термос и посох. «Дед Мороз, чтобы ни случилось, должен оставаться с посохом», — подумала она, закрывая двери.
Секта «Свидетелей Деда Мороза» действительно вела себя со всех сторон положительно, спокойно восхищаясь своим кумиром и парой десятков глаз выпрашивая желанный подарок. Но кумир поил адептов кофе, смеялся, хлопал по плечам и спинам, даже обнимал, но подарков не предлагал. Поэтому в глубине восхищения росло разочарование. Росло, пока не вырвалась наружу робким вопросом.
— Дедушка. А ты айфоны сегодня дарить будешь?
— Айфоны? Друзья, зачем нам айфоны? Хотите, что-нибудь ещё? Что-нибудь настоящее?
— Книгу, например, — вставила слово Зоя. Но на неё никто не обратил внимания.
— Сначала айфон, а потом можно и что-нибудь ещё. Но не обязательно. Мы ведь не эгоисты, чтобы подарки себе требовать.
— Да, нам айфона вполне достаточно!
— Вполне!
— Что мы зря стоим, что ли? Хотя бы по одному в руки можно и подарить!
— Хотя бы… можно… по одному…
Мир готовился утонуть в слезах и соплях обиды. Никто, кроме Безбородова, не мог спасти мир. Мирон верил в свою силу безоговорочно. А ещё ему категорически не хотелось терять друзей — он по-прежнему так называл попрошаек из секты «Свидетелей Деда Мороза».
— Вы все написали мне письма?
— Все, все, все…
— Тогда ждите. Я сейчас. Быстро.
Он вынес ёлку и осчастливил десятерых доселе несчастных. После чего каждый из них уткнулся в свой персональный айфон, развалив организованную толпу на отдельные элементы. Больше никто не пел и не кричал, никто не прославлял кумира и ничего у него не выпрашивал. Все эмоции из мира реального переместились в мир виртуальный, где нашли себе достойное прибежище.
— Друзья, давайте поговорим о…
— Всё, дедушка. Больше ты им не нужен, — передав Мирону посох, Зоя развернулась и пошла к подъезду.
Безбородов, держа посох на вытянутых руках, поплёлся следом.
— Зоя!
— Что, Мироша.
— Он волшебный. Его нельзя брать простому смертному. Это чревато непредсказуемыми последствиями.
— А если последствий нет, значит, либо я непростая смертная, либо посох липовый?
— Нет, посох настоящий. Он сегодня дождь в снег обратил.
— Значит…
— Значит, мы с тобой не от мира сего. Мы с тобой другие. Волшебники мы, понимаешь?
— Понимаю. Не от мира сего. Я давно знала. Этим ты меня не удивил, Мироша. Нисколечко.
— Поэтому ты просто обязана стать моей внучкой.
— Вот ещё. Ничего такого я не обязана.
В смущении Безбородова явилось столько непринуждённого обаяния, что Бумбошкиной стоило большого труда не засмеяться. И ещё захотелось вдруг вытянуть руку, ткнуть пальцем в розовеющий нос любимого волшебника, и громко, как в детстве, просигналить: «Би-би!» Проснулось и засверкало во взгляде девчоночье озорство. Совсем недавно, несколько лет назад, Зоя ещё играла в «Казаки-разбойники» с друзьями и баюкала кукол в игрушечной люльке. И она не выдержала.
— Би-би! Не хмурься. Тебе не идёт!
Мирон включился в игру не сразу, с задержкой в несколько секунд. Зоя ловила изменения в его лице, улыбаясь одними глазами.
— Мороз — красный нос!
— Ах ты! Волшебников за носы дёргать, да я тебе…
— Не догонишь, не догонишь!
Она взлетела по лестнице на следующий этаж лёгкой звенящей птичкой. Он загромыхал следом, пытаясь прыгать через ступеньку, а иногда через две.
— Стой, негодница! Не уйдёшь! Догоню! Заморожу!
Задорный смех звенел над головой, переливался, волновал сердце.
— Не догонишь.
Она остановилась у двери его квартиры. Он обнял её и прижал к себе.
— Попалась!
— Попалась. Разве я могла не попасться? Никак не могла.
— И я попался. Представляешь?
— Мы оба попались? Бывают же совпадения.
— Получается, что бывают!
Они вместе фыркнули и уткнулись друг в друга носами. Их глаза стали большими-пребольшими, просто огромными. Казалось, что её душа может запросто сходить на чай к его душе. Или наоборот. Над кончиками носов их души соприкоснулись — и миры объединились. Стало тепло и уютно.
В этот день он так и не облачался в Деда Мороза, на улице старался выглядеть незаметно. Они гуляли по городу, купили торт с сердечками и цветы для её мамы. Вместе с ней пили чай и кофе. Листали альбом с фотографиями. Вспоминали. Потом он проводил Зою на вокзал.
— Всего одна неделя, Мироша. Одна неделька — и я стану твоей Снегурочкой. Мы вместе будем поздравлять детей. Если к тому времени тебе это ещё не надоест.
— Целая неделя…
— Пока тебе есть, чем заняться.
— Есть.
— Только ты спи. И ешь. Не запускай себя, хорошо. Ты мне нужен здоровый.
— Я постараюсь. Возвращайся скорее.
Когда она расплющила нос о стекло с той стороны и помахала ему рукой, он нажал указательным пальцем на свой нос и грустно улыбнулся.
— Би-би!
Поезд тронулся, и пока не исчез из вида, Безбородов всё стоял на перроне, представляя лицо Зои в тёмном квадратном окне.
Утром следующего дня снег почему-то не прекратился. Летел вопреки прогнозу погоды, который обещал дождь почти до самого Нового года. Но что-то сломалось в небесной канцелярии или оттуда на землю забыли прислать откорректированные планы. А может быть, связь забарахлила, или связисты заболели тяжёлым недугом, категорически исключающим любую работу. Или… Да мало ли этих «или» в закромах у мироздания? Уйма.
Секта «Свидетелей Деда Мороза», по всем приметам, основательно пополнила свои ряды свежими адептами, чему немало способствовала вчерашняя благотворительная акция.
— Ну-ну! Сегодня ничего такого не будет. И завтра, и послезавтра, и в ближайшие дни. А потом подарки вовсе закончатся, и ты потеряешь своих друзей.
Ночью Безбородов пытался добывать айфоны из воздуха, вовсю используя волшебный посох. Посох категорически отказывался штамповать китайские гаджеты, оставляя без внимания все усилия владельца. Разве только выбоину в ламинате в прихожей отштамповал в трёх экземплярах. Потом начали стучать по батареям отопления разгневанные соседи, мечтающие выспаться перед началом рабочей недели. Имеют право.
Осталась одна маленькая ёлочка с десятью шарами — весь запас волшебства.
— Теперь — по шарику в день. Не больше. А там посмотрим. Глядишь, посохом научусь пользоваться, освою и другие волшебные приёмы. Или я не Дед Мороз?
Никто ему не ответил. Только утюг оставил дымящуюся ровную полосу на бархатных парадных штанах. Расшитые узорами валенки стояли у порога, требуя немедленного выгула. Шапка с полушубком, довольные собой, висели на вешалке. Ждали. Пора спускаться в червоточину и начинать движение. Пора жить.
В это время два закадычных друга Валерка Клюев и Колька Жуков, сидя на магистральной трубе отопления за городской баней, грызли семечки и вспоминали вчерашний день, вытаскивая из памяти не самые важные на первый взгляд воспоминания. Страхи и подозрения за ночь растворились во времени и потеряли былую остроту. Клюеву произошедшее на крыльце старого дома стало казаться обычным глюком, а Жуков и вовсе не признавал в самом себе никакой болезненной трусости. Предчувствие — было. А испуга до дрожи — нет. Клюев не настаивал. Колька сплюнул чёрную лузгу на белый снег, шмыгнул носом.
— Думаешь, глюк?
— Чего только во тьме не привидится. Сам знаешь.
— Это да! Мне иногда даже дома такие морды чудятся. Особенно, когда ужастиков пересмотришь. Лежишь потом в темноте, углы в комнате пытаешься разглядеть, на каждый шорох за окном вздрагиваешь.
— Я иногда сплю со светом.
— Во-во!
Колька снова шмыгнул носом, протянул другу жменьку семечек. Задумался и неожиданно сменил тему.
— А что у тебя с Ромашкиной?
— А что у меня с Ромашкиной?
— Любовь или война?
— Ну какая война? Я с девчонками не воюю.
— Значит, любовь. Понимаю.
Они одновременно сплюнули в снег и посмотрели друг на друга так, будто впервые встретились. Одним движением руки Клюев сдвинул Жукову шапку на нос, а потом шлёпнул по плечу, едва не сбросив с трубы.
— Что тебе понятно? Понятно ему.
Колька удержался, но спрыгнул сам. Сделал вид, что обиделся. Шмыгнул носом несколько раз к ряду.
— Ты чего? Я же тебе сочувствую, как другу. А ты…
— А что я?
Пришлось догонять.
— Ну прости. Был не прав.
— Да ладно.
— А ты тоже хорош. Лезешь со своими вопросами.
Примирительное молчание разбавлялось только звуком падающего снега.
И люди, и машины неожиданно притихли, оставив друзей наедине друг с другом.
— Семечек хочешь?
— Спасибо, у меня есть.
— А может быть…
— Что?
Оба шмыгнули носами почти одновременно. Снова уставились друг на друга горящими глазами, с одной идеей на двоих, о которой боялись сказать.
— Может, проверим ещё раз, что там у них под крыльцом? Глюк или хорёк какой.
— На хорька не похож. Больно мерзкий.
— Мерзкий глюк…
Посох должен работать, нужно только научиться им пользоваться.
Снег не валил огромными хлопьями, не застилал мир единой мокрой стеной, снег вёл себя вполне интеллигентно — медленно опускался отдельными резными снежинками. Некоторые из них рассматривали Безбородова сквозь окно, вертелись перед ним, демонстрируя Деду Морозу необыкновенную свою красоту. Кому, как ни Деду Морозу, оценивать её. Но в голову лезли мысли не о красоте. Там, на улице, у подъезда собралось немало народа. Но тех, кто вчера радовался подаренным айфонам, среди собравшихся не было видно. По дорожкам и тропинкам брели по делам, уткнувшись в мерцающие экраны гаджетов, большие и маленькие люди. Казалось, дай им возможность, и они запрыгнут в экраны целиком, навсегда оставив порядком поднадоевшую реальность. Жизнь настоящая, оказывается, запросто подменяется искусственной.
— Какой ты им нужен, Безбородов, — искусственный или настоящий? И нужен ли вообще? Пока у тебя есть чудо — нужен. Нужен!
Позвонила Зоя, разорвала логическую цепочку.
— Мироша! Я в столице. Доехала хорошо. Не беспокойся.
— А я на съёмку рекламы собираюсь. Я теперь главная рекламная фишка.
— Удачи тебе, самый лучший Дед Мороз современности. И самый любимый.
— И тебе.
Теперь он выходил из подъезда без лишних опасений. А ведь ещё недавно на каждом шагу его поджидали тысячи сюрпризов, способных испортить настроение на целый день. Сейчас о прошлом напоминала сиреневая шевелюра. Но она ему нравилась, как нравилась белая борода и весь новый облик целиком.
— Айфон, дедушка. Подари айфон. Подари!
К нему потянулись руки, но он пригрозил им посохом, засмеявшись то ли в шутку, то ли всерьёз.
— Уймись! Заморожу!
Руки убрались в карманы пальто и курток. И одной искусственной шубки.
— Ты супер! — кричали ему, — ты самый, самый! Мы верим, что ты настоящий. Мы верим в тебя.
— Спасибо, друзья, но я очень спешу. Честно. Подарок будет вечером одному счастливчику. Обязательно будет.
— Кому, дедушка? Скажи! Скажи!
— Сюрприз!
Стало неудобно ездить на автобусах и трамваях. Появились огромные билборды по всему городу, реклама на телевидении, в интернете, в газетах. Теперь все его узнавали и требовали подарка. Он отшучивался. Не всегда помогало. Люди умеют вести себя назойливо.
«Нужно попросить машину у шефа. По работе же, не для личного пользования», — эта мысль уже приходила ему в голову. Теперь она укоренилась и обжилась.
— Смотри, наш Дед Мороз с фанатами. Совсем его затюкали.
Колька кашлянул в кулак и втянул голову в воротник куртки.
— Так ведь, когда мы его тюкали, ему не лучше было.
— Не лучше. Каток зальём, нужно его пригласить в хоккей поиграть. Вратарь из него — что надо.
— Позовём. Чего не позвать.
Толпа проплывала мимо, ни на секунду не выпуская из себя доброго волшебника. Иногда он останавливался, разговаривал, шутил, обещал подарки. В общем — держался молодцом.
— Как думаешь, Валера, он настоящий волшебник?
— Сказки всё это!
— Как твой глюк? А если не сказки? Тогда можно было бы рассказать ему о Жабе Альбертовне. Вдруг он помог бы.
— Ага, пойди и расскажи, что ты лазаешь по чужим домам. Он тебе поможет замки взламывать. Иди-иди.
— Ну что ты, я же не об этом. Просто, если они все из сказки, то, возможно…
Приступ кашля накрыл Кольку и согнул пополам. Клюев несильно постучал его по спине, чтобы помочь.
— Семечкой подавился?
— Простыл, наверное. Холодно вчера было.
— Иди домой, грейся. И мне пора. Я ещё русский не сделал.
— Хочешь, у меня спиши. Мне оценки исправлять нужно. Я сейчас всё делаю.
— Не, я сам. Принципиально.
— А! Понятно. Ну давай. До встречи в школе.
— До встречи.
Оба чихнули, вытерли носы рукавицами и разошлись по соседним подъездам.
В школу Жуков не пришёл, поднялась температура. Клюев забежал к нему за тетрадкой по русскому языку, чтобы предъявить учительнице идеально сделанное другом домашнее задание. После чего в классном журнале за последней двойкой напротив фамилии Жуков появилась отличная оценка. А Валерка не дотянул, ответил правило на «хорошо». Хотел расстроиться. Но в глазах Маши Ромашкиной, оказывается, это «хорошо» выглядело, как настоящая победа. Она даже улыбнулась Клюеву едва заметно. Он ответил. И не стал расстраиваться.
Когда возле Безбородова распахнулась передняя дверца автомобиля, он даже обрадовался: поклонники становились утомительны. К тому же раздражало понимание, что твои возможности небезграничные. Ты, конечно, волшебник, спору нет, но пока не совсем полноценный. Так себе волшебник. Условно всесильный.
Он юркнул в машину, отряхнул валенки от снега, фыркнул в бороду, выдохнул.
— Вовремя вы, Бармалей Петрович.
— Как ты сказал? Бармалей Петрович? Ну даёшь, Дед Мороз.
— Ой, извините. Это я машинально.
— Ты меня или Бармалеем зови, или Варфоломеем Петровичем, если желаешь по отчеству. Но лучше на «ты». Что ты мне всё выкаешь, будто мы чужие?
Сдерживая смех, Бармалей положил в рот шоколадную конфету и достал ещё одну из бардачка.
— Хочешь? Для мозгов полезно. Соображалка начинает фурычить, как у молодого.
— Спасибо.
— Куда едем?
В салоне пахло ванилью и ещё какой-то гадостью, которую сразу было не разнюхать. Что-то знакомое и едва уловимое. Откинувшись на спинку сиденья, Безбородов ткнул пальцем в лобовое стекло.
— Вперёд. На телевидение.
— Ага. Понятно. Куда ещё по утрам ездят звёзды!
Взревев мотором, внедорожник обдал толпу неугомонных фанатов тяжёлыми угарными газами и брызгами чёрного дорожного снега. Пробрался осторожно по дворовой территории, свернул на проезжую часть.
— Замучили тебя попрошайки? И зачем тебе это нужно? Сидел бы тихо, чай с пряниками попивал, телек смотрел да кроссворды разгадывал. Нет, вздумал рассекретиться. Показать, как говорится, истинное лицо.
— Время пришло. Не я его определяю.
— А кто?
Безбородов пожал плечами, Бармалей хмыкнул, достал ещё конфету.
— То-то и оно! Но я не об этом сейчас.
— А о чём?
— Да вот хочу тебя кое с кем познакомить поближе, так сказать. Жанночка, солнышко, подай голосок.
— Здравствуйте…
Сзади зашуршало, скрипнуло, щёлкнуло и повисло над левым плечом Мирона густо напудренное круглое, словно луна в эйфории, лицо Жанны Альбертовны. Протянулась рука в чёрной перчатке. Пришлось дотронуться до неё, изобразив приветствие. И ещё кивнуть головой вдобавок. Хотя голова дёрнулась сама, по привычке.
— Здравствуйте.
— У Жанночки к тебе есть небольшое дельце. Совсем мизерное, не требующее особых усилий. Ну разве только небольших. Вот такихоньких.
Судя по просвету между большим и указательным пальцами Бармалея, дело и вправду казалось пустяшным. Однако Безбородов напрягся. Не очень ему хотелось сейчас кому-то что-то обещать. Но сосед помог ему с инвалидной коляской. А долг, как говорится, красен именно платежом.
— Чем я могу быть… Что могу для вас сделать, уважаемая…
— Можно просто Жанна.
Луна над плечом исчезла, закатившись глубоко на заднее сиденье. И продолжила вещать из темноты. Безбородов всё принюхивался к запаху, витавшему в салоне. Пока безрезультатно.
— Мирон Кузьмич, я знаю, что вы в прошлом немало претерпели от местной шайки малолетних хулиганов. Они доставили вам массу хлопот, если говорить мягко. А если выразиться, как положено, то я бы сказала, что эти изверги унижали вас и подвергали особым изуверским пыткам ваше несравненное достоинство. Я думаю, что подобные действия не должны остаться без ответа. Вы согласны со мной?
Лёгкое головокружение и тошнота выглядели совсем ненужными сейчас. Но к ним ещё прибавилось дрожание рук. Пришлось вцепиться пальцами в хорошо отглаженные бархатные штаны. Казалось, прошлое ушло безвозвратно и никогда не вернётся. Но оно возвращалось, искусственно вызванное дамой на заднем сиденье.
— Нет.
Голос тоже дрожал. Это нервы, которые не восстанавливаются. Придётся смириться.
— Вы считаете, что зло должно оставаться безнаказанным?
— Не то чтобы, но… В общем, они мне нынче не досаждают. И мне до зла нет никакого дела.
— Это вам до него нет, а ему до вас есть. Поверьте, я знаю, о чём говорю.
— И что вы предлагаете?
— Нам известны эти жуткие личности. Они делали гадости не только вам, но и многим другим хорошим людям. И не только людям.
— Кому ещё?
— Много кому, поверьте.
— Я верю. Но что вы от меня хотите?
— Заколдуйте их! Превратите в лёд!
Когда глаза лезут на лоб, под шапкой начинают шевелиться волосы. Шапку пришлось снять, показалось, что она тоже шевелится вместе с волосами, поднимается и вот-вот упрётся в потолок. В горле застряло недосказанное слово или остатки конфеты. Горло сжалось, разжалось, хрипло закашляло. Бармалей свернул к обочине, остановил машину, открыл окно.
— Воды?
Пропустив через себя два глотка минералки, горло расслабилось и дало своему хозяину возможность мыслить и говорить.
— Вы серьёзно? Вот это всё сейчас серьёзно мне предлагаете?
Над левым плечом снова взошла луна, и рука в чёрной перчатке протянула салфетку.
— Нет, конечно. Просто мне приятно вам немного подыграть. Вы же не возражаете? Как Дед Мороз.
— Мне самому уже тяжело понять, где заканчивается игра и начинается жизнь.
— Именно поэтому я и хочу попросить вас об одном одолжении. Возьмите, здесь имена и фотографии. Они реальны, как реальны их обладатели — малолетние паразиты, имеющие наглость издеваться над людьми и животными.
— До сих пор не могу понять, что вам от меня нужно.
— Знаете, я не хотела бы сдавать их полиции или жаловаться в школу. Всё это мелко и очень походит на доносительство. Я даже на папочку Жукова не подала в суд, хотя могла бы. Он в своей лаборатории тоже, знаете ли, преуспел в живодёрстве.
— Вы скажете наконец…
— Да! Извините. Вы теперь звезда. Окружены прессой и прочими разными штучками. На телевидении любимый гость. Если возможно, скажите о них прямо в камеру, чтобы на всю страну. Мол, такой и такой издеваются над людьми и животными. Чтобы от них все отвернулись. Сделаете?
— И всё?
— Да. Сущий пустяк.
Отвечать Безбородов не стал. Конверт спрятал во внутренний карман полушубка. Вытер шапкой пот со лба, забыв о салфетке.
— Поехали, Варфоломей Петрович.
Молчаливо жующий очередную конфету Бармалей мотнул головой. Зажужжал мотором автомобиль, пристроился в хвост скорой помощи. Запел приёмник:
Казалось, тьма одиночества опять окутывает окружающее пространство, затягивает в себя, начинает поглощать потихоньку и тело, и душу. Миллиметр за миллиметром. Странная закономерность: чем больше народа ошивается вокруг тебя, тем голоднее становится твоё одиночество. Тем сильнее ему хочется тобой пообедать. Зоя, собака, снежный городок, любимая работа, мама… Они бросили тебя один на один с ненасытным чудовищем, способным истребить едва зарождающееся счастье.
Он позвонил Зое из гримёрки телецентра.
— Я на лекции, Мироша. Потом перезвоню.
— Не нужно. У меня съёмки. Я просто хотел услышать твой голос.
Гудки…
Что там в конверте? Чьи фотографии? Нужно ли знать, кто досаждал тебе и пакостил последние несколько месяцев: подкладывал на коврик сюрпризы, ронял ведро с водой на голову, устраивал каждодневные неприятности? Зачем тебе это знать? Возможно, всё, что происходило во имя твоего же блага? Чтобы ты смог стать тем, кем пытаешься стать. Они не враги, они… Ты сам делал так в детстве. Подростки часто жестоки. Самоутверждение на чужой слабости — видимый путь. В их возрасте сердце ещё недостаточно зряче, чтобы увидеть все пути. Оно прозревает постепенно. Через собственную боль, пустоту и утраты. Нет, он не хотел знать, кто на фотографиях. Он разорвал конверт и выбросил в урну. Нужно дать детям шанс. Тем более они давно не тревожили его. Возможно, их сердца просыпаются именно в эти минуты, в эти дни. Не стоит мешать.
На выходе из телецентра его ждала машина Бармалея. Жанна Альбертовна выглядывала сквозь приоткрытое окно, сощурив чёрные глазки. Он прошёл мимо, сделав вид, что не заметил. Оглянулся на сигнал клаксона.
— Я пройдусь. Погода хорошая. Воздух.
— Дождь обещают, — Бармалей открыл переднюю дверцу, приглашая Мирона прокатиться.
— Каждый день обещают. А его нет. И не будет. До самого Нового года.
— Ты сделал, что от тебя требовалось?
— Да, я именно это и сделал.
Его уже окружила толпа и зашептала, забубнила, закричала просьбы и требования разными голосами. Он занырнул в неё, словно в реку, и поплыл. Папа когда-то научил его плавать. «Теперь ты как рыба в воде», — говорил он и смеялся. Папа часто смеялся. «Любая среда — это всего лишь аналог озера. Научись держаться на плаву. Если сразу не утонешь, то обязательно поплывёшь». Душок салона Бармалеевской машины вдруг снова отчётливо засвербел в носу и остался внутри гниловатым ароматом прибрежной тины. Автомобиль соседа насквозь провонял водорослями. Мирон даже удивился, что сразу не узнал этот запах.
— Дедушка, айфон. Очень нужен айфон. Очень.
— Будет. Всё тебе будет, если целый год вёл себя хорошо.
— Я написал письмо тебе, дед. Слышишь. Я целую вечность никому не писал писем, а тебе написал.
— Подумай о тех, кому ты не писал целую вечность. Напиши им. И всё тебе будет.
— Дедушка, моему старшенькому. Айфончик. Пожалуйста.
— Всё будет, если заслужил. Не нужно бы вам на холоде-то. Идите домой.
— Дедушка! Дед! Дед Мороз…
Тяжело понять себя в такие минуты. Особенно, если знаешь, что в запасе всего десять свободных желаний. Десять! А так хочется остаться другом всем этим симпатичным людям. И чтобы они знали и чувствовали. Они ведь друзья! Но десять желаний не осчастливят всех. Если только не научишься управлять посохом.
Удивительно, но сейчас люди не утомляли, как несколько часов назад. Ему хотелось общаться, нравилось быть в центре внимания, ощущать потребность в себе, нужность. Он фотографировался с детьми и взрослыми, раздал автографы и обещания, не сильно заботясь о последствиях. Это была его битва с одиночеством. Его озеро, в котором он пытался плыть.
Странная неделя. Она и в памяти осталась странной, словно глава из книги неизвестного писателя. Непонятно одно — если он придумал и написал всю эту чудесную историю с перевоплощением, почему не додумал последнюю неделю? Она ведь могла стать значимой в жизни главных героев, могла всколыхнуть души, изменить ход жизни, заставить задуматься. Так много могло бы произойти в их самую странную неделю, но не произошло. Целая неделя обыкновенных будней: поздравления, подарки, телевидение, газеты, рекламные кампании, совещание у шефа. Навязчивые потребители чудес. Новые друзья, не успевавшие появляться и исчезать. Странная дружба, странные люди, странная неделя.
В один из дней он встретился с Бармалеем, догнав его возле лифта.
— Здравствуйте, Варфоломей Петрович. Как ваша Жанночка поживает?
— Да вот, — опустил глаза Варфоломей, — решили пожениться.
— Ух ты! Вот это новость. Поздравляю.
— Спасибо. Двадцать лет прошло, как моя умерла. Думал, никогда не женюсь. Так бобылём и проживу остаток дней. Но дрогнуло сердце.
— Сердцу не прикажешь.
— Это да. Что есть, то есть.
Варфоломей хрустнул сухариком. Подмигнул и вошёл в лифт. Мирон шагнул следом.
— Скажите Жанне Альбертовне, пусть она не обижается, что я детей не стал трогать. Не по мне это. Не по моей натуре.
— Доброта многих сгубила. Впрочем, Жанночка не обижается. У нас сейчас забот выше крыши. Домик её продать нужно, от бабушки достался. Не нужен тебе? В черте города. Крышу подлатать и живи.
— Нет. Я обитатель городских джунглей. В тишине вяну.
— Ну, было бы предложено. Бывай, Морозище.
— До свидания.
Бесконечное число раз звонила Зоя, считала часы до встречи, вздыхала, что скучает. Мирон тоже звонил и тоже скучал. В свободные минуты пытался приручить посох. Смотрел на снег, на людей под окнами, не вылезающих из гаджетов. Выходил к ним, общался, даже рассказывал сказки.
— Айфон, дедушка!
— Айфон… айфон… айфон…
Его носили на руках, приглашали в гости, пытались задобрить пирожками и пончиками, даже салом и солёной рыбой. На несколько дней он стал главным волшебным символом города и первым другом его жителям. Что ни говори, а все немного верят в сказку и хотят, чтобы она сбылась. Детство живёт в каждом.
— Нужна ещё одна ёлка, шеф. Подарков не хватает.
— И не хватит. Вы же не думаете облагодетельствовать всё имеющееся в наличии народонаселение. Весь, так сказать, электорат. Это невозможно в принципе. Рекламная кампания — всего лишь рекламная кампания.
— Но они разуверятся во мне, шеф.
— Мирон Кузьмич. Главное, чтобы вы сами в себе не разуверились.
— Как я могу?
— Вот и славненько. Впереди Новый год, Рождество. Без работы не останетесь. Не переживайте. Мы вам поможем. Загрузим.
В четверг вечером он объявил адептам секты «Свидетелей Деда Мороза», что чудеса на исходе, поэтому хватит не всем. Его едва не поколотили. Вернее, чуть было не разорвали на куски, обложили ругательствами и написали не совсем литературные выражения на двери подъезда. С утра в пятницу на месте обычного столпотворения топтались уныло несколько особо рьяных его поклонников.
— Мироша! Мироша, я завтра приеду, слышишь. Я привезу тебе подарок.
— Ты сама подарок.
— Это понятно, но есть кое-что интересное для тебя.
— Приезжай, Зоя. Холодно.
— Надень тёплые носки, Мирошечка, и пей чай с мёдом.
Два раза он заходил к Зоиной маме, колол дрова. Занятие, что надо! Для настоящего мужчины. Ирина Аркадьевна угощала его борщом и варёной картошкой с чрезвычайно вкусной подливкой.
— Спасибо, Мирон Кузьмич. Моя Зоинька в надёжных руках.
«Если бы», — думал он и поддакивал.
Зоя звонила ещё и ещё. И наконец…
— Я сегодня вечером выезжаю, а завтра смогу поцеловать тебя, Мироша.
— Завтра? Значит, завтра — уже суббота?
— Ну, конечно. Конечно, суббота. Должна же она когда-нибудь наступить!
Он запланировал на вечер большую уборку. Шёл домой и думал, с чего бы начать — с горы посуды в раковине или мытья полов? А может быть, с пыли — её всегда скапливается много в самых разных местах. Откуда берётся пыль — вечная загадка.
«Обманщик, — неслось ему вослед, — лгун, обещалка липовая, недомороз…» Прилетел снежок в спину и один над головой. Безбородов вошёл в подъезд, вызвал лифт… Приехала собака.
— Собака!
— Безбородов!
Вернее, конечно, собака так не закричала, а всего лишь залаяла, но Мирону показалось, что она закричала именно так: «Без-бо-ро-дов!» После чего бросилась к нему на руки и принялась облизывать лицо.
— Ты плакал? — снова спросила собака.
— Нет, устал. Просто очень устал. Где ты была?
— Гостила у дальних родственников.
— Очень дальних?
— Гав! Гав-гав-гав!
Она больше не отвечала, только лаяла звонко на всю площадку. Дома он угостил её разными вкусностями: котлетой и сосисками.
— Собака!
— Гав!
— Друг! И айфон тебе не нужен. Вот ведь как, а!
Вдвоём порядок навели быстро. И спалось хорошо, легко спалось, будто на мягком облаке. Ничего не мешало. За ночь во дворе навалило столько снега, что дворники вышли на работу на два часа раньше. Даже трактор им на подмогу приехал — вот сколько снега навалило. Целые горы. Как в детстве.
Болеть, конечно, дело полезное, но быстро надоедает. Особенно, если организм у тебя полон задора и неукротимого огня, требующего открытого пространства для яркого горения. Горение должно быть непременно ярким, тлеть Колька Жуков с детского сада не желал. И друг его, Валерка Клюев, происходил из той же породы ярко горящих. Иногда Жукову казалось, что Валерка не просто костёр, а настоящий вулкан: с такими фонтанами искр и пепла он влезал уверенно в какую-нибудь новую историю и тянул в неё за собой остальных. Остальные могли быть разными, но курносый нос Жукова всегда маячил в массовке на первом плане. А потом они каким-то образом подружились, срослись локтями и помыслами. То есть двигаться и мыслить начали в одном направлении. Клюев рвался вперёд, Жуков сдерживал и проявлял осторожность — идеальный тандем. Почему они прицепились к Безбородову однажды, теперь никто уже не помнил. То ли довели его белые ботинки, особо раздражающие в общей серости школьных будней, то ли необычайная флегматичность, когда человеку вообще всё равно, что вокруг него происходит. Захотелось проверить предел. Не из вредности, а только ради эксперимента. Ну да ладно.
К среде Жуков почти совсем выздоровел, и с утра, когда родители работали, скрытно вышел на улицу.
— Привет. Не кашляешь больше?
Валерка появился из-за угла, обернулся и махнул кому-то рукой.
— Привет. Нет, не кашляю. Сопли только немного текут.
— Это не сопли, а лишний мозг через нос вытекает.
— Может и так. Мне лишнего не нужно. Идём?
— Сейчас. Погоди. Вот. С нами пойдёт.
— Ромашкина?
Покрасневшие от болезни и заплывшие от трёхдневного сна глаза Жукова поползли навстречу приближающейся девочке, будто они крепились основанием своим на длинных улиточных усиках и вот-вот должны были отделиться от лица. Но вовремя остановились.
— Ага. Маша. Я ей рассказал, ты же не против?
— Нет. Не против. Но мог бы и предупредить.
Невидимые усики втянули Колькины глаза обратно вглубь головы, под шапку. Клюевские глаза в это время сияли миллионом огней, и сам он блестел и переливался, словно новогодняя ёлка. Глупая улыбка во весь рот не оставляла сомнений, что никак Валерка не мог его предупредить. Совершенно никак. К тому же у него напрочь отсутствовали сопли. То есть излишками мозга Валерка не обладал. А по мере приближения Ромашкиной, даже тот мозг, что был в наличии, распадался на отдельные малозначительные составляющие. Жукову даже показалось, что если сейчас Клюев подпрыгнет, то он услышит звон этих самых составляющих в пустоте головы товарища. Колька усмехнулся, но озвучивать видение не стал. Махнул однокласснице с максимально безразличным видом.
— Привет, Маша.
— Привет.
— Ангиной не боишься заразиться?
— Да ладно пугать-то, Жуков. Принимаете меня в команду?
Друзья переглянулись, ударили по рукам.
— Принимаем.
— Тогда, чего стоим? Поехали.
Уже на подходе к таинственному дому Жабы Альбертовны забытый на несколько дней мандраж зашевелился, задёргался и вернулся. Предательски поползли по спине колючие ледяшки-мурашки. Ноги стали ватными и при ходьбе подрагивали. Язык во рту будто опух и мешал выговаривать слова. Симптомы у друзей совпадали. Рвалась в бой только Ромашкина, с энтузиазмом подгоняя своих неторопливых спутников.
— Стоп!
Жуков, как всегда, решил проявить осторожность. Клюев выдохнул и остановился, привалившись спиной к старому тополю. Ромашкина скривилась, прошептала что-то нервно, но подчинилась.
— Что опять?
— Надо стратегию выработать и тактику.
— Ты у нас главный стратег, Коля, вот и вырабатывай. А мы послушаем.
Возражать другу Жуков не стал. Продолжил.
— Нужно кому-то на стрёме остаться. Мало ли.
— Я не останусь, не для того ехала.
— И я не останусь.
— И я… Значит, идёт втроём и держимся вместе. По комнатам не разбредаемся. Ничего подозрительного руками не трогаем. А если тронули, то кладём на место, как лежало. Если находим что-то волшебное…
— Волшебное?
— Да, Маша, волшебное. Необычное. Сказочное.
— Сундук, например, а в нём яйцо? А в яйце смерть Кощеева?
— Может, и так. Или кожу лягушачью.
— Лягушачью я бы примерила.
Из Клюева вылетел неожиданно дерзкий смешок. Жуков чихнул и вытер нос платком. Посмотрел укоризненно на Ромашкину, скопировав взгляд своего отца, обнаружившего двойку в дневнике сына.
— Ты, Маша, вроде бы и отличница, а иногда такую ахинею несёшь, что стыдно, ей-богу. Примеришь — и останешься жабой навсегда. Может быть, Жаба Альбертовна только и ждёт, когда её кожу такая, как ты, примерит. Чтобы самой освободится от колдовства и стать обычным человеком.
— Это ты, Жуков, ахинею несёшь. Если у меня была кожа, с которой я иногда могла бы превращаться в лягушку, я ни на что её не променяла бы. И никогда бы не захотела стать обычным человеком.
— Всё обычное — скучно, — подал голос из-за тополя Клюев.
— Ладно. Идём, заходим и держимся вместе. Первый — Валера, потом — Маша, я — замыкающий.
— Тогда за мной.
Валерка оттолкнулся от тополя, скрипнул калиткой, огляделся и сделал шаг во двор. Рысьей походкой скользнул до крыльца, поднялся на одну ступеньку, оглянулся. Друзья тоже остановились и оглянулись. Клюев мог поклясться, что слышит, как дребезжат и подпрыгивают испуганными лягушатами сердца его товарищей. У него самого желудок свернулся в маленького незаметного головастика, сжался и квакнул ни к месту. Клюев покраснел от неожиданности, но, поняв, что никто ничего не слышал, сделал ещё два шага. Вот дверь с большим железным замком, покрытым ржавчиной или мхом из сказочного леса. Ещё шаг… Правая нога ушла в пустоту. Доска под ней перевернулась и в точке встречи с коленкой сделала мальчику больно.
— Ай!
Из образовавшейся дыры смотрела на Валерку кучерявая детская голова.
Волны страха и боли смешались, завертели и едва не унесли отважного сыщика в обратном направлении до автобусной остановки, но хватило силы воли перетерпеть, не побежать, остаться. Да и гордость не позволила. Чего-чего, а гордости у Валеры Клюева имелось в достатке. А где её ещё использовать, если не здесь и сейчас, рядом с объектом своих воздыханий и ежедневной тоски? Доска со скрипом заняла прежнее место.
— Кого ты там увидел? Жабу?
Плечо друга — всегда полезное дополнение к гордости. На него можно опереться и потереть ушибленное колено. Очень помогает. Ромашкина приподняла доску.
— Кукла! Детская кукла. Потерялась, наверное. Словно живая, смотрите. Сейчас достану. Вот она.
— Так вот, кто напугал тебя в прошлый раз! А говорят, снаряд два раза в одну воронку не падает. Падает. И одна доска два раза по одному колену лупит.
— Да ладно тебе, Коля. Я в прошлый раз и испугаться-то не успел. Помню, всё поехало, поплыло, по ноге шлёпнуло… И глаза эти из-под крыльца, будто горящие. Лампочки в них впихнуты, что ли?
— Нет, Валерочка. Ничего в них не впихнуто. Обычная куколка. Потерял кто-то, наверное. Или на крыльце оставил, а она в дыру закатилась. Возьму себе в коллекцию. Что-то в ней есть.
— Э! Отличница! Договорились же ничего руками не трогать. А если трогать, то складывать так, как было. Верни куклу на место.
Жуков даже ногой притопнул и состроил гримасу строгого командира.
— Да ладно тебе. Она всё равно потерялась. А у меня для неё подруги есть. Не соскучится.
Кукла скрылась в квадратной девчачьей сумке розового цвета. Устроилась там удобно, притихла, словно прислушивалась к разговорам снаружи. Но о ней больше не говорили. С исчезновением куклы пропала колючая холодность её глаз. Спорить и вспоминать о ней не хотелось. Хотелось открыть замок и проникнуть внутрь заколдованного дома.
— А он и не закрыт. Прикрыт только. Странно. Холодный.
Валерка потянул дужку из петли, замок поддался, дверь приоткрылась. «Заходите, заходите. Только вас и ждали. Остальные давно собрались», — так всё это выглядело со стороны.
— На мышеловку похоже, — почесал голову Жуков и закашлялся.
— Да, стремновато как-то. Будто специально заманивают.
Клюев зачем-то постучал друга по спине.
— Ну вы и герои. А ещё мужчины. Знала бы, что вы такие боязливые и нежные, не пошла бы с вами никогда.
— Это кто тут боязливый? Ты говори, да не заговаривайся.
Выдохнув, Валерка исчез в тёмном дверном проёме. Следом за ним нырнул Жуков, не забыв окинуть спутницу презрительным взглядом. Мол: «Не заговаривайся, ага!»
Спутница постояла пять секунд. Достала куклу из сумки и положила на прежнее место. В конце концов Жуков прав. Но это же не значит, что она должна ему безоговорочно подчиняться. Посмотрела по сторонам, не следит ли кто за ней. Тишина. Только ветер свистит в прохудившейся крыше, да вороны покаркивают нервно. Вошла.
— А где тот, который должен быть замыкающим? Бросили меня, значит, да? Тоже мне — джентльмены! Чем это здесь воняет?
Запах ударил в нос и закружил голову, но Маша всё же прошла дальше — через небольшую кухню с печкой в единственную комнату.
— Что молчите? Чем воняет, спрашиваю?
— Да вот…
Левой рукой зажимая нос, Валерка повёл правой, словно белый лебедь крылом, мол, сама посмотри — вот оно всё, перед глазами. Жуков медленно двигался вдоль деревянных стеллажей в несколько рядов плотно уставленных банками. Нет, не с квашеной капустой и всевозможными соленьями, как можно было подумать. И не с компотами и вареньем. В банках колыхались в вязкой жидкости, как космонавты в открытом космосе, законсервированные тельца мёртвых лягушек. Серые, белые, жёлтые, красные, большие и маленькие, гладкие и пупырчатые, зубастые и не очень.
— Что это?
— Жабы, Маша. Кто-то так сильно их любит, что закатывает в банки, обрекая на вечность.
— А ты, Валерочка, философ. Не перестаёшь удивлять.
— Тебя ждёт ещё много открытий, — сказал, почувствовал, что краснеет, и отвернулся.
У Жукова получился чудесный пересвист, когда он выдохнул использованную порцию воздуха. Колю распирало от возмущения.
— И эта женщина что-то имеет сказать моему папе? Поразительно!
— Чему ты удивляешься, Коленька? Жанна исследует лягушек и помогает им, а твой папа ими удавов кормит. Так ведь?
— Да, мой папа исследует удавов. И что из этого?
— А то — они же непримиримые враги. Удавы твоего папы жрут лягушек Жанны.
— Хорошо не жареных, — схохмил Клюев. — А с чего ты взяла, что она их исследует?
— Оглянитесь вокруг, сыщики. Смотрите и читайте. Читать-то вас должны были ещё в первом классе научить.
— Ну ты и язва!
— Какая есть! Не советую никому меня перевоспитывать.
Стены комнаты снизу доверху были увешаны красивыми картинками: дипломами, сертификатами и ещё какими-то, наверное, очень важными документами, обрамлёнными тонкими разноцветными рамочками. В красном углу стоял на полочке рядом с иконкой, судя по размерам и расположению, самый важный документ из всех представленных. Он-то Машу и заинтересовал в первую очередь.
— А это что за диплом? Коля, прочти, он прямо перед носом у тебя. Выше смотри. На полочке. Сможешь?
— Так ведь научили в первом классе. Смогу, значит. «Семихвостовой Жанне Альбертовне присваивается учёная степень доктора биологических наук…» — промямлил Жуков, почти не открывая рта. — Это Жабе, что ли? Доктора наук?
— Выходит так, мальчики. А это всё вокруг, получается, — её импровизированная научная лаборатория? Выглядит жутковато. Но кое-что проясняет.
— «Международная премия! Награждается Жаба Альбертовна за весомый вклад в борьбу с лягушачьим гриппом». Ого! Есть и такой!
Жуков прищёлкнул языком и противно хихикнул. Продолжил чтение.
— «Награждается за спасение лягушек Южной Америки от жабьей лихорадки». «Награждается за разработку программы мелиорации земель в целях предотвращения вымирания популяции песчаной жабы». «Награждается за…»
Перехватив эстафету у друга, Клюев старательно выговаривал слово за словом, останавливаясь в особо значимых, по его мнению, местах.
— «За разведение лягушки обыкновенной в непригодной для жизни местности». «За расшифровку лягушачьего языка и перевод на русский язык брачных песен лягушек бассейна Амазонки». «За книгу «Лягушки, которых мы потеряли»«. «За…»
Дальше продолжила Ромашкина, пытаясь переводить с английского близко к тексту.
— «За открытие и исследование нового вида земноводных: квакша шестилапая пупырчаторылая». «За победу в международном конкурсе «Лягушачий досуг», номинация «Танцы серой жабы»«.
— По-моему, перебор с жабами на сегодня. В голове уже лягухи прыгают и всё шиворот-навыворот становится. Потолок внизу, пол вверху. Срочно нужно на воздух. Иначе нас здесь всех в бараний рог завернёт.
Клюев бочком направился к двери. Жуков снова выдохнул шумно с присвистом и пошёл следом. Ромашкина задержалась.
— Тоже мне, сыщики. А шкуру лягушачью кто за вас искать будет? Кроме того, не мешало бы всю эту красоту омерзительную запечатлеть. На память о первой совместной вылазке, так сказать.
Она достала айфон, сделала несколько снимков. Заглянула в печку — пусто, только зола да уголёк. Открыла парочку ящиков в прихожей, проверила под скамейками. Ничего.
— Ладно. Хватит для начала.
Направилась к выходу. Именно в это время звенящую тишину пригородного захолустья разорвал на мелкие кусочки страшный душераздирающий крик Клюева и глухой звук удара. Или падения. Сердце сжалось, распрямилось быстрой пружинкой и вытолкнуло хозяйку на помощь двум бестолковым напарникам.
Оказалось, Валерка снова наступил на сломанную доску, и она, конечно, шарахнула его хорошенько. От души. Теперь уже с другой стороны. Чуть пониже спины. Жуков хотел рассмеяться, но перетерпел. Друг всё-таки, хотя может и врезать. А что Ромашкина? Пружинка её сердца то сжималась, то разжималась, почти лишая возможности дышать, а не только говорить.
Возвращались молча. За всю дорогу не встретили ни одного даже самого неказистого местного обитателя. Шавка мелкая было привязалась, но через минуту отстала. На остановке расхохотались и долго не могли остановиться.
— Слушай, Жук, — икая, заговорил Клюев, — а ты у папы лягушек добыть можешь?
— Сколько? — утирал рукавом слёзы Жуков.
— Много! Чтобы шурум-бурум Жабе Альбертовне устроить.
— Какой шурум-бурум?
— Хочу её кунсткамеру оживить. Представь — заходит она в дом, а экспонаты по комнате разбежались.
— Зачем, Валера? — вмешалась Маша. — Ты же сказал, что вы не пакостите больше никому. Даже слово дал.
— Ты ей слово дал? Ну дела! Хотя, я тебе тоже говорил, что больше подобными делами заниматься не хочу. Надоело.
К Жукову снова вернулся кашель, заставил его поднять воротник и втянуть в него голову. Клюев икнул и отвернулся.
— Жаль. Такая идея зря пропадёт.
— Поехали, горе-детективы. Наш автобус.
Автобус остановился, фыркнул и впустил в себя замёрзшую троицу, снова фыркнул, качнулся и покатился по свежему гололёду, слегка поёживаясь.
— Давно я в пять часов утра не гулял по городу. Спасибо тебе, собака. Эх! Красота. Новым годом пахнет. Детством. Слышно, как снег падает, как деревья молчат.
Собака между тем сделала своё дело и с радостным визгом вспахала носом белую целину снежного поля. На ровной, искрящийся под фонарями, поверхности остался косой неглубокий шрам.
— Будто на душе у меня. И всё вроде бы хорошо, а больно внутри. Почему? Не знаешь, дружище?
Собака улыбнулась, показав длинный розоватый язык, и позвала за собой кивком головы. Мол, чего стоишь, побежали.
— Ты думаешь? Тогда держись-берегись. Поймаю!
Снежное поле взорвалось белой пылью, когда человек прыгнул вслед за собакой, поймал её и упал вместе с ней в холодное пушистое небо, опустившееся на землю. Они устроили шуточную возню с негромким лаем и хриплым смехом, после чего побежали, обгоняя друг друга, почти до школы. Здесь стояла тихая безжизненная темнота, словно школа специально выключила свет, чтобы спокойно поспать после дневной суматохи. Безбородов стянул с головы шапку, отряхнул с неё снег и замер, тяжело дыша.
— Пойдём, собака. Не будем мешать. Пусть школа поспит. Ей, брат, знаешь, порой больше нашего достаётся. Нагулялся? Доволен?
Весёлое трепыхание хвоста выражало бесспорную радость и полное удовлетворение.
— Спасибо тебе, что вернулся. Завтра и Зоя должна приехать. Вернее, сегодня. Соскучился по ней? Вот и я тоже. Бежим домой.
Он надел шапку задом наперёд и побежал за собакой, раскинув руки, словно крылья.
А небо всё падало, заметая землю, будто решило целиком переселиться в один маленький уютный дворик небольшого, но древнего города над широкой рекой.
— Зо-яяяяяааа!
С вокзала она поехала к Безбородову, решив дать маме поспать подольше. Хотя и сказала ему по телефону, что сделает наоборот — сначала поедет домой. Именно поэтому уговорила не встречать. Ну и что. Передумала. Взяла такси и прикатила. Открыла дверь своим ключом. Остановилась в прихожей, разглядывая мокрый коврик, такую же шапку и куртку. Скинула сапожки. Осторожно, на цыпочках прошла в комнату.
— Эй! Мироша! Мирошечка!
Собака, тихо похрапывающая у кровати, дёрнула лапой, нехотя подняла голову и зевнула. Увидев Зою, подскочила как ошпаренная, запрыгнула на мирно, по-младенчески спящего Безбородова, и залилась весёлым лаем.
— Чтоб тебя…
Дёрнувшись всем телом, Безбородов ударился головой о стену, вскочил взлохмаченный, с выпученными глазами, не понимающий где он, кто он и зачем. И что это за вертящееся, визгливое шерстяное существо, каким-то образом оказавшееся у него на руках. Узнав Зою в дверном проёме, улыбнулся до ушей и сделал шаг навстречу. С кровати. Бабахнулся всей передней поверхностью об пол, выронив из рук собаку, которая тут же начала метаться между ним и Зоей, не зная, радоваться или огорчаться.
— Мироша!
Зоя присела рядом и помогла подняться.
— Мироша, ты цел? Я не хотела…
— Ууууу! — голова болела и спереди, и сзади. Ныло колено. — Зоя! Что это было?
— Узнал! Значит, в порядке.
— Ага! В полном! Уууууу!
— Где болит?
— Лучше спроси, где не болит.
Сквозь гримасу боли показалась улыбка. Сон окончательно развеялся. Реальность снова принимала устойчивые формы. Зоя прижала его голову к своей груди и принялась укачивать, словно младенца.
— Бедный мой, Мироша, бедный мой бедный.
— Собака вернулась.
— Бедная собака, бедная, бедная.
— Собака-то почему бедная? Зоя. Ау! Ты плачешь?
Слезинка упала ему на нос и потекла по щеке. Он вырвался на волю и заключил любимую в объятия, пытаясь успокоить поцелуями.
— Глупая, не плачь. Всё хорошо.
— Ты чуть не убился из-за меня.
— Ерунда. Бывало и хуже.
Собака вначале прыгала вокруг, а потом легла у двери и в умилении наблюдала, как плачут и смеются, обнимаясь и целуясь, два её любимых человека — Безбородов в трусах в горошек и Бумбошкина в розовом китайском пуховике. Идиллия, она и в Африке идиллия, чтоб её.
— А знаешь?
— Что?
— Я привезла тебе подарки.
— Да ты что? Зачем?
— Потому что я тебя люблю. Ты забыл?
— Нет, не забыл. А у меня есть торт для тебя. Сейчас кофе сварю.
— Вари. А я в — душ. Устала с дороги.
— Конечно.
Он перешагнул через собаку и пошлёпал босыми ногами на кухню. Обернулся в прихожей у зеркала и обнаружил вдруг, что одежды на нём, кроме белья, совсем никакой. Рассмеялся, не сдерживая голоса, вернулся, чтобы надеть штаны и рубашку. Пригладил седую бороду и фиолетовую шевелюру, остановившись рукой на выпуклой шишке на затылке.
— Н-да! Видок у тебя, Безбородов! — усмехнулся и пошёл варить кофе.
Под окном гудели новые друзья, готовые носить на руках и петь гимны за возможность прикосновения к чуду. Они снова появились, несмотря на недавнее разочарование. Но что он мог им дать сегодня? Сил на то, чтобы осчастливить всех, не хватало. Одинокий шарик на стоявшей в углу, будто наказанной за непослушание, ёлке вопил об этом всеми своими блёстками.
Зоя подошла сзади. Обняла. Заставила зажмуриться.
— Представляешь, в столице — дождь и мерзкая слякоть. И всю дорогу — дождь, дождь, дождь. А в нашем городе — настоящая зима. Как в сказке.
— Как в сказке!
Не открывая глаз, он прижался щекой к её щеке.
— Тебя даже по центральным каналам показывали. Я смотрела и гордилась. Теперь у тебя много друзей. Всё как ты хотел.
— Да. Всё, как я хотел. Только…
— Что?
— Без волшебства я им не нужен. Остался последний шар. Скоро всё закончится.
— Разве же это волшебство — подарки, оплаченные спонсором?
Развернувшись, он поймал её взгляд и не смог выдержать. Отстранился. Отрезал от торта два кусочка, разложил по блюдцам. Налил кофе. Задумался.
«А снег? Снег — это разве не волшебство? Посмотри! Его сделал я», — хотел сказать так, но сказал:
— Я научусь управлять посохом, и все чудеса будут у меня в кармане.
— И тогда друзья построятся в караваны, словно двугорбые верблюды, и пойдут за тобой даже через бесконечную пустынную сушь? Только помани.
— Ешь. Вкусный торт.
— Айфон никого не сделает счастливым, Безбородов.
Он уронил ложечку в чашку. Несколько горячих коричневых капель, совершив беспосадочный перелёт, приземлились на его голубой рубашке, оставшись незамеченными.
— Посмотри, — открыв нижний шкафчик, Мирон дал возможность вывалиться наружу письмам. Открыл соседний. Следующий. — Ещё в прихожей. На балконе — мешок. И все они считают, что станут счастливы, получив айфон.
— А ты? Ты станешь счастлив?
— Не во мне дело.
— Подожди.
Девушка и собака вышли в прихожую.
— А знаешь, — его голос дрогнул и почти сорвался на крик, — ты права. Единственное чудо, которое подарило мне тебя, — инвалидная коляска для дедушки мальчика Вани. Если бы не она, ничего бы не было.
— Ты так думаешь?
Возможно, минуту назад Безбородов бы ещё сомневался. Но минута — это бесконечная прорва времени.
— Да!
Она обняла его одной рукой за шею, он подхватил её за талию.
— Сейчас я тебя буду огорошивать! Готов?
Под весёлый лай собаки Зоя Бумбошкина водрузила на стол литровую банку с разноцветной крышкой и жёлтым содержимым.
— Огорошиваться тобой — моё хобби, ты же знаешь. Что за приворотное зелье? У какой Бабы Яги ты его выманила?
Чтобы рассмотреть банку пришлось выпустить из рук девушку.
— Обижаешь! Это волшебное лакомство от настоящей Снегурочки. Твоей собственной, между прочим. А ну, Дедушка Мороз, где тут у тебя тарелочки нужной формы и глубины?
В кружении и мерном тявканье собаки тоже чувствовалось что-то волшебное, как в заклинаниях древнего шамана. Только бубна ей не хватало до полного сходства.
— Тяф-тяф! Мне бы тоже чем-нибудь о-го-ро-шить-ся. Тяф-тяф-потяф. Растяф-тяф-тяф. Так-растак.
За посудой у стены Зоя заметила конверт, подцепила его ногтем и вытащила следом за тарелкой. Бросила письмо на стол.
— Они у тебя везде? Открой-ка баночку. Мужчины есть в доме? Ау!
— А, да! Где-то были. Сейчас.
Пришлось оторваться от созерцания банки и повернуть крышку. После чего торжественно передать открытую ёмкость своей собственной Снегурочке.
— Вот!
С помощью Зои и столовой ложки часть содержимого банки перекочевала в тарелку.
— Что это? Жёлтая малина?
— Морошка! Мирошка-морошка. Ты же хотел попробовать.
— Хотел… Ты бродила по заснеженным болотам столицы и собирала для меня морошку?
— Почти. В столице есть всё. Пробуй.
Ягода оказалось кислой, вяжуще-терпкой, но вкусной. «Мирошечка! Мирошка-морошка», — смеялась Зоя. «Мирошка-морошка», — улыбалась из детства мама. Из-за её плеча выглядывал папа — как-то грустно, виновато, будто просил прощения, что ушёл раньше времени. «Мирошка-морошка. Мирошечка». Мирон перекатывал во рту воспоминания — от зубов к горлу, от щеки к щеке. Смаковал их на языке. Пропадал в них, растворялся в их вкусе, боясь проглотить — вдруг исчезнет и больше не вернётся. Как папа и мама. «Мама, у меня есть Зоя. И собака. Папа, помнишь, мы хотели завести собаку? У меня теперь всё есть. Вы можете больше не опекать меня. Я теперь — сам. Сам».
— Мирон!
Голос Зои смешался со вкусом морошки, проник в детские воспоминания и вырвал его из них, одним рывком протащив сквозь вязкую ягодную мякоть. Соображалось с трудом.
— Огорошила, так огорошила. Второй раз за утро.
— Получилось?
— Не то слово!
— У меня ещё носки новогодние для тебя есть. Красивущие, тёплые, мягкие…
— Это уже — через край. Оставим носки на вечер.
— Хорошо! — она перестала улыбаться. Перед ней лежало на столе раскрытое письмо. — А скажи мне, Мирошечка. Ответь. Ты скрипочку мальчику подарил или за айфонами её не заметил?
— Скрипочку? — пришла музыка из подзабытого уже цветного сна, однажды напугавшего его неприятным пророчеством. — Какую скрипочку?
— Мироша! Посмотри в мои красивые глаза.
А что, собственно, смотреть? Ну, не дарил он скрипочку. Потому что всю жизнь мечтал о друзьях. Он ещё с детдомовских времён помнил истину: «У кого — возможности, у того — друзья». И вот они появились — возможности. Почему бы ими не воспользоваться? А скрипочка… Для слабых.
— Мироша!
— Что?
— Я знаю, почему не работает посох.
— Почему?
— Ты пытаешься быть Дедом Морозом, а нужно быть собой. Поверить в чудо легко, тяжелее поверить в себя. Поверь в себя и перестань торговаться с судьбой. Будь душевным и бескорыстным. Я знаю, ты можешь. Я тебя такого полюбила. Такого, Мироша. Подари мальчику музыку. Просто так. У тебя есть один шар.
— Просто так? Но в перечне подарков нет скрипки.
— Помнишь, мы делали проект для фабрики музыкальных инструментов? Ты тогда здорово потрудился. Тебе дать телефон их директора?
— Дай! — сказала собака и вильнула хвостиком. Или это такой «гав» у неё получился?
Одинокие снежинки всё ещё падали на землю, но без особой охоты, как-то вяло, через силу. Будто их выгнали с небес за некую провинность, пропустив мимо ушей всякие оправдания. Ничего, наступит весна, будет возможность вернуться и всё исправить. А пока придётся поваляться в сугробе, подумать о своём поведении. Помечтать. Хорошо, сугробов в этом декабре намело выше крыши. Есть в чём валяться. А то в иной год бывало — прямо с неба всей своей роскошной красотой и в грязную жижу. Всяко бывало. Эх! Что снег? Вода. Вода, ввиду всем известного круговорота её в природе, — штука бессмертная. Другое дело человек. Кто он, что он? Песчинка в горлышке песочных часов: снизу ждут предки, сверху подпирают потомки. И не факт, что кому-то придёт в голову перевернуть часы. Но даже если придёт кому-то, ничего для человека в глобальном смысле не поменяется.
— Да ты отлипнешь когда-нибудь от айфона или нет? Пропал пацан. Был и скис.
Толчок локтем в бок должен был оторвать Жукова от новенького гаджета, вчера подаренного Дедом Морозом.
— Ай! Ты что, Клюв. Я же его чуть в снег не выронил.
Вот уже минут десять они стояли у хоккейной коробки, опираясь на покосившейся бортик, наблюдали за остатками былого столпотворения у подъезда напротив и ждали машину, которая, по прогнозам, сегодня должна заливать каток. Души парней истосковались по хоккею. Ромашкиной просто хотелось покататься на коньках. Развеяться.
— Убери айфон. А то окончательно прокиснешь.
— Как это?
— А так. Как огурец в банке. Иногда человек до поры вроде нормальный со всех сторон, а потом собьётся с пути. И становится невкусным. Неинтересным никому. Даже самому себе. Кислым. Посмотри вокруг: вон их сколько кислых развелось. Один другого кислее.
Жуков спрятал гаджет во внутренний карман, повертел головой. Вот старик в норковой шапке с телефоном в руках, за ним — два подростка, женщина тянет санки с малышом, девушка с парнем… Все на ходу пропадают в телефонах, будто жизнь у них проходит там, а не снаружи. Люди у подъезда, ожидая Деда Мороза, в тайне надеясь на чудо, тоже не выпускают из рук гаджеты. Жуков нахмурился, шмыгнул носом.
— Это потому, что там целый мир. Интересный и яркий.
— Коля, вот мир! Снег, каток, дома, школа, мы с Ромашкиной.
Маша повела рукой в вязаной варежке по торцу бортика, сбрасывая снег внутрь хоккейной коробки. Тоже шмыгнула носом.
— Мир — здесь, — она постучала себя по голове. — Если здесь мира нет, то его нигде нет. Мультики одни.
Машина всё не приезжала.
— А вот и наши Дед Мороз со Снегурочкой, — Клюев ткнул пальцем в направлении знакомого подъезда.
Дело вчера сладилось на удивление быстро. Утром позвонили директору фабрики, а вечером пришёл человек с посылкой. Чудо решили не откладывать в долгий ящик. Тем более идти недалеко — Игнат Савельев жил в пятиэтажке напротив.
Правой рукой Безбородов опирался на посох, левой нёс скрипку в футляре. Одет он был по Дедморозовски, и всем своим видом выражал исключительное благодушие и неподкупное величие. Перед ним из подъезда выбежала собака и тут же пристроилась у тонкой берёзки. Как и дотерпела-то? За ним, поправляя воротник, и щурясь от белого снега, вышла из подъезда Зоя.
Немногочисленные фанаты тут же сомкнулись плотной цепью, на красных от мороза лицах забегали глазки, руки потянулись к Безбородову.
— Айфон, айфон, айфон!
— Мне, мне, дедушка. Я уже две недели жду.
— И мне!
— И мне!..
Зою с непривычки едва не сдуло таким напором обратно в подъезд. Но настоящий боец внутри неё победил труса, и она осталась.
— Больше нет айфонов, друзья. Отныне я могу предложить вам только свою дружбу и хорошее отношение.
С таким Безбородовым Зое нечего было бояться, и она окончательно расслабилась.
— Хотите кофе?
Достала термос из сумки. Начала откручивать крышку.
— Что ты за друг, если чудо зажал. Докажи свою дружбу.
— Что ты за волшебник без волшебства?
— Дед Мороз! Дед Мороз!
— Даёшь айфон!
— Чуда! Чуда! Чуда!
Но Дед Мороз оставался непреклонен. Скала, а не Дед Мороз! Генералиссимус среди волшебников.
— Чудо есть внутри каждого из вас. Ищите.
Собака зарычала, оскалилась, приготовилась к драке. Безбородов шагнул прямо, раздвигая людей, словно кусты у дороги. Преодолел препятствие и пошёл, не оглядываясь, уводя с собой Зою и взволнованного пса. Жаждущие постояли минуту, посмотрели вслед источнику потенциального счастья и разошлись.
— Не сработало детдомовское правило.
— Какое правило, Мироша?
— Да ладно. Главное, что вы со мной.
— Мы всегда с тобой! Да, собака?
Собака уже прыгала, повизгивая, по свежевыпавшему снегу и совсем не слышала заданного ей вопроса. Но если бы слышала, поддержала бы Зою всеми четырьмя лапами и хвостиком.
Домофон удивился Деду Морозу с новогодним подарком, но, почмокав, разрешил войти. На площадке из приоткрытой двери с цифрой «сорок восемь» их встречали три пары глаз: папы, мамы и сына.
— Здравствуйте, уважаемые родители и дети. А кто, скажите на милость, из вас Игнат? Уж не тот ли, кто больше всех?
— Нет, это папа, — дверь открылась полностью, выпустив мальчика. — Я Игнат! Если вы не ищите другого Игната.
— Вот мы сейчас и посмотрим, тот ты Игнат или не тот.
Ожили папа с мамой, засуетились. Первой заговорила мама.
— Да вы заходите в дом, что на площадке-то стоять? Зябко здесь.
— Никак Дедушка Мороз Игнату айфон принёс? Наслышаны о вас, дедушка, и по телевизору видели.
Это папа вспомнил, что тоже с детства умеет говорить, и отодвинулся в сторону, шаркнув тапками, пропуская Мирона и Зою. Собака осталась на улице валяться в снегу с другими собаками.
— К счастью, дорогие мама и папа, ваш сын не так прост, как вам кажется. Можно сказать, вам невероятно повезло с сыном.
— Да? — удивился старший Савельев. — Выиграет Рождественский международный турнир по боксу, тогда я вам поверю.
— Ох уж этот твой бокс, — оживилась мама. — На ребёнке живого места нет, а у него на носу новогодний показ детской зимней одежды нового сезона в губернаторском дворце.
— Твои модные показы делают из ребёнка сущую размазню.
— А ты хочешь, чтобы из него вырос мужлан с отбитыми мозгами? Только и слышу: бокс, бокс, бокс…
— Нет, лучше, конечно, женоподобный нарцисс.
— Боже, у меня снова поднялось давление. Ты доведёшь меня до могилы своим боксом.
Мама исчезла в одной из комнат. Папа, зарычав по-медвежьи, ушёл в другую. В прихожей остались Мирон с Зоей и мальчик, безотрывно смотревший на футляр.
— Значит, ты именно тот Игнат? Правильный?
— Именно тот…
— Держи.
Скрипка лежала в футляре и, кажется, рвалась наружу. Ей было тесно и темно под крышкой, ей хотелось петь.
— Вы пришли подарить мне скрипку?
— Скрипку? — вынырнула в прихожую мама. — Что значит скрипку?
Папа тоже не заставил себя ждать. Реакция его мало отличалась от маминой. Правда, он долго подбирал слова, путался, заикался и в конце концов полностью изошёл на междометия. А мальчик и его волшебные гости будто оказались под тонким куполом, отгородившим их от общего мира невидимой стеной. Сюда не проникали крики, и всё, что творилось снаружи, здесь делалось неважным. Футляр распахнулся — и появилась скрипка. У мальчика перехватило дыхание, заблестели слёзы в уголках глаз. Осторожно, боясь повредить инструмент, он погладил верхнюю деку, тронул гриф, ощутил живое биение струны, провёл пальцами по колку.
— Это мне?
— Тебе! — Зоя улыбнулась и поняла, что сейчас заплачет. — Это тебе. Бери. Играй.
Мальчик взял смычок трясущейся рукой, опустил голову и заплакал.
— Я не умею.
— Ну-ну-ну! Не плачь! — Безбородов приобнял мальчика, пока Бумбошкина вытирала ему слёзы салфеткой. — Просто скажи, почему ты решил, что тебе необходима именно скрипка?
В этот момент лопнула тонкая стена невидимого купола, и появились родители Игната Савельева, до краёв наполненные требованиями, правилами и эмоциями.
— Заберите это, — папа вырвал смычок из рук сына, бросил Зое. — Заберите с глаз долой.
— Папа!
— Тебе нужно готовиться к турниру.
— И к показу, — мама держалась за сердце и нудно растягивала слова, — вы доведёте меня до инфаркта. Вы меня не жалеете, не любите, ни во что не ставите. Я для вас пустое место.
— Извини, брат.
Крышка футляра захлопнулась. Показалось, что скрипка вздохнула тяжело и даже пыталась что-то сказать. Но не успела.
Мальчик плакал. Мирон погладил его по голове, прежде чем выйти за дверь, которую любезно распахнул перед ними старший Савельев.
— Она будет тебя ждать. И дождётся, я тебе обещаю. Если ты не предашь свою мечту.
Спускались молча. Двор переполняли весёлые крики ребятни, пожарная машина заливала каток. Большой и маленький человек лепили снеговика.
— Смотри, Витька, Дед Мороз со Снегурочкой.
— С наступающими Новым годом и Рождеством вас.
В кармане у Безбородова всегда лежала дежурная шоколадка.
— С Новым годом!
— Подождите! Дед Мороз! Дед Мороз, подождите.
Их догонял, застёгиваясь на ходу, падая и поднимаясь, то роняя, то надевая рыжую меховую шапку, разгорячённый и взволнованный Игнат Савельев.
— Подождите. Я хочу, чтобы она жила и дарила музыку. Я хочу научиться музыке. Не той, которую слушают мама с папой. Другой. Настоящей музыке. Которая живёт внутри.
— Игнат, дружище, где ты слышал такую музыку? Где ты мог её слышать, если твоим родителям по душе совершенно другая?
Мирону пришлось отложить в сторону посох со скрипкой, снять рукавицы, чтобы застегнуть мальчику пальтишко и поправить шапку, отряхнуть от снега и то и другое. Зоя достала очередную салфетку.
— Слышите?
Что-то изменилось в лице мальчика. Будто невидимая струна натянулась внутри, дрогнула, зазвенела и увлекла по тропинке к дому, который Безбородов уже много лет считал своим. Подхватив посох, он сунул рукавицы в карман полушубка. Поднял скрипку. Поспешил следом.
— Что? Что я должен услышать?
— Скрипку!
Сквозь детский смех, вороний грай, рычание автомобильных моторов и общую какофонию звуков воскресного города сложно уловить музыку. Тем более, когда всю свою сознательную жизнь ты как-то справляешься без неё, а из несознательной остались в памяти отдельные детские песенки и незамысловатая, но прилипчивая попса. А если ты не знаешь вкуса морошки, как понять, что это морошка? Но Мирон понял. Вернее, услышал. И даже определил источник, к своему великому изумлению. Бармалей Петрович чистил от снега автомобиль, из салона которого, сквозь приоткрытое окошечко выбиралась наружу и порхала над землёй мелодия. И тогда Безбородов вспомнил, на что раньше не обращал внимания: такая музыка иногда пробиралась снизу из квартиры соседа, но умудрялась оставаться незаметной. Она, в отличие от попсы, вела себя скромно — не навязывалась и не липла.
— Здравствуйте, Варфоломей Петрович.
— Привет, Морозище. А ты никак скрипку решил освоить? Похвально. Только, смотри, не заморозь. Инструмент всё-таки. Он особого к себе отношения требует. Нежного.
— Это не я! Игнат хочет освоить. Да родители у него больно строгие, не одобряют стремления. У них для него другие планы.
— Игнат, значит?
— Игнат Савельев, — заморгал мальчик.
Бармалей посмотрел тяжело, с интересом. Достал из кармана конфету, хотел развернуть, но не стал. Положил обратно.
— Скрипку любишь?
— Люблю!
Снова достал конфету, развернул, положил в рот и долго жевал, пока все молчали и ждали продолжения. Дождались. Взгляд у Бармалея сделался улыбчивым, с хитрецой. Голос — звонким и мягким.
— Что же. Тогда бери Деда Мороза со Снегурочкой за руки, и пойдёмте ко мне в гости. Приглашаю. У меня есть кое-что для тебя.
— Что? — Мирон и Зоя спросили одновременно.
— Все вопросы потом. Успеется.
Бывает тишина, в которой музыки больше, чем в музыке. И люди есть такие — неслышные, обычные с виду, даже грубоватые в чём-то. А прислушаешься к ним случайно, и такая мелодия тебе откроется, такая сила, что дыхание перехватывает.
Стены в квартире Бармалея были украшены скрипками. Безбородов и компания переходили от одного инструмента к другому и, кажется, слышали их звучание. Незаметно границы квартиры раздвигались, расширяя пространство до бесконечности. И все отдельные миры-червоточины, перекрещиваясь в данной точке, сливались в один общий мир, личный для каждого.
— Нравится?
Хозяин даже не пытался скрывать гордости за представленную коллекцию. Игнат издал несколько нечленораздельных звуков, Мирон покачал головой одобрительно, Зоя хотела что-то спросить, но не успела.
— Вот здесь — подарки, здесь — приобретения, а на той стене — мои, вот этими руками сделанные, когда они ещё что-то могли.
— Вы делаете скрипки? Вы — скрипичных дел мастер?
— Да, моя хорошая. Я — лютье!
— Обалдеть! — что ещё могла сказать начитанная культурная девушка в сложившейся ситуации?
— Дядя Варфоломей!
— Что, сынок?
— Если вы умеете делать скрипки, значит, и музыку умеете?
— Когда-то умел, сынок! Теперь музыка мне трудновато даётся. Артрит, знаешь ли — дело не из приятных! Но слушать настоящую музыку мне по-прежнему ничто не мешает.
— А научить?
— Кого?
— Меня! Я хочу, как вы.
— Это ты загнул, сынок. Научить! Какой из меня учитель?
Сказал и задумался. Вспомнил, как пытался передать сыну семейное ремесло и несколько лет боролся с его безразличием. Потом плюнул, смирившись с тем, что традиция закончится на нём. Тут ещё смерть жены, болезнь, не самые лучшие отношения с невесткой…
— Варфоломей Петрович, не продать ли нам несколько ваших пыльных, никому не нужных деревяшек? Если они действительно столько стоят, сколько за них дают в интернете, то мы могли бы купить квартиру и съехать.
Глупая женщина!
— Деревяшек? Они живые! Разве ты не слышишь, они переговариваются друг с другом.
Она не слышала, не чувствовала, не понимала. А сын, его дорогой Алёша, не вмешивался. Он вырос добрым, но слишком робким мальчиком. Слишком зависимым от… Чего? От любви к женщине? Да ты и сам таким был, Варфоломей. Забыл?
— Варфоломей Петрович, вам плохо?
— Простите, Зоя. Задумался.
— И что надумали?
Он протянул вперёд руки с изуродованными болезнью пальцами — мол, что я могу, посмотрите. У Безбородова сжалось сердце: как так случилось, что до этого момента он не обращал внимания на руки соседа. Ведь они всегда находились на виду, забрасывая в рот то колбасу, то пряник, то конфету. И при этом умудрялись ничем не выдавать своей необычности.
— Пойдёмте пить чай, — предложили руки. Или так показалось, потому что все смотрели на них.
— Пойдёмте, — ответили все, и пошли на кухню.
Чаепитие получалось угрюмым, молчаливым и напряжённым. Даже аромат настоящего цейлонского чая не помогал. Пока Безбородов не выглянул в окно и не издал победный вопль обитателя прерий.
— Ё! Они строят городок. Они почти его возродили. Чудеса случаются. И было слышно, как оживились скрипки на стенах, как весело зашептали они друг другу:
— Чудеса случаются?
— Чудеса случаются!
— Случаются!
— Как хочется чуда!
— Они случаются.
— Не перевелись ещё?
— Нет, нет, что вы. Как вы могли подумать…
Игнат достал подаренный ему инструмент из футляра, изготовился и…
— Чудеса случаются?
— Случаются!
Скрипки прекрасно разбираются в чудесах и знают, как помочь мальчику или отчаявшемуся старику поверить в себя. А возможно, и обоим несчастным, если они встретились нос к носу в одной кухне.
— Чудеса случаются…
— Если в них верить.
— Мы верим!
— Верим!
У мальчика получилась музыка. Люди раскрыли рты, а скрипки на стенах удовлетворённо притихли. «Это музыка твоей жизни», — почему-то вспомнилось Безбородову.
— Говоришь, никогда не брал в руки скрипку?
— Никогда!
— Что же. Тогда я согласен тебя учить, Игнат Савельев. Но уговор: я научу тебя не только музыке, но и ремеслу. Если готов постигать науку, то по рукам.
— Готов.
Рука мальчика утонула в широкой ладони мастера, умело скрывающей признаки тяжёлой болезни. Но мы-то помним… Да-да. Все чудеса на свете рождаются внутри души человека, в хитрых тайниках его сердца. Главное — не изменять мечте, верить в себя и, конечно же, обязательно, в Деда Мороза.
На этом история Мороза Безбородова могла бы закончиться, ведь большинство любимых с детства сказок заканчиваются именно так: «Жили они долго и счастливо…» Но она длится, длится и длится. Потому что каждый из нас, глядя в окно на унылую осеннюю слякоть, мечтает о первом снеге и зимней чистоте. И вот наконец приходит время, когда небо взрывается белыми хлопьями, выгоняя на улицы стайки весёлой ребятни. Если сразу не поддаться всеобщему ликованию, а присмотреться и поискать, вы точно увидите долговязую фигуру, опирающуюся на волшебный посох, вырезанный, между прочим, умелой рукой настоящего потомственного лютье.
Глядя на дрожащий день за окном, на прозрачно-голубое небо, на яркое пятно солнца над горизонтом, Марк не мог отделаться от мысли, что за ним наблюдают. Наблюдают с особой тщательностью и с той же тщательностью записывают всё увиденное, чтобы потом вывалить замечания ему на голову, сопроводив суровым голосом: «Неудовлетворительно, друг мой! А если бы существовала оценка «отвратительно», то она стала бы Вашим фирменным знаком. Ничего более Вы не заслуживаете, ибо ни на что более не способны». Марк сощурился, вспоминая белое круглое с крупными оспинами лицо куратора. Не отводя взгляда от солнца, показал кому-то язык, погрозил кулаком и поправил наушник в правом ухе. Почему-то именно из правого уха наушник часто вываливался. «Разные уши у меня, что ли? Кошмар какой-то», — Марк потрогал ухо и удобнее устроился на широком подоконнике второго этажа Дома престарелых, погружаясь в музыку, не закрывая глаз. Стажировка медленно, но верно подходила к концу, заканчиваясь естественной смертью порученного ему человека. Что бы ни говорили наверху, естественная смерть означала, как минимум, положительную оценку, даже если он сам «ни на что более не способен». «Иногда, знаете, может и повезти.
Не всем же пахать как проклятым!» — Марк снова поправил наушник и замурлыкал под нос прилипчивый мотив. Музыка становилась громче, касалась нежных ниточек-струн его души, музыка щекотала изнутри, вызывая безотчётное волнение. Это всем известное состояние называется молодостью. Пятый, выпускной курс университета, специальность — ангел-хранитель, сулящая хороший оклад и всеобщее уважение. Перспектива роста до архангела. Впрочем, это вряд ли ему грозило. Служба не вызывала в нём внутреннего трепета, подобно музыке. Будущую свою работу Марк уже откровенно ненавидел. Но терпел от безысходности. Всё-таки лучше, чем отмывать заблудшие души где-нибудь в далёком отстойнике на краю миров или утилизировать тела в крематории. Фу. Что угодно, только не это.
Они уживались здесь все вместе. Первый — Николай. Седой кряхтун, подготовивший к переходу уже пятнадцатого или шестнадцатого подопечного. Второй — Петруха. Средних лет непоседа, источник всевозможных земных анекдотов, сыплющий ими, словно бенгальский огонь искрами. Третий — Павел, называющий Петруху откровенным пошляком и безбожником, но охотно хохочущий над его шутками во всю мощь лужёного горла. Говорят, что Павел солировал в райском хоре, но спел однажды на торжественном приёме какую-то непростительную крамолу, за что «удостоился» ссылки на Землю. Здесь устроился на подработку подменным ангелом-хранителем и живёт безбедно уже третью человеческую жизнь. Его лучшим другом считался Константин. Эти двое всегда вместе играли «в дурака» или забивали «козла», стуча костяшками по железному столу в центре комнаты отдыха. Константин выглядел интеллигентно. Смотрел интеллигентно. Молчал интеллигентно и интеллигентно выражался. Ангел-хранитель в четвёртом поколении, он даже «козла забивал» деликатно, нежно прислоняя костяшку домино к общей змейке. «Кхе-кхе, — кряхтел Николай, наблюдая подобную дикость, поглаживая себя по большому белому крылу огромной мохнатой ручищей. — Продули Вы, Ваше высокоблагородие». Костя смущался, краснел, чесался во всех местах одновременно и молчал.
Пятый, Иуда Фомич, — единственный ангел с отчеством, встреченный Марком за всё своё недолгое существование. Местные, включая Константина, звали его просто — Фомич, умышленно стараясь не раздражать слух неблагозвучным именем. Возраст Фомича оставался загадкой, которую он никому не открывал. Всегда подтянут, даже слегка напряжён, он особо тяжело переживал проигрыши, долго ходил взад-вперёд по комнате, почёсывая лысую голову и подёргивая крыльями. Останавливаясь, он кривился лицом, выпячивая миру глубокие морщины. Когда наступали тёмные вечера, неожиданно начинал делиться откровениями, раскрывая мрачные и трагические подробности своей жизни. Например, что из девятерых своих подопечных ни одного не довёл до естественного перехода. После чего следовали страшные эпизоды «последнего случая» с жуткими подробностями. Потом, если ты вдруг решал заговорить с ним об услышанном через пару дней, он сильно пугался, пытаясь узнать, откуда тебе всё это известно. Из чего следовало, что Фомич страдает потерей памяти. Или попросту придуривается.
Шестого звали Илья. Высокий и красивый, с густой чёрной шевелюрой, он постоянно, везде и всегда читал. Николай обзывал его «Котом учёным», при этом протягивая «ё» максимально долго: «Кот учёоооооооооный». Илья обижался, дёргал носом и шевелил тонкими усиками над верхней губой, чем действительно походил на кота. В этот момент улыбался даже Марк — седьмой постоянный житель правого крыла Дома престарелых. Другие здесь долго не задерживались — быстро передавали подопечных из рук в руки, как того требовали правила, и тут же уходили в положенный бессрочный отпуск или на повышение. Эти же семеро жили вместе вот уже без двух дней месяц и стали друг другу почти родными.
— Эй, стажёр, пару мне составишь? Илья отказывается, говорит, что у него последняя глава! Каждый день она у него последняя, — лысина Иуды Фомича блестела под полуденным солнцем. В глазах застыла надежда.
— А пойдёмте!
Из правого уха вновь выпал наушник, Марк любезно разрешил ему это сделать. После чего освободил от наушника и левое, устраиваясь за столом, пока Константин аккуратно перемешивал кости.
— Один-один!
Николай со всего размаху вогнал дубль в железную столешницу. Где-то во внешнем мире, за пеленой, зашевелились тени, проснулись и задвигались подопечные, ещё недавно требующие постоянного внимания. Тогда они числились в живых, а сейчас значились в промежуточных. Из первого списка их исключили давным-давно, как только на место жизни пришла усталость, а во второй ещё не включили. Но на каждого уже имелся акт приёма-передачи, составленный по всем правилам и инструкциям, каждый ждал своего часа, своей второй даты в графе «Годы жизни».
— Ходи, стажёр!
Марк прислушался к дыханию подопечного в комнате за стеной, отметил его спокойствие, аккуратно поставил один-шесть.
— Как там твой Солнцев?
— Да скорее бы уже. Впрочем, дядя Павел, Солнцев никогда меня особо не напрягал. Поэтому я тоже его не подгоняю. Пусть сам примет решение.
— А я уже было подумал, что она намедни ночью к нам завернёт, — Павел пропел что-то из Фауста. Одну строчку. — Ан нет. В соседнее крыло отправилась.
— А до этого долго под фонарём стояла Смертушка, в окна заглядывала. Я даже акт достал на всякий случай. К Маринушке своей подсел, сны проверил, эмоции, скопления чувств. В норме всё. Мы с ней всех вас переживём. Вот увидите.
Все посмотрели на Илью.
— Можно подумать, здесь кто-то против! Мы своё сделали, по жизни их провели. А дальше уже не наше дело. Здесь нам их охранять нет необходимости. Жди себе момента. Козла забивай. Или музыкой в уши тыкай, да, стажёр?
— А я ей в уши не тыкаю, дядя Павел! Я её слушаю.
— Сам писать не пробовал?
— Пробовал! Сейчас вдохновения нет. Откуда ему здесь взяться? Грусть вокруг одна беспросветная. Безысходность.
— А ты из воздуха местного перерабатывай, из дрожания жизни, из воспоминаний Солнцева своего, из вибраций совести его, из раскаяния. Прислушайся к нему хоть раз в жизни.
— Нечего в нём слушать. Пустой он.
— Чего? Правда, пустой? — Илья, не выпуская книгу, переместился вместе с табуреткой ближе к столу, чтобы видеть лицо Марка.
— Как медный таз!
— Интересно. А я на основе этого материала книгу пишу. Однако жалостливая у меня Маринушка. Женский роман из неё получается. Слёзы да сопли. А хотелось бы…
— А хотелось бы лёд и пламень? Надо было хранителем к смертнику проситься или к шпиону. Посмотрел бы я на тебя. Ишь, расстроился он, что у женщины жизнь как женский роман выходит. Слава работодателю нашему, что так, а не иначе.
— Вам, Павел, хорошо. На полставки своего подопечного тянете и живёте припеваючи. Потому как потребностей никаких не имеете духовных. Все Ваши потребности — «Козёл» да «Дурак». Отсюда и узость кругозора.
Занесённая над столом рука Павла с костяшкой домино повисла в воздухе. Несколько секунд он боролся со смятением, потом медленно пристроил костяшку в конец змейки, оставшиеся положил на стол.
— Это ты меня сейчас обидеть хотел, да, кот учёоооооный? Знаешь, что у меня терпение ангельское и душа золотая, вот и пользуешься? Нехорошо! Можно ведь и пёрышки тебе повыщипывать, если лишние завелись.
— Не нужно, Паша! — Константин почти взлетел над столом, широко раскинув крылья. — В нас вся сила мира скрыта! Если мы начнём ссориться да ругаться, на что тогда миру надеяться?
— Добрый ты, Костя! Больше в тебе доброты, чем во всех нас вместе взятых. За это и уважаю. Но иногда такую ерунду говоришь. Как младенец, ей-богу. Не в нас сила. В них!
— Да в ком же, Паша?
— В них! В подопечных наших! Если бы в нас сила была, тогда бы они нас хранили, да реки бы вспять текли. Но отчего-то есть так, как есть, а не иначе. Значит, в них сила. Огромная сила в человеке сокрыта. Неизмеримая.
Иуда Фомич зашагал от стены к стене, морща лицо в попытке отыскать истину внутри себя. Илья отсел от греха подальше в дальний угол, закряхтел Николай, постукивая пальцами по столешнице. Петруха попытался ввернуть шутку для разгрузки ситуации, но осёкся в самом начале предложения. Отложив кости, Марк переместился на излюбленный подоконник.
— Мало в них силы! В Солнцеве — попса, в Маринушке — слёзы да сопли. А в ваших что? Что вы в них за всю жизнь, рядом проведённую, услышали, прочитали, срисовали?
— Ишь! Разошёлся студент! — Павел опёрся головой о кулак, забасил, почти запел. — Подопечный мой, отец Никодим, напрямую с господом разговаривал, без посредников. Вот силища-то. А вы говорите, нет силы в них.
— Не силища это, а издержки профессии! Позволяли ему разговаривать, вот и разговаривал. Тоже мне креатив! А как сейчас?
— Ходит хмурнее тучи, молчит, рубаху ручонками теребит, умом тронулся, видать.
Павел поднял костяшку со стола, повертел в руках, бросил на стол, сжал губы в тонкую линию, наблюдая, как разбивается на отдельные фрагменты ровный строй незаконченной игры. Вокруг снова пришли в движение тени. В воздухе пахнуло лекарством и тушёной капустой.
Константин сложил крылья и уселся прямо на стол, что означало для него беспримерную наглость. Почесал в задумчивости висок, дырявя глазами невидимую пустоту.
— Лариса Максимовна моя цифры в мозгу складывает. Друг на дружку складывает и складывает. Штабелями. Ох и много у неё этих цифр. Вагоны! Составы! Вся она ими пропитана насквозь. Каждая эмоция у неё просчитана, каждый жест оценен. В бухгалтерии мы с ней всю жизнь отсидели. Одна она осталась, никого, кроме цифр этих, больше нет у неё. Никого. Слабая она. Какие там силы? Нет никаких сил.
— Все они здесь одинокие. Потому в этом месте и собраны, что одинокие. Но если подумать и поискать… — Петруха высунул язык от натуги, будто думал да искал. Плюнул на пол, растёр ногой в казённой тапке. — Слабый он. Если бы не я, пятьсот раз уже помер бы мой Максимушка. Или удавился бы. Или потонул в канаве какой. Где там сила? Нет силы. Бессилие одно. Безволие. И не гляди так, Фомич. Или у тебя не так?
— Так да не так! Я и сам не есть гигант силы духа. Кто дал мне право их оценивать? Я из девяти порученных мне только первого до черты довёл, до перехода. Мне эта подпись в акте, считай, как самооправдание, как победа, как солнце. Я же себя всю жизнь взвешиваю, перевешиваю, измеряю да перемеряю. Я сам над собой расту. А они гибнут и гибнут у меня. Мрут как мухи. Кто в бою, кто в реке, кто в аварии. А этот последний — Валера, пожарный! Видели его? До кости сгорел, старуху спасая! Жена бросила, соседи им детей пугали. Я с ним такую работу провёл, над собой поднялся. Сумел. Почти довёл. А теперь сомневаюсь. Стоило ли так над человеком измываться? Сидит целыми днями у телевизора. Словно заколдованный. Кому теперь нужен героизм его?
— Тебе и нужен, — втянул в себя воздух, подняв сквозняк, Павел. — Сколько они могут эту капусту есть, ей-богу? Даже меня от неё тошнит.
— Тошнит… Люсьен моя состарилась как-то быстро. А блистала на главных сценах ослепительной красавицей ещё вчера. Сидит теперь в кресле-каталке, едва руками шевелит. Не очень мне понятно, зачем нас при них держат. Какой в них прок? Какая сила?
— То есть, по-твоему, я не прав, Николай? А вы присмотритесь к ним, братцы. Подумайте, все уходят на раз-два-три, не задерживаясь, а наши живут и живут. Будто смерти им нет. А ведь мы их и не храним вовсе. Из списков живых их вычеркнули. А они живут. Может ты, стажёр, не там искал музыку свою? Не те клавиши жал, не те струны трогал? Ты присмотрись лучше. Если не для работы, так для экзамена. Послушай. Уши-то поприкладывай к душе его вечной. Не поленись.
Игра расстроилась. Все замолчали, думая о своём, о своих. Солнце за окном летело над землёй, словно опаздывало на подписание акта приёма-передачи. Скоро оно упадёт за горизонт и остынет. Дворник включит фонари, и, может быть, ближе к полуночи между ними мелькнёт долгожданная тень старухи с косой. Очень хочется освободиться к Рождеству, чтобы попасть на общее веселье. И совсем последнее дело — остаться здесь на этот светлый праздник. Марк вставил наушники в уши, прокрутил записанную мелодию, выключил. Включил старое, доброе, популярное и посмотрел на чистое, почти прозрачное небо: «Нет. Никак нельзя задерживаться здесь до Рождества. Никак нельзя».
Суета давила на плечи. Крылья тянули ввысь.
Когда тени после ужина и вечернего киносеанса разбрелись по комнатам, ангелы сгрудились у подоконника, ожидая появления ночной гостьи. Часы пробили двенадцать, стрелки повернули на новый день, побежали, обозначая продолжение жизни.
— Пойду с Маринушкой посижу. Позаписываю её, посохраняю. Авось кому пригодится в будущем.
Илья тихо растворился в темноте коридора. За ним разошлись и остальные, оставив Марка в одиночестве. За окном пошёл снег. Медленный, невесомый, чистый, словно души младенцев. Снежинки переливались в жёлтом фонарном свете, искрились, подмигивая, и падали на дорогу, смешиваясь с остальными, рассказывая им свежие новости о небесах.
«Прислушайся, как же! Что мне в нём слушать? Он же всю жизнь людьми руководил, понукал, в ряды расставлял и направлял на стройки истории. Что мне в нём? Пустота одна. Медный таз».
Наушник выпал из правого уха, уменьшив громкость мелодии ровно наполовину. «Нет, уши у меня разные, как ни крути», — спрыгнув с подоконника, он боковым зрением уловил движение во дворе. Показалось? На всякий случай решил подготовить документы. Вошёл в комнату к подопечному, положил акт на прикроватную тумбочку, ещё раз взглянул в окно. Тишина. Значит, показалось.
Солнцев лежал с открытыми глазами, подпирая потолок невидящим взглядом.
— Эй, ты чего?
Марк осторожно присел на край кровати. Прислушался к смятению чувств подопечного, измерил дрожание жизни, вибрации совести. Попытался зачерпнуть воспоминаний в ладонь — и не нашёл источника. Воспоминания свои Солнцев спрятал глубоко, уничтожив чувства и всё, что с ними связано. Значит, решил, что пора.
— Ты чего? — Марку сделалось не по себе. Он так долго ждал этого момента, что оказался совершенно к нему не готов.
Внизу скрипнула дверь.
Проведя вместе целую земную жизнь, они так и не вросли друг в друга корнями, не почувствовали, не поняли, не приняли друг друга. Солнцев не верил в ангелов, ангел не верил в Солнцева, и неверие это стало их общей религией, трагедией и судьбой. Через несколько минут они разойдутся и больше никогда не встретятся. «Что останется мне от тебя? Что ты мне оставишь, беспримерный скупердяй, жадный на чувства, эмоции, ласки? Приходящий в ужас от себя настоящего. Выдающий в мир сплошную попсу. Думал, мне интересна игра в прятки? Ты ошибался. Мне было лень тебя разгадывать. Я даже музыку в тебе не искал. Да что там музыку, оказывается, я не знаю, где ты прячешь воспоминания. Я ничего о тебе не знаю. Ты мой самый главный, самый близкий и дорогой незнакомец, — шаги на лестнице нервировали и сбивали с мысли. — Нет, если Павел слышит в тебе музыку, значит, она есть. Но почему её не слышу я? Может быть, я — бездарь, возомнивший себя талантом? Так и есть — ни на что не годный бездарь, проваливший задание на стажировку. Не охранил, не спас, не понял».
Шаги приближались. Медленные, размеренные, тяжёлые. Словно кто-то вгонял гвозди в гроб.
Марк ещё раз попытался нащупать источник памяти. Пошарил по антресолям, заглянул в самые пыльные закоулки человеческого мозга, разгрёб парочку завалов из беспробудного забытья, когда Солнцев уничтожал себя день за днём, переживая смерть жены, после отдаления сына, после того, когда его выперли в отставку за пару недель до пенсии… Горы мусора, бутылок, газет, могильной плесени. «Есть ещё тринадцать дней до Рождества. Была целая человеческая жизнь, а осталось всего тринадцать дней. На что же мы потратили твою жизнь, Солнцев?»
— Да очнись ты!
Собственный крик натолкнул на возможное решение — открутить колёсико плейера на ту самую попсу, на десять минут музыки, написанной им по мотивам человеческой жизни. Поднять наушник, выпавший из правого уха, и вставить в ухо умирающего. Включить музыку, нажав на «Пуск».
— Сейчас!
Она стояла за дверью, слушала темноту. Время замедлилось, почти остановилось.
— Теперь громкость на полную. Вот так.
Солнцев вздрогнул. Из глубины его внутреннего мира, пробиваясь сквозь горы мусора, потекли ручейки воспоминаний.
— Поживи!
Одним движением закинув акт в тумбочку, Марк поднял голову и сцепился с её взглядом. Смерть смотрела сквозь приоткрытую дверь. Дрожь пробежала по спине между крыльев, проникла внутрь, кольнула душу. Взгляд нужно было держать, и он держал так долго, сколько мог. Дверь закрылась. Шаги, как гвозди: «Тук-тук-тук».
— Не в нашу крышку. Слава работодателю.
Ангел выдохнул и выдернул наушник из уха подопечного, выключил плейер. Проверил состояние клиента. Терпимо. Зачерпнул воспоминаний в ладони, сделал глоток, откинувшись на железную спинку пружинной кровати. Прошлое растеклось по организму горячими волнами.
— Ты уже при рождении стеснялся плакать, и акушерка чуть не расколотила тебе всю попку. Тебя запрограммировали на нелюбовь?
— Кто здесь?
Потолок не упал на них и не раздавил в лепёшку, когда Солнцев перестал подпирать его взглядом. Сквозняк забавлялся тюлем на окне, словно нерадивый котёнок.
— Ты никогда не походил на котёнка, напоминал мне крысу и внушал отвращение. Своими узко посаженными глазами, острым носом, хитрецой во взгляде. Мне казалось, что мир совершенно спокойно перенёс бы отсутствие такого, как ты. Поэтому я особо не напрягался. Но всё же помог тебе несколько раз, ты же не станешь этого отрицать?
Марк оторвался от спинки, ожидая ответа, не дождался, кивнул и снова погрузился в воспоминания.
— Да, вот здесь. Я не позволил тебе засунуть пуговицу в нос. Ты очень старался, наверное, думал, что именно там ей и место. Но я выбил её из твоих пухлых ручек и закатил в щель у стены. Она, скорее всего, до сих пор там, нужно проверить. Вспомнил?
Солнцев повернулся на бок, поджав под себя ноги, словно младенец.
— Да, да, именно так ты и спал. А это уже стройка напротив нашего дома. Какого лешего вас всегда тянуло на стройки? Неужели нельзя было играть в песочнице или раскачиваться на качелях, как все нормальные дети? Здесь она впервые подкралась к тебе достаточно близко. Если бы не я, ты рухнул бы с шестого этажа на козырёк подъезда и разбился вдребезги. Такой сценарий уже имелся в её тетрадке. Я отодвинул тебя от края. Помнишь?
Солнцев заворочался, застонал, задёргался. Сел на кровати, обхватив голову руками. Налил воды из графина в кружку с отбитой ручкой. Выпил залпом.
— Помнишь! А поворот безлюдной сельской дороги, когда ты только-только научился водить… Грузовик с сумасшедшим водителем. Мы тогда вовремя свернули в огород. «Повезло», — подумал ты. И действительно повезло. А ещё… Ладно, не мучайся. Поспи.
Но Солнцев не спал. Они долго сидели рядом, молчали, разглядывали прожитую жизнь, скрипели крыльями, пальцами и зубами.
— Я всегда не мог понять, Солнцев, за что тебя полюбила Мария?
Человек поморщился от боли, согнулся пополам, застонал. Застонал и ангел, чувствуя подопечного. Воспоминания о Марии полнились щемящей болью. Марк решил не углубляться в них и дать возможность Солнцеву отдохнуть.
Часы показывали четыре тридцать пять. Снег за окном усилился, разговор сошёл на нет, воспоминания померкли, перекочевав в сновидения.
В маленьком, забытом цивилизацией, Доме престарелых наступила звенящая тишина.
Через два с половиной часа за окном заскрежетал лопатой дворник, по доброй традиции открывая собой новый день. Забегали молодые, с утра утомлённые работой, медсёстры. Прошёл с обходом главврач. Из маленькой кухни запахло омлетом. Спустя полчаса Солнцев шаркал по коридору в столовую, спотыкаясь, ни с кем не здороваясь, кряхтя и облизывая потрескавшиеся губы. Остановился у мутного зеркала. Вздрогнул от увиденного. Приблизил лицо к отражению, погладил щетину, лысину, провёл руками по светло-коричневой пижаме, потопал дырчатыми пластмассовыми тапками по клетчатому линолеуму, попрыгал на месте, нахмурился, отстранился. Увиденное ему не понравилось. Он думал об этом, сидя за обеденным столом, отпивая чай из гранёного стакана и с безразличием наблюдая за окружающими. И ещё удивлялся, как так случилось, что все эти люди вокруг ему незнакомы, где узнать, какое сегодня число. Ответ на второй вопрос нашёлся в календаре над телевизором.
— Да, молодой человек, на носу Рождество, а у нас ещё нет ёлочки. Сущее безобразие, вы так не считаете? — сухонькая старушка в махровом халате, сидя в инвалидном кресле, поймала суровый взгляд Солнцева и улыбнулась. — Может быть, вам удастся решить этот вопрос с руководством, вы же мужчина? Нас оно совершенно не слушает и не слышит.
Солнцев кивнул в ответ, поздно поняв, что взял на себя какие-то обязательства.
— Люсьен! — тут же представилась старушка, спрятав острый подбородок в воротник халата.
— Солнцев! — пробурчал он в ответ.
— Да прибудет с вами господь.
Крупный старик, поросший клокастой бородой, перекрестил его, выходя из столовой в коридор. Хотел расцеловать, но Солнцев уверенно отстранился. Бородатый перекрестил себе живот и пошёл по коридору, переваливаясь и поглаживая бороду.
— Отец Никодим, — просветила Люсьен, — он немного не в себе. Не обижайте его.
Солнцев оценил видавший виды спортивный костюм священника, облизал губы, поморщился, сел у окошка смотреть затянувшийся снегопад. Думать.
— А вы молодцом! Одолели свою хандру беспросветную, — старушка в инвалидном кресле пристроилась рядом у подоконника. Не обращая внимания на снегопад, развернулась лицом к Солнцеву.
— Угу.
— Мне нравится ваше немногословие. Кто мало болтает, тот много делает.
— Угу.
— Вы вправду добьётесь, чтобы нам установили ёлочку? Пусть совсем крохотную, но настоящую. Я не люблю искусственных ёлок, они пахнут ложью.
— А натуральные — смертью!
— Максим! — женщина побледнела и затрясла головой. — Кто вас учил подкрадываться к даме? Как волк к ягнёнку.
— Волки и научили подкрадываться.
Солнцев равнодушно поднял голову, сосредоточившись на новом собеседнике. Седой, широкоплечий, серьёзный — по всему видно, бывший военный или спортсмен. Скорее — военный. Злой на весь мир за то, что мир ему всем обязан. Таких, но моложе, Солнцев брал себе в охрану после первой войны. Тогда их много появилось в городе, злых и ненужных.
— По тому, как она осыпается за пару недель, можно оценить быстротечность жизни. Была, осыпалась, подмели и выбросили.
— Вы, Максим, только пугаете меня и философствуете, а товарищ Солнцев обещал ёлочку выклянчить. Правда, товарищ Солнцев?
«Товарищ Солнцев обещал выклянчить», — чей-то смех прогремел внутри неожиданно и вызывающе дерзко. Пробежал эхом по стратегической середине его нездорового организма, раскатился до дальних окраин, оставшись лёгким покалыванием в пальцах ног и рук. Вначале даже показалось, что это он сам впервые за несколько месяцев рассмеялся. Солнцев пошевелил пальцами правой ноги, поднёс руки к лицу, укусил себя за большой палец, задумчиво уставился на Люсьен.
— Вы обещали! Держите слово! — нахмурила брови старушка в розовом махровом халате.
— Что обещал?
— По всему видно — ёлку! — уточнил бывший военный и постучал ногтями по стеклу, указывая на ветку роскошной зелёной красавицы за окном.
— Ну, конечно! Ёлочку нам обещали добыть у начальства. Я так и знала, что настоящие мужчины — существа мифологические. Сплошь одно разочарование. Всю жизнь только на себя и приходится надеяться. Всю жизнь.
Старушка вытянула тонкую шею так, что стала похожа на ощипанную гусыню. Заколка в её седых, гладко убранных волосах развернулась остриём к Солнцеву, будто намереваясь уколоть его в глаз, но вдруг передумала. Отвернула острое жало в другую сторону и упорхнула вместе с хозяйкой ближе к телевизору.
Скрестив руки на груди, Максим наблюдал за погодой во дворе, ворочая выпирающим вперёд массивным подбородком.
— Ни к чему нам здесь праздники! Новые надежды приводят к новым разочарованиям.
Что-то снова хмыкнуло в Солнцеве помимо его воли, чем ещё больше напрягло и озадачило.
— Вы слышали?
— Что?
— Смех?
— Откуда здесь смех, что ты? Здесь смех под запретом, — он вдруг заговорил скороговоркой в оттопыренное ухо Солнцева, шёпотом, будто остерегаясь, что его могут услышать и прервать на полуслове. — Приходила сегодня ночью. По коридору шлялась, костями гремела. Жертву себе приглядывала. Я ей сам себя предлагаю. А она не берёт. И в бою не брала, и здесь не хочет. Противен я ей чем-то, раз не хочет, нос воротит. Тоже мне — фифа!
— Кто?
Солнцев спросил автоматически, от безразличия, и тут же поймал на себе взгляд, полный удивления, даже осуждения. Так смотрят на неожиданно громкую летнюю жирную муху в доме. Мол, откуда здесь такая взялась? «Осталось только свернуть в трубочку газету и залепить тебе в лоб со всего размаха!» — мерзкий смешок в очередной раз без спроса шлёпнулся в открытую душу.
— Слышали? Жужжит!
— Кто?
— Муха в меня влетела. Похоже, сильнее прочих мне сейчас пригодился бы отец Никодим.
— Если муха, то конечно. В конце коридора его комната, у лестницы. Костлявая мимо него чаще всех ходит, вот он и двинулся на нервной почве. Пойди. Он тебе заодно грехи отпустит по двадцать пять копеек за десяток. Иди-иди.
Максим потряс в воздухе потрёпанным рукавом застиранного камуфляжа и тоже ушёл к телевизору смотреть последние новости из внешнего мира.
Оставив место неожиданных диалогов до обеда, Солнцев пересёк комнату отдыха, вышел в коридор, где неминуемо должен был столкнуться с зеркалом и своим отражением в нём. Однако задерживаться около него и портить себе и без того плохое настроение не стал. В своей комнате взял бритву, щётку, мыло и долго отмывался, стоя под душем, пытаясь привести себя в порядок. Потом сидел на кровати, разбирая воспоминания, раскладывая их по полочкам и комодам. Ходил от стены к стене, собирался с мыслями, размышлял, какая же это муха в него могла влететь. Снова смотрел на снегопад, ёлку за окном, на дворника внизу, на серые оконные рамы, паука между ними, на глубокие следы вдоль дороги, уходящей в лес.
— Так за что же тебя Мария полюбила, а?
Кольнуло не так, как ночью. Почти не больно. Боль хорошо притупляется дневным светом. А жаль.
— Что-то есть во мне, значит!
Внутри булькнуло и хихикнуло. Отдалось в зубы и шею, задрожало в коленях.
— Ну-ну. Сам себе-то не ври!
— Тебя забыл спросить, муха-бормотуха.
Муха почему-то промолчала.
На обед все снова собрались в комнате отдыха. Ели моча, активно работая ложками. Ритмичные постукивания и причмокивания напомнили Солнцеву известный хит одной из рок-групп его молодости. После компота никто не ушёл. Даже Валера, натянув пониже вязаную шапочку, остался сидеть у телевизора. Мариночка, невыносимая слёзная барышня неопределённого возраста после восьмидесяти, приоткрывала и закрывала книгу, промакивая носовым платком всегда мокрые глазки. В воздухе витала тайна, грозясь обрушиться и придавить одного из присутствующих своим весом. Солнцева не оставляло подозрение, что пострадавшим должен стать он. Что всё уже решено. И теперь все ждут момента и тайно наблюдают за ним, что-то нашёптывая друг другу, поглядывая искоса на обречённого.
В конце концов, ему это надоело, он обвёл всех колючим взглядом, в былые времена заставлявшим морщиться и скрючиваться даже самых отъявленных негодяев.
— Что? Что во мне не так?
Толпа выбрала кругленькую бухгалтершу Ларису Максимовну и направила прямо на него. Она пошла, подрагивая всеми выдающимися частями тела.
— Вот, возьмите.
Протянутый листок был исписан мелкими цифрами. В нижнем углу значилось четырёхзначное, обведённое красным, число. Солнцев сразу не рассмотрел, какое.
— Что это?
— Я всё рассчитала! Очень хорошо умею считать.
— Не сомневаюсь.
— Вот здесь количество веточек.
Они долго смотрели друг на друга, пока Солнцев не прочитал число вслух.
— Две тысячи пятьсот двенадцать.
— Да! Я сократила до полного!
— Я не понимаю.
Он действительно не понимал, держа в руках тетрадный лист из ученической тетради в клеточку.
— Что я должен с этим делать?
— Какой же вы непонятливый, молодой человек. Разве можно быть таким?
Лицо Ларисы Максимовны приняло оттенок её бархатной кофточки. Такой же оттенок имеет утреннее солнышко перед дождём.
— Что я должен понять, мне кто-нибудь может пояснить?
По тому, как все отвернулись, стало ясно, что объяснений придётся добиваться у главного счетовода.
— Вы же обещали выбить для нас ёлочку у начальника. Так вот это количество веточек.
— Я обещал?
Все повернулись, словно по команде, и замотали головами — мол, обещал, да. Торжественно и громко. И мы все свидетели.
— Почему я не помню?
В голове забурлило, зажужжало, задёргалось. Проснулась та самая «муха», как Солнцев уже привычно называл проявившийся вдруг внутренний голос.
— Боже, какой ты сноб. Сделай хоть раз в жизни бесплатное доброе дело.
— А ты вообще молчи!
Бухгалтерша втянула голову в розовую кофточку и быстро-быстро заморгала. Все остальные испуганно отвернулись.
— Не смейте кричать на женщину, хам! — выдавила Люсьен, поднимаясь из кресла.
Все посмотрели на неё, ожидая чуда, но его не случилось. Старушка плюхнулась обратно, искря глазами. Солнцев взял себя в руки, отдышался, заговорил медленно, по слогам.
— Хорошо. Допустим. Извините.
Люсьен продолжала искрить опасным напряжением. Лариса Максимовна, словно улитка из ракушки, высунула голову из нежного бархата. Все молчали, наблюдая.
— Ладно! Извините меня, пожалуйста, был не прав!
— Мерзкий мальчишка, — выдавила Люсьен и улыбнулась. Все зааплодировали.
— Осталось только поклониться и раздать автографы! — внутренняя муха вела себя нагло. Но Солнцев перетерпел, сжимая зубы.
— Что значит — количество веточек?
Бухгалтерша ожила.
— Подсчитав наш общий возраст, количество болезней, вес, рост, детей и внуков, зарплаты в разные годы жизни, пенсии и ещё некоторые составляющие нашего общего организма, я получила две тысячи пятьсот двенадцать. Ровно столько веточек должно расти на нашей ёлочке, чтобы мы все вместе ощутили настоящее счастье.
Муха внутри нервно хихикнула. Солнцев снова сдержался.
— Вы серьёзно?
Все утвердительно замотали головами. Кивнула и Лариса Максимовна.
— Хорошо! Кто будет считать ветки?
Все отвернулись и занялись изучением узоров на обоях, на полу, на шторах и на собственных пальцах.
— То есть я?
Все закивали головами.
Солнцев смял в руке листок с цифрами, засунул в карман пижамы, развернулся и молча вышел в коридор. Спустился на первый этаж. Долго сидел у кабинета директора, представляя, как поведает ему сейчас историю о количестве веточек, приносящих счастье. «Это не Дом престарелых, а дурдом с отличием», — снова скажет директор и назначит дополнительные процедуры. Дело закончится именно так, значит, никакой ёлочки к Рождеству и никакого счастья. Только капуста и омлет. И телевизор.
— Нет, так не пойдёт, — прожужжала муха, и Солнцев с ней согласился.
Вернулся в комнату, оделся потеплее.
— Пойду прогуляюсь.
— К ужину не опаздывать.
Кивнув дежурному, сдав ключи, он через пятнадцать минут смотрел на мелькающий мимо лес в окно автобуса, приближающего его к городу.
На ёлочном базаре новогодних красавиц имелось в избытке. Выбирай любую — хоть под потолок, хоть под небеса — и получай своё счастье!
— Две тысячи пятьсот двенадцать веточек. Пожалуйста.
— Э, дорогой, веточками мы не торгуем, мы ёлочками торгуем. А веточки прилагаются в комплекте.
Шустрый кавказец хлопнул Солнцева по плечу.
— Бери две по цене одной, специально для тебя, акция!
— Мне не нужно две. Мне нужна одна, но чтобы со счастьем, понимаешь?
— Здесь все со счастьем. Игрушку повесишь, дождик, мишуру, туда-сюда — ребёнок счастлив, жена и тёща тоже, ты счастлив. Что ещё надо, слушай.
— Две тысячи пятьсот двенадцать!
Кавказец взял другую ёлку, потряс в руке, прикинул на вес, прислушался.
— Вот, слушай, пятьсот двенадцать! Как тебя ждала. Бери. Почти даром отдаю.
— Ветки пересчитай. Чтобы наверняка.
— Что ты мне голову морочишь. Нужно тебе, сам и пересчитывай. С виду солидный, внутри обидный, слушай. Говорю шестьсот семнадцать, значит, столько и есть.
— Две тысячи пятьсот двенадцать.
— Проходи, слушай! Покупатель ждёт, ёлка вянет. Некогда мне с тобой зубы говорить.
— Но…
Продавец уже отвлёкся на кого-то другого, оставив Солнцева без покупки.
Стемнело. Зимой темнеет рано. Снег превратился в метель. В мокрую, дождливую слякоть, стелющуюся под ногами. Тёмно-серая предновогодняя каша — примечательное отличие последних лет. Холодные зимы остались в детстве вместе с санками, лыжами, царём горы и хоккеем на дороге у подъезда.
Ноги сами принесли его сюда. Сидя под одиноким фонарём на старой скамейке, Солнцев вдыхал воздух, пытаясь унюхать частицы того ароматного, доброго прошлого, которое было у него. Подъезд оставался тем же. В нём ничего не изменилось, его не тронули годы, не сбило с петель время. Только вымахали выше крыш деревья во дворе, и исчезли с улицы дети. Их место заняли машины и дамы с собачками. Без детского весёлого озорства не стало во дворе души. Двор жил, как в тумане, в дурмане постоянных рабочих будней. И даже мелькание гирлянд в квартирах разных этажей не исправляло ситуацию. Эх, грусть-тоска-печаль.
— Где ты там, муха? Замёрзла?
Марк молчал. Сидел, закинув ногу за ногу, рядом со своим подопечным и молчал. Целая человеческая жизнь, вся его стажировка, всё то, что ещё могло казаться интересным, осталось в этом месте. Безотчётное волнение сбивало с мыслей, застывало внутри.
— Значит, замёрзла. Жаль, я к тебе почти привык.
«А я к тебе не привык. Да и нельзя нам, ангелам, привыкать. Запрещено инструкциями», — он не сказал, только подумал, но Солнцев почувствовал шевеление внутри, улыбнулся.
— Жива, сердешная! Шевелишься. Слушаешь меня? Слушай, мне скрывать нечего. Вон то окно, видишь? В нём я вырос. Теперь там сын живёт. Хороший парень!
«Как же, хороший. Ни разу к тебе не приехал», — Марк знал, что Солнцев отписал квартиру сыну после смерти жены, а сам удалился умирать в областные дебри, в глушь, как настоящий индеец. Так он говорил.
— Наш дом первым построили, потом все остальные. Мы с пацанами любили по стройкам ползать. А вон с того крайнего дома я однажды чуть не свалился. С шестого этажа. Наверное, ангел-хранитель спас.
«Наверно? Не наверно, а спас! Костлявая со своей тетрадкой внизу уже стояла. Ждала, — Марк перекинул ногу на ногу. — А ты ничего мужик-то! Что раньше-то молчал?»
— Мне ещё мама говорила, что он у меня сильный. С самого детства спасает. С рождения.
«Это не я, акушерка. Чужих заслуг мне не нужно».
В окне старой квартиры мелькнули тени, открылась форточка.
— Сын!
Марку стало нечем дышать, сдавило грудь, закололо с левой стороны так, что захотелось кричать. Но Солнцев выдержал. Сжал зубы до яростного хруста, согнулся в клубок и метнулся вглубь двора, за массивные стволы деревьев, спрятав лицо в воротник дублёнки. Откатился следом и ангел, переводя дух.
— Ты не умри мне здесь. Не самое удобное место и время.
— Не умру. Пойдём! Не нужно, чтобы он нас здесь видел.
Обогнув дом, поспешили по тропинке вдоль бесконечного забора.
— Есть у меня одно местечко…
— Гараж?
— Он самый!
Гараж Солнцев не переписал на сына и не продал. Оставил себе, непонятно, зачем. Внутрь этого строения Марк заходить брезговал. Мерзкий запах бензина кружил голову и ел глаза. Поэтому ангел принципиально всегда оставался сидеть на крыше, давая возможность Солнцеву побыть один на один с собой и своим автомобилем. Сейчас, когда машина давно продана, а пары бензина не так активны и навязчивы, пришло решение рискнуть. Задержав дыхание и, на всякий случай, закрыв нос руками, ангел шагнул в чёрную пустоту дверного проёма вслед за человеком. Включив свет, они пересекли душное пустое помещение, упёрлись в следующие двери, открыли, вошли. Марк ожидал от Солнцева всего, чего угодно, но увиденное потрясло его так сильно, что руки беспомощно повисли вдоль туловища, как и крылья.
— Так вот, где ты хранишь воспоминания!
— Это мой маленький секрет, моя швейная мастерская. Нравится?
Чувство, поднимающее под потолок, называется иначе, чем просто нравится. Увиденное восхищало, удивляло, околдовывало. Марк понял, что он трагически проспал своего подопечного, не заметил в нём самого главного — того света, из которого рождается музыка. Боже, как стыдно! Записав пару нот, он прошёл вдоль стеллажей с шёлковыми, шерстяными, ситцевыми тканями, едва прикасаясь к ним кончиками пальцев, не обошёл, а облетел вокруг швейной машинки, завис над двумя манекенами мужчины и женщины, облачёнными в торжественные одежды, словно влюблённая пара перед балом.
— Мы так и не вышли в них в свет. Как думаешь, платье понравилось бы Марии? Хотел сделать ей сюрприз, но не успел.
Марк заплакал. Ангелы плачут часто, если их подопечный того стоит. Но в истории с Солнцевым и его ангелом это случилось впервые. Мягкий, особый серебряный свет наполнил узкое пространство мастерской, заискрился ярко и легко, зазвенел миллионом невесомых колокольчиков. Солнцев, этот сухой и чёрствый, вечно хмурый сноб, способный только отдавать приказания и принимать рапорты, открылся вдруг во всей своей полноте. Вот он положил отрез ткани под иглу, нажал на педаль. Игла ожила и побежала наискосок, оставляя за собой ровный уверенный шов. Замерла. Затаилась, жадная до работы.
— Ты знаешь, муха, я не боюсь смерти и не бегу от неё. Не страшно, когда она приходит к тебе. Гораздо страшнее, когда она постоянно трётся вокруг твоих близких, любимых. Твоя жизнь — в них, и уходит она с ними. У кого-то медленно, у кого-то, как у меня, быстро. Бац — и кончилась. Так бывает, когда сам для себя, личностно, ты значишь гораздо меньше, чем все те люди, из которых ты состоишь. Хочешь надену?
Ангел записывал музыку, роняя слёзы. Кивал, ругая себя последними словами.
— Надень!
Во фраке, при бабочке Солнцев походил на артиста или богатого франта.
— Тебе идёт. Очень.
— А представляешь, муха, как бы мы смотрелись с Марией?
— Вы были бы самой красивой парой на любом балу.
— Ты думаешь?
Он дотронулся до фотографии на столе, прижал к груди и сделал пару танцевальных па. Смахнул слезу. Поставил фотографию на прежнее место.
— Мне жаль!
— Ладно, муха, забудь. Возможно, мы чего-то и стоим в этой жизни, только оценщик больно строг.
— Всё зависит от его настроения. Оно изменчиво.
— Да? А ты откуда знаешь?
Солнцев стянул с себя костюм, водрузив его на манекен, погладил лысину, причмокнул языком.
— И Марии не помог, и всем этим бедным людям тоже. Даже ёлку не купил. Ты видел их, муха? Неужели и я такой же — жалкий, беспомощный, истёртый, как старый коврик. Думаешь, есть смысл задержаться на этом свете?
Марк дописал мелодию, хлюпнул носом, взмахнул крыльями.
— Обязательно! Теперь обязательно есть!
— А что изменилось? Ничего ведь не произошло. Две тысячи пятьсот двенадцать. Пустое число, обычное. Что в нём?
— Жизни!
— Шесть никому не нужных жизней?
— Семь!
На ужин они опоздали.
Народ уже поел, сдал тарелки в мойку, но не спешил расходиться, обсуждая отсутствие Солнцева, ожидая его или новостей о нём, высказывая предположения. Когда он вошёл, все встали.
— Здравствуйте! Садитесь, пожалуйста!
Протиснувшись между Ларисой Максимовной и Мариночкой, плеснув чая в стакан из ещё горячего самовара, он бросил на стол пакет с пирожками, купленными по дороге, улыбнулся.
— Угощайся, братва. С повидлом, с картошкой, с мясом. Дымятся!
— Экий вы, сын мой, искуситель. Возьму один с повидлом, если позволите. Потешу душу, — отец Никодим запустил ладонь в пакет с лакомством.
— Берите, падре! Угощайтесь.
— Какой же я падре, сын мой? Я, осмелюсь сказать, поп. Самый обычный. А что без попадьи и без прихода, так на то воля Божья.
— Поп — ушами хлоп! Сгубили вас, батюшка, страсти мирские. Я возьму плюшку?
Максим сел за стол, усиленно разглядывая Солнцева.
— Вот я, если честно, не поп, не падре, а святого святей. Родину защищал, а что мне с того выпало?
— Это потому, сын мой, что ты жизни боишься. Поэтому и она тебя сторонится. Так я мыслю.
— А Вы, значит, батюшка, смерти боитесь, и она вас стороной обходит? Неправильно это, что батюшка смерти боится.
Никодим обиделся, ушёл в угол хмурить брови. Пурга прекратилась, и яркий фонарный свет за окном вычерчивал загадочные тени на дороге внизу. Колдовал.
— Зачем вы так, Максим? Говорите, святого святей, а человека обижаете.
Маринушка всхлипнула, жалея отца Никодима, Максима и себя в первую очередь. Вытерла глаза любимым, постоянно сырым платком. Люсьен взяла пирожок и вертела его в руках, будто впервые видела подобное чудо отечественной кулинарии.
— Что с ёлкой, Солнцев? Что сказал директор?
Солнцев усиленно жевал. Выжидал паузу, размышлял.
— Что вы молчите?
— То и сказал! Будет у вас ёлка!
Все зааплодировали. Валера-пожарный крикнул «Ура» три раза, сдвигая шапку на глаза, скрывая ожоги.
— А веточки? Веточек сколько запланировали? Не ошиблись?
Лариса Максимовна, прищурив глаз, заставила всех замереть заново.
— Две тысячи пятьсот двенадцать! — отрапортовал Солнцев, отхлёбывая чай.
— Не соврал? — на всякий случай уточнил Валера.
— Верно! Не соврал! — бухгалтерша показала число, обведённое красным, на копии утреннего тетрадного листка.
Все снова зааплодировали.
Максим продолжал разглядывать Солнцева, не отходя от него ни на шаг. Да и остальные обитатели Дома престарелых смотрели на него с особым интересом — не так, как всегда. Когда пирожки закончились, Максим ткнул пальцем, склонив голову набок, заговорил, пришёптывая, придавая голосу загадочную таинственность.
— Что это у тебя на шее?
— Где?
Вот те раз! Он забыл снять бабочку. Как такое могло произойти? По теории вероятности — абсолютно никак, но случилось. Невозможно снять сорочку, оставив бабочку. Или возможно?
Ответила за него Люсьен, поглаживая отставного военного по руке.
— Это галстук-бабочка, Максимушка. Видимо, наш общий друг таким образом решил подчеркнуть особую праздничность настоящего момента. Или он что-то от нас скрывает и посещает светские рауты в свободное от нашей богадельни время. Откройте нам тайну бабочки, Солнцев. Что вы молчите? Не стесняйтесь. Ещё свежи в памяти те времена, когда я блистала в ослепительных платьях и могла свести с ума любого мужчину вот с такой бабочкой на шее. Ах! Если бы ещё разок. Всего на несколько минут… Но, увы, мои дорогие, молодость не приходит дважды.
— У меня никогда не было бабочки.
— Максимушка, бабочка надевается под парадный костюм. Под фрак, например.
— У меня никогда не было фрака.
Одной рукой стянув галстук через голову, Солнцев водрузил его на несчастного собеседника.
— Носи. Лиха беда начало! Есть бабочка, будет и фрак к ней.
Отставной военный, задрал гордо голову и приосанился, но вдруг сник, раскис, словно предновогодняя снежная каша.
— Боюсь, что теперь нас оденут во всё новое только в одном, не самом приятном случае.
— С нас уже и мерки сняты на тот самый случай, — подключился к разговору Валера, поправляя шапку. — Журнал на вахте хранится. Думается мне, что не стоит спешить нам на этот бал, друзья. Без нас его всё равно не начнут.
Сняв галстук, Максим хотел было вернуть его хозяину, но передумал — засунул в карман потрёпанного камуфляжа.
— Ничего у меня не будет. Кончился Максим. Ещё на той войне кончился. В плену. Так-то.
Сказал и ушёл.
Зарыдала Маринушка, перекрестился отец Никодим и вышел следом за Максимом. Настроение пропало. Комната опустела окончательно. Наступило время снов.
Восторженный взгляд Марка невозможно было не заметить. Ангелы сгрудились вокруг него пернатой компанией в ожидании рассказа о последних сутках. Только Иуда Фомич медленно и нудно мешал домино на железном столе. В широко открытых глазах его горело пламя.
— Ты на него внимания не обращай, стажёр. На него снова пожар напал, горит изнутри. Пока не потушит и всех не спасёт, так и будет сидеть. Ты о себе расскажи. Мы здесь все думали, ты уже на небесах к Рождеству готовишься. А ты объявился. К твоему приходила ночью? Слышали её.
— К моему, дядя Николай. К моему. А я её остановил. На самом пороге остановил. Ух и страшная.
— Пусть страшна моя молодка, но целуется с охоткой!
— Петруша, не время сейчас для твоей пошлятины.
Николай зыркнул на балагура так, что у того подогнулись колени и затряслись крылья.
— А что я! Я Максима берегу пуще глаза. Вам меня упрекнуть не в чем.
— С такой работой станешь страшным. Не по своей же воле ходит она. Здесь понимание проявить надо. А тебя никто не упрекает, Пётр. Но нужно знать место и время. Молодка! Эта молодка день и ночь крутится, спины не разгибая.
— Ты нас-то, Константин, за неё не агитируй. Наше дело нынешнее — встретить и передать. Она нам характеристик не пишет, бонусов не выплачивает, стажёру в зачётке не расписывается. Да, стажёр? — Николай приобнял Марка и усадил за стол рядом с собой. — И вы все садитесь, нечего толпится.
Фомич продолжал размешивать домино, сверкая взглядом. С другого бока к Марку подсел Илья с вечной книжкой в руках.
— Послушайте, Марк, я очень за свою Маринушку переживаю. Если что, то я её не отдам, до последнего держаться буду. Скажите, как вам удалось?
— Стыдно мне стало, что не знаю ничего, вот и пробудил в нём воспоминания, чтобы к жизни вернуть. Вы же мне сами вчера внушали, что в каждом из них сила кипучая и музыка. Решил проверить.
— У моей Маринушки столько воспоминаний, что ей бы их приглушить не помешало. Сам от них слезами исхожу.
— Для каждого своё спасение, в таких делах шаблонов нет. Здесь опыт нужен, — Павел замялся, разглядывая Марка. — Не нравишься ты мне, ангелочек. Плейер не слушаешь.
— Не могу слушать. Ничего не могу слушать после сегодняшнего.
— А что такого, стесняюсь спросить, произошло? — перестал трястись Пётр. — Небо упало на землю? Солнцева он услышал. Ну Солнцев и Солнцев — их миллиарды, а нас немного. Жизнь с ним прожил — медным тазом называл. А тут бац, оказывается, не таз, а пианино или даже орган! Стажёр, как тебя понимать?
— Так ведь я не только человека услышал, интерес в своей работе нашёл. И смысл. Солнцев мой — простой чиновник средней руки. Но если бы вы знали, какая в нём музыка скрыта, вы бы этих споров глупых не вели. Из вас, дядя Павел, музыки не напишешь, из Кости тоже, сколько бы в нём доброты ни умещалось. А в простом человеке — симфония мироздания от рождения до смерти. Только нужно уметь её услышать и записать от начала до конца.
— А ты напой, — поднялся над столом Константин.
— Да, напой!
— Напой!
— Исполни!
— Не робей!
— А я и не робею.
Он взял первую ноту, и Фомич перестал греметь костяшками по столу. На второй — над головой Марка обрисовался едва заметный нимб, лицо прояснилось, и сам он весь с ног до головы стал излучать лёгкое, словно солнечное, сияние. Следом за исполнителем засветились и остальные. Иуда Фомич пылал красным, почти бордовым заревом, и такого же цвета нимб окружал его голову. Над сединой Николая стояла нежная лазурная дужка, а сам он весь серебрился, подобно рождественской мишуре, Пётр погрузился в жёлтый свет, а Павел, отливая зелёным, стал похож на предпраздничную ёлку. Спокойное дневное сияние Ильи расплескалось почти до самого окна, вылилось в коридор и, поддерживаемое другими огнями, разлилось волшебным океаном по жилым и служебным помещениям Дома престарелых. Мелодия летела, раздувая огни, вознося ангелов, воодушевляя и перекраивая, словно платья. И даже прервавшись, она ещё долго не отпускала их, заставляя гореть на полную мощность.
Иуда Фомич, сменив бордовый на розовый, пришёл в себя первым.
— Вот спасибо, Маркуша, удружил. Давно ничего подобного не слышал. Всех нас в яркое нарядил.
Николай сложил в коробочку домино. Убрал в стол.
— Да, ткнул носом, так сказать. Заставил вспомнить, кто мы есть. Теперь не до игр будет, если разгорелись, придётся работать.
— Не грех и поработать. Рождество на носу. Мы всё в небеса рвёмся, а у нас здесь работы до небес.
— И то верно, Костя, — поддержал друга Павел. — Обленились мы, мхом поросли. А подопечные наши тени…
— Люди! Люди они!
— Согласен, Маркуша, люди. Так вот, люди наши, в отличие от нас, на небеса не торопятся, давайте поможем им Рождество на земле достойно встретить.
— Ух ты! Это же прекрасно! Замечательно, братцы. Как же моя Маринушка обрадуется. Все вместе мы — сила! — серебряные яркие слёзы закапали из глаз Ильи.
Пётр попытался вспомнить пошлость, но не смог. Хлопнул себя руками по коленям, взъерошил волосы.
— Скажи ещё — стая! Надо же, все шутки-прибаутки из головы вышибло. Ты, Марк, обратился бы к Павлу, он бы тебя в райский хор пристроил. Небось остались связи-то?
— Нет, друзья, я в хор не хочу. Я музыку записывать хочу. А для этого на земле с людьми работать нужно. Пахать нужно, вслушиваться в них ежеминутно, мелочей не пропуская. Разве есть в мире работа нужнее нашей?
— Молодой ты ещё, — заключил Иуда Фомич, — не обжигался. Пометался бы с моим в пожарище лютом, такой бы музыки наслушался. Навсегда отвернуло бы.
— Это да. Или с моим в плену, — Пётр встрепенулся вдруг, напрягся весь в один горящий комок. — Время! Не пропустим её?
На скрип двери в коридоре все отреагировали одинаково — вмиг разлетелись по комнатам, разбрасывая вокруг себя разноцветные искры. На грохот в одном из помещений загудела сирена, забегал дежурный персонал. Солнцев проснулся и сел на кровати, оглядываясь и морщась.
— Что это?
Марк не ответил. Можно было предположить, что ничего хорошего не случилось. Вслед за человеком он постарался выйти в коридор, проявляя любопытство. Их попросили оставаться на местах и сохранять спокойствие. Можно было бы юркнуть сквозь стены и узнать всё в подробностях, но в таких ситуациях правила требовали быть рядом с человеком. И Марк был, пока не дали отбой тревоги.
Оказалось, это Максим в очередной раз повесился, не выдержав внутренних противоречий. Смерть стояла у стола и смотрела на его новую попытку суицида. Она готова была зафиксировать время и подписать акт, дождавшись ангела-хранителя. Но ангел-хранитель явился раньше. Смерть ушла ни с чем. Злая и очень нервная.
Утром Солнцев спустился на вахту, попросил «Журнал мерок». Объяснил, что решил заказать себе траурный костюм лично. Чтобы всё, как полагается, в пору, нигде ничего не жало, не тёрло, не кололось. Старик-вахтёр посмотрел удивлённо, мол, не всё ли тебе равно, где тогда уколет или потрёт, но журнал на десять минут взять разрешил.
Поле обеда они тем же автобусом приехали в город. Хотели завернуть на ёлочный базар, долго стояли на распутье, пока Солнцев не заключил, что всё это смешная игра, отговорки. А дерево в этой игре — козёл отпущения.
— Они готовы валить вину на кого угодно, даже на ёлку. Не хватит веточек — горе, избыток веточек — горе. А если точно веточек, то всё равно — горе, а ёлка, конечно, не помогла. Согласна, муха? Или правильнее будет сказать — согласен? Голос у тебя пацанский. Так что?
— Возможно!
— То есть у тебя нет собственного мнения? Молод ещё или заблудший какой?
— Заблудший!
— Вот это — по-нашему!
— Ёлку хотелось бы!
— И мне хотелось бы, муха. Но времени маловато. Нужно спешить.
— Куда?
— Не туда, куда ты подумал. Задержимся чуток на земле нашей грешной! Не унывай, муха. Ты меня разбудил, и я тебя разбужу.
— Уже!
— Вот и ладушки. Тогда помогай.
Снежная каша хлюпала под ногами. Лёгкие редкие хлопья снега кружились в воздухе. Город плыл в предпраздничном огненном мареве навстречу грядущему Рождеству. Магазины пестрели неоновой рекламой, красочно убранными витринами, предлагая грандиозные скидки на весьма необходимые всем товары. Люди мелькали в городской суете между работой, магазином и домом, чтобы через двенадцать дней устроить уютный вечер в кругу семьи или любимых, почувствовать их тепло, ощутить и понять степень своей нужности на земле, приблизиться к истине в познании смыслов.
В универмаг Солнцев не пошёл. Заглянул в проверенный временем магазин «Ткани» на тихой улице недалеко от дома. Здесь его знали и улыбались как родному, разрешая трогать материал руками, нюхать и даже пробовать на вкус, если бы ему захотелось. Выбирали долго. Измеряли, перемеряли, отрезали, записывали в блокнот. Пуговички, брошки, запонки, бижутерию, всякую незаметную мелочовку, иголки, булавки, нитки, ленты, запчасти для швейной машинки — всё аккуратно раскладывали по пакетикам, по особому разумению Солнцева. Отдельно подбирали галстуки, ремни, подтяжки. Не нашли нужного цвета шёлка для платья, решили поискать завтра. Долго думали, брать ли подкладочный материал или тоже поискать. Взяли. В гаражи пошли в обход, чтобы не заходить в родной двор и не нарушать душевного равновесия.
— От этого работе никакой пользы. А работы предстоит много. Успеем?
— Успеем.
— С тобой-то и не успеть! Эх, муха, откуда ты только взялся такой?
Марк промолчал. Ангелу-хранителю нельзя раскрывать себя человеку, как бы одному из них этого не хотелось.
В мастерской, разложив всё аккуратно по своим местам, Солнцев минут пять сидел с фотографией Марии. Улыбался.
— Тебе бы понравилась моя идея, правда? Муха, как думаешь, одобрила бы Мария нашу затею?
От этой затеи Марк разгорался ещё сильнее, над головой у него мелькали маленькие молнии. Сказать, что он испытывал восторг, — ничего не сказать. В его ангельском понимании огромное доброе дело, которое им предстояло совершить, равнялось божественному. В понимании ангела-хранителя, во всей его жизненной философии, во всех инструкциях, правилах и законах над всей вселенной, над небесным и земным возвышалась одна душа — твоя собственная (если смотреть со стороны человека) или душа твоего человека (со стороны ангела). Всё остальное имело смысл только в контексте спасения именно этой души. Солнцев же в одиночку, возможно, не отдавая себе отчёта, в случае удачного исполнения задуманного, вытаскивал к свету великолепную семёрку нетленных и вечных. И свою в первую очередь, конечно. У Марка срывалось дыхание, дрожали руки от простоты и человечности принятого подопечным решения.
— А главное: мерки гробовые пригодятся! Что молчишь?
— Ей понравилось бы!
— Значит, не зря живём, муха! Эх, сил бы только хватило, старый стал. Ладно, приступим. С кого начнём?
Достав подтяжки, улыбнулся узору с ангелочками во всю их длину.
— А почему бы и нет! — подмигнул себе в зеркало. — Помолись за нас, отец Никодим…
Работали недолго. По звонку будильника собрались, чтобы не опоздать к ужину, по дороге зашли за пирожками, купили в довесок конфет шоколадных и печенья.
На следующий день с утра Солнцев зашёл к директору, предупредил, что в течение следующих десяти дней он будет рано уходить и поздно возвращаться. Почти к отбою. Директор попросил расписаться в какой-то бумаге и отпустил на все четыре стороны. Так и сказал: «Можете катиться на все четыре стороны, но чтобы к отбою, как штык».
И они покатились всё на том же автобусе до самого городского вокзала. Часа три ушло на поиски нужного шёлка для платья. Купили его в городском универмаге, изрядно потолкавшись, пришли в гараж порядком запыхавшиеся, но счастливые и готовые к работе.
— Теперь ничего нас не ограничивает, муха. Полный комплект всего необходимого.
Солнцев пил чай из старой железной кружки, жевал пирожок, подмигивал в зеркало.
— Хорошо, что ты во мне поселился! Хоть поговорить есть с кем.
— Хорошо!
Марку действительно было хорошо.
Потом кроили, чертили, резали. Голодная до работы иголка бегала по ткани, не зная усталости, тарахтела весело машинка, прижимаясь колесиком к знакомой руке. Почти не говорили. Сосредоточенный, собранный, уверенный в себе Солнцев отдавал приказы и сам их выполнял.
— Подкладочную ткань! Сделано!
— Пуговку сюда, пуговку на рукав. Молодец!
К концу следующего дня костюм занял место на вешалке. Чёрный сюртук с белоснежной сорочкой и шейным платком изумрудного цвета, строгие брюки.
— Хорошо! С почином тебя, муха!
— С почином!
— Десять дней. По два дня на костюм. Успеем?
— Успеем!
— Что мне в тебе нравится, муха, так это твой оптимизм!
Работа кипела почти без перерывов. Останавливались на чай с пирожками, иногда выходили на улицу вдохнуть воздуха. Молнии над головой Марка больше не блестели. Он раз за разом отдавал часть своей энергии подопечному. Терпел. Следил за тем, чтобы ничего не порвалось, не сломалось, не потерялось. Чтобы не осталась булавка в случайном месте. Так сшили платье для Ларисы Максимовны — роскошное, красное, из плотного шёлка, с воланами на рукавах.
— Красота?
— Красота!
— Бежим на последний автобус!
— Бежим!
На следующий день марафон продолжился. С нарядом Маринушки возились особенно долго — два с половиной дня. С ней любой недочёт, каждый недосмотр мог оказаться трагедией. Платье получилось незатейливым, но милым. Нежно-бирюзовое, с лёгким струящимся подолом. Расположив его на вешалке, Солнцев упал на стул и тяжело выдохнул.
— Не успеем! Всё зря. Если одевать, так всех.
— Успеем.
— Мне бы твоей уверенности, муха.
Ничего не говоря, ангел влил в сердце подопечного хорошую порцию уверенности, подбросил заряд энергии и опустился рядом в изнеможении, наблюдая, как Солнцев кроит новый костюм.
Ночью сидел у окна, смотрел на фонари, на мокрый снег, на чёрные ёлки, облепившие пригорок у двухэтажного здания, на пробивающуюся сквозь облака настырную луну. Слушал, как храпит подопечный, жалел его и гордился им. К утру стало легче. Снова покатились обычным маршрутом. Всю дорогу молчали. Молчали и после. Пару раз Солнцев останавливался и спрашивал:
— Муха, ты здесь?
— Здесь, — отвечал Марк, продолжая переливать свою энергию в подопечного. Видел, как собираются крупные капли пота на лбу, как слезятся глаза, красные от усталости, как отчётливо ясно работает сердце. Костюм для Валеры уместился в полтора дня. Сверху Солнцев повесил широкополую шляпу. Улыбнулся устало.
— Идём по плану.
— Пора ехать.
— Поедем!
Ночью к нему зашёл Пётр.
— Ты чего, малец? Ты себя гробишь, что ли? В тебе же огня не видно совсем. Потухнешь.
— Не потухну!
— Опыта у тебя нет. Повоевал бы с моё, научился бы экономить. Ты осторожней, не распыляйся. Ангел-хранитель он ровно настолько хранитель, сколько в нём огня. Чудес мы не делаем. Всё не предотвратишь, во всём не поможешь.
— Нужно сделать, дядя Пётр!
— Волнуемся мы за тебя, малец. Хороший ты парень, по всему видать, но молодой ещё.
— Это пройдёт.
— С твоим усердием — таким юнцом и останешься в памяти небесной.
Марк молчал, наблюдая за белым снегом вокруг тусклого фонаря. Плакал.
— Хорошо, что плачешь! А старики наши концерт репетируют. Нет, они упираются, но Люсьен. Она пытается им вырастить крылья. И вырастит, с её-то темпераментом.
— Молодцы!
— Ты это… Мы тебе тут…
— Что?
— Не унывай! Иди сюда.
Старый пройдоха и балагур обнял Марка по-отечески нежно, и Марк почувствовал, как вливается в него энергия, наполняя до краёв.
— Тебе нужнее. У нас здесь всё неплохо пока. Не волнуйся.
— Так нельзя, дядя Пётр.
— Кабы знал бы, что нельзя, не пробился бы в князья! Отмолим!
Люсьен должна была блистать! Солнцев работал споро. Шутил, расшивая бархат крупным бисером.
— Эх, мне б на лысину — корону с бисером!
Это бродила в нём озорная энергия Петра. Марк смеялся, видя его таким.
— Ты жужжишь, муха, или смеёшься? Не пойму.
— Жужжу!
— А! Ну жужжи, жужжи, на то ты и муха!
Дело спорилось. До окончания работы оставалось ещё два с половиной дня, когда тонкое, элегантное, изысканное платье из благородного материала заняло отведённое ему место на вешалке.
— Будет тебе к бабочке фрак, Максим! Потерпи!
Мозоли на пальцах лопнули, и Солнцев залепил их лейкопластырем. Спина разгибалась с трудом, желудок болел от пирожков и чая. Марк старался экономить энергию, чтобы хватило наверняка. В последнюю ночь они не поехали в Дом престарелых, остались в мастерской. Мастер улёгся на маленькой кушетке у стены, ангел утроился рядом на стуле. Слушал неровное дыхание подопечного, иногда забывался на несколько минут, теряя ощущение реальности, вздрагивал, приходил в себя, пытаясь определить, где находится. Со страхом ждал утра, и оно пришло.
Теперь каждое движение причиняло боль, но Солнцев не оставлял работу ни на минуту. Даже воздухом подышать не вышел ни разу. В голове взрывались воздушные пузыри, руки подрагивали, в глазах темнело, щемило сердце. Марк ждал.
— Старый я! Старый, муха!
— Но упёртый!
— Упёртый!
Нужно было выжидать и не торопиться. Ни в коем случае не торопиться. Ждать. Когда человек начал заваливаться на швейную машинку всем телом, а иголка повела стежок совершенно не туда, куда от неё требовалось, ангел выплеснул всё, что у него оставалось в запасниках, и почти потух. Стал тлеющей искоркой, маленькой, словно ушко иголки.
Человек очнулся, потряс лысой головой, выпил стакан воды.
— Что-что, а второе дыхание всегда у меня открывалось вовремя! Ты как там, муха? Спишь? Поспи.
К двум часам дня семь комплектов одежды, упакованные в пакеты с рождественскими рисунками, празднично завязанные разноцветной лентой и сложенные в две хозяйственные сумки, уже приближались к месту обитания своих будущих хозяев. Уходя, Солнцев провёл рукой по белоснежному платью жены, взял со стола её фотографию, засунул во внутренний карман дублёнки.
— Пойдём.
Марк ухватился за плечо подопечного и тихо поплыл за ним в воздухе.
Срезая дорогу к вокзалу, пошли через двор. В окнах старой квартиры было темно и тихо, но Солнцев стоял минут десять, ожидая увидеть в них сына.
— Нет, он хороший, муха. Хороший. Ты здесь? Эй!
Ангел зашевелился над правым плечом.
— Держись, братишка. Ещё один бросок до цели. Ещё один.
Закашлялся, отдышался, поспешил наискосок мимо того самого дома, где однажды едва не свалился с шестого этажа, рискуя разбиться насмерть.
Оказавшись в салоне автобуса, уснул и проспал всю дорогу. Сон пошёл им на пользу. От остановки до Дома престарелых брели тяжело, но бодро. Приходили в себя. Веселели, оценивая широту исполненного, предвкушая возможное счастье.
Солнце падало за горизонт. Медленно, но верно приближалась Рождественская ночь. Время, когда происходят самые невероятные чудеса.
Дедок на вахте ожил при появлении Солнцева, отложил в сторону кроссворд, чтобы придать лицу вид суровой напыщенности.
— Вас тут все обыскалися. Зайдите к директору, получите нахлобучку.
— У себя?
— В конференц-зале! И все там, на политинформации. Депутаты приехали за выборы агитировать.
— Самое время!
— И престарелые тоже все там!
— Сам ты, папаша, престарелый.
— Но-но, прошу не грубить представителю власти.
Они прошли на второй этаж, не обращая внимания на возмущение за спиной, и попали в необычную тишину знакомого коридора. Даже ночью здесь всегда кто-то храпел, вскрикивал, кашлял, обозначая присутствие жизни. А сейчас ничего не нарушало полного, почти абсолютного молчания.
— Не соврал представитель. Самое время!
— Ага!
— Давай быстро, муха, пока нет никого. Хотя мы с тобой сейчас ещё те торопыги.
— Ага!
Двери в комнаты никто никогда не запирал, поэтому им не составило особого труда разнести посылки по адресатам. «Подарок от ангела-хранителя», — красовалось на каждой, и Марку невероятно льстила эта надпись. Кроме того, он надеялся, что его друзья тоже будут приятно удивлены. К тому моменту, когда коридор стал наполняться голосами, Солнцев успел привести себя в порядок и затаиться в комнате, ожидая первой реакции. С ним затаился и ангел-хранитель, предчувствуя восторг и удивление, которые вот-вот должны зазвенеть по коридору. Но первым зазвенел голос директора, вошедшего в комнату.
— Товарищ Солнцев, я, конечно, понимаю, что ваше былое положение не обязывает вас сообщать о своём местоположении, но это былое положение. Смею заметить, сегодня ваше положение изменилось, и я бы вас попросил…
— Больше это не повторится!
— Я могу быть уверен?
— Можете!
Солнцев протянул директору галстук, прихваченный специально для него.
— Что это? Взятка?
— Подарок. От ангела-хранителя.
— Ну что же, передайте ему спасибо и мою визитку.
Директор испарился, закинув галстук на плечо. А на втором этаже правого крыла Дома престарелых в это время уже начинали происходить необъяснимые явления. Они сопровождались сопутствующими криками, возгласами и шумами. И если принадлежность криков ещё можно было установить, то происхождение шумов — только предположительно.
— Что это? Что это такоеееее?
Грохот упавшей табуретки?
— Ааааааааааааа!
Дикий вопль, полный ужаса, нервный хохот и аплодисменты. Стук головой о стенку?
— Прости и помилуй меня грешного!
— Мамочки… — тонкий писклявый голосок. — Неужели, это все мне? — тот же голосок, но грубый и громкий.
Прыжки газели по коридору? Кто-то грохнулся в обморок?
— Вот тебе и кредит с дебетом в точке схождения!
Захлопали двери, едва не слетая с петель.
— У вас что? У вас тоже?
— И у меня!
— И у меня!
— И у меня! Представьте себе.
В эту минуту Солнцев как ни в чём не бывало вошел в комнату отдыха. Включил телевизор, замер. Крики, шумы и возгласы тоже замерли при появлении Солнцева, замерли и сгрудились за его спиной, как те самые дебет с кредитом. Солнцев наслаждался происходящим, живой тишиной вокруг, готовой взорваться в любую минуту, неотчётливо наступившим моментом счастья, когда ты уже знаешь, что оно наступило, но пока ещё не принимаешь его всей своей душой, внутренней сущностью. Так, слегка заглянул под крышку и прикрыл в раздумье: «Сейчас начинать радоваться или отложить на время, пожить с приятным трепетом в сердце, с ожиданием праздника?»
— Что?
Он развернулся так резко, что все отступили на шаг, и передние, отдавив ноги задним, не обратили на это внимания. А задние, обратив, поморщились, но перетерпели.
— Это ваши проделки, товарищ Солнцев? Это вы у нас ангел?
— Хранитель! — дополнила Маринушка Ларису Максимовну и смущённо улыбнулась.
— Не понимаю, о чём вы.
— Вот и я не понимаю, сын мой, это чудо или искушение? Принять или отринуть?
— А вы к чему склоняетесь, батюшка?
— С одной стороны, в Рождество для чуда самое место, с другой…
— Сегодня Рождество? — вскочив со стула, Солнцев схватился за голову, как будто действительно ничего не знал о празднике. — Так почему вы до сих пор не одеты? Или вам не хватает сил поверить в чудо и принять его?
— Знаешь, Солнцев, может быть, у вас там привыкли разбрасываться чудесами, а у меня как-то за всю жизнь не сложилось. Любое потенциальное чудо всегда оборачивалось трагедией. Так что я слегка остерегаюсь перевоплощаться.
— Ты же хотел фрак к бабочке, Максим?
— Хотел.
— Так в чём дело?
— Камуфляж понадёжней будет. Мало ли что?
— Люсьен, вы почему молчите?
Люсьен кусала губы, прикрыв глаза ладонью. Тяжело дышала, сидя в инвалидном кресле.
— Это слишком шикарно для меня, Солнцев. Это всё из прошлого, а не из настоящего.
— «Ещё хотя бы разок…» — ваши слова?
— Мои, — едва заметно улыбнулась Люсьен, и глаза её заискрились по-девчоночьи ярко. — И потом… К такому платью нужна причёска.
— Причёска! А я зачем? — Маринушка вдруг захлопала в ладоши, запрыгала на месте, как восьмиклассница, расколотив своим поведением тишину в мелкие дребезги. — Я полжизни в парикмахерской отработала. Такую вам причёску устрою, Люсьен! Королевскую.
Посматривая на Солнцева сквозь пальцы, Люсьен держала паузу, улыбаясь ему одними глазами. Солнцев ждал. Ждала Маринушка, готовая к прыжкам на месте, ждал Никодим, занеся руку для креста, ждал Максим, разглядывая подаренную ему бабочку, ждала Лариса Максимовна, забывшая вдруг о ёлке и необходимом количестве веток на ней. Ждали ангелы, замерев у окна.
И никто не понял сразу, что произошло, когда появилась мелодия. «Динь!» — зазвенела струна! «Дон!» — вторила ей другая, рождая музыку. Никто не узнал, что это за подтянутый красавец в строгой белоснежной тройке, в чёрной рубашке с белым галстуком, в чёрной широкополой шляпе. Никто не признал в элегантном гитаристе Валеру-пожарного, пока он не заговорил.
— Представляете, чудеса случаются! Теперь я это знаю. Спасибо тебе, ангел-хранитель.
На заднем плане взлетел под потолок Иуда Фомич, гордо расправив крылья.
— Первый раз за девять попыток. Пусть и не совсем обоснованно, но до чего же приятно.
Люсьен убрала ладонь от лица.
— Три часа вам на всё про всё! Не забывайте, что нужно ещё накрыть на стол и подготовиться к концерту. Марш переодеваться! Поможете мне, Маринушка?
Маринушка взвизгнула, запрыгала и захлопала в ладоши, что, безусловно, приравнивалось к согласию.
Через три с половиной часа обитатели Дома престарелых, уютно устроившись за большим столом у пузатого самовара, наслаждались пением Валеры. Смотрели и не видели в нём того усталого, испуганного, одинокого, обгоревшего пожарного без права на надежду. Иуда Фомич, облачённый в белые праздничные одежды, впрочем, как и все остальные ангелы, гордо поглядывал на собратьев. Женщины в нарядных платьях, с красивыми причёсками улыбались, вспоминая о самом лучшем, о добром и хорошем. Маринушка всё больше смеялась и хлопала в ладоши. А если плакала, то исключительно от восторга. Мужчины были галантны и уверены в себе. Оказалось, что счастье вовсе не в ёлке и не в количестве веточек. Счастье — внутри каждого человека. Просто надо суметь его разглядеть.
— Когда есть радость на земле, как-то и на небо не хочется.
— Поддерживаю, Константин! Вы чрезвычайно правы. Я в своей Маринушке никогда не сомневался.
— Хорошо-то как, братцы! Разве бывает так хорошо? — заграбастав одной рукой Марка, Павел притянул его к себе под крыло. — Марк! Что же ты сотворил?
— Я смысл нашёл, дядя Павел!
— Какой я тебе дядя? Все мы здесь в одном ранге. Павлом зови.
Люсьен прочла весёлый монолог из «Укрощения строптивой» Шекспира.
— Не худо бы перечитать на досуге, — отметил вслух Пётр.
— Хорошо — есть такое слово! А про худо забудь. Такого слова нет! — закрыв глаза, Николай слушал, как поёт романс Лариса Максимовна, как подпевает ей басом отец Никодим. — Помолчим, братцы. Насладимся, так сказать, чистотой момента.
Сидели, слушали концерт, упивались чудом.
Часы пробили двенадцать.
— Муха, ты здесь?
— Здесь, — Марк наклонился к Солнцеву.
— Чего молчишь?
— Я не молчу.
— Ушёл, что ли?
— Здесь я!
— Всё, значит. Связь кончилась. Оно и понятно. Дело сделано. Спасибо тебе.
— Рад был помочь, — грустно ответил Марк, осознав, что его больше не слышат.
— А я всё спросить хотел, да не успел. Это не тебя я тогда видел на крыше в наушниках?
— Меня!
— И ещё спросить хотел, как зовут тебя. Тоже не успел. Надо же.
Марк грустно улыбнулся, отошёл в сторону, встал у окна.
— Муха меня зовут.
Посмотрел на снег, на дорогу, на чёрные ёлки, уходящие в ночь, и вдруг заметил движение под фонарями. Не поверил вначале — Рождество же. Присмотрелся и вздрогнул.
— Пришла. Она пришла, слышите! — закричал, заорал, забил крыльями, поднимая своих собратьев.
Не сговариваясь, скатились вниз, под фонари, под снег, в слякоть. Стали крыло к крылу, сомкнув цепь.
— Не сейчас! Нельзя сейчас.
Смерть приподняла капюшон, посмотрела устало, долго, пронзительно.
— Почему?
— Нельзя и всё!
— Не довод!
— Чудо испортишь.
— Не довод.
— Рождество!
— Не довод. Надоела мне ваша компания. Планы срываете.
— Не пустим мы тебя к ним.
Смерть улыбнулась холодно, надвинула капюшон на лицо.
— Устала я. Хотя бы один довод — и уйду.
Что-то хрустнуло в той стороне, где располагались основные ворота на территорию. Послышались шаги. Кто-то приближался, шёл по мёрзлой жиже, переваливаясь с ноги на ногу, спешил… Марк обернулся. Человек! Молодой ещё совсем, с ёлкой в руках. Человек, очень похожий на Солнцева. Сын!
— Две тысячи пятьсот двенадцать!
— Что вы сказали, юноша? — смерть, сделав было шаг вперёд, остановилась.
— Мой довод! Две тысячи пятьсот двенадцать.
Марк кивнул в сторону молодого человека. Теперь его заметили все. Человек торопился. Остановился у подъезда, посмотрел на освещённое окно второго этажа и подул на замёрзшие руки, обнимая ёлку.
Валентина гнала на своём потрёпанном жизнью драндулете, надеясь успеть в редакцию до окончания рабочего дня. Книгу хотелось сдать именно сегодня, за день до Дня рождения, чтобы завтра устроить себе двойной праздник. А потом — полноценный отпуск. Эх! Она только на мгновение закрыла глаза, в желании ощутить приятную истому близкого отдыха. Дорога здесь знакома до каждой выбоинки в асфальте, погода отличная, впереди — никого. И вдруг — олень! Кто бы мог предположить такую случайность? Визг тормозов, полёт, дерево. Удивлённый взгляд животного.
— Разве вы не знали, что я всегда перехожу дорогу именно здесь, именно в это время суток?
Нет, олень так не сказал, но вполне мог. А при желании, во избежание происшествия, мог бы и знак какой-никакой поставить предупреждающий, что «именно здесь и именно в это время суток».
«Олень? Банально до безобразия! Почему бы ни придумать сюжет позабористее?»
Он спрятал ручку во внутренний карман пиджака и долго сидел, уперев локти в стол, закрыв лицо руками. Потом вздохнул тяжело, сложил исписанные мелким шрифтом листки в ровную стопку, убрал в верхний ящик стола.
«Ладно. Закончил историю и — ладно. Гора с плеч. На этот раз — без погонь, приключений и большой трагической любви. Пусть так. Пусть».
Выходя из кабинета, выключил свет.
Свет включился, стало легко и спокойно. Через небольшое квадратное окошечко в потолке в комнату проскользнуло маленькое пухлое облачко, полное чистой прохладной дождевой воды. И ещё одно. И ещё. По одному на каждую душу.
— Пора просыпаться, умываться, приводить себя в порядок и делать выбор. К Рождеству мы очень ждём вашего выбора, душечки. Обдуманного и взвешенного. Отныне вам разрешено самостоятельное передвижение. С чем я вас и поздравляю.
Голос воспитательницы младшей группы «А» секции «Повторно используемых душ», Марии Николаевны, прошелестел лёгким ветром, когда Валентина жмурилась от удовольствия под целительными струями летнего, почти земного дождя. «Самостоятельное передвижение» — смысл услышанного облетел её стороной, едва задев мягким крылышком. Но, отразившись от стены напротив, вернулся, чтобы озадачить, испугать, обрадовать и заставить действовать (именно в такой последовательности). «Оп-па», — попытка движения получилась так себе. Не рассчитав силу толчка, она взлетела под потолок, где столкнулась лоб в лоб с таким же неудачником. Засмеялась. Главное, что движение удалось. Пусть не совсем верное, корявое, но движение. Боже мой, какое счастье иметь возможность двигаться. Впрочем, настало время осмотреться. Душечек в комнате собралось достаточно, чтобы не чувствовать себя в одиночестве: одна, две, три, четыре, пять… двенадцать.
— Привет!
— Здрасьте! — потёр ушибленный лоб невесомый блондинистый карапуз. — Ты чего дерёшься?
— А ты? — смех критически не удерживался внутри, несмотря на замечания Марии Николаевны.
— Я не дерусь. Я, кажется, летаю.
— Не кажется тебе, бутуз. Ты летаешь! Смотри, оба-на.
Она всего лишь прикоснулась к его носу кончиками пальцев. И снова не рассчитала. Разлетевшись в противоположные стороны, они опять с кем-то столкнулись. В конце концов Марии Николаевне пришлось лично отлавливать каждого и рассаживать по именным стульчикам за маленькими, словно игрушечными, столиками. По четыре души за каждый.
— Успокоились? — пауза, — теперь втянули шум в носы и внимательно меня выслушали. Это в ваших интересах. Ибо от этого зависит вся ваша будущая жизнь.
Значит, будущее существует. В голове затикали-зазвенели часики, побежали по кругу стрелки: «Тик-так, тик-так». Возвращалось ощущение времени, а также понимание того, что там, где-то за белыми стенами, обитают чьё-то настоящее и её будущее. Хотелось спросить: «А как же недавняя земная жизнь? У кого, скажите на милость, можно узнать о ней хоть что-нибудь? Чтобы не пытаться складывать в единое целое отдельные случайно найденные в памяти фрагменты прошлого.
«Тик-так, тик-так, тик-так».
Вы сейчас идеально чисты от прожитых жизней. Никаких воспоминаний, никаких остатков былых эмоций, снов, мыслей… — с первыми словами воспитательницы, вертевшийся на языке вопрос отпал сам собой. — Скоро вы познакомитесь с кандидатами на роль ваших мам.
«Тик-так» и — тишина. Информация укладывалась кольцами внутри очищенных от ближайшего прошлого душ. Душ, приговорённых к повторному использованию.
«Прям секонд-хенд какой-то», — Валя снова ничего не сказала, подумала и сама удивилась пришедшему в голову словосочетанию.
— А папу можно выбрать? Мне папу хотелось бы хорошего. Самого лучшего, — знакомый уже по недавнему столкновению мальчик, едва не взлетел со стула. Марии Николаевне даже пришлось слегка надавить ему рукой на голову, чтобы усадить обратно.
— Выбор пап — прерогатива мам, к сожалению, Стасик. Или, к счастью. А то вы навыбираете. Вам только волю дай.
— И навыбираем. Маму буду брать только в комплекте с папой. Только с папой. С папой, с папой, с папой… — черноглазый малыш за соседним столиком застучал ногами и выдавил первую слезу.
— Не распускай нюни, Денис, ты же будущий мужчина.
— Это — не нюни, Мария Николаевна, это — буза!
— Буза! — поддержали вокруг.
— Даёшь бузу! — душечки заныли и забарабанили ногами под столами. И Валя тоже забарабанила, оттопырив губу для наглядности. Буза — она такая, без оттопыренной губы не засчитывается.
— А я всё помню, — шепнула Вале толстая девочка, сидевшая рядом, не переставая стучать ногами, — наверное, у них там сломалось что-то. Древнее всё. Доисторическое. Если хочешь, могу рассказать что-нибудь о земной жизни. Или ещё о чём. За полдник.
— Лопнешь ведь, если столько есть будешь. Тебя маме рожать ещё. Не жалко её?
— Дети — это счастье, а ради большого счастья можно и помучиться.
— А родители — не счастье, по-твоему? Я вот, например, детдомовская. Да будь у меня мама с папой, я бы их…
— Что ты бы их? Детдомовская! — прищурилась толстая, — ну-ну.
Язык мой — враг мой. Вот так всю прошедшую жизнь и враждовали. Зато на какие сюжеты выводил её язык, каких ярких персонажей выхватывал из серых будней. Можно сказать, в плен брал и на страницы книги приклеивал. Как марки.
— Я в том смысле, что все мы здесь — детдомовские. Сиротки. Безотцовщина, — оправдание получилось глупым и неуместным. Толстая только улыбнулась криво и повторила любимое своё многозначительное: «Ну-ну».
— Душечки, не шумите. Если продолжите в том же духе, я попрошу для всех дополнительную процедуру очистки. После чего вас разместят по ясельным группам вместе с новоиспечёнными душками. И тогда вам ещё ждать и ждать распределения. Кому-то, возможно, вечность.
Природная доброта Марии Николаевны не позволяла ей сорваться на крик. Здесь все воспитатели — от Бога, а Мария Николаевна — лучшая из них. Её невозможно вывести из себя. Так думали многие из бунтующих. Так считала и Валентина.
Проваливаться в вечность безвременья никто не хотел. Буза прекратилась так же быстро, как и началась. У маленькой беленькой со смешными косичками душечки она переродилась в шикарные нюни с трагическими шумными всхлипами.
На завтрак ели кашу и пили какао с молоком. Пенку из стакана Валентина вытянула двумя пальцами и с отвращением сбросила в блюдечко. «Видимо, вкусы не меняются даже после смерти», — пенка с Валиной памяти всё ещё не снималась.
— Ты, кажется, что-то хотела рассказать о земной жизни?
Они только что сдали альбомы с фотографиями кандидатов на роль будущих мам и теперь наслаждались бездельем каждый по-своему. Толстая что-то жевала и кормила резинового ёжика игрушечными грибами.
— Полдник!
— Забирай!
За несколько секунд тишины ёжик проглотил пару поганок и одну сыроежку.
— Мамы и папы тоже из бывших, чтобы ты знала. Из душечек. Чистых и незапятнанных, как мы.
— Из незапятнанных? — смешок без спроса вырвался наружу.
— Ха-ха-ха! Очень смешно, — сгримасничала толстая, выронив изо рта кусок драгоценной пищи. После чего, на всякий случай, проглотила оставшуюся.
Ёжик съел ещё одну поганку.
— Не смешно. Но это же ясно. Какой тут секрет?
— Никакого. Все — бабушки и дедушки, мамы и папы, мы и наши дети, дети наших детей… Все прошли или пройдут через этот садик. Или подобный ему. И все себе так же выбирали или будут выбирать мам.
— Ну и что?
— А то! Родственные души обычно притягиваются. Не выбирай красивых, эффектных, ухоженных, ярких лишь за то, что они такие. Пытайся зацепиться за родственную душу. Смотри внимательно. Ищи. Не торопись с выбором. Промажешь, загубишь жизнь. И её, и свою. Помни: смерть — это ещё не повод для грусти, гораздо хуже — родиться в чужой семье. Кстати, кто там у тебя на земле остался?
— Не знаю. Кот, кажется.
— Кот не считается. Приживала приблудная. Кто ещё?
— Никого.
— Уверена?
— Да.
В ёжика больше не влезали пластмассовые грибы. Резиновая шкурка его, растянутая и бесформенная, всячески сопротивлялась кормлению. Рука кормилицы засунула его в ящик с игрушками. А потом и несъеденные грибы отправились следом.
— Наелся наконец-то. Обжора. О чём это мы тут с тобой беседовали?
— Как узнать родственную душу? Я бы хотела. Очень.
— Нет ничего проще! Отыщи в её глазах отблеск своей души. Отражение своё найди. За него цепляйся.
— А ты откуда знаешь?
— Так ведь не в первый раз мы здесь. Ты прошлые жизни забыла, а я нет. Не действует на меня их очистка.
— Круто! Спасибо. А ты не такая плохая, как кажешься.
— Иди, иди. Лети. Проваливай. Перед кем мне здесь красоваться, перед вами, что ли? Или перед Марией? А вообще… — толстая достала ёжика из ящика и стала выковыривать из него грибы. — Станешь тут не совсем положительной с такой памятью. Может быть, самой попроситься на дополнительную процедуру очистки? Как думаешь? Но тогда из меня сделают такую же, как вы. Душечку! А так я — особенная. И там, на земле, тоже. Потерплю.
— Потерпи. А имя у тебя есть?
— Нюша меня зовут. Нюрка.
— Спасибо, Нюша. Полдник твой.
Она почти ушла, когда толстая поймала её за руку.
— Ты это. Не распространяйся. Я только тебе. Остальным всякую чушь за еду рассказываю — про ежей и зайцев. А в тебе есть что-то, детдомовская. Настоящее что-то. Да и очистка их на тебя тоже не очень того. А теперь иди.
Мария Николаевна, как всегда, сидела в красном углу, чтобы видеть всех разом, и вышивала крестиком. Подопечные вели себя тихо. Потому что душечки!
Через месяц определившихся перевели в старшую группу. В младшей задержались на неопределённый срок: Валентина, Нюша, Стасик, Денис и плаксивая девочка со смешными косичками — Лиля. Все по разным причинам.
— Почему я не могу выбрать папу? — упирался Стасик, пытаясь сокрушить гласные и негласные правила секции «Повторно используемых душ». — Жить-то мне с обоими. Вот если бы, например, вы захотели съесть бутерброд и выбрали самый вкусный и свежий хлеб, а я вам на него положил бы кусок тухлой рыбы или сала какого-нибудь несвежего. И хлеб испортил бы, и вас голодной оставил. Так ведь?
— Нет, душечка, к нашему случаю твоя логика неприменима, — держалась из последних сил Мария Николаевна. — Люди — не хлеб с маслом. А высокоразвитые твари со святой душой в сердцевине своей. Высокое их развитие достигается точным и полным исполнением приказов и указаний вышестоящего, я бы даже сказала, вышеживущего начальства. Поэтому вы выбираете себе маму, а мама выбирает вам папу. И никак иначе.
— А папа кого выбирает? — возмутился Дениска. — Никого? Обидно за папу, честное слово. Какое-то бесправное существо вы из него делаете.
— Ага, вроде кота!
Нюша подавилась сыром. Шутки у Валентины и при жизни получались колкими, смешными и выверенными. Чувство юмора спасало, помогало, но иногда и притапливало, если собеседник попадался слегка деревянный.
— А тебе должно быть стыдно, душечка, у тебя все предложения — одно другого лучше. Все мамы — красавицы, умницы, а ты кого выбрала? Зайца?
— Что я нарушила, Мария Николаевна? Какое правило? Вы сказали, можно выбирать кого угодно с фотографий в альбоме. Я выбрала зайца. Что не так?
— Всё не так. Ты должна выбрать женщину, а не зайца. К тому же заяц твой расположен на втором плане, за ёлкой. А маму нужно выбирать с первого плана.
— Где это написано, кем утверждено? Покажите.
— Но вы же не зайцы! Зачем такое утверждать и подписывать? Это само собой разумеется.
— Там тоже — не заяц. А женщина в костюме зайца. Получается, что я не нарушила ничего. А мама, даже на втором плане, всё равно остаётся мамой.
— Заяц твой в мамы не планировался. У него самого такого желания не возникало. Менять списки мы не будем.
— Если не возникало, не значит, что не возникнет. Заяц-то — женщина. А женщина — существо изменчивое. Сегодня нет желания, завтра — оп! Появилось!
— Душечки, откуда у вас такие познания в психологии? Боюсь, что придётся отдать вас на повторную очистку.
— Библиотека здесь богатая, Мария Николаевна. Времени у нас много! Начитались. А очистка — вещь дорогая, ни к чему на неё тратить бюджетные средства.
— Не начитались, Нюша, а нахватались всякой всячины, и в головах у вас — винегрет. А что с ним делать и под каким соусом употреблять, вы не знаете. Зайцев себе в мамы выбираете. Бузы устраиваете. Чужие средства считаете. А я вам добра желаю, переживаю за всех и каждого в отдельности, люблю как родных.
— Почему же вы мне тогда худышек подсовываете? Мне мама большая нужна. Чем больше мама, тем теплее.
— Тебе, душечка, через спорт конституцию телесную в порядке поддерживать нужно. С великообъёмной мамой ты много не проживёшь и вскоре вновь предстанешь перед моими очами. Если бы зайца выбрала ты, я, наверное, и возражать не стала. Прыгали бы себе всей семьёй, морковку хрумкали.
— Это двойные стандарты, Мария Николаевна. Вот в этом месте можно зайца, в этом нельзя. Колбасит вас прилично.
— Что меня? Ая-яй-яй, Нюшечка, что за жаргонные словечки? Рождество на носу, а вы никак не определитесь. Боюсь, нас всех ждут большие неприятности. Огромные.
Лиля захныкала и брызнула слезами во все стороны. Она и маму себе выбрать не могла, потому что всех кандидаток в родительницы жалела и никого не хотела лишать такого светлого чуда, каким сама себе представлялась.
— Не плачь, Лиля. Пойдём, покажешь мне своих. У меня на доброту чутьё, я тебе самую добрую маму подскажу.
Слёзы у «светлого чуда» ничем не отличались от обычных слёз — мокрые и прозрачные. Валя спрятала платок в карман, повела чудо за руку к мягкому дивану. Чудо велось легко, без сопротивления. Летать не хотелось. Рассматривать свой альбом тоже. Она уже зацепилась за взгляд, за отражение в глазах зайца. Зацепилась намертво железной хваткой. И ослаблять хватку не собиралась. Или заяц, или… Во втором «или» она не существовала.
Ночью разбудила Нюша.
— Тссс! Свою увидеть хочешь?
— Кого свою? — спросонья соображалось плохо.
— Зайцу свою. Кого ещё?
— А можно?
— Нет, конечно. С ума сошла?
— А как же тогда?
— Как пчёлки. Бззззз! Главное — вырваться из улья, а там — свобода.
— Да разве можно отсюда…
— Не ори. Душечек разбудишь.
Валя двумя пальцами убрала пухлую пчёлкину лапку от своего рта, села на край кровати, свесив ноги. Проснулась.
— Как? Мы же законопачены здесь, словно помидоры в банке. Ни дырочки, ни щёлочки, ни замочной скважины.
— Высокое сравнение! Но есть кое-что. Только смотри мне, детдомовская! Одно слово — и ты никогда не родишься.
— Да разве я…
— Знаю, знаю. Обиделась? Губу надула. Заплачь ещё. Даёшь больше Лиличек плаксивых и нудных!
— Я так думаю. Размышляю. Не замечала? Привычка губу дуть.
Болтание ногами в полной темноте должно успокаивать. В случае с Валентиной народный рецепт не действовал. Напряжение росло, подрагивало выпуклыми частями и грозило лопнуть. Повезло, что главная пчёлка вовремя подняла вверх указательный палец и прошептала в самое ухо:
— Тучкино окошко в потолке всегда открыто.
Мурашки, холодные и мерзкие, пронеслись по оболочке души неудержимым стадом и сгруппировались для отдыха где-то в районе лопаток. Бр-р-р-р-р! Кажется, намечалось опасное приключение. Для ежедневной нудной небесной жизни — нечто невероятное.
— Врёшь!
— Проверим?
Чтобы выбраться из улья двум пчёлкам понадобилось не больше минуты. Снаружи секция выглядела обычным облаком без особых примет. Никто на такое снизу не обратил бы внимания. Да и часто ли сегодня люди смотрят в небо? Им вполне хватает земного счастья.
— Эх-ха! Получилось!
Теперь уже Вале пришлось закрыть рот ладошкой безмерно эмоциональной подруге, криком своим разогнавшей пугливых мурашек от лопаток по всей поверхности чистой и незапятнанной.
— А где народ? Нас никто не охраняет?
— Кому ты нужна? Все к Рождеству готовятся. Костюмы шьют, сценарии пишут, репетируют. Старшими занимаются и мамами их. А мы — неопределившиеся. Субстанция бесперспективная. Сумрачная.
— Я не сумрачная! — противная дрожь мешала сосредоточиться. — Ку-ку-ку-ку…
— Ага! Кукушка, кукушка, сколько лет мне в следующей жизни отмерено? Ты чего кукуешь?
— Ку-куда теперь?
— Туда.
От земных огней перехватило дыхание. Как бы не захлебнуться в эмоциях, не перенасытиться ими, не рассыпаться от восторга. Отделившись от большого облака, они устремились вниз, взявшись за руки.
— Нюша, а ты почему маму не выбираешь? Ты ведь всё знаешь наперёд. Зачем тянешь?
— Для этих мгновений и тяну. Когда ещё выпадет случай прогуляться среди земных в статусе привидения? И ты тоже пользуйся моментом. Не робей. Экспериментируй.
— В смысле?
— Попробуй контактировать. Может…
— Что может?
— Похоже, у нас проблемы.
От большого улья к ним приближалась ещё одна маленькая пчёлка. Валя крепче сжала ладонь Нюши.
— Кто?
— Только её нам не хватало! Вся прогулка насмарку!
— Лиля?
— Постойте! — вопило нерождённое милое дитя. — Постойте. Не бросайте меня. Я с вами. С вами хочу.
«Господи! Зачем ты послал нам это испытание? Мы же ещё ничем не успели провиниться перед тобой».
— А если мы, допустим, не хотим. Назад повернёшь? Если обнаружат твоё отсутствие, тебе вечность придётся привидением на слёзы и сопли исходить. Вечный источник соплей и слёз! Жаль, от них никакого дохода. Убытки одни.
— Я не буду исходить! Честное слово.
— Лети обратно. Я только за свою душу в ответе. А за ещё одну, тем более такую убогую, отвечать не собираюсь. Лети!
Лиля шмыгнула носом и приготовилась плакать.
— Ладно, Нюша. Пусть остаётся. Она не будет.
— Не будет она, как же! Надавать бы тебе по шее, Лиличка. Жаль, ситуация не позволяет. С тебя — полдник, поняла!
— Да, да, конечно. И ужин берите. Я его не ем всё равно. Еда полнит.
— Ага. А жизнь убивает. Глупая ты, душечка. Нужно брать всё, что дают, и наслаждаться жизнью по полной. Даже подготовительной. Она ничем не хуже других. Вытри сопли — и полетели. Присматривай за ней, детдомовская. Сегодня это твоя обуза.
Валя кивнула и взяла свободной рукой худенькую Лилину ладошку.
— Летим!
Земля стремительно приближалась.
— Вон зайца твоя!
Разноцветная весёлая компания у главной городской ёлки не могла не привлечь внимания. Даже спешащие по срочным делам прохожие укорачивали шаг и останавливались, с улыбкой наблюдая за весёлым представлением. А тот, кто никуда не спешил, становился одним из его участников.
— Вы тут разбирайтесь, а я — к себе. Одним глазком гляну, что там и как. Не загубила ли доченька бизнес мой прибыльный, дело нескольких жизней. Плаксу, хочешь, за собой таскай, а хочешь, к дереву привяжи в укромном дворике, чтобы под ногами не путалась. Встречаемся здесь через два часа. Всё, разлетелись.
— Нюша! Там ангелы! — Валя не торопилась отпускать руку подруги.
— Они на работе. До нас им нет никакого дела, поверь. И не трать моё драгоценное время. Два часа пройдут, как две минуты. Руку отдай.
Отдала. Повернулась лицом к ёлке. Заговорила, вначале мысленно, потом — вслух. Кому её сейчас слушать?
«Ты ли это, мамочка? Ты очень красивая! Даже в этом дурацком белом комбинезоне. Даже с такими грустными глазами».
— Это она, — то ли пропищала, то ли прозвенела Лиля за спиной.
— Она! Мамочка моя! — повела вперёд, потащила родная душа. Не отцепишься. — Кра-си-ва-я!
— Это она! — продолжала нервировать плакса.
— Лиля, дальше — сама. Сама, сама! Привязывать не стану, не дрожи.
Стряхнув с руки прилипчивую душечку, Валя скользнула тонкой льдинкой сквозь редкие хлопья снега в толпу зевак, рискуя разбиться, расколоться от переполняющих её чувств.
— Мама!
Разиня Дед Мороз споткнулся и рассыпал морковку из мешка.
— Алька, что стоишь? Работаем!
Заяц подхватил морковку, подкинул над собой. Ещё и ещё — несколько морковок разом.
— Мама! Мамочка. Не ошиблась я. Не ошиблась. Узнала даже на втором плане за ёлкой. Узнала тебя. Почувствовала. Зацепилась. Теперь будем вместе. Не горюй.
Заяц и белка, жонглируя десятком корнеплодов одновременно, перебрасывая их друг другу, умудрялись между делом выделывать всякие гимнастические выкрутасы, неподвластные нетренированному организму. Злой и, видимо, очень голодный козёл с клокастой бородой и рогами барана постоянно крутился рядом, пытаясь урвать себе несколько морковок покрупнее. При этом он весьма недвусмысленно заигрывал с белочкой, и три раза незаметно для всех пытался её поцеловать, рискуя нарваться на гнев оставленной где-то в одиночестве козы. К зайцу козёл не приставал, слава Богу. Хотя… Валя поняла вдруг, что рассуждает, как девочка, пытающаяся оградить маму от не совсем адекватного малосимпатичного существа. А нужно рассуждать с позиции чистой и незапятнанной души, которой необходимо родиться. И родиться именно от зайцы. Поэтому, хочешь не хочешь, но с ней обязательно должен кто-нибудь немножко позаигрывать. Козёл — вариант спорный. Но Алька расцветала рядом с ним. С козлищем баранорогим. Малоприятным и незаслуженным, конечно, уличным артистом.
«Заяц твой в мамы не планировался», — так вы сказали, Мария Николаевна?
— Значит, в планах небесных не обозначено у тебя с козлом светлого будущего, Аля, в ближайшей перспективе. А если исправить планы? Не с козлом же! С кем тогда?
Глазами влюблённого недотёпы смотрел на зайцу главный Дед Мороз сегодняшнего вечера, теребящий в руках пустой мешок из-под морковки. А на Деда Мороза так же смотрела забытая им Снегурочка. Грустная и совершенно замёрзшая — до самых кончиков души.
— Ого, как всё неоднозначно в вашей компании, ребята. Даже не знаю, чем вам помочь.
— Это она! — писк Лили за спиной начинал раздражать.
Укромными дворами город изобиловал в достатке.
— Да, она это, она. Моя будущая мама.
— Нет, это моя будущая мама. Я выбрала, я теперь выбрала. Вы мне сами её посоветовали. Говорили, что доброту носом чувствуете. Теперь и я вижу. Она хорошая.
— Кто хороший? Кого выбрала?
Валя снова превратилась в ледышку и, в случае чего, готовилась оставить Лилю привязанной к дереву навечно в самом укромном дворе из всех укромных.
— Белку, кого же ещё. Это она. Посмотри!
— Фу на тебя! Чего пугаешь?
Лёд растаял, но холодок остался.
И ещё… Что-то изменилось внутри. Пустота в основании души наполнялась памятью. Возвращалась прожитая жизнь. С детдомовским детством, с подростковыми стихами, с работой в мало кому известном журнале, с первой книгой прозы… И что-то там ещё… Что-то важное, что не хотело открываться. Пряталось.
— Незапятнанные и чистые? Откуда вы здесь, душечки?
Неожиданно заговоривший с ней ангел отвлёк от воспоминаний. Нужно было что-то ответить, и она соврала, не моргнув глазом.
— Экскурсия для знакомства с будущими мамами! Перед распределением.
— Надо же. Неужели на небесах что-то стало меняться к лучшему? Кому рассказать, не поверит.
Пушинки с крыльев любопытного ангела смешивались с мелким, едва заметным, снегом, кружились и падали на шапки, капюшоны и воротники людей. Одним касанием своим принося счастье и защиту от горя на несколько лет вперёд.
— Меняется. Вон моя мама. Бросьте на неё пёрышко.
— Я не распоряжаюсь ими, душечка. Прости.
— А кто распоряжается?
— Судьба!
— Сложно всё у вас.
Валя попыталась сдуть пушинку в сторону зайца. Не получилось. Вторая и третья попытка закончились тем же. Четвёртая, пятая… За спиной задышала Лиля. Дунула робко в сложенные трубочкой ладони, и пушинка поддалась. Завертелась, закувыркалась, заблестела яркими огоньками и легла на рыжую шубку белочки.
— Ух ты! Скоро ей счастье привалит. Как это у тебя получается? В чём секрет?
— Не знаю. Просто я сильно захотела.
— А я недостаточно сильно хочу, по-твоему? А ну попробуй на мою сдуть!
Однако следующие несколько попыток ни к чему не привели.
— Судьба, — грустно улыбнулся ангел, взмахнул крыльями и исчез.
— Ничего, мама, прорвёмся. На меня тоже никогда не падали перья ангела. Но счастье у меня было. И есть. Оказывается, даже после смерти вполне можно чувствовать себя счастливой. Кто бы мог подумать!
Представление закончилось. Дед Мороз собрал морковку в мешок, зеваки вспомнили о доме, семье и неотложных делах. Снег усилился и на пару с ветром сотворил настоящую вьюжную круговерть на центральной площади города. Часы на ратуше показывали одиннадцать вечера.
— Валера мне предложение только что сделал. Представляешь? Твоя подруга — самая счастливая женщина в мире.
Выдав добрую порцию смеха прямо в ухо Але, рыжеволосая белочка повисла на заснеженном грустном зайце.
— Поздравляю, — пискнул заяц так, будто выронил ледышку изо рта.
— Спасибо. Мы побежали. До завтра. Ух! Замело-то как.
— До завтра.
Пурга снаружи, пурга внутри. И никакого просвета.
— Аля, пойдём. Поздно уже. Не вернётся твой козёл. Он белочкой занят.
— Снегурочку проводи до дома. Тоже мне — Дед Мороз. А я со своими козлами как-нибудь сама разберусь. Иди-иди.
Он медлил, она его подтолкнула.
— Не теряй лицо, Андрей. Снегурочка оледенела совсем.
Поправила ему воротник, развернулась круто, не дожидаясь ответа. Пошла через площадь, не оглядываясь. Он постоял всего мгновение, гипнотизируя её затылок, и закинул мешок на спину.
Снег заполнил собой всё пространство вокруг. Кончики заячьих ушей намокли и уныло повисли. Заяц брёл, не разбирая дороги, засунув руки в карманы, спрятав лицо в капюшон. Тут недалеко — два квартала всего по набережной. В груди зайца дрожало сердце несчастной, замёрзшей до самых дальних уголков души, девушки. Вот она юркнула в арку, затем в подъезд, забежала на третий этаж, открыла дверь квартиры окоченевшими руками, окончательно сбросила с себя заснеженного мокрого зайца и упала на диван беззвучно рыдать в подушку. Размораживать душу.
Мяукнул и улёгся рядом рыжий кот Ватсон.
— Всё! Ты прав: я сильная, бесчувственная и безэмоциональная. Горе мне нипочём, а радости не положено. Или не хватило, когда раздавали. Вот и ладно. Счастье расслабляет. А нам работать надо. Да, кот?
— Мяу!
Кот с детства не отличался многословием.
— И правильно. Есть хочешь? Что-то я не сдержалась. Прости, друг, накатило. Тьфу на них — Валер и Андреев. Кто там ещё? Тьфу! Провались они пропадом! Пойдём на кухню.
Размазывая слёзы по щекам, сунула ноги в тапки. Пошлёпала за котом, наткнулась на свой детский рисунок в рамке, где они с мамой весёлые, разноцветные, смешные. Слёзы снова упрямо запросились на свободу.
— Эх, мама! Была бы ты сейчас рядом, я бы тебе рассказала, как тяжело живётся одному маленькому зайцу в большом и холодном городе. Хотя, что тебе рассказывать? Ты ведь у меня сирота.
— Мяу!
Что-то кольнуло кота с той стороны пространства, куда он всю жизнь хотел, но боялся заглянуть. Ватсон выгнулся кочергой и зашипел.
— Что такое? У тебя тоже сдвиг по фазе на фоне нервного потрясения? Нет, держись как-нибудь, друг. Ты — единственный мужчина в доме.
Кот повёл носом, принюхался, мяукнул едва слышно и увидел. Глаза выпучились сами собой, усы растопырились, словно веник, которым его в детстве гоняла хозяйка, лапы подогнулись и швырнули кота на стену. Ровно в то место, откуда улыбалась ему бестелесная, прозрачная девочка.
— Котик! Привет, котик.
Валентина ловко скользнула на книжную полку, предоставив рыжему охотнику возможность шандарахнуться о кирпичную стену всем тельцем сразу. Рисунок сверху пошатнулся, слетел с гвоздика и нашёл внизу бедовую голову Ватсона.
— Ба-бах! — Алька зажмурилась по-детски и сморщила носик.
Подняв реликвию, аккуратно повесила на прежнее место.
— Хорошо, стекло не разбилось. Получил бы ты у меня веником за такие выкрутасы. Давно он по тебе скучает. Что случилось, толстый? Корм из бешеных хомяков мне подсунули?
Кот выглядывал из-под стола, не пытаясь оправдываться. В ленивом на мысли его мозгу возникали запахи прошлой жизни. Выплывали видения и образы.
«Котик! Котик мой! Пушистик! Толстопузик мой усатенький», — Валентина искала способ общения с Алькой и, кажется, нашла. Толстопузик потёрся о ножку стула. Заходил восьмёрками, подмяукивая.
— Кто здесь?
Алька прислушалась. Тишина. Только убегающая сама от себя секундная стрелка в настенных часах выдавала мерное тик-так. Но как бы ты ни старался убежать от себя, в итоге всегда возвращаешься к себе. Круг за кругом, минута за минутой, жизнь за жизнью.
— Мама? Странно! Ни с кем другим Ватсон себя так не вёл. Эти его песни под восьмёрки… Мы столько раз шутили, что он намяучивает тебе бесконечную жизнь. Помнишь? Не получилось у него. Мама.
«Почему ты называешь меня мамой? Я совсем не помню тебя. Это невыносимо тяжело — ничего не помнить. Так привидения сходят с ума от бессилия. Ни ответить, ни обнять, ни расцеловать… Значит, твоя мама умерла? Очень жаль. Знаешь, мне недавно сказали, что смерть — это не повод для грусти. Гораздо хуже — родиться в чужой семье. А ты — не чужая. Я чувствую. Ты — моя мама! Моя будущая мама. Когда ты меня увидишь, я тебе непременно понравлюсь».
Кот больше не реагировал на неё. Лёг на коврик у стола, зажмурился и притворился спящим.
— Почему мы с тобой такие несчастные, мама? Ты — сирота, и я — сирота. Сиротство передаётся по наследству? Я для себя давно решила — никаких детей у меня не будет. Пусть все отведённые нам несчастья закончатся на мне.
Вот где вскипело так вскипело! Даже обожгло перед тем как выкипеть. Перед тем как въестся в пространство горячими кислотными каплями и начать сбрасывать с полки книги. Одна за другой, одна за другой. А потом наткнуться на книгу со своей фамилией и остыть. Вспомнить свою фамилию и тут же забыть. Опомниться и попытаться осмыслить произошедшее — контакт, воздействие на книги.
— Тебя разозлили мои слова, мама? Ты считаешь меня дурочкой, ничего не смыслящей в жизни?
«И в смерти», — завопила Валентина, но её никто не услышал. И тогда она сбросила Альке под ноги свою книгу. Последний из детективов. «Живи на полную», — так он назывался.
«Живи на полную и не смей отчаиваться. Живи. Люби. Рожай детей. Не важно, моя ты дочь или нет. Я другая. Уже не я и ещё не я. После смерти прошлое становится неважным. В существовании между прошлым и будущим побеждает будущее. А в нём — ты моя мама. И я тебя люблю».
Спешила секундная стрелка. Время, отведённое на встречу, заканчивалось. Пора уходить, возвращаться на серое облако.
«До свидания. До свидания, мама. У нас столько ещё всего впереди… Целая жизнь…»
Аля не слышала. Сидела, оцепенев, разглядывая название книги, не в силах сдвинуться с места. Душечка пролетела над её головой, слегка взъерошив волосы. Нырнула в открытую форточку, закричала, закрутилась юлой, подыгрывая вьюге.
— Всё будет хорошо, мама! Всё обязательно будет хорошо! Обязательно!
Спалось на удивление сладко.
Утром подошёл Валерка.
— Привет, заяц. Директор дал команду наряжаться Морозами и Гурочками. Идём по вызовам детей веселить. Деньги для театра за-ко-ла-чи-вать.
— Мне тебя тоже козлом называть или всё-таки по имени?
— Ты, как всегда, не в духе? А то — давай со мной Снегурёнком. Сама знаешь, со мной не скучно. И машина у меня. Не нужно ноги топтать.
— Что-то я не поняла, нескучный ты наш. Ты вчера Белке предложение делал? Она вон до сих пор парит в трёх сантиметрах над полом. Вот и летите вместе, голубки. Дарите счастье детям. Тем более Снегурочка из меня — никакая, доброта во мне вымерзла. От того сказки детям я рассказываю мрачные, пугаю только. В прошлом году на слезы и сопли все изошли от сказочек моих волшебных. С тех пор мне снегурочьи наряды никто и не предлагает, противопоказана я детям. И во внучки Деда Мороза категорически не гожусь.
— Какое предложение, Алька, ты о чём? Это же я так пошутил. А со сказочками разберёмся. Ты молчи, поддакивай да подпевай. «В лесу родилась ёлочка, в лесу она… того этого»
— Дубина ты, Валера! Разве можно такими вещами шутить? Летит твоя Белка, — махнула рукой подруге. — Белла, привет!
— Привет, Аль! Вечером у ёлки?
— Как всегда.
Оставив подругу висеть на шее кавалера, ушла в гримёрку. Села у зеркала и долго всматривалась в себя, вспоминая вчерашний вечер. «Живи на полную», — прошептала или даже проговорила едва слышно. Потом громче: «Живи на полную!» Приблизила лицо к отражению, будто хотела заглянуть ещё глубже, до самого дна: «Жи-ви на пол-ну-ю!», — громко, отчётливо, разделяя слова и слоги. Откинулась на спинку стула, зажмурилась: «Живи на полную». Утвердительно и спокойно.
В дверь постучали.
— Входи, усталый путник, погрейся у огня моей души.
— Аля. Репетируешь?
— Андрей…
— Я, знаешь, что? Я хотел тебе. Тут это… Ну… понимаешь…
Не вошёл даже, прислонился к двери, готовый развернуться и уйти. Пришлось отвлечься, встать со стула, сделать шаг.
— Нет! Речи твои, усталый путник, непонятны моему разумению.
— Тут это. Снегурочка у меня заболела. А заменить, кроме тебя, некем. Вот я и подумал…
— Некем значит, кроме меня? И что ты подумал, Андрей? Что не хочешь терять лишний шанс подзаработать, поэтому нужно набраться храбрости и попросить помощи у такой ядовитой особы, как я? — стоя почти вплотную, она видела смущение в его глазах. — Но ты отвратительно начал, Андрей. Посмотрим, как продолжишь. Даю тебе ещё один шанс.
Он волновался. Она знала, что ему нелегко. Потому что перед ним сейчас не самый простой объект для такого рода предложений. Андрей — не Валерка. Не пустой внутри, но и не тяжёлый. И вполне симпатичный. Последнее всплыло бессознательно и заставило к себе прислушаться. «Симпатичный? Вполне себе ничего». Улыбка выползла из-за спины показной суровости и замерла на губах.
— Что со штатной спутницей произошло? Растаяла?
— Аля. Я ей сказал, что тебя люблю. Одну.
— Стоп! О любви — ни слова, хорошо? Если не боишься с такой Снегурочкой выйти в приличное общество, то я согласна. Только тебе нужно ещё директора убедить в моей благонадёжности. Сам помнишь, чем в прошлом году закончилась моя эпопея.
Всё-таки счастье человеку всегда к лицу. Ещё немного — и Андрей взлетел бы, как Белка. Пришлось его опустить на землю.
— Деньги нужны. Очень. Только поэтому. И никаких фантазий, понял?
— Понял! Я сейчас. Быстро.
Выскочив в коридор, он тут же вернулся.
— Ты иди костюм выбирай. Разберут все. А я сейчас.
— Беги, беги, усталый путник. Смотри, как бы снегурочек не разобрали. С костюмом разберёмся.
— Уже убежал.
В костюм Снегурочку действительно затолкали кое-как. Руки в нём поднимались плохо, поэтому договорились их без надобности не поднимать, чтобы, не дай Бог, чего-нибудь не порвалось. Шапка, наоборот, постоянно съезжала на глаза, чем ужасно нервировала.
— Зайцам-то попроще живётся. Может, зайцем с тобой сходить? Ну её эту Снегурочку. Какая детям разница, с кем ты придёшь — со Снегурочкой или с зайцем? Так неожиданней даже. Свежей.
— Аля, какие зайцы? Оплачены Дед Мороз и Снегурочка. Где мой посох? Отдай.
— Держи. Сам его забыл в костюмерной. Спасибо скажи, что принесла.
— Спасибо. Идём.
— Кто первый по списку?
— Гоша, шести лет от роду.
Гоша оказался мальчиком милым и семейным. Мама с папой подпевали ему дружно и подсказывали слова недавно заученной песенки. Ребёнок волновался, родители гордились и искренне радовались. За выступление Гоша получил самоходного робота с пультом управления. Робот светился, мигал всеми цветами радуги, пел лучше мальчика и мамы с папой вместе взятых. Об этом хотелось объявить во всеуслышание, но шапка предательски сползла на глаза. Тот, кто пробовал хоть раз поправить шапку, не поднимая рук, знает, что дело это хоть и увлекательное, но почти безнадёжное.
— Бедная, мне горько смотреть на ваши мучения. Дайте-ка сюда свою волшебную шапочку. Я уменьшу её на пару размеров вот этими булавочками, если вы не против. Гошенька, поможем Снегурочке?
— Ура! Ура! Спасём Снегурочку от шапки.
Мальчик запрыгал, закружился и захлопал в ладоши. Мама произвела нехитрые манипуляции с головным убором и вернула его на прежнее место.
— Спасибо!
— Ой, что вы. С шубкой, к сожалению, ничего поделать не могу. Боюсь, мои булавки в данном случае недостаточно эффективны.
— Я понимаю.
Андрей выудил из мешка дежурную шоколадку.
— Вот вам подарок от Дедушки Мороза за доброе дело! Шоколад хорошим людям чрезвычайно полезен.
Шоколадка тут же перекочевала в карман папиного пиджака. Ребёнок захныкал, робот продолжал петь, как ненормальный, и шастать по комнате из угла в угол. Снегурочка с Дедом Морозом под шумок удалились. Вернее, Снегурочка выволокла Деда Мороза за рукав на лестничную клетку, где облегчённо вздохнула.
— Как можно жить в одной квартире с ребёнком?
— Только не говори, что ты не любишь детей. Я знаю, что любишь.
— Даже запаха их не переношу.
— Ничего. Принюхаешься. Отпустит.
— Нет, Андрей. Ни запаха, ни вида, ни звука. Аллергия всего организма у меня на них.
— Главное, не чешись на людях и не чихай. Осталось двенадцать вызовов. Потерпишь?
— Как тут чесаться, если руки не поднимаются?
— Зато шапка теперь сидит, будто влитая!
— Андрей!
— Всё, всё, всё. Идём?
— Идём.
— Туда!
На третьем этаже их ждала на табуретке девочка Люба. А потом им пела песни и рассказывала стихи Света. А дальше — маленький Олежка читал сказку про злого волка и семерых козлят. Вспомнился Валерка, но тут же растаял. Потом ещё кто-то маленький пел и танцевал, после чего они все перемешались, переплелись и влезли на табуретку памяти единым ребёнком с множеством лиц и голосов. А мамой многоликого сорванца память назначила Гошину родительницу с двумя булавками в руке: «Дайте-ка сюда свою волшебную фигурку, я уменьшу её на пару размеров».
— Что у меня не так с фигурой?
— Всё так! А что? Что я такого сказал? Я ничего такого и не говорил. Любовался и всё.
— Ой, извини, Андрей. Задумалась!
Она вдруг поняла, что думает вслух. А потом до неё дошёл смысл ответа.
— Что ты делал? Ах ты! Я тебе сейчас! Любовался он!
Замахнулась в шутку, стараясь не смеяться, и шубка внезапно треснула по шву. У вещей тоже есть предел сил и терпения. Для шубки он наступил в подъезде пятиэтажки в семнадцать часов семнадцать минут по местному времени.
— Ой!
— Ой!
Иногда человеку необходимо посмеяться от души. Обхохотаться вдоволь, до тех самых колик в животе. До слёз. До икоты. Когда усталость, безысходность и не проходящая боль потери, когда надоедает менять маски и хочется побыть самим собой. Можно в одиночестве, а можно с хорошим другом. Только обязательно хорошим. С таким, как Андрей. С Валеркой она не смогла бы так. Для него все люди — маски, и сам он ненастоящий, искусственный. Пусть и качественно сделанный, но холодный, снежный, неуютный. Андрей простой. Свой.
Смех закончился. Они стояли, обнявшись, и смотрели в глаза друг другу.
— Ты что?
— Любуюсь.
Дистанция слишком сократилась. Недопустимо. Кто-то топнул ножкой внутри и сдвинул брови: «Алька, бесконтрольное сближение тел приводит к их обязательному столкновению. А столкновение — это больно. Восстанови дистанцию. Немедленно».
Отстранилась.
— Вот же. Порвалась-таки. Как я теперь-то?
— Под мышкой не видно. Можно пожертвовать одной булавкой с шапки. Не сильно поможет, но всё же. Ветер не так задувать будет.
— Ага. Снежных сугробов не наметёт мне под сердцем. Ветер задувать. Сам придумал?
— Извини.
— Ладно, пошли. Весь день руками не размахивала, нечего и начинать. Кто следующий?
— Мальчик Ваня в доме напротив. Пятый этаж.
— Девятиэтажка с лифтом — уже хорошо. Ваня, чудо приближается. И тебе от него ни спрятаться, ни скрыться. Готовь табуретку.
Открыла женщина лет тридцати. Кивнула, не отнимая телефон от уха. Всучила Деду Морозу подарок. Повела рукой, мол, туда идите. В квартире стоит тишина, на стене висит гирлянда, которая не горит. В комнате — ёлка в углу и мальчик у окна. За окном горит фонарь, увитый роем снежинок.
— Ваня? Здравствуй, Ваня.
Обернулся.
— А, пришли? Давайте скорее, что принесли.
Какой же Дед Мороз просто так отдаст подарок? У любого из них сценарий имеется, который нужно соблюсти. Андрей закинул мешок за спину и скомандовал зычным голосом.
— Сначала — песенку или стишок.
И на табуретку глазами зыркнул, мол, влезай, чего ждёшь? Ваня оказался орешком крепким. Головой покачал и к окошечку спиной попятился.
— Пойте, читайте, делайте, что хотите. Только быстро. Мне очень нужно то, что у вас в мешке. Когда напляшитесь, скажите.
У дедушки борода зашевелилась от невиданной наглости, Снегурочка хихикнула и сразу закашлялась. Зашла мама, не переставая болтать по телефону. Кивнула, вышла, прикрыла дверь за собой. Ваня выдвинул стул на центр комнаты, отошёл на пару шагов.
— Пожалуйста. Пойте.
— По-моему, он нам хамит? Тебе так не кажется, внученька?
Борода не переставала шевелиться.
— С чувством юмора у мальчика всё в порядке. Бывают, оказывается, и среди детей исключения. Главная положительная новость сегодня. Танцуйте, дедушка. Или вы петь предпочитаете?
— Нет, я станцую. А ты запевай, внученька!
— В лесу родилась ёлочка… В лесу она росла…
Кашель прошёл, но хрипотца в голосе держалась до самого окончания песни. Увлечь ребёнка хороводом не получилось. Ну и ладно. Стоит ли надрываться на последнем вызове, когда целый день только и делаешь, что пытаешься угодить. Не хочет мальчик праздника, зачем навязывать. Что там в мешке? Пора отдать и закончить затянувшуюся эпопею.
— Держи подарок, Иван. Живи заколдованным, коли расколдовываться не желаешь. Пока. И никаких больше чудес.
— А разве чудеса существуют? Это не обман?
Слёзы в его глазах были настоящими, перешагнуть через них не получилось. Кто перешагивает через чужие слёзы, тот рано или поздно проливает свои. И если ты назвался волшебником, то сумей в нужный момент сотворить чудо. Иначе, какой же ты Дед Мороз? Пшик один. Название.
— Тяжело тебе, брат?
— Терпимо. А если…
— Что?
Андрей присел рядом, приобнял парня за плечи.
— Говори.
— Вы мне поможете? Подарить. Она так не возьмёт, а если вы. То, может быть, и получится.
— Что подарить? Кому. Маме?
— Нет, не маме. Бабе Кате. Она живёт в квартире напротив. Одна. Говорит, что чудеса придумали взрослые для воздействия на неокрепшую психику ребёнка. С целью усмирить, подчинить и заставить слушаться.
— Ого! Прямо так и говорит?
— Да. Она там совсем одна. У меня мама хоть и в телефоне, но рядом. Папа приходит иногда. А у неё — никого. Даже телефона. Только книги и фотографии.
— Что ты предлагаешь?
— Я подарок вам заказал для неё. Для нас. Телефон бы она не взяла. Говорит, что телефоны придумали богатые для окончательного подчинения бедных. А рацию, надеюсь, возьмёт. Если вы подарите.
— Рацию?
— Да. Вот же. Вы мне рацию принесли. В мешке.
— Точно. Рация.
Рисунок на коробке не оставлял никаких сомнений в том, что внутри — рация.
— А мы думали, ты в «Казаков-разбойников» играть собрался, — Алька пыталась разобрать английские буквы, согнувшись над плечом Деда Мороза.
— Сейчас в такое не играют.
Срезал так срезал. Она взяла мальчика за руку, решив, что сама нуждается в чуде не меньше его. Ощущение чуда уже кружило над их головами, словно белые хлопья снега над жёлтым фонарём за окном.
— Веди, Ваня. Ты даже не представляешь, какой тебе удивительный Дед Мороз достался. Иногда, знаешь, неожиданно везёт, и в гости приходит настоящий волшебник. Даже если ты в него не веришь. Веди.
— Мама, я к бабе Кате.
Мама высунулась из кухни ровно наполовину, кивнула и снова пропала.
Андрей позвонил и теперь прислушивался к движению за дверьми.
— Не нужно звонить. Она никому не открывает. Надо вот так.
Ваня постучал три раза, потом два, потом ещё три.
— А говорил, что в «Казаков-разбойников» не играешь!
Закусив губу, Аля ожидала чуда. Странное состояние, захватившее её вчера вечером и не отпускавшее весь день, сейчас усилилось и грозило взорваться. Мелкая холодная дрожь пробегала по телу. Пришлось взять Андрея под руку, чего он даже не заметил.
Щёлкнул замок.
— Это вы, мой юный друг? Зачем, скажите на милость, трезвонить, если можно спокойно постучать, как полагается хорошо воспитанному юноше.
Открылась дверь.
— Иван! Вы привели ко мне ряженых? Только комедии масок мне и не хватало. Я столько лет избегала любого соприкосновения с ними. Однако знала, что когда-нибудь они обязательно меня найдут. Этот день настал? Я должна смириться?
— Баба Катя, они — настоящие. Разговаривают и смотрят, как настоящие. Иначе я не привёл бы их.
— Настоящий Дед Мороз с бородой на резинке и Снегурочка на два размера шире шубы? Вы не ошиблись в своих заключениях, юноша?
— Баба Катя, Вы же сами меня учили искать правду в глазах и поступках, остальное — вторично.
— Перестань звать меня бабой Катей. Привёл гостей — изволь называть Екатериной Матвеевной. Заходите, коль пришли. Беспорядок у меня обыденный, чище не будет. И мне всё равно, что вы про меня подумаете. Муська, брысь.
Серая кошка нырнула влево. Хозяйка, опираясь на палку, повела гостей прямо по коридору, увешанному афишами, рисунками и фотографиями. Буквы и образы расплывались и прятались в полутьме, сохраняя атмосферу таинственности и сказочности.
— Проходите в комнату. Посмотрим на вас. Ох! Действительно, настоящие.
— Я же говорил.
Они напоминали Кая и сильно постаревшую снежную королеву. Хозяйка устроилась в кресле у окна, а мальчик — рядом на стульчике, будто в готовности составить слово «Вечность» из льдинок, которые вот-вот выпадут из-под дивана. Вся комната, казалось, затянута серым туманом. На противоположных стенах горели два ночника. И всё. Больше никакого света. На окне плотно задёрнуты шторы. Шкафы с книгами под самый потолок у одной стены, фотографии и афиши — на другой. Круглый стол. Диван с ажурными спинками и такое же кресло под королевой. В ней чувствовался лоск, былая стать — во взгляде, в осанке, движениях, в манере поворачивать голову…
— И?
И тембре голоса, конечно. Всепоглощающем, обволакивающем и вдруг пронизывающим насквозь. Алька вздрогнула. Поёжилась. Уйдя в созерцание, она выпала из реальности всего на несколько мгновений. Возвратили её быстро. Выволокли за шиворот, как котёнка.
— Ваня, они у тебя замороженные, что ли? Прямо с Северного полюса прибыли?
— Андрей, Очнись! Тоже мне — Дед Мороз!
Алька дёрнула его за рукав, рискуя оторвать. Он включился, словно приёмник от нажатия кнопки.
— В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…
— Не так, — пришлось снова дёрнуть за рукав, принять удар на себя. — Екатерина Матвеевна, дорогая, поздравляем вас с наступающим Рождеством. Это, конечно, ужасно, что мы так ввалились без спроса. Но один близкий друг загадал для вас подарок. А наша профессия — исполнять желания хороших людей. Больше мы ничего делать не умеем. Да, Дедушка?
Андрей сдвинул брови, изрёк: «Оп-па» и явил на свет букет ромашек из вечерней программы, готовой к показу у центральной ёлки.
— Дорогая и уважаемая Екатерина Матвеевна, поздравляем вас с праздником. Будьте счастливы.
«Оп-па» — и ещё один букет появился из небытия. Ваня ойкнул и зааплодировал. Хозяйка едва заметно улыбнулась, сняв маску Снежной королевы.
— Такими кренделями меня когда-то пытались завоевать старшекурсники. Молодую, неопытную, легкомысленную дуру. Надо же, сколько лет прошло, а ничего не меняется.
— Ничего, Екатерина Матвеевна. Даже не сомневайтесь. Меня они тоже на букеты ловили. Но я — кремень!
— Вот и я, девочка, кремень. Искры летели, а огонёчек так и не зажёгся. Не заметила, как жизнь прошла. А сейчас и даром никому не нужна. Ни женихов, ни детей, ни внуков. Одна. Была молодой и неопытной дурой, потом просто дурой, а сейчас чувствую себя старой дурой. Уж простите мне эту грубость.
— А я? У вас же есть я. Это я подарок загадал, баба Катя. А Дед Мороз на Северном полюсе меня услышал и принёс.
В голосе Вани чувствовалась обида. Королева потрепала его по затылку.
— Ты есть.
Дед Мороз порылся в мешке и достал рацию. Протянул, как недавно протягивал букеты, встав на одно колено.
— Что это? Телефон? Телефон не возьму. От него ум за разум заворачивает. Всё человеческое в людях телефоны уничтожили. Одни обёртки от людей по улицам бродят. Тело есть, а души нет. Страшно, что сотворили с людьми.
— Это не телефон, а рация. Круглосуточная связь с Иваном, извините, не знаю, как по отчеству.
— Да, баба Катя, я теперь смогу желать вам спокойной ночи и говорить доброе утро. И никогда не нагряну без спроса.
— Ах, юноша, если бы вы знали, как это прекрасно, когда есть кому нагрянуть к тебе без спроса. Давно со мной таких аномалий не случалось. Я теперь из дома-то не выхожу. Впрочем, что-то я расслабилась. Кремень! — королева выпрямила спину. — Спасибо за подарок. Я его принимаю. Это вся программа на сегодня? Тогда прошу меня извинить. Дела.
«В роли Анны Карениной — Екатерина Сергеева. Та самая знаменитая Сергеева! Кумир детства. Вот оно чудо, грозившее произойти. Вот оно», — Алька едва не задохнулась от восторга, разобрав наконец надпись на афише. Пока она задыхалась, Дед Мороз продолжал вытворять совершенное безобразие. Сергеева! Неужели он узнал её и не оробел перед масштабом личности? Или окончательно потерял разум?
— Екатерина Матвеевна, — Андрей теперь стоял перед королевой на коленях, — а как вы смотрите на то, если мы украдём вас на пару часиков?
— Как это украдём? Куда? Меня никто никогда не крал.
— Значит, пора начинать.
— Вы с ума сошли? Думаете, если Дед Мороз, то можете измываться над бедной женщиной с особой жестокостью?
— На центральную ёлку. Мы сегодня специально для вас сыграем представление. Согласны?
— Но… Мне нужно переодеться. А я, увы, не скороходна.
— Алька поможет. Да, Аль? Дашь ключи от квартиры, я привезу твоего зайца и покормлю Ватсона. Решено? Два часа вам хватит?
— Молодые люди, я ещё не согласилась.
— Так соглашайтесь, Екатерина Матвеевна. Оно того стоит. Рождество — самое время для чудес. Нужно только разрешить им произойти.
— А я, — растерялся Ваня. — Тоже хочу на ёлку.
— Я поговорю с твоей мамой. Думаю, проблем не будет, — королева потрепала мальчика по плечу. — Позови её. Помогите ему, девочка, пожалуйста.
В прихожей Аля спросила Ивана, потому что действительно не понимала:
— Ваня, а ты почему нас настоящими Дедом Морозом и Снегурочкой назвал?
— Я? — удивился мальчик. — Я не Дедом Морозом и Снегурочкой, а людьми вас настоящими назвал. Потому что смотрите вы друг на друга, как мои мама и папа когда-то. Глаза у вас горят. А у них сейчас не горят. Ненастоящие они больше. Испортились. Вот так.
— Деточка, то, что вы сирота — весьма печально. Мне жаль вашу маму, она погибла, но почему я должна жалеть вас? Печалью не вызвать жалость. Хорошо. Не всегда возможно печалью вызвать жалость. По крайней мере, не в вашем случае. А у меня случай для печали особый. Уникальный.
— Какой же, Екатерина Матвеевна?
Они сидели на кухне. Ваня ушёл ужинать и собираться на ёлку, Андрей уехал за костюмами и реквизитом для выступления. Сергеева оделась быстро, сама, непонятно, зачем ей понадобилась помощь. Впрочем, Аля радовалась возможности поговорить со звездой даже в ущерб небольшому отдыху. Королева отхлебнула чай из фарфоровой кружки, звякнула серебряной ложечкой о блюдце.
— Какой? Печально мне потому, что мы с вами хоть и родственные души в плане сиротства, однако есть разительные отличия. Вы, деточка, сирота по обстоятельствам. А я — по собственной глупости. Сама так выбрала. Пожертвовав всем ради профессии.
— Разве вы не были счастливы, Екатерина Матвеевна? Мне кажется…
— Кажется. Всё только кажется. Всё эфемерно и способно растаять быстрее, чем я щёлкну пальцами. Вот так! — щелчок получился громкий, а улыбка, сопровождающая его, — грустной, — Щёлк! Чувствуете, ничего нет. Только одинокая старуха за столом. Успех в профессии вскружил мне голову. Но профессия — не жизнь. Часть жизни и совсем не главная. А в нашем с вами случае, успех — это ещё и игра. Иногда мы перестаём отличать игру от реальности, пока небо не падает нам на голову и не приводит в чувство. Вы спрашиваете, была ли я счастлива?
— Да. Я бы всё отдала…
— Не повторяйте моих ошибок, милая девочка. Вот я перед вами, что ещё нужно для доказательства пагубности полного отречения от жизни в пользу профессии? Кто вам ещё нужен? — она снова звякнула ложечкой о блюдце. — Я была счастлива. Я была счастлива до сумасшествия. По одному моему щелчку весь мир сворачивался у ног. Но я и работала, надо признаться. Как проклятая. Мне нравилось работать. Боже мой, меня любили такие мужчины…
— А как мы вас любили! Если бы вы знали. Мы смотрели все ваши фильмы. И платья такие шили. А причёски, манеры. Мы вас копировали во всём.
— Надеюсь, эта болезнь прошла, и вы стали самой собой. Не нужно никого копировать. Хотя, скажите честно, я ведь была ослепительно хороша?
В светлых её глазах зажглись задорные огоньки, и она стала вдруг похожа на ту самую Сергееву, звезду экрана, кумира целого поколения.
— Вы и сейчас очень красивы.
— Не льстите мне. Ненавижу, когда льстят.
— Не буду.
— Обещаете?
— Честное слово.
— Вот вы говорите, деточка, что не можете больше играть зайцев. Если бы вы знали, скольких зайцев переиграла я. Сегодня они мне снятся в самых счастливых снах. В тех снах, где я молода и беззаботна. Зайцы — не проблема. С возрастом они имеют привычку исчезать. Ваши зайцы тоже исчезнут. Не переживайте. Впрочем, мы отошли от главной темы.
— От какой? Я и забыла, о чём мы говорили.
— Плохо. Никогда не позволяйте собеседнику увести вас от темы разговора. Многие этим пользуются, чтобы получить желаемое… Подлить вам кипятка? — не дожидаясь ответа, она плеснула из чайника в чашку, после чего, подумав, добавила и себе. — Мы размышляли о сиротстве — вынужденном и самостоятельно выбранном. Так вот, когда-то, в доисторические времена, у меня имелись мама и папа, сестра, дяди и тёти… Возможно, даже теперь кто-то где-то имеется, но… Я их всех задвинула за ширму. Перенесла по ту сторону экрана. Родители умерли, сестра — тоже. Остальные покорно удалились, оставив меня наедине с самой собой. Я думала, что кому-то нужна кроме них — зрителям, поклонникам, фанатам (как вы их называете), режиссёрам… Нет, деточка. Запомните, никому мы не нужны. Нас сначала используют, а потом выбрасывают, как ненужную тряпку.
— Вы нам нужны.
— Да, да, конечно. Спасибо. Но вы обещали не льстить.
— Я говорю правду.
— Милая девочка. Станьте хозяйкой своей жизни. Выберете её полностью, целиком. Ваше сиротство — не патология. Оно лечится.
— Как?
— Вы не понимаете? Любите, рожайте детей. Живите на полную. Пока способны. Я — нет. Моя болезнь переросла в хроническую. Увы.
— Как вы сказали?
— Живите на полную, дорогая. Покончите с сиротством раз и навсегда. Вон у вас какой Дед Мороз есть. Замечательный, породистый. А смотрит-то как. Такого взгляда должно на всю жизнь хватить. Или он не в вашем вкусе?
— Да что вы, Екатерина Матвеевна, засмущали совсем. Детей я не планировала и не планирую. Это исключено. Они шумны, неблагоразумны и непредсказуемы. А мужчины как раз наоборот — очень даже предсказуемы и поэтому неинтересны.
— Не заставляйте меня поверить, что вы глупы, девочка. Мне вы показались умненькой и нерастяпистой. Предсказуемость даёт возможность применять тактику и стратегию. Управлять. Вот и управляйте. А непредсказуемость детей учит принимать решения и действовать с холодной головой там, где порой хочется орать от бессилия. С детьми можно, с мужчинами — нет. Тогда вы тоже станете предсказуемы, и управлять начнут вами.
Чай придавал терпкости вечеру. Почти наверняка весь этот день останется в памяти запахом чёрного чая. Так думала Аля. И ещё понимала, что дело не в её отречении от жизни ради профессии и не в боязни серьёзных отношений. Нет.
— Понимаете, Екатерина Матвеевна, возможно, вы правы, но я не планирую детей.
Едва заметный кивок головы обозначил окончание разговора.
— Не обижайтесь на старуху за нравоучения. В моём возрасте разрешается немного понудить. Я так редко разговариваю с людьми, что скоро забуду звук собственного голоса. Ваня спасает. Чудесный мальчик, способный. С удивительным чувством юмора. Мы занимаемся риторикой, этикой и этикетом. Немного английским, — в дверь постучали условным сигналом. — А вот и он. Откройте, девочка, если несложно. Будьте добры.
Новый год и Рождество — что может сравниться с их очарованием и загадочностью? Праздники, соединяющие детство и старость, землю и небо. Белый снег, летящий над городом, — обволакивающий, серебрящий, горящий, чистый… И заметающий следы прошлого, расстилающий дорожку для будущего, предполагающий следующий шаг.
Снег падал из большого серого облака, и те, кому он попадал на одежду, удивлялись, что снежинки совсем не тают. Будто это и не снег вовсе, а перья загадочной невидимой птицы, пролетевшей над площадью.
— Подходи, честной народ, празднуй с нами Новый год!
Представление у центральной городской ёлки снова привлекало толпу. Белка и зайчик жонглировали морковками, козёл выдавал одну за другой неожиданные остроты, Дед Мороз поздравлял, раздавал подарки и творил чудеса. Метрах в десяти восседала на стуле почтенная госпожа, статью и точёными чертами лица похожая на снежную королеву. Если бы не случайная улыбка, иногда появляющаяся в уголках её тонких губ, то сравнение выглядело бы почти идеальным. Рядом с ней — мальчик лет восьми-девяти. Впрочем, мальчик часто присоединялся к артистам, веселился и танцевал, бросал снежками в козла или поднимал упавшие морковки. Но всегда возвращался к королеве, чтобы стряхнуть снежинки с её воротника или поправить плед на коленях.
— Мы решили с Валеркой — завтра идём в ЗАГС заявление подавать. Ой, я такая счастливая, Алька, если бы ты знала! Будешь моей свидетельницей?
В перерыве между номерами Белла повисла на подруге, чтобы сообщить ей эту чудесную новость.
— Конечно. Поздравляю.
— А где вы Сергееву откопали? Молодцом держится, бабка. Зачётная старушка.
Аля промолчала. Подставила лицо снегу, слизнула снежинку. Всмотрелась в тёмное небо над площадью.
— Странное облако, словно светится изнутри. Не кажется тебе, Белка?
— Это городские огни в нём отражаются, вот оно и светится. Пойдём, наш выход.
— Пойдём.
В облаке действительно отражались городские огни и отблески праздничных фейерверков. Потому что ни один из смертных не мог видеть того света, который горел сейчас внутри него.
Пять воспитанников младшей группы «А» секции «Повторно используемых душ» всё ещё числились в неопределившихся. Мальчики настаивали, чтобы им показали пап, потому что папа в семье не менее важен, чем мама. А для воспитания настоящего мужчины — это вопрос первостепенный и обсуждению не подлежит. Подайте нам папу сюда на блюде, а мы сами решим, подходит он нам или нет. Мария Николаевна защищалась, но достойных аргументов, на взгляд Стасика и Дениса, не предъявляла. Девочки, как и полагается, капризничали каждая по-своему. Лиля почти определилась. Но всё ещё жалела остальных потенциальных мам, считая, что страшно их обидит. Нюша, как всегда, морочила голову глупыми требованиями. А Валентина настаивала на зайце, не желая ничего слушать в ответ. Не понимала, глупая, что для изменения списков необходима подпись Самого. А тревожить его лишний раз никому не хотелось.
— Мария Николаевна, а вы когда-нибудь выбирали маму? Или вам тоже подсунули неизвестно кого? — Валя атаковала.
— Что за вопросы, душечка, — атака удалась, за всё время работы такой двойной удар был нанесён впервые, — конечно…
— Что, конечно? Подсунули красавишну с первого плана? Ну и как? С тех пор не возвращались на землю? Отбили охоту?
От неслыханной наглости Мария Николаевна закашлялась, замахала руками, уронила слезу и выбежала в коридор. Нюша перестала жевать и замерла с коврижкой в руке, смешно выпучив глаза.
— Ну ты попала! — только и смогла она произнести.
Стасик поднял большой палец правой руки, что означало полный восторг. Денис после небольшой паузы подошёл и нагло обнял за плечи.
— Ты, Валя, прямо герой какой-то. Ненормальная немного, а так — уважаю. Марию ещё никому не удавалось довести. А ты сумела. Поздравляю.
При этих словах Лиля зарыдала во весь голос — пискляво и противно.
— Двери.
— Что?
Ожили все: Нюша снова зажевала, активно двигая челюстью. Лиля перестала рыдать.
— Она не закрыла двери. Прогуляемся по садику, когда ещё получится? Вы со мной?
— Там сегодня народу понаехало. Охрану удвоили.
— Нюша, тебе докладывают, что ли?
— Если и докладывают, то не твоего ума дело. Иди, Стасик, в машинки с Денисом поиграйтесь, душечки.
Махнув рукой на происходящее, Валя приоткрыла дверь и выглянула наружу. Тихо. Будто это не детский сад, а пещера спящей красавицы. Оттолкнулась от пола, проплыла по коридору до поворота. Тихо.
— Жаловаться, наверное, побежала.
— Ой! Нюша! Испугала. Ты что? Со мной?
— Тебе нужен кто-то уравновешенный рядом, а то ты со своей нервозной пылкостью натворишь дел. Всем небом потом не расхлебаешь.
— Я только посмотрю.
— Угу. А я за тобой посмотрю. На всякий случай.
— Ладно. Тсссс! Идёт кто-то.
Нырнули в первую попавшуюся открытую дверь. В полумрак.
— Ого! Что это?
Нюша уронила коврижку на пол. Зажмурилась, потому что звук удара об пол показался грохотом. Пронесло. Не услышали.
— Похоже, душечки. Вновь принятые. Только после очистки.
В стеклянных коробках, расставленных вдоль стены, лежали искрящиеся всеми цветами радуги прозрачные младенцы. Ничего не соображающие, лишённые возможности двигаться и говорить, милые, словно ангелочки.
— Ну куда ты ему коврижку суёшь, Нюша. У него и зубов-то нет.
— Худенький! С прошлой жизни ничего не ел. Жалко его.
— Тебе-то жалко? Не смеши.
— Я, между прочим, в последнем воплощении частным детским садом заведовала. Своим собственным. Поэтому мне вас всех жалко. Доходяг.
— Да ну?
— Вот тебе и да ну!
— Тсссс! Идут. Куда отсюда? Некуда! Попались мы.
— В тучкино окошко. Пошли.
Снаружи гулял ветерок. Звёзды горели ярко, смотрели с подозрением. Не успели подруги сделать и шага, как из темноты возник образ крылатого стража.
— Душечки? А вы что здесь делаете?
— Мы пришли на репетицию Рождества, — нашлась Нюша и не покраснела.
— Где же ваш режиссёр?
— Не знаю. Потерялся.
— Ждите здесь. Никуда не уходите. Я сейчас.
Как только ангел растворился во тьме, душечки тут же припустили вдоль облака в поисках входа-выхода. И провалились в вертикальную чёрную дыру, не успев даже ойкнуть. Закрутила их дыра спиралькой, понесла, потянула вниз. Валя пыталась цепляться за стены, противостоять потоку, взлететь обратно, но продолжала падать в омут, пока не грохнулась на что-то мягкое, словно водяной матрас на её старенькой даче. «Бах!» — рядом упала ещё одна путешественница.
— Жива, детдомовская?
— Ну как сказать? Вроде бы да. А вроде бы умерла уже и пока не родилась.
— Философствуешь? Значит, родишься, никуда не денешься, — Нюша проползла мимо по матрасу, шаря руками в темноте. — Коврижку уронила. Что я есть-то буду?
— Сейчас свет включу, посмотрим, что тут есть. Может быть, рано расстраиваешься.
Три кнопки горели в полумраке. На одну из них, красную, нажала Валя. Нажала с уверенностью профессора-кнополога.
— Постой, — только и успела крикнуть Нюша, но было поздно, — я, кажется, знаю, где мы…
Вторая часть фразы прозвучала почти шёпотом, под звуки зарождающегося рокота. Свет не включился.
— Где?
— В снежном накопителе. Но теперь уже всё равно. Нужно как-то отсюда выбираться.
Рокот нарастал. Казалось, сейчас обязательно что-то бабахнет. Но не бабахнуло. Всё неожиданно прекратилось. Горемычных душечек на матрасе выбросило из облака в холодное январское небо, где матрас мгновенно разошёлся на части и вывалил на город недельный запас снегопада. Что тут началось! И сверху, и снизу.
Снизу, когда представление почти закончилось, Андрей, этот удивительно добрый, но робкий рохля, позволил себе настоящее безумство. Прямо у трона королевы сказал нечто невозможное.
— Аля, будь моей женой. Один раз предлагаю. Екатерина Матвеевна, вы свидетель.
— В таком деле свидетелем быть не зазорно, — подмигнула жениху королева.
Нахмуренность потенциальной невесты не обещала скорой свадьбы.
— Андрей, не обижайся. Ты хороший друг, правда. Если только небо упадёт на землю.
— Смотрите, смотрите! Снег! — многоликая толпа не спешила расходиться, задирала носы к звёздам. Снег накрыл площадь и город, живущих в нём людей, кошек и собак. Огромные мягкие хлопья тут же превратили присутствующих в снеговиков, облепив их с ног до головы.
— Боже мой, юноша. Господь услышал вас. Или вы действительно настоящий Дед Мороз, способный творить чудеса?
Сергеева засмеялась, словно девочка. Стряхнув с воротника снег, она поднялась и теперь стояла, опираясь на плечо Андрея.
— Бежим в пирожковую, чего стоите!
Вышедшие из снега козёл с белочкой увлекли всю честную компанию в укрытие. В тепле расхохотались все — кто от неожиданной погодной аномалии, кто от яркого совпадения. Или несовпадения? Может быть, знака? Не смеялась только Аля, обдумывая ситуацию, в которую вляпалась.
— Что вы с зайцем сотворили? Почему он у вас такой серьёзный? Заяц, очнись. На морковку, — Валерка, как всегда, балагурил и хохмил.
За зайца ответила пожилая актриса.
— Ничего особенного не произошло, козлик, просто небо упало на землю. И все это видели.
Заяц отвернулся, сделав вид, что рассматривает снегопад сквозь витрину. Ваня взял зайца за руку.
— Спасибо вам за праздник. Мне давно не было так хорошо. Вы самые настоящие в мире. Я не ошибся. Я не ошибся, да, баба Катя?
Сергеева улыбалась. Ей тоже давно не было так хорошо. Она, кажется, снова начинала верить в чудо. И в людей, что намного серьёзнее. Нет, не так, она почувствовала в глубине души почти потерянный и забытый интерес к людям. Ей захотелось быть с ними. Захотелось жить.
Сверху гремела тревога. Облако звенело, переливалось, меняло формы и образы — от круглого до почти квадратного, от крокодила до бегемота и наоборот. Ангелы-охранники рванули, словно ошпаренные, во все стороны, выискивая виновников беспорядков, раскинув сети, насколько хватало взгляда. Нюша выпала из поля зрения и потерялась. Валентина скользнула в соседнее облако, на удивление светлое и спокойное. Затаилась. Уняв дрожь, огляделась, обнаружила дверь, потянула на себя, вошла. Странная, звенящая тишина, и — никого. Небольшой коридор, потом ещё одна дверь. Никого. Открыла, вошла. Решила выйти, но не успела.
— Вы что-то хотели, душечка? Подождите минутку, если она у вас есть. Я закончу главу и уделю вам внимание.
— Ой!
— Прошу вас, не ойкайте, не икайте и не чихайте. Это меня отвлекает. Присядьте.
Он сидел и что-то писал. Она забралась на табуретку, качала ногой и рассматривала его профиль. Курносый нос, немного оттопыренное ухо, торчащие ежом русые волосы, гладко выбритое лицо. Он прерывался, останавливался, смотрел в потолок, закусывал губу, вздрагивал, находя продолжение, и снова писал. Быстро. Чёрной шариковой ручкой. В комнате — стол и стул, полки с книгами и табуретка, будто специально для неё. Наконец отложил ручку, перечитал написанное, кивнул удовлетворённо и сложил рукопись в стол. Потянулся и хрустнул пальцами совсем по-человечески. Валя даже вздрогнула от неожиданности.
— Итак, милое создание, чем я вам могу помочь?
— А что вы умеете? Вы писатель? Я гуляла по соседнему облаку и совершенно случайно оказалась здесь.
— Случайно? Вы очень милы и непосредственны. Но я, к сожалению, пока не совсем понимаю, чего вы хотите. Будьте добры, подумайте и сформулируйте просьбу.
— Я тоже в той жизни подрабатывала писателем. А для вас это основной доход?
— Н-да! — закрыв лицо ладонью, он продолжал наблюдать за ней сквозь пальцы. — Так что же вы хотели, коллега? Исправить прошлую жизнь? Или запланировать будущую?
— Ого! — стало не по себе.
Снизу в земной пирожковой Алька боролась с внутренними противоречиями. Андрей ей нравился, но со стороны всё выглядело так, будто её силой запихивают замуж. Её бунтарская сущность не могла принять такого расклада событий. Решение должно оставаться за ней, а не за необъяснимыми явлениями, пожилыми актрисами или погодными аномалиями. Поэтому, отвернувшись к окну, она держала паузу.
— Простите. Вы — Аля?
Пришлось повернуться.
— Да!
Симпатичная, полноватая девушка в лёгкой шубке представилась:
— Анна.
И протянула оранжевый конверт.
— Что это?
— Понимаете, у нас с мамой свой частный детский сад. Мама просила передать вам…
— Что?
Сверху, переборов волнение, Валя попыталась не выпасть из настоящего. Сосредоточиться и сформулировать, что от неё требовалось.
— Я бы хотела, чтобы нас всех из младшей группы к Рождеству перевели в старшую. На наших условиях.
— Всех?
— Всех!
— К этому я не был готов. Вы умеете удивлять, коллега. А зачем вам они, если не секрет? И уверены ли вы, что это пойдёт им на пользу?
— Вы просили мою просьбу, я её озвучила. Если она невыполнима для вас, то ничего не нужно. Я пойду гулять дальше.
Он снова закрыл ладонью лицо и сделал вид, что думает. Потом достал недавно написанный текст и дописал пару строк.
Снизу незнакомка извлекла из красочного конверта такую же яркую карточку.
— Это сертификат на бесплатное посещение нашего садика. Бессрочный. Мы готовы принять вашего ребёнка в любое время. Возьмите, не отказывайтесь. У нас замечательные условия.
— Вы издеваетесь надо мной? Валерка, твои фокусы? Андрей? Екатерина Матвеевна? Но почему? Почему это происходит со мной сегодня?
Хотелось расплакаться и убежать, бродить под снегопадом, пока не выветрится из головы вся собранная за день несуразица.
— Заберите свой сертификат. Скажите своей маме, что…
— Не могу. Моя мама умерла в прошлом году двадцать третьего июня.
— Что? Какого июня?
— Двадцать третьего.
Ноги подкосились, она была не в силах больше выдерживать свалившихся на голову совпадений. Андрей поймал её на руки и не спешил опускать. Его дедморозовская борода щекотала Альке левое ухо.
— И моя… Двадцать третьего… Я не понимаю. Ни-че-го.
Она всё же расплакалась, но не убежала.
Валентина гнала на своём потрёпанном жизнью драндулете, надеясь успеть в редакцию до окончания рабочего дня. Книгу хотелось сдать именно сегодня, за день до Дня рождения, чтобы завтра устроить себе двойной праздник. А потом — полноценный отпуск. Она только на мгновение закрыла глаза, в желании ощутить приятную истому близкого отдыха. Дорога здесь знакома до каждой выбоинки в асфальте, погода отличная, впереди — никого и вдруг — олень! Кто бы мог предположить такую случайность? Визг тормозов, полёт, дерево. Удивлённый взгляд животного.
— Разве вы не знали, что я всегда перехожу дорогу именно здесь, именно в это время суток?
Нет, олень так не сказал, но вполне мог бы. А при желании, во избежание происшествия, мог бы и знак поставить предупреждающий, что «именно здесь и именно в это время суток».
— Эй, земля! А ну вернись!
Земля не возвращалась. Неведомая сила подхватила и понесла Валентину всё выше и выше, в самое небо. Голубое с белыми прожилками.
— У меня ещё рукопись не сдана. И дочка не обустроена. Пропадёт без меня. Аааааа! Верните меня обратно!
Глаза слезились, реальность расплывалась, уходила на второй, на третий план, скрывалась вместе с оленем под серыми кудрями лохматых клёнов внизу. Исчезала.
— И кот… кот не кормлен…
Кот обернулся, мяукнул, посмотрел обиженно, махнул рыжим пушистом хвостом и выключил свет.
Свет включился не сразу. Замаячил впереди белым бесформенным пятнышком, поманил, заставил ползти. Увеличивался в размерах, рос, раздувался, шумел и закладывал уши. Всё та же сила подхватила и выбросила Валентину из тесной, но уютной темноты в бурлящую светом незнакомую бесконечность. Кто-то шлёпнул её по задней части души, вызвав непроизвольный крик и первые слёзы. Живи на полную, девочка. Живи на полную.
Он сложил исписанные листки в аккуратную стопку, повертел в руках и отправил в нижний ящик стола. «В конце концов, какая разница — олень, лось или заяц? Каждый сюжет достоин отдельной книги. А каждая книга достойна продолжения. Как ни крути».
Прошло четыре года.
В небе орала птица. Аккуратное круглое облачко будто наблюдало за торжественной семейной процессией внизу. Впереди шёл папа Андрей с фотоаппаратом. Даже не шёл, а пятился, беспрерывно освещая вспышкой всю нарядную компанию. Бабушка Катя вела за руку Валю, а мама Аля продолжала выискивать недостатки в расположении бантиков на дочкиных косичках, в симметричности воротничка на её плечах, в чистоте туфелек и тут же, на ходу, эти самые недостатки устранять. Так они вошли в детский сад, где торжественность облетела сама собой и оставила маленькую Валю в одиночестве среди таких же одиночек. Она замешкалась в двери, чтобы осмотреть детскую комнату, наполненную игрушками и детьми. Никто из малышей не обратил на неё внимания, каждый занимался своим делом. Только пухлая девочка в дальнем углу, запихивающая пластмассовые грибы в резинового ёжика, почему-то улыбнулась и приветливо помахала рукой. Но девочка показалась ей несимпатичной, и Валя пошла в другой угол.
Олег Витальевич Сешко
Окончил Санкт-Петербургское Высшее военно-морское инженерное училище имени Ф. Э. Дзержинского. Служил на разных командных должностях ВМФ России. Капитан 2 ранга запаса.
Автор поэтических сборников, сборников стихотворений для детей и книг прозы.
Руководитель народной литературной студии «ЛитКофейник» Государственного учреждения «Культурно-исторический комплекс «Золотое кольцо города Витебска «Двина». Руководитель проекта «Городской открытый фестиваль литературной сказки и декоративно-прикладного искусства «Костюм для героя» (г. Витебск, 2023–2024 гг.). Куратор поэтической части Открытого фестиваля авторской песни, поэзии и визуальных искусств «Витебский листопад» (2016–2023 гг.) и Фэста уличного искусства «На семи ветрах» в рамках Международного фестиваля искусств «Славянский базар в Витебске» (2015–2023 гг.).
Лауреат многих литературных конкурсов, в том числе обладатель Международной литературной премии имени Игоря Царёва и Национальной литературной премии «Золотое перо Руси», бронзовый лауреат «Кубка мира по русской поэзии». Удостоен благодарности управления культуры Витебского областного исполнительного комитета.
Член Союза писателей России.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.