В приёмном покое, стены которого были вымазаны грязно-голубой краской, находились фельдшер Ломанов, человек с узким измождённым лицом, и медбрат Гурий, здоровенный детина, который, вопросительно глядя на старшего, что-то комкал в руках. А напротив них сидел на скамейке человек, облачённый в серую долгополую хламиду, напоминавшую наматрасник, из боковых отверстий которого торчали белые руки.

Всё это доктор Выжлецов, совершающий обход, увидел разом. Но внимание остановил на незнакомце. Тот при появлении доктора поднял голову. Не откинулся на спинку скамейки, а именно поднял голову. И доктор догадался, что откинуться ему мешает горб, который топорщится за спиной, как заплечный ранец.

— Прикажете надеть? — медбрат-амбал уже обращался к доктору, развернув смирительную рубаху, рукава которой касались пола. В больничке буйных не было, и медбрат изнывал от безделья, не находя, куда приложить своё неукротимое здоровье.

Доктор искоса посмотрел на него и нахмурил брови:

— А почему его к нам? Кто доставил? Он что?… — доктор свёл кулаки.

— Никак нет, — поспешно ответил фельдшер, в прошлом армейский ветеринар. — Наряд доставил. Сказали, что рыдал.

— Как рыдал? — недоуменно переспросил доктор, поправляя очки.

— Горько и отчаянно, — почти как трагик Мочалов взмахнул руками фельдшер.

Доктор изумлённо посмотрел на фельдшера:

— А что, рыдать нынче запрещено? — спросил он, понижая голос, и тут же взвился: — А может, у него беда. Горе какое…

Он снова перевёл взгляд на незнакомца. Лицо чистое, спокойное, но под глазами тени, а в уголках губ залегла безысходная печаль.

Фельдшер на восклицание доктора пожал плечами, отчего лицо его стало ещё уже.

— А чего он требует? — уточнил доктор. — О чём просит? — смягчил тон.

— Чернил и бумаги, — отозвался фельдшер.

— И что? Почему не даёте, коли уже поставили на довольствие? — кивнул доктор на журнал, лежащий на столе, где была свежая запись.

— Так ведь… — косясь на пациента, тихо произнёс фельдшер: — А вдруг… выпьет, — лицо его перекосилось, словно он сам хватил из чернильного пузырька. — А пером глаза себе выколет…

Доктор уже внимательно пригляделся к фельдшеру.

— С кем поведёшься… — пробурчал он и уже громче добавил: — Дайте, что требует, что просит, — и, уже выходя из приёмного покоя, добавил: — Да поместите его в башенку. Там одиноко и больше света…

Упомянутую башенку повелел надстроить предыдущий врач — бывший флотский лекарь, где он устроил себе кабинет. Но доктор Выжлецов, выпускник Московского университета, не пожелал возвышаться даже таким образом и занял помещение, где всегда располагались врачи — на первом этаже этого одноэтажного кирпичного зданьица. Так, считал он, было правильно и справедливо.

Конь о четырёх ногах, и тот спотыкается. А уж в лесу и подавно. Что сбило его с шага? Шишка ли еловая пала на узкую лесную дорогу, горностай ли перебежал. Но только конь мотнул головой, прянул в сторону, зацепился копытом за выступ елового корня, растерянно всхрапнул и… захромал.

Что было делать? Ты спрыгнул с седла. Передал повод сестре. Велел поезжать. Да вослед добавил, чтобы послали за коновалом. Сестра поехала, ведя в поводу захромавшую лошадь, то и дело оборачиваясь. Последний раз махнула рукой перед поворотом, меж ветвей ещё раз мелькнула её голубая шляпка и скрылась.

Ты постоял на месте, порываясь кинуться наискосок и опередить сестру. Улыбка тронула твои губы: то-то она изумится. Год-другой назад ты так непременно и поступил бы — прыти хватило бы… Но теперь не сделал и шага. Того, что представилось, оказалось вполне достаточно, чтобы удовлетворить минутный мальчишеский порыв. Мальчишество окончилось. Наступала иная пора.

Ты снял картуз. Поглядел в небесный прогал, где синева мешалась с облачностью. Оглядел лесную дорогу, посмотрел по краям, в двух шагах приметил каштаново-коричневую шляпку гриба — аккурат под цвет твоего картуза и сюртука. Белый, да какой ладный! Срезал его пилкой для ногтей, которую держал в кармане жилета. Опустил находку на дно картуза, благо, тот — с высокими околышем и тульей — был вместительным. Приметил ещё одну шляпку. Подле оказалась целая семейка. Срезал только маленькие. Чуть укорил себя, что разлучил чад с родителями. Как гамельнский крысолов, мелькнуло сравнение, да тут же и пропало: грибница сохранилась — будет и приплод. Аукнулось вод-приплод. А это не забылось.

Так, бредя вдоль лесной дороги, отходя и дальше, но не теряя её из вида, ты шёл вперёд, пока не заметил, что лесная брама стала меркнуть. Вышел на дорогу. Меж вершинами елей клубились тучи. Вдруг зашумело, заволновалось. Пали первые капли, а следом хлынул дождь. Не мешкая, ты кинулся под ель, самую матёрую из ближних. В схороне было сухо. Дождь хлестал вовсю, но сюда он не достигал, только слышалось в верхах его тихое рокотанье. И от дороги ли, дальней прогулки, от воздуха ли деревенского и лесного, от музыки ли дождя ты задремал.

Сон был странный. Тебе снилось, что где-то далеко вот в таком же еловом потае дремлет человек. Со стороны будто даётся понять, что это твой далёкий потомок. Спит, не сознавая, что корни ели, будто спрут, опутывают всё его существо. Он силится освободиться и не может. Усилия его передаются тебе, юному предку. Сон мигом слетает. Ты мотаешь головой, стряхивая наваждение, на коленях выбираешься из-под ели. И — зажмуриваешься.

С высоты исходило сияние. Казалось, будто горят две еловые вершины. Треска огня нет, но они сияли, загадочно и зовуще. Тебя охватило смятение. Это не страх, что мутит сознание далёкого потомка, чудом увиденного во сне. Тебя не принуждали… Смятение от того, что ты не готов. Не сейчас… Не теперь… Потом… Вскочив с колен, ты опрометью бросился на дорогу и, сломя голову, полетел прочь…

К дому ты подошёл со стороны леса, переходящего в сад. Видеть никого не хотелось. Но ты забыл, что близ амбара мостится псарня. Своры тут никакой не было. Обретался один гончий пёс. Пёс все глаза проглядел в ожидании хозяина. А хозяин что? Он только делал вид, что по-прежнему охотник, большой любитель наведаться по осени в отъезжие поля. Но на деле давно отошёл от увлечений молодости и в псарню наведывался, когда в доме появлялись новые гости. Ты вспомнил о собаке, когда уже поравнялся с загоном. Рогдай, обделённый общением, при появлении любого человека обычно заливался лаем. Но на сей раз не издал ни звука. Мало того, глянув на тебя, он поджал хвост и попятился.

Ты проник в дом с чёрного хода и уже достиг своей светёлки, но тут раздался шёпот сестры. Она поджидала, озабоченная твоим долгим отсутствием, и хотела узнать, не стряслось ли чего. Ты помотал головой. Но она, не поняв, последовала за тобой. Ты, скинув мокрый сюртук, со словами: «Не сейчас… Не сейчас… Потом…» кинулся на кровать и укрылся с головой просторным пледом.

Спал ты беспокойно. Всё ворочался. То и дело вставал пить брусничную воду. Забылся уже под утро, когда рассвело.

Очнулся от голоса сестры, она звала к завтраку. Ты отказался, сославшись на головную боль и хандру. Она ушла, но вскоре возвратилась с подносом, на котором стоял кофейник и сдобные булочки. Ты сел на кровати и внимательно посмотрел на сестру. Вы всегда жили с нею дружно, почти не ссорились, она как старшая была поверенной в твоих сердечных делах. Но то, что накануне с тобой стряслось — сестра верное слово нашла «стряслось», — ты рассказать не решился. Только попросил разделить с тобой прогулку, а повод нашёлся сам собой: где-то потерял картуз.

То место оказалось посерёдке еловой брамы. Ещё не наткнувшись на потерю, ты понял: здесь. Лопатки свело вчерашним ознобом. Ты нерешительно глянул вверх, а потом задрал голову. Там, на вершинах сосен, казалось, ничего не было, но внутренним зрением ты почувствовал слабое сияние.

Картуз, точно туес, полный белых грибов, стоял возле ели, под которой ты укрывался от дождя и видел странный сон: далёкого потомка, опутанного еловым кореньем… «В детстве меня опутывали по рукам», — сказал ты задумчиво. «Да, — улыбнувшись, подхватила сестра. — Ты грыз ногти и тёр ладонь об ладонь. И мами…» Договорить ты не дал: «…Связывала руки за спиной и забывала их развязать». Сестра растерянно присмирела. Ты помешкал. «А теперь — папа…»

Подняв картуз, ты равнодушно высыпал грибы под ноги и нахлобучил его на голову. На околыше зеленели сдвоенные иголки. Не то буква А, не то V, не то знак стрелы, летящей неведомо куда. Сестра, явно почуяв что-то, смотрела на тебя тревожно и выжидающе. Ты отвлёк её от воспалённого блеска своих глаз, подхватив под локоть и устремив в обратную сторону. А от ненужных расспросов — неожиданным решением: тебе надо срочно в Петербург. Сестра была огорошена. Ведь собирались в деревне прожить до октября, а ещё только август. Что скажут папенька и маменька? Как ты объяснишь им эту поспешность? На это ты ответил, что объяснять ничего не собираешься, а как брат, крепко любящий свою драгоценную сестру, поручаешь ей, родной душе, известить, что их сын, человек уже самостоятельный, уехал в Петербург по неотложным делам. Сестра, зная твой характер, отговаривать не посмела. Только спросила: «Когда?» — «Нынче же», — ответил ты. И дальше вы шли, не проронив ни слова.

Собрался ты споро, уложив в небольшой саквояж бумаги и самое необходимое. Сестра взялась проводить тебя. Ты согласился, но упредил: «Только до лесной дороги. Скоро обед, тебя хватятся».

На перепутье двух дорог вы остановились. Сестра перекрестила тебя, троекратно по-христиански поцеловала, а ещё положила в ладонь небольшой рукодельный кошелёк. «Здесь немного», — сказала она и виновато добавила, что у неё больше нет. Ты порывисто, не сдерживая слёз, обнял её. Что тут было говорить?!

Петербург открылся многолюдьем и суетой. Ты снял самое дешёвое жильё — сирую квартирёшку в трёхэтажном доме на Фонтанке, окнами во двор, где находилось и отхожее место. На другое просто не было денег.

Едва обосновавшись, ты пустился искать старых друзей и обретать новых знакомых. Все эти встречи сопровождались шумными застольями, долгими кутежами, спичами, клятвами и уверениями в вечной дружбе и преданности, а ещё ночными визитами в злачные места. Ты просыпался неведомо где и не задумывался, где проснёшься завтра. Актрисы и балерины, светские львицы, искавшие приключений, дебёлые купчихи, изменявшие старым немощным мужьям, простушки-модистки, жаждавшие любви и выгодной партии, — с кем только ты не делил ложе.

Любовные утехи чередовались мальчишниками, на которых ты постепенно становился центром внимания и вострил свой язычок не только на светских и прочих барыньках, но и на их сиятельных мужьях, носящих чины, ордена и… ветвистые рога. То-то хохоту было в молодецкой компании!

Однажды — это было уже в декабре — твои друзья-гусары угнали чей-то многоместный экипаж и, чтобы продолжить кутёж, помчались за городскую заставу в «Красный кабак». Ты уселся на место кучера и гнал, гнал вороных, пока на повороте дороги не возник, как тревожный маяк, всё тот же сияющий свет. Лошади вздыбились, захрапели, метнулись к обочине, и вместе с повозкой запряжку занесло в сугроб. Крики, брань, хохот; ржание и шальные глаза коней в отблесках кресал — всё перемешалось и слилось в безумной коловерти. Понадобилось не меньше часа-двух, чтобы успокоить лошадей, вызволить тяжёлый экипаж из сугроба и последовать дальше. Но этого времени как раз хватило, чтобы избежать неминуемой беды. Дело в том, что в «Красном кабаке» в те часы заседал известный забияка и бретёр Т., которого ты незадолго до этого уличил в передёргивании карт. Он пил и грозился продырявить тебя свинцом или пригвоздить шпагой. Это был опытный дуэлянт, поразивший насмерть не одного противника. А ты не удержался бы от поединка, если бы получил вызов…

Да, ты становился неизменным участником самых скандальных выходок. Шутил, острил, паясничал. Зачастую не зная меры. Отчего дело едва не доходило до дуэли. Со стороны поглядеть: молодой человек, обретший вольницу, пустился во все тяжкие. Но с тобой было не совсем так и даже совсем не так.

Юность порывиста, подчас безрассудна. От веры бежит и верит в своё бессмертие. Так было и с тобой. Только в силу твоего характера неистовей и исступлённей. Ты словно хотел перекроить, переупрямить то, что было тебе предначертано.

Так продолжалось всю осень, почти всю зиму. Пока в феврале ты не слёг в жестокой лихорадке. Тебя знобило и трясло как от падучей. Верный дядька наваливал пледы, перины, тулуп свой кучерский. Озноб сменялся жаром, простыни набухали потом. Снова накатывала нутряная стужа. И всё повторялось сначала.

Приходила верная няня. Приносила икону Михаила-архангела, поражающего копьём духов горячки в женском обличье. Девять или двенадцать лихоманок с перепончатыми крыльями нетопырей — летучих мышей. Оборотя икону к тебе, болезному, она шептала молитвы. Перебирала имена огневиц: Трясея, Ледея, Знобея, Огнея, Сухота… И всё кышкала на них, кышкала.

Уже на родительской квартире, куда перевезли тебя, совсем немощного, наведался званый доктор Якоб Лейтон, флотский штаб-лекарь. Тот для понижения жара заставил тебя лезть в ванну, набитую льдом с Невы. «Страшнее, — мрачно шутил ты, — только плаха с топором».

Болезнь тянулась неделя за неделей. У тебя были обмётаны губы, отчего больно было даже говорить, не то что пить и есть. Ещё досаднее оказалось, что стали пучками вылезать волосы, и ты нахлобучил на голову дурацкий колпак.

Навещавшим тебя друзьям ты называл болезнь «гнилой лихорадкой», как определил это ещё один лекарь, заполнявший «скорбный лист». И никто не удосужился спросить, в чём причина, что вызывает эту «гнилую лихорадку».

Несколько лет спустя, когда ты оказался на Кавказе, тебя свалила похожая болезнь. Местный врач Рудыковский оказался прозорливей. Он назначил хину, или как сам записал в своём дневнике: «Вбухал хины». И недуг как рукой сняло. Отсюда появилось заключение, что болезнь твоя называется малярией.

И опять вопрос. Малярия разносится комарами, обитающими в Африке и тропических странах. А откуда такой комар мог появиться в Петербурге? В бурнусе какого-нибудь богатого негуса, странствующего по свету? В паланкине колониального чиновника, возвращающегося из Индостана в Великобританию? Даже если так, даже если допустить, что болезнь после укуса малярийного комара проявляется не сразу, как такой комар мог выдержать петербургскую стужу? Тем более в те поры зимы были лютые. Европу выморозило. Россия тоже зябла, сидя на печи или греясь у барского камина. Людей косила простуда. Народ страдал от дифтерии, дети — от кори, эти эпидемии зафиксированы официальными документами. Но малярии в Петербурге не было.

Что ещё можно предположить по поводу твоего недуга? Молодой, ещё не окрепший организм не выдержал петербургской гонки. Ты переутомился, прожигая жизнь на светских раутах, балах, дружеских посиделках; волочась за красотками, как света, так и полусвета, не брезгуя ни теми, ни другими; неумеренно поглощая шампанское и жжёнку, тоже не чинясь разницей напитков, как и женщин. Однако такую жизнь, как было принято тогда, вели тысячи сверстников-вертопрахов, в том числе твоих многочисленных приятелей, и ни один из них не заболел ни «гнилой лихорадкой», ни малярией.

Нет, мой дорогой! Причина твоей болезни другого свойства. Её попустил Господь. В ответ на то, что ты прянул и бежал от Его посланца, Он дал тебе наглядный урок послушания. Кому много дано — с того много и спросится!

Господне присутствие сопровождало тебя всегда. И если ты переходил запретную черту, тебе давалось это понять. На Кавказе повторилась, как ты говорил, телесная трясучка. Это было неслучайно. В Кишенёве стряслась трясучка земная, и ты чудом уцелел, а потом, бравируя, продолжал жить в полуразрушенном доме. Затем открылось твоё нарочитое безбожие — ты брал «уроки афеизма» у заезжего британца, предшественника богохульника Дарвина — и тебя выслали на Север. Но! Выслали всё же не в Соловецкий монастырь, как полагали при дворе, а Божьей милостью — в родовую вотчину.

Это место Господь определил тебе с изначала, как замыслил тебя. Оно было написано на твоём роду. И если бы ты отозвался на безмолвный зов этого духоподъёмного места и доверился тому начальному знаку — жизнь твоя потекла бы в иных пределах и достатках.

Приехав в заветные места, ты тотчас побывал там, где восемь лет назад произошло необыкновенное явление. Тебе казалось, ты нашёл и ту ель, под которой пережидал дождь, и вспомнил тот сон, что поднял тебя из елового потая. Но сияния над вершинами, которое поразило тебя тогда, теперь не было.

Ты прожил в родовой деревне два года. Два медленных года без суеты, шума, без сплетен и интриг. Здесь вольно дышалось и пелось. Век бы не покидать эти благословенные места, назначенные тебе Провидением. Почему же сорвал тебя отдалённый столичный шум? Едва услышав его, ты велел закладывать кибитку. Ты был решителен и безумен в своей решимости. Ты выехал в путь, возница настёгивал лошадей, исполняя твои нетерпеливые покрики. За повозкой вихрем клубилась снежная пыль. При таком неистовом гоне ты живо добрался бы до столицы. Но сие было чревато неизъяснимыми бедами, и упрямство твоё было осажено.

Доброхоты разных мастей потом ссылались на твои суеверия. Дескать, пересёк дорогу заяц, а потом ещё один — и ты, подверженный приметам, одумался…

Экий вздор! Цыганки-гадалки, кольца-талисманы… А тут ещё зайцы… Да будь хоть горностаи — родичи тех, что на императорской мантии, разве это стало тебе препятствием?

Откинувшись на спинку кибитки, ты сидел с закрытыми глазами. Однако не дремал, весь отдавшись стремительным мыслям, кои летели быстрее упряжки. Помыслами ты был уже там, на Неве, в сумятице грозных событий. Что же вернуло тебя на проезжую дорогу? Внезапная тишина. Умолк колокольчик. А потом дошло, что лошади стали. Ты разомкнул веки. Окликнул возницу. Тот, темневший на облучке кулём тулупа, не шевелился. Ты откинул полость и в распахнутой шубе живо выскочил из кибитки. Ветра не было. Но впереди стояла белая стена. Словно дорогу и поле по сторонам поставили на дыбы. Кто же поднял эту пелену? Ты шагнул вперёд. Машинально взялся за недоуздок. Лошади стояли, сомкнув глаза. Тут впереди появился просвет. Ты шагнул навстречу. Просвет расширился. Ты смотрел широко открытыми глазами и не мог пошевелиться. Снежная пелена стала оседать, потом разомкнулась. Тебя озарило сиянием. Сердце, до того бешено колотившееся, умолкло. Зато всё твоё существо охватило благодатное тепло. Это отозвалась душа. Ты чувствовал, как твою душу наполняет восторгом, мешаемым с ужасом. Она томилась и радовалась, словно пришёл её час. Много званых, да мало избранных — было донесено тебе. А потом словно отворилось пространство…

Сколько это длилось, ты не ведал, потому что время тут — и вне, и внутри тебя — остановилось. Наступила необъятная, во всю вселенскую ширь, тишина, по которой, как по полотну, ткались видения и картины…

…Постепенно сияние стало гаснуть, замыкаясь в белую пелену. Всё внутри и снаружи вставало на привычные места. Оцепенение твоё прошло. Но ноги подгибались. Ты сделал несколько шагов назад и, чтобы не упасть, ухватился за дышло. Переведя дух, ты потянулся к лошадям. Каурая отозвалась теплом, пыхавшим из ноздрей, и трепетом губ. Соловую ты погладил по лбу и тяжёлым векам. Она тоже благодарно потянулась. Потом ты шагнул к вознице. Никита не спал, глаза его были приоткрыты, но он не шевелился. Ты коснулся его бритой щеки. Он вздрогнул. Раскрыл в изумлении рот: «Ой, барин, задремал. Что это со мной?» И перекрестился. Ты устало вздохнул, слабо прошептал: «Поворачивай домой». На иное сил не было.

Едва вернулись, ты завалился в постель. Спал беспробудным сном. Проснулся среди ночи, выпил брусничной воды и опять заснул. И потом несколько дней был не то в полусне, не то в забытьи.

Оживился ты через неделю. Сердце и душа пришли в лад, и однажды под утро явились стихи:

Император, видимо, до конца не определился, как себя с тобой держать. На расстоянии, сидя за столом со львиными ножками, а ты — стоя перед ним; так ведь ты — не порученец, хотя и чин какого-то разряда. Пригласить за кофейный стол — тоже, вроде, не с руки: первая встреча и такое сближение, даром что вы почти ровесники, разница всего в три года…

Всё сложилось как-то само собой. Ты учтиво поздоровался. Дождался его приветствия. Шагнул от дверей в глубь просторного кабинета. Он тоже сделал шаг навстречу. Ты извинился, что не прибран, четверо суток в пути, запылился, на сапогах грязь… Фельдъегерь гнал от Псковщины до Москвы без остановок. И даже здесь, перед аудиенцией, не дал хотя бы побриться, а прямо — в Кремль и сюда в Большой дворец.

Ты сделал ещё шаг. Поморщился от своей неловкости. «Всё ещё качает», — добавил, извиняясь, и зябко передёрнул плечами — в дороге продуло. Взгляд твой потянулся к огню. Это не ускользнуло от внимания императора. На твой безмолвный вопрос он кивнул и приглашающе повёл рукой. Ты прошёл к камину. Хотелось повернуться спиной, чтобы жаром обдало поясницу. Но встал вполоборота, оставляя место у просторного камина императору-великану.

Принесли кофий на подносе и булочки. Каминная доска оказалась для тебя высоковата. И хозяин велел поставить столик. Ты сделал несколько глотков и, почуяв, как от тепла внутреннего и внешнего тягостный сгусток в груди размякает, благодарно кивнул.

Теперь можно было начать разговор. О чём? Император не был дипломатом. Он был военным. Ходить вокруг да около не умел. Потому с солдатской прямотой спросил о главном: «Случись тебе оказаться в Петербурге 14 декабря, где бы ты был?» — «На площади, государь, — ответил ты, глядя снизу вверх, но не отводя глаз, — там, где были мои друзья. Вы — человек военный, для военного предать своих — навсегда потерять честь. А это смерти подобно». Прямой ответ на прямой вопрос удовлетворил императора. Недолго мешкая, он предложил тебе мировую, благо, у него было торжество — только что состоялась коронация.

На столе императора ты приметил знакомые корешки — это была «История Государства Российского» Карамзина. Прекрасный повод переменить тему. И ты им воспользовался. Император благоговел перед этим трудом и, само собой, перед его покойным автором. О чём и сказал, лаконично и твёрдо. Ты тоже молвил доброе слово, и было видно, что император оценил, как мягко и нежно ты говорил о своём старшем друге и наперснике. Тут вы были единомышленниками. То-то у обоих заблестели глаза, когда вы заговорили о предмете, словно вручили друг другу верительные грамоты. Даже, как бывает в разговоре, заторопились один перед другим, отмечая любимые места и стараясь донести их красоту и мощь до собеседника. Труд удивительный, говорил император. Ты кивал и соглашался: титанический труд. Отыскать по монастырям и книжным хранилищам летописи, инкунабулы, фолианты, писцовые книги, прочитать их, осмыслить, воплотить в тысячи страниц рукописи — такое под силу только незаурядной, волевой личности, которая твёрдо и неуклонно идёт к намеченной цели.

Так продолжалось некоторое время. Но ты обратил внимание, что император использует только превосходную степень, оценивая труд Карамзина. А ты привык оглядывать предмет со всех сторон, отмечая не только достоинства, но и недостатки. То, что уже второе столетие русская история, как сапог, перекраивается по немецкой колодке, тебе и твоим единомышленникам было понятно. И Карамзин тут внёс немалую лепту, заложив, по сути, канон. Так было угодно романовской династии, где в четвёртом правлении царила немецкая кровь. Новый император целиком соглашался с такой установкой, любуясь династическим зерцалом, в котором видел уже и себя. Напрямую сказать об искажении отечественной истории ты не мог. Но и соглашаться и безмолвствовать тебе не пристало. В двух-трёх выражениях ты мягко перевёл внимание державного собеседника на более далёкие времена, когда правила другая династия. Вспомнил славные победы Дмитрия Донского, Александра Невского… Потом процитировал Карамзина: «Великая часть Европы и Азии, именуемая ныне Россией, в умеренных её климатах была искони обитаема, но дикими в глубину невежества погружёнными народами, которые не ознаменовали бытия своего никакими собственными историческими памятниками».

Император поначалу насторожился, снова вытянулся во фрунт, пальцы заложив за полу мундира. Но чем дальше длилась твоя речь, тем, увлекаясь, он всё больше расслаблялся, пока не облокотился на каминную доску, подогнув колени, и едва не сравнялся с тобою в росте.

О чём ты говорил? О народе. Простые казаки, немногочисленная дружина Ермака вернула России утраченную некогда Сибирь. При этом действовали казаки не столько мечом, сколько крестом и природным разумом. Это ли не историческое деяние, достойное летописного памятника, а также бронзового изваяния? Новгородское вече, существовавшее ещё до крещения Руси, показало пример ярчайшей, превосходящей греческую, демократии, где во главе правления становились выходцы из простонародья, отличавшиеся природной смёткой, волей и справедливостью. А поморы якобы дикого Севера! Простые мужики ладили парусники — кочи да лодьи, на которых издревле, ещё до начала Московского княжества, ходили в Арктику, на Грумант, под самым Северным полюсом утверждая становища. Разве эти деяния не достойны исторической памяти?

Помянув поморов, ты тут же вспомнил Ломоносова, выходца из мужиков, ставшего академиком. На память процитировал начало ломоносовского трактата «О размножении и сохранении российского народа». В этой формуле — первостатейная задача государства на все времена. Это ты подчеркнул особо, глядя императору в глаза. А чтобы убедить, что доверительное и заботливое отношение власти к народу окупается сторицей, привёл примеры ближние: Дмитрия Пожарского и Козьму Минина, спасителей Отечества, князя и простолюдина; Суворова, за которым его пехотинцы шли в огонь и воду, штурмовали Чёртов мост и готовы были устремиться дьяволу в зубы; Кутузова, которому армия верила безоглядно, и наконец, пращура — императора Петра Алексеевича, который выискивал единомышленников не только из знати, но и из простых людей, обладающих природными, от Бога данными достоинствами.

Развернуть перед императором тот изначальный свиток, что открылся тебе на русском перепутье, ты не решился. Однако отказать себе в том, чтобы поделиться обретёнными знаниями, не мог. Сперва хотел поведать об исполинах и напомнить, что прообразы их появились в «Руслане и Людмиле» — голова великана, а ещё в «Сказке о царе Салтане…» — тридцать три богатыря. Да тут же осёк себя, решив, что это бахвальство, к тому же у тебя исполины — не злодеи. Потому перевёл на другое: напомнил о списке «Слова о полку Игореве», оригинал которого сгорел здесь, в белокаменной, во время наполеоновского нашествия. Император, небольшой знаток словесности, кивнул и почему-то вспомнил, что эту находку признал как раритет академик Шлёцер. Замечание это резануло твой слух. Один из врагов Ломоносова, доживший до глубокой старости, немец по происхождению, в начале этого века был жалован русским орденом Святого Владимира и дворянством. Ломоносов, верно, в гробу перевернулся. За какие заслуги? За то, что обворовал древние книжные хранилища и перековеркал историю Руси? Мигом вспомнился Павел Каверин, друг лицейской юности, лихой гусар: до войны 1812 года он слушал лекции в Гёттингенском университете, где в своё время преподавал Шлёцер, и своими глазами видел шкафы, набитые русскими раритетами. А то, что Шлёцер признал русскую находку, так невелика честь. За жалованный орден сказал одно, а потом всё равно гнул свою норманскую теорию. Но вступать в пояснения ты не стал. Перевёл внимание на письменность. На Руси писали на берёсте, в древних школах — на грифельных досках, а ещё использовали для словесности деревянные дощечки. Вот на таких было написано и «Слово…»

«О Бояне, соловью старого времени! А бы ты сия полки ущекотал, скача славию по мыслену древу…», — прочитал ты на память и тут же взялся пояснять: — О чем это «Скача славию по мыслену древу»? Боян был древний — незапамятных времён — певец, творил ещё до изобретения папируса, а потому, по тогдашнему обыкновению, писал на деревянных дощечках. И чтобы не вдаваться в долгие пояснения, ты сослался на древнего арабского историка Ибн-Эль-Недима, который оставил свидетельство о письменности русов. Письменность здесь, на русской земле, была развита задолго до Кирилла и Мефодия. Русские начертания есть на египетских пирамидах, есть в Азии и в Америке, да едва не на всех материках. Есть они на раритетах Древней Греции. О чём это свидетельствует? О том, что среди русичей было немало образованных, понятно, по тем временам, людей. А такие были востребованы во все эпохи. Есть множество свидетельств, что среди римской и греческой знати было немало русичей, кто своим умом и доблестью достиг жизненных высот.

Тут ты вновь возвратился к «Слову о полку Игореве», приведя слова о Бояне: «А бы ты сия полки ущекотал… рища в тропу Трояню». Как это понимать? Карамзин заключил, что слова «в тропу Трояню» (in via Trajani) означают в путь Траянов. Но, спрашивается, можно ли что-то воспеть в чей-то путь? Поют в лад кому-то, но не в путь. К тому же в оригинале говорится, что речь идёт о чём-то троянском, а не Траяновом. Да и дальнейший текст «Слова…» это повторяет: «вступила девою (здесь об обиде) на землю Трояню», то есть речь идёт об Илионе, другом имени Трои. Стало быть, в чём смысл обращения к Бояну, певцу древности? А в том, что если бы ты, Боян, воспел полки Игоревы, ты бы так же воспел их, как и войну Троянскую, т. е. теми же словесными образами и оборотами, тем же своим высоким языком. А поскольку самое величественное произведение о Трое «Илиада», то можно заключить, что «Илиаду» написал русич Боян, а не некий там Омир, неведомо где и когда родившийся.

Император в продолжении твоего долгого монолога безмолвствовал. Он был поражён не столько фактами, сколько твоими неукротимо-вдохновенными речами, и от всего этого явно устал. Ты это почувствовал и, по сути, на полуслове умолк. Но, может, это было и к лучшему. Потому что неизвестно, как он воспринял бы твоё умозаключение о Древней Греции и всём античном мире. Ведь то, что ты постиг на перепутье снежных дорог, тебя и самого поразило. Древняя Греция и Древняя Русь, оказывается, были сообщающимися сосудами. Более того, русичи и стояли у истоков этого царства-государства. Услышь такое государь, чего доброго, почёл бы тебя за сумасшедшего, а он, едва окончилась аудиенция, выйдя к вельможам, во всеуслышание заявил, что имел беседу с умнейшим человеком России.

Ты окончательно осознал своё назначение и старался сдерживать свои безумства. Но сердце подчас летело быстрее разума. Так произошло в тот год, когда ты отправился на Кавказ в действующую армию. На пути туда тебе был дан остерегающий знак — ты увидел гроб с телом убитого в Персии Грибоедова. Но не одумался. А достигнув передовых порядков, тут же ринулся в гущу боя. Могли ли отвести неминучую беду крылья твоего бедного ангела-хранителя? Не иначе Архангел Михаил, воевода небесных сил, оградил тебя от погибели.

То же было и через год, когда воля провидения затворила тебя в Болдине. Близилась пятая годовщина декабрьской смуты, грозившая напастями. И вышней волей была попущена холера, центр которой пал как раз на Поволжье. Сто дней ты обретался в карантине. Стремясь к невесте, норовил пересечь заставы, но тебя всякий раз возвращали обратно. На очередном таком перегоне ты почувствовал недомогание. Заключил, что, как ни берёгся, всё-таки заболел. По счастью, на ту пору на почтовой станции оказался один опытный человек. Не лекарь, но весьма осведомлённый в различных практических делах обрусевший немец, то ли преподаватель, то ли секретарь какого-то коммерческого училища. Он-то и развеял твои худшие опасения. Пощупав лоб и запястье, он заключил, что это не холера, а обыкновенная простуда. При этом выругался: «Доннер ветер!», тем пояснив, что попутчика где-то продуло. Мало того, он тут же и лечение назначил. Велел служке принести чаю. Из большого чайного бокала половину отлил, а долил в него золотистого гаванского рома. Тебе ничего не оставалось, как довериться этому человеку. Выпив пуншу, ты лёг, он укрыл тебя шинелью, а сверху накинул ещё одну. «Утро вечера мудренее», — с лёгким акцентом заключил он. И действительно. За ночь пропотев, ты в утрах встал совершенно бодрым. И на радостях по случаю счастливого выздоровления закатил пир, велев станционному смотрителю метать на стол всё, что есть в закромах. Вот тогда за пирушкой ты в знак доверительности и поведал немцу-попутчику свою тайну. Это было, по сути, то, что ты прежде открыл императору.

Аудиенция у императора принесла вольную. Тебе была дарована свобода и право жить в любом месте Российской империи. Ты не выбирал: Москва, Петербург и время от времени — деревня. Выбора по существу не было. Но знал бы ты, что тебе остаётся всего десять лет жизни, может, переменил бы эту череду, сделав центром помыслов сельскую вотчину.

Счастлив ли ты был, обладая Божественным даром первого поэта?

Счастлив ли ты был, обладая первой красавицей России?

Ты сам ответил на эти риторические вопросы к своему исходу:

Доктор Выжлецов сидел перед открытым шкафом. На верхней полке стояли папки с наиболее интересными случаями душевных заболеваний, а также образцы различного творчества больных. Здесь были рисунки путешествия на Марс, где преобладал красный цвет, их оставила знатная барышня, год назад покончившая с собой. Здесь покоились письма к Жанне д'Арк, деве-воительнице, от любви к которой скоротечно истаял пылкий юнкер. Здесь находились докладные записки в Сенат, как в промышленных целях использовать ледники Северного Кавказа — их оставил бывший чиновник, статский советник.

Доктор Выжлецов пребывал в задумчивости. Перед ним лежала рукопись. Стопку исписанных листов принёс фельдшер Ломанов — было это третьего дня — а ещё он доложил, что новый больной исчез.

— Как исчез? Куда исчез? — машинально переспросил доктор, глядя на листы, исписанные прекрасным каллиграфическим почерком.

— Не могу знать, — ответил фельдшер и, точно фокусник, вытащил из-за спины какой-то серый свёрток.

— Что это? — всё ещё пребывая в послеобеденной задумчивости, спросил доктор.

Фельдшер Ломанов, загадочно тараща глаза, развернул свёрток и двумя руками встряхнул его, как до того медбрат Гурий встряхивал смирительную рубаху. Это оказался тот самый наматрасник, в который был облачён странный пациент. На лице фельдшера плавала иезуитская улыбка. И этим встряхиванием, и этой улыбкой он словно говорил, что потворствование душевнобольным, игра с ними в душевность до добра не доводит.

Беглый осмотр башенки подтвердил: в помещении действительно никого не было. Вернувшись в кабинет, доктор Выжлецов демонстративно захлопнул дверь перед носом по-прежнему ухмылявшегося фельдшера Ломанова и сел за стол.

Рукопись пациента, который назвался Александровым, доктор прочитал, а прочитав, ещё больше озадачился. Он вновь поднялся в башенку. Не заходя внутрь, снова осмотрелся, на сей раз более внимательно. Кровать без матраца, намертво привинченная к полу, в дальнем углу от входа маленький откидной столик и такое же сиденье. Ничего здесь не напоминало о пребывании исчезнувшего пациента. Но… Тут взгляд доктора снова и будто невольно потянулся к столу. На поверхности стола близ стены лежало перо. Это было не то перо, какими обыкновенно писали в больничке — петушиные, реже гусиные огрызыши. Это было большое, белое и, чувствовалось, упругое перо, от которого — что становилось всё явственнее с наплывом сумерек — исходило слабое свечение. Доктор шагнул к окну, которое выходило во двор. Двое мальчишек, дети истопника и кухарки, обрадев оттепели, катали снеговика. Он медленно и чуть боком, держа в поле зрения стол, перешёл к противоположному окну, которое было обращено на пустырь. На подоконнике лежал снег. Слева темнел какой-то росчерк. Мелькнула догадка, и он даже покосился на стол, но тут же зябко передёрнул плечом и заключил, что это с кровли упала сосулька. Потом перевёл взгляд на забор, редко утыканный гвоздями. В прогале меж двумя штырями снег был сбит. Птица, наверное, голубь или воробей, решил доктор, не пожелав продолжать обследование, да просто, видимо, ветром сдуло.

Три дня доктор Выжлецов пребывал в задумчивости. Надо было принимать решенье. Он заварил свежего цейлонского чаю и тяжело уставился на рукопись. Как с нею поступить? Отправить адресату, то есть В. А. Жуковскому, воспитателю наследника престола, или передоверить это настоятелю Святогорского монастыря отцу Геннадию, под опекой которого находится больничка?

Чай был выпит. Решение принято. Доктор сделал так. Рукопись сложил в обычную папку, в каких хранились скорбные листы — истории болезни. Скрепил её бечёвкой со старыми папками, которые лежали на верхней полке шкафа. Запихал этот тючок на самый низ, а потом, пораскинув ещё, задвинул во второй ряд.

Доктор рассудил здраво. Передать эти листы по назначению или даже через посредника, описав, откуда и при каких обстоятельствах они взялись, — значит, подвергнуться риску. Ведь при известном раскладе тебя самого могут принять за сумасшедшего, и тогда ты не просто лишишься казённой оплачиваемой должности — чего доброго, сам угодишь в эту богадельню. А чтобы уж совсем избавиться от наваждения, доктор раскрыл журнал приёма больных, самолично извлёк злосчастную страницу с именем исчезнувшего странника, а нумерацию последующих поменял. С глаз долой — из сердца вон, говорят в народе.

Единственно, о чём ещё подумал доктор, надо как-то поощрить фельдшера Ломанова, чтобы он помалкивал об этом происшествии. А медбрат Гурий — сила есть, ума не надо — давно уже сам всё забыл.

Звали его Коля-Бесамомуча, иногда Коля-Муча, но чаще всего Коля-Беса. Эта кликуха прилепилась к нему году в 1950-м, когда знойное танго, вылетевшее из перегрето-хмельной бутыли под названием Аргентина, покружившись над планетой, долетело даже до Сибири.

«Беса-ме-е-е, — блеял Коля своим ополовиненным от зубов ртом, — бесамо-му-у-ча-а…» Дальше слов он не знал и концовку припева восполнял речитативом, мыча «ла-ла-ла» или «зу-зу-зу» в зависимости от настроения. А настроение зэка зависит от объёма дневной пайки и, само собой, от того, где он нынче мантулит — на лесосеке с лучком-ширкалкой, на нижнем складе с багром да аншпугом либо на пилораме.

Это была не первая Колина ходка. По первой, когда зубы были целы, он попал перед самой войной и объяснял её просто: «по малолетке» или «по дурику». При этом в детали не вдавался. Да и то: чего там числилось-то тогда за ним — спёр с прилавка горсть липких «подушечек» или пачку папирос «Сафо» — он и сам уже толком не помнил. Дали Коле тогда три года, учитывая чистосердечное раскаяние, возраст да улыбку ещё застенчивую, украшенную крупными, как рафинад, зубами. В процессе отсидки «за характер» ему добавили ещё три — тогда ведь с этим было просто: что там год-два, коли в большинстве «дел» счёт шёл на десятки, а то и «двадцать пять и по рогам». Страна советов ни в чём не знала предела, во всём держала «размаха шаги саженьи», даром что от тех шагов штаны трещали и задница голая сверкала.

Шёл 1943 год. Завершилась Курская битва. Красная Армия переходила в наступление. Однако разворачивалось оно тяжело: немец дрался яростно, здесь и там возникали мощные очаги сопротивления. Кого бросать на прорыв? Ясно дело — штрафников. Но где их взять? Под Курском полегли многие штурмовые роты. Фронтовые резервы проштрафившихся исчерпаны. А мешкать нельзя — враг закрепляется. И тогда по команде сверху пошёл запрос в исправительные лагеря: сидельцев, у кого не тяжкие статьи, — срочно в пополнение.

Дошла очередь до Коли. «На волю хочешь?» — «А то…» — «Тогда пиши…» Все писали: «Смыть свой позор…» Так написал и Коля, а слово «кровью» подчеркнул. Обращение Колино приняли — парень он был жилистый, хоть и отощавший на лагерной баланде. И отправили его прямоходом на передок.

Отдельная штрафная рота, в которую попал Коля, была напрочь выкошена под Орлом и по осени начала формироваться вновь. Новичка определили в пулемётный взвод, поставив вторым номером к пулемёту «максим». Тут-то его и приметил лейтенант Шелест, командир разведвзвода. Уж больно ловко Коля набивал патронами пулемётную ленту — так и сыпал, так и сыпал. «Где наловчился так?» — полюбопытствовал лейтенант, склонив над Колей свою фартовую кубаночку. «Маслята-то? — Коля широко улыбнулся, показав весь набор ещё крепких, как рафинад, зубов. — А там…» — и мотнул лопоухой стриженной наголо головой. Где «там», лейтенанту, служившему в штрафном подразделении, объяснять было не надо. Бывший детдомовец, он насмотрелся и приютских блатарьков, и лагерных ухарей и, конечно, знал что к чему: там — это где, рубясь в «очко», «стос» или «буру», сутками напролёт тасуют колоду и сдают карты.

Взвод разведки ещё только сбивался-собирался, бойцы не обвыклись, не освоились, не обрели ещё самых необходимых навыков, а сверху уже поступил приказ совершить рейд во вражеский тыл. Целью вылазки был железнодорожный пакгауз, расположенный на разъезде в тридцати километрах от линии фронта. Там, по оперативным данным, базируются мехмастерские танкового дивизиона. Предстояло разведать, какой матчастью располагает ремонтно-восстановительная база, каков состав ремонтной команды, её производительность, на основании этого определить резервы панцерсоединения, а уж после, если удастся, объект уничтожить.

В рейд, кроме лейтенанта и Коли, отправились ещё пятеро: бывший старшина, мужик лет сорока, который попал в штрафбат за то, что менял «шило» на «мыло», то есть спирт на сало, заначивая «наркомовскую норму»; узкоплечий боец неопределённого возраста, как потом выяснилось, бывший «форточник» по кличке Сверчок; двое братанов-самострельщиков, которые по малолетке избежали трибунала, им ещё не было восемнадцати, — Фока и Фома, а ещё крепкий, широкоплечий, краснощёкий мужик по фамилии Лупандин — из дезертиров.

Линию фронта группа разведчиков пересекла на рассвете, проскользнув ужом по сухому болотцу. Всё прошло гладко — их не обнаружили. И уже выровняв дыхалку, разведчики устремились в глубь леса.

На первом же привале к Коле подсел Лупандин.

— Слышь, керя, — устроив «шмайссер» меж коленей, просипел он, — ты, толкут, с кича, — рот этак прикрыл, будто щетину под носом теребит.

Коля мыкнул. Лупандин помолчал, потом наклонив голову, будто ягодник оглядывает, предложил «рвать когти». Ежели ты блатарь, чего тут пухнуть? Дырку в тулове зарабатывать? А там, — он, понятно, имел в виду чужую сторону, — можно не худо обустроиться. Как? Да просто. Со стволами и камешков, и золотишка можно надыбать. А хапанув рыжавья — махнуть дальше в тёплые края, где не стреляют, где полно марух и птички чирикают. Коля на это опять мыкнул, вроде как соглашаясь, но в то же время и выражая опаску: а ну как не выгорит?

— Не киксую, керя, — заверил Лупандин. — Держись коцаного, — и, слегка повернувшись, подмигнул. Глаз, заметил Коля, у него мутный и такой же ржавый, как вода в застоялой лесной глазнице.

Чуть передохнув, отряд двинулся дальше. Впереди старшина, за ним лейтенант, дальше Фока, потом Сверчок, следом другой из братанов, потом Лупандин, а завершал цепочку Коля — почему-то именно его командир назначил замыкающим.

Путь отряда пролегал через глухомань, по едва заметным звериным стёжкам. Всякий шорох, треск сучка настораживали, разведчики замирали, тая дыхание, прислушивались и только по отмашке лейтенанта устремлялись дальше.

Шли след в след, молча и зыркая по сторонам. Коля не спускал с Лупандина глаз, даже перестал поглядывать назад, как наставлял лейтенант. Всё своё внимание он сосредоточил на спине впереди идущего, на его согнутых в локте руках.

Лейтенант стал чаще брать в руки планшетку, поводить компасом да бросать взгляд на часы. Красный верх его кубанки обращался то кругом, то овалом, а то совсем исчезал из поля зрения при очередном повороте головы. Сам же командир, чернобровый и смуглявый, всё больше бледнел, словно пацан перед дракой. По его сосредоточенному лицу становилось ясно, что цель близка.

Наконец впереди забрезжило, сквозь ельник и сосняк появились просветы. До опушки, где находился разъезд, оставалось совсем немного. Вот тут-то всё и произошло.

Цепочка разведчиков внезапно разомкнулась. Случилось это для передних незаметно, увидел только Коля. А разрыв в цепи произошёл между Фомой и Лупандиным. Лупандин, завидев просветы, слегка замешкался и не просто остановился, а наклонился, как бы оправляя обмотки. За эти мгновения голова отряда заметно отдалилась. Алый верх лейтенантской кубанки превратился в лепесток мака. А Лупандин с Колей остались на месте.

Дальше было так. Не спеша выпрямляясь, Лупандин сорвал с ремня противотанковую РПГ-43. Когда он распрямился во весь рост, рука с гранатой взметнулась ввысь. То и другое произошло одновременно. Взрыв был неминуем. Он разорвал бы впереди идущих в клочки. Но вместо взрыва раздался сдавленный хрип.

Что такое? Что случилось? Лейтенант и ушедшие вперёд бойцы разом обернулись. А обернувшись, кинулись назад. У Колиных ног на коленях стоял, ломко свесив голову, дюжий Лупандин. В спине его под левой лопаткой торчала «финка», добросовестно загнанная по самую рукоятку. Правая рука предателя была задрана вверх, а Коля, не давая разомкнуться его пальцам, уже разорвал зубами индивидуальный пакет и деловито перетягивал бинтом кулак и зажатую в нём рукоятку взведённой гранаты.

Из рейда отряд Шелеста вернулся всемером, как и уходил. Только вместо Лупандина в цепочке плёлся унтер-офицер, которого они выдернули из пылающей ремонтной базы. «Язык» от мазутной копоти был до того чёрен, — черней своего танкистского комбинезона, — что ротные остряки тут же окрестили его «дядей Томом».

«Задание командования выполнено на сто с хвостиком» — так передавал оценку начальства лейтенант Шелест, благодаря бойцов за службу. А Коле, уже наедине, сказал, что будет добиваться снятия с него судимости. Основания для такого решения, по мнению взводного, были, притом не маленькие. Именно Коля обеспечил удачу рейда, обезвредив предателя, а потом отлично проявил себя при уничтожении мехбазы. А тут ещё выяснилось — Шелесту о том по секрету сказал особист, — что Лупандин, судя по оперативке, был немецким шпионом, который возвращался за линию фронта. Короче, взводный стал незамедлительно писать докладные и рапорты, дабы освободить своего подчинённого от позорной статьи… И комбату писал, и в штаб полка. Да только всё оказалось тщетно.

Крови нет — кровью позор обещал смыть! — а на нет и суда нет, то бишь пересуда. Только после кровянки. Ну и что, что кровянкой в штрафбате не обходятся, чаще кранты бывают — зато после уже без всякого пересуда боец отправится прямо в рай пред светлые очи ключника Петра. Это так объяснял лейтенанту усталый и древний, как, кажется, сам Пётр, замполит. А объяснив, обещал, что специально ради него, взводного, впишет самолично имя Коли в представление на медаль.

Достучаться до совести отцов-командиров взводному не удалось. Тогда, чтобы уберечь Колю от их дуроломства, — ведь они, не моргнув глазом, когда надо и не надо бросают штрафников на пулемёты, лейтенант сделал Колю своим ординарцем и ни на шаг не отпускал от себя. Мало того, Шелест делился с Колей своим офицерским доппайком, половиня всё поровну. А чтобы повысить ценность Коли как бойца, стал самолично учить его минному делу.

— Вот это, — наставлял он, берясь за фанерный пенал. — Ящичная мина деревянная, ЯМД-5.

— Почему «пять»? — уточнял Коля.

— Пять кило…

— Ишь ты, гробик! — уважительно тянул Коля, но от усмешки — ведь пацан! — удержаться не мог: — Гробик для Тобика.

Тарельчатую противотанковую, на которой стояло три взрывателя, Коля обозвал трипперкой. Помзы — немецкие противопехотные осколочные мины, которые выставлялись на колышках и походили на грибы, с легкой руки Коли разведчики стали звать поганками. Прыгающие шпренгельные все звали лягушками, а Коля только жабами.

По вечерам в землянке или сидя у лесного костерка в стороне от передовой лейтенант рассказывал о детдоме. Картины рисовались до того красивые, что Коля заслушивался. Побудка по горну, зарядка коллективная, потом учёба, работа в мастерских, а по вечерам — костры и задушевные песни.

«Взвейтесь кострами…» — дирижировал лейтенант сам себе и будто сам себе что-то доказывал. Глаза его лихорадочно блестели, словно в них металось не просто пламя тех далёких костров, а пожар мировой революции. Скоро, сулил лейтенант, наступит такая жизнь, когда во всём мире не будет ни бедных, ни богатых, а как у нас, будет справедливость. Все будут жить сытно, в достатке и радости, а ещё работать, учиться, летать по выходным на Луну и на Марс. Но пока надо добить фашистов, а для этого осваивать военное дело настоящим образом. Это взводный подводил к тому, чтобы ещё раз оценить, насколько Коля усвоил последний урок.

Коля отзывался охотно. Он подробно и точно рассказывал об устройстве минного поля «шнуром», о настройке на боевой взвод фугасов, о том, как надо ставить тросы растяжки, которые уже машинально называл по-своему резинкой от трусов. Юное, не слишком ещё засорённое сознание Коли легко впитывало все военные премудрости. Но главная причина этой прилежности заключалась не в материале, который он усваивал, а в том, кто этот материал преподносил — в лейтенанте Шелесте. Коля почувствовал к Шелесту доверие. Сиротское детство и лагерная юность настудили его сердце. Встретив лейтенанта, он будто обрёл родную кровь, долгожданного старшего брата, и сердце его, до конца не охладевшее, от этой сродной крови ожило и раскрылось. Коля без утайки рассказал о себе. Как в 1937-м арестовали отца, как мать слегла и больше не встала, как его шпыняли и не пускали к себе родичи, остерегаясь, что и на них падёт несчастье. И о бродяжничестве своём, и о голодухе, и о кражах…

По-мальчишески гордый и независимый, Коля готов был принять от Шелеста и порицание, и осуждение, и, может, даже снисходительно-презрительную насмешку, на которую, по его представлениям, старший брат имел право. Но лейтенант ни жестом, ни взглядом, ни словом не осудил его. Он только кивал да крутил в руках кубанку, поворачивал её то алым верхом, то чёрным исподом, словно ворошил уголья костра.

Как-то в ноябре, возвращаясь из ближних немецких тылов, группа разведчиков напоролась на моторизованный патруль. Двое бойцов были скошены наповал. Уцелели Шелест и Коля. «Туда!» — махнул лейтенант и нырнул в балку. Выемка была узкая и длинная, она вела в сторону от передка, но зато позволила оторваться от погони. Вынырнув в тупике балки наверх, разведчики осмотрелись. Слева открылся перелесок, до него оставался один хороший бросок. Но как это сделать? Мотоциклисты с пулемётами остались позади, да от охоты явно не отказались, выжидаючи на кромке балки. Куда денется мышка, если кошка караулит возле норки? Так оно и вышло. Едва разведчики выбрались наверх, как снова попали под сокрушительный огонь. Хорошо ещё местность тут оказалась бугристая. Прячась в её складках, Шелест с Колей мало-помалу уходили от опасного места.

До перелеска, до редких, но всё же спасительных ёлок и сосен было уже совсем недалеко, когда лейтенант что-то крикнул и, пригибаясь, кинулся назад. «Куда?» — заорал Коля. Лейтенант, не оглядываясь, хлопнул по голове и только тут Коля заметил, что на нём нет кубанки. Ситуация обострилась. На беду, немцы решили продолжить погоню в пешем строю: экипаж одного из двух мотоциклов снял со станины тупорылый «МГ», пересёк балку и кинулся наперерез. Что оставалось Коле? Весь огонь принять на себя — ничего другого. Меж тем патроны кончались, он стрелял короткими очередями. Зато немцы лупили из двух стволов — пулемёта и автомата, — не экономя, и всё ближе подбирались к Коле. Лейтенант появился внезапно, как и исчез. Причём там, где его не ожидали ни Коля, ни немцы, явно потерявшие бдительность. Вынырнув из балки в тылу у спешившихся охотников, лейтенант кинул гранату и тут же дал очередь из ППШ. Пулемётчика он расчётливо сразил пулями, дабы не попортить «МГ», а автоматчика осколками. Экипаж оставшегося за балкой мотоцикла всё это время не стрелял, остерегаясь зацепить своих. Что произошло на острие погони, немцы сообразили не сразу. Этих мгновений лейтенанту хватило, чтобы кинуться к пулемёту и повернуть ствол в противоположную сторону. Дальний пулемётчик был сражён первой же очередью, водитель мотоцикла оказался проворнее, он успел давануть на газ и вырваться из-под огня. Лейтенант, не мешкая, бросился к Коле: «Цел?» Тот кивнул и зыркнул на кубанку. «Нашёл!» — оскалился лейтенант и, дабы больше не слетала, хлопнув по верху, нахлобучил по самую переносицу. Тут раздалась автоматная очередь — это, очухавшись, затеял пальбу уцелевший немец. Что было делать? Ответили в два ствола, хлестанув огненными веерами из последних патронов, и что оставалось духу пустились к спасительному перелеску.

В пылу боя Коля ничего не почувствовал, но, когда они добрались до своих, обнаружилось, что его всё-таки зацепило. Одна пуля ободрала предплечье, другая царапнула по рёбрам. Это произошло, видимо, когда он отбивался в одиночку. От потери крови кружилась голова, ноги подгибались. Однако ни словом, ни жестом Коля не упрекнул взводного. Лейтенант сам повинился перед ним, перебинтовывая раны. А потом, уже ночью, когда не спалось, когда ворочались, всё ещё остывая от погони, он и поведал о кубанке.

Жил-был в селе под Армавиром лихой хлопец. Звали кубанца Фрол. В 1916-м, когда пришёл срок, забрали его на войну. Сначала служил в пластунской сотне, потом в кавалерии. Воевал знатно, два Георгия заслужил. Потом революция, гражданская война. Очутился Фрол в Красной Армии. Сначала у Думенко, потом у Будённого. В 1919 году командовал сотней. Раз проходил полк через одно тамбовское село. Видит Фрол — дивчина. Коса русая, глаза васильковые… И она засмотрелась на бравого командира: белозубый, из-под кубанки чуб вороной… «Сидай, красавица!» — манит он. Та, недолго мешкая, прыг в седло. Мать от хаты: «Куда? Опомнись, Любка!» А она махнула косынкой — и поминай, мама, как звали… Всю войну Фрол и Любава были вместе. Когда казака ранило, она осталась с ним в госпитале и выхаживала, пока не встал. После излечения Фрола направили в армию Тухачевского. За ним, как дратва за шилом, — и Любава. Полтавщина, Витебщина, Львовщина — куда только их не бросало. А в 1921-м кинули части Тухачевского на подавление антоновского мятежа. Вот уж где наревелась Люба — ведь по родным местам шли, огнём выжигая. Чудом успела предупредить мать, та укрылась. А село спалили, перед тем пустив газы, у людей глаза вылезали из глазниц… В 1922-м Фрол уже командовал полком, ему сулили блестящее будущее, собирались отправить на учёбу в военную академию. Но летом того же года его и Любаву зверски зарубили. Стряслось это в их собственном доме. Убийца оставил записку, написанную кровью: «За моих сродников. Тамбовский волк». Но младенца тот «волк» не тронул, хотя зыбка висела на виду.

Эту историю младший лейтенант Шелест услышал перед отправкой на фронт. Успел на сутки заскочить к бабке, которая, как родственница красного командира, доживала свой век в интернате под Орехово-Зуевом. Она-то, чуя, что уже более не свидеться с внуком, и выложила всё начистоту. Прежде говорила, что родители погибли в Туркестане, гоняясь за басмачами. Даже намекала, что кино «Тринадцать» — это про них. Но теперь достала из сундучка кубанку да всё и выложила: «Душегуб тот не тронул тебя. Увидел шапку-то и не тронул. Она в твоей люльке лежала. Вот этот крест, — старуха огладила белое перекрестье на алом верхе, — чую, и остановил его».

Шелест склонил, как велела старая, голову, и она собственноручно надела на него отцову кубанку. «Это твой оберег, — заключила бабка своё напутствие. — Носи и не сымай. Христом Богом молю». — И перекрестила внука.

История, рассказанная шёпотом в потёмках большой землянки, до того разволновала Колю, что он долго ещё вздыхал, ворочался, не в силах отрешиться от нахлынувших чувств, а ещё, конечно, боли. Усталость всё же сморила — Коля забылся. Однако, видимо, ненадолго. Очнулся он от непривычных звуков. Дальний артиллерийский гул, рокот мимоходных бомбовозов — это всё Колю не тревожило, он уже привык к таким помехам, и, ежели спал, то не просыпался. А тут всхлипы и тихий плач — эти звуки, точно вода, просочились в сознание, вот Коля и очнулся. Они спали с лейтенантом бок о бок, укрывшись шинелями. Понять, кого корёжит злая память, не составило труда — лейтенанта. Не столько, может быть, звуки, сколько судороги его тела нарушили Колино забытьё. Но что в таких случаях надо делать, Коля не представлял. Лейтенант не ребёнок, который ждёт утешения, не девчонка, которую пожалей — она и присмиреет. Вздохнул Коля, поморщился, выдавив закипающие в глазах ответные слёзы, да только плотнее вжал свои лопатки в спину лейтенанта.

Вместе с Шелестом, ставшим уже старшим лейтенантом, Коля провоевал почти год. И медалей нахватал, и почётных грамот, и судимость под конец этого срока с него сняли, а главное — благодаря Богу и Шелесту Коля избежал серьёзных ранений и увечий. Так, вместе, где по-пластунски, где катом-бегом они и приближались к победе. Да на исходе лета 1944-го стряслась беда.

Было это в Польше под Сувалками. Совершая рейд по ближним немецким тылам, Шелест с Колей вышли на один из хуторов. Крестьянское семейство — хозяин и двое сыновей с жёнами — встретило их радушно. Доверившись этим приветливым людям, смертельно уставшие разведчики решили маленько передохнуть. И просчитались. Семейка оказалась связниками АК — Армии Крайовой. Хозяин тотчас же послал гонца — одну из снох. Подмога из АКовского отряда долго не приходила. Остерегаясь, что добыча уйдёт, поляки сами решили скрутить русских…

Если бы старлей с Колей попали в руки АКовцев, с них живьём содрали бы кожу, до того люто те ненавидели москалей. Но тут неожиданно на хутор нагрянул разъезд фельджандармерии, который шёл по следам диверсантов, и полякам ничего не оставалось, как передать русских немцам.

Шелест к той поре уже истёк кровью — выхватив наган, он успел укокошить хозяина, но сам получил вилами в грудь. А Коля был только оглушён. Чумового, истерзанного, его потащили к грузовику. Фельдфебель заметил в руках хозяйского сына кубанку — она, видать, глянулась польскому куркулю, и он уже прибрал её к рукам.

— Kazaken? — пролаял немец. Вырвав добычу из рук поляка, он поспешил к Коле и, прежде чем того кинули в фургон, нахлобучил кубанку ему на голову. Теперь пленный приобрёл товарный вид — за диверсанта, к тому же казака, могли дать железный крест, а то и недельный отпуск в фатерлянд.

Получил ли фельдфебель чаемую награду — история умалчивает. Но Колю, несмотря на безысходность его положения, судьба в дальнейшем всё же миловала. Началось с того, что эшелон с пленными неожиданно развернули. Вместо Люблина, близ которого находился Майданек — гигантский комбинат по утилизации человеческой массы, его направили на балтийское побережье, в Данциг, где существовал обычный рабочий лагерь. Правда, Коля, как и его спутники, о том не ведал. Он только после, сопоставляя факты, стал догадываться, что ему и впрямь повезло.

В себя Коля пришёл нескоро. А когда всё же очухался, то был и не рад, что стал что-то соображать. Сокрушённо вспоминая, как глупо они со взводным влипли, он то и дело скрипел зубами, которых после побоев-допросов стало намного меньше. Ведь предупреждали же отцы-командиры, старшие начальники, что нельзя доверяться полякам. Гоголя устами Тараса Бульбы для убедительности цитировали. «Что, сынку, — мычал про себя Коля, мотая, как старый сичевик головой, только что без оселедца, — помогли тебе твои ляхи?» А ещё кстати и некстати вспоминал, что, кинувшись на сено в клуне «клятых ляхов», Шелест обронил кубанку. «Забыл про наказ бабки — вот и попух», — качал головой Коля. Сам же он с командирской кубанкой с тех пор не расставался. А чтобы она не бросалась в глаза, не соблазняла любителей дармовщинки, вывалял кубанку в грязи.

Узники рабочего лагеря занимались расчисткой портовых пирсов, которые постоянно подвергались бомбардировкам. Формы арестантской здесь не носили, военнопленные ходили в чём попало, точнее попал. А обновами разживались, снимая одёжку с околевших или угодивших под пулю конвоира. И поскольку мёрло народу много, одёжка, хоть драная и задрипанная, тут не переводилась.

Колю Бог миловал. В немецкой неволе он пробыл всего четыре месяца — лагерь геройским броском освободили советские танкисты. Правда, многих узников эсэсовцы успели пострелять, кося рванувших навстречу долгожданной свободе перекрёстным огнём. Но Коле и тут повезло. Вспомнив один из уроков друга старлея, что в любой самой безнадёжной ситуации главное — это не метушиться, он прихлопнул кубаночку и от смертоносных жал укрылся за трупами. Что ещё его поразило, так собственное хладнокровие. Он вдруг поймал себя на мысли, что прислушивается к звукам пуль. В живое они попадают беззвучно, а тут — с каким-то чвяканьем.

Уцелевших узников собрали в один барак, назвав его фильтрационным — так постановил капитан-особист, прибывший в Данциг следом за передовыми частями. Иных, кто были покрепче, через день-другой направляли в боевые подразделения, которые поредели в ходе прорыва, других — в ближайшие тылы на усиленное медсанбатовское питание, дабы привести их в телесную норму. Третьих задерживали «до особого», не поясняя, что за этим словом таится.

В ожидании участи Коля не смыкал ночами глаз. Он рвался в бой, даром что отощал и крепко ослаб. Ненависть, клокотавшая в груди, была сильнее немощи. Он жаждал поквитаться, отомстить за павших товарищей, а главное — за Шелеста, своего командира и друга. Но скоро сказка сказывается, да не скоро «Дело» закрывается. Такая присказка была у капитана Лихих. Любым эмоциям особист предпочитал документы. Есть документ — шагай довоёвывай, а нет — сиди и не рыпайся.

Долго ли коротко, ответ на запрос СМЕРШа пришёл. Однако ничего утешительного для Коли в нём не оказалось. Штаб полка в начале зимы накрыло авиабомбой, архив сгорел. Многих сослуживцев с той поры покосило, а кто уцелел — перебросили в другие части…

— Ну, — пробурчал особист, уставившись на Колю, — что прикажешь с тобой делать?

Левый глаз капитана был постоянно прищурен, даже когда он не курил, отчего казалось, что особист постоянно держит тебя на прицеле. Глядя в его правый зрак, который был неестественно выпучен, Коля поёжился и обречённо пожал плечами.

Он ничего не утаивал, честно расписал всю свою невеликую биографию — и про отсидку, и про штрафбат, и про то, как служил под командой товарища старшего лейтенанта Шелеста, и какие заслужил награды, и про снятие судимости… Да что толку! Документов-то нет. А нет документов — нет и веры. Тем более бывшему военнопленному, бывшему сидельцу и штрафнику. В немецких лагерях не многие выживают, да и в штрафбате уцелевших не бывает, а тут всего-навсего какие-то царапины.

Нельзя утверждать, что капитан Лихих относился к штрафникам как к человеческому отребью, нет. Иные из проштрафившихся — вести доходили — неплохо воюют и даже геройствуют. Но тут был тот случай, который называется «серединка на половинку». Судьбу Коли могла решить какая-то мелочь. И она появилась. Это была характеристика из лагеря, где Коля мотал свой юношеский срок. В ней значилось всякое: и нарушения режима, и неповиновение, и карцеры… Вот это и решило Колину участь.

Из немецкого лагеря, точнее уже фильтрационного блока, Колю прямой наводкой наладили в лагерь советский. Он находился под Тайшетом. И дали ему ни много ни мало — аж 8 лет, по два года за каждый месяц плена. Такая вот арифметика сплюсовалась.

Поглядев после объявления приговора на свою кубаночку, Коля собрался её выбросить, тоска схватила за горло — страсть, да вдруг призадумался. А ведь что-то оберегало доселе его: и от Майданека — лагеря смерти отвело, и от штыков конвоиров спасло, и от осколков бомб, что сыпались на причалы, и от пулемётов эсэсовцев… А ну как всё-таки кубаночка, этот крест на ней, что прикрыт земляной коростой! Восемь годиков, конечно, много — и так много, и этак, особенно когда тебе всего-то двадцать. А с другой стороны — терпимо, ведь тебе всего двадцать и житейский резерв пока есть. К тому же вспомнился Шелест. Стыдно стало Коле за свою слабину. Побратим погиб. Теперь надо жить за двоих. Так Коля заключил и, нахлобучив на стриженую голову кубаночку, отправился отбывать новый срок.

Время в неволе идёт медленно, как и в детстве. Только в детстве, если оно нормальное, много радости и тепла, а солнечное лето кажется бесконечным праздником. В неволе же одни неповоротливо-медленные, как слоны, и такие же серые, как слоны, будни.

Выпавший срок Коля отмотал от звонка до звонка плюс полгода в общей сложности карцера — никак поначалу не мог примириться с приговором, то и дело залетая в кондей. Ежели бы Коля прислонился к уголовке, положение его сидельское могло поправиться — блатата, как и до войны, жила в зоне хоть и не припеваючи, но у пня с лучком не горбатилась, от голода не пухла. Но Коля не перешёл на ту сторону. Для него это было равносильно предательству. Предать Шелеста, своего наречённого брата? Нет! Он остался среди фраеров или мужиков, как работающий лагерный люд называли урки. Так мужиком, корячась да горбясь, терпя унижения, зуботычины и голод, он и отмантулил неведомо за что назначенный срок.

Из лагеря Коля освободился через полгода после смерти Сталина, точнее, в день рождения вождя — 21 декабря. Вышел, потеряв остатки былого «рафинада», а обрёл музыкальную кликуху, которую без конца цедил сквозь бреши во рту, а потом, уже на воле, — через железные фиксы.

Коле было без малого тридцать. Жизнь предстояло начинать с нуля. Встал вопрос, куда податься и что делать. Пораскинул Коля мозгами и решил далеко от «насиженных» мест не удаляться. Тут, под Тайшетом, затевалась большая стройка, требовались рабочие руки — вот он и остался, тем паче дело предлагалось знакомое: взрывные работы. «Аммонал — он и в Африке аммонал, — рассуждал Коля. — Что под немецкую задницу пристроить, что под гранитную скалу — однофуйственно!» Единственная разница заключалась в том, что в тайге, в отличие от фронта, не надо дурить врага, устраивая ему всевозможные ловушки навроде «шахматок», чтобы поставить «мат». Бей шурфы, — бурки по-лагерному, — закладывай заряд, оттягивай взрывную машинку и рви. Делов-то…

С первых сибирских зарплат Коля завёл себе овчинный полушубочек, меховые верхонки, белые бурки и белый шёлковый шарфик. Но прежде отмыл-отчистил свою фартовую кубаночку: верх её вновь закраснел, как низкое зимнее солнышко, а шёлком шитый крест, обращённый в зенит, забелел.

Красавцем, понятно дело, Коля не был — война да лагеря потрепали мужика, но женихом в округе слыл не из последних. Сбитая набекрень кубаночка, из-под которой, что гроздь, свисает русый чуб, лёгкая, упругая походка жигана и разведчика, посвист «Бесамемучо», словно невидимая спица, на которую нанизываются колечки папиросного дыма — Коля вскружил голову не одной девке, причём не только на трассе, на которой трудился, но и в лесопункте, и в ближних сёлах-деревнях. Полгода он провёл в интенсивном поиске, перебирая девиц, как баянные кнопочки. А выбор сделал для всех неожиданный, остановившись не на самой яркой да видной. «С лица воду не пить», — заключил Коля. Глафира была сиротой, дивчина сибирская, широкая в кости, крепкая, работала на трассе учётчицей. А лицом была добрая. Вот этим и глянулась Коле.

Минул год. В молодом семействе наметилось потомство. Незадолго до родов Коля пристроил Глашу к одной одинокой женщине, что жила в просторном пятистенке на лесном кордоне. Не в балке же младеню на свет выводить. А та женщина, Евстолия Ниловна, и рада была. В войну потеряла всех родных — и мужа, и троих сыновей, вековала в одиночку. А тут — живая душа, да к тому же не одна.

Родила Глаша на излёте лета. Девочку назвали Степанидой — так, поминая мать, пожелала Глаша. А Коля и не возражал. Стеша — так Стеша, хотя лучше бы парень…

На ту пору у Коли выпал отпуск. Мелькала мыслишка съездить куда-нибудь на юга, погреться на солнышке — он ведь никогда не бывал на море, да и Глаше с дочуркой было бы на пользу. Но подумали-подумали, пригласив на совет Евстолию Ниловну, и решили воздержаться. Ехать долго, с пересадками — неделю, в дорогах маета, ребёнок маленький, мало ли что. А недостаток витаминов решили восполнить козьим молоком, благо, у Евстолии Ниловны и коза удоистая имелась на примете.

С отпускных Коля накупил женщинам гостинцев: Глаше — платье крепдешиновое в меленький горошек, дочурке — ленточек да пупсиков, а Евстолии Ниловне — шаль оренбургскую. Была у Коли одна мечта: хотел он справить охотничье ружье — одноствольную «тозовку». Худо ли попотчевать свежатинкой кормящую мать, особенно белым мяском ряба! С этой целью Коля специально ездил в ближний райцентр. Но в милиции, куда он обратился за разрешением, заявили, что, как недавнему сидельцу, оружие, даже гладкоствольное, ему не положено.

— Во гады! — горячился Коля, вернувшись на кордон. — Аммонал дак ничего, доверять можно, а пукалку дробовую — опасно! — и так скрипел зубами, словно опять встретился с особистом.

Тут из запечья вышла Евстолия Ниловна. В руках она держала двустволку. Три сыновние ружья она, по требованию властей, сдала ещё в войну, а это, мужнино, с царскими орёликами на цевье, и запасы к нему пороховые всё же припрятала.

На охоту Коля наладился в сторону от трассы, чтобы не попасть кому на глаза: увидят ружьё — не ровен час дойдёт куда не надо, могут и Ниловну затаскать.

Убрёл Коля далеко. Из-за череды лесистых урманов не доносилось ни звука, хотя на трёхкилометровом участке трассы в эту пору вовсю шли взрывные работы, и взрывы ухали день и ночь, точно на фронте в канун наступления.

Звериный дух охотник почувствовал верхним чутьём. Скинув с плеча двустволку, заменил патроны с «бекасинником» на пару с «жаканами» и, взведя курки, двинулся дальше. Стелился тенью, как, бывало, в рейде за «языком», стопами едва касаясь земли. Передвигался с подветра, стараясь не сбиваться взятого направления. Однако мало-помалу запах ослаб — то ли нос притерпелся, то ли зверь ушёл. Коля уже собрался повернуть назад, тем более лес тут пошёл густой, посвистов да ворошений и не слыхать стало. Но внезапно донёсся писк, короткий и какой-то странный для леса. Коля замер, затаив дыханье. Нет, решил, послышалось: может, ветер в стволах или гнилушка какая под стопой… Но только собрался поворачивать, как вновь услышал писк. Был он короткий и не по-лесовому отчаянный. Неужели так, по-человечески, звучит голос неведомой птицы или зверя? Живо, но по-прежнему сторожко, Коля устремился на звук. Впереди показался выворотень — поваленная матёрая ель. Держа на изготовке ружьё, охотник обошёл распластанную лесину и заглянул за вздыбленное корневище. Картина, которая открылась глазам, привела Колю в трепет. На чёрной земле в переплёте корней-щупалец лежала распластанная навзничь женщина. Она была истерзана каким-то зверем. Когти тонкими лезвиями распоровшие её живот, видимо, принадлежали рыси или росомахе. Но то было и странно. Ведь стояла осень, в лесу полно всякой добычи, до бескормицы далеко. Отчего же зверь кинулся на человека? Или он был чем-то напуган, разъярён, потому и обезумел? Или, наоборот, почуял слабость, беззащитность, которые исключали отпор?

Кровь из ран уже ушла в землю, а остатки её запекались на рваном теле. Но самое жуткое Коля разглядел дальше. И хоть насмотрелся за свою лагерную да фронтовую жизнь всякого, такое наблюдать не доводилось: в ногах женщины шевелилось чёрное от земли и крови существо. Коля остолбенел. И только когда раздался слабеющий писк, он очнулся. Пуповина оказалась ещё влажная. Коля пересёк её «финкой». И тут, не иначе, фронтовые навыки аукнулись, потому что, как Коля ни был ошарашен, у него достало ума сотворить, точно в рейде по тылам, доступную маскировку. Что он сделал? Да ничего особенного. Взял материнский конец пуповины и деранул по охвостью стальными зубами, как обычно зачищал концы проводов взрывной машинки, только после этого не просто сплюнул, а едва не выблевал.

Дальше мешкать было нельзя. Коля скинул с себя фуфайку и закутал ещё не угасшую жизнь в своё тепло. Ребёнок слабо ворохнулся. Не выпуская его из рук, Коля повернулся к матери. Женщина не дышала — ясно было, что она мертва. Но чтобы удостовериться, Коля всё-таки наклонился. Она была совсем юная и, несмотря на обескровленное, измученное ужасом и отчаянием лицо, красивая. Такой Коля и запомнил её, запечатлев в памяти.

Глаша приняла младеню без разговоров, приткнув полумёртвого и зачуханного бедолагу к своей груди. Стеша сосала мать слева, а найдёныш справа. И только когда дитя немного отошло, зауркало и запосапывало, она и спросила про находку. Коля шёпотом рассказал, как было дело, а потом поделился своими соображениями: судя по бушлату и номеру на нём, мать спасёныша — беглянка. Да что бушлат — он и по запаху, затхлому и казённому, чует, что она из-за колючки. Глаша, заметив в словах мужа какую-то недосказанность, какую-то угрозу, только ближе приткнула к себе найдёныша и даже выставила охранительно локоть.

Первые дни Коля всё прислушивался: не идут ли лагерные «архангелы», так бывало в зоне в ожидании карцера. Но шли дни, никто не объявлялся, и Коля успокоился. А Глаша, казалось, и думать ни о чём худом не думала. У неё даже молока прибавилось, словно природа поощрила за милосердие. «Ты прямо рекордистка, — грубовато шутил Коля. — Удои растут на глазах… Хоть на ВДНХ посылай…» Но втайне-то, конечно, был рад такому житейскому обороту.

Записали младенцев как законнорожденных брата и сестру на Колину фамилию — Алтухин. С именем мальца вышла небольшая заминка. Коля сначала про себя, а потом и вслух стал звать его Медвежонком, держа в памяти место рождения. Однако в свидетельство записал под именем Артура. Так в честь Овода, борца за справедливость и счастье угнетённого народа, назвали своего сына родители Шелеста. Так в память о своём побратиме назвал сынка-найдёныша Коля. Однако в обиходе он и про себя, и вслух нередко звал его Мишей.

Минул ещё год. Трасса ушла далеко на восток. Лесной кордон с приветливым домом Евстолии Ниловны семейству Алтухиных пришлось покинуть и переселиться в балок. Однако расстаться совсем они обоюдно не пожелали. То Евстолия Ниловна, которую Глаша стала называть мамой, навестит их, привезя житников да козьего творожка. То они всем гамузом на Майские или Октябрьские прикатят на кордон. А уж летом детишки месяцами гостили у бабушки, обласканные её добротой да заботой.

Тайна, которой, наряду с Колей да Глашей, владела Евстолия Ниловна, так и осталась тайной — не давая громких зароков, она не поминала об истории Артура-Миши даже в разговорах с ними, а не то что где-то на стороне. Но тут случилось непредвиденное.

Однажды в передвижном посёлочке появилась новая бабёшка. Её оформили истопником в кочегарку. Понять, откуда залётная выпорхнула, было нетрудно. Многие из работяг мехколонны прошли лагеря и чуяли сидельцев за версту. Коле тоже не надо было объяснять, кто она и откуда — по повадкам ведь всё видно.

Звали новенькую Руфиной. Вертлявая да егозливая, Руфа сразу запохаживала по гостям. Наведалась она и в балок, половину которого занимал Коля с семейством. Родители как раз собрались купать детишек. Руфа сходу — этакая родственница выискалась — принялась помогать да всё сюсюкала и тетешкала, что в семье было не принято. А когда стали ребятишек вытирать, то неожиданно брякнула, что Стеша и Артур совершенно не похожи. Глаша от этих слов на миг растерялась, но тут же взяла себя в руки и кивнула в угол, где стояла корзина: дескать, чего тут особенного, вон и у кошки разные котята, посмотри. Коля же промолчал, но когда Руфа ещё раз подивилась несхожести двойняшек, да ещё добавила, что Артурчик и на родителей не похож, то скрипанул втихаря железными зубами и процедил неизменное «Бесаме…», вложив в соло свою новую озабоченность.

Праздников в ближайшее время не предвиделось, однако Коля не стал дожидаться случая, а велел Глаше пригласить Руфу на ближайшее воскресенье. Та хвасталась, что в зоне наводила девкам марафет, завивала шестимесячную, стригла. Вот пусть и подровняет детишкам волосишки. Работёнка Руфе выпала небольшая, постригла ребятишек живо — ножницы да гребень в её руках и впрямь, как пташки, порхали. Зато возник повод для угощения — за хорошую, умелую работу грех ведь не отблагодарить.

Коля подливал всем поровну — и гостье, и себе, и жене, — но с таким расчётом, что больше всех захмелела Руфа. Захмелев, гостья расслабилась, язык развязался и ну — то слёзы ронять, то всхохатывать, то заводить историю своей гулеванистой жизни, а то про зону вспоминать… Вот тут-то и всплыла та история, которую Коля втайне ожидал.

Лагерь состоял из двух зон — мужской и женской. Их разделяла запретка, делившая овал лагерного острова примерно пополам, отчего в целом его звали «фэшкой» или «фишкой». В женской зоне, как и в мужской, народ обретался разный — и воровайки, и бытовички, и по 58-й статье… И по возрасту они, само собой, отличались: тут бедовали старухи, жёнки средних лет и совсем ещё юные девчонки. А уж по складу да по характеру и подавно — да и есть ли на свете две одинаковые женщины, даже если они родные сёстры!

Среди «фишкинских» сиделиц выделялась одна. Это была молодая особа, с тонкой кожей и чертами лица, которую звали Ариадной. Поговаривали, что она — младшая дочь одного казачьего генерала, который попал в силки особистов после войны, и что, мол, сначала гэпэушники заманили в ловушку дочь, а потом на «приманку» поймали и отца. Так ли это было на самом деле, у Ады выведать не удавалось. Даже Доре, соседке по нарам, она не открывалась, хотя однажды и проговорилась, что та напоминает ей кормилицу. Малоразговорчивая, замкнутая, на расспросы о прошлом Ада упорно отмалчивалась. Однако, судя по отношению к ней лагерного начальства, положение у Ады было и впрямь особенное, не иначе на неё распространялась какая-то специальная инструкция. Её оберегали от наскоков задиристых блатных марух, освободили от всех работ, но что самое удивительное — ей выдавали бумагу, и она без конца писала какие-то заявления и обращения.

Дора Дорман сочувствовала Аде и поддерживала надежду её на перемену участи, однако одновременно постоянно напоминала, что есть ещё один способ добиться свободы — амнистия. Вон сколько после смерти Сталина освободили жёнок — пачками из лагеря вылетали. Выпустили всех девчурок-малолеток, всех старух, всех матерей, у кого были малые дети, а главное — всех беременных. Последнее из этой череды и предлагала Дора своей юной соседке, не вдаваясь, правда, в подробности. Баба опытная, она щадила Аду. Ей ли, прошедшей не одну тюрягу, пересылку и зону, было не догадаться, что довелось испытать этой бедной девочке, когда она оказалась в неволе: кто только не лапал её пакостными руками, кто только юбчонку не задирал. То-то от одного лишь намёка, от одного лишь подступа к этой теме у Ады расширялись от ужаса глаза, она бледнела и закрывала уши. Дора понимала её состояние, однако снова и снова возвращалась к своему предложению, полагая, что в положении Ады это единственно реальный шанс.

— В пиисят третьем была амнистия, — нашёптывала Дора в ухо соседке, — к лету отпустили. Помнишь? В этом, пиисят четвёртом, в июле, хотя ждали зимой, к тридцатке, как гикнулся Володя Лысый… Будет и в следующем… Верные люди сказывают…

Это говорилось уже осенью, когда по июльской амнистии вышли на волю многие сиделицы «фэшки». Вот тогда-то Дора и обмолвилась, как она может всё устроить.

Слышал бы откровения Доры опер по режиму — многое бы он, верно, дал за такую информацию. Но Дора не дура: кум знал многое, — в том числе и от неё, Доры, ведь в сексотах у него ползоны ходило, — многое, да не всё.

Запретка, 10-метровая полоса, которую с двух сторон окаймляла частая колючая проволока, преградой, разумеется, была. Однако нет таких преград, которые бы не одолел целеустремлённый человек. А уж у охочих мужиков целеустремлённости хоть отбавляй. Они и раньше находили способы, как проникнуть в женскую зону, а после той агромадной — 1953 года — амнистии как взбесились, потому что из женской зоны постоянно шёл манок.

Лагерное начальство хваталось за голову: что ни месяц — в «фэшке» объявляются беременные. По инструкции такую заключённую надо с определённого срока освобождать от работ, а когда родит — создавать условия и для матери, и для дитя. И это бы ничего, бюджет зоны не похудел бы, если бы были единичные случаи. Но когда из строя выходят целые бригады…

Хозяин и кум рвали и метали. Если так будет продолжаться, не сносить им головы. Кто будет ишачить? Кому выполнять народнохозяйственные планы? Им, что ли, сам-друг вместе с вохрой?

По приказу кума запретку стали патрулировать наряды, вертухаи тыкали землю щупами. Один «кротовый ход» вскоре обнаружили. Думали всё — теперь слётки закончатся. Но не тут-то было. Незаконные рейды в женскую зону не прекратились — о том свидетельствовали сводки лагерной больнички. Тогда кум пустил по запретке тяжёлые тракторы. ДТ-54 с санями, гружеными бочками с соляркой, пробороздили всю полосу. На утренней поверке не досчитали трёх зэков — трупы их обнаружили в провалах кобуров. После этого наступило затишье. Месяца полтора лагерные лепилы не зафиксировали ни одного случая новой беременности. Хозяин с кумом ободрились. Однако вскоре всё началось опять. Запретку ширяли щупами, словно подмётку сапога шилом. Не по разу пускали бульдозеры и тракторы. Всё было тщетно. Кривая освобождений по беременности достигла какого-то уровня и больше уже не опускалась.

Кум запил, не в силах разгадать тайны чудесных зачатий. А потом и вовсе махнул на происходящее рукой, решив, что продвижения по службе ему теперь вовсе не видать. Меж тем, сам того не подозревая, он и создал обстановку для увеличения лагерной рождаемости. Дело в том, что уборку в кабинетах хозяина и кума проводила Дора Дорман. В молодости — гулящая, потом — хозяйка тайного московского притона, за содержание которого она и попухла, получив в 1950-м полную десятку. От былой привлекательности Доры мало чего осталось, но у молодых вертухаев выбора не было, и она не отказывала, если выпадала оказия. Больше того, бывшая бандерша не забывала и о товарках. Сама давно утратившая детородные функции, она, добрая душа, страстно стремилась осчастливить других. Приткнув где-нибудь в укромном углу молодого краснопогонника, Дора, как пчёлка, собирала с его цветка обильный взяток и умудрялась живо доставить добычу в женскую зону. Раз-другой по «техническим причинам» сорвётся, а на третий непременно выйдет — ожидавшая жёнка понесёт. Недаром инициалы Доры расшифровали ещё как Дора-двести, имея в виду стахановский процент выработки. При этом не страдало и качество — ведь выбирала Дора ребят румяных, кровь с молоком, чтобы и потомство было соответствующее, а не абы какое.

В декабре Аду снова постигло разочарование: на очередной её запрос пришла привычная казённая отписка. Утирая ей слёзы, Дора снова принялась за уговоры.

— Соглашайся, — настаивала она. — В мае — десять лет Победы. Амнистия железная. От верных людей знаю… Понесёшь — тебя и отпустят. А там видно будет. Может, и родных сыщешь.

Последний довод окончательно сломил Аду — она согласилась. И чудо не чудо — вскоре понесла, занялась в ней, как огонёк, новая жизнь. В больничке лагерной её поставили на учёт, даром что начальство кривило губы. Потекли дни ожидания, дни новых тревог и надежд. Но вот же судьба какая! Наступил май — об амнистии ни слуху ни духу, прошли июнь, июль — молчок. А в конце августа появился слушок, что в этом году амнистия не намечена, что беременных женщин вообще больше освобождать по амнистии не будут. При этом упоминалось какое-то закрытое постановление Верховного Совета, и по этому постановлению выходило, что дети Стране Советов, конечно, нужны («И в караульщики, и в зэка», — язвили лагерные остряки) и оно неплохо бы увеличить народонаселение, побитое войной… Но когда они ещё вырастут. А тут государственные планы… Народное хозяйство постоянно лишается дармовой рабочей силы… Непорядок!

Бедная генеральская дочка, в нетерпении считавшая дни до свободы, от такого известия стала сама не своя. Ей, переведённой в лагерную больничку, предстояло рожать тут, в зоне, и потом продолжать отбывать свой неведомо какой и непонятно за что полученный срок. Рассудок у бедолаги не выдержал и настолько помрачился, что однажды она бежала — забралась в больничную фуру, спряталась за тюками белья и в нескольких километрах от лагеря, когда машина пошла на подъём, из кузова вывалилась.

Амнистию объявили в октябре…

Вот так поведанное гостьей Коля-Беса себе представил. А на концовке истории, не беря в память сопли и слёзы, которые сопровождали рассказ, облегчённо вздохнул. Труп беглянки нашли. Её задрал медведь, а народившегося младенца утащил и слопал. Так объявили в зоне, так это Руфа и передала. Но вот же зараза какая! Как ни пьяна была, а, глянув в угол, где спали-посапывали детишки, умилительно просюсюкала и опять хмыкнула, что мальчонка ну ни капельки не похож ни на сестрицу, ни на них, родителей.

Какой вывод сделал Коля? Он понял, что эта стерва от своего не отступит, она станет раз за разом талдычить эту засевшую в её башку мыслишку — не улестить её ни магарычом, ни охотничей добычей, — а потом как сорока на хвосте понесёт свой треск дальше. И тогда Коля решил принять упреждающие меры. Опытный разведчик, он не забыл в день той памятной охоты пробежать пару километров по ручью, предвидя, что на поиски беглянки сыскари пустят овчарок. А тут сделал так.

Зайдя на другой день в кочегарку, Коля закрыл на задвижку дверь и осклабившуюся было бабёшку огорошил приказом:

— Ну, вот что, маруха, пиши объяснительную.

— Про што? — растерялась маявшаяся с похмелья Руфа.

— Про то, — процедил Коля. — Базлаешь много, языком метёшь…

Руфа видела Колю в домашнем да в рабочем, а тут полушубок, синие диагоналевые галифе, хромовые прохаря, а главное — кубанка с красным верхом, как у кума. Вот она-то, кубанка, и напугала бабёшку. Да и как тут было не струхнуть, коли он ногу на чурбан поставил, грозно блеснув офицерским сапогом, глаза пронзительные, стальные зубы во рту, и листок бумаги на фанере протягивает.

Под диктовку Коли Руфа написала про то, что наболтала: и про лагерные порядки, и про кобуры подземные, и про побеги… И выходило из написанного, что она опорочила советскую пенитенциарную систему и всё её высшее руководство. Это такой вывод сделал Коля. Однако, учитывая её чистосердечное признание, он обещал ходу этому документу — именно так: документу — не давать, ежели, разумеется, болтушка прикусит свой длинный язык. Напуганная Руфа, само собой, обещала, полупьяной слезой подтверждая раскаяние.

Однако Коле этого показалось мало. Сорока — она и есть сорока: будет трещать, чего бы ей это ни стоило, такова уж природа. И он задумал принять более радикальные меры. Нет, гробить балаболку он не собирался, такого у него и в мыслях не было. Решил послать её в буквальном смысле куда подальше. Для этой цели Коле понадобилось простейшее пиротехническое устройство, в котором использовались глицерин да кристаллики марганца. В результате кочегарка среди ночи однажды занялась. Руфы на ту пору там не было — она гужевалась в балке холостёжи. За халатность и разгильдяйство бабёшку хотели привлечь. Однако потом учли, что кочегарку удалось всё же отстоять — тут мужество и находчивость проявил взрывник мехколонны Николай Алтухин, о чём сообщалось в приказе. Ограничились тем, что виновницу пожара наказали рублём, вычтя убытки. Ну а чтобы более не рисковать — кочегарка ведь сердце передвижного посёлочка — бабёшку уволили и спровадили на все четыре стороны.

Дальнейшая жизнь Коли и его семейства протекала уже спокойно, без особых осложнений, словно река, одолевшая крутые перекаты и устоявшаяся в своих берегах. Семейство крепилось любовью да трудолюбием. Коля с Глашей по-прежнему работали в мехколонне и были там на хорошем счету: их портреты, висящие рядышком, с Доски почёта не снимались. Детишки росли-подрастали. От игрушек они перешли к книжкам, от учебников и тетрадей потянулись к магнитофонным записям да танцулькам, как и водится у сверстников. Однако не забывали и о своих нехитрых домашних обязанностях: наносить воды, наколоть дров, истопить печь, а то и обед состряпать. Стеша выдалась лицом в мать, а характером в отца — горячая да непоседливая. А Миша-Артур ни в Колю, ни в Глашу, а, понятно, в свою несчастную мамашу да в неведомого отца-молодца, уроженца то ли Вятки, то ли Вологды, а может, и богатырской вотчины — Карачарова. Простодушный и покладистый, словно телок-сеголеток, которого поят обратом, он к пятнадцати годам перерос все зарубки в доме Евстолии Ниловны и стал на голову выше бати.

То были самые счастливые годы. Особенно летом, когда в каникулы-отпуска они собирались под кровом Евстолии Ниловны. Рыбалка, купания, грибы-ягоды — все те дивные радости, которыми оделяет мать-природа своих чад. А вечерами, сидя на крыльце или у костерка возле дома, пели песни. «Взвейтесь кострами…» — заводил отец, а дети подхватывали и пели серьёзно и проникновенно. А ещё «Шёл отряд по берегу…», «Там, вдали, за рекой…», «Гренаду». С каким умилением поглядывала на них из окна Евстолия Ниловна, иной раз утирая невольную слезу, когда взгляд её касался фотографий своих сыновей да мужа!

Потом Евстолии Ниловны не стало, схоронили её тут же на кордоне, а дом заколотили. После этого из-под родительской руки выпорхнула Стеша: выскочила замуж за лейтенанта-железнодорожника. Вскоре призвали в армию Артура. Остались Коля с Глашей в своём передвижном балке одни. А тут и пенсия подоспела досрочно-сибирская. Что делать? Перебрались они в дом, который отписала им покойная Евстолия Ниловна. Прожили полгода. И лес, и река, и тепло, и сыто, а что-то не зажилось тут. Дочка на Дальнем Востоке, сын на западной границе, а они посреди Сибири одни-одинёшеньки. Ни света тут нет, ни людей, словечком не с кем перемолвиться. Только ветер в трубе каторжанскую песню выстанывает. И задумал Коля податься в родные места. А чего? Квартиры они за таёжные годы так и не заимели, меняя балки на щитовые домики и снова — на балки. Обзаведения особенного не обрели. Так что собраться в путь-дорогу для двух уже не молодых, но не обременённых хозяйством, людей было делом недолгим.

Областной центр, где Коля родился и жил до былой семейной беды, заметно изменился: улицы спрямились, дома устремились ввысь. Однако окраина как была «Шанхаем», так им и осталась. На Руси ведь так всегда: что временно — стоит века, а что на века — до первой встряски, тем более поводов для лозунга: «Мир — хижинам, война — дворцам!» власти всегда дают предостаточно.

Барак, где в тридцатые годы обреталась его семья, Коля разыскал. В нём по-прежнему ютился народ, зимой конопатя щели, а по осени подставляя тазы. Однако ни родни, ни знакомых там уже не было.

В барак Коле не хотелось — помыкался, будя. Он облюбовал небольшой дом на левом малозаселённом берегу реки, на который вышел по объявлению. Дом был ветхий. Зато отсюда открывался живописный вид на речной простор и городскую набережную. И Коля его купил.

Год ушёл на приведение дома в порядок. Работал Коля больше один. У Глаши стало пошаливать сердце. «Сердце? — искренне недоумевал Коля. — А я дак и не знаю, где оно». Однако Глашу берёг, к тяжёлым работам не подпускал. На самую трудоёмкую операцию — замену сгнивших свай и нижних венцов — Коля поджидал сына. Артур, отслужив срочную, приехал в конце весны. В две пары крепких мужицких рук батя с сыном за лето и завершили обустройство жилья.

Венцом в переустройстве стала новая русская печь. Глаша не нарадовалась на красавицу, хотя подступила к ней с заметной робостью: а ну как зауросит, запыхает, сажей обдаст. Но опаска оказалась напрасной. Печь задалась, отозвавшись ровным отрадным жаром. К «дымовому» застолью хозяйка выкатила с противней пирогов, шанег, кулебяк. Под это дело — вышло как-то само собой — справили наконец новоселье. Заодно отметили и рождение нового чада. Стеша отписала, что родила дочку, уже третью, и теперь, чтобы муж быстрее получил звание капитана, четвёртую звёздочку, товарки — офицерские жёны — подбивают её на четвёртого ребёнка.

К концу застолья родители заговорили с Артуром о дальнейшем житье-бытье. Мать с отцом, дождавшись сына, хотели видеть его подле себя: место есть, женись-плодись, вон как сестра. Но Артур, покивав да поулыбавшись, заговорил про трассу, про тайгу, где прошло детство, где завязалась юность, и заключил, что махнёт туда. Мать от этих слов — в слёзы, принялась корить, уговаривать. А отец, завлажнев глазами, только крякал. Коля-Беса хорошо понимал настроение сына: человек тянется туда, где был счастлив, его зовёт молодость — пора гулевая, а ещё, видать, манит парня неведомый, но настойчивый зов крови.

Артур-Миша улетел с первыми журавлями. Только журавли на юг потянулись, а он к востоку да на север. И опять родители остались одни. Пока боркались по дому, доводя до ума хозяйственные мелочи, да убирали огород, вроде бы некогда было кручиниться. Но вот ударили первые утренники, река присмирела в ожидании ледостава, городской силуэт подёрнулся туманной дымкой, и на душу пала хмарь. Глаша от окна переместилась к телевизору, где было больше красок. А Коле этого мало. Побродит по дому, пошебаршит рубанком, помастерит чего. Да всё как-то мелко. Подумал он, покумекал, посоветовался с Глашей и пошёл искать работу. Что ни говори, а работа от душевной хмари — самое верное средство.

К той поре Коля уже знал, что жив тот, кто в 1937-м посадил его отца, свёл в могилу мать, а его, мальца, наладил в колонию, чтобы, значит, «свести вредительскую поросль под самый корень» — чумовой партиец Цыпляев. Был он давно на «заслуженном отдыхе», получал пенсию областного значения, однако угомону не знал — писал в партийную газету, подписываясь то рабкором, то членом комитета городского народного контроля, и по-прежнему выводил всех и вся «на чистую воду». Сын его Владилен, ровесник Коли, был секретарём горкома партии и курировал транспорт и коммунальное хозяйство. А отпрыск Владилена Кирилл, внук старпёра Цыпляева, рулил в городском комсомоле.

Избегая ненужных встреч, Коля-Беса устроился в организацию, которая к городским властям не имела никакого касательства. Это был спецстройтрест, возводивший военные объекты и проходивший по ведомству Министерства обороны. Работа в тресте у Коли задалась: навыков-то за свою жизнь он набрался того боле — и крушить, и строить, и бетон заливать, и опалубку ладить, и с топором, и с механизмом всяким — всё умел делать. Оценив Колину сноровку, рабочую основательность да рачительность, начальство вскоре назначило его бригадиром. А за один важный оборонный объект Колю даже отметили медалью «За трудовую доблесть», и о нём написали в закрытой ведомственной газете, поместив на первой странице портрет, где он был снят в кубаночке.

Замели отца и сына на следующий день. Взяли Алтухиных со всеми экспроприированными сокровищами ещё тёпленькими, отсыпавшимися после столь успешно проведённой операции. Ментовка, поставленная Кирькой на уши, нюхала и рыла не за страх, а за бабки, ибо самому сообразительному и находчивому тот посулил ни много ни мало аж миллион. Самым сообразительным оказался, понятно, начальник горотдела, никуда не выходивший из своего кабинета — что значит дедуктивный метод!

Всё, казалось бы, едва начавшись, вернулось на кругаля. Кирька мог быть доволен — подкоп под его империю провалился. Но не тут-то было. Он жаждал главного. Таким супер-призом должна была стать Даша, внучка Коли-Бесы, как дань за его, Кирькины, треволнения. А она куда-то исчезла. Исчезла бабка, пащенок и эта девчонка, которую Кирька уже считал своей.

Каждый день Кирька приходил в камеру к Коле-Бесе и методично избивал его, выколачивая признание, где прячется внучка. Перекуривал, менял перчатки, кастеты — и снова бил. А Коля молчал. За последние пятьдесят лет Бесу столько лупцевали, что шкура его задубела. О зубах он не думал — зубов у него давно не было. А душу он держал возле себя на мягком поводке, давно готовый отпустить на волю.

Застонал Коля-Беса уже тогда, когда в его камеру притащили сына. Большой и матерущий, как медведь, Артур походил теперь на тюк бесформенной ветоши. Руки и ноги его были переломаны в нескольких местах и белели костями. Он пытался ими закрываться, но от тщетных и судорожных усилий ещё больше кричал и скулил. Видеть и слышать такое было нестерпимо. Но доконал Колю-Бесу победный клич Кирьки:

— Нашли, говоришь? — орал он в мобилу. — Ну так немедля её в моё бунгало! Мухой, говорю!

Вот тогда душа Коли-Бесы и отлетела.

Как вам нравится такой финал? Не нравится? Мне тоже. Да и какой нормальный русский человек, для которого главная опора в жизни — справедливость, такое вытерпит! Справедливость у нас, русских, — превыше любых юридических крестиков-ноликов. Именно она — наш основной родовой закон. А потому…

Вскрыв капитальную стену бывшего КП, взломщики Алтухины уверенно проникли в бункер, благо, Коля-Беса наизусть помнил все закоулки, которые самолично возводил. К той поре у новых русских наступил бархатный сезон. Прикрыв доходную лавочку на месячный уик-энд, банковско-казиношная кодла во главе с Кирькой укатила на Багамы. Так что осваивать открывающийся лабиринт Алтухиным никто не мешал. Сигнализацию они нейтрализовали своими силами. А дорогу к главному сейфу им проложил Артёмка. Не вдаваясь в подробности, Артур приносил сынку сфотографированные блоки и узлы электроники, и юный Кулибин на своём компьютере прощёлкивал их, точно заурядные игры-стрелялки.

Главный сейф открылся как пещера Али-бабы, даже заветного «Сим-сим» не понадобилось. Коля с сыном аж присмирели.

— Да, сынок, — сказал Коля, — был я по малолетке щипачом, на старости лет эти уроды медвежатником стать заставили, — и, сняв кубаночку, огладил выгоревший верх.

Помимо денег, Алтухины забрали из сейфа налоговую документацию. Артур глянул — там система: рубль пишем, тыща себе — и запихал всё в мешок. Деньги они сложили у себя в подполье. А документацию направили по назначению, да не в областные органы, где всё схвачено и все со всеми повязаны, а в столицу — чести там тоже нет, так хотя бы за орденки да чины рыть будут.

Затянувшийся бархатный сезон позволил Алтухиным завершить операцию не спеша и с умом. Всё убрали за собой, подчистили и окончательно ушли, не оставив после себя никаких улик.

Хипиш, как оценил Коля-Беса атаку ОМОНа на доходное место, прошёл с фейерверком. От шумовых гранат, сирен и дымовухи дежурный охранник чуть дуба не дал. Через пару дней в СИЗО доставили из аэропорта всю Кирькину шоблу — загрузили под завязку аж пять «воронков». А потом началось следствие.

Подкоп столичные сыскари, само собой, обнаружили. Однако как взломщикам удалось так аккуратно вспороть бетон — понять не могли. Это же как лобзиком по циркулю вырезано. Высказывались предположения о новых методах дробления молекулярной решётки; о том, что в бетоне, как ив стекле, есть точка, на которую нажми — и всё рухнет; вспоминали про круги, которые оставляют на полях НЛО. Догадок было много, но ответа не находилось. Тогда из Москвы вызвали бывшего прораба, который теперь работал в строительном НИИ. Тот потоптался у круглого отверстия, с умным, соответствующим его положению, видом пожал плечами, поцокал языком (тайна сих велика есть!) и молча удалился. Да и то: не мог же он признаться, что эта дыра — его, бывшего прораба, и бригадира Николая Алтухина рук дело!

Во время следствия внезапно загорелся и сгорел дотла — так был грамотно подожжён — Кирькин особняк. Коля-Беса к этому делу отношения не имел. Это либо мстили, либо подчищали следы Кирькины компаньоны-подельники. Дольше всего горели длинноногие жирафы, напоминая какую-то картину. Ядовитый чад стлался по округе несколько дней.

— Над всей Испанией безоблачное небо! — загадочно воскликнул Коля, когда дым пожарища наконец рассеялся и отшаяли последние головешки. Из окон Алтухиных вновь открылся речной простор и живописная панорама города.

— А дебилкадеры-то где?

Дебаркадеры-уродцы куда-то исчезли, у главной пристани их не было. Оказалось, что их тоже пустили на распыл: часть сгорела, а часть затонула.

— Андели! — радовалась Глафира. — Хорошо-то как! — и не отходила от окна, любуясь вновь открывшимся видом, напрочь забыв про телевизор.

Они сидели за столом — уполномоченный из района, которого послали в этот дальний колхоз, чтобы, дескать, деревенские мужики не забыли про посевную, и хозяин дома Иван.

Стол был не по-весеннему знатный: краюха житника, посудина подёрнутых синевой груздочков, крынка квашеной капусты, чугунок мелкой проклюнувшейся картошки, сковородка жареного сига, а посерёдке ясно светилась початая макалюха. Девятое мая! Такой день — тут последнее выставишь!

Они только что выпили. Иван крякнул, к еде не притронулся, а похлопал по нагрудному карману, достал мятый, по виду самодельный, портсигар, натрусил в уголок газеты табаку и стал, не торопясь, сворачивать цигарку. Гость замешкался. Закусывать дымом он не привык. Налегать на еду без почина хозяина посчитал неудобным. Вот и занюхивал жгучую горечь хлебным мякишем.

— Ты чего, мил человек? — пыхнул дымом Иван. — Давай не гляди на меня. Ешь. Жарёху попробуй, грибков… Ешь, не стесняйся.

Гость степенно кивнул, дескать, не с голодного острова, но, как ни крепился, к сигу потянулся поспешней, чем хотел.

— Во-во, имай, — одобрил Иван. — В утрах с продольника снял. Свеженький…

Не в силах больше сдерживаться, гость подцепил самый ядрёный кусман и принялся в охотку объедать рыбью хребтину.

О приезжем начальстве говорят: оно прибыло. Что из того, что начальство сам-друг и притопало на своих двоих. Прибыло — и все тут.

Уполномоченный прибыл сюда накануне. Полпути трясся на полуторке, развилки шёл пешком, потом пристроился на попутную телегу, после снова мял ноги… По его расчётам, к месту можно было поспеть до вечерней дойки. Но половодье так перетасовало всю сельскую географию, что добрался только к полуночи. Больше полсуток, выходит, убил.

Мокрый, голодный, — а тут еще ногу напоследок подвернул, — побрёл уполномоченный искать бригадирову избу. К кому же определяться на постой, как не к деревенской власти? Но разыскал — и сам не рад. Бригадир Николай Пискунов лежит в жару. И когда? Накануне сева. Да виданное ли это дело!

Ох, как хотелось уполномоченному высказаться, ох, как хотелось взгреть. И за то, что лёжку бригадир устроил, и за бабки сена, которые затопило на лугу, и за разбитые мосты через неисчислимые ручьевины. Однако сдержался — что с хворого возьмёшь? Тем более в его же доме. Но потом это ему аукнется. Такую припарку поставит, не только лежать — сидеть как забудет!

От ухи, которую выставила хозяйка, гость в запале отказался: во, дескать, как сыт. И тут же пожалел. С утра хлебал одну воду, застольничать было негде. И вот вырвалось.

Злой, усталый, голодный, стянул он раскисшие сапоги да завалился на застеленную ватным одеялом широченную лавку. Однако заснуть толком так и не удалось. То хворому что-то надо было, то мелкота по нужде просилась, то грудничок рёв подымал. Вот хозяйка и шастала туда-сюда. Правда, уполномоченному показалось, что вертелась она, сверкая голыми коленями, больше, чем требовалось — пару раз метнулась, задев его, когда в доме стояла тишина. А тут ещё клопы насели, почуяв свежую кровь…

Короче, поднялся уполномоченный опухший, голова болит, ноги тоснут. Повздыхал, помялся, покривил губы в этакой бодро-благодарственной улыбке да и предложил хозяину: чем, мол, стеснять большое семейство, не лучше ли к кому другому перебраться. Тот и согласился.

— Клавка! — крикнул жене. — Сведи буде к Ивану, — да при этом как-то странно — не то ехидно, не то довольно — крякнул. Ух, как она вскинулась! Ух, как пыхнула жёлтым глазом! Неспроста, видать, шлялась ночью взад-вперед. Ну и баба! Это при живом-то муже! Хотя, ежели прикинуть, какой из него мужик — хилота одна. А она баба ядрёная, статная, хоть и не первой молодости. Вон как из неё всё прёт!

Уполномоченный обулся. Сапоги за ночь так и не просохли. Полы серого габардинового плаща заляпаны глиной. Глянул украдкой на пустой стол — завтрака, ясно дело, не заслужил, — и вышел.

Возле соседней — через проулок — избы сидел на корточках светлоголовый мальчонка — не то щуров дождевых копал, не то отводу торил для лужи. И так он увлечённо трудился, что уполномоченный даже позавидовал: ведь когда-то и у него были такие радости, когда-то и он погонял талые струи — только вот куда, в какие края унеслись-сокрылись те его первые вешние воды?

На крыльцо вышла Клавка.

— Эй, Минька, — крикнула она, — Иван-казак дома, не видел?

Мальчонка, не прекращая занятия, помотал головой — поди разбери, что он хотел сказать, но Клавка переспрашивать не стала.

— Дак сведи давай! — кивнула она на уполномоченного. Вот Минька и свёл.

Теперь провожатый сидел возле опечка и, обжигаясь, кусал ядрёную картофелину. «Ись-то хотце, Минька?» — «Не-а, дядя Ваня». А сам вон как уминает!

Тёплый прилив разбежался по жилкам-протокам, ласково окатил голыш сердца. Уполномоченному сделалось радостно и легко. Кабинетная нервотрёпка, в которой он по молодости лет не имел покуда ни голоса, ни лика, осталась позади. Нервотрёпка посевной ещё не началась. А тут тишина. Урчит, как сытый кот, самовар. Сияет, отражая солнечные блики, посуда. А в приоткрытое окно верхней горенки залетает ветерок. Ах, этот ветерок! Шалый, весёлый, он шуршит резными газетными подзорами, обдаёт волглой свежестью речной излуки, сладкой прелью далёкой лесной опушки и ещё чем-то таким, что накатывает, верно, из-под самого окоёма.

Далеко видать из Ивановой горницы. И всё, что открывается с верхотуры, полнится светлой радостью да согласием: и небо, и земля, и вода. Одно лишь выбивается из этой картины — чёрная вереница баб да старух, которые тянутся вдоль берега в сторону погоста. Вон их сколько, горемык! Но ты жив-здоров. Перед тобой белизной светится бок утрешнего сига. Сияет в посудине весёлая влага. Чего ещё надо!

Круглое лицо уполномоченного заиграло здоровым молодым румянцем. Он довольно огладил мягкие стрелочки усов. При этом ему вспомнилась Клавка. Ясно и четко представилось её большое просторное тело, круглые белые колени, отчетливо виденные в слабом сумраке майской ночи. Но распалять себя он не стал — ещё будет время. А чтобы уверовать в это, помянул про себя прозвище её мужика. Это прозвище мимоходом обронил Минька. Писунок — вот как за глаза звали деревенские своего бригадира Николая Пискунова.

Хмельная сытая волна опять прокатилась по нутру. Уполномоченный поднял глаза, влажно глянул на хозяина. Ему вдруг захотелось поговорить, как-то открыться, показать, что он свой, хотя и при чине, да и вообще… Не знал только, как обратиться. Борода у Ивана сивая, волосы редковатые — ясно, что в годах. Но лицо чистое, светлое. Поди разбери, каких лет. Встречаются в северных деревнях такие мужики. Один старик стариком, а ему едва за тридцать — так его жизнь да собственная глупость ухайдакали. А есть, наоборот, ровесники его уже отвековали, а он не только жив — ещё и по молодухам вовсю бегает.

Размышления уполномоченного нарушил какой-то глухой нарастающий перестук. Окно горенки, латанное зарадужелыми стёклами, задребезжало. В избе вдруг стало темно. Только по закрайкам пробивалась ниточка света.

— Что это? — прянул уполномоченный. Он был не из трусливых. Войны не видал, но в армии вполне сносно выдержал испытание танком, не забыв запустить вслед ему болванку гранаты. Но там всё было ясно — вот железная громадина, вот твой окопчик, вот ты с прилипшими к позвоночнику кишками. А тут одна темень.

Из оцепенения его вывел голос Ивана:

— Но, но!

Потом раздался какой-то шлепок, в избе медленно посветлело, и уполномоченный глазам своим не поверил. В проёме, возвышаясь над окном, стоял аспидно-чёрный бык. Был он столь неправдоподобно велик, так несоразмерно огромен, что казался ненастоящим. Подобное бывает, когда ненароком задремлешь в зале кинотеатра, а потом очнёшься и спросонья переведёшь глаза с головы впереди сидящего на экран. Но тут был не мираж, не порождение плёнки и луча света. Это была явь. Да ещё какая! Вон как она таращилась своим фиолетовым, величиной с заварочный чайник глазом!

— Ах, Арапка, Арапка! Ты что же это людей-то пугаешь? Мы тут, понимашь, День Победы справляем, а он, понимашь, баловство завёл. Нехорошо, паря, нехорошо!

Бык стоял боком. При словах Ивана он опустил голову, упёр рога в землю и раздвоенным копытом стал пропарывать дёрн.

— Эко, что творит, эко, что творит! — не столько, пожалуй, сердясь, сколько любуясь, качал головой Иван. — Прямо-таки плуг двухлемешный. Эдак ты мне всю усадьбу перепашешь!

Бык задумался. Копыто его повисло над развороченным пластом.

— Во-во, — одобрил Иван, — чего гузать-то? Вон Минька, он ить малей тебя, а когда баушка велит — слушается. Правда, Минька?

Минька опасливо выглядывал из-за печки. Рот его был набит картошкой, и в ответ он мог лишь кивнуть. Но бык этого не видел, потому снова вонзил копыто.

— Ладно-ладно, — примиряюще замахал Иван. — Ишь сердитко какой… Давай дак присоединяйся лучше… Я тут тебе крошонок навёл.

С этими словами Иван поднял со скамейки медный таз, прикрытый до того зажелтелой газетой, и выставил его на подоконник.

Бык покосился, окольцованные ноздри его затрепетали, круглый глаз упёрся в пойло.

— Ha-ко крошонок-то… Скусная, паря, штука, — масляно протянул Иван и уже прежним тоном добавил: — Мякай давай…

Бык потянулся.

— Не-ка, паря, — остановил его Иван, — отемнели опять. Давай дак я подержу, — и, подхватив таз, высунулся наружу.

Возле части, где служил уполномоченный, было озеро. Однажды в земных недрах отворилась какая-то заслонка, и на глазах у опешивших солдатиков прорва воды с клокотаньем и рёвом рухнула под землю. Могучее хлюпанье, которое раздавалось за окном, походило на тот водоворот. Только длилось недолго.

Не прошло и минуты, как Иван снова сел на лавку.

— Смякал уже, — кивнул он на пустой таз, а потом опять повернулся к окну. — Целый год, паря, коплю сухарики, а тебе всё на один хамок.

Бык не то благодарно, не то требовательно мыкнул — поди разбери, что означал этот нутряной, подземный вздох. Но Иван, видать, понял:

— Дак ладно давай, я тебя не калю. Обрадел, что ты у меня такой.

Бык воздел голову. Его чёрная стать заслоняла всё заоконное пространство. Даже солнце, казалось, сжалось, попав в развилку его коротких рогов. Вот он был какой!

Уполномоченный глядел во все глаза. Дивился. Любовался. Но ещё больше не верил. Да оно и понятно. Даже Иван, хотя прошло столько лет, до конца не осмыслил эту загадку, а тут сторонний. Как поверить в то, что перечит человеческому разуму!

Иван поднялся, неловко выбрался из-за стола и двинулся в глубину избы. Раздался какой-то стукоток. Гость резко обернулся — что там ещё? — да осёкся.

Давеча, когда они с Минькой вошли, Иван сидел за столом, как раз собираясь приступить к трапезе. Другой бы, скорей всего, поднялся, вышел навстречу, подал руку, взял чемоданишко, показал, куда вешать плащ… А Иван — нет. Рукомойник за печкой, потирало рядом, посуда с инструментом на шестке, садись, ешь. Делать нечего, сел — голод не тётка, сутки, считай, не ел. Однако приём такой изрядно обескуражил. Хотя бы поднялся, руку подал, не переломился бы… Вот он как тогда подумал. А теперь обернулся и устыдился: у хозяина не было ноги, помогал он себе клюкой, это она постукивала.

Иван проковылял к красному углу, потянулся за тусклую божницу, что-то достал и вернулся назад. На стол легла банка из-под монпансье.

— Сейф мой.

Крышка банки была затейливо раскрашена золотистыми узорами и царскими орёликами. Иван открыл её, немного покопался и из-под спуда облигаций, каких-то квитанций и счетов извлёк две медали. Одну из них уполномоченный узнал — «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Такая была у его матери. А другую не разглядел.

— Арапка! — Иван снова поманил быка. Тот скрянулся, горницу опять затопил сумрак. — Буде!

Бык замер. Иван подхватил клюку, навалился на подоконник и стал что-то там делать. Уполномоченный приподнялся. Иван ловил крючком палки шейную перевязь.

— Дак пошто воротишь-то? — пенял он. — Сердишься, что ли?

Бык пробурчал.

— Вон оно что, — голос Ивана опал. — Забыл, паря. Чесно слово, забыл. Походи покуль с бечёвкой, вечером переменю…

Иван, повозившись ещё маленько, выбрался из проёма и сел на место.

— Цепочку, вишь, посулил. Отковал вчерась, да на кузне оставил, — пояснил он. Однако до уполномоченного его слова пока что не доходили. Медаль! Она висела на шее быка рядом с чугунком колокольца! Вот куда он уставился.

— А, — наконец догадался Иван, — это… Его, его… Ты не сумлевайся, мил человек. Ежели бы не Арап, я бы ентой медали не заработал. А вот эта, — он показал «За отвагу», — эта моя, — и пришпилил её на свою стиранную-перестиранную гимнастёрку.

Они помолчали, всяк думал о своем. Бык тоже.

— Ну, дак ладно, паря, — кивнул Иван в окно, — ты пока ступай — скоро на работу пойдём. А мы тут ишо помянем. Добро?

Раздалось короткое глухое урчание. Бык медленно повернулся и, торжественно неся свою великую стать, двинулся в сторону. В оконной раме постепенно заняли своё место речная излука, потом опушка далёкого синего леса, потом череда соседних изб, ближний заулок. И только солнце, ненароком сдвинутое бычьим лбом, оказалось немного правее.

При виде прежней, такой устойчивой картины лицо уполномоченного мало-помалу разгладилось. Блазнится, бывает, человеку, снится несусветное, и так его косоротит — спасу нет. А схлынет напасть — и опять покой да благость осветят его черты.

Окончательно привёл уполномоченного в себя хозяин. Он разлил по стаканам остатки и сказал так:

— Ну, мил человек, ратных мы с тобой помянули, теперича баб да детишков, которые тут околевали. Вечная им память!

Они выпили. Гость потянулся к чугунку. Но на полпути замер. Почему? Да потому, что увидел, как хозяин подцепил со стенки таза раскисший мякиш, оставшийся после быка, и спокойнёхонько отправил его в рот.

Несколько мгновений уполномоченный не шевелился. Он напряжённо прислушивался к тому, что происходило у него внутри: упаси Боже от позора! Но тут, по счастью, раздался какой-то звук. Подобно капле, звук перевесил чашу невидимых весов, и уполномоченный облегчённо вздохнул: пронесло!

Меж тем звук повторился. Потом ещё раз, ещё. Он нарастал, ширился, множился и с каждой минутой обретал новые и новые краски. Не то всхлипы отлетающих птиц, не то шум растревоженной чащи, не то всплески прибоя. Названия этому не было.

— Что это? — опять насторожился уполномоченный. Иван кивнул за окно. Гость навис над столом и вытянул шею.

Возле колокольни, что высилась наискосок от Ивановой избы, застыл, понурив голову, Арап. Ноги его были широко расставлены, хребет вздыблен, а левый бок упирался в серые лиственные венцы. Внезапно между звонницей и телом быка образовался просвет — Арап замер, оторвал грудь от деревянного сруба. Прошло несколько мгновений, звук начал замирать, и бык снова впечатал свою грудь, всколыхнув новую волну.

— Неужто сердцем? — уже не столь удивленно, сколько устало спросил уполномоченный. Иван не ответил.

А звук всё нарастал. Он уже не прерывался, он накатывал широкой волной, напоминая мерный шаг приближающейся колонны. Откуда и куда держала путь эта колонна, было неведомо, но поступь её всё ощутимее пронизывала стены дома и задавала ритм сердцу.

Внезапно в этот неумолчный гул ворвался звон колокола. Точно детский всхлип, он оборвался, не успев возникнуть. Но через миг снова взлетел. Потом ещё раз, ещё, с каждым ударом всё нарастая. И наконец вылился в тягучий набат, который затопил, верно, небо и землю.

Бычок был как бычок. Ничем особым не выделялся. Такой же рыжий, как телята-двухлетки, такой же мокрогубый, как они, такой же ушастый. Только звёздочка белая во лбу светилась. Вот она-то и приманила Ивана.

— А давай, Офимья Павловна, оставим этого бугайка. Кость широкая, копыта крупные. По весне за лошадь потянет.

Лошади в колхозе были наперечёт. Половину конюшни зимой угнали на фронт, половину отправили в лес, на заготовки. Что в стойлах осталось? Да пара-другая одров, коих и на мясо не отправишь — подохнут по дороге, и в плуг не поставишь — околеют в борозде. А пахать-боронить надо. Вот и пришлось председательше заменять лошадиную силу на бабью. Две-три старушонки да какая-никакая девка, хотя иной такой девке уже под сорок, цепляли плуг или борону и тянули на вожжах что есть силы. Не приведи Господи попасть в такую упряжку! Начали вроде смехом, а кончили кровавой слюной. На что Клавдюха Онохина — деваха боевая да крепкая, — а и та сломалась. В начале сева скалила зубы: «Но, — покрикивала, — старые клячи!» А под конец пала на межу и завыла: «Зачем ты меня, мамонька, родила? Зачем ты меня лошадью сделала?»

Всякий раз, вспоминая эту минуту, Офимья Павловна тяжело вздыхала. Клавдюха была ровней её сына, больше того — невестой. И минуло им с Лёвушкой только по двадцать лет. Гулять бы да гулять в эки-то годы, а потом с бубенцами да под венец. А у них вон как всё обернулось. Невестам хомуты вместо обручальных колец надели, а женихов война-разлучница увела. Один Коля Пискунов из их годков остался, да какой он жених — не зря Писунком да Колей-Грыжей прозвали.

— Ну дак что, Офимья Павловна? — затворяя дверку стайки, переспросил Иван. Председательша кивнула. Его предложение она приняла сразу. Своим горбом тянула плуги — до сих пор, хотя прошло целое лето, коросты с плеч не отпали. Правда, в то, что бык пойдёт в борозде, Офимья Павловна почти не верила. Но в стаде без него не обойтись. Старый бугай по весне околел, напоровшись на чью-то забытую стойку. А начиналась самая пора. Делать нечего — пришлось ходить на поклон к соседям. Но тамошний председатель — куркуль: «За труды производителя дай семян да муки». А где она, эта мука, когда что ни изба — опухшие от голода детишки.

— Добро, Ванюша, — заключила Офимья Павловна. — Только с этим звездолобым ты уж сам управляйся. Тебе это знакомее, казак!

С последним словом она помешкала — не дай Бог жалость почует, того хуже — насмешку. Но вроде обошлось. Даже какое-то подобие улыбки появилось.

Полгода — больше, как вернулся Иван с фронта, а только-только в глазах затеплилось. Да оно и понятно. Кто из деревенских не помнит, как он отплясывал на проводах. Любо-дорого было смотреть. «Ай да парень, ай да казак!» А теперь — всё: с костылём на пару не попляшешь…

Офимья Павловна представила на месте Ивана Лёвушку и едва не застонала: оборони Боже! Но тут же и очурала себя — чего гадать, да хоть какой, только бы вернулся!

От телятника к деревне председательша и Иван шли молча. Под Успенье дорогу расквасило — ни пройти, ни проехать. Думали уж река подымется — так чохало. И все-таки бабье лето не отступило: тракт обсох, по закрайкам свежая травка заневестилась, шагать было легко, раздольно, так и подмывало бегом припустить — вот как обрадовало председательшу, что Иван наконец повернулся к жизни. Однако шаг не торопила, сдерживала, хотя руками и махала — где ему, бедолаге, угнаться, пускай думает, что она идёт в полную силу.

Дорога тянулась мимо кладбища. Офимья Павловна давненько здесь не была. Да и сегодня, по правде говоря, не собиралась, полагая, что дорогие покойники её простят, когда придёт час свидеться. До мёртвых ли, коли живым худо. И все-таки остановилась:

— У батьки-то давно был? Давай дак проведаем, — и, не дожидаясь ответа, свернула на кладбищенскую дорожку.

Нелёгкие испытания выпали Ивану. Вернулся с войны без ноги, наверняка ждал какого-никакого покоя, утешения чёрным своим мыслям. А дома новое горе: за неделю до его приезда помер отец, даже снегом ещё не запорошило батькину могилу.

Степана Ивановича в деревне почитали: был он и плотник, и печник, и кузнец, а главное — человек душевный. Слыхал бы Иван, как прощались с отцом люди, глядишь, не так бы затянулось его горевание. Да вот не привелось. Слёз сестры, её детишек, причитаний сватьи — того боле было. А твёрдых, нужных слов на его долю не выпало. Вот председательша и решила их теперь сказать.

Могила Степана Ивановича находилась справа от входа. Ещё недавно к ней можно было пройти напрямик, а теперь приходилось петлять между другими. За какие-то полгода деревня схоронила двух калек, вернувшихся с фронта, нескольких стариков, целый выводок малолеток, да ещё три эвакуированные карелки нашли тут последний прислон — богатый укос снимала в их деревне «костлявая».

Крест на могиле Степана Ивановича уже потемнел. Зато бугорок, усыпанный берёзовой листвой, сиял и лучился.

— Вот это по чину! — огладив осеннее убранство, сказала Офимья Павловна. — Золотой был человек твой отец. Столько добра сделал нашей деревне. Иной за всю жизнь столько не переделает, сколько он за десяток годов. А что не по своей воле попали сюда, так ты, Ванюша, не серчай! Ладно?

Иван вскинул голову:

— Выходит, радоваться? — да при этом так ожёг председательшу взглядом, словно казацкой нагайкой полоснул. Смолчала Офимья Павловна — сама виновата, не тот тон взяла. Но от своего все же не отступила.

— Я не о том, Иван, — после паузы сказала она. — Как такое забыть! Да я и не зову забыть. Только сердца своего не трави! Кто у нас в деревне поверит, что твой батька кулак? Да ни одна душа. По глупости чьей-то али по злому навету вас записали. И тому, кто это сделал, помяни моё слово, не поздоровится. Ты не сумлевайся, Ванюша. Шесть десятков, почитай, на земле топчусь… Но на власть нашу зла не держи. Не надо!

Лодка ткнулась в песчаный берег. На дне в лужице натеки заёрзали два окушка, снятые с продольника, и шлёпнула хвостом вытащенная на блесну щучка.

Иван сплюнул. Назавтра предстояли сороковины сватьи. Ольга заказывала к поминкам щуку — рыбник затеяла стряпать. А какой из этой зеленушки пирог? Срамота одна. Вот он и маялся, не зная, как поступить. Надо, ох как надо было протянуть дорожку ещё раз — вдруг да ульнёт какая. Но сил, чтобы выгрести на стремнину, пропороть эту туманную мокрядь, которая по вечерам стала скапливаться там, у него уже не было. Все силы высосала боль.

То, что по осени больше, чем всегда, ныла култышка, стало уже привычным. Но с недавних пор привязалась новая напасть. Начал тоскнуть тюкнутый топором ещё до войны большой палец ноги — да которой! — отрезанной. Был бы живой — потёр, побаюкал, глядишь, и утишил. А с этим как сладить? Как вот эту боль унять?

Иван достал портсигар, свернул цигарку, закурил. Быват, всё же уймётся, быват, отпустит. Хотя бы на полчаса. Всего и надо-то — до мыса слетать.

Ради чего Иван так уродовался, ради чего обарывал свою боль? Души, что ли, не чаял в покойной сватье? Так нет же. С той военной весны, когда померли племяши, он её сторонился: ведь это она не углядела за малятами, ведь это она своим присутствием вечно напоминала о том, что и его вина есть в их конце. Но сестра… «Что люди о нас подумают, Ваня?! Грешно не отметить сороковины. А ежели собирать — какой стол без рыбника. Ты уж постарайся…»

Легко сказать «постарайся». А как, коли жору нет? Нет, Олёна, теперича щуку взять непросто. Бредешком бы… Еще справней — неводом, тогда за милую душу, а так…

Какой невод был у них в сорок пятом — полтораста саженей, хоть реку перегораживай. Вот где щуки-то привалило. В первую же тоню выволокли полную матицу, да каких! — моховух. Будто осиновые поленья на берегу лежали.

Невод тот им одолжил начальник сплавконторы. Время было голодное. Чем расплачиваться за то, что колхозники подсобили сплавщикам убрать с берегов плавник? Хлеба у самих негусто, мануфактуры — тоже. Вот он и предложил…

На берегу в тот день собралась вся деревня. Одно крыло тянули мужики, которые уже вернулись с войны, да бабы с пацанятами, а другое — они с Арапкой.

При мысли о быке на душе у Ивана потеплело. Сколько раз Арапка выручал их. И до того, и тогда, и после. Сколько всякой работы переделал. Да теперь даже и не представить, как бы деревня жила без него.

Над рекой, где-то в низовьях послышался рокот. На гром было не похоже — звук нарастал не обвалом, а постепенно, и Иван понял, что это мотор. Минутой позже поверх заросшего мелколесьем мыса поднялся дымок. Судя по лёгким сизым кольцам, шла самоходка. Так и оказалось. Прошло ещё несколько минут — из-за поворота вывернула баржа.

Иван не терпел, когда катера да баржи нарушали утреннюю или вечернюю зорьки. Но теперь даже обрадовался — рыбалка после такой утюжки само собой отпадала. И хоть оправдание было никудышное, собственная немощь казалась не такой все же горькой.

Баржи обыкновенно проходили мимо. Они направлялись туда, где в начале лета открылся новый леспромхоз.

Эта же неожиданно привернула к деревне. Гадать, кто да зачем, было некогда. Близилась нагонная волна, и Иван, чтобы не валандаться в лодке, опираясь на костыль, стал поспешно выбираться на сушу.

Мотор на барже умолк. Растрачивая остатки разгона, она неспешно подруливала к берегу.

— Здорово, Степаныч!

Иван поднял голову. На носу баржи стоял, помахивая рукой, какой-то мужчина. Иван пригляделся. Габардиновый макинтош, серая кепка, круглое лицо со стрелками усов. Не иначе уполномоченный, который квартировал у него по весне. Вон, значит, кто пожаловал.

Едва баржа шаркнула днищем, районщик, не дожидаясь трапа, спрыгнул на берег.

— Наше вам, — протягивая руку, осклабился он. — Ну, что, Степаныч, на постой возьмешь?

— Отчего не взять? — отвечая на рукопожатие, откликнулся Иван.

— Только я не один. Со мной ещё двое, — кивнул приезжий в сторону баржи.

— Валяй! Места всем хватит, — махнул рукой Иван и подумал, что не только рыбника, но и ушицы теперь не спроворить на поминки покойной сватьи.

Пока с баржи спускали трап, районщик пояснил, что на сей раз его послали на заготовку мяса, а его спутники — ветеринар и браковщик с районной бойни.

— Это что же, на месте решили забивать? — поинтересовался Иван.

— Да нет, повезём.

— Вон он что. Допёрли наконец.

— Не понял?

— Да тут и понимать нечего! Я звон ещё в председателях ходил, говорил об этом. Разве можно в экую даль гонять животину? Это же смертоубийство. Сена нет, в дорогу не напасёшься. Весь корм — дидюльки по обочинам да лист палый. А скотина орёт, ись просит. Веришь — нет, мне этим коровёнкам в глаза было совестно глядеть.

Тут подошли два мужика. Один из них — краснолицый с пышными соломенного цвета усами — с ходу вступил в разговор:

— Как же, как же! Доводилось принимать эти маршевые роты. Не скот, а мешки с костями приходили. Хорошо помню.

— Это Семён Лукич, — представил его районщик. Усатый протянул Ивану руку, а потом кивнул на костыль:

— С фронта?

— Оттель, — ответил Иван.

— Крепко, брат, тебя…

Иван насупился.

— А мне вот повезло, — Семён показал левую руку, на которой не хватало трёх пальцев. — Этим и отделался.

Фронтовики в деревне были редкостью. Костылины, как окрестили в деревне увечных, перемёрли. Жилины же, устав от деревенской скудости, подались в леспромхозы да на стройки. Потому и обрадовался Иван Семёну. Словно не чужого, а и впрямь единокровного брата встретил. Хмарь-немощь, которая корёжила весь день, незаметно отступила. Он ободрился, приглашающе махнул костылём в сторону деревни и повёл приезжих к себе.

Подъём в угор был для Ивана тяжёл, обычно он выходил к дому вкруговую. А тут разошёлся, попёр напрямки — уж больно не хотелось ронять марку, показывать слабину перед этим кряжистым мужиком, который так душевно назвал его братом.

Костыль скрипел. Сердце ходило ходуном. Однако подъём Иван взял. Даже оглянулся, чтобы проверить. Тут бы ему присесть, малость передохнуть — шутка ли одолеть такое. Да опять его кураж разобрал. Не мог он просто так пристроиться на бугорке, дескать, погодите, мужики, маленько обезножел. Повод был нужен. Хорошо к Ольгиной избе вышли.

— Ты, мил человек, веди, — сказал он районщику. — Изба не заложена. А я к сестре загляну. Добро? — вот так и скрыл, что совсем запалился. Но едва доковылял до Ольгина крыльца — пал.

Сколько Иван пролежал, распластавшись на ступеньках, он не помнил: может, минуту, может, час. Одно ясно было — опамятовал.

— Хреново, Ваня, — сквозь зубы процедил он. Потом глубоко вздохнул, кое-как поднялся, опираясь на боковину крыльца, хотел уже двинуться к себе, да остановился. Гоже ли не проведать человека, если стоишь у него на пороге, тем более родную кровь! И он решительно потянул за верёвочку заложки.

Ольга, закутавшись в вигоневый платок, сидела спиной к дверям возле затопленной плиты.

— Ванюша?

У кого другого была такая деревянная походка, которую мальцы-огольцы за глаза прозвали «рупь-пять»?

— Я Олёна.

— Дак к столу давай. Самовар ишо не остыл…

— Не, Олёна. Некогда. Там мужики из района приехали. Покормить надоть. Бат, наладишь?

— Ой, Ванюша! Грудь сдавило, альне дышать нечем.

— Но? — сестра редко жаловалась на здоровье, и Иван встревожился. — Бат, за фершалом послать?

— Не, Ваня… Опристала я. Картовь-то ноне тяжёлая. Да, быват, прохватило. Оттого. Ну, да пройдёт. Погреюсь маленько — пройдёт. А ты возьми буди чего. На загнётке картовь в чугунке. В чулане — грузди, в синем ушате. Наложи в блюдо.

Провизию Иван сложил в плетенюху, застелив свой никудышный улов куском зажелтелой газеты. Но прежде чем уйти, посулил Ольге мясца. Вырезки, понимал, заготовитель не отвалит, а печёнки да почек дать на поминки может. Всё веселее при таком знатье будет бабе осиливать немочь.

Горенку, когда Иван поднялся на свою верхотуру, уже затопили потёмки. В створе окна виднелся зыбкий силуэт лишь одного из приезжих, а двое других, сидевших за столом обочь проёма, угадывались только по светлячкам папирос.

— Сестра захворала, — бормотнул Иван, тем самым извиняясь, что заставил гостей ждать, и поспешил за печку. — Сейчас лампёшку зажгу.

Приезжие оживились. Один из них, по голосу Семён, хмыкнул что, дескать, и так не пронесёт. Но Иван, занятый делом, не откликнулся.

На полке в стороне от посуды стояли две керосинки. Одну, двухлинейную, отец сохранил ещё с Дона, а другую уже после войны Ивану вручили как премию. Вот эту семилинейную, которую пользовали на Октябрьскую да на Рождество, он и зажёг. А чем нынче не праздник!

Темнота от яркого, редкого для этой поры света расступилась. Гости зажмурились, даже заслонились. Во как их проняло! А Иван, подойдя ближе, разглядел богато накрытый стол. Тут были распечатанные банки консервов, солёные огурцы, какая-то копчёная рыба, хлеб казённой выпечки, городские обливные пряники, а сбоку стояли две бутылки водки.

Чтобы свет лампы не бил по глазам, Иван укрепил её на подвеске — она свисала как раз над столом.

— Во! — откликнулся районщик, — другой коленкор! — И тут же кивнул на скамейку, — присаживайся, хозяин, гостем будешь!

Тон районщика не понравился Ивану. Он не привык гулять на дармовщину и, хотя понимал, что тот просто шутит, потянулся к Ольгиной плетенюшке.

— Потом, Степанович, — остановил его Семён. — Давай на ноги встанем: — и хлестким ударом о дно бутылки вышиб схваченную сургучом пробку.

Давно под этой крышей не собиралась такая компания. Давно эти стены не слышали столько говора. Давно эти окна не дребезжали от таких песен. Выпили за хозяина, потом за дружное застолье, дальше за премию, которую сулила успешная заготовка мяса, потом за фронтовиков. За двумя белоголовыми появилась ещё одна, после ещё. Затем Иван выставил под ушицу макалюху.

Только к полуночи застолье пошло на убыль. Сначала завалился на боковую районщик. Потом закемарил худой остроносый ветеринар. И только Ивана с Семёном никак не могла одолеть дрёма. Говорили о фронте, о передрягах, в которые попадали, о госпиталях. Потом заводили про нынешнее житьё-бытьё. Потом возвращались к военному лиху. После опять начинали за жизнь. Не велик, кажется, человеческий век, а начнёшь выкладывать — сам подивишься, сколь много в него умещается, и сколь розны бывают человеческие судьбы.

Вот Семён. Он ведь тоже до войны работал в колхозе. Тоже был в сорок первом мобилизован. Тоже ранен, а потом комиссован. Но дальнейшая его жизнь пошла совсем по другому пути.

— Приехал я, Ваня, до дому. Было это весной. Сорок третий шёл. Грачи уже, помню, гомонили, птица всякая. А деревня, веришь, будто вымерла. Детишки по избам сидят — обутки-то нет. Старики какие схоронены, какие на кладбище ладят. А бабы что вехти выжатые — так уходились. Поглядел я на это дело, пораскинул, да и — ходу. Деревне, смекаю, не подсоблю, а матку с батькой маленько выручу. Три сеструхи на руках — ещё девчонки, да братан маленький, да бабка старая. Пятеро ртов, окромя их. Где такую ораву вытянуть! Вот я и решил…

Семён помолчал, потом продул «беломорину», чиркнул спичкой и глубоко затянулся. Табачный дух защекотал Ивану ноздри, он тоже взял папиросу, но прикурил от висевшей над столом керосинки.

— В райцентре у меня баба была, — выпустив клуб дыма, продолжал Семён. — В чайной работала. Ещё до войны, бывало, караводились. Вот к ней-то я и подался. Что тебе сказать? Встретила она меня хорошо. Как говорят, напоила, накормила и спать уложила. Но завёл в утрах о деле, ни в какую. Женись, говорит, тогда помогу! Я сперва надыбки — ишь чего захотела! Но маленько поостыл, покумекал. А чего? Она хотя не молодяшка, зато хозяйственная. С другой стороны, куда от неё пойдёшь. На пенсию-то мою не нажируешь. Я и согласился. Устроила она меня сперва к себе, а потом на бойню. Вот с той поры там и мантулю.

Они снова выпили. Семён закурил. Иван пощипал житника.

А потом Семён завёл опять про своё. Говорил о доме, который поставил в райцентре, о теплице, в которой развёл огурцы, о том, что к Октябрьской справит мотоцикл. Много из того, что рассказывал Семён, Иван пропускал мимо ушей — мысли его, отуманенные вином, путались и уносились. Но, чтобы не обидеть гостя, он беспрестанно кивал.

С чего он вдруг хмыкнул? Не рассмеялся, не захохотал, а именно хмыкнул? Вспомнилась куча огурцов, и он, малец, катится с этой, сложенной на огороде, кучи под ноги смеющейся матери. Было — не было? И почему взбрело? — какая разница. Главное, что хмыкнул, то есть усмехнулся. Так это и воспринял говоривший о чём-то своём Семён.

— Не пойму тебя, Иван, — нахмурился он, лицо его и без того красное, стало пунцовым. — Мы с тобой ровесники. Лиха хватили по завязку. Да ещё кровь пролили. Заслужили, выходит. А посмотришь на тебя — да у нас, на бойне, ханыга последний лучше живёт…

Ох, как саданули эти слова Ивана — весь хмель, кажется, вышибли. Сердце пыхнуло, казацкая кровушка забубнила, загорячилась, едва сдержался.

— Чего заслужил, Сёма, — не мне судить, — тихо выдавил Иван. — А вот чего не заслужил, да получил, я тебе расскажу. — И принялся рассказывать одну давнюю историю.

Случилась та история в сорок седьмом году. Ивана в числе других колхозников наградили медалью. Деревенские подивились: председатель соседнего колхоза получил орден, а их Иван только медаль — ведь по сводкам они стояли выше. Но Ивану хоть бы что. «Моего труда тут негусто. Это все Арапка». И в подтверждение своих слов повесил награду на шею быка. С того-то всё и началось. Какой-то доброхот накатал в район писульку. По сигналу прибыли двое. Факт подтвердился. А повернули его так, что сын раскулаченного и сосланного на север казака дискредитирует правительственные награды…

Ни на фронте под Вязьмой, ни в госпитале, когда очнулся и увидел, что остался без ноги, Ивану не было так страшно, как в глухом подвале, куда его доставили. На всю жизнь запомнил он оскал бритоголового следователя, который колол шилом в его окровавленную культю и с азартом наблюдал за его муками.

Кончилось тем, что Ивана всё-таки отпустили. Не то под амнистию попал, не то фронтовую инвалидность зачли. Но с председателей, объявив об этом в районной газете, его сняли. Когда Иван вернулся домой, в конторе уже сидел Коля Пискунов. Деревенские так были напуганы арестом односельчанина, что на выборах даже слова поперёк не смели сказать. Предложил инструктор «кандидатуру товарища Пискунова» — они и проголосовали. Правда, в председателях Писунок ходил недолго, колхозы вскоре объединили, и его понизили до бригадира, но деревенская власть с тех пор так и осталась за ним.

— А кто бумажонку-то ту состряпал? — после паузы спросил Семён. — Ну, ту, по которой тебя упекли? Не знаешь?

Виктору Астафьеву, благословившему эту работу, посвящаю

Дежурный ангел облетал свои пределы и покойным оком озирал расстилавшиеся до горизонта земли.

С горней высоты открылась очередная пристёгнутая к реке деревня. Она вольно растеклась по взгорку, который отсюда, с поднебесья, был едва различим, и по цельным крышам и срубам казалась вполне жилой и благополучной. Но это только казалось. Деревня отходила. И дежурный ангел ведал о том. Много раз опускался он сюда, чтобы принять на свои мягкие длани очередную отлетавшую душу. За это время многажды вырастали и умирали окрестные леса. И столько же раз вырастали и умирали поколения здешних насельников. Но никогда прежде деревня не доходила до такого предела. Даже в смутную пору, когда река несла сотни трупов, и ангел не успевал принимать души убиенных. Даже в пору братоубийственной розни, когда повсюду царили два цвета. Даже в годину чужеземного нашествия и порождённого им глада. В самые лютые времена деревня теплилась и, благодаря Богу, поднималась. Но вот теперь она отходила. Из всех сельчан, постоянно живших здесь, оставалась одна старуха.

От земли исходил какой-то слабый зов. Дежурный ангел снизил полёт. Уж не она ли? Нет… Старуха стояла возле своей избы и била поклоны. Закатное солнце мягко золотило кресты дальнего храма, видневшегося в излучине. А старуха крестилась, гнула остервенело поясницу и время от времени косилась куда-то в сторону.

Что её тревожило или, может быть, злило — небесный брат не понял. Соседняя изба — он знал это — пуста. Следующая в ряду — тоже. А возле очередной, в которой с некоторых пор поселился какой-то приезжий, никого не было.

Дежурный ангел, описав круг, стал плавно возвращаться на невидимую стезю. А взор его бесстрастно фиксировал то, что открывалось с преднебесной верхотуры.

В сторону села, в центре которого стоял Божий храм, летела, пластая речную гладь, моторка. Другая моторка — в ней был виден человек в форменной фуражке — неслась в противоположную сторону. Вдоль реки в том же направлении катил по изгвазданной дороге брезентовый газик. Куда-то вбок, судя по всему, в сторону леспромхозовского поселка, шёл узкой тропой путник. Прямо в лес от реки в сторону ближнего лесного озера — другой.

Зов более не повторялся, и дежурный ангел отправился вслед за уходящим солнцем.

День остывал.

Райкомовский газик, переваливаясь на ухабах, катил вдоль реки. Когда машина попадала в особенно вязкую рытвину, секретарь, вцепившийся в передний поручень, неодобрительно косился на шофёра. Но тот, не отрываясь от баранки, только пожимал плечами — дескать, что я могу, коли дороги нет. Распутица же…

Они проехали подряд три деревни. Ни души! Даже собака ни одна не выбежала облаять. А ведь ещё год-два назад в той и вот в той деревнях копошились старухи. Сошли, выходит… Совсем сошли… А избы стоят. Вон какие хоромы!

— Избы-то, Сергей Михайлович! — словно читая мысли секретаря, кивнул шофёр.

— Да-а! — медленно обронил секретарь.

— Хоромы!

Секретарь покосился на водителя — и впрямь чтец…

— А ведь пропадут, Сергей Михайлович!

Секретарь поморщился.

— Жалко, — заключил шофёр и тут же добавил: — Вот бы в райцентр перевезти.

Секретарь промолчал.

— Вы бы похлопотали, Сергей Михайлович… Живу тесно. Жена второго вот-вот родит… Комната — сами понимаете… А в такой избе — ого-го!

— Так они же не бесхозные. Родственники, поди, остались…

— Да, не… Я узнавал. Многие бесхозные. На балансе у совхоза числятся. Их же все равно на дрова спишут. А продавать почему-то не хотят.

— Потому и не хотят, что наследники могут объявиться. Срок должен пройти. Ждать надо.

— Да уж все жданки прождал, Сергей Михайлович… А жена вот-вот родит. Куда мы в одной комнатухе… А так бы — раскатал, на баржу — и в райцентр. Где-нибудь на отшибе, на окраине…

Газик вырулил на луг. Открылась ещё одна деревня. На угоре понизу виднелись какие-то белые кубы.

— Что такое! — потерев забрызганное грязью стекло, вытянулся шофёр. — Неделю назад был — не видел. Прямо НЛО…

Подъехали ближе.

— Тоже мне НЛО, — усмехнулся секретарь. — Теплицы… Люди, видать, объявились. Вот и поставили…

— Люди, — зло бросил шофёр. — Дачники! В городах на всём готовом. Да ещё и тут…

Шофёр ошибался. Это были не дачники. В старой родовой избе, принадлежавшей одной из трёх деревенских фамилий, поселился Степан Пляскин. А на дачника он не походил хотя бы потому, что прибыл в деревню среди зимы.

Путь у Пляскина выдался неблизкий. «Перекладных» сменил — не сосчитать. А последний перегон — бездорожье от узловой станции до деревни — одолел на военном вездеходе. Другому транспорту через эти сувои было не пробиться.

«И на этом не проскочишь», — ухмылялся перед отправкой начальник гаража железнодорожной части. Сытый, пьяноватый, нос в табаке, этот тёртый прапор своё уже получил и теперь мог себе позволить покуражиться. «Проскачем», — сухо отвечал Пляскин. «Не-а, не проскочишь», — злорадно лыбился начгар. Он ведь не замечал разницы в ответе. А Пляскин не добавлял при этом свое обычное: «Али мы не казаки?»

Водитель вездехода — младший сержант — помог снести к крыльцу нехитрый скарб и уже собрался трогать, но Пляскин остановил его. С командиром части он договорился, а с начгаром, тем ещё жуком, расплатился: отвалил, сколько тот запросил. И ведь, по сути, ни за что. А этот-то паренёк заслужил, грешно обойти. И Пляскин, расстегнув бушлат, полез за наличностью.

Вездеход скрылся за сузёмами. Пляскин остался наедине с деревней и только после этого огляделся. Ни одной тропинки не вилось от изб, ни одной ниточкой не вязалась она, горемычная, с миром. А тишина стояла-а!

На рябине, прибившейся к соседней избе, сидела ворона. Она удивлённо таращила глаза, время от времени каркала да взмахивала крылами, точно остерегалась за своё богатство — жгучие грозди смороженных и, должно быть, сладких, как помнилось с детства, ягод.

— Дурёха! — тихо хмыкнул Пляскин. Но ворона его не поняла. До неё не доходило, что, трясясь в буквальном смысле над своими сокровищами, больше ягод она топила в снегу.

Родовая изба — двухэтажный пятистенок — на первый взгляд как будто не изменилась. Разве показалась чуть ниже. Но это, видимо, от того, что по окна первого этажа, заколоченные досками, намело сугробы.

Пляскин достал походный топорик. Поднялся на крыльцо. Отодрал одну из досок, которые плотно заслонили входные двери. Потом этой доской да толстыми подмётками унтов согнал наметенный на крыльцо снег и стал разбирать всю загородку.

Висячий замок, скованный изморозью, поддался со скрипом — ключ едва провернулся. Дверь тоже отошла с треском. На полу сеней лежал косячок снега. Пляскин по памяти нащупал выключатель. Щелкнул. Света не было. Не затворяя входа, прошёл чуть вкось и в полумраке нащупал дверь в прихожую. Она растворилась, причем легко, точно изнутри её подтолкнули. Впереди зияла темнота. По привычке сгруппировавшись, Пляскин разом охватил едва видимое пространство. Чуть справа мглилась белилами печь. А слева — он зацепил это боковым зрением — сумрак порола световая щель. Щель была короткая. Пляскину показалось, что она вздрагивает. Он резко отпрянул, задел затылком косяк, невольно пригнулся, упрекнув себя, что забыл каску. И только тут опомнился.

— А, зараза! — выругался он, на этот раз вслух, тряхнул досадно головой и включил висевший на пуговице бушлата фонарик.

В ярком круге трофейного «люкса» заголубели обои, а потом открылись фотографии. Два снимка — дед и баба — были заключены в общую рамку. Так и в оградке теперь покоятся. Хотя что теперь с той оградкой?

Рядом с фотографиями всегда висело большое в резной раме зеркало. Пляскин помнил об этом. И всё-таки встречная вспышка, когда он подвернул фонарик, опять вывела его из себя.

Чтобы сбить эту напасть, Пляскин осветил печь. Чего это он? Давно ведь разметил все свои действия. Так предстоявший рейд, кажется, не прокручивал, как эти минуты — первые минуты под родным кровом.

Труба, как и положено, была закрыта. Открыл. Потом решительно прошёл на кухню, отделённую от прихожей печью и лёгкой дощатой перемычкой. Чиркнул спичкой. Поднёс к устью печи. Огонёк заколебался, высветив закопченные стенки и горку снега посередине. Тяга была. Луч фонарика метнулся под печку. Дрова лежали плотной стенкой. Видать, ещё мать с отцом заготовили…

Он положил костерком берёзовые полешки. Потом отстегнул ленточку берёсты, отщипнул топориком лучину и, запихав всё в середину, подпалил. Слегка пахнуло дымком. Видно, трубу всё же запорошило. Но огонёк живо распалился, завеселел и пошёл играть задорным треском.

— Лады, — сказал сам себе Пляскин. — Теперь — да будет свет!

Выйдя на крыльцо, Пляскин достал из походной сумки монтёрские когти, резиновые перчатки — всё это он заранее припас — и побрёл через сугробы к столбу, куда вели провода. Столб был жиденький, как и прочие опоры, точно электрики чуяли, сколь коротким будет у деревни световой день… Он обмял подошвами унтов снег возле столба, пристегнул когти, а потом, подумав, скинул бушлат…

…Свет не то чтобы залил избу — лампы от стужи да пыли были тусклые, — но в доме точно потеплело. Пляскин совсем оживился. Подбросил в печку дровишек, подхватил топорик, нашёл в сенях долото и полетел на улицу, чтобы раскрыть забитые окна.

Доски трещали. Иные, прогнившие, осыпались. Работа шла бойко. Пляскин даже ушанку скинул, так упрел.

За треском ломаемой древесины, визгом и хлюпаньем ржавых гвоздей, за собственным сбивчивым дыханием что-либо услышать было мудрено. Но Пляскин услышал. Он привык держать «ушки на макушке». Это был скрип приближающихся шагов. Такой шаг — он знал по опыту — мог быть у тяжело нагруженного человека или старика.

— А я гляжу, кто сь это на танке приехал! — раздался под стать шагу скрипучий одышливый голос. Пляскин обернулся. В тёмном куле одежды, подпёртом батожком, трудно было что-либо разобрать. И Пляскин не узнал, а, скорее, догадался. Это была Василиса. Последняя, как он слышал ещё три года назад, деревенская старуха.

— Степан, что ли? — проскрипела бабка. Точь-в-точь как давешняя ворона.

— Степан, — откликнулся Пляскин. — Здорово, Матвеевна!

— Да ты чего — всё смекаешь раскрыть?

— Всё, — отчеканил Пляскин. — Не сидеть же запечным тараканом.

— Чего сь? — не поняла Василиса.

— Открою, говорю. Всё открою. В бэтээре в щель нагляделся. Будет!

— А батька-то с маткой, царство им небесное, только напереду, когда приезжали… Да и то пол-окна. Да в куфне ишо. А так в досках держали.

— А у меня будет открыто. Все окна открою. Все двенадцать…

— Дак ить поедешь — заколачивать придется. Хлопот-то!

— А я не поеду.

— Но?

— Жить буду.

— Совсем?

— Совсем!

…Переднюю — так звали чистую просторную горницу — Пляскин отворять не стал. Так и осталась на замке. К чему обогревать пространство да тратить дрова? Потом уж, разве, — ближе к лету.

Дрова в печке догорали. Палить её докрасна было опасно. А ну как потрескается от перепадов да разницы температур, а ну как поведёт? Поэтому оживлять да подбрасывать дрова больше не стал. Прогорит — и хватит. Тепла, конечно, немного. Сыро. Зябко. Да в таких ли условиях доводилось ночевать. А тут под крышей. Да под какой! Под родимой!

На столе в прихожей стоял старенький «Рекорд» — радиола аж 1952 года выпуска. Тут же лежала стопка пластинок. Пляскин воткнул штепсель, щёлкнул тумблером. Шкала настройки осветилась.

— Надо же! — вслух удивился он. — Пашет! Ну-ка, ну-ка!..

Пластинки были старые. Однако старушки-радиолы все же моложе. Адамо — «Падает снег». Рафаэль. Магомаев. Серия танго. Кристалинская. Снова танго.

Пляскин любил танго. Его, Пляскина, нутро всегда было напряжено. А эта щемящая, грустная музыка, эти сентиментально-манерные слова так ослабляли вечно взведённую пружину, что отходили все заслонки и заглушки. Больше того. Эта музыка так порой его забирала, что он, к удивлению своему, обнаруживал на глазах слёзы — то, что, казалось, навсегда уже утратилось.

Пластинка закрутилась, потом, слегка заедая, зашелестела, и в избу робко проник мягкий тенорок:

В конце июня, когда трава вымахала по пояс, в деревню нагрянули заготовители. Они прикатили с центральной усадьбы на двух тракторах. Эти трактора, «запряжённые цугом», тянули бытовку, косилку, подборщик да ещё ящик с инструментарием, поставленный на трубчатые полозья. Перепахав заливной луг, тракторный поезд остановился под берегом — чуть в стороне от избы Василисы.

Железной ордой, как всегда, правил Веня Малышев. Это был неопределённого возраста мужик, почерневший от тракторной копоти и пьяного угара. В далёкую пору борьбы с тунеядством Веня был сослан в эти края на перевоспитание. Борьба, как известно, особым успехом не увенчалась. Но Веня в города уже не вернулся, а осел здесь, положив начало второму после Великого Новгорода их заселению. Процесс этот шёл повсеместно. Вербовка-уголовка, пьянь-гулевань — вот чем замещалась здешняя корневая порода, выбитая войной да подточенная старостью. Но в этом хозяйстве сложились наиболее благоприятные условия. В ту пору, когда у Вени кончался тунеядский срок, в совхоз на директорство прибыл некто Лукичёв.

Лукичёву в те времена не было ещё тридцати. Как, впрочем, и Вене. После окончания техникума он служил в одной городской с сельским профилем конторе и о каком-нибудь директорстве даже не помышлял. Место чиновника, которое он занимал, вполне устраивало его. А место работы — тем более. Потому что в некотором роде соответствовало его социальной принадлежности. Ведь родился он в посёлке леспромхоза, то есть в прямом смысле не принадлежал ни к селу, ни к городу. Но тут раздался партийный призыв. Его вначале уговаривали, а потом вопрос поставили ребром — либо место директора, либо партийный билет. Лукичёв прикинул, что чем грозит, и в конце концов согласился.

Совхоз, куда его бросили «на усиление», был не просто слабым. Коров качало. Лошади с трудом таскали собственные остовы, не то что дровни. Но главное — в сёлах совхоза таяла рабочая сила. Здешняя молодёжь, правдами и неправдами выцарапав паспорта, подавалась в леспромхоз, уходила в сплавконтору, а то ещё дальше — в города. Оставались большей частью старики да инвалиды войны.

Было бы это во власти Лукичёва, он вернул бы беглецов. Если не силком, то посулами. Но силы у него не было. А посулам никто уже не верил. Даже коровник, который разваливался на глазах, нечем было подлатать: деньги на счету имелись, а фонды на тёс — увы. Что оставалось делать? Либо сдаваться и возвращаться, то есть, возможно, выложить партбилет. Либо чем-то поразить. Лукичёв выбрал второе. И вот тут-то его проницательный взор пал на Веню.

— Заработать хочешь? — спросил напрямик Лукичёв.

— Обижаешь, начальник! — откликнулся Веня.

— Тогда слушай. Видишь эту развалюху? — он показал на слегка покосившуюся церковь, она стояла с краю погоста. — Собери орлов. Бригаду. Где хочешь ищи. Эту богадельню — подчистую. А на её месте и из тех же бревён соберёшь мне коровник. Денег не пожалею. Понял?

Веня понял. За три года сельской жизни он так и не приохотился к ритмичной работе. Но если светил навар — был готов и помантулить. Сейчас Вене светило. Но ещё больше поманило его новое — даже в кишках запекло, точно после стакана водяры. Всегда Веня был дерьмом, всегда его шпыняли, а тут такое доверие да ещё и чин подфартил — считай, в «бугры», то бишь в бригадиры, выбился.

Не ахти каким великим психологом был Лукичёв, но Веню он вычислил с ходу. В точку попал. И Веня, что называется, в лепёшку разбился.

Что там кары небесные, какие сулили деревенские старухи! Что там возмущённые письма в инстанции! Что там гневная статья районного газетчика! Веня свою задачу выполнил. Кладбищенская церквуха была раскатана в считанные дни. А через пару месяцев рядом с погостом возник скотный двор. Да какой! Ёлка-то в церквухе была смолянистая — брёвна просто звенели под топориками! Правда, вышла небольшая промашка. Навоз, скопившийся под стенами коровника, вскоре со склона потёк на кладбище. Ближние могилы затопило зелёной жижей. Кресты на многих упали. А там и косточки забелели… Но ведь — «Борьба за большое молоко». И ещё: «Это надо не мёртвым — это надо живым!» — по-своему переиначивая известные слова, отвечал на укоры Лукичёв. В конце концов «Победителей не судят!» — заключал он, деланно винясь.

Лукичёв знал, что говорить. Районное начальство слегка пожурило его, погрозив пальчиком за самоуправство, но, узнав о новом коровнике, втихую одобрило. Да и за что было ругать: церковь-то в их сводках не значилась. А новенький коровник ого-го как в отчётах засверкал.

Лукичёв был доволен. В глазах районных властей он стал «ценным кадром». Потому расплатился с Веней и его «орлами» не скупясь. Веня от щедрот этих впал в трехнедельный загул. А деревенские старухи скорбно поджали губы.

Так с тех пор и пошло. Лукичёв намечал задачу — Веня добросовестно, насколько хватало его мозгов и сноровки, исполнял её. Больше того. С годами он научился даже упреждать эти задания.

Вот хотя бы зимняя церковь… Прямых подтверждений не было, но ходили упорные слухи, что вторую — центральную церковь — ликвидировал тоже Веня.

Лукичёв выстроил в центре села контору, причем с громаднейшим для себя кабинетом. Из окна открывался великолепный обзор. Одно удручало директора — не видна была пристань. Её заслонял храм, стоявший напротив. По этой причине Лукичёв несколько раз не поспевал к теплоходу, чтобы поехать в райцентр. Потом, правда, он заставил капитанов ожидать его. Но это потом. А до этого…

Однажды в июле церковь занялась синим пламенем. Стояла сушь. Пожарный колодец, куда была запихана кишка ручной помпы, вскоре обсох. До реки гнать бочки не имело смысла — далеко. Хорошо, ветер был западный — сбил пламя в сторону от конторы. На ней только шифер слегка потрескался. А так пламя никуда не перекинулось, и церковь пала без особых хлопот.

Вид из окна директорских апартаментов изменился неузнаваемо — стало просматриваться всё пространство реки. А Веня, энергично поработавший на пожаре, ударился в очередной загул.

К бывшему храму вела красивая настильная улица. Она начиналась от подножия холма и вздымалась вверх, образуемая чередой двухэтажных изб. Где-то на середине подъёма взору странника открывалась маковка церкви. Чем выше он поднимался, тем полнее и обширнее являлся его взору Божий храм. Свеча в руке от пламени таяла. А свеча церкви зрела и воздымалась.

Веня решил трезво: раз церкви больше нет — ни к чему беречь и дорогу. И пустил по ней, ломая гусеницами настил, свой трактор. Зачем гонять технику в объезд, если в мастерские можно рвануть прямо через центр! Вон какая экономия горючки образуется! О том, куда уходила эта экономия, он помалкивал. Кто не знал — куда она уходит. Либо на холостом ходу сгорала — трактора часами дырдыкали, пока «заправлялись» их хозяева. Либо стекала из огромной железнодорожной цистерны в старицу. Там цельное озеро образовалось этой горючки.

С начала правления Лукичёва прошло четверть века. Сам он окреп, заматерел. Осел здесь прочно. А коренных жителей на центральной усадьбе уже не осталось. Кто умер, закончив земной путь на том изгвазданном коровьим дерьмом кладбище. Кто разъехался. Только избы, образующие некогда парадную улицу, ещё сохранились.

Избы стояли прочно, но уже походили на забытых роднёй стариков. А по задворкам этих изб выросла ещё одна улица. Там в низкорослых бараках — каждый на четыре входа — поселилась «вербовка». Народец это был ненадёжный, дёрганый. И когда Лукичёва начинали честить где-нибудь на районном активе, он непременно об этом напоминал: «А что я могу с такой кадрой? Что ни работник — то алкаш! Коренные-то в города подались…» Но втайне был доволен заменой. Приезжую шваль да неработь легко было держать в узде, пригрозив кому понижением зарплаты, а кому и новым сроком. И хоть работали они хреново, спустя рукава — зато и поперёк не лезли, как, бывало, коренные. Ну а кто рыпался, права начинал качать, того ставил на место Веня и его «орлы» знали, как это делать.

…Итак, «бугор» Веня, вышедший из очередного запоя, был брошен для «искупления вины» на сенокос. Механизированное звено прибыло под деревню в полдень и расположилось станом возле реки. Первым делом был сколочен стол. Ну а поскольку появился стол, началось застолье. Тем более у Вени со товарищи, как всегда, болела голова.

Пьянь шла до полуночи, пока не выжрана была вся брага. Пляскин слышал, что кто-то, видать, в поисках «добавки», подходил к его избе и даже стучался, позванивая язычком заложки. Но он не откликнулся. Пляскин был занят. В это время он читал книгу, причём не какую-то, а по агротехнике.

К ночи бивак заготовителей угомонился. Пляскин же так и не заснул. У него было много работы.

Через пару дней на деревне появился милиционер. Пляскин, сидевший возле окна, заметил его издали. Ещё не видя погон, определил, что старший лейтенант. Осанкой тянет на полковника, а на деле старлей. И встречать не вышел.

Ознакомившись с кордоном и приметной надписью на столбе, милиционер прошествовал в сторону теплиц и там уже, на угорце, остановился. Пляскин вышел на крыльцо и согласно военной терминологии оказался у него в тылу.

— Маешься, старлей, — тихо сказал Пляскин и тут же зычно, как, бывало, на плацу, скомандовал:

— Кру-гом! Ша-а-гом марш!

Милиционер встрепенулся. Неуклюже повернулся и едва не дёрнул строевым — сильна ты, армейская муштра! Разом сконфузился, ещё больше озлился и деланно неспешно направился к Пляскину.

— Вы, гражданин, чего это… — от замешательства милиционер не мог вспомнить слова «позволяете».

— Ты не здешний, старшой? — мягко осведомился Пляскин и тем снова сбил милиционера с привычного хода.

— Пошто не здешний, — как подросток учителю, угрюмо ответил милиционер. — Живу на стройке. А здесь… Вот она — моя изба, — и он показал на дом, стоящий в соседнем ряду.

Пляскин пригляделся.

— Ивашка? Топилин? Ты, что ли?

— Я, — хлопая белёсыми ресницами, ответил старлей. Он, кажется, совсем был сбит с толку.

— Пляскин я. Степан. Не узнал?

Слабая улыбка, точно посторонняя складка на казённом мундире, проступила на лице милиционера.

— Сколько же мы не виделись! — Пляскин шагнул и протянул руку. — Да без малого лет тридцать! Если не все тридцать!

Милиционер жалобно улыбался. Он так и не решил для себя, можно ли, находясь при исполнении, пустить наружу личные чувства. А Пляскин не унимался:

— Помнишь, тебя всё передразнивали… Трактор тогда появился… «Ссёпа! Ссёпа! Срактор приехал!» — кричал ты. Помнишь? Ты «т» не выговаривал. А теперь, гляжу, все в норме. Теперь у тебя аж два «Т»… Или пустая кобура? Ты, надеюсь, не арестовывать меня пришёл?

— Ты это… — милиционер наконец обрёл привычный образ речи. — Тут жалуются на вас, гражданин Пляскин. Стрельбу затеяли…

— Ну ты, Ванюша, даёшь! На «вы» да «гражданин»… Фу, как стыдно! Да рассупонься ты! Что ты, братец! А об этом давай не будем. Доложишь, что беседа проведена… Что осознал… Да мало ли чего этим, — Пляскин кивнул вниз, — померещилось. Допились… Вот и мерещится… Слушай их больше…

— Но проволока-то…

Проволока есть. Факт. Но это, Ваня, по закону. Это моя «двухсотмильная зона». Ты ведь человек государственный, — милиционер приосанился. — Сейчас наш брат, армейский офицер, демобилизуется. И каждому — заметь: каждому — положены отруба. То есть усадьбы. Документ на это есть. Ты не сомневайся. Просто ещё до вашего начальства не дошёл. А документ есть.

— Да? — недоверчиво, но в то же время и склоняясь, протянул старлей. — Ну, ежели так… — он малость оживился. — Это ты с директором тогда утрясай. Мое дело закон блюсти, порядок наводить.

— Конечно, Ванюша. Я вижу, ты службу знаешь. Правильно её понимаешь. Соответственно званью.

— Ну, а как ты? — ещё больше оживился старлей. — Говоришь, тоже служил… И где?

— Да в разных местах, — махнул рукой Пляскин. — И близко, и далёко. По всей земле. Теперь вот здесь буду… — и сам себя оборвал. — Ну, ладно. Чего мы стоим? Давай в избу! Сейчас чего-нибудь сообразим! — и при этом выразительно щёлкнул по горлу.

— Ты это… — запротестовал милиционер. — Мне нельзя.

— Да брось ты, Ванюха, — сказал Пляскин и обнял его за плечи. — Столько лет не виделись…

Не успел Топилин слова сказать, как очутился в передней да вдобавок прямо за большим овальным столом. Пляскин тотчас убежал на кухню. Гость огляделся. Он забыл уже, так ли всё здесь было прежде — в пору их со Стёпкой детства, но, наверное, так. В деревне редко меняют обстановку. Как поставят, так и стоит весь век. Справа от овального стола, покрытого льняной скатертью, стоял старинной выделки шкаф, рядом с ним — буфет. Слева в простенке темнел комод. А выше его в углу блестел золотым окладом Никола-Угодник.

— Не спёрли, — кивнул старлей на икону, когда Пляскин появился с тарелками. — А то тут все избы, говорят, переворошили. Сколько протоколов исписано. А где там найдёшь… Они, мазурики, зимой промышляют. А у нас и транспорта нет. Ищи ветра в поле.

— Давно служишь-то? — опять из кухни крикнул Пляскин.

Топилин не ответил. Озирая переднюю, он увидел в дальнем углу на спинке стула офицерский мундир. Не зря, выходит, говорили. На мундире три ряда колодочек. Две Красные Звезды, орден Красного Знамени. Какие-то медали — не смог по цвету ленточек разобрать.

— Давно служишь-то? — переспросил Пляскин, внося очередную порцию тарелок.

— Да пятнадцать годков, — сглотнув набежавшую внезапно слюну, ответил Топилин, и при этом вытер влажную ладонь о грудь. — Пятнадцать… А здесь, на стройке, вторую неделю. На усиление бросили… Из райцентра… А ты? Совсем вышел?

— Подчистую, — хохотнул Пляскин и уселся напротив.

На столе двумя свежими пятнами сияли помидоры и огурцы. Сбоку — рыбник, с другого — кружочки копчёной колбасы. Пляскин достал откуда-то из комода армейскую фляжку:

— Был у нас старшина в учебке. Ещё из фронтовиков. Душевнейший мужик. Ежели бы не это дело — маршалом ему быть, не иначе, — Пляскин хмыкнул, с ходу подкрутил невидимый ус, явно изображая того служивого, насупил брови и загустил голос: — «Выпить-то? Не знаю… Ну, рази, одну умрашку». Это он так рюмашку называл, — уже выходя из образа пояснил Пляскин: — То ли, значит, от ума, то ли от смерти, — и добавил, снова всхохотнув: — А в рюмашку ту макалюха помещалась.

Пляскин плеснул в стаканы до половины.

— Ежели что — разводи, — показал он на графин с водой.

Топилин помешкал. Но не потому, что не знал, разводить или нет — вообще приниматься ли. А потом решился. Середина недели. До аванса в посёлке ещё далеко. Бойни, стало быть, не предвидится. Так что в случае чего — и заночевать можно. И с этой мыслью он взялся за стакан.

— Ну, за встречу, Ванюша!

— Со свиданьицем, Стёпа!

Спирт обсушил нёбо, ожёг гортань, обтёк жаром нутро.

— Валяй огурчиком, Ваня. Или помидорчиком… Ишь, цвета-то — как в Афгане, красное да зелёное. Но там так, — он сшиб кулаки. — А тут в один рот… Впрочем, и там в рот… В рот пароход…

Топилин ничего не понял, но чтобы поддержать разговор, кивнул на тарелку:

— Неужто сам вырастил?

— А то нет! — откликнулся Пляскин. — Видел у меня напереду теплицы?

— Как же! Как паруса, смотрю… Весь перёд уставил. Там, поди… — начал было одно, но закончил другим, — …греет?

— Ещё бы! Ведь угор. Южный склон. И от ветра прикрывает, и солнышко всё мое. Да и влага держится. Знаешь, сколько я собрал?

— Откуда?

— Неужели в посёлке не слышал?

— Говорю же, две недели…

— А помидоры ел?

— Ел. По правде, ещё удивился: здесь — и так рано.

— А вид не удивил? Ведь один к одному.

— Да-а…

— Так они же отсюда. Из моих теплиц… Я с вашим орсом договор заключил и всю первую партию им продал.

— Вон оно как! — искренне удивился Топилин. — Дак это же сколько?… — милиционеру очень хотелось узнать о выручке, но он опять отвернул в сторону: — …сколько собрал?

— Да, считай, полтонны.

— Ого, — вытянул шею милиционер и, уже не чинясь, выпалил: — Так это сколько же огрёб?

— Сколько есть, Ванюша, — усмехнулся Пляскин, — все мои. А если любопытно, загляни в орс. Там задокументировано.

Топилин сконфузился.

— Да не… Я не к тому. Чего заходить… Я так…

— Да и то! — одобрил Пляскин. — Ты лучше угощайся. Небось, купил-то — не распробовал. Цена-то — ого!

— Да, — опять забываясь и не улавливая подвоха, откликнулся старлей. — Цена кусается.

— Ну а ты как думал? — мягко срезал Пляскин. — Я цену дал, да орс ваш своё добавил. Вот и набежало.

Топилин перестал жевать.

— Думаешь, Пляскин — рвач, хищник. Зря, Ваня. А знаешь ты, во сколько мне обошлась рассада? Её же с юга доставили. Из самого Ташкента… Я там в госпитале лежал… Теплёнькую, крепенькую… А это — самолёты, машины, утепление…

Пляскин снова взялся за фляжку.

— Э, Ваня, давай-ка лучше выпьем, — не глядя, на звук он плеснул в стаканы. — Давай за то, что земля наша ещё что-то родит. Ну и за то, что нас родила. Вот эта самая земля…

Пляскин топнул каблуком, стакан мягко затенькал. Они выпили. Потом закусили.

— Да, Ваня, вот наша с тобой родина. Эти места. Мы живы-здоровы. Ещё в полном соку. А видел бы ты, сколько пареньков — куда нас моложе, так домой и не вернулись… В цинке привезли… А видел бы ты, Ваня, как мамки над этими гробами…

Пляскин снова опрокинул флягу. Плеснул неровно, с разливом и тут же выпил.

— Извини, Ваня. Не могу. Болит. Вот здесь болит, — он ударил себя в грудь. — Я вернулся. Но с чем?

— Ну как! Вон — полная грудь, — Топилин кивнул на стул, где висел мундир.

— Это? — покосился Пляскин. — Это так. Вместо тарана. Стенобитная машина времён Мамая… То брёвна, то кирпич, то навоз — где взять? Надеваю регалии и — вперёд на ваши сельсоветы. С этим дают быстрее… К мундиру да к блеску у нас ого-го какое почтение. А под мундиром? Да что тебе говорить — сам, небось, знаешь!

Пляскин умолк, понурился. Потом поднял глаза.

— Нет, Ваня, слишком большая цена. Вот здесь, — он шибанул себя в грудь, — такие дыры — никакой медалькой не закроешь.

Он опять помолчал. Потом пожевал перо лука, отбросил.

— Понимаешь, Ваня! Жена ушла. Горько. Но верно сделала. Нельзя уже со мной. Потом, разве… Не скоро… Детишек только жалко. Петьку и Марусю. Но нельзя им со мной. Понимаешь? Выгорел весь. Всё нутро. Зачем я им такой? Не человек, а головешка… Ты пей, Ваня! Выпей давай! Давай со мной.

Пляскин плеснул. У Топилина было ещё недопито. Выпили не чокаясь. Пожевали, чего было. Помолчали.

— Ты хочешь, Ваня, спросить — зачем я сюда приехал? — после паузы спросил Пляскин. — Отвечу. Больше некуда… Это последнее место на земле. Понимаешь? Здесь я ещё могу. Во всяком случае попробую.

Глаза у Пляскина блестели. Он глядел ласково и доверчиво. И Топилину вдруг вспомнилось детство. Их со Стёпкой золотое и далёкое детство… Он и напомнил. Солнышко. Они, посиневшие после купания, лежат на горячем крылечке часовни и, упираясь друг в друга острыми локотками, смотрят на божью коровку, которая тоже нежится на солнышке и, возможно, смотрит без боязни на них. Туда, на резное крыльцо часовни, они всегда бегали наперегонки. Каждому хотелось занять место возле стенки — там казалось теплее и уютнее. Стёпка почти всегда обгонял его…

Топилин покосился на майорский мундир, на колодочки и перевёл взгляд на Пляскина.

— Мне сейчас одно надо, Ваня, — сказал тот тихо. — Васятку привезти сюда. Васятка — мой братанчик… Прикрыл меня. Иначе бы мы с тобой сейчас не калякали… Всё схватил, что мне светило, — пять пуль, Ваня… Вот какой у меня братанчик! А сам! — Пляскин скрипнул зубами. — Парню двадцать, а ног… — он закрыл лицо руками и плечи его затряслись.

— Ну, майор, что ты… — Топилин потянулся через стол. — Ну, ну!

Пляскин поднял глаза. Они были сухи. Видно, и впрямь всё выжгло…

— Привезу Васятку, — тихо улыбнувшись, продолжал Пляскин, — а там… Ему протезы сейчас подгоняют, Васятке. И будет он у меня… первый парень. Невесту найду. За такого парня любая пойдёт, ты не думай. А там, глядишь, ещё ребяток соберу. Всех сынков-фронтовиков. Пусть отдыхают. Пусть душу вымачивают. Вся просолела…

Пляскин взял в руки помидор.

— Ты давеча спрашивал, Ваня, о выручке… Хорошая выручка. Кривить не буду. Но мне надо больше. Ребяткам моим… Понимаешь? Я чего руки в проруби зимой полоскал? Деньгу добывал. Рыбёшку нёршами да мерёжами черпал и — в сельпо, по договорной цене… А силки в лесу. А картошки насадил — на роту хватит…

Он улыбнулся. Хмель его не брал. Или казалось, что не брал.

— Ничего, Ваня. Всё будет хорошо. Ребятки приедут… У меня ещё сила есть… Все ещё будет… Ещё деревню нашу поднимем… Сперва хутор мой…

Потом всю деревню-станицу… Я по степеням-то, почитай, войсковой старшина… Добьюсь, кровь из носу… Вот увидишь…

У Петрухи была мягкая, стелющаяся походка. При другом раскладе с таким не худо ходить в разведку. Кто-кто, а Пляскин знал в этом толк. Кеды, маскировку, бронежилет — и в «зелёнку». Прошмыгнёт — никакой «дух» не заметит. На что он, Пляскин, — профессионал (возню ласточек в гнезде на Топилинском доме слышит), а и то чуть не «зеванул».

Вечерами по армейской привычке Пляскин чистил автомат. Вот в тот момент и возник Петруха возле полуоткрытого подсвеченного закатным солнцем окна. Возник рискованно и опасно. У майора, когда в руках оружие, срабатывала неведомая пружина. Она и в этот раз его подбросила, как патрон в патронник. Но в последний миг он пережал ее. «Отлично», — сказал он сам себе, зафиксировав реакцию. Так делалось всегда, когда возникала нештатная ситуация. А потом взялся за шомпол. Пляскин и виду не подал, что заметил крадущегося вдоль стены Петруху, что увидел его отражение в окне.

Дежурный ангел вновь облетал свои пределы и снова очутился над той же деревней. Он не помышлял здесь задерживаться, ибо деревня находилась в привычном покое, какой предстал ему два дня назад. Но случилось неожиданное. Не просто клич — какая-то мощная притягательная сила, словно внезапно разверзшаяся воздушная воронка, властно потянула его к земле. Не в силах перечить этому зову, дежурный ангел сорвался с привычной стези, снизился до редких облаков и обернулся лесным голубем.

Над деревней стояла тишина. Уже давно осела пыль от газика. И трава, кое-где подмятая трактором, вновь заершилась. И стёжка росная, которая торилась напрямки через новины, давно исчезла. А на той, что тянулась к леспромхозовскому посёлку, померкли, спутались все следы. А уж следы одной и другой моторок, что разлетелись в разные стороны, и вовсе утекли в никуда…

Ни души не было в деревне. И только одинокая старуха степенно и праведно клала поклоны отражённой в реке церкви, крест которой исходил алостью на закатном солнце.

Дежурный ангел смешался было со стаей лесных голубей. Однако невидимый поток вырвал его из пернатой массы, бросил к заднику какой-то избы и опустил на что-то мягкое. Сначала показалось, что это ветка. Ивовая ветка, торчащая из стены. Но стоило опробовать коготком — возникло сомнение. Он пригляделся, склонив голубиную головку, и наконец понял, что это…

Ангел остался дежурить до конца. Задача ему предстояла привычная. Надо было застать момент, когда станет отлетать душа, дабы успеть подхватить её. Душу не соберешь, если раздерёт её дождём да свирепым ветром. Она ведь хрупкая.