Все мы связаны, один через другого, с временем и вечностью. При этом прошлое не только учит, оно скорее воспитывает человека думающего и свободного в своих суждениях.

«Любое супружество, счастливое или незавидное, бесконечно интереснее и значительнее любого романа, даже самого страстного», — Иван Фёдорович Паскевич наставлял сына, окрашивая слова то интонациями нравоучений, то оттенками доверительной беседы. И всё же сначала эти доводы наследнику показались странными. Их глубокий смысл стал понятен годам к тридцати — и Фёдор Иванович Паскевич решил жениться.

В 1853 году в Санкт-Петербурге игралась свадьба, которая стала событием в жизни столичного общества. В неполные восемнадцать лет выходила замуж наследница именитого дворянского рода, дочь обер-церемониймейстера, действительного тайного советника, дипломата, графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова графиня Ирина Ивановна.

Её мать, Александра Кирилловна, происходила из рода царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной, жены царя Алексея Михайловича и матери Петра I.

К роскоши Нарышкиных, а они были одними из самых богатых в России, прибавилась ещё более немыслимая роскошь Воронцовых-Дашковых.

Ивану Илларионовичу Воронцову-Дашкову принадлежал в числе многих дворцов и угодий и роскошный дворец на Английской набережной в Петербурге. Именно в этом дворце он давал блестящие балы, которые составляли всегда «происшествие светской жизни столицы». Воспоминания графа Владимира Александровича Соллогуба переносят в то далёкое прошлое: «Февраль, 6-го, 1841 года. Масленица. Что за прелесть балы в Петербурге! Граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков даёт бал: 200 человек званы в час; позавтракав, они примутся плясать, потом будут обедать, а вечером в 8 часов званы ещё 400 человек».

Душой и хозяйкой салона Воронцовых-Дашковых была Александра Кирилловна, одна из первых красавиц российской столицы. Попасть в её блестящий и самый модный салон считалось великой честью. Здесь проводились не только самые пышные балы — здесь умели ценить ум и талант.

В доме Воронцовых много внимания уделялось литературе, у них собирались известные русские писатели и поэты, в числе которых был и Пушкин. Те, кто общался с поэтом, более всего запомнили его весёлый ребяческий смех, фейерверк остроумных, блистательных фраз и добродушных шуток.

Бывал у Воронцовых и Лермонтов. «Неожиданно в вихре танца все увидели Лермонтова… Августейшие особы были решительно недовольны: считалось в высшей степени дерзким и неприличным, что офицер опальный, отбывающий наказание, смел явиться на бал, на котором были члены императорской фамилии».

Граф Соллогуб поймал Лермонтова и на ухо шепнул, чтобы он незаметно покинул бал, опасаясь, что того арестуют. Хозяин, проходя мимо, бросил: «Не арестуют у меня!»

И всё же Александра Кирилловна была вынуждена вывести его через внутренние покои, а поэт дурачился и никак не отпускал красавицу…

О её остроумии говорил весь Петербург и не только. Много позже, в Париже, когда Луи-Наполеон стал президентом Французской Республики и прокладывал путь к императорскому трону, Воронцова-Дашкова дерзко могла пустить колкую остроту даже в его адрес. На балу в своём дворце Наполеон поинтересовался — то ли из вежливости, то ли от скуки, — долго ли она намерена оставаться в Париже. Воронцова-Дашкова парировала:

— А сами Вы, господин президент, долго собираетесь оставаться здесь?

Дети Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова и Александры Кирилловны — дочь Ирина и сын Илларион — получили хорошее домашнее образование, восхищали блестящим знанием нескольких иностранных языков.

Ирина унаследовала от матери не только женское очарование и изящество, но и внутреннюю привлекательность, живой ум. Про таких говорили: «Все козыри на руках». Даже в самом просвещённом обществе она слыла очень образованной, большим знатоком античной и современной истории, литературы и искусства, чем вызывала восторг, удивление и зависть.

Ирина хорошо знала, что бал — место, где не только танцевали, играли и сплетничали, но и высматривали состоятельных женихов и невест с приданым. В узких кругах самые смелые обсуждали вопросы государственного устройства и политики. Здесь философствовали и галантно ухаживали, усваивали азы хороших манер, «светских приличий»!

Все эти маскарады, балы по образу и подобию французских увеселений оставляли за собой послевкусие театра за счёт примерки чудных ролей. Светской публике долго помнился «Китайский маскарад» 1837 года, на который сам Николай I нарядился мандарином! Но юная Воронцова-Дашкова находила куда большее удовольствие от посещений оперного театра, особенно Мариинского, названного в честь женщины — императрицы Марии Александровны, жены Александра II.

Доставляли ей радость и занятия художественной вышивкой. Но ни с чем не сравнимое наслаждение приносило чтение книг, которые были её собеседниками. Ирина занималась литературными переводами и сочиняла небольшие рассказы, содержавшие нравоучительные уроки и загадочные странности.

Как в ней уживались благоразумие и импульсивность, поэтическое и мистическое, она сама не понимала. Да, девушка являла собой очаровательную тайну. Вела себя с достоинством, но не горделиво, женственно, но без кокетства. Не склонная к жеманству, вызывала всеобщее обожание.

Не мог не обратить на неё внимания и один из почётных гостей салона Александры Кирилловны Фёдор Иванович Паскевич — сын прославленного фельдмаршала Ивана Фёдоровича Паскевича, светлейшего князя Варшавского, графа Эриванского.

Високосный 1856-й год дал Паскевичам о себе знать с самого начала. 20 января почил Иван Фёдорович: сказались последствия контузии ядром во время Дунайской кампании Крымской войны.

Смерть настигла фельдмаршала в Варшаве, где он после подавления мятежа был назначен императором наместником в Польше. Он покинул земную жизнь в возрасте семидесяти трёх лет… Достаточно долгий жизненный путь, если учесть, что за это время сменилось правление четырёх императоров.

Незадолго до кончины фельдмаршал Паскевич завещал в фонд Государственного инвалидного капитала пятьдесят тысяч рублей серебром. На эти деньги он просил содержать ежегодно двести человек увечных нижних чинов (изувеченных и тяжелораненых солдат).

По отпевании тела в кафедральном Свято-Троицком соборе останки Ивана Фёдоровича Паскевича, по его желанию, предали земле в селе Ивановском. Во всех войсках и в целом Царстве Польском объявили траур на девять дней, в течение которого все театры были закрыты.

Отметив сорок дней со дня кончины отца, Фёдор Иванович задумал перевезти его прах в Гомель и перезахоронить в часовне-усыпальнице у стен собора Петра и Павла, для чего требовалось отстроить семейную усыпальницу. Это была одна из причин, почему он стал собираться в гомельское имение, что располагалось в Могилёвской губернии.

Фёдор Иванович получил в наследство восемьдесят пять тысяч десятин земли. Это огромное богатство, как упавшая с неба комета, вторглось в судьбу, резко изменив размеренный уклад жизни четы Паскевичей.

Фёдор Иванович пока не собирался брать в поездку в гомельское имение юную супругу. Будучи на двенадцать лет старше, опасался, что дальний путь ей, привыкшей с детства к комфорту, будет в тягость. «Не думаю, что Ирина Ивановна пожелает оставить занятия театром. К тому же неудобства в дороге… Это всё может сказаться на здоровье, ведь ей едва исполнился двадцать один год», — размышлял Фёдор Иванович. И он уверенно высказал свои сомнения княгине, на что она неожиданно парировала:

— Уверяю, Ваши опасения напрасны. Долг супруги и не такие тяготы переносить. А жёны декабристов?

— Слава Богу, я не декабрист.

— Неудобства в пути лишь сблизят нас. Мы будем вознаграждены сторицей. В Гомеле нас ждёт обустроенная усадьба.

— Что ж, весьма благородно с Вашей стороны, милостивая сударыня.

Супруга ответила с теплотой:

— Милостивый сударь, смею Вас поправить: благородны герои, совершающие подвиг во имя отечества. К примеру, Вы. Я не из их числа. Этого достойна, скорее всего, Ваша матушка, Елизавета Алексеевна, которая почти все годы не расставалась с мужем и сопровождала его во всех служебных назначениях в Вильно, Тифлис, Варшаву…

Фёдор Иванович ещё раз попытался привести разумные доводы, способные уберечь от тягостной поездки.

— Отрадно, что Вы так преданны и честны, но…

— Но не в Сибирь же направляемся, — настойчиво возразила княгиня. — Позвольте напомнить Александра Сергеевича Пушкина: ещё четверть века назад поэт писал, что Татьяна Ларина до Москвы, кажется, из псковской деревни «семь суток ехали оне»…

Цитата Пушкина вызвала у Фёдора Ивановича улыбку. Вздохнув, он продолжил:

— Дороги оставляют желать лучшего и поныне. И всё же я Вас обрадую, душа моя: со времён Пушкина кое-какие изменения произошли. В 1850 году через Гомель проложена шоссейная дорога Петербург — Киев. И всё равно это долгий путь, я опасаюсь за Ваше здоровье.

— Вот дорога как раз и будет способствовать укреплению духа и тела.

Фёдор Иванович внутренне ахнул от упрямства своей молодой, но настойчивой супруги. «Что ж, пусть поедет. До балов, слава Богу, она не любительница. А вот к книгам слишком пристрастна. Оттого и бледна излишне. И главное: наследник нужен, а его всё нет». Вслух молвил сухо, но уважительно:

— On se rassemble. (Будем собираться[1].)

Однако вскоре Фёдору Ивановичу спешно пришлось ехать совсем в ином направлении: из Берлина пришло известие о плохом самочувствии матери…

Графиня Елизавета Алексеевна Паскевич, светлейшая княгиня Варшавская, скончалась в Берлине 30 апреля 1856 года от воспаления лёгких на руках сына и дочери Лобановой-Ростовской. Её похоронили рядом с мужем в селе Ивановском в Польше. (В 1889 году останки Елизаветы Алексеевны и её супруга фельдмаршала Ивана Фёдоровича были перезахоронены в семейной усыпальнице князей Паскевичей, выстроенной сыном в Гомеле.)

«Воспаление лёгких? Не думаю, что в этом истинная причина… Скорее, это следствие тоски. Елизавета Алексеевна искренне любила своего супруга и ненадолго его пережила», — такое объяснение скорого ухода Елизаветы Алексеевны в мир иной находила Ирина Ивановна.

Боль утраты родного человека Ирине Ивановне была уже хорошо знакома: спустя год после её свадьбы умер от холеры горячо любимый отец. Её, как и других родственников, не подпускали к Ивану Илларионовичу, опасаясь заражения.

Приехавшему после похорон матери из Берлина супругу Ирина Ивановна поспешила высказать самые сердечные слова для утешения. Потерявший почти в одночасье родителей, Фёдор Иванович проявил подобающую воинскому чину стойкость. И всё же с заметной дрожью в голосе произнёс: «Если бы не Вы, душа моя, Иринушка…»

Они продолжили сборы к поездке в гомельское имение, как вдруг…

Сообщение из Парижа о смерти матери Ирины Ивановны было подобно и грозе, и молнии средь майского неба: ведь Александре Кирилловне едва исполнилось тридцать восемь лет.

Ещё недавно, в 1854 году после смерти супруга, Александра Кирилловна рассеянно принимала соболезнования: она считала себя вправе быть счастливой и дальше. В тридцать шесть лет уехав в столицу Франции в расцвете красоты и здоровья, она была полна самых радужных надежд. Несметное богатство Воронцовых-Дашковых позволило вести праздный и роскошный образ жизни. В Париже и повстречала её любовь, страстная, ослепительная и безрассудная… Ко всеобщему изумлению, через год Александра Воронцова-Дашкова стала женой француза — доктора медицины барона де Пуайи…

«Отчего она так рано ушла из жизни? Отчего причины её ранней смерти остались невыясненными?» — эти горькие вопросы лишили Ирину Ивановну сна.

— «В Париже окончила свои дни светская львица с добрым сердцем и загадочной судьбой…» — вдруг прочёл в одной из газет Фёдор Иванович. — Как верно… Тактично и благородно… Хотя… Вы слышали: её второй супруг был аферист — кажется, игрок, — отбирал у неё деньги и бриллианты.

Ирина Ивановна закрыла лицо руками, её плечи судорожно задрожали. Фёдор Иванович, поругав себя за бестактность, поспешил взять супругу за руки, поцеловав, произнёс извиняющимся тоном:

— Mon cher amie (мой дорогой друг), чем я могу утешить Вас?

Они сели у камина: его разжигали каждый день, ведь май не дал желанного тепла. «Ещё только май. А високосный год принёс третью смерть в наш дом!» — подумала Ирина Ивановна, глядя воспалёнными от слёз глазами на угольки в камине.

Веря в могущество слова, княгиня вдруг ощутила, что ей трудно подобрать нужные слова:

— Mon ami, прошу Вас: не верьте сплетням о моей матери, она того не заслуживает… Она из тех, о ком французы говорят: «Forte et tendre» («сильная и нежная»). Да, у этой «светской львицы» было очень чуткое сердце. Я Вам расскажу лишь об одном случае. Мне было тогда всего два года. Конечно, мой рассказ — это то, что я услышала от маман гораздо позже… Вы хорошо знаете: Пушкин часто бывал в нашем доме, любил заглядывать на балы. И вот 10 февраля 1837 года маман, катаясь, встретила сначала поэта, ехавшего на острова с Данзасом, потом увидала направлявшихся туда же Дантеса с д'Аршиаком. Её сердце почуяло страшное, будто кто-то подсказал ей: «Это неспроста, быть несчастью!» Я потом не раз замечала: её сердце — вещун. Маман бросилась домой, стала просить мужа что-то сделать. Она бормотала в отчаянии: «Куда послать? Кого предупредить, чтобы не случился поединок?! С Пушкиным непременно произойдёт несчастье!» Папенька хотел охладить её волнение, резко ответил, что она слишком молода, чтобы понимать в вопросах мужской чести… Она потом говорила, что эта дуэль у Чёрной речки осталась в её памяти как самый чёрный день в её судьбе… Вспоминая Пушкина, всякий раз она плакала по поэту, как по родственнику. А ведь у них действительно были родственные души…

Чтобы путь не оказался слишком утомительным, Фёдор Иванович подсаживался в карету юной супруги — с её позволения — и увлечённо излагал то, что сам знал об этих местах: ведь ранее Гомелем владел его отец и он наведывался к нему. Побудила к таким рассказам сама княгиня, которой всё-всё было интересно:

— Гомель. Летописные упоминания о нём с 1142 года, он даже на пять лет старше Москвы?

— Представьте себе, именно так, — Фёдор Иванович иронично улыбнулся: — Но вы же не ожидаете увидеть в Гомеле стены замков, которые хранят признаки далёкой старины? Увы, он всю свою историю был деревянным, а посему, как и Москва, много раз горел. Это Николай Петрович Румянцев, которому в 1796 году местечко Гомель перешло по наследству от отца — фельдмаршала Петра Александровича Румянцева, начал его делать каменным. С него и началась новая страница в жизни города…

— Что за чудное имя Гомель?

Фёдор Иванович и сам давно пытался выяснить истоки появления загадочного слова:

— Отрадно, что Вас это интересует… Моей любимой книгой стал «Словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля, который вышел совсем недавно.

— Этот словарь в числе и любимых мною книг. Удивительно: нерусский по происхождению человек (отец — датчанин, мать — немка) свою жизнь посвятил изучению русского языка.

— Ну родился-то он и живёт в России. Так ведь не один он из тех, в ком течёт чужеземная кровь, очарован магией русского языка.

— И всё же я не совсем Вас понимаю. Смотрела: в словаре Даля нет слова «Гомель».

— У Даля имеется мудрое народное изречение: «Зри в корень!»

Ирина с трудом, но привыкала к особенностям мышления Фёдора Ивановича, который любой предмет разговора рассматривал обстоятельно.

— Итак, откуда имя престранное Гомель? Плоты и лодки, плывя по реке Сож, на берегу которой возведено это древнее поселение, могли сесть на мель. Караульные предупреждали плывущих на ладьях: «Го! Го! Мель!» Так и повелось называть это место Гомелем.

— Вы серьёзно?… Похоже на сказку, — княгиня спрятала улыбку.

— Я тоже в это слабо верю… Кто-то считает, что название города произошло от древнеславянского слова «гом», что означает «холм». Есть и предположение, что название поселению дала речушка Гомеюк, которая впадает в реку Сож. Русло этой древней речушки возле нашего дворца проходит, его преобразовали в лебяжий пруд…

— А я догадываюсь, что Вас не устраивает ни одно из трёх предположений, — лукаво улыбнулась Ирина Ивановна, зная, что Фёдор Иванович больше доверяет сложным вариантам.

— Изложу, к чему, поразмыслив, пришёл сам. Есть древнеславянское слово «го», оно означает некую высшую силу. Так вот, «гомий» и «гомье» — так называлось место, где можно ощутить это «го», другими словами — «место силы».

Теряясь в догадках о причине некоего смятения на лице супруги, Фёдор Иванович поспешил утешить её:

— Уверен, Вы не будете разочарованы. Да, город не раз был охвачен пожарами. Однако его и Румянцев отстраивал, и батюшка мой Иван Фёдорович (почёт и слава, царствие им небесное) премного успел, чтобы обустроить сей город. И потом: Гомель полон удивительных историй и старинных легенд…

От отца, да и из книг Фёдор Иванович знал, что в ходе русско-польской войны, ещё в середине XVII века, город подвергался нападению казацкого отряда Ивана Золотаренко. Осада замка была героической. Несмотря на обстрелы из пушек и голод, защитники отвергали предложения сдаться, которые им посылали от имени русского царя и Богдана Хмельницкого. Сложили оружие, только когда казаки нашли и взорвали потайной ход к воде. Управляющий гомельским имением рассказывал, что с незапамятных времён подземные ходы ведут не только к реке, но и под реку.

— А эти подземелья ещё остались? — спросила юная княгиня.

На что Фёдор Иванович, чуть улыбнувшись, ответил:

— Крутые склоны остались, а в них потайные ходы.

«Моей романтически настроенной супруге эти сведения будут интересны. Возможно, она подольше задержится в Гомеле». Воодушевившись, Фёдор Иванович продолжил:

— А ведь Гомель создавали лучшие люди Российской империи. Прежде всего следует благодарить Екатерину Великую, которая в 1772 году подарила «для увеселения» «деревню Гомель» в пять тысяч душ фельдмаршалу графу Петру Александровичу Румянцеву. Он обнаружил, что подарком оказалась вовсе не деревня, а торговый городок на берегу полноводной реки Сож и хорошо укреплённый замок, оставшийся от последнего старосты — князя Михаила Чарторыйского. Вот и пожелал Пётр Александрович воздвигнуть вместо замка дворец в новомодном классическом стиле. Строительство его начали в 1777 году. В качестве архитектора был приглашён, видимо, Иван Егорович Старов — автор многих зданий в Санкт-Петербурге.

А правда, что Пётр Александрович Румянцев был… незаконнорождённым сыном Петра Великого?

Фёдора Ивановича не удивил этот вопрос: он знал, что в салонах обсуждались и не такие пикантные подробности. И князь ответил:

— Предполагается, что он внебрачный сын самого Петра I и юной графини Марии Матвеевой. В пользу этого говорит многое: Екатерина Великая оказывала Петру Румянцеву царские почести, баловала его дорогими подарками, в числе которых был и Гомель. Скажу даже…

Фёдор Иванович чуть поколебался, но, зная интерес молодой княгини ко всему загадочному, продолжил:

— Возможно, Вы уже слышали об этом: на всех Романовых, на потомков Петра I, наложено смертельное проклятие. Оно коснулось и рода Румянцевых.

— Проклятие? — переспросила княгиня, и по её лицу пробежала тень страха.

Супруг посетовал, что затронул эту историю. Но деваться было некуда и он поспешил успокоить княгиню:

— Пётр Александрович Румянцев отличался не только успехами в батальных сражениях — он преуспел и на ином фронте. Помимо трёх законных сыновей, у него было ещё пятеро незаконных детей. Казалось, всё предвещало Румянцеву надёжное продолжение рода. Не тут-то было. После смерти фельдмаршала всё его наследство, в том числе и гомельское поместье, перешло к его сыну Николаю Петровичу. Но он был холост и не имел детей, как и его родной брат Михаил. У третьего брата, Сергея, дети были. Но… незаконные три дочери, которые не могли носить фамилию отца и наследовать имение. Так в 1838 году со смертью последнего сына фельдмаршала исчез великий русский дворянский род Румянцевых. А почему Вас сие взволновало?

— Всякий раз, когда слышу подобные истории, удивляюсь, какую странную силу имеет слово. Проклятие… Всего-то набор звуков. А в них магия. И постигнуть сие нам не дано.

Смутная улыбка озарила лицо княгини, а Фёдор Иванович с лёгкой иронией продолжил:

— Так или иначе, в венах Румянцевых текла царская кровь. Перечисление всех заслуг перед Отечеством сына фельдмаршала, Николая Петровича, тоже заняло бы добрую книгу. В переписке с ним были знаменитые умы Европы Вольтер и Дидро. Именно Николай Румянцев, сразив Бонапарта остротой мысли, обеспечил подписание Тильзитского мира. Но после светлой полосы следует тёмная, за мирным договором непременно следует война. Поход французов на Москву Николай Петрович не перенёс: его разбил удар, он выпросил у императора отставку и удалился в полюбившийся ему Гомель. Для города это стало началом «золотого века».

Фёдор Иванович и себя относил к знатному роду, представители которого тоже творили Историю. Рассказывать о занимательных сюжетах, касательных вотчины, доставляло ему истинное удовольствие:

— Гомель богател на глазах, превращаясь в город европейского покроя. Николай Петрович Румянцев закончил строительство дворца, наполнив его сокровищами: картинная галерея чего стоит. В Гомеле была только часть богатейшего книжного собрания, а ещё в Петербурге библиотека насчитывала более двадцати восьми тысяч томов. Этой библиотекой по праву гордится вся Россия! В ней были даже книги, напечатанные Иваном Фёдоровым! Кстати, выделив деньги, он оказал поддержку и первому кругосветному плаванию Крузенштерна и Лисянского на кораблях со славными именами «Нева» и «Надежда», а также кругосветной морской экспедиции Коцебу на корабле «Рюрик».

Ирине Ивановне было приятно слушать супруга: такими длинными разъяснениями в силу своей большой занятости Фёдор Иванович прежде не удостаивал её. Хотя, конечно, многое о Румянцевых она уже знала.

Особняк Румянцева в Петербурге был известен далеко за его пределами. При жизни Николая Петровича его собранием исторических артефактов и книг широко пользовались учёные и литераторы. Согласно завещанию, его наследие перешло Петербургу и стало городским музеем в 1828 году. Пять лет спустя музей и библиотеку передали в ведение Министерства просвещения, а в 1860-м Румянцевский музей перевели в Москву, где книжное собрание послужило основанием крупнейшей российской библиотеки, а картины и коллекцию монет принял Московский музей изобразительных искусств.

— Несомненно, Румянцев много сделал для Гомеля: был возведён мост через реку Сож, открылись несколько заводов. Благодаря Николаю Петровичу город его мечты преобразился. От главной площади, от дворца лучами отходят три главные улицы. А на площади — гостиный двор, ратуша. Румянцев щедро тратил деньги на строительство храмов. На главной площади возведены православный собор в честь святых Петра и Павла, католический костёл и даже еврейская синагога: в городе много евреев. Вы залюбуетесь, центр нового Гомеля напомнит Вам Париж.

— В этом нет преувеличения?

— Ничуть. Ведь в центре Парижа что? Копия римских архитектурных шедевров: Пантеона и церкви святой Женевьевы. В Гомеле по образу и подобию — будете лицезреть костёл святой Екатерины и Петропавловский собор.

Чутко прислушиваясь к тому, о чём повествовал супруг, Ирина Ивановна поняла, что память настраивает его на беседу о дорогих ему людях.

Фёдор Иванович продолжил свои рассуждения:

— Думаю, Вы тоже будете восхищены богиней Мира в честь трёх мирных договоров, подписанных деятелями рода Румянцевых. Николай Петрович Румянцев заказал её итальянскому скульптору Антонио Канова.

— Так Румянцевы её не забрали? — удивилась Ирина Ивановна.

— Поясню. Николай Румянцев похоронить себя завещал в своём любимом городе, в Петропавловском соборе, что рядом со дворцом. Его покой и охраняет эта бронзовая копия богини… Вообще канцлер завещал Гомель брату Сергею. Но тот был занят реформами в своём подмосковном селе Троицком, влез в долги… В итоге казна приобрела ставший очень красивым Гомель в собственность.

— Да, мне известно, что усадьбу посчастливилось купить за восемьсот тысяч рублей Вашему отцу.

— Знаете, Иван Фёдорович был дружен с Николаем I. Государь трижды бывал в Гомеле. Он и велел проложить через город дорогу Санкт-Петербург — Киев. Мы по ней сейчас и двигаемся. А вскоре Гомель получил от императора и статус уездного города, и герб.

— И каков же этот герб?

— Уездным центром стал по воле Петра Румянцева город Белица, расположенный на противоположном берегу реки Сож. Герб, который в своё время Белица получила от Екатерины II, и достался в наследство Гомелю, когда в 1852 году отец мой перенёс сюда центр уезда.

— И как же он выглядит сейчас? — нетерпеливо переспросила княгиня.

— На голубом фоне возлегает рысь.

— Рысь? Это такая дикая пятнистая кошка? Не совсем понимаю. Обычно на гербе изображается то, чем богат край.

В который раз, взглянув на супругу, он отметил её безупречный, но строгий вкус. Её платья отличала изысканная красота: кружева — в меру, атласные ленты вторили золотистым пуговицам. Дорожный костюм подчёркивал достоинства её осанки, изящность фигуры. Никакой пестроты, оттенки любимого ею фиолетового цвета дополняли друг друга, играя фактурами разных тканей. Ощущение роскоши в одном цвете! Нельзя было не залюбоваться. Фёдор Иванович встрепенулся, продолжил:

— Душа моя, Вы удивлены? Напрасно: такого зверя в окрестностях сего города много и поныне. Только уверяю Вас: охотиться на эту, как говорите, «кошку» — всё равно как сражаться с очень хитрым, коварным неприятелем.

Супруга недовольно нахмурила брови, и Фёдор Иванович понял, что тема охоты ей неприятна:

— Не волнуйтесь, дорогая, я не собираюсь тратить время на такое развлечение. Даже если будет помогать егерь, на охоту может уйти пять дней. Такого времени у меня нет.

Недовольство растаяло на лице юной княгини, и супруг оживлённо продолжил:

— При Иване Фёдоровиче гомельский дворец местами стал похож на музей: военных трофеев у фельдмаршала было превеликое множество. Истины ради, мой отец приглашал польского архитектора Адама Идзковского. Зодчий достроил южную башню, спланировал парк, сделал его необычайно красивым. Убедитесь в этом сами — прибыли…

Дворец, мелькавший сквозь ажурную вязь деревьев окружавшего его парка, явился как чудо, сотворённое артелью волшебников. Подъехав к нему, княгиня не переставала восклицать: «Чудо! Сказочный замок!»

В детстве она любовалась дворцами в стиле барокко. Повзрослев, она ощутила, что эти архитектурные шкатулки делают человека маленьким и безвольным. Ей же хотелось не только предаваться грёзам, но и воплощать свои мечты, быть деятельной. Здания классицизма более всего подходили таким натурам.

Двухэтажное, на высоком цоколе здание было возведено не только для проживания, но и для любования природой. Княгиня вспомнила: «прекрасный вид» — так с французского и итальянского переводится слово «бельведер». Кубоподобный, увенчанный куполом бельведер завершал центральную часть. Над входом — четырёх-колонный парадный портик коринфского ордера, что гостеприимно приглашал войти.

Но княгиня продолжала восхищаться видом дворца снаружи. По периметру здания прямоугольные оконные проёмы в два уровня чередовались с полуколоннами, выступающими из стен, что придавало дворцу величественность. От центральной части отходили две невысокие галереи, соединявшие её с левым и правым флигелями.

— Разве это здание в стиле классицизма?

— Когда-то оно более соответствовало названному Вами стилю. Но соавторы дальнейших перестроек внесли вольности.

— Отрадно, что эти вольности добавили величию дворца линии романтизма.

Княгиня обогнула правый флигель. Эта высокая квадратная башня с зубцами выглядела очень таинственно. Вообще всё здание побуждало мечтать, путешествовать по разным эпохам.

— Ну вот, что я Вам говорила! Разве Вы не видите здесь черты архитектуры времён Ромео и Джульетты? Есть сходство и с рыцарскими замками! И с дворцами сказок братьев Гримм.

Княгиню восхитила и обширная полукруглая веранда с шести-колонным портиком. Обрамлённая ажурной кованой решёткой, она находилась с противоположной от главного входа стороны. Отсюда открывался изумительный вид на заливные луга за рекой. Здесь же возвышались уникальные вазы, установленные ещё Иваном Фёдоровичем Паскевичем.

Оказавшись на крутом берегу широкой реки, созерцая и простор, и дворец, княгиня воскликнула:

— Никакого сравнения с дворцом на Английской набережной!

Парадно-помпезный петербургский дворец, зажатый соседними зданиями, теперь казался ей царственно-холодным. Здесь же не выглядела холодной даже бронзовая конная статуя у входа во дворец. И дело не в том, что бронза в лучах вечернего солнца горела так, словно подсвечивалась отблесками каминного огня. Всадник в римских одеждах и без солнечных лучей не выглядел величественным. Заблудившийся рыцарь всматривался вдаль и пытался что-то увидеть. Или что-то понять…

Гомельский дворец полюбился Ирине Ивановне:

— Как будто я здесь родилась!

Пытаясь погасить ликование своего сердца, Фёдор Иванович ответил сдержанно:

— Я рад, что Вы так восприняли… Усадьба всегда была родиной каждому дворянину…

«Родина — это место, где человек родился? Или обитель, где чувствуешь себя как птица в родном гнезде?» — Ирина Ивановна спрятала свои раздумья, а вслух произнесла:

— Если бы здесь прошло моё детство! Я была бы особенно счастлива!

— Увы, милая, даже если бы это было так, в детство невозможно вернуться. Три вещи невозможно вернуть: камень, если он брошен, слово, если оно сказано, и время, которое прошло…

— Но я хочу здесь провести всю свою жизнь. Можно?

У кого она спрашивала? У супруга? У неба? У судьбы?…

Дворец впечатлял и изнутри. Основная его часть состояла из двух этажей. В центре главного корпуса — парадная зала в виде квадрата с симметричными нишами, в которых были боковые арки, украшенные мраморными скульптурами. Парадный зал обступали шестнадцать белоснежных колонн. Всё это придавало пространству романтический облик эпохи Возрождения. Такое впечатление усиливал второй этаж колонного зала, ограждённый балконами и мраморными балюстрадами.

В целом план дворца был основан на отсутствии тёмных коридоров. Достраивать или перестраивать не имело смысла: всё сияло великолепием и богатством. На первом этаже находились парадные покои, на втором — жилые комнаты. Цокольный этаж предназначался для подсобных помещений и прислуги.

Вскоре стало ясно, что порядок и чистота во дворце соблюдаются достаточно прилежно: ведь прислуга предшествующего владельца гомельского имения была воспитана требованиями Ивана Фёдоровича Паскевича, отличавшегося решительностью и беспощадностью.

Победы развивают личную храбрость, но смелость порой принимает вид грубости, которая рождает ненависть. Немудрено, почему крестьяне Ивана Фёдоровича Паскевича недолюбливали своего хозяина.

Воинственного фельдмаршала, ставшего в 1834 году владельцем Гомеля, тешила не только былая слава, но и негасимая страсть к лошадям. Для разведения этих гордых символов мощи в 1840-х под Гомелем, в деревне Прудок, основанной бежавшими из России старообрядцами, построили кирпичные конюшни с манежем. И с животными, и с людьми князь был очень вспыльчив. Но если лошади стойко выносили грубость хозяина, то у крестьян терпение в 1841 году лопнуло: в имении вспыхнули массовые волнения. Крепостные вознамерились сбежать от пана на вольный юг.

Восстание подавили быстро. В местечковом бунте, конечно, не сыскать было главаря величины Стеньки Разина или Емельяна Пугачёва. Но зачинщика выявить полагалось — вот и посчитали таковым Петьку Горькую Редьку. Так прозвали бездомного побирушку. Он был всегда всем доволен, светился улыбкой каждому встречному да ещё при этом шутками-прибаутками сыпал. Встретит мужиков, идущих с панского зернотока, пропоёт:

— Живём не тужим, бар не хуже: они — на охоту, мы — на работу, они — спать, мы — работать опять, они выспятся — да за чай, а мы — цепом качай.

А при виде идущих косарей:

— Хвали рожь в стогу, а барина в гробу!

Управляющему фольварком в Прудке Богуславскому пропел:

— На одно солнце глядим, да не одно едим.

Богуславский-то и выдал Петьку Горькую Редьку как козла отпущения, рассчитывая, что за этого простофилю никто не заступится и вытерпит он порку на псарне: не чувствует Петька боли — сколько раз его палкой ни огревали по разным поводам, он всё долдонил, хихикая:

— Хлоп-хлоп, заработал чирей да третий горб.

Однако после порки у Петьки пошла изо рта кровь — к утру помер.

Таких историй на всём пространстве Российской империи было превеликое множество…

Коли для подавления смуты местных стражей порядка не хватало, привлекали царские войска. И всё же обошлись без царёвой дружины.

Иван Паскевич был строг, порой безмерно, как судия. Став супругой его сына, Ирина Ивановна ощутила, как непросто разделять судьбу с наследником и воинской славы, и обширнейшего имения…

Благосостояние супругов Паскевичей позволяло им (когда вместе, а большей частью — порознь) наведывать и Париж, и Баден-Баден, и другие заграничные города и курорты. В Гомель они спешили в летнюю пору, а Ирина Ивановна — с особым удовольствием: насладиться общением с природой, которая удивляла сменой настроений, красок, звуков и ароматов…

Гомельский дворец дарил свежесть впечатлений своей уникальностью. Прилегающий парк, дополненный мостиками и ажурными оградами, напоминал райский сад. Прогулки по его аллеям княгине никогда не наскучивали. Усаженный разнообразными родными и заморскими деревьями и кустарниками, парк не был похож на театр, как во многих дворянских усадьбах того времени, где, как на сцене, показывают парадную выдумку. Со всеми его декоративными вазами и скульптурами парк при дворце был не приглаженным — открытым пространством, обителью самой природы.

Непросто оказалось Фёдору Ивановичу и Ирине Ивановне вступить во владения гомельским поместьем, богатым не только угодьями, но и крестьянскими волнениями, которые не преминули себя ждать. Смерть Ивана Фёдоровича вызвала почему-то слухи о свободе, об отмене барщины и оброков. «Авось послабление будет, прежний-то Паскевич уж больно суров был». С такими надеждами воспрянули духом с приходом нового князя крестьяне.

В рапорте могилёвского губернатора Николая Александровича Скалона министру внутренних дел о волнениях селян «маёнтка» князя Паскевича 26 октября 1856 года говорилось: «При содействии местной полиции и увещании приходских священников благоразумными мерами внушить крестьянам должное повиновение экономии и восстановить надлежащий порядок и спокойствие…» После принятия надлежащих мер крестьяне присмирели.

Новый хозяин имения Фёдор Паскевич был личностью со своими особенностями, которые выглядели как странности. Он мог ходить в старых латаных сапогах, что даже крестьянами расценивалось как скупость. А барин просто радовал себя и свои ноги полным комфортом, которым ни одна пара новой обуви не могла его одарить.

В его натуре было проявлять и непонятную щедрость: широким жестом мог бросить крестьянам что-нибудь с барского плеча. А они потом эти подарки князя надевали только по особо торжественным дням и по великим праздникам, передавали по наследству детям и внукам.

Неудержимо горяч был Фёдор Иванович в охоте на лис и волков с борзыми собаками. Псовая охота в бешеной скачке по полям и оврагам среди густого кустарника и редколесья была его любимым занятием.

Поскольку пожары восстаний не стихали, молодой царь Александр II затеял реформу с освобождением крепостных и объявил конкурс на лучший проект её реализации. В комитете по подготовке реформы участвовал и Фёдор Паскевич, как крупный землевладелец. Совместно с графом Петром Шуваловым он направил свой проект аграрной реформы, который предусматривал освобождение крестьян без земли: она целиком и полностью переходила в руки помещика (такое «освобождение» уже практиковалось польскими помещиками в Царстве Польском).

Александр II отклонил проект полукрепостнической реформы Паскевича — Шувалова (как и иные предложения) и выбрал золотую середину. Паскевич получил медаль за работу над «Положением об освобождении крестьян» и подал в отставку.

И вот 19 февраля 1861 года император подписал Манифест об отмене крепостного права, согласно которому крестьяне получали личную свободу.

Длившееся в России почти три века крепостное право было отменено. Казалось бы, долгожданное освобождение должно принести радость. Но нигде такого не наблюдалось. На волю крестьян отпускали «поэтапно». Сначала они переходили во «временно-обязанные» и продолжали нести прежние повинности, а землю должны были выкупать за большие деньги, в несколько раз превышавшие реальную рыночную стоимость. Но и при таких условиях помещикам не хотелось делиться угодьями со своей вчерашней «крещёной собственностью».

Не желал этого и князь Паскевич. К примеру, из трёхсот девяноста пяти человек, проживавших в Поколюбичах, на пятьдесят пять душ он вообще не выделил земли. Крестьяне возмутились такой «отменой» крепостного права. Разлетелись слухи, что это «подложная грамота», а «настоящую волю» помещик спрятал.

Подозрения в нечистоплотности Паскевича укрепились, когда он со своими слугами заставлял крестьян подписывать какие-то бумаги. Отказавшихся пороли розгами, даже старикам доставалось по семьдесят ударов.

Привыкшие к безропотной покорности, селяне смолчали бы и на сей раз. Да вернулся с военной службы отставной солдат, который за четверть века пребывания в царской армии обучился грамоте. Не раз на полях сражений смотревший смерти в лицо, он не убоялся свирепой расправы — растолковал односельчанам, что Паскевич с землёй их обманул. Смелый вояка написал от их имени жалобу и отправил её на имя самого царя-батюшки. «И избавь нас от телесного наказания и тиранства», — умоляли царя в своём прошении жители Поколюбичей.

В 1866 году жалоба ушла в Петербург, а оттуда её переслали для дальнейшего разбирательства… князю Фёдору Ивановичу. Паскевич и «разобрался»: наиболее активных жалобщиков подвергли всё той же порке на княжеской конюшне.

А вот лошадей и собак князь любил и пестовал неимоверно. Большая псарня под названием «Собачий хутор» находилась между нынешним Речицким шоссе и проспектом Октября. В описи имущества гомельского дворца обозначены и выполненные художниками портреты любимых псов Паскевича. Многим гомельчанам известны могилы княжеских любимцев Лорда и Марка в парке. Князь устроил своим собакам настоящие похороны.

В воспоминаниях старожилов остались и такие факты: забравшихся в парк в неурочный час, в том числе и детвору, княжеские слуги травили этими самыми псами…

Знакомство с обширнейшими угодьями, полями, садами и фольварками заняло у Ирины Паскевич не один день.

Первое, с чего она начала, — это посещение вместе с супругом каменной церкви во имя святых апостолов Петра и Павла, которая находилась рядышком с левым флигелем дворца. Возвели её на средства и стараниями Николая Петровича Румянцева, о чём граф писал: «Сим исполнив свой обет, я удовлетворяю лучшему желанию моего сердца». Для проектирования православного храма был приглашён англичанин Джон Кларк. Румянцев в архитектуре любил строгость и простоту, но и величественность, поэтому и дворец, и Петропавловская церковь создавались под влиянием классицизма — неслучайно своим обликом она напоминала Казанский собор в Петербурге.

Ирину Ивановну восхитило, что при всей кажущейся простоте храм поражал замечательной гармонией частей. В основании церкви высотой двадцать пять метров — четырёхконечный крест; снаружи четыре портика с колоннами. Окружённый ими со всех сторон, храм казался застывшим между небом и землёй. Это впечатление усиливал барабан с многочисленными вертикальными окнами, которые венчал купол.

Петропавловская церковь была освящена в мае 1824 года протоиереем Иоанном Григоровичем — исследователем истории, профессором Казанского, Московского и Новороссийского университетов.

По желанию Румянцева иконостас украсили колоннами и иконами, пожертвованными графом. Внутри храма были размещены полотна европейских художников на библейские темы, что придавало всему внутреннему убранству торжественный и строгий, но одновременно дворцовый вид.

Именно здесь Николай Петрович Румянцев желал быть похороненным. И хотя смерть застала графа в марте 1826 года в Петербурге, прах его перевезли в Гомель и предали земле в построенном им храме Святых апостолов Петра и Павла, в левой стороне от главного престола.

Соборную церковь посещали императоры, заезжавшие в гости к Паскевичам, знаменитые люди, философы и литераторы.

В 1872 году храм стал собором, а в 1875-м был освящён придел в честь Святителя Николая…

Николай Петрович завещал храму частицы мощей святителя Николая Чудотворца и других святых — они хранились в перламутровом ковчеге, оправленном золотом. С этими святынями связывают множество исцелений и чудес.

И внешний облик, и внутреннее пространство храма, пронизанное светом и воздухом, вызывали у Ирины Ивановны чувства восхищения и почтения. Но для сакрального диалога с Богом и молитвенного покаяния душа просила уюта и полумрака. Его как бы создавала дворцовая церковь. Однако порой в молитве хотелось ощутить гармонию с окружающим миром, внутренний покой и радость. Княгиня прознала, что есть церковь Николая Чудотворца в окружении Природы…

Возвёл её вдали от дворца, на высоком берегу старицы реки Сож, тоже Николай Петрович Румянцев по проекту того же архитектора — Джона Кларка. Тогда это была первая каменная церковь в Гомеле.

Вообще-то, воздвигли её в 1805 году не в черте города, а в селе Болотова. Храм состоял из колокольни, молитвенного зала и апсиды, которые располагались на одной оси, с запада на восток, по старинному русскому типу православных храмов. Эта церковь с высокой колокольней виднелась издали, как огромный белый корабль, бросивший якорь и замерший от восторга перед былинной красотой.

Взойдя на высокий берег, княгиня тоже не могла сдержать восхищения: по ту сторону реки вставал дремучий лес. Из-за того, что только на лодке можно было попасть туда, мало кто бывал в нём. Но для княгини организовали переправу — без особой охоты, с обязательным условием, чтоб далеко не заходила, даже со старожилом Ильёй, местным вещуном, травником.

Величественные дубы в три обхвата вызвали трепет и желание прикоснуться, ощутить дыхание старины… Что-то вливалось целебными токами — дарило благость, какая приходит в храме после сердечной молитвы…

— Ваша Светлость, да вот она, стежка-то. Христа ради, вглубь — ни-ни. Лишь бы не привиделся кто.

— Леший, что ли?

Княгиня легонько засмеялась, но, увидев осуждающее лицо Ильи, застыла. Тот, озираясь по сторонам, зашептал:

— Христа ради, княгинюшка, не смейтесь… Не буди лиха, пока оно тихо.

Страха у княгини не появилось, но некое странное чувство мохнатым паучком пробралось в сердце. Она стала озираться кругом, рассматривать поросшие мхом кряжистые деревья. Увиденный ею остров навеял княгине пушкинское Лукоморье.

Через несколько дней она опять устремилась в Болотову. Когда-то от центра Гомеля до этого села Румянцев организовал водный путь по реке Сож для прогулок с гостями, чтобы пассажиры парохода любовались живописными окрестностями.

На сей раз она решила заглянуть не на пушкинский «остров Буян», а войти в заметно обветшавший храм.

Княгине было уже ведомо, что Николаевской церкви многое пришлось пережить. Немногочисленный приход в деревушке на окраине не мог обеспечить её содержание. В 1819 году Румянцев положил в банк немалые по тем временам деньги — шесть тысяч рублей, распорядившись проценты с этой суммы выплачивать церковным служащим.

Однако новый владелец гомельских поместий Иван Фёдорович Паскевич церковь закрыл, а жителей Болотовы переселил в Ивановку, а на месте их жилищ построил конезавод. После этого начались загадочные происшествия: настоятеля храма убил собственный дотоле кроткий конь, конезавод сгорел в одночасье, а переселённые жители умерли от неизвестной болезни. Паскевич всё понял и исправил, что натворил. Новый конезавод Иван Фёдорович построил в другом месте, в Прудке. Болотова вновь заселилась, но церковь ещё не открыли.

Желание Ирины Ивановны самой поучаствовать в наведении порядка в имении было велико. Чтобы Фёдору Ивановичу замолвить слово о возобновлении службы в церкви, стоило посмотреть, в каком она состоянии.

Хранителем ключей был местный староста Ефим, которому велели сопровождать княгиню… Обитые железом дубовые двери двигались тяжело, как бы нехотя: хранители тайны и красоты не спешили пускать праздных гостей…

Святое очарование заворожило юную княгиню. Удивительной красоты алтарь был творением крепостного Василия Сазонова. Для его росписи Румянцев специально отправлял местного мастера-иконописца учиться в Италию. (Потом за картину «Дмитрий Донской на Куликовом поле» Василий Сазонов был удостоен звания академика.)

Созданные бывшим крепостным росписи могли оказать честь кафедральному собору любого крупного города. Библейские персонажи перенесли во времена Ветхого Завета, напомнили о райском саде. Росписи возносились как святые хоругви. Слов для выражения впечатлений не хватало. Преисполненная светлыми чувствами, княгиня вышла из храма, по-новому глянув на него, ощутила духовную мощь православной веры. Словно почувствовала любовь ко всему, ко всем и вся, будто вознеслась над суетой сует…

Жаркий июль обнял землю и окутал своим дыханием, в котором истома, сожаление и ожидание смешались красками и ароматами. Княгиня любила эту пору. Знакомые стихи любимых поэтов вдруг становятся смутными, рождаются свои… И Ирина Ивановна собралась в таинственную Болотову.

В рессорной коляске с поднятым верхом было душно. Княгиня уже пожалела, что отправилась в дорогу в такую погоду, когда солнце сделало воздух вязким и липким. Лучше бы она сейчас сидела в беседке на берегу Сожа. Так нет же, надо вместе с другими повозками поднимать сухую серую пыль! По Румянцевской улице, ведущей к городу, растянулась вереница телег. Ирина Ивановна ощутила, о чём упреждал дворецкий: Ильинская ярмарка в день Ильи-пророка — большое событие, на неё съезжаются крестьяне из окружных деревень. Повозки, гружённые товаром, тянутся княгине навстречу, на Базарную площадь.

В городе было в основном четыре базара: большой — в центре, конный, или сенной, — у Мохова переезда, Рогачёвский, а ещё в Белице, на другом берегу реки.

На три ежегодные ярмарки свозилось товаров более чем на миллион рублей. Хлеб — из Украины; бакалейные товары — из Москвы, Петербурга, Риги, Киева; мануфактура, галантерея — из Петербурга, Москвы, Польши; меха — из Нижнего Новгорода. Порядка полутора сотен гомельских купцов занималось скупкой пеньки, льна, конопли. После отмены крепостного права Гомель по торговому значению прочно первенствовал в губернии.

К базарным площадям примыкали торговые ряды из лавчонок. Здесь же ютились мастерские, где работали, а порой и жили сапожники, парикмахеры, ювелиры, модистки, пекари, токари, галантерейщики. Рядом с базаром жили и трудились грузчики, коновалы, мясники и колбасники. Даже из окон жилых домов, прилегающих к базарам, хозяйки продавали только что испечённые пирожки, булочки, маковники, карамельки.

Площадь у Петропавловской церкви называлась Соборной. Но с тех пор, как на ней три раза в неделю начал проходить большой торг, стала именоваться Базарной. Крестьяне везли сюда живность, продукты и разные кустарные изделия. Площадь запружена возами и лошадьми. В сухую погоду поднималась ужасная пыль, а в сырую — по колено липкая грязь…

На ярмарках Гомель был сплошным базаром, напоминал кипящий котёл. Княгиня не любила ярмарки за шум-гам и за грубые, пошловатые «чудеса», которые показывали в балаганах — передвижных театрах. Она не могла радоваться кукольным представлениям и скоморошьим потехам, а выступления цыган с медведем вызывали у неё только жалость.

Ехавшие и идущие на ярмарку крестьяне чем-то привлекли её внимание. Нарядно одетые, они имели не просто благообразный вид. Княгиня не могла оторвать взор от этого шествия, не сразу поняв, чем оно её заворожило. Она не могла наглядеться на его пышность и великолепие. Откуда в этом шествии торжественная красота?

Ответ она прочла во взглядах женщин. Они рассматривали её, догадываясь, что в коляске, едущей им навстречу, новая владелица гомельского имения. Молодая княгиня поняла, какие думы светятся в их подсознании: позади — дни, месяцы тяжёлого труда, впереди маячила радость празднества. Этот редкий огонёк предстоящего веселья искрами мелькал в их взглядах, улыбках и шутках.

На крестьянках пестрели цветные юбки, отороченные яркой тесьмой, светились белые фартуки и рубахи, вышитые алым орнаментом, сарафаны, золотистые шнуровки.

Девчат выделяли венки или головные повязки. На замужних женщинах — в большей части белые намитки. Чем-то похожие на корону, эти древние головные уборы придавали им сакральный вид. Казалось, они сами понимали исключительность происходящего — шли плавно и величаво.

Мужики были разряжены в светлые холщовые зипуны, расшитые рубахи и придающие солидность чёрные картузы.

Ко всеобщему говору шедших и ехавших присоединялось гоготание гусей, высовывающих свои длинные шеи из корзин, ржание лошадей, мычание коров, блеяние коз, которых гнали по обочинам дороги.

А всему этому вторил колокольный звон, продолжавшийся в такие дни обыкновенно до самого полудня. И редкий спешащий на ярмарку не побывал перед тем в святом храме: помолиться не только для того, чтобы торговля была удачной, но и «душу поправить».

Шествие впечатляло некоей затаённой силой. Людской поток напоминал пёструю полноводную реку жизни, в которой сливались голоса и краски, чувства радости и горести, удали и робости, надежд и неизъяснимой тревоги…

Наконец свернули в Прудок, куда шла уютная дорога, обсаженная стройными липовыми рядами. Княгиню и раньше удивляла тишина и пустота на этой аллее. Но сегодня, в ярмарочный день, особенно.

— Почему на этой дороге нет телег? — спросила Ирина Ивановна у сопровождавшего её управляющего имением.

— Однако крестьянам пользоваться сей дороженькой не велено, по этой аллее могут ездить лишь барин, Вы, Ваше Сиятельство, да я — по делам имения или с детьми в костёл и гимназию.

— И как же крестьяне из Прудка со своим товаром добираются в город, на базар?

— Так по узкой тропке, что тянется по окраине меж топями Бурого болота. Ваше Сиятельство, не душно?

Тёмный полог был свёрнут — стало легче дышать, повеяло ароматами, в которых угадывались и травы, и яблоки. Отрадно, что кружевные кроны деревьев вдоль аллеи не просто укрывали от солнца — навевали романтическое настроение…

В душистом мареве послышалось пение… Звуки женского голоса разливались в воздухе, будто их рождала природа. Певицы не было видно. Догадавшись, что княгиню заворожило пение, управляющий дал знак вознице остановиться — смолк скрип колёс.

— И кто же это так дивно поёт? — задумчиво спросила княгиня. Она не ждала ответа, но он всё же последовал от кучера:

— Лукерья, знамо дело, она всегда починает. Чуток погодите — другие подхватят. Вишни собирают.

Ирина Ивановна и сама догадалась, отчего пение исходит из вишнёвого сада: туда просто так зайти никакой крестьянин не смеет — значит, велено урожай собирать. Девчат не было видно, но пение их становилось всё более отчетливым. Многоголосно зазвучала песня…

— До чего ж красиво! Я их слушаю — будто некое целебное зелье принимаю, — вырвалось восхищение у Ирины Ивановны.

— Песня — она и есть лекарство, — управляющий проговорил это тихо, не для княгини: дал и своим сердечным думам выйти из груди.

Как бы вторя ему, продолжил возничий:

— Песня лучше любого снадобья от печали. Когда суженого Лукерьи взяли в рекруты, — а это ж на двадцать пять годков, — она умом тронулась. Знахарка сказывала её матери: «Пусть она поёт». Вот Лукерья больше всё поёт, нежели говорит.

Услышав горькую историю, княгиня вздохнула: «И всё-таки надо образовать женский хор». Представила этот хор в церкви Петра и Павла. Церковное пение казалось ей самым благостным.

— Как слаженно поют — видать, от души, от избытка радостных чувств, — предположила княгиня. — Богатый урожай в этом году.

Управляющий в ответ промямлил что-то, а возничий повернулся к княгине, измерил её взглядом, будто впервые увидел, глухо произнёс:

— Петь их заставляют. Чтобы не съели ни одной ягодки, ни одной спелой вишенки… Моя двоюродная сестра с дочурками здесь работают. При этом за день детям платят пятнадцать копеек, а в ведомости ставят тридцать.

Управляющий в ответ засуетился сконфуженно. Ирина Ивановна, и до того невнятно слышавшая слова песни, вдруг перестала разбирать их вовсе. И уже не песня, а смутная мелодия вошла в её сердце.

Возничий вытаращил глаза. Но убоялся он не кулака управляющего. Увидев слёзы княгини, поспешил успокоить её:

— Ваше Сиятельство, помилуйте, Христа ради, за слова мои несуразные. Вы лучше песню слушайте: пение душу прогревает. Всем сладко.

— Так значит, мне надлежит этим заняться… Сама петь не буду. Не люблю делать то, что у меня хорошо не получится. А вот хор создать желала бы.

Княгиня спохватилась, что мысли о хоре она произнесла вслух.

— И не сумлевайтесь, Ваше Сиятельство, дело это весьма благородное и нужное людям. Особливо ежели хор в церкви, — вздохнул управляющий, радуясь, что намечавшийся нелицеприятный разговор погас, как сырая лучина.

Княгине расхотелось слушать грустные песни, приказала возничему:

— Трогай!

И вот они вскоре миновали поющий панский сад, вот уже замаячили детские фигурки при въезде в фольварк Паскевичей: крестьянские дети ждали её у ворот — когда приезжала Ирина Ивановна, она всегда бросала им конфетки, а дети наперебой подбирали их прямо с дороги.

Впрочем, детей жалели и возчики овощей: сбрасывали им пару лопат морковки, и босоногая детвора, почистив её стёклышками, с жадностью уплетала…

«Что за странное название Болотова?» — заинтересовалась княгиня, и Ефим предложил ей наведаться к Пелагее, которая старше всех и помнит многое.

Новые и старые дома мало чем отличались. У совсем старых только верхушки соломенных крыш были тронуты гнилью. Немощёную улицу с покосившимися воротами оживляли копошащиеся куры и лающие собаки… Будто бы прочитал опасения княгини Ефим:

— Хорошо, что день солнечный. Осенью тут карета архиерея утопла в грязи: всем миром вытаскивали.

Раздавались редкие в этих местах звуки движущейся коляски — любопытная ребятня высыпала на улицу. Княгиня сожалела, что у неё уже закончились баранки, взятые для угощения.

— А что там за дерево такое странное?

Три ствола вытянулись вверх, как родные братья одной матери. Один из них был повреждён молнией, и на сломанной верхушке свили гнездо аисты. Уходящее солнце играло лучами на их белом оперении.

— Ну да, все дивятся: три ствола из одного места вверх! Ваша Светлость, черёмуха это. Там дом Пелагеи и есть, — вздохнул Ефим.

— Черёмуха? Это вроде ягода? И какая она на вкус?

— Не пробовали? Жаль. Вы всё к заморским ягодам привыкшие. А наши-то вкусом побогаче будут.

— И как же ягоды сорвать, ежели черёмуха такая высокая? — спросила княгиня, когда они уже подъехали к дому.

— Это тока у Пелагеи такая, с колокольню, — почему-то шёпотом ответил Ефим. — Дерево колдовское. И Пелагея из этих… Не бойтесь, никому зла не делала и Вас не тронет. А я поопасаюсь. Не простая она знахарка, наскрозь человека зрит. Вы-то — чистая душа, а у меня грехов с телегу. А она могёт всё прознать. Ну её к лешему!

Ефим постучал — ворота вмиг открылись: будто хозяйка стояла за ними. Непонятного возраста женщина была одета во всё чёрное, но голову покрывала шаль с алыми, как кровь, розами.

— Не глухая, слышу. И ведаю.

— Добрый Вам день, — робко произнесла княгиня.

— Ты с барыней-то попочтительней, — увещевал ведунью Ефим.

— А кого Пелагея хаила? Коли мне кто не угоден, так я без грубостей обхожусь, — ухмыльнулась ворожея. — Злом за зло не воздаю. Откуда вред, туда и нелюбовь.

Зыркнув на Ефима, Пелагея погасила искры в глазах, затуманила их сизой поволокой, мягко обратилась к гостье:

— Чую, оторопели. А ведь не из робкого десятка. И не из тех, кто с короной. Вы как рыба озёрная: всё в водовороты заглянуть тянет, — и повела рукой в сторону крыльца.

Княгиня под пристальным взглядом сделала шаг, другой — чувствовала: Пелагея видит её всю, будто она без одежды. Но платье её зашуршало, напомнив о своём присутствии. Ворожея продолжала рассматривать гостью:

— Да смелее ступайте, голубушка. Ангелам, входящим в дом, я всегда рада, — а перед носом Ефима одним махом закрыла дверь.

Вошли — сразу окутал запах сорванных трав: повсюду свисали связки корней, соцветий, лесных ягод в полотняных мешочках. Печь, стол, два табурета, скамья-лежанка да полка с горшками. «Ей, наверное, больше ничего и не надо», — подумала Ирина с чувством неожиданной для неё зависти этой уютной простоте.

Пелагея, приветливо улыбнувшись, молвила:

— У меня скромно, да не бедно.

При этих словах Пелагея ловко подцепила ухватом из печки чугунок. Огня не было видно, печь не топилась, но после того, как хозяйка отодвинула крышку, из чугунка пошёл сизый ароматный пар, который стал стекать вниз, на земляной, устланный соломой пол.

— Это чтоб твоим ножкам тепло было. Я-то привычная, а на земляном полу и летом зябко. Присядь, голубушка.

Княгиня ощутила, что и впрямь её ногам до сих пор было холодно. Увлечённая всем увиденным, она не заметила этого.

Пелагея обратилась на «ты». Ирину Ивановну это нисколько не задело: в таком обращении — луч доверия. Присели на табуретки.

— Чую, не надобно тебе ни зелье приворотное, ни снадобье от сглаза, ни от вражды, от козней людских. Почто ко мне наведалась?

— Говорят, только Вы знаете про места эти чудесные, откуда название — Болотова.

— Не так я стара, чтоб помнить, чего не при мне было. Но мать моя, ведунья, да и другие люди баяли: в стародавние времена жили тут богатыри: на древнем русском наречии «волоты»…

Пелагея устремила взгляд куда-то за пределы своего жилища, продолжила:

— Болотова — укромное пристанище средь дремучих лесов наших для Болотов, то бишь богатырей… И когда они уходили в мир иной, то и хоронили их подобающе: курганы насыпали, вон их и ныне видать вкруг села. А когда пришло христианство, сносили языческие святилища. Так ведь диковинка: церкви возводят аккурат на руинах капищ, потому как с незапамятных времён они были родниками силы недюжинной. Вот и здесь деревянная церквушка на месте святилища бога Велеса стояла. Это потом уже Николай Петрович, сын генерала Румянцева, удумал поставить здесь каменную церковь. Все тогда дивились, почто церквушку барин учудил строить не в Гомеле, а в Болотове. Так тут всё чудом навеяно вдоль и поперёк… Освятили церковь в честь Николая Чудотворца…

Княгиня, продолжая осматривать жилище, увешанное пучками трав, произнесла:

— Ох и горькие эти травяные отвары!

— Слава владыке, что горькими врачеваниями даёт нам насладиться здравием! Травяные настои силу и радость дают. Сейчас угощу, — предложила было знахарка, но княгиня повела рукой: отказалась. — Неволить не буду. Все разумеют, что травы от земли и солнца силы берут. А мне мнится, они впитали песни косарей и жниц. Вроде и печали в них много. Но родились песни в труде, такмо сила в них превеликая. Я это чую, — отпив зелье из глиняной кружки, Пелагея продолжила: — Отвар какой затеваю, тоже пою. А коли зима кругом, а я вдохну пах цветов луговых — песня так и льётся.

Ворожея вдруг встала, раскинула руками шаль — алые цветы замерцали, будто травы ожили. Пелагея отступила на шаг, оказалась напротив окна, вдруг спросила:

— Вот сколько мне зим-лет, смогёшь сказать, Ваша Светлость?

Лёгким движением развязала ленточку сзади головы — волосы рассыпались по плечам, заискрились — будто звёздочки с неба запутались в её иссиня-чёрных завитках, лишённых и намёка на седину… В сияющем обрамлении не стало видно лица, только глаза светились…

Потом всё померкло: Пелагея присела, вернула шаль на голову, вздохнула.

— Молодая была, красивая: глаза цвета омута — то иссиня-синие, то болотно-зелёные; губы — спелая малина, брови Горностаевы. Сказывали, не мог земной человек быть отцом такой красоты. Мол, зачала её мать от царя лесного, потомка волота. А на расспросы мать лукаво отвечала: «Завидно? А кто вам не велит попытать своего счастья, забрюхатить от месяца ясного? Только не обожгитесь!»

Княгиня сидела притихшая, оторопевшая: столько всего нового, сокровенного. «В Петербурге много загадок — оно и понятно, город большой, что ни дворец — тайна, и не одна. А тут: просто природа, лес и свои загадки…» Пелагея продолжила:

— Выросла я гордой и недоступной: глянуть желали многие, за сто вёрст женихи приезжали, да только подойти боялись. Вот и ходила дикой рысью по чащам лесным без опаски. Но раз встретила молодого статного охотника, вспыхнула, воспылала к нему любовью безмерной. Стояли мы насупротив друг друга и думу думали. Первый заговорил он: «Люб я тебе? И ты мне ох как люба. Да только разве ж ты променяешь владения свои лесные на семью такую, как у всех? То-то и оно. Не созданы птицы вольные и звери лесные в клетках на привязи жить. Ты — царица лесная, вот и оставайся такой». Сказал, как проклял. Я с тех пор ни о каком замужестве не помышляю, всё с травами да цветами, с кустами да деревьями беседу веду. Они понимают меня, я — их…

Ирина Ивановна ощутила, что ворожея коснулась и её сокровенных мыслей, переживаний. Вот и чаю она не испила, а будто из одной чаши хлебнула зелья некоего, которое сблизило её, сроднило с этой чародейкой.

Нет, не каждое лето Ирина Ивановна уезжала в гомельское имение. Иногда накатывала непреодолимая тоска по июньскому Петербургу.

В пору белых ночей Петербург, коночный, грохочущий и скрежещущий, вдруг становился похож на Петергоф с его мелодично журчащими фонтанами. Прогуливаясь в карете, порой до утра, по пустым улицам, княгиня любовалась ночной жизнью города, шедеврами зодчества, смотрела, как разводятся мосты и по Неве проходят корабли. Оттенённые таинственным сумраком и освещённые отблеском неушедшего солнца, улицы Петербурга будто приглашают вас к диалогу… Шёпотом…

На свидание с лошадьми Клодта княгиня на Аничков мост наведывалась не только в белые ночи. Эти животные, созданные гением, являли собой не реальных коней, а идеал красоты, силы, терпения и мудрости. Идеал, недостижимый в одном облике, но такой, какой можно было лицезреть в одном месте сразу. И восхищаться. Нет, скорее размышлять о трудностях воплощения идеала…

Она удивлялась, что её, женщину, пленили эти животные так, что бредила ими с детства. В карете ей доводилось ехать часто. Но вот верхом… «Рано ещё!» — в этом упреждении отца и матери сказывались их разумные опасения. Раньше неё верхом на лошади прогарцевал брат Илларион. Да, младше на два года, но он — мальчик. А представителям мужского роду-племени сие было позволительно довольно рано: для воспитания бесстрашия и выносливости. Для него же эти приключения детства обернулись увлечением на всю жизнь.

Получив, как и Ирина, начальное образование в родительском доме, Илларион поступил в Московский университет, но начавшаяся Крымская война побудила его прервать учёбу и определиться в лейб-гвардии Конный (!) полк… Пройдут десятилетия. За шестьдесят лет своей верной службы Илларион Иванович Воронцов-Дашков станет известен всей России. Но даже на склоне лет он считал признаком истинного дворянского достоинства не только езду в карете — он оставался всадником. Будучи уже на восьмом десятке лет, с чувством особой гордости Илларион Иванович в мундире, потяжелевшем от многочисленных наград, восседал на одном из любимейших своих коней.

А для Ирины Ивановны верховая езда так и осталась мечтой. Ещё и потому, что как-то во время прогулки её остановил пристальный взгляд благородно одетой незнакомки, напоминающей цыганку. Та словно заворожила её, подошла, взяла за руку, проговорила тихо, но внятно: «Кто-то из ваших кровей, женского полу, погибнет, упав с лошади. Прости, голуба моя, не могу сказать, кто и когда. Но непременно тому бывать. Так что поберегись. Может, это твоя горькая участь».

Княгиня не то чтобы испугалась: просто в её жизненных планах было столько намечено, что не хотелось бы не успеть. И уже много позже она получила доказательства давнего пророчества…

Когда недалеко от гомельского дворца в 1889 году наконец была возведена фамильная усыпальница, в ней нашли последний приют восемь Паскевичей: генерал-фельдмаршал Иван Фёдорович с женой Елизаветой Алексеевной, родители генерал-фельдмаршала, а также две его дочери, сын. Последней в этом списке была внучатая племянница, фрейлина при императорском дворе. Именно она, Александра Николаевна Балашева (1877–1896) и погибла в возрасте девятнадцати лет, упав во время выезда с лошади… Воистину, пути Господни неисповедимы…

Библиотеки делали родными для Ирины Ивановны и Петербург, и Гомель. Несравнимо разные, эти города были близки княгине каждый по-своему. И тем, что в них находились дорогие её сердцу книги…

Книги — те кирпичики, которые лежали в «фундаменте» отношений супругов — Фёдора Ивановича и Ирины Ивановны Паскевич. У каждого были свои предпочтения. И они не раз обменивались мнениями о прочитанном…

— Кто-то из мудрых заметил: талант — вовсе не подарок в лукошке, это сноровистый конь. Надо уметь управлять им. Если дёргать повода во все стороны, конь перестанет быть породистым, превратится в клячу.

Они оба улыбнулись сравнению, которое Фёдору Ивановичу явно понравилось. Одобряюще кашлянув, он заметил:

— Как верно сказано: точно про Льва Толстого. Но думаю, он свою породу будет соблюдать. По крайней мере, в литературе. Его кавказские впечатления не просто с интересом прочитаны, они на многих произвели потрясающее впечатление.

— Очень мало можно назвать имён писателей, которые, прежде чем стать величиной в мире литературы, удостоились воинских наград. У Льва Николаевича их много.

— Я заметил, граф Толстой стал и Вашим кумиром. Не волнуйтесь, я об этом без ревностных чувств. И даже приветствую Вашу симпатию к храброму писателю. Он достоин этого, — обратился к супруге Фёдор Иванович. — Не сомневаюсь, Вам следующая новость о графе Толстом понравится. Представляете, он имел право на Георгиевский крест, однако в соответствии со своими убеждениями, так сказать, «уступил» орден сослуживцу, посчитав, что получение награды облегчит тому условия службы.

— Стремление к почестям и славе у каждого военного в крови. Так он сумел погасить своё тщеславие?! — удивилась Ирина Ивановна.

— Тщеславие, по-моему, это совсем иное. Чаще всего оно не связано с баталиями.

Ирина Ивановна признавалась себе: чем больше она читала произведения Льва Николаевича и чем больше слышала то, что о нём говорят в обществе, тем более он становился ей интересен. Человек, идущий к свету через мрак грехов и испытаний…

— А почему бы Вам не заняться этим истинным писателем более обстоятельно?

— Не совсем Вас понимаю…

— Сказывается, дорогая, что Вы недооцениваете свои способности. А ведь из прочитанных Вами книг можно составить целую библиотеку. И в ней превеликое множество романов, как на русском, так и на французском.

Ирина Ивановна ответила, чуть задумавшись:

— Вы имеете в виду заняться переводами графа Толстого на французский язык? Вы представляете сложность этого замысла? Художественные достоинства графа Толстого трудно воплотить во французском языке.

— Дело не в этом. Вам нужны сильные чувства для такого труда. Когда будете воспринимать Толстого и умом, и сердцем, у Вас всё получится…

Вскоре Фёдор Иванович принёс новость, услышав которую княгиня сказала себе: «Кто же осмелится перевести произведения этого писателя? А ведь его должны знать в Европе!»

Её супруг поведал о беспримерном случае: в июле 1866 года Толстому было тридцать восемь лет, когда он смело выступил на военно-полевом суде как защитник Василия Шабунина. Этот ротный писарь Московского пехотного полка ударил офицера, который приказал наказать его розгами за нахождение в нетрезвом виде. Толстой доказывал невменяемость подсудимого, но суд признал его виновным.

Искреннее благородство графа Толстого покорило Ирину Паскевич. Вместе с писателем она в который раз осознала беспощадную силу власти, основанной на насилии. И всё же решила резко изменить тему разговора:

— Фёдор Иванович, а Вы знаете, что граф Толстой увлекается и музыкой? Его любимые композиторы — Бах, Гендель, Шопен.

— По-моему, эти имена в числе и Ваших предпочтений, — чуть удивлённо ответил супруг.

— Вы находите это странным? На мой взгляд, ничего удивительного. Гению нужны единомышленники…

Сказанная ею самой фраза её же и осенила: она ощутила долгожданное озарение, которое подвигло взяться за перевод на французский язык произведений кумира.

Неверно думать, что когда речь заходила о литературе, то все разговоры супруги Паскевичи вели только вокруг имени Льва Толстого.

— Какой тонкий наблюдатель этот Иван Сергеевич Тургенев! Точный до мелочей, он рисует своих героев, как художник и поэт.

Красивая стройная женщина, сидевшая перед Фёдором Паскевичем, всегда вызывала у него целую гамму чувств, в которых сейчас уже было мало искр влюблённости и обожания. Но не признавать, что в её суждениях всегда имелась особая точка зрения, было бы несправедливо.

— Вы особенно милы, когда предаётесь романтическим настроениям. Но при этом, надеюсь, не назовёте охоту на птиц «поэтичной»? Позвольте Вас уведомить, что Иван Сергеевич содержит псарню из семидесяти гончих и шестидесяти борзых. Как бы то ни было — на зверей ли, на птиц ли, но писатель охотится!

Назревал конфликт, чего Ирина Ивановна хотела менее всего:

— После «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева Тургенев также смело обнажил беды и унижения, которые несёт крепостничество. За что его и обвинили!

«Рудин», «Дворянское гнездо», «Отцы и дети»… По правде, у самой Ирины Ивановны не было чёткого представления о Тургеневе. С одной стороны, его романы стали невероятно популярны: каждый образованный человек считал своим долгом прочитать их. С другой — при всей художественной красоте поставленные в них жгучие вопросы современности вызывали противоречивые чувства, разобраться в них одному человеку сложно, а двоим… невозможно.

Ирина Ивановна иронично улыбнулась: «Имеющиеся разногласия чем-то даже выгодны. Я могу спокойно читать то, что мне нравится, не соотнося своё мнение с супругом».

С этими мыслями Ирина Ивановна подошла к полке с книгами Тургенева и в очередной раз предалась удовольствию. Большинство писателей, произведения которых находились в библиотеках Паскевичей в Санкт-Петербурге и в Гомеле, она в той или иной мере уважала. И лишь немногих любила. Тургенев, безусловно, относился к их числу. Писателя, который в каждом слове был дворянином, невозможно не любить. «Какими озарёнными, духовно богатыми людьми предстают его герои! Каким же интересным должен быть сам автор!» — думала Ирина Ивановна.

Неповторимая красота столицы Франции в тумане выглядит мистической. Помпезные дворцы, храмы и скульптуры теряют чёткие приметы ренессанса, классицизма, барокко. Укрытые жемчужно-серой вуалью, они своим обликом напоминают скорее смутные сны или средневековые мистерии.

Туманов хватало и в Санкт-Петербурге, особенно осенью, которая начиналась в нём с августа. Потому-то княгине был мил город на Сене, что туманы делали его родственником города на Неве…

Едва ли не все российские красавицы, прибывавшие в Париж, сразу направлялись в парфюмерные лавки Франсуа Герлена. А княгине Паскевич этот город был интересен скорее другим. Париж пленит своей чарующей атмосферой с первых минут. Здесь оживает сказка, пропитанная ароматами и звуками. Вы слышите тонкий запах кофе и хрустящей выпечки, звуки аккордеона и шарманки, смех и поцелуи влюблённых.

Приехав в Париж в 1877 году, Ирина Ивановна увидела, как он быстро преображается. Романтичная столица Франции — она же дерзкая и героическая, возвышенная и низменная, вальяжная и куртуазная. Лувр, Тюильри, Пале-Рояль, Версаль, Елисейские поля, Люксембургский сад… Они вдохновляли и продолжают вдохновлять поэтов и художников.

Любимым местом прогулок Ирины Паскевич стал Люксембургский сад. Роскошный и романтический, он манил, несмотря на соседство с помпезными и величественными зданиями Сорбонны (старейшего в Европе университета) и Пантеона.

Ирина Ивановна поймала себя на мысли: «А всё же приятно, что в Гомеле — городе, неизвестном Европе, — есть костёл Святой Екатерины, который напоминает парижский Пантеон… Нет, гомельский храм всё же больше похож на храм всех богов в Риме».

— C'est Tourguéneff! Le grand Tourguéneff! (Это Тургенев! Великий Тургенев!)

Услышав эти возгласы, Ирина Ивановна тут же увидела Ивана Сергеевича. Высокий рост, львиная седая голова, обрамлённое белою шелковистою бородой лицо всегда обращали общее внимание на русского Одно из сильнейших — горечь от неудовлетворённого возмездия за Пушкина, писателя. Редкий из парижан не знал, кому принадлежит эта необычная наружность.

Гомельской княгине было приятно такое внимание к соотечественнику, тоже гулявшему по аллее Люксембургского сада. Она уже знала, что Тургенев часто ходит по парку. Но подойти к знаменитому писателю Ирина Паскевич, конечно, и думать не могла: во всех отношениях это был бы mauvais ton (дурной тон).

Артистические «четверги» в доме Виардо имели европейскую известность. «Благопристойным будет появиться на одном из этих салонов», — подумала княгиня, поскольку ещё в Санкт-Петербурге она получила от Ивана Сергеевича приглашение встретиться, чтобы «обговорить вопросы, касающиеся литературы». В Париже она и нанесёт визит Тургеневу. Непременно!

Ирина Ивановна присела на одну из скамеек Люксембургского сада. Нет, Париж пересекает не Сена. У этой беспечной реки иное название — Радость жизни. В этом магия Парижа, секрет его очарования. «Удивительно только, что по счастливым лицам улыбающихся парижан не скажешь, что несколько лет назад они видели столько крови!» Мысли Ирины Ивановны вновь возвращались к живописнейшему островку Парижа — Монмартру, именно там начались недавние революционные противостояния.

«Парижская коммуна была подвигом или бунтом? — этот вопрос продолжал волновать княгиню. — Если смотреть на революцию весны 1871 года глазами буржуа, естественно, это дерзкий бунт».

Но полной неожиданностью для Ирины Ивановны было то, что история Коммуны коснётся и памяти Александра Сергеевича Пушкина.

В те дни в Париже, оказывается, застрял не успевший бежать Жорж Дантес. Убийца величайшего русского поэта вместе с усыновившим его бароном Геккереном ещё в 1837 году был разжалован и выдворен из России. Во Франции он наладил карьеру при Наполеоне III, который сделал его пожизненным сенатором. В дни Коммуны он участвовал в монархической манифестации, после чего пытался бежать из Парижа в Версаль, но был схвачен солдатами-коммунарами. Офицер, к которому его привели, оказался настолько великодушен, что отпустил негодяя Дантеса…

Узнав об этом факте, Ирина Ивановна Паскевич не смогла унять вспыхнувшее негодование. Есть чувства, над которыми годы не властны.

Салон Полины Виардо, куда весь артистический мир Парижа стремился попасть, поражал изысканностью. Как мусульмане в Мекку, сюда стекались знаменитости всех национальностей. Ирина Ивановна обратила внимание на то, что среди гостей салона было довольно много соотечественников и соотечественниц всякого состояния, настроения, направления. По тем или иным обстоятельствам покинувшие Россию и переселившиеся во французскую столицу, они играли значительную роль в светской жизни. Это было видно по отсутствию неуверенности и по присутствию манер, которые отличали парижскую богему.

В дверях показался Тургенев. Лишь только замаячила его фигура, шёпот пронёсся по рядам. Иван Сергеевич, любивший пофрантить, появился в синем фраке с золотыми пуговицами, изображающими львиные головы, в серых панталонах, шёлковом жилете и цветном галстуке. Все встали, зала разразилась аплодисментами. Русский писатель взволнованно взмахнул руками:

— О, как я рад Вас видеть! — наклонившись, он многократно поцеловал руку желанной гостье. — Madame et Monsieur! (Мадам и месье!) Разрешите представить: графиня Ирина Ивановна Паскевич-Эриванская, светлейшая княгиня Варшавская, из славного российского рода Воронцовых-Дашковых. Много знает, много читает и прекрасно переводит, в том числе и на французский язык! Прошу любить и жаловать!

Салон огласился аплодисментами.

— Merci. Pas la peine de s'inquiéter. Je serai ravie de passer la soirée avec les amoureux de la beauté (Благодарю. Не стоит беспокоиться. Я буду рада провести вечер с любителями прекрасного), — ответила княгиня с учтивым поклоном.

Иван Сергеевич мягко обхватил руку Ирины Ивановны своею красивой выхоленной белой рукой, прошептал:

— Вы очаровательны! Сердечно рад, что посетили меня. Мне надобно с Вами кое-что обсудить… Ради Бога, не здесь. Приходите ко мне завтра на улицу Дуэ сорок восемь. У меня к Вам предложеньице важное.

Гомельская княгиня увереннее почувствовала себя среди утончённой художественной обстановки, присела на один из диванчиков, перевела взгляд на хозяйку салона, к которой непрерывно подходили гости, выражая своё почтение. Чувствовалось, что Виардо привыкла к такому обожанию: ей доводилось выступать в концертных залах почти во всех европейских столицах. Но всё же своей славою более всего она была обязана петербургским сезонам. Ирина Ивановна, побывавшая на её концертах, запомнила, как чисто, совсем без акцента, Виардо исполняла свой «русский репертуар». «Соловей» Алябьева, ария «О мой Ратмир» из оперы Глинки «Руслан и Людмила» восхитили более всего.

Полина Виардо особенно хороша была в профиль: совершенной формы бюст, руки и выпуклые глаза… Ирина Ивановна заметила, что рассматривает Виардо как женщина, которая пытается понять, в чём очарование вызывавшей негасимые чувства любви к себе у её супруга, а также у эстета, любителя красоты Тургенева, у многих других… А ведь глаза певицы, отражающие оттенки настроений, действительно очень живописны…

В этот вечер на французском пели другие, неизвестные Ирине Паскевич солистки. И всё же Полина Виардо сдалась на просьбы.

— Браво, браво! — аплодируя, Тургенев встал и подошёл к певице. — Прошу Вас, mon ami, сделать подарок нашей дорогой гостье из России.

Devine. Romance? (Догадываюсь. Романс?) — Виардо лукаво улыбнулась.

— Да, романс: только он полон очарования и светлой грусти, — мечтательно произнёс Иван Сергеевич.

И она исполнила романс на стихи Тургенева «Утро туманное».

Ирина Паскевич не раз слушала этот романс ранее, но Полина Виардо исполнила его совершенно по-иному. Певица проживала историю былых встреч и расставаний, а слушатель погружался в пространство своих воспоминаний…

Погасли последние звуки романса. Интуитивно все посчитали, что овации неуместны.

— La musique peut changer le monde, car elle peut changer les gens (Музыка может изменить мир, поскольку она способна изменить людей), — произнёс Тургенев.

Дополняя писателя, прозвучали возгласы:

— И любовь. Разве она не меняет людей?

Когда камердинер распахнул перед Ириной Паскевич дверь, Тургенев сидел за письменным столом в вязаном сюртуке, облегающем его могучий стан. Он действительно был похож на некоего великана, вроде пушкинского Черномора в редкостные минуты умиротворения.

— Нет слов при виде Вашего Великолепия! — Иван Сергеевич встал и с особым воодушевлением поцеловал гостье ручку. — Charmante! (Очаровательная!) Какой утончённый вкус Вы являете собой! Любезная Ирина Ивановна, я уже заждался, самовар-то давно поспел. Не откажите, милости прошу, присаживайтесь, откушайте чаю. Вам с чем: со сливками, мёдом, лимоном? Крендельки, сухарики, маковники. Нет, нет, нам никто не нужен, — увидевши в дверях прислугу, Тургенев замахал рукой, — сам разолью, сам.

— Благодарствую. Сон в руку! Мне снилось, что я вкушаю амброзию с небожителем. Выведенные Вами в романах русские люди, даже подолгу живя за границей, не расстаются с русским чаем.

— Прованского медку отведайте, Ирина Ивановна, не стесняйтесь. А Вы что же одни путешествуете, без супруга?

— Иван Сергеевич, на сей раз я в Париже исключительно по делам.

— И я даже знаю по какому поводу. В Санкт-Петербурге издан роман Льва Николаевича Толстого «Семейное счастье» в Вашем переводе на французский язык. Мои искренние поздравления! Вы в столице Франции, чтобы познакомить здешних читателей…

Ирина Ивановна заглянула в дамскую сумочку, достала книгу, нарядно завёрнутую в бумагу с затейливыми вензелями и перевязанную муаровой лентою, произнесла извиняющимся тоном:

— Как мне выразить Вам свою признательность за такое внимание к моей скромной особе?

— Книга эта уже имеется в моей библиотеке. Не хватает Вашего автографа. Премного благодарен.

Княгиня, пытаясь придать вопросу более уверенные интонации, спросила:

— И как Вам мой перевод?

— Великолепный, великолепный перевод, — повторял Тургенев. — Я был бы рад, если бы меня так переводили! Ну-с, почин сделан! Вы намереваетесь познакомить с романом читателей Франции. Я буду рад этому способствовать, — потирая руки, произнёс Иван Сергеевич.

— Вы с Полиной Виардо — неутомимые проповедники русской литературы в Европе.

Тургенев вдруг встал, затем вдруг припал на колено, порывисто взял княгиню за руку:

— А у меня к Вам просьба. Очень рассчитываю на Вашу помощь и участие.

Смутившись, Ирина Ивановна поспешила ответить:

— Что Вы, Иван Сергеевич! Конечно! Если это в моих силах.

— Скажу прямо: переведите, пожалуйста, на французский язык «Войну и мир» графа Льва Николаевича Толстого.

Ирина Ивановна даже привстала от изумления. Нет, она тут же присела опять, но дыхание её стало учащённым, а в руках появилась дрожь, будто она целый день много работала пером и очень устала.

Иван Сергеевич выпрямился, испытующе смотрел на гостью:

— Откуда у Вас сомнения?! Вы же уже перевели одно произведение Толстого!

— Иван Сергеевич, дорогой, Вы же мужчина, и Лев Николаевич — мужчина. Я перевела роман Толстого «Семейное счастье». Тема мне близка…

— Всё это отговорки, не более. Вы боитесь взяться за такое масштабное творение?

— Это дерзостно с моей стороны, но… я уже сама посчитала нужным сделать роман «Войну и мир» известным во Франции…

Иван Сергеевич сразу догадался, что его неожиданный смех будет расценён превратно, тут же успокоился и внятно произнёс:

— Ради Бога, простите. Этот истерический смех к Вам не относится. Над собой смеюсь. Трачу столько времени на учёбу стихоплётов, вместо того чтобы уговорить их, неспособных, заняться чем-нибудь другим! Разве я не идиот?! Куда трачу свой опыт и славу! Благодаря Виардо меня уже знают в Европе, в Париже!

— А разве не благодаря Вашему таланту?

— Наивно так полагать, любезная Ирина Ивановна, что перед талантами моментально открываются все двери. Талант — дар Божий. Увы, его недостаточно. Даже хорошему кораблю нужен ветер, который наполняет паруса. Полина Виардо и её супруг Луи накопили обширные связи по продаже книг, по продаже своих и моих переводов Гоголя, Пушкина и других русских писателей и поэтов на французский. Честно признаться, без литературных знакомств переводы моих повестей покупались бы издателями менее охотно, шли бы туго, и моё renommée (репутация) во Франции не оказалось бы на той высоте, какова Вам известна. Чтобы приманить читателей, надо их приучать. Сделать для них привлекательным громкое, но чужое литературное имя непросто. Главное — научиться дружить с издателями и критиками.

Тургенев присел в кресло против своей собеседницы, не спуская внимательного, доброжелательного взора с её лица.

— Признаюсь Вам в истинной причине моей просьбы, — Иван Сергеевич глубоко вздохнул. Продолжил: — Всю жизнь пытаюсь растоптать свою мягкотелость, доказать, что могу быть строгим, настойчивым, сильным. Иногда спорю, ожесточённо, могу позволить себе колкости. Отстаивая своё мнение, бываю грубым. Вот так обидел я и Льва Николаевича. Вы, наверное, слышали о нашей давней ссоре? Нет? Хочу исповедаться о причине моего горячего желания помириться с графом Толстым…

Ирина Ивановна даже не пыталась найти какие-то доводы, чтобы успокоить писателя. Стоило дать Тургеневу высказаться, нащупать опору для душевного равновесия.

— Как Вы знаете, Полина Виардо, сама мать четверых детей, приютила в своей семье и мою дочь, тогда ей было всего восемь лет. — Тяжело вздохнув, Иван Сергеевич продолжил: — Как-то были мы с графом Толстым в гостях у Афанасия Фета. И вот за чаепитием вздумалось мне изливаться в похвалах английской гувернантке, которая привлекла мою дочь забирать худую одежду бедняков и, собственноручно починив оную, возвращать по принадлежности.

— Благое дело, на мой взгляд, — участливо высказалась Ирина Ивановна.

— Вот и я так думал. А Толстой возмутился: «Разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену». По прошествии лет, холодным рассудком понимаю, что он имел право на такое мнение.

— Как и каждый из нас волен думать согласно своему миропониманию.

— Волен думать, но не всё произносить вслух. «Я вас прошу этого не говорить!» — крикнул я тогда Толстому. А он норовил наперекор мне: «Отчего же мне не говорить того, в чём я убеждён?» Пылая злобой, выкрикнул Толстому: «Так я Вас заставлю молчать оскорблением!» Вскочил из-за стола и убежал.

— Будто затмение какое-то. По незначительному поводу два мастера слова не нашли общего языка, затеяли перебранку, наговорили резкостей, — Ирина Ивановна произнесла это мягко, надеясь, что на Тургенева подействует мелодия спокойного женского голоса.

— Этому недоразумению уже полтора десятка лет! Ради Бога, примирите нас!

— Выступить третейским судьёй?

— Дорогая, я Вам предлагаю иную миссию. Ваш перевод романа «Война и мир», моё участие в его издании и распространении здесь, в Париже, будет для Льва Николаевича подарком, который восстановит наши дружеские отношения!

— Вы весьма изобретательны, Иван Сергеевич.

— Так Вы согласны?

— Не выполнить Вашу просьбу равносильно преступлению. Нет уж, если я могу восстановить мир и спокойствие меж вами, надо это обязательно сделать. Вы же оба — гордость русской литературы!

— С днём рождения, дорогая моя сестрица! — поцеловав Ирине руку, радостно воскликнул уже седовласый Илларион.

Адъютанты Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова прошествовали в гостевые покои особняка Паскевичей на Английской набережной и внесли: один — пышную корзину с цветами, а ещё двое — тяжёлую плетёную корзину. Поставили. Щёлкнув каблуками, удалились.

— Ты сегодня в мундире! Как всегда, элегантен, — обратившись к брату, княгиня светло и радостно продолжила: — Илларион, сколько наград украшают твою грудь! Горжусь тобой!

— Полноте, у твоего супруга наград не меньше. Кстати, а Фёдор Иванович дома или…

— Нет. Пока нет. Но обещал быть. Твой приезд — всегда неожиданный подарок.

— Надеюсь, приятный?

— А разве я давала когда-нибудь поводы сомневаться в этом?

— Так ведь всякое бывало…

— Что-то я не припомню, чтобы это «всякое» наносило раны нашим сердцам, — улыбаясь, княгиня положила руку на награды брата. — Как же ты красив, Илларион! Признаюсь, всегда с трепетом подаю тебе руку для поцелуя: волнуюсь. Передо мной рыцарь. Истинный рыцарь. — Видя, что брат желает возразить, княгиня сделала упреждающий жест, продолжила: — Молчи. Это вовсе не комплимент.

— Право же, Ирина… Что же мы всё стоим будто на плацу. Давай присядем хотя бы, поднимем бокалы…

— Это ещё успеем! Присесть? Что ж, мне немного легче будет признаваться в своих чувствах…

Они всё же сели, но не рядом. Ирина всегда воспринимала брата как героя. И тому было немало причин. Она продолжила:

— Сегодня мой день? Значит, я могу позволить себе вольности? — заметив недоумение на лице брата, княгиня продолжила: — Позволь мне сегодня сказать тебе то, что давно надо было. Живём обособленно, а ведь мы родная кровь. Сколько нам суждено? Успею ли я сказать тебе, что…

За пять лет покорения Западного Кавказа Воронцов-Дашков заслужил авторитет очень смелого человека. Участвуя в боевых операциях с Кокандским и Бухарским ханствами, получил награды: золотую саблю, а также серебряные медали «За покорение Чечни и Дагестана», «За покорение Западного Кавказа», орден Белого орла с мечами, медаль «За турецкую войну», румынский железный крест «За переход через Дунай» и много других.

Трагические события 1 марта 1881 года — убийство народовольцами Александра II — повлекли за собой назначение Воронцова-Дашкова начальником охраны нового императора — Александра III. Эту должность Илларион Иванович совмещал с постом министра Императорского двора и уделов.

— Илларион, ты уже десять лет как царский страж, а значит — главный охранник всея Руси…

— Драгоценная сестра моя, — прервал её Илларион Иванович, — не желал бы тебя волновать, особенно в твой день рождения, но уверяю: для борьбы с теми, кто устраивает покушения, мало воинского опыта. Напомню: после гибели Александра II была организована «Священная дружина» — тайное общество, призванное и с «крамолой» бороться, и охранять нового императора в столице, в его поездках. В «дружину» входили князья, министры, генералы. Среди них немало известных тебе.

— В газетах то и дело читаешь о происшествиях: в один ряд с кражами, убийствами, пьяными драками — террористические взрывы, — голос Ирины Ивановны задрожал.

«Ну и зачем мы затеяли всё это сегодня? — подумал Илларион Иванович. — Буду отвечать односложно. Глядишь, разговор и затухнет». Он продолжил чётко, будто рапортовал…

— До того трагического мартовского дня 1881 года за терроризм было вынесено более полусотни смертных приговоров: ведь покушались на многих других коронованных особ. Даже «Священная дружина» не справилась со всем этим объёмом, увы, просуществовала лишь до конца 1882 года. Формы работы в дружине были особые, тайные. Приходится применять и жёсткие меры: выбивание показаний из арестованных бунтарей, народников, социалистов, террористов, революционеров.

— Илларион, избавь меня от этих подробностей. Мне не интересны секреты вашей работы.

— А я думал, ты пытаешься узнать, достигнем ли мы победного результата…

Ирина Ивановна вдруг встала и со словами: «Прости, пожалуйста, я на минуту» вышла из гостиной. Неотложных дел у неё не было — она побоялась, что её стошнит от тёмных вспышек в голове. Отодвинув штору, княгиня прислонилась лбом к холодному оконному стеклу…

Тогда, 3 апреля 1881 года, она заставила себя выслушать рассказ служанки, оказавшейся поутру на Семёновском плацу, где с жизнями расстались организаторы убийства Александра II. Осуждённых казнили через повешение.

Среди них была одна женщина, Софья Перовская. А ведь она родилась в богатой дворянской семье. Младшая ветвь фамилии графа Разумовского, фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Дед Софьи, Лев Алексеевич Перовский, был министром просвещения; отец долго занимал пост петербургского генерал-губернатора. Каким ветром занесло её в эту борьбу с царём? Случайно? Оказывается, вовсе нет. Софья возглавила группу, совершившую 1 марта убийство императора…

«И я могла оказаться в тот день в числе проезжавших мимо… Собиралась ведь. Что-то помешало. А вот Илларион или Фёдор Иванович могли быть там. И они могли быть на набережной Екатерининского канала, где погиб Александр II… Государь, к титулу которого пристал эпитет «Освободитель», осуществивший мечту народа об отмене крепостного права, стал жертвой выходцев из того же народа…»

Погасив искры горьких раздумий и переведя дух, княгиня поспешила вернуться к ожидавшему её брату:

— Заждался? Илларион, mon cher frère (мой дорогой брат), стол накрывают уже, а сейчас нам подадут чаю.

— Как чаю?! Я всё же предлагаю выпить за твоё здоровье, сестра! Вина Крыма и Кавказа в этом плетёном сундуке! Непременно прошу отведать из императорских удельных имений «Массандру» и «Ай-Даниль». Отменные вина! Не ради похвалы, но скажу: на посту министра Императорского двора и уделов я расширил весьма существенно площадь императорских виноградников — на пятьсот пятьдесят восемь десятин!

— Да у нас сегодня много поводов, какие полагается отметить! Ты ведь произведён в генералы от кавалерии!

— О, сие уже отпраздновано, и не раз. И хватит об этом. Твой брат спешил поздравить тебя с днём рождения, — увидев протестующий жест сестры, Илларион всё же продолжил: — Знаю, помню, не любишь отмечать этот день. Даже уезжаешь за границу, чтобы…

— Чтобы не принимать поздравлений, не слышать льстивых и не всегда искренних речей.

— Уверяю, вина отменные на вкус!

Илларион Иванович не терял надежды поднять бокалы за здоровье сестры. Княгиня это понимала:

— Обожаю крымские вина. Что ж, поспешим в маленькую гостиную.

Она позвонила в колокольчик, объяснила прислуге, что необходимо сделать, — корзину унесли, и они с братом прошли в уютную золотистую гостиную, предназначенную для таких случаев, когда на пороге их дворца появлялся дорогой друг или родственник. На небольшом резном столе с ножками в виде мирных львов в мгновение ока появились вазы с сыром, ветчиной, стерлядью и фруктами.

И тут княгиня, подняв бокал, предложила нечто совершенно необычное:

— Илларион, давай выпьем за то, что…

— Умоляю: за твой юбилей, сестра! Прости, но произнесу: полвека! Это же так красиво! Тебе не надо стесняться цифры. Выглядишь… божественно!

— Благодарю. Но я предлагаю тост за другой юбилей. Уверена, ты поддержишь, Илларион. Ведь сегодня… день рождения… девяностолетие…

— Я даже не пытаюсь угадать, шалунья. Говори же скорей, не томи!

— В 1795-м Иван Иванович Дмитриев — поэт, баснописец, мемуарист, переводчик и государственный чиновник, член Российской академии — выпустил книгу «И мои безделки».

— Прости, не нахожу слов, чтобы оценить твои неожиданные экзерсисы! — добродушно смеясь, Илларион спросил: — Так ты предлагаешь отметить день рождения этой книги Ивана Дмитриева?

— Нет, я предлагаю отметить день рождения… буквы.

— Правду говорят, вина «Массандры» великолепны, — сквозь смех произнёс Илларион.

— Я рада, что мой сюрприз вызвал твою улыбку. Что ж, с такими светлыми чувствами мы сегодня и отметим… день рождения буквы «ё».

Илларион посмотрел на сестру растерянно, но, увидев, что она произнесла это спокойно и чётко, безо всякого лукавства, ударил себя по лбу и воскликнул:

— Ну да! Это же было придумано нашей бессмертной родственницей — Екатериной Романовной Воронцовой-Дашковой!

— Вот именно. Официальное признание литера получила, когда появилась в 1795 году в книге Дмитриева «И мои безделки».

— Да ты вся в неё, Екатерину Романовну!

— Я была бы рада хоть в чём-то быть похожей на эту великую женщину с её удивительной судьбой! — сказав так, Ирина Ивановна подошла к одному из портретов, привлёкших внимание Иллариона сразу, как только он вошёл в золотистую гостиную. От парадных портретов этот отличался тем, что даже роскошный наряд изображённой женщины и солидные награды на груди не затмили сверкающие ярче бриллиантов чувство собственного достоинства, нестандартный ум и… высокомерие.

Илларион Иванович поспешил встать и присоединиться к уважительному созерцанию портрета статс-дамы княгини Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой. Её внучатый племянник — обер-церемониймейстер граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков — и стал отцом Ирины и Иллариона.

Глядя на портрет, княгиня воодушевлённо продолжила:

— Современники Екатерины Романовны считали, что лишь по прихотливой ошибке природы она родилась женщиной. О достоинствах и достижениях именитой родственницы говорили в семье не раз. Будучи уже десять лет замужем, с двадцати шести лет она посетила многие страны Европы. После возвращения в Россию, в 1783 году, Дашкова была назначена директором Петербургской академии наук. На протяжении одиннадцати лет успешно возглавляла и Российскую академию. Она увеличила число стипендиатов Академии с семнадцати до пятидесяти, воспитанников Академии художеств — с двадцати одного до сорока.

Дашкова, в частности, предложила для красоты и удобства заменить неудобное «io» на одну литеру «ё». Эту идею единодушно поддержали на заседании деятели культуры во главе с Гавриилом Державиным.

Бесспорно, Екатерина Романовна обладала многими талантами. Прожила шестьдесят семь лет, а простого личного счастья так и не познала. Для сына и дочери графиня Дашкова была домашним тираном, не могла избавиться от греха гордыни.

Екатерина Романовна собственноручно перевела Вольтера, писала стихи на русском и французском языках…

— Я же сказал, что в тебе течёт и её кровь: и ты прекрасная переводчица. Помнишь пушкинское: «Переводчики — почтовые лошади»?

Ирина Ивановна растерянно развела руками, улыбнулась, всем своим видом высказала вопрос и, не получив ответа, озвучила его:

— Не хочешь ли ты сказать, Илларион, что я… лошадь?

— Отнюдь! Скорее, ты прекрасная наездница! Амазонка! — брат спешил исправить бестактность. — Твои переводы на французский приняты весьма и весьма благосклонно.

— Благодарю. Не скрою: приятно, что мои переводы возымели успех. Особенно роман графа Толстого «Война и мир».

— Только вот мне об этом переводе не сразу стало известно. Он же вышел под псевдонимом «une russe».

— Да, «одна русская» — это я.

— Ирина Ивановна, а Вы — храбрая.

— С какой стати на «Вы»?

— А не очень-то приятно узнать, что сестра скрывала от меня такой солидный труд.

— Илларион, прости, дорогой. Всё это мои суеверия. Примета такая: как можно меньше посвящать в замыслы… К тому же были сомнения. А вдруг перевод не будет успешным. И Фёдор Иванович рекомендовал…

— Конечно, репутация фамилии, рода. Ну сейчас-то всё позади. Насколько мне известно, перевод признан в Париже. Продажа… успешна? Так ведь?

— Более чем! За первые две недели из переданных Тургеневу пятиста экземпляров было продано триста.

— Тургенев?! А при чём здесь он?

— Иван Сергеевич — мой вдохновитель на этот весьма нелёгкий труд. Он и Полина Виардо очень содействовали успешной продаже моего перевода в Париже.

— Как много нового я узнал сегодня о своей сестре, — оторопело произнёс Илларион Иванович.

— Я так счастлива, что мой труд познакомил Францию с великим русским писателем! Отрадно — в числе первых читателей оказались Ромен Роллан, Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Альфонс Доде, братья Эдмон и Жюль де Гонкур, Ги де Мопассан, Анатоль Франс и другие французские писатели!

— Блестяще! — Илларион Иванович выпил уже достаточно и осмелел: — Хотелось бы знать о твоём семейном благополучии.

— Благодарю за проявленное волнение. Ответ мой ты знаешь. Разочаровавшись в иллюзиях, что манят в юности, с возрастом научилась ценить домашнее счастье как истинно ценное. Я должна лишь благодарить Провидение за моё теперешнее положение, в котором мне почти нечего желать.

— Так уж и нечего желать? А карета с орловскими рысаками? Неужто не порадует?

— Может ли не радовать прекрасное животное с именем Лошадь? Только откуда рысаки?

— Это ты у кого спрашиваешь? У главного коннозаводчика Российской империи? Глянь-ка в окно! В карету не мои рысаки впряжены, а уже твои! Мой подарок дожидается тебя под окнами!

— Дмитрий Васильевич! Несказанно Вам рада!

— Сожалею, что не стал поэтом! При виде Вас так и хочется сказать нечто возвышенное. Годы идут, мне уже шестьдесят, а Вы столь же юны, какой запечатлел Вас французский живописец Ипполит Робийяр. Этот портрет, по-моему, у Вашего брата, Ипполита. Кстати, Вы не изменились с тех пор.

— Потому что не ношу золотых украшений…

Известный русский писатель, переводчик и искусствовед Дмитрий Васильевич Григорович не первый раз оказался в гостях у Паскевичей: Фёдор Иванович попросил его подготовить каталог собранных художественных ценностей. Начало коллекции было положено ещё Иваном Фёдоровичем.

В дворцовых залах размещались многочисленные произведения изобразительного искусства, которые любили и ценили как отец, так и сын Паскевичи. Оба были лично знакомы со многими художниками: Иван Фёдорович с 1831 года являлся почётным любителем, а Фёдор Иванович с 1869-го — почётным членом Императорской академии художеств.

А вообще Дмитрий Васильевич и Фёдор Иванович знали друг друга уже более двадцати лет. Их объединило и подружило Императорское общество поощрения художников, где Григорович был ответственным секретарём, а Паскевич — щедрым меценатом: пожертвовал крупный капитал, на проценты с которого выдавались ежегодные премии на конкурсах по живописи на фарфоре и фаянсе, обогатил подарками художественно-промышленный музей.

Дмитрий Васильевич был знаком и Ирине Ивановне.

— Вы всегда впечатляете благородством! — воскликнула она.

Григорович смущённо опустил голову.

— Я имею в виду благородство духа. Впрочем, это сказывается и в Вашем облике. Безукоризненный вкус в одежде всегда вызывает у меня немой восторг: Вы безупречно элегантны.

— Вы оба меня удивляете — и супруг Ваш, и Вы. Обратите внимание, Ирина Ивановна, каталог открывается разделом «Ткани». Не живописью, не скульптурой, коих в вашем собрании много, а главой «Ткани». Это воля Фёдора Ивановича. И вот почему. В этой главе приведены Ваши рукотворные изделия. Вместе с тем означено, что вышитое Вами цветным шёлком декоративное панно, представляющее лестницу, увитую цветами, вазу и двух фазанов, удостоено почётной медали Всероссийской художественно-промышленной выставки в Москве в 1882 году. В описях гомельского дворца также вышитые Вами каминный экран, ширма, скатерти.

— Благодарю. Я очень ценю, что для моего панно из пятнадцати элементов на тему «Австралия» рисунки сделаны и Вами, Дмитрий Васильевич.

— Не только мной. Мне очень приятно, что моя скромная особа в это работе стоит рядом с именами таких знатных художников, как особо чтимый мною Николай Маковский.

— Тот, который из семейной династии художников Маковских?

— Совершенно верно. А знаете, Ирина Ивановна, они все представляют Товарищество передвижных художественных выставок.

Григорович не распознал причину смятения княгини при упоминании о художниках-передвижниках и продолжил разговор:

— В каталоге приведено шестьдесят живописных картин различных жанров, в том числе произведения художников Рембрандта, Баччарелли, Грёза, Верне, Айвазовского, Крюгера, Зичи, Суходольского… Немного странно: почему в вашем с Фёдором Ивановичем собрании нет передвижников?

— Понимаете, картины можно читать, словно увлекательную книгу тайных знаний. Или слушать дивную мелодию красок. Душа говорит с душой Мастера. И меня радует, что мы понимаем друг друга. Художников нового времени я увидела ещё в Париже. Импрессионисты. Они не вступают в диалог, они врываются в ваш внутренний мир. Художники-передвижники — те же революционеры. Взбунтовались против классического искусства, против красоты! Этот вихрь перемен разрушает. Революция. Ломка старого? Но несёт ли это новое гармонию?

— Вы правы, новое поколение ищет новые пути, стремится отразить их в искусстве. Лично мне передвижники импонируют, мне близок их конфликт с устаревшими догмами. Это отклик на острейший социальный кризис. Зеркало нашего времени…

— Содержание их работ я умом воспринимаю, но сердце моё молчит. Для меня искусство — это всегда тайна личного переживания. Художники нового времени так всё обнажили… Это уже не тайная исповедь. Они представили всю подноготную. Я не хотела бы иметь такой свой личный портрет. Я стыдилась бы его.

— И чего бы Вы устыдились, дорогая? Добрый всем вечер. — Фёдор Иванович тихо вошёл, присел, плавно влился в дружеский разговор. Своим ответом Ирина Ивановна изменила тему беседы:

— Как бы я хотела не тревожиться! Тревожные мысли даже маленьким вещам придают большие тени.

— Кто-то из великих заметил: «Чем больше человек знает о предмете своей тревоги, тем меньше счастья в нём остаётся», — сказал супруг.

— Надо прислушаться к восточным мудрецам, которые советуют научиться спокойно жить в настоящем, — внёс философские интонации Григорович.

— Вы следуете этому, Дмитрий Васильевич? — лукаво улыбнувшись, спросила Ирина Ивановна.

Писатель развёл руками, своим видом показывая, что названную премудрость осилить не так-то легко. Княгиня понимающе кивнула:

— Я пытаюсь научиться жить настоящим. Понимаю, что надо не строить иллюзий. Только не пойму: где иллюзии, а где надежды.

— Ежели хотите заглядывать в будущее, сначала изучите прошлое, вот как мы это делаем с Дмитрием Васильевичем, составляя каталог художественных ценностей былых эпох, — желая прекратить смутную тему, чётко произнёс Фёдор Иванович.

Дмитрий Васильевич для создания каталога не раз приезжал в Гомель, где попутно написал акварельную работу «Красная гостиная в Гомельском замке». Именно в Красной гостиной и был накрыт стол, чтобы отметить с Дмитрием Васильевичем итоги важного дела.

После первого тоста за успешное завершение работы по созданию каталога (издан в Петербурге в 1885 году) Ирина Ивановна поспешила начать разговор с вопроса, который давно её волновал:

— Дмитрий Васильевич, вы дружны с Достоевским с юности. Но увидеть в этом безвестном авторе талант мало дружеских отношений. Благодаря Вам лет сорок назад в «Петербургском сборнике» были опубликованы «Бедные люди» Фёдора Михайловича.

— Они вызвали такой всплеск чувств! Я среди ночи бегал с этой повестью к Некрасову, Белинскому…

— Надо признать, у Вас недюжинное литературное чутьё. Вы проторили путь от неизвестного автора к читателю, — заметил Фёдор Иванович.

— Да, сейчас Достоевский известен как автор потрясающих романов. «Преступление и наказание», «Идиот», «Униженные и оскорблённые», «Братья Карамазовы»… Я, наверное, не все даже назвала.

— Говорите «литературное чутьё»? Кстати, хочу обратить ваше внимание на некоего студента-медика. Публикуется в московских юмористических журналах. Посмотрим, как сложится его судьба. Я на этого талантливого писателя возлагаю большие надежды.

— Вы нас заинтриговали, Дмитрий Васильевич, кто же он?

— Публикуется под такими забавными псевдонимами, что вы сейчас будете улыбаться: Антоша Чехонте, «Врач без пациентов», «Человек без селезёнки», «Антонсон», «Брат моего брата»…

Ирина Ивановна рассмеялась, а Фёдор Иванович, улыбнувшись, спросил:

— Новый Гоголь? Салтыков-Щедрин?

— Этот Чехонте совершенно ни на кого не похож.

— И всё же как замечательно, что главным занятием в Вашей жизни стала не литература, а увлечение предметами искусства, — отметил Фёдор Иванович.

— Вы — известный художественный критик! Немало усилий прилагаете, чтобы искусство стало доступным более широкому кругу! Содействуете расширению выставок… — вторила ему княгиня.

Супруги Паскевичи переглянулись. С годами у них выработался этот многозначный жест созвучия мыслей. Если раньше они могли говорить, не глядя в глаза друг другу, то сейчас сердцами ценилась благость единодушия, о которой говорили такие взгляды, — пусть они были редки.

— Благодарю, друзья мои, — голос Григоровича потеплел, в глазах появился блеск удовлетворения. — Уверяю, ваше собрание предметов искусства по своей ценности не уступает Юсупову, да и другим коллекционерам Российской империи.

При подготовке каталога заказчик, Фёдор Иванович, никаких ограничений не ставил. Собранные раритеты впечатляли художественными достоинствами и количеством. Разделённые по видам искусств, они были обозначены в семнадцати главах.

— Отчего у вас так много часов? — поинтересовался Дмитрий Васильевич.

Как он и полагал, супруги ответили по-разному.

— Часы напоминают на каждом шагу, чтобы я не тратила время без пользы.

— Многие из них с боем. Вам это не мешает?

— За супругу не скажу. А для меня, — Фёдор Иванович задумался, подбирая слова. — После звуков военных сражений бой часов услаждает слух, наполняет комнаты звуками мирной жизни…

— Благодарю за возможность прекрасно провести время в диалоге с неповторимыми произведениями искусства. Не перестаю восхищаться. Богатейшее собрание! Две тысячи двести сорок девять наименований!

— Для меня коллекционирование — не что иное, как охота.

От Фёдора Ивановича Григорович впервые слышал такую подоплёку страсти собирательства.

— Вы хотите сказать, что человек стал просвещённым, культурным, а страсть охотника в нём осталась?

— Вот именно. И продолжает жить в крови мужчин. И коллекционер, как охотник, выслеживает свою, так сказать, «жертву».

— А потом «трофей» занимает почётное место в коллекции, — улыбаясь, подытожил гость.

Гость воспользовался тем, что Ирина Ивановна вышла и они остались наедине, и осмелился:

— Фёдор Иванович, мы с Вами друзья?

— И откуда сомнения?

— А позвольте мне как старому другу взглянуть на Вашу семейную реликвию.

— Все наши драгоценности упомянуты в каталоге…

— А бриллиант? Чёрный, крупный, невиданной красоты.

— А налей-ка нам по полной. И ступай, ступай, — Фёдор Иванович отослал слугу.

Дмитрий Васильевич поспешил скороговоркой высказать всё, что ему было известно об этой диковинке:

— После войны с Персией и подписания Туркманчайского мирного договора Вашему отцу досталась казна шаха с множеством драгоценностей. Некоторые из них он оставил себе по праву военных трофеев. В том числе и чёрный бриллиант. Не знаю, как Вы его назвали. Каждый крупный бриллиант должен иметь имя…

Фёдор Иванович поскорей предложил гостю выпить:

— Нет ничего лучше старого вина и старой дружбы!

— Говорят, бриллиант поражает совершенством граней, — Дмитрий Васильевич настаивал на продолжении разговора.

— А Вы не полагали, что это всё слухи?

— Что Вы, разве б я посмел слухи разносить! Об этом поведал в своих заметках Ваш родственник Александр Грибоедов. Мне довелось заглянуть в них. Помню, там сказано: бриллиант вызывает смешанные чувства — восхищение и ужас.

— И Вы хотели бы взглянуть на сей «ужас»? Не боитесь?

Фёдора Ивановича осенило, как закончить разговор, не показав при этом семейную реликвию и не испортив доброго расположения друга семьи:

— Разве Вы не слышали, Дмитрий Васильевич, ещё в Петербурге? Ведь у чёрного бриллианта мистические свойства.

— Мол, проклятие преследует владельцев? Это домыслы.

— Так вот, милейший, проклятие преследует не только владельцев. Но и всякого взглянувшего на этот чёрный бриллиант…

Евдокия ещё только делала несмелые шаги под стол, когда в Гомель прибыл первый паровоз Либаво-Роменской железной дороги.

Жизнь города над Сожем разделилась на «до» и «после». Теперь его торговля уже не зависела от сезонного сплава по замерзающим рекам или от лошадиной тяги. Ведь если проходившее через Гомель шоссе Петербург — Киев было вполне исправным, то все остальные пути были ухабистыми, в распутицу утопавшими в грязи. Из тысячи вёрст земских дорог в Гомельском уезде только три-четыре версты были мощёными.

И вот в 1873 году рельсовый путь дотянулся и до города над Сожем. Связать балтийский порт Либаву (ныне Лиепая) с украинским городом Ромны и можно было только через Гомель. В начале года участок железной дороги проложили до Менска, в сентябре — до Бобруйска, в ноябре — уже до Гомеля. В 1876 году железная дорога стала называться Либаво-Роменской. В 1891 году её выкупило государство.

Экономическое значение этой железной дороги было огромно: она позволила вывозить хлеб из Украины, лён и пеньку из Беларуси в Западную Европу, доставляя обратно мануфактуру, машины, бакалею.

С прокладкой железной магистрали торговый оборот в Гомеле увеличился в разы. Купцы и торговцы всех мастей, вслед за ними и банкиры хлынули в город по той же железной дороге в большом количестве.

А в 1888-м через Гомель прошла ещё одна дорога — Полесская (Брест — Брянск). Теперь пути из города над Сожем шли на все четыре стороны.

Электричество на городских улицах, первые профессиональные учебные заведения, одна из первых больниц — всё это появилось в Гомеле благодаря железной дороге.

На ремонтных мастерских Либаво-Роменской дороги было занято около двух тысяч рабочих. Под мастерские расчистили от Лубенского леса большое пространство. Рядом мастеровые начали строить свои дома. Так появился новый городской район — Залинейный, где было разбито сорок семь улиц!

Параллельно железной дороге все эти улицы пересекала Екатеринославская и, как её продолжение, Гомельская улица. А параллельно ей через километр шла Батарейная улица, вдоль которой простирались большие торфяные болота. Из них вытекала речушка Гомеюк: через улицу Ивановскую (ныне — Котовского), далее мимо конного базара по Кагальному рву и через парк в пруд с лебедями, а из пруда под мостиком — в реку Сож. Гомеюк была засыпана, но временами давала о себе знать: весной часть улиц Залинейного района порой бывала залита по самые окна домов.

Пока «отцы города» отказывались включать «Залинию» в черту Гомеля, в считаные годы территория района увеличилась почти вдвое. Железнодорожники ставили усадьбы с резными наличниками не только в глухих переулках: более состоятельные служащие и часть рабочих отстроили и заселили целые улицы и с обратной, «городской», стороны — жили на Генеральской улице (ныне Красноармейская) и проходившей параллельно ей Минской, а также в переулке с характерным названием Кондукторский. Помимо последнего, железная дорога дала названия ещё целому ряду улиц — Вокзальная, Либавская (Шевченко), Полесская, Сортировочная (Телегина).

Как ни странно, именно благодаря новым путям сообщения появилось и Горелое болото (ныне проспект Победы). На живописные берега этого болота сбрасывали шлак из паровозных топок, который дымился — «горел».

Город рос уверенно и быстро — и территориально, и численно. Если в 1858 году население города составляло тринадцать тысяч жителей, то спустя всего семь лет после строительства железной дороги здесь проживало уже более двадцати трёх тысяч человек.

И когда пришла пора Евдокии выходить замуж, то её батюшка Пётр Кузьмич Рябченко — «купец не купец, а в торговле не глупец», — желая добра дочери, настраивал:

— Ты хошь и красавица, так ведь этот товар, сама знаешь, скоропортящийся. Иное дело — рубль золотой: нет ему сносу, он при любом царе не вянет, не сохнет, не гниёт. К тому же норов у тебя не мёд, а горький плод. Послухай отца своего, ты ж ведь не глупая девка, должна знать-понимать, где твоё счастье. Выходить замуж надобно за того, кто на железной дороге работает: вон она как процветает! Да и как иначе: транспорт этот не из дешёвых. Самому не раз довелось попользоваться. И что? Дорогое это удовольствие.

В 1913-м тем, кто пользовался «чугункой» (так в Беларуси прозвали железную дорогу), приходилось платить за десять вёрст вагоном первого класса тридцать восемь копеек, а за триста вёрст (считай, до Менска) — без малого десять рублей. А на те времена это почти средняя зарплата, или всё равно что снять трёхкомнатную квартиру на месяц.

— Цены за билеты щипают карман, как крысы: глядь, а он уже дырявый. Варвара, ты, кстати, зашила зипун мой? А то мне завтра опять в путь…

А Варвара Никитична, мать Евдокии, вторила супругу:

— Сродственник наш, Иван Петрович Рябченко, работает на этой дороге машинистом. Так у него жалованье пятьдесят рублей золотом!

— Так это ж даже больше, чем у младшего офицера царской армии! — подытожил Пётр Кузьмич. Видя, что Евдокия отвернулась и смотрит в окно — видать, не спешит согласиться на все эти мудрые увещевания, — добавил: — Хоть хлеб с водой, зато милый с тобой — так думаешь? Так ведь одной любовью сыт не будешь. А дети пойдут? Глянь-ка на улицу — вон сколько шантрапы босоногой, голодной рыщет, где что ухватить, кабы с голоду не помереть…

Евдокия лицом и статью была всем на загляденье — женихи так и вились вокруг да около. Да и знали все, что приданое у дочери местного купца приличное. Однако суженого выбирала, конечно, не она, а её родители. Из числа тех, кто заглядывался на Евдокию, привечен был Фёдор Силков, к тому времени закончивший железнодорожное техническое училище.

Кстати, в открытое в 1879 году заведение для подготовки машинистов и специалистов поступали учиться не только дети рабочих и крестьян, но даже отпрыски мелких разорившихся дворян. Первоначально училище размещалось в деревянном доме, а в 1909 году новое каменное здание было построено по проекту архитектора Станислава Шабуневского (там и сейчас находится школа машинистов).

И ещё одно немаловажное «кстати»: одна из четырёх гомельских библиотек, имевшихся в 1913 году, также принадлежала железнодорожникам и находилась в здании Либавского вокзала.

Евдокия, окончившая женскую гимназию, с удовольствием читала книги, которые приносил по её просьбе из библиотеки Фёдор, в недалёком будущем — машинист. Период жениховства был недолгим. Молодые понравились друг другу — вскоре и сыграли свадебку.

Одноэтажный, но очень красивый Либавский вокзал в Гомеле стал местом, где на первых порах Евдокия встречала своего суженого, водившего паровозы в Менск.

Беременность девушка переносила так тяжело, что её вынуждены были положить на пару недель в больницу. И в этом ей тоже повезло. Просторная больница на пересечении Румянцевской и Ирининской улиц была построена специально для работников Либаво-Роменской железной дороги. Кроме железнодорожной, в 1910 году в Гомеле имелось только две больницы — городская и еврейская.

К слову сказать, железная дорога располагала средствами и принимала участие и в церковном строительстве. В 1904-м на средства, собранные железнодорожниками, была устроена Полесская Николаевская церковь, существующая и поныне.

Особо красив город был в религиозные праздники, когда от колокольного звона преображались улицы города и люди. Если по выходным не всегда и не всем удавалось сходить на утреннюю или вечернюю службу в храм, то в праздники, когда звонари окрашивали воздух благостной мелодией, в церковь шли всем семейством: нарядно одетые, благообразные, с чувством уважения.

В первом году нового, двадцатого, века, на Рождество и на Пасху в Троицкую церковь семейство Рябченко шло уже вместе с семьёй Силковых.

Фёдор, супруг Евдокии, был статен, силён, а улыбнётся — петь хочется. И всё же она не раз ловила себя на мысли, что после свадьбы какие-то смутные чувства смешались в её настроении: вроде и благостно, а на душе кошки скребут. Помнила, как ей бабушка говаривала: «Бойся, когда светло на сердце: значит, темнота на пороге. Не может быть лад и покой долгими. Ангел-хранитель крылья подарит, да ненадолго: бес их обрежет…»

Колокольный перезвон окутывал, чуточку успокаивал… В каждом храме — свои колокола, и у каждого — своя душа, свой характер, язык. Весь Гомель гудел от колокольного звона. Любители позвонить (надо сказать, были мастера в этом деле) радовали горожан «музыкой сердца» и порой устраивали состязания звонарей. Благо храмов имелось немало.

В городе над Сожем ещё в первой трети XIX века были возведены дома господние разных конфессий. И синагога на центральной площади была далеко не единственным культовым зданием евреев, которые появились в Гомеле ещё в XVI веке. В 1897 году, по всероссийской переписи, в городе насчитывалось более двадцати тысяч евреев, а это около пятидесяти пяти процентов всего населения. Многие предприниматели переехали в Гомель — крупный центр железнодорожных и речных путей — после того, как император Александр III принудил евреев селиться в пределах «черты оседлости».

Приехавшие евреи быстро развили торговлю, составили серьёзную конкуренцию местным торговцам, отчего к ним возникла неприязнь. Коммерческие разборки приобрели форму религиозной нетерпимости. На этой почве и произошёл в 1903-м еврейский погром в Гомеле.

В пятницу, 29 августа, в пять часов вечера, пьяный лесник имения Паскевичей Семён Шалыков заспорил с торговкой селёдкой Элькой Малицкой: вроде как не дала она ему сдачи с двадцати копеек и назвала свиньёй. По её словам, Шалыков хотел забрать за полтинник всю бочку, стоившую двенадцать рублей, толкнул продавщицу, а она была беременной и от удара при падении потеряла сознание.

Этот эпизод стал поводом для всплеска давней вражды, что привело к массовому столкновению между христианами и евреями. 1 сентября в центр Гомеля из «Залинии» хлынула толпа рабочих-железнодорожников, которые стали бить евреев и громить их дома и магазины.

Толпа крестьян, вооружившись кольями, вместе со слугами Паскевичей тоже кинулась на евреев. Беспорядки были прекращены полицией и войсками под руководством прибывшего на место полицмейстера Фен-Раевского. Успели прозвучать обоюдные выстрелы со стороны полиции и толпы евреев…

Где и как во всей этой заварухе погиб её Феденька, Евдокия дознаваться не стала. «Случилось, что мерещилось и снилось», — обречённо молвила она, окаменев надолго. Ни слов, ни слёз прощальных на кладбище. А дома завыла так, что стёкла задребезжали; выбежала в сад, к старой яблоне, под которой порой присаживалась с книгой в руках, обняла её, зарыдала, стала скрести ногтями шершавую кору. Потом начала трясти дерево так, что яблоки посыпались, отскакивая от головы. Евдокия неистово топтала упавшие яблоки со злобой и ненавистью, виня их в том, что смотрели на её счастье безучастно, не укрыли, не упредили, не уберегли.

Варвара Никитична, глядя на страдания дочери, на то, как брызжут соком яблоки, молвила, утирая слёзы: «Яблоки ещё будут. Коли пила яблоню не погубит».

На заседания суда, который длился с перерывами с октября 1905 года по ноябрь 1906-го, Евдокия не ходила: «Зачем? Феденьку не воротишь…»

К суду привлекли тридцать шесть евреев и сорок четыре христианина. Никто строгого наказания не понёс: преступные действия с обеих сторон признали результатом «межплеменной вражды».

Однако противостояние пролетариев по национальному признаку было как временное затмение: против общего ненавистного врага — помещиков и фабрикантов — в 1905-м в Гомеле уже бастовали вместе и белорусы, и русские, и украинцы, и евреи…

В старом справочнике написано: «Краса Гомеля — Румянцевская улица, протянувшаяся версты на 1 1/2 по Петербургско-Киевскому шоссе. В лучшей части своей улица застроена многоэтажными каменными зданиями с балконами, башнями, шпилями, — хорошей архитектуры; вымощена, с широкими асфальтовыми и плиточными тротуарами. Тут сосредоточены роскошные магазины с витринами и саженными зеркальными стёклами; всевозможные кредитные учреждения, конторы и бюро».

Но до второй половины XIX века подавляющее большинство зданий были деревянными. Поэтому пожары просто лютовали в Гомеле. Город часто горел. А в ночь с 13 на 14 мая 1865 года во время проведения Троицкой ярмарки начался такой пожар, что сгорели не только гостиный двор и соседние торговые ряды — огонь уничтожил почти полгорода, пятьсот сорок домов.

Частые пожары побудили городскую думу разработать план, согласно которому земли центра города были отданы под застройку состоятельным владельцам. А простых горожан определили на окраины.

О себе «отцы города» позаботились в первую очередь: в 1880-х в самом начале Румянцевской было построено двухэтажное здание городской думы и управы. Администрация разместилась на втором этаже, а первый сдали в аренду под шестнадцать торговых лавок. Справедливости ради — тут же находилась публичная Гоголевская читальня.

Даже многоэтажные дома на улице Румянцевской отапливались печами, а ведь они были причиной пожаров в Гомеле. Дрова и торфобрикет хранили в сараях во дворах. В частном секторе, прямо в центре города, держали коров, свиней и коз. Сено, заготовленное для живности в сараях, чуть что — вспыхивало: сарай сгорал в мгновение ока. Никакая лошадиная упряжка не успевала прибыть. А основными средствами тушения пожара были ручная помпа и бочка с водой, которую вывозили на лошади. В 1895 году создали добровольческое Вольно-пожарное общество, где имелись подразделения с такими колоритными названиями, как «отряд лазальщиков» и «летучая колонна».

Пожары обнаруживали путём наблюдения с пожарной каланчи. Их в Гомеле сначала было две. Потом ещё один пожарный двор с каланчой построили в «Залинии» на улице Ивановской.

Фёдор Лужков, работавший в должности трубника в пожарной команде, не мог не обратить внимание на молодую вдову, которая жила с родителями в доме на той же улице, где размещалось их депо, — на Ивановской.

Лужков так и не сумел познакомиться со своенравной красавицей — прислал сватов, будучи уверенный, что не откажут. Да только Евдокия давно предупредила своих родителей: «Не ищите мне никого. Никто не люб после Фёдора моего».

То, что нового жениха зовут тоже Фёдор, его и погубило. Как услышала она об этом, так и заявила отцу и матери, когда сваты покинули их дом: «Фёдор только один! Второму не бывать!»

Сокрушённых родителей успокоила:

— Да не печальтесь вы! Рано ещё. Придёт время — сама найду, с кем по жизни пойду. Полюблю? Вряд ли. Главное, чтобы он Митеньку моего полюбил. Я без мужниной любви проживу. Знамо, сыну отец нужен… А этому Фёдору только я нужна: видела, как он не раз выжидал меня…

А тем временем на встречу с Евдокией настраивала холостяка Ергунёва Семёна его сестра Нинка. Замужняя, она одна растила троих детей: муж, работая с её братом в ремонтных мастерских, был добытчиком денег.

— Женщина и замужем побыла, и горе повидала. Смерть мужа пережить в молодости дорогого стоит. Наелась и радости, и беды: опытная. Сказывают, рассудительная.

Евдокию пытались образумить её родители. Их внуку, Мите, исполнилось уже пять лет. Они были рады-радёшеньки, что на их дочь позарился Семён — не машинист, однако ж работник на железной дороге, зарабатывал неплохо. Правда, у того, кого они пытались сосватать Евдокии, лицо было обезображено оспой. Варвара Никитична и Пётр Кузьмич на этот счёт высказались, умудрённые жизнью:

— Ну и пусть рябой. В народе говорят: с лица воду не пить.

— Ну да, ты у нас пригожа. Дал Бог. Но у тебя же хвост, сама знаешь. Попробуй-ка найди на чужого ребёнка отца, чтоб не отвернул от него лица.

— Да и не век же будешь со своей красотой носиться, как с писаной торбой. Вянут леса, вянет и краса.

Евдокия молча слушала — и то ладно. «Видать, уже и сама намаялась одна-то сына растить. Или ума набралась», — посудачили меж собой отец и мать. Получив молчаливое согласие дочери, стали ждать сватов.

Пришли только Семён и его сестра. Родители их уже несколько лет как ушли в мир иной.

Приветив друг друга, всем вдруг стало неловко. Стесняясь происходящего, Семён Ергунёв остался стоять у открытой двери — напротив света лицо его выглядело смазанным, рытвины на нём были не видны. Исподлобья он всё же глянул на Евдокию — и не смог утаить тяжкого вздоха, низко опустил голову. «И чего ноги меня сюда принесли? Бес попутал. Что эта Евдокия, слепая, что ли, не видит, за какого урода её сватают? Эх, Нинка, Нинка», — ругал он и себя, и сестру.

Варвара Никитична засуетилась накрывать на стол, ей стала помогать дочь, потом вдруг всплеснула руками:

— А Митенька где же? На улице?

Поспешила за сыном, отыскала, привела. Семён с Петром Кузьмичом уже сидели рядком за столом, обсуждали виды на урожай в этом явно засушливом году. Видать, уже пригубили по маленькой. Семён тут же повернулся к мальчонке, улыбнулся ласково.

Митя, который стоял у дверной притолоки, вдруг сделал шаг вперёд, потом вернулся к матери, обнял её за ноги и, глянув вверх, в её лицо, в наступившей тишине тихо спросил:

— Это мой папа? Вернулся?

Евдокия схватила его на руки, отнесла в другую комнату, за занавеску, заплакала. Не рыдала, а именно дала волю слезам, которые все эти годы носила в себе, где-то внутри, куда и сама заглядывать боялась. Гордой она стала, чтобы не показать свою боль, чтобы ни люди её не жалели, ни она себя. «Жалость людская делает человека слабым, — учила её бабушка. — Ржавчина эта разъедает душу, губит молодость и красоту…»

О свадьбе не могло быть и речи. Наступил вечер — тихий, сиреневый. Стол накрыли в саду под старой яблоней — так Евдокия захотела. Вечер получился скромный и добрый, уютный. Может, потому что присутствовали только самые близкие родственники. Было нешумно, и «горько!» никто не кричал. Семён рядом с красавицей сидел робко… Ей надо было привыкнуть к его лицу… И всё же никому не было горько…

Да, Семён Ергунёв зарабатывал неплохо. Надо сказать, в паровозных бригадах и ремонтных мастерских требовались специалисты. Здесь более всего в Гомеле было инженеров, которых по уровню уважения в обществе можно было приравнять к современному профессору. (На Полесской дороге ревизором 4-го участка трудился даже представитель французской аристократии Суше де ля Дю-Боасснер.)

С появлением второго ребёнка, долгожданного сынишки Коленьки, Евдокия больше суетилась по дому. По своим размерам их семейное гнездо было невелико, но хозяйство приличное — сад, огород. Как и на каждом подворье, куры. И за всем нужен уход.

Да и хлеб испечь — ой как времени много требуется. И сноровка, которая с ходу не давалась, только с опытом. Хлеб пекли по домам, каждая хозяйка себе: хлебных магазинов в городе не было. У Евдокии он не сразу стал получаться таким, каким она хотела: пышным, румяным, долго не черствеющим.

Подросшие Митя и Коля безропотно помогали матери. В летнюю пору за земляникой, малиной, черникой пойти было в радость: ягод ведь много в лесу, вплотную подступавшему к городу. А осенью за грибами и орехами сходить в солнечный день — сладкое удовольствие: «Кто больше принесёт?»

Семёна очень радовало, что не родной ему сын признал его за отца. Мальчики росли смышлёные — учились в церковно-приходской школе прилежно. А уж после того, как он свозил их и Евдокию в Менск, то Митя и Коля мечтали только об одном: поскорее вырасти и стать машинистами! «Что ж, будет добрая смена. И за что такое счастье мне, рябому?» — дивился Семён, пряча светлую улыбку.

Годочков пять ещё им помогали родители Евдокии, а потом Пётр Кузьмич, торгуя на рынке в сырую промозглую погоду, простудился и надолго слёг. Не помогли ни отвары из трав, ни мёд…

Горожане почти не пользовались медицинской помощью. Как свидетельствуют историки, в 1880 году в Гомеле было всего четыре врача, два фельдшера и повивальная бабка. Да, город рос, увеличивалось количество врачей, но их услугами могли воспользоваться по-прежнему лишь зажиточные гомельчане.

Привозили знахарку Авдотью. Посмотрела она на кашляющего Петра Кузьмича, приложила ухо к его сиплой груди, кивнула Евдокии, отошла с ней от кровати в красный угол, под образа, перекрестилась…

Варвара Никитична ненамного пережила своего мужа — тихо, во сне, ушла вслед за ним. Накануне признавалась Евдокии, что приходит к ней в сны упокоившийся супруг, к себе зовёт…

То, что и у Евдокии не стало родителей, сблизило её с Семёном. Горе их сделало родными ещё больше. Сыновья особых забот не доставляли.

Митеньку Ергунёв устроил в техническое железнодорожное училище. Развитый не по годам, он учился с радостью. А Евдокию особо радовало, что обязательными предметами там были также рисование, черчение, гимнастика и даже пение. Как же тешились родители, когда видели, как старший учил младшего рисованию, а тот весь засиял, когда смог изобразить яблоко с того самого дерева, которое Евдокия когда-то трясла, обливаясь горючими слезами.

Приходили порой сыновья с улицы и в синяках, побитые, не без того. Семён тогда осаживал порывы Евдокии запретить драться:

— Ты не встревай, не мешай растить мужиков.

Но с соседскими мальчишками Митька и Колька не только дрались. Им хоть с папкой сытно жилось, но, отзывчивые, они помогали сверстникам, кому доводилось добывать себе на пропитание. Бедноты в Гомеле хватало.

В обычные дни на всех улицах — «Америки», «Кавказа», «Слободки» (так в народе прозвали районы Гомеля) и, конечно, Залинейного района — звучали призывы маляров и трубочистов, печников и точильщиков. Им подпевали — каждый со своими прибаутками — стекольщики и медники. Лудильщики и пильщики дров украшали свои призывы ритмичными ударами, которые звучали даже музыкально: мелодии у разных мастеров были неодинаковыми:

— Ножи точить! Ножницы отладить!

— Вжик-вжик-вжик — пилы нарезать пришёл мужик!

— Кто забыл трубы почистить?! Пришла пора! От сажи, от огненного петуха, каб дом стоял на века!

— Крыши ваши чиним, красим! Не жалеем сил, кабы дождь не промочил!

— Паять, лудить! Коли за водой ходить, обед варить — кастрюли-вёдра надо лудить!

По всем базарам, по всем улицам центра и даже по окраинам бегали мальчишки-лоточники, продавали варёных раков, зелень, хлеб, пирожки, маковники, папиросы, карамельки-подушечки. А там, где рядом не было колодцев, вовсю трудились водоносы.

Мальчишки носились по центральным улицам, скверам и паркам и вежливо предлагали «вашему сиятельству» и «вашему превосходительству» фруктовой воды, кваса… Некоторые разносчики умудрялись на головах носить лотки с товаром, кадки с мороженым. Это холодное лакомство готовили в домашних условиях, придумав специальные «мороженицы»: две кастрюли вставляли одна в другую. Между их стенками закладывали лёд, во внутреннюю складывали все необходимые компоненты и крутили ручку. Крутить надо было долго. Но и мороженое получалось — мечта сладкоежки!

Вот Митя и Колька и помогали соседским мальчишкам зарабатывать. Те, конечно, делились со своими помощниками, но Ергунёвы получали радость и от участия.

Более всего Митю привлекала работа в «Артели газетчиков». Младший братишка для продажи газет был ещё маловат: на широком ремне через плечо приходилось таскать большую кожаную сумку. Эта ноша была нелегка и для Мити, но со временем его плечо привыкло к такому бремени и он уже не гнулся под тяжёлым грузом.

Первой приходила за прессой прислуга, которая торопилась обеспечить господ свежей газетой к завтраку. Митя научился сдабривать свои приветствия улыбкой и шуткой, комплиментом, на что покупательницы порой смущались и краснели. Затем, по пути на работу, газеты покупали чиновники и служащие.

Гомель оживал и в вечернее время, когда наполнялся галдежом газетчиков. Выбирая из прессы сенсационные новости, мальчишки выкрикивали их, побуждая прохожих поскорее купить интересный номер. А в сенсациях недостатка не было. Ими бурлила и внешняя, и внутренняя политика, ими пестрели громкие судебные процессы, хватало их и в бытовых происшествиях, и в делах городского хозяйства.

На зависть всем бойко распродавал газеты Шурка Шнурок. Он умудрялся сам придумывать такие сногсшибательные новости, о каких в газете ни слуху ни духу. Соблазнённые прохожие нарасхват покупали газету, а когда обнаруживали жульничество, бросались искать обманщика, а его и след простыл.

Газетчики бойко торговали детективными рассказами о приключениях сыщиков Ната Пинкертона, Ника Картера, Путилина…

А взрослые — отцы и родственники всех этих продавцов-мальчишек — трудились на пятнадцати заводах, имевшихся в Гомеле. Кроме ремонтных мастерских Либаво-Роменской железной дороги, в городе насчитывалось более двухсот ремесленных мастерских, булочных, бакалейных и промтоварных лавочек.

К 1913 году, накануне империалистической войны, Гомель был крупным промышленным центром и проживало в нём сто четыре с половиной тысячи человек населения.

Вот уже второй год Россия воюет с Германией…

Гомельское земство решило выделить на помощь семьям мобилизованных восемьдесят тысяч рублей, а княгиня Паскевич стала им выдавать до шестиста обедов ежедневно.

Семьи призванных на царёву службу всё равно бедствовали. Однако их положение было сносным по сравнению с жизнью беженцев, наполнивших Гомель…

Живой огонь был собеседником Ирины Ивановны: он не только умел слушать, но и тактично вставлял свои реплики в беседу, трепыхаясь языками пламени.

А как приятно у камина хоть на время забыть о том, чем обеспокоено сердце, и рассматривать фотоальбом, обтянутый бархатом… Тянуло насладить себя воспоминаниями о минувших событиях, о далёкой юности, о несбывшемся… И княгиня в очередной раз взяла в руки номер элитарного российского журнала «Столица и усадьба». В 1914 году здесь была опубликована восторженная статья видного искусствоведа Георгия Лукомского с фотографиями гомельского дворца и его роскошных залов.

Журнал бегло полистала, в который раз вздохнув с сожалением, что из-за плохого зрения и с книгой посидеть у камина уже не может.

Фёдор Иванович почил в 1903 году, но ещё при жизни распорядился для систематизации собрания книг нанять библиотекарей. Будучи человеком прогрессивного склада ума, князь сделал так, что, с его разрешения, с библиотекой могли ознакомиться все стремящиеся к просвещению люди.

Став единоличной обладательницей богатства, которое содержала фамильная библиотека, княгиня по-прежнему придавала ей статус не закрытого, а публичного заведения, и его услугами могли пользоваться жители города. Наверное, её порыв был наивен. Княгиня это понимала. Как и то, что её наивность проистекает от чрезмерной доброты, от уверенности в том, что грамотный человек будет воспринимать Россию как собственный дом.

Намереваясь сейчас позвать своего секретаря, чтобы просмотреть газеты, она с улыбкой вспомнила, как эта женщина пришла к ней, чтобы её взяли на работу именно в библиотеку…

Две горожанки месяц назад наведались с прошениями. Обе просто, но опрятно одетые, поклонились…

— День добрый Вам, благодетельница Вы наша, дорогая княгинюшка! — произнесла женщина, явно не молодая, но голос её звучал чисто и благородно.

Ирине Ивановне не раз доводилось слышать лестные слова в свой адрес, но она уже давно могла отличать, насколько они были искренни.

— Храни вас Господь! Милые мои, оставьте свои прошения — помогу в вашей нужде, не сомневайтесь. Вы же знаете, никому не отказываю.

Княгиня собралась было вернуться в свой кабинет, где её ждали конторские бумаги. В них следовало неотложно разобраться: опять не всё гладко в отчёте о работе бумажной фабрики в Добруше. Но тут молвила барышня. Заметно было, что ей стоило трудов преодолеть свою скромность.

— Княгинюшка, муж мой погиб, царствие ему небесное…

— Мои сердечные соболезнования, — участливо произнесла княгиня.

— А он здесь помер, в госпитале, что Вы открыли для раненых, Ирина Ивановна. Не смогли доктора спасти: раны глубокие…

— Не одни Вы пострадали. Бедствия огромные принесла война! Миллионы убитых, а искалеченных раза в два больше.

— Мой Илья героем себя проявил, награждён Георгиевским крестом.

— Голубушка, надобно продолжать жить, а скорбеть безмерно, быть в унынии — смертный грех. — Ирина Ивановна взяла лежавшую на столе Библию, но открывать не стала, произнесла наизусть: — «Всё, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдёшь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости».

— Да я и бегу от печали, всякой работой себя занимаю, только… Матушка Ирина Ивановна, не смею просить о таком дорогом подарке, но очень хотелось бы…

— Это какой же такой «дорогой подарок»? — княгиня сама удивилась тому, как голос её стал сух и строг. — Знаете ведь: драгоценностей не дарю.

— И не надобно. Этот подарок поможет постоянный заработок иметь.

— Швейную машинку хотела бы, так? — смягчилась княгиня, тут же догадавшись.

— Ваше Сиятельство, да, я к Вам с этой просьбой, — девица облегчённо вздохнула и осмелилась улыбнуться. — С детства всё иголкой работаю. А вот чтобы заказы выполнять, машинка нужна.

— Очень мудрая просьба, голубушка. С превеликим удовольствием исполню — оставь прошение у секретаря.

— Ваше Сиятельство, наслышана, к Вам любая с прошением прийти может, — вступила в разговор та, что постарше.

— Ну не совсем любая, а та, которая сирота, которая нуждается. А тебе какой подарок, ясноликая?

— Вот Вы, княгинюшка, организовали музыкальный салон для детей-сирот, мой сынок там уже несколько лет обучается пению.

— Дети должны жить в мире красоты, музыки, искусства.

— Радуюсь сынку своему и думаю: а ведь человек образованный и неграмотный отличаются так же, как живой и мёртвый.

— Мудро, весьма мудро, — Ирина Ивановна удивилась услышанному.

— Грамоте я обучена. Вот хочу попросить Вас, — тут вдруг женщина стала говорить пылко и быстро, опасаясь, что её могут прервать. — Бывала в дворцовой библиотеке, она открыта для всех, как бы я хотела у Вас в услужении быть при этой библиотеке!

— Книги — главные учителя и друзья. Причём верные друзья… А ещё после каждой прочитанной книги жизнь меняется…

Княгиня хотела продолжить изъяснения о книгах, чтобы при этом обдумать просьбу женщины, но та это всё почувствовала, поняла, что именно сейчас всё может решиться:

— Всегда нужен уход за книгами. А в свободную минутку я бы в книжку заглянула, какую мудрость почерпнула, сынку своему передала…

Ирина Ивановна почувствовала, что прозвучал очень убедительный довод, и обрадованно поспешила сказать:

— А ведь и правда! Моё зрение всё слабеет, будешь вслух мне читать. А как звать-то?

— Александра я. В честь пра-пра-пра-деда моего, он ещё с Наполеоном воевал, меня так назвали. А я и петь могу, если Вам надобность такая объявится, — осмелев, добавила женщина.

— В музыке и пении надобность у меня всегда. Жить без музыки — это всё равно как дышать в тёмном подвале…

— Только вот боюсь я, Ваше Сиятельство, придутся ли Вам по нраву песни мои: они все народом петые. А народные песни — это слёзы.

— Народные песни — слёзы? — Ирина Ивановна задумалась, глянула в окно, по которому растекались струи дождя. — Это влага небес. Подобно дождю, капля за каплей, эта влага просачивается вовнутрь — и сердце оживает.

— Мои почтения, светлейшая княгиня Ирина Ивановна! Как Ваше здоровье?

— Генрих Антонович, благодарствую за беспокойство. Или Вы хотите напомнить о моём возрасте? Хоть и говорят французы: «Mémoire et pensée âge ainsi que les humains» (память и мысли стареют так же, как и люди), я в здравом уме и на покой не собираюсь. И пригласила Вас не для обмена любезностями, а для серьёзного разговора. Присядем.

— Готов выслушать Ваши замечания, многоуважаемая Ирина Ивановна. Ведь всего год, как мне доверили возглавить бумажную фабрику в Добруше…

— Ну положим, правой рукой у своего отца, Стульгинского Антона Игнатьевича, Вы были уже давно. Царствие ему небесное… А посему, не сомневаюсь, в полной мере осознаёте масштаб всего дела.

— Я стараюсь обеспечить слаженную работу, прибыль…

— То-то и оно, что прибыль падает день ото дня.

— Так ведь, Ирина Ивановна, уважаемая, второй год идёт война, империя…

— Империя катится в тартарары!

Услышав, что, выражая своё возмущение, она перешла на фальцет, княгиня замерла в кресле. «Это что же я делаю? — укорила себя. — Кого я виню в том, что мы на пороге преисподней? Разве есть у виновника этой беды имя? Может, и есть, но только не Стульгинский!» Успокоив себя, она продолжила тихо и внятно:

— Однако Антон Игнатьевич и в этих непростых условиях умел творить чудеса.

— Отец мой всю жизнь творил чудеса, начиная с 1870-го, когда была создана бумажная фабрика. Помнится (я в Петербурге в Технологическом институте тогда учился), в 1896-м в Нижнем Новгороде Добрушская фабрика была удостоена высшей награды российских выставок — право выпускать свою продукцию с имперским гербом.

— Ошибаетесь, эту награду Добрушская фабрика получила ещё раньше, в 1882-м, на Российской промышленной выставке в Москве.

— Откуда мне доподлинно помнить всё? Когда мой отец приехал по приглашению Вашего супруга в Добруш, я ещё мал был. И потом: многое уже стало легендой — отец мой и впрямь творил чудеса. Буду премного благодарен, что услышу от Вас историю его деяний.

Говоря это, Генрих намеренно желал изменить настроение Ирины Ивановны светлыми воспоминаниями. Чтобы в свою семью вернуться в благостном расположении духа: у жены сегодня день рождения.

— Угодить желаете? — шутливо погрозив, Ирина Ивановна откинулась в кресле и предалась воспоминаниям. — Ну, слушайте… Если бы мы, Паскевичи, только вырубали лес и сплавляли его по рекам Сож и Днепр, то… Доход, конечно, был. Но с годами всё меньше. Вот мы и решили построить бумажную фабрику на реке Ипуть…

Красавица Ипуть — самый большой приток Сожа — разбивается здесь на многочисленные рукава, образуя острова и затоки, ажурным кружевом оплетающие город. Мосты, большие и маленькие, соединяют острова, на которых раскинулся Добруш, в одно целое. Такое количество мостов, как здесь, редко встретишь в тихих городках России. «Маленькая Венеция».

— Да, красив городок, — вернулась из мысленного путешествия по Добрушу княгиня, — но мы сегодня о фабрике, которую Ваш отец сделал процветающей. В этом несомненная заслуга Стульгинского. Конечно, сказалось и полученное им образование. Антон Игнатьевич не только в Петербурге в Императорском Технологическом институте учился, но и за границей.

— Да, в Германии и во Франции, а в Вене видел всемирную выставку…

— Вот какой у него был богатый опыт, прежде чем он встретился с князем Паскевичем. Мой супруг взялся создать мощную бумажную фабрику, понимал, что бумага — ценный товар для прессы, книгопечатания.

— И Фёдор Иванович нашёл того, кто его идею осуществит.

— Не мелькнула ли в Вашей реплике ирония? Вы ещё молоды, многое воспринимаете лишь по наитию. Смысл денег не в том, что на них можно купить, а в том, что ими можно изменить. Чтобы Добрушская бумажная фабрика не уступала подобным в России, нужны были средства. А их не хватало. Моему супругу удалось взять беспроцентный кредит, деньги немалые: более двухсот тысяч рублей! На Венской всемирной выставке была куплена вторая бумагоделательная машина. В 1878 году обе машины изготавливали сто восемьдесят пудов бумаги в сутки! Тем не менее фабрика нуждалась в серьёзной реконструкции. Князь понимал, что сам он для роли организатора не годится. И кто наладит дело?

— Антон Игнатьевич. Ему смелости не занимать! — Генрих с нескрываемой гордостью отозвался об отце.

— Узнаю в Ваших рассуждениях отца. Что ж, отрадно.

Княгиня никак не могла уяснить, почему их диалог никак не складывался в союз единомышленников, почему в каждой реплике молодого Стульгинского сквозило некое несогласие. После минутной паузы продолжила:

— В 1877 году самим Александром II был утверждён статут «Товарищества Добрушской князя Паскевича писчебумажной фабрики», его основателями стали не только владелец фабрики, Фёдор Иванович, но и Ваш отец, а также статские советники Иван Петрович Балашов и Иван Васильевич Вернадский.

— Отец рассказывал: уже на первом общем собрании пайщиков товарищества его избрали директором фабрики.

— А ведь до этого Антон Игнатьевич трудился на фабрике инженером-технологом. Директор в двадцать семь лет! Дорогой Генрих, Ваш отец был не по годам мудр. Думаю, Вы не могли не заметить, он при этом испытывал радость творчества. Вот Вы это ощущаете в себе?

— Более всего ощущаю необходимость преодолевать бюрократические препоны. Мне приходится развивать гибкость, изворотливость, чтобы добиваться успехов в сложных условиях, — Генрих Антонович выплеснул явно накопившееся недовольство.

— Увы, прогрессивные начинания всегда тормозит бюрократия.

Сказав это, княгиня встала и взволнованно заходила по комнате: чувствовалось, что на своём горьком опыте ей довелось познать «блюстителей незыблемых устоев». Встал и Генрих Антонович, продолжил:

— Смею заметить, Ирина Ивановна, мой отец был мастер преодолевать бюрократические частоколы. По инициативе Антона Игнатьевича на фабрике — электричество, телефон, телеграф. Благодаря его активности в 1882-м фабрика выпускала уже триста пудов бумаги. Всего через пять лет после реконструкции! Меня особенно радует, что в 1894 году в Добруше — впервые в России! — моим отцом был введён восьмичасовой рабочий день.

Ирина Ивановна вновь села в кресло и воодушевлённо продолжила:

— И в этом была не благотворительность, а точный расчёт! Восьмичасовой рабочий день при трёхсменном графике дал ощутимую прибыль!

Генрих, удовлетворённо вздохнув, присел и продолжил:

— Знаю, что в память о введении восьмичасового рабочего дня Вы, многоуважаемая Ирина Ивановна, в 1905 году выделили средства на учреждение в Петербургском технологическом институте стипендии имени Стульгинского.

И княгиня, и Генрих Антонович хорошо помнили об этих фактах…

Чтобы нарушить неловкую тишину, Ирина Ивановна вдруг спросила:

— Скажите, дорогой, ведь приятно продолжить дело знаменитого отца, а, Генрих Антонович?

Не дожидаясь ответа, княгиня встала, опять медленно прошлась взад-вперёд. Генрих Антонович счёл нужным в этой ситуации подняться: и потому, что негоже оставаться сидеть при княгине, и потому, что разговор явно подходил к концу.

— Это хорошо, что мы сейчас одновременно встали.

Княгиня волновалась, обдумывая что-то важное. Наконец Ирина Ивановна остановилась. Они замерли на коротком расстоянии друг от друга. Княгиня стала говорить уже не строго, а доверительно, мягко:

— Я очень бы хотела, чтобы у нас сложились не только деловые отношения, но и… родственные. Вы, конечно, знаете, Генрих, детей мне Бог не дал. И вот кому мне это всё оставлять? Кто примет моё наследство?

Генрих ярких эмоций проявлять не стал. Он давно предполагал услышать нечто подобное.

— Премного благодарен Вам, Ирина Ивановна, за оказанное доверие. Но…

— Генрих, дорогой, знаю, что в ходе войны деятельность фабрики оказалась парализованной. Нехватка сырья, технологии производства устарели. Объём продукции резко сократился. Зарплата снизилась, рабочие стали бастовать. Но это временные трудности, они пройдут.

— Поймите, я устал бороться, Ирина Ивановна. Не только с бюрократией. Устал бороться со Временем. Вы верите в лучшее будущее? Честь Вам и хвала, стойкая и отважная княгиня! Я не верю, потому что не вижу его. Поэтому не могу принять Ваше предложение.

— А как же миссия? — ухватилась за последний аргумент княгиня.

— Какая миссия? Простите, я верующий человек, но не настолько. Для меня есть другие ценности. Ради Бога, простите.

Генрих хотел было удалиться, считая разговор оконченным, но всё же сказал перед уходом:

— Весьма хотел бы надеяться, уважаемая Ирина Ивановна, что Вы поймёте меня. Смысл моей жизни — моя семья.

«Грядёт новый, 1917-й, — Ирина Ивановна вздохнула, перекрестилась, укоряя себя за горечь, которая поселилась в её сердце. — С детства моими любимыми праздниками были Рождество и Новый год. Боже мой, как давно это было! Будто в другой жизни».

В их особняке в Петербурге, где обычно в эту пору находились Паскевичи, суматоха начиналась за несколько недель: из разных магазинов прибывали посыльные с пакетами и свёртками, горничные и повара сбивались с ног. Садовник устанавливал ёлку, и участвовать в том, как сделать её нарядной, было ни с чем не сравнимой радостью. К Сочельнику всё бывало готово, во дворце наступало затишье. Слуги стояли у окон, ожидая появления первой звезды. В шесть часов Петербург оглашался торжественным звоном: начинали звонить колокола Казанского собора, других церквей, созывая верующих к вечерне. После службы устраивался праздничный обед.

И гости, и хозяева ожидали, когда позвонят в особый колокольчик. Двери распахивались настежь — вот оно, волшебное царство. Рождественская ёлка сверкала, переливалась разноцветными свечами, позолоченными и посеребрёнными фруктами, украшениями.

Мишура, блёстки, маски! Как же это всё далеко от настоящей жизни! Ирина Ивановна устыдилась своего беззаботного прошлого. Сейчас, когда она уже не раз соприкасалась с болью и страданиями раненых, перенёсших операции и ампутации, она стала смотреть на мир по-иному. Княгиня сначала думала, что виной её неутихающему унынию было всё ухудшающееся зрение. Но нет: она чувствовала взгляды тех, кто цеплялся за жизнь остатками сил. Вначале смутно блестящие, эти взгляды потом гасли, будто искры в беспросветной ночи…

Ей жалко было молодые тела, сражённые пулями, колотые штыками, отравленные газами. Больно за матерей, что не дождутся своих сыновей, за жён, осуждённых теперь горе мыкать. А те юнцы, на лицах которых навсегда погасла улыбка, — успели ли они хотя бы познать вкус поцелуя?… Она с ужасом поймала себя на мысли, что в чём-то даже и хорошо, что у неё нет детей: вынесла ли бы она их гибель? Эти страшные мысли рождали новые слёзы — жгучие, они царапали щёки.

Княгиня подошла к окну, выходящему в дворцовый парк. Освещённые луной, заснеженные деревья стали похожи на ангелов с расправленными крыльями. Сад был прекрасен. Погружённый во тьму, Гомель не спал, и слышались выстрелы, хотя Соборная площадь была темна и пустынна…

«Праздновать приход Нового года душа не лежит, — опять вздохнула княгиня. — Только ведь уныние — тяжкий грех. Приглашу-ка я Шабуневских, вот уж кто значится в числе самых верных друзей, это уж точно. Правда, новогодняя ёлка в России запрещена как «немецкий обычай». Но кто ж меня осудит, ведь я для их дочурки устрою этот не Бог весть какой новогодний подарок. И кто меня выдаст? Смешно…»

Книгу основных расходов она контролировала. После того, как Фёдор Иванович умер, княгиня вынуждена была заняться этим: так надёжнее и экономнее. Вот уже более десяти лет вела учёт доходов и расходов, всё более сокрушаясь, что доходы таяли.

Зрение ухудшалось — и она полагалась на светлый ум и память, которые пока не подводили. Приглашённый ею управляющий имением Бочковский Михаил Семёнович собрался зачитать записи расходов, но княгиня остановила:

— Вы уж не обессудьте меня, Михаил Семёнович, но… что-то у меня сегодня не то настроение слушать цифры эти невесёлые. Боюсь, вконец расстроюсь — так недалеко скоропостижно и к праотцам отправиться. А мне ещё надо многое успеть. Мы с вами цифирь эту осилим… в другой раз, когда я буду лучше себя чувствовать.

— Разрешите откланяться, Ирина Ивановна.

Михаил Семёнович встал и направился к выходу, как вдруг княгиня окликнула его:

— Постойте, вернитесь. Право, мне очень неудобно, что же это я напрасно вызывала. Нет уж, давайте-ка попробуем себя приободрить.

Управляющий заулыбался, предполагая, что речь идёт об угощении, а выпить рюмку-другую… Зная, что княгиня без повода распитие вин не поощряет, тут же придумал: «А хоть бы в ознаменование пришедшей зимы и выпавшего снега, отчего же, это всегда пожалуйста». Он вытер бороду, слегка крякнул, предвкушая…

— А почитайте мне для поднятия бодрого духа отчёты недавнего прошлого. Довоенные цифры куда как приятнее.

Чтобы подавить в себе кислое разочарование, управляющий счёл нужным «подпеть» княгине — глядишь, она и перенастроит себя:

— Смею заметить, в народе говорят: выигрыш с проигрышем в одних санях ездят.

— Я бы ответила, что поражения открывают новые пути. Но не буду: увы, не всё от меня зависит. Итак, что там в 1913-м? Да и в 1914-м ещё было благополучно.

— Так вот, послушайте о расходах, многоуважаемая Ирина Ивановна. В области образования…

— Хочу уточнить. В Гомеле тридцать два учебных заведения, из них пять средних, двадцать четыре низших и начальных, три подготовительных, а также несколько еврейских училищ разного типа. И всего ими охвачено… какая часть детей?

— Простите, не могу знать. Завтра…

— Не надо завтра, я вспомнила: примерно пятьдесят процентов гомельских детей. Михаил Семёнович, продолжайте.

— «В 1913/1914 г. на содержание школ употреблено было 3765 рублей; на расходы по детскому летнему лагерю в Хоминковском фольварке — 4130,51 рублей; для борьбы с туберкулёзом — 1000 рублей; для колонии малолетних преступников — 13 000 рублей; на пенсии старухам и единовременные пособия вдовам — 1925,47 рублей; на пасхальные раздачи милостыни — 117 рублей; на дрова для бедняков — 2062 рубля». В то же время Ваши личные расходы, княгиня, составляли всего 1600 рублей…

Слушая, Ирина Ивановна обратила внимание, что голос чтеца напоминал пономаря, и укоризненно пригрозила пальчиком. Михаил Семёнович прекратил чтение, стал блуждать взглядом по убранству кабинета, увидел на краю стола депешу из какого-то ведомства. Княгиня обратила внимание, на чём остановился взгляд управляющего:

— Телеграмма из Главного управления Российского общества Красного Креста, ещё в сентябре 1914-го прибыла. — Решив погасить недоуменное выражение лица Николая Матвеевича, объяснила: — Эти лестные слова… для поднятия настроения. Не сочтите за труд, прочтите.

— С превеликим удовольствием, — поспешил ответить управляющий и бодро зачитал: — «Её Светлости, графине Ирине Ивановне Паскевич-Эриванской, Светлейшей княгине Варшавской. Главное управление Российского общества Красного Креста, заслушав в заседании своём сообщение об открытии Вами лазаретов на 70 кроватей в г. Гомеле и Добруше и о предстоящем в ближайшем времени открытии ещё одного лазарета в Гомеле на 100 кроватей, с принятием на свои средства расходов по их содержанию, постановило благодарить Вашу Светлость за оказываемую помощь раненым и больным воинам и принять формируемый Вами лазарет под флаг Красного Креста».

В 1915 году гомельский дворец и госпитали, устроенные княгиней, дважды посетил император Николай II. Оба раза он отправил ей благодарственные телеграммы, текст одной из них и прочёл управляющий.

Тут в дверь постучала её секретарь, имевшая право беспокоить княгиню в случае безотлагательных посланий от важных особ; она зашла, но без подноса, на котором обычно приносила срочные депеши.

— Ирина Ивановна, прошу прощения, но… к Вам пожаловали…

— Я пока занята. Кто?

— Не могу знать. Лучше я Вам скажу тет-а-тет. Но, право, дело не терпит отлагательств.

Княгиня извинилась перед Михаилом Семёновичем:

— Видать, не судьба нам сегодня… Я потом сообщу, когда мы продолжим…

Проводив взглядом управляющего, уходившего с нескрываемым неудовольствием, Ирина Ивановна обеспокоенно спросила:

— Что за спешность? Ты же знаешь: неприлично отрывать от дел.

— Он говорит, что Ваш родственник.

— Родственник?! — удивлённый возглас княгини эхом взлетел под своды дворцовых покоев. — И кто же?! Не представился? Ну, проси.

— Так он не здесь. Он в Зимнем саду.

— И что он там делает? Странно…

— Так он ранен. Уж не знаю, право, послали бы за полицией, но он говорит, что родственник Ваш. Я его припрятала в Зимнем саду.

Выходя из дворца, Ирина Ивановна спохватилась, велела взять с собой переносную аптечку, которая была устроена для неё лично на случай, если кому-то понадобится помощь.

Здание Зимнего сада и рядом стоящую тридцати-двухметровую башню (в прошлом заводскую трубу сахарного завода) построили ещё в первой половине XIX века по указу Ивана Фёдоровича Паскевича на окраине княжеского парка. Со временем завод перевезли в Добруш.

А строение решено было сохранить, поскольку возвёл его известный польский архитектор Адам Идзковский, приглашённый для изменений облика дворца, согласно новым веяниям моды. В одном из цехов бывшего сахарного завода обустроили и открыли в 1877-м оранжерею, ставшую излюбленным местом отдыха Ирины Ивановны…

Он лежал, прислонившись к стене. Средних лет, черты лица княгиня плохо различала, да и небритый он был, с бородой и усами. Но она скорее почувствовала, чем увидела: облик благородный, глаза закрыты, видать, в забытьи. Служанка тронула его за плечо, потом затрясла — он застонал.

— Вы кто? — участливо спросила княгиня, недоумевая, кто перед ней. — Вы сказали, что мы родственники.

Раненый открыл глаза, глянул на пришедших, прошептал:

— Ирина Ивановна… простите… Пусть она уйдёт.

Княгиня подала знак служанке — та вышла за дверь. Раненый прошептал:

— Тяжело говорить. Мне бы рану перевязать… Не гневайтесь, я назвался Вашим родственником… Думаю: наши души родственны. Вы для народа много сделали. И я за него пострадал… Бежал из тюрьмы… Спасите…

— Вы сможете дойти до дворца? — обратилась к нему Ирина Ивановна, но ответа уже не услышала: раненый потерял сознание.

Княгиня позвала служанку:

— Настасья, срочно к Бруку, пусть Тихон свозит тебя, скажи: я велела. А доктору скажи: Ирина Ивановна просит прибыть срочно. С медикаментами. И никому ни слова. Живее!

Пока приехал Брук, она осмотрела рану: плечо кровоточило, но кость не была задета. Открыв саквояж, достала ножницы, обрезала одежду, обработала рану антисептиком, взяла марлю, перевязала. Раненый очнулся, попросил пить. Вода в оранжерее всегда имелась: для цветов — в бочке, для людей — в серебряном кувшине.

— Очень Вам благодарен, — раненый был бледен, но уже приободрился, попытался сесть.

— Не спешите: может, в Вас пуля застряла. Сейчас прибудет врач.

— Надеюсь, Вы не вызвали полицию? — настороженно спросил раненый.

— Я ещё в здравом уме и памяти.

— Вы и рану перевязали умело.

— Вам не кажется, что пора бы уже и представиться, молодой человек? — с лёгким раздражением упрекнула незваного гостя княгиня. — За родственника моего себя выдали, а я Вашего имени не знаю.

— Не такой уж я и молодой.

— Да Вы мне в сыновья годитесь.

Сказав это, Ирина Ивановна вдруг ощутила, что заботится об этом неизвестном мужчине не только потому, что беглеца этого надо выходить. Но и потому, что не раз думала: вот был бы у неё сын — смышлёным в мать, а смелостью — в отца… А неизвестно, где бы он сейчас был: на войне ли, в рядах вольнодумцев ли, последователей декабристов. И оказалась бы в его судьбе сестра милосердия?

— Я из тех, кто… участвовал в восстании на пересыльном пункте, — увидев, как княгиня вздрогнула, продолжил: — Не думаю, Ирина Ивановна, что Вам нужно знать моё имя. Будете много знать…

— Скоро состарюсь? Думаю, мне это уже не грозит.

Раненый поспешил оправдаться:

— Простите, я не то имел в виду. Лишние знания — лишние хлопоты. Зовите меня… как Вам удобно…

— Что ж, если Вы не против, то… Андреем.

— И, пожалуйста, без отчества, — поспешил наречённый именем Андрей опередить княгиню, не сомневаясь, что она предпочла бы привычную форму обращения.

— Это почему? — удивилась княгиня. — Отчество могли бы назвать истинное. Вы же не безродный. И, по-моему, из дворян.

Андрей закашлялся, попытавшись улыбнуться. Боль отрезвила его.

— Из дворян, говорите, — ирония осветила его лицо.

Он отвернулся, закрыл глаза, прикинул: «А впрочем, зачем скрывать? Мы же скоро расстанемся».

— Думаю, Вы не ошиблись, уважаемая Ирина Ивановна, — Андрей открыл глаза. — Если слово «дворянин» от слова «двор», то я из самых что ни на есть дворовых «дворян», — кисло улыбнулся.

Говорил он с трудом. Княгиня заволновалась:

— Вы бы помолчали. Сказывается кровопотеря.

— Бывало похуже. Ничего, не впервой. Вы очаровательны, — встрепенулся раненый. — Затрудняюсь даже предположить, сколько Вам лет.

— В двадцать лет я от комплиментов краснела — сейчас же, когда слышу лесть в свой адрес, то спрашиваю: что этому мужчине надобно?

— Приюта на пару дней: рану залечить.

— Вы циник, как я посмотрю.

— Что Вы, Ирина Ивановна, я просто очень открытый. Как прочитанная книга.

— Кстати, о книгах. Я лишилась своего главного библиотекаря, Эдуарда Романовича Якимовича. Побудьте у меня хотя бы с недельку библиотекарем. Это будет ваша плата за лечение.

Княгиня, предлагая это Андрею, думала только о том, как бы продлить его пребывание, задержать подле себя такого интересного собеседника.

Рана оказалась не опасной, но кровопотеря дала о себе знать: Андрей был слаб, подолгу спал. Как сказал осмотревший его Абрам Яковлевич Брук, медики не изобрели ничего более действенного, нежели бальзам природы — сон: самое сильное лекарство. Для хорошего сна заваривали чай из трав в Охотничьем домике, куда определила княгиня раненого.

С виду маленькая, но уютная, эта ампирная двухэтажная постройка возведена была во времена графа Николая Румянцева, который почему-то невзлюбил великолепный дворец, построенный его отцом, и для своего пребывания в Гомеле поставил себе другой дом рядом с «храмом победоносца».

Но и Паскевичи использовали этот Охотничий домик как резиденцию для мужчин, когда они шумно собирались, чтобы предаться любимейшему развлечению дворянства. Планировка домика была простой и удобной, а помещения имели очень небольшие размеры.

Когда княгиня наведывалась в этот домик зимой, она присаживалась у камина, стоявшего сразу же за входной дверью в крошечном салоне, грелась и любовалась пляшущими языками пламени на сером мраморе.

Теперь в Охотничьем домике поместили Андрея. В эти дни она поднималась наверх, чтобы проведать о его здоровье, присаживалась в поставленное специально для неё кресло у кровати и порой просто смотрела на него, спящего.

А спал он помногу: от потери крови, от бессонниц и давней усталости…

Она уже знала: Андрей не из Гомеля. Проявив смекалку и недюжинную силу, ему и ещё нескольким товарищам удалось бежать из тюрьмы — как и договорились, в разные стороны. Но пуля конвоира настигла Андрея. Раненый отчаялся найти помощь во дворце у княгини: наслышан был в тюрьме, что она помогала кому-то из беглых.

Как он попал в придворцовый парк? Княгиня задала себе этот вопрос и тут же от него отмахнулась. Парк открывался для публики с платою за вход по двенадцать копеек в пользу вольно-пожарного общества. Маловероятно, что у беглого были с собой эти деньги. Но с его находчивостью, конечно, не составило труда проникнуть в парк. А конная полицейская стража для охраны Гомельского заповедного имения, которая когда-то состояла из тридцати человек, в связи с резким уменьшением средств на её содержание из казны княгини, была сильно сокращена…

Лишь спустя трое суток глаза беглеца посветлели, с лица исчезла бледность. И первый вопрос, какой он задал княгине, был:

— А почему «Андрей»? Это тайна?

— Вовсе нет. Андрей Болконский — слышали о таком романе графа Льва Николаевича Толстого, как «Война и мир»?

— Признаюсь, нет.

— А Толстого, надеюсь, знаете?

— Лично с ним не знаком. Роман «Война и мир» написал граф Толстой, слышал. Не читал. А Вы, конечно, читали.

— Не только. И перевела на французский и другие иностранные языки.

— Ну да, он же граф, а Вы — графиня…

Ирину Ивановну задела эта дерзость собеседника. Но она смогла побороть в себе вскипевшее возмущение, понимая, что у Андрея были основания для такого отношения к дворянам.

— А Вы революционер, борец за справедливость, а значит — борец со всеми теми, кто из дворянства?

— Как же Вы хорошо это сказали: «а значит». Отрадно, что сами это понимаете.

«Пожалуй, я поспешила с выводами касательно Андрея… Незваного, — подумала княгиня. — Хватит ли моего терпения выносить его колкости? И почему я предположила, что он из дворян?! Он не знаком даже с простыми правилами приличия!»

Ирина Ивановна встала и хотела было уйти, но её остановили его слова:

— Огорчил Вас. Да, я не читал «Войну и мир» графа Льва Толстого. Но позвольте спрошу: а Вы читали роман «Спартак» Джованьоли? «Записки из Мёртвого дома» Достоевского? Поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», особенно главу «Пир на весь мир», запрещённую цензурой? Эти книги перевернули моё нутро.

И хотя Ирина Ивановна уже вновь присела и вроде бы настроилась послушать, Андрей цитировать Некрасова не осмелился, но пылко продолжил:

— Многим я обязан и Писареву, Белинскому, Добролюбову. Ну о романе Чернышевского «Что делать?» Вы, конечно, наслышаны. Редкая вечеринка народовольцев, да и дворянства обходилась без споров и толков об этой книге.

— Читала. Действующие лица романа в противоречии с жизненной правдой, их отношения между собой грешат неестественностью…

— Согласен, но роман пробуждает уважение к людям. Это роман-идея, знамя, которое надо поднять, чтобы поднялся народ и перестал быть рабом!

Андрей сам удивился тому пафосу, с коим он восхвалял роман Чернышевского, смутился. Княгиню же эта эмоциональность восхитила. «Всё-таки в этом бунтаре течёт благородная кровь», — отметила она, но вслух сказала другое:

— Для меня достоинства романа «Что делать?» в том, что в нём женщины активно ведут борьбу за равноправие с мужчинами.

Почувствовав общие точки мироощущения, Андрей продолжил с большей горячностью:

— А Писарев! А очерки Глеба Успенского! Раньше мои устремления были неясными, похожими на предчувствия, теперь они превратились в чёткую программу. Моё серое бытиё окрасилось…

— Кровью. Ваше существование обагрилось кровью.

— Кровь вызывает у Вас дрожь? Но как Вы себе представляете борьбу без кровопролития?

Заданный вопрос не нуждался в ответе. Это понимали оба. Но наступившая тишина была такой вязкой, что стало трудно дышать. И Андрей решился рассказать:

— Простите, княгиня, но… Вы многого не знаете в жизни… Что такое «мешок» за решёткой? И не пытайтесь, не знаете.

Ирина Ивановна напряглась, а Андрей тем временем продолжил тихо, сбивчиво:

— Одиночка. Камера в тюрьме. Ты в ней — как в мешке… Первые пару дней проходят очень нервно. Потом ничем не занятый день кажется длиннее года… Заточение… Оно беспросветно… Давит беспомощность. В назначенный час подают пищу, как конюх вносит лошади сено в стойло. Вас ведут на прогулку, как лошадь на водопой, потом на допрос…

Высказавшись, Андрей исподлобья глянул на княгиню — лицо её будто окаменело, а сухонькие ручки впились в подлокотники кресла.

— Понимаю, многие женщины не выносят вида крови. Только как без кровопролития защищать отечество? У Вас же муж был военным, он Вам не рассказывал, сколько погибло в боях от его руки?

— Не забывайтесь, сударь! Защитники отечества — защитники наших семей! Это святое!

Княгиня вынуждена была повысить голос, встала, всем своим видом показывая, что желает прекратить разговор. Андрей сдержанно и мягко произнёс:

— Понимаю. Любая женщина, мать… Простите, у Вас нет детей…

— Материнские чувства живут в каждой женщине. Но не каждая может пожертвовать своим ребёнком. Пусть даже ради людей.

— Всем пример — жертва, принесённая Богородицей.

— Так всё-таки верите в Христа?! — удивилась княгиня.

— Безбожник ли я? Пока не знаю. Пока я между «да» и «нет». Думаете, это так легко? Чтоб революционером стать, надо многое изменить здесь и здесь, — Андрей показал на голову и сердце. — Без книг я так и остался бы желторотым птенцом. Книги помогли понять: хватит быть рабом! Но сложнее порвать с религией. Вот когда я совершил первый шаг к подвигу, когда мы поднялись на пересылке… Там нас уже много собралось. Там была сила!

О событиях на пересыльном пункте условились поговорить в следующий раз…

Андрей, как голодный, накинулся на принесённые газеты.

— Вы ищете вести с фронта?

— Уверяю: многим чужда эта война. А тут ещё тяжелейшие условия на фронте. Вы же, говорят, в госпитале санитаркам помогаете. Уверен, слышали жалобы солдат на отвратительное питание и плохое обмундирование.

Были у нас из тридцать восьмого корпуса обмороженные: несвоевременно подвезли тёплые вещи. Так они рассказывали: шестьдесят человек замёрзли совсем.

— Вот видите! — сказанное княгиней Андрей воспринял как поддержку своим горячим суждениям. — А сколько отравлено газами, которые стали применять немцы! Вот откуда частые отступления русской армии, вот причины пораженческих настроений, дезертирства… О, наконец-то! — продолжая копаться в газетах, воскликнул Андрей. — Не ожидал, что сможете принести эту газету. Премного благодарен.

— Вы имеете в виду «Социал-демократ», большевистский орган печати?

— Только здесь и можно прочитать про истинное положение на фронте. Послушайте. — Андрей начал читать так убеждённо, будто выступал на трибуне и говорил простому люду, который хотел знать правду: — «Настроение в рабочей среде — озлобленное. За каждую забастовку с рабочими расправляются круто: отправляют на фронт… Недовольства войной и правительством солдаты не скрывают…»

— Теперь я понимаю, что недовольства на пересыльном пункте в Гомеле были неизбежны.

— Вот Вы сказали «недовольства». Слово-то какое мягкое. Когда мы научимся говорить без обиняков?!

«Он выплёскивает свои убеждения с такой страстью, будто проповедует, — подумала княгиня, — но он же революционер, а не священник».

— И как же не выражать недовольства? Ведь армия стала похожа на каторгу! — продолжил Андрей, жестикулируя здоровой рукой. — Солдат превратили в скот. Так ведь хозяин за скотиной ухаживает, а тут комендант пересыльного пункта заставлял солдат рыть окопы, не давая никакого послабления для больных. И откуда здоровым взяться? Питание — из рук вон! Скотина уже подохла б! А человек живёт!

Пожар недавних событий не утихал в душе Андрея:

— В тот день поручик Левицкий вывел пересыльных на плац. Нижние чины шли крайне неохотно. Поручик возьми да и выругайся — мат на версту был слышен. Сами знаете, к матерщине Россия привыкла.

— А зря, — княгиня смотрела на рассказчика уже с интересом. — Мат — дьявольский огонь, порой смертельный. Знаете, в битве при Ватерлоо был случай: английские войска взяли в плен группу французов, и герцог сказал им: «Вы доказали свою храбрость — мы не хотим убивать таких славных воинов. Можете уходить!» А французы в ответ: «Merde». Это слово означало «дерьмо». Взбешённый герцог приказал расстрелять смельчаков. Из пушек.

— Вы думаете, если бы в российской армии узнали об этой истории из войны с Наполеоном, перестали бы материться? И солдаты, и офицеры просто повеселились бы, как над анекдотом — и всё. Так я продолжу, с Вашего позволения. Поручик Левицкий не только выругался — с размаху ударил по уху самого неторопливого. Увы! Мордобой в нашей армии — обычное явление. Под горячую руку попал приказной Донского казачьего полка Никифор Басакин. А он — Георгиевский кавалер, бежал из немецкого плена, во Франции награждён военной медалью, вернулся на родину, продолжал воевать с германцем. И вот такая патриоту «награда»! А удар-то по месту былого ранения. Казак не стерпел — с жалобой к полковнику Иванову. А тот разъяснил ехидно: «Через пересылку много разной сволочи проходит, со всеми не управиться». — «Тут нет сволочи», — выпалил казак. Приказали смутьяна посадить в карцер.

Андрей помрачнел. Княгиня поняла, что ему довелось знать карцер не понаслышке. А рассказчик вдруг улыбнулся, продолжил совсем с другой интонацией:

— Казаки за Басакина горой — отстояли, вернули в барак, бросили клич: «Шашки к бою!» Стали звать на подмогу. Многие присоединились.

— Странно: полиция всегда использовала казаков против забастовщиков…

— Так ведь со временем и казаки увидели, что их идол только сверху в позолоте: самодержавие прогнило, а оставаться волкодавами стало в тягость. — Сдерживая волнение, участник событий продолжил повествование: — С вооружённой охраной на пересылку явился полковник Иванов и начальник гомельского гарнизона капитан Смольский. «Ты будешь повешен», — пообещал полковник зачинщику Жорину. «Помирать один раз, а пока мы вас поучим», — смело ответил казак. Толпа стала теснить караул, в Иванова и Смольского полетели камни. Они бросились бежать, в спину Смольскому попал булыжник, он упал, выстрелил. Этот выстрел стал сигналом. Восставшие ворвались в караульное помещение, разгромили канцелярию, освободили арестованных с гауптвахты.

«Глухая вражда к офицерам всегда живёт в душе солдата. Это противостояние неизбежно», — подумала княгиня. Андрей с воодушевлением продолжил:

— Подпрапорщик Бондаренко вёл себя как опытный генерал: вытащил шашку, построил караульных, скомандовал: «Пли!» — один пересыльный упал, раненный в ногу. Толпа хлынула назад, восставшие успели захватить несколько винтовок, открыли ответный огонь. Однако на усмирение спешили уже верные части гарнизона — «инородцы».

— Так до конца и не понимаю, что это за племя такое — «инородцы».

— Силища немалая: три роты — от кавказцев из Дикой дивизии до туркмен, латышских стрелков и нанятых поляков, — с готовностью разъяснил Андрей. — К ним присоединился железнодорожный батальон, ратники 487-й Московской дружины, набранные среди мещан.

— Вы прямо летописец событий. Случайно, не собираетесь книгу писать?

Интонации Андрея вдруг стали очень сложными. Княгиня уловила в них и раздумья, и сожаления, и внутреннюю боль… Он продолжил:

— Вы о том, будут ли помнить наши имена? А Вы уверены, что потомки вообще захотят о нас знать: какими мы были, как храбро сражались, ради идеи не жалели жизни своей? — глухо произнёс Андрей и опустил голову, устыдившись повлажневших глаз.

Княгиня оторопела. Какой глубины они коснулись! Она поспешила «перевести стрелки» назад:

— Этот стихийный мятеж всё равно был обречён… на неуспех.

Княгиня произнесла это с такой рассудительной интонацией, будто её устами говорила вовсе не она, а История государства российского. Андрей сразу понял, что возражать бесполезно. Он даже не уверен был, стоило ли продолжать рассказ. Но княгиня, будто прочитав его мысли, сказала:

— Не сомневайтесь, я хочу всё услышать.

Во имя павших в этой неравной борьбе Андрей продолжил:

— Всех пересыльных выстроили во дворе. Полковник Иванов и его замы обходили строй, опознавали самых активных… Дисциплина на пересылке пошатнулась окончательно, многие солдаты стали появляться пьяными.

— Так ведь с начала войны — сухой закон.

— Дорогая Ирина Ивановна, напивались даже в окопах, а уж тем более в тылу! Найти спиртное — для военных смешная задача, — Андрей нервно махнул рукой. — Через четыре дня гарнизонное начальство направило полицию делать обыски. Но тут ненавистных городовых встретила толпа солдат: «Бей фараонов!» Полицейские забаррикадировались в доме на 1-й Госпитальной. Солдаты стали бить стёкла. Городовой… у него такая фамилия, не упомню.

— Бальцежак, — подсказала княгиня.

— Этот самый Жак выстрелил в воздух. Два раза. По пересылке разнеслось: «Полицейские убили двух солдат!» И всё повторилось: арестованных освободили, канцелярию разгромили. Иванов вновь направил «инородцев», те стреляли. Мятежники — в ответ. Но силы-то неравны. До позднего вечера мятежников отлавливали по окрестностям. Во всей этой заварушке самое отрадное: мы были едины, поднялись не только казаки, но и солдаты, матросы…

«Едины? — размышляла княгиня. — Пожалуй, ещё нет. Ежели бы так, всё бы закончилось по-иному. А пока обошлось».

— Вы, конечно, знаете: зачинщики предстали перед военным судом, — Андрей заканчивал с заметной дрожью в голосе. — За первый бунт к расстрелу приговорили казаков Жорина, Кашинского, солдат Спиридонова и Цариченкова, балтийского матроса Архипова.

— Слышала, Басакина, с которого всё началось, приговорили к трём годам; его лишили и Георгиевского креста, и французской медали.

— А за выступление 26 октября приговорили к расстрелу унтер-офицера Букварёва, черноморского матроса Воронина, балтийского матроса Царегородцева и добровольца дворянина Георгия Римского-Корсакова. 17 декабря осуждённых расстреляли… А ведь у Жорина дома осталась жена, шестеро детей.

— И сможет ли вдова одна вырастить шестерых? В такое-то время! — Ирина Ивановна произнесла так сердечно, будто о родственниках. — Прискорбно, их может ждать смерть от голода. Это не мои суждения, но тоже так считаю и сочувствую.

Андрей был тронут: княгиня искренне сопереживает, глаза её увлажнились. Затем она вдруг выпрямилась, голос её обрёл чеканное спокойствие:

— Римский-Корсаков. Он ведь родственник того самого композитора.

— Да, Георгий — дворянин, я успел с ним познакомиться, славный малый. Из Орловского кадетского корпуса его исключили за конфликты с начальством: заступался за обиженных. Пошёл добровольцем на фронт, хотя был несовершеннолетним. Поступил вольноопределяющимся в уланский полк, потом…

— Я хорошо помню: прежде чем его перевели на пересыльный пункт, он в Гомеле был, в госпитале… Прекрасно играл на баяне.

— Видать, сказался талант отца.

— Говорите, кровь отца-композитора сказалась? В нём прежде всего сказалась дворянская кровь. Он мог подать прошение о помиловании. Мог, но не захотел.

— На смерть пошёл со всеми, потому как предательство для него страшнее было.

— Вы считаете, что не каждый дворянин способен на такой поступок? — Княгиня продолжила стоя: — Для каждого дворянина главное: «Есть Россия, есть государство, за которое я отвечаю!» Поэтому для дворян предательство — страшнее казни. Я прошу Вас, я требую: научитесь признавать, что дворяне — это прежде всего благородство, верность долгу, а не жестокость!

Княгиня прервала свою пылкую речь, но, видя, что Андрей собирается опять что-то возразить, добавила:

— Давайте хоть мы не будем ссориться. Все вокруг будто заражены какой-то инфлюэнцей мятежа!

Ирина Ивановна махнула рукой, присела. Андрей облегчённо вздохнул, решил ещё пошуршать газетами.

— А вот тут сообщают о втором выпуске военного займа 1916 года. На фронте подписка на заём идет успешно. Облигации будут погашены 1 октября 1926 года.

— Вы-то доживёте до этого срока. А вот мне уже не суждено, — пошутила княгиня, обрадовавшись, что назревавший конфликт всё же погас.

Андрей удивлённо посмотрел на неё:

— Вы это серьёзно? Я доживу?! Да стоит мне выйти за ворота Вашего имения — и мои дни сочтены.

— А Вы… не выходите.

Андрей увидел, что глаза Ирины Ивановны опять стали влажными, и он понял вдруг, что перед ним не княгиня, а просто очень одинокая женщина. И все её богатства только усиливают ощущение одиночества: всё можно купить. Только как и где заполучить того, кто не просто будет полуслепой женщине читать книги и газеты, кто будет не только вместе греться у камина?

Он встал, сделал несколько шагов, но не решился подойти: её боль была слишком велика, чтобы обнять её. Это всё равно как невозможно обнять ночное небо — на него можно только смотреть… И глядя на неё, отвернувшуюся куда-то в окно, он всё же сказал тихо, чуть слышно:

— Ирина Ивановна, дорогая, а кто же революцию будет делать?

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!

Закончив «Отче наш», все притихли. В звенящей тишине послышались шаги… Странные — шелестящие. Кто-то шёл, едва касаясь пола…

«Неужели здесь обитают привидения?» — предположила Ксения Александровна Мельникова.

«Какая удивительная акустика дворца: малейший шорох превращается в таинственный звук», — подумал архитектор Станислав Данилович Шабуневский, её супруг.

«Фея!» — успела обрадоваться пятилетняя Леночка, их дочь.

— Ну вот, опять ветер гуляет: окно открылось в галерее. Надо бы починить, — с лёгкой укоризной произнесла Ирина Ивановна.

Михаил Иванович Долгов, верно служивший в гомельской усадьбе Паскевичей на протяжении тридцати пяти лет, который до этого сидел, о чём-то задумавшись, встрепенулся, заспешил запереть окно и виновато произнёс:

— Простите, Ваша Светлость.

Леночка вздохнула разочарованно: «Жаль, но феи здесь не живут». С нескрываемым любопытством она рассматривала портреты на стенах. Искрился хрусталь в люстрах и бокалах, таинственно мерцали золочёные подсвечники и канделябры, ожили и засверкали позолотой и каминные часы.

Станиславу Даниловичу не раз доводилось бывать в этих покоях ранее, но при вечернем освещении всё это великолепие выглядело иначе. Стали вдруг загадочными скульптуры героев Античности, эпох Возрождения, Просвещения. Вкупе с часами они выглядели как стражники Времени. Но, освещённые тёплым пламенем многочисленных свечей, приветливо улыбались даже портреты. И Ирина Ивановна Паскевич будто оживший портрет, в чёрном бархатном платье с белыми кружевами.

И всё же не она в этот вечер была центром интереса, а «Андрей Николаевич — сын её давней знакомой из Петербурга». Именно так представила княгиня своим гостям того, с кем она общалась вот уже две недели.

Война многое поменяла, упростила общение, убрала лишнюю щепетильность. И всё же взрослые испытывали некое напряжение, причин которому было множество. Более всего — присутствие незнакомого мужчины, одетого просто, но со вкусом.

Неловкость испытывал и Андрей Николаевич — он скромно сидел за общим столом, но в стороне, и смотрел на пламя свечи.

Только малышка Леночка была беззаботна и весела — всё её радовало — и нарядная ёлка, и пирог на праздничном столе, и бронзовые ангелочки, которые вздымали к звёздам зажжённые свечи и улыбались ей.

Тиканье часов стало таким громким, что создалось ощущение, будто никого нет. Есть только всевластное Время, которое напоминает: «Как я решу — так и будет. А вы все там, внизу, у подножия. Прикоснуться к Вечности — вот и всё ваше счастье».

Княгиня поспешила снять напряжение:

— Дети мои, давайте-ка вспомним всё лучшее, что было в уходящем году, чтобы потом это повторилось в году наступающем.

Опять стали слышны шаги… Служанка появилась с шампанским в серебряном ведёрке со льдом. Ирина Ивановна, поняв, что никто не осмелится начать первым, обратилась к Леночке. Её папа, архитектор, дал ей другое имя, итальянское, созвучное голосистому колокольчику. Княгине оно не нравилось, но раз в семье её называли так, то пусть:

— Дуди, дорогая, начни ты первая. Чем ты порадовала своих родителей?

Леночка встрепенулась и с готовностью ответила:

— Я выучила с мамой стихотворения.

— Не расстраивай меня, деточка, если скажешь, что это стихи не Тютчева. Это мой любимый поэт. И не только потому, что твоя мама из рода Тютчевых.

Ксения смущённо опустила голову, на что Ирина Ивановна молвила:

— Что тут стесняться, этим гордиться надо. И нести эту поэзию людям, чтобы они были добрее. Станислав, поставьте дочку у ёлки.

Леночка замерла в нарядном белоснежном платье — обыкновенная земная девочка среди мерцающих гирлянд превратилась в невесомое сказочное существо.

Набрав для храбрости больше воздуха, девочка продекламировала:

— Да, огонь завораживает, и не зря наши предки магические ритуалы связывали с огнём, — произнесла княгиня задумчиво, сидя в уютном кресле у камина.

На дворе был вьюжный январь 1917-го. В эту пору ей не нравился гомельский дворец — царство холода и сырости. Ирине Ивановне пришёлся по душе Охотничий домик, где она любила читать в уютной комнатке с камином.

— Солнце нас согревает и дарит жизнь. А огонь — частица солнца, его посланник на Земле.

Это произнёс тихо вошедший Абрам Яковлевич Брук. В его облике не было примет того, что перед вами глазной врач. Даже издалека он производил впечатление благородного делового человека: модный пиджак с отделкой кантом, очки в золотистой оправе. Подтянутый и бодрый, он выглядел сухим и педантичным. Но когда появлялась улыбка — серьёзное, суровое выражение лица озарялось добрым светом.

Мягко ступая, он оказался возле княгини, поцеловал её сухонькую ручку — та радостно воскликнула:

— Брук, мальчик мой!

— Ирина Ивановна, дорогая, какой же я мальчик! Мне уже пятьдесят, лысый весь…

— Для меня ты останешься мальчиком, которого я тогда увидела на улице…

Княгиня не раз мысленно переносилась в тот далёкий промозглый день, когда по какому-то наитию она не прошла мимо, хотя новые заботы роились в голове.

— Была такая же мерзкая погода, как сегодня, — предалась она воспоминаниям. — Люди шли так быстро, лиц не разглядеть. Настроение было серое. Шла и думала: «Люди, люди, что вам нужно от жизни? Увы, почти всем — деньги». И вдруг запах: аромат маковой булочки…

— Это были не простые маковники. Я их не только продавал — я их пёк! Тот рецепт из старой поваренной книги.

Брук оживился. Он уже было сел, а теперь встал, зашагал по комнате, будто вернулся в тот день, когда выкрикивал: «Свежие маковники! Только из печи! Ароматные!»

— Бывая в Европе, заглядывала в модные салоны, везде искала духи с запахом огня, спрашивала. На меня смотрели как на сбежавшую из жёлтого дома.

— А зря. Я как врач многим бы рекомендовал лечение ароматами. Если бы придумали духи с запахом костра, то я бы обожал этот магический аромат, — Брук блаженно закатил глаза.

— В твоих булочках было что-то колдовское. Их аромат превратил грязную улицу, Гомель в маленький Париж.

— Маленький Париж. Таким его вижу и я, и многие другие.

— Потому что в нём много прекрасных зданий замечательного зодчего Станислава Шабуневского. Но Гомель хорош не только поэтому. Уже давно мир видела нечётко — и когда в нём появились кондитерские, где подают изумительный кофе. Ну чем не Париж!

— До сих пор удивляюсь, как это Вы в уличном продавце булочек увидели тогда нечто большее, подобрали, обогрели, отправили на обучение в Швейцарию на глазного врача! Разве можно было во мне разглядеть какие-то способности?

— Я увидела главное: ты стремился трудиться, чтобы чего-то достичь. По-настоящему талантливые люди должны иметь сильный характер. У тебя он был и есть.

— Без Вашего участия я бы не состоялся. Не перестаю удивляться, как своим слабеющим зрением смогли разглядеть…

— В уличном соре жемчужину? Не преувеличивай моих добродетелей, Абраша. Я, может, и романтичная натура, но жизнь приучила меня быть расчётливой. В городе свирепствовала трахома — ты же знаешь, это заболевание делает человека слепым. Я тебя выучила, Абрам Яковлевич, чтобы ты вернулся в Гомель и стал врачом по глазным болезням в лечебнице, устроенной мною.

В 1905 году на углу улиц Замковой и Канатной в здании «Приюта для престарелых женщин» (средства на его постройку дала княгиня Ирина Ивановна) стала размещаться глазная лечебница имени Фёдора и Ирины Паскевичей. В ней был врачом и руководил лечебницей Абрам Яковлевич Брук.

— Помнишь мудрое изречение графа Льва Николаевича Толстого: «Добро, которое ты делаешь от сердца, делаешь всегда себе»? Признаюсь, надеялась, что ты и мне поможешь: с каждым днём видела всё хуже…

От осознания, что не оправдал её надежд, у Брука защемило сердце. И доказывать, что не в нём дело, а в медицине, которая пока не знает средств от этого недуга, неуместно… Когда положение кажется безвыходным, спасением может быть просто смех:

— Я вот жду с минуты на минуту одного человека. Взгляните-ка в окно, не идёт ли он? Кого Вы там видите?

Ирина Ивановна встала, подошла к окну, посмотрела, удивлённо произнесла:

— Никого.

— Мне бы такое зрение — увидеть никого, да ещё на таком расстоянии!

Оба рассмеялись. Как же давно они так не смеялись! Их смех был сродни кислороду — они хватали воздух ртом, будто только что вынырнули из несусветной глубины и не могли надышаться. Не могли насладиться прильнувшей к их душам благости, в которой нет ни горечи прошлого, ни тревожного взгляда в будущее.

— И ты ещё говоришь, что ты не мальчишка?! Ах, проказник!

Откровения княгини, которыми ей не с кем было поделиться, засверкали, как пламя свечей:

— Стала воспринимать мир по-иному. Чувствую запах дождя до того, как упадут первые капли… Чувствую луну, особенно когда её много. Чувствую, что она управляет не только сном: помогает накапливать силы.

— А я под луной философствую. Мне кажется, лунный свет был первым лучом для Адама и Евы в познании мира.

— Луна — сводница влюблённых, союзница одиноких, — княгиня взяла подошедшего к ней гостя за руку, продолжила: — Неужели ты не понял, дорогой мой Абраша, почему я тогда остановилась на улице у мальчишки, торгующего булочками?

— Ну так сами же рассказывали — запах привлёк…

— Дурашка ты. И о тебе, и о детях-сиротах я заботилась неистово, потому что… своих не было. Увы, Бог не дал мне такого счастья.

Признание княгини было подобно нежданной грозе, которая сверкнула молнией не там, за окном, а здесь, в этой комнатке. Вспышка исчезла, остался только запах горькой гари… Брук припал к коленям княгини, зашептал молитвенно:

— Но разве Вам самой не радостно, когда под Рождество и в новогодние праздники гомельские детишки получают от княгини Ирины подарок? И потом: Вы же откликаетесь на горе вообще любого. Сколько Вами обогрето нищих и сирот, больных и слабых!

— Грешна я, Абраша, грешна, — княгиня произнесла это с таким надрывом, что Брук понял: это исповедь сердца. — Не бескорыстно это всё делаю. И престарелым, и больным, и бесприданницам помогаю из-за неустроенности своей жизни…

— Вы к чему это клоните, дорогая, хотите заявить о своём одиночестве? — Брук встал и решил вмешаться, изменить настроение исповеди. — Позвольте напомнить, княгинюшка, сколь много Вы творили для города добрых дел, занимаясь устройством всех обездоленных. Вы же вместе с супругом Вашим на всю Российскую империю прославились меценатством, благими деяниями! Заботясь о счастье других, разве мы не находим и своё собственное?

Нельзя давать право нюни распускать: человек от этого слабее становится. Хорошо понимая это, Брук продолжил, добавив интонации строгость и осуждение:

— Одиночество?! Это ещё не самое мерзкое. Самое скверное — сидеть сложа руки. Вы же бездельем никогда не отличались. Одиночество? Я вообще знаю в истории человечества только одного человека, который был одинок по-настоящему. Очень одинок. Беспросветно. Но недолго. Кстати, Вы его тоже знаете.

— Это кто же?

— Напомнить? Адам. Библейский Адам. Одиночество так допекло его, что он поставил перед Господом вопрос ребром.

Увидев, что княгиня опять улыбнулась, Брук весело произнёс:

— Ну вот, дорогая Ирина Ивановна, я не стал выписывать Вам рецепт, а просто принёс лекарство на дом. Ведь ещё две тысячи лет назад Гиппократ считал смех лечебным средством.

Княгиня посмотрела на Брука, будто впервые его увидела:

— Абраша, ты… Когда ты успел таким мудрым стать?

Брук встал, чувствуя, что на сегодня всё сказано, что пора уходить. Иначе воспоминание об этом вечере превратится в некую сумятицу из осколков рваных фраз, от которых уже ничего не останется. А надобно. Потому что они говорили сегодня не только друг с другом, но и с небесами… И уже у самой двери остановился, обернулся и вместо прощания произнёс:

— Не зная себе равного, и Бог, наверное, бесконечно одинок…

— Дай-ка мне газетёнку эту на самокрутки.

В одной из подворотен, недалеко от городской думы, скрутили козьи ножки, набили их табаком и жадно затягивали свои цигарки трое рабочих. Сизый дымок вырывался из их ноздрей и не спеша поднимался вверх, окутывая едкой горечью.

— Васёк, вот ты газетки почитываешь, скажи-доложи, чё про чё там пишут?

— Много чего, — грамотный Василий, самый молодой из них, статный, в картузе с лаковым козырьком, из-под которого торчал смоляной чуб, поспешил достать из кармана замусоленную и изрядно потрёпанную даже не газету, а её кусок.

— Да ты так сказывай, — нетерпеливый Флор ткнул его кулачищем в грудь, выпустив из себя, как паровоз, изрядную порцию дыма.

— Тут вот о том, что царица-немка — шпионка и все планы русского командования выдаёт своим немецким родственничкам. А страной правит вместо царя конокрад и распутник Гришка Распутин.

— Чё? То мы ужо слыхали, — вмешался низкорослый, а оттого и задиристый Илья в кубанке набекрень. — А ну-ка, за какое число газетёнка?

Они развернули, стали искать дату, с трудом, но нашли, захохотали.

— Эх, и я теперича узрел, еловая моя башка! — Васёк снял фраерский картуз и стукнул ладонью себя по лбу. — Ей жа больше года!

— Это уже не новости, а старости. Дай-ка сюды, на самокрутки сгодится, — Флор выхватил огрызок газеты и засунул его за отворот своей шапки-ушанки. — Ты не смущай людей энтой плесенью, грамотей стоеросовый.

— Не могёт быть, — с этими словами Василь стал ощупывать свои карманы. — Ага, вот! Не ту я газетёнку показал, — и он вытащил непонятно откуда сложенную гармошкой другую, стал ею размахивать. — Да вот же она, новёхонькая!

— Ух ты, толстенная! Читать — не перечитать! — присвистнул Егор.

— Новая? Так сказывай, чё там прописано? — толкнул Флор грамотея в бок.

Дня не проходило, чтобы Василий не читал газет. Ему неважно было, старые они или новые. Чтение приносило радость. Это ж какое чудо: закорючки складывались в слова, а слова — в новости. Флор и Егор хоть над ним и подтрунивали, но в глубине души уважали его.

— Только, чур, не смеяться! — Василь набрал побольше воздуха, но… так и не решился сказать сразу. Начал издалека: — За границей бабы, по-ихнему мамзели, вот уже лет пять как устроили себе праздник — Международный женский день называется. Ну и наши столичные барышни, феминистками их прозвали, переняли этот обычай: собираются 8 марта — ну и…

— Пошли гулять! Им только дай волю! Живо штаны на себя напялят.

— Не-а, они выступили за равноправие в юбке. Питерские бабы решили 23 февраля, а по новому-то стилю 8 марта, выйти… Нечего ухмыляться! — Василь повысил голос: — Не до гульбищ! Голодные бабы с детьми вышли на улицы хлеба требовать! И давай митинговать, крушить трамваи, громить магазины. И шли они на солдат смелее, нежели мужики! Хватались за винтовки, кричали: «Бросайте ружья!» — рассказчик вошёл в азарт и так пересказывал прочитанное, будто был там и всё видел своими глазами.

— Толпа баб? Чудно! — хмыкнул Егор.

— Голод не тётка. И не на такое баба пойдёт, коли у неё кагал детей. А кормить нечем. Терпение у народа тю-тю…

— Это ж у царя под носом! — оборвал Илью Василь. — Вы кумекайте: это ж столица!

— Тут попахивает революцией, — оглянувшись по сторонам, Флор перешёл на шёпот.

— И чё, вот такие беспорядки бабы чинили без мужиков? — хмыкнул было Егор.

— Отчего ж без мужиков! Ясен пень, к ним примкнули рабочие! А к ним интеллигенция, студенты, служащие, ремесленники, — уверенно ответил Василий.

— А где были большевики с Лениным? — не унимался Егор. — Ты ж сам сказывал, они давно настроены супротив царя.

— Слыхал, ихняя партия в подполье, — с видом знатока высказался Флор.

— Да и я слыхал, не вчера родился, хоть ещё и не женился, — огрызнулся Васёк. — Какой-никакой опыт имеется. Отец у меня хоть не из трусливых, однако ж матуля побойчее будет…

— Да кто ж не знает твою мать! Авдотье только бы штаны надеть, — заржал Илья.

— Она у нас в семье верховодит. И чё в том дурного? Женский ум — смел, остёр, да на выдумку хитёр. Вот и в Питере женщины вскипели, что котёл. Конные городовые пытались их урезонить, да куда там! Их разгоняли в одном месте, они собирались в другом!

— Оно-то так, лучше собаку раздразнить, нежели бабу разозлить.

Сказанное Егором вызвало дружный гогот, от которого цигарки замигали искрами. Потом вдруг все сразу смолкли. Каждый задумался о том, что завтра им придётся выйти на улицы с такими же требованиями: «Хлеба!», «Долой войну!». А может быть (страшно подумать!), кому-то доведётся нести лозунг: «Долой царя!».

— Вот ты, наш грамотей, скажи: на кого нам надеяться, кто хлеба даст простому народу? — задымил Егор новой самокруткой в лицо Василю.

— Всё будет, коли войны не будет, — осмелился Илья.

— Надобно равноправия всем — и рабочим, и крестьянам, и мужикам, — уклонился от ответа Василь.

— Чё? И бабам? Ты малость загнул, — захихикал Флор. — Васёк-Василёк, до девок шустрый бегунок, завяжи-ка свой пупок!

— Ну зря ты так. Василий как начнёт разговор какой, послухаешь — чисто революцьонер из Питера приехал, — вставил Илья.

— Ну, Вась, ты того… Мы и не супротив перемен-то…

— Вам что, не надоело ишачить по двенадцать часов в день, а получать с гулькин нос? Да блаженный Савва на паперти за день собирает больше нашего! Я по горло сыт житухой такой, не сегодня так завтра пойду в разбой!

— Так ежели перемены к лучшему, отчего ж нет.

— Знамо, к лучшему. Хуже ужо некуда, — Василий со злостью бросил докуренную самокрутку и пошёл в свою сторону.

Отдымили цигарки у Флора и Егора; они бросили окурки под ноги и растёрли их с такой злостью, будто табак — причина всей их неустроенности…

— Слышь, он про разбой сурьёзно, али как?

— Этот? Сурьёзно. Он-то речист, да на руку нечист…

— Голому разбой не страшен…

Смутный рокот… то вдали, то рядом… Надвигалось… Нечто чёрное, грозовое. Хотя какая гроза? Ещё зима не ушла, а весна не пришла… Зори, тёмные и смутные, не приносили облегчения. Странная кутерьма настроений: и шальной восторг, и ожидание…

И непонятная боль: взял уголёк — и любуешься: искорки сверкают загадочно. И только потом чувствуешь: обожгло. Дуешь на руку, а сам при этом думаешь: как же так, только что держал кусочек чуда, и вдруг — боль…

Город дышал слухами, наполнялся беспорядками. Они как ветер — повсюду. Пришли беспорядки, а с ними — и революция на порог.

— Вот теперича и живи как хошь! Слыхали? Нету царя! Хлеба нету! И царя нету-у-у!

Блаженный бежал по Базарной площади, исступлённо повторяя одно и то же, размахивал руками, будто силился подняться в небо, взлететь и покружиться над пожарной каланчой вместе с голубями…

Вскоре всем стало известно, что царя-таки свергли. Вечером того дня самая бойкая из городских газет — «Гомельская копейка» — напомнила, что истинная её цена куда дороже! Редактор этой газеты, Артур Миляев, слыл богатеем, был вхож к губернатору. Его газета и осмелилась опубликовать телеграмму, уже известную почти всей стране.

В предрассветный неурочный час раздались гулкие удары соборного колокола. Сначала редкие, они потом посыпались один за другим, являя не мелодию, а некое пришествие.

Им стали вторить протяжные фабричные гудки и ритмичные свистки паровозов. Казалось, на вокзал прибыло сразу много-много составов и они требовательно заявили: «Эй вы, просыпайтесь!»

А никто уже и не спал в ту ночь. Выбежавшие на улицу люди, как выброшенные на берег рыбы, судорожно открывали рты и озирались по сторонам. Незнакомые обнимались плача. Не от радости, а просто в поисках хоть какой-то опоры.

Народ бежал со всех сторон к церквям, что в центре, где священники горестно сообщали о свержении супостатами государя-императора. Запричитали старушки, за ними вслед стали всхлипывать многие женщины.

Город стряхнул остатки сна и затрубил! Люди хлынули на улицы широким потоком. Так Сож не разливается в половодье, как людские собрания в те первые весенние деньки 1917-го. Свобода была провозглашена — на лозунгах, в газетах, в речах рвущихся к власти. Но как ею пользоваться? Для кого-то это была новая игрушка. Привыкший по случаю и без случая растягивать меха своей драгоценной и ненаглядной «любовницы» — трёхрядки с алыми пуговками, вышел на площадь всем известный ухарь Антип. Глотнув чарку-другую, давай наяривать частушки:

— Господа, может, кто-то мне объяснит, что происходит?

Городская дума бурлила. Поток новостей был столь стремительным, что мало кто мог разобраться в этом месиве мусора и мутной воды.

Уже во всей империи, трещавшей по швам, не нашлось ни одной воинской части, готовой сражаться за батюшку-царя, но «верные люди» ещё оставались. Может, и не столько верные, сколько пребывающие в состоянии слепой веры в незыблемость самодержавия. Отправленную в Гомель 2 марта телеграмму о падении самодержавия стражи порядка положили под сукно. Она там переночевала.

На следующий день, 3 марта, началось заседание городской думы. Всем зачитали телеграмму, которую и принёс полицмейстер. В ней говорилось о крупных волнениях, об отречении царя. Слова «революция» в телеграмме не было. Но оно блеснуло в сознании каждого. На трибуну никто не выходил. Все выкрикивали свои мнения с мест — так бурно, что заседание думы стало похожим на базар, напомнив своим ором Базарную площадь за окнами.

— Страна больна — все заражены неверием. Кто усмирит солдат, уставших от войны?! Кто успокоит голодных рабочих?!

— Страна без хлеба, без топлива, раздетая и разутая!

— Вот что бывает, когда хозяйничает нерадивый правитель! — кто-то выкрикнул сорвавшимся от страха голосом.

— Государь ведь хороший, дивный отец и примерный семьянин, — возражения напоминали елейные проповеди пономаря. — Когда Его Величество приезжали в Гомель, видел его и скажу вам, что он очень верующий, религиозный! Ему только недостаёт понимания текущего момента.

— Третий год этому «текущему моменту»!

— Сколько смертей под пулями и от голода!

— Трёхсотлетняя монархия! Раз — и нет её!

— Господа, а вам не кажется, что все хотят просто другого монарха…

Возведённое ещё в 1880 году здание думы не раз оглашали громкие споры о благоустройстве Гомеля, соблюдении прав, организации торговли, сбора налогов и распределения этих сумм на нужды города. Но ни в каких самых горячих дебатах не говорили так открыто о царе. Слова о смене императора были произнесены сейчас в явной запальчивости. Это осознал и сам автор крамолы — втянув голову, он вжался в кресло, съёжился, стал вдруг маленьким. Тишину разрядил тот, кто оказался более смелым:

— Посмотрите правде в глаза! Престиж государя подорван!

— А царица! Она же начала ухаживать за больными и ранеными! Обмывая ноги солдатам, она утратила в наших глазах царственность!

— Вот к чему привела либеральность!

— Но без царя? Разве ж можно без императора? Страна погибнет.

— Страна гибнет уже сегодня!

Все были возбуждены, речи беспрестанно прерывались горячими возгласами.

— Согласитесь, от того, на чьей стороне стражи порядка, будет зависеть, стоит ли ожидать порядка.

— На чьей стороне будет армия — вот что главное!

— А церковь? На чьей стороне будет церковь?

И тут все обратили свои взоры к Константину Леплинскому, угрюмо сидевшему в стороне. Настоятель Полесской Никольской церкви встал и выступил столь страстно, что все поняли: святой отец более всех озабочен вестью из столицы.

— Первым революционером святой Серафим Саровский называет дьявола, поднявшего бунт против самого Бога. Все революции противны христианству. Вы можете себе представить смиренного и кроткого христианина в образе бунтовщика?

— Отчего ж нет? А Степан Разин?

— А Емеля Пугачёв? Он даже наведывался в Гомель. Али забыли?

— Значит, они были не христиане! — воскликнул священнослужитель, сорвавшись на фальцет. — Либо в этих бунтовщиков вселился дьявол, который есть духовный кормчий всех революций!

Пламенную речь Константина Леплинского трудно было погасить, хотя все понимали, что сейчас не эмоции нужны, а разумные предложения.

— Вспомните, как отзывался о революции 1905 года всероссийский пастырь батюшка Иоанн Кронштадтский, — продолжил святой отец.

— Это по благословению которого возвели Полесский храм?

— Да, на его пожертвования и на средства железнодорожников возвели храм, где и сейчас, как и в других гомельских храмах, службы проходят.

5 (18) марта 1917 года Синод распорядился в церквях Петроградской епархии «отныне не провозглашать» многие лета царствующему дому. На следующий день Синод постановил отслужить во всех церквях империи молебны с провозглашением многие лета «Богохранимой державе Российской и благоверному Временному правительству ея».

— Напомню вам слова обличения Иоанна Кронштадтского, сказанные о революции 1905 года: «Россия превратилась в сумасшедший дом!»

Выступавший в городской думе святой отец замер, стал блуждать глазами поверх голов, потом простёр руку, продолжил:

— Недалёко то время, когда… Вижу! Как есть вижу! И во снах вижу пророческих, и сейчас… Горят усадьбы помещиков, пламя пожирает вековые постройки… Крестьяне пьянствуют и веселятся на пожарищах! О, ужас! Оскверняют храмы! Летят кресты с куполов, колокола разбиваются о землю, сжигаются иконы!

— Такие бесчинства видны только в сёлах? — робко спросил дрогнувшим голосом кто-то из членов думы.

Леплинский закрыл глаза, поводил как бы на ощупь вокруг руками — только тогда, будто осязая, смог увидеть будущее, обречённо произнёс:

— Увы, братья мои, вижу… Вижу и беснование фабричной молодёжи в городе. Пьянство! Убийства! Поджоги! Воровство! Разбой! Крушение храмов! Вижу отвержение Бога! О, горько мне, горько!

Городской голова Домбровский, собравшись с духом, не так грозно и чётко, как бывало раньше, но всё же внятно завершил заседание:

— И всё ж таки я думаю: Бог будет нужен всегда. Потому что Бог — это надежда, а надежда сильнее и светлее разума. Господа! Мы обозначили вопросы, на которые не в состоянии дать ответы. Гомель — всего-то уездный город Могилёвской губернии. Следует подождать директив — вот после этого наметим меры и пути их решения. Недолго уже. Всего-то каких-нибудь несколько дней. Давайте наберёмся терпения, чтобы достойно встретить развитие событий…

— А не пора ли нам во дворец наведаться?

С заходом солнца птицы умолкали, а митинги не заканчивались — толпа разбивалась и кучковалась по подворотням. И здесь те, у кого не хватало смелости вылезти на трибуну, враз становились отважными. Особенно после чарки-другой.

— Это про какой такой дворец ты гутаришь, Гаврила?

— Ну тот, что покамест князьёв Паскевичей, а завтра будет пролетарским. Слыхал, в соседних сёлах помещиков уже турнули.

— Мал сучок, а зацепит, так потом не залижешь. Да ты, Гаврила, не серчай. Разве ж ты виноват, что братаны твои все, как один, тополя высоченные, а ты — кустик квёлый…

— Кустик, но ягодный, — хихикнул верзила Лёха.

— Потому как он ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца, — добавил огоньку в дружный хохот острый на язык Петюня.

Гаврила хотел было сорваться и скрыться от обидчиков. Да его попридержал Никита:

— Ну, хватит вам, нахальники пустоголовые. Ведь Гаврила дело стругает. Погодь, придёт час. Это нонче он из подмастерьев не вылазит, а при новой-то власти могёт из грязи — да скок в князи. Башка-то варит. Вот будет он в городской думе, попробуйте тогда попасть к нему. Низко кланяться придётся — куда только и рост ваш денется.

— Так шо, пойдём на дворец, или как, Гаврила?

— Ну отчего вдруг счас? У нас ни винтовок, ни патронов.

— Ага, а то княгиня с ружьём как выйдет да как стрельнёт!

Все сразу себе представили эту развесёлую картину — смех эхом вырвался из подворотни. Горожане, отвыкшие от шуток, проходя мимо, стали заглядывать: какая там причина для весёлости?

— Кругом — смута, неизвестно, что завтра будет, а кому-то всё нипочём, — возмутилась дама в серой шляпке с чёрной вуалью.

— Вот уж у кого-то действительно царя в голове нет, — поддержал её идущий рядом солидный господин в ратиновом пальто.

— У них царя в голове никогда и не было…

И почтенная парочка прошла мимо веселящихся попусту. И невдомёк им было, что здесь, в подворотне, обсуждается план исторического события, о котором их дети будут потом читать в учебниках.

— Вот вы зря шуткуете. С оружием надо идти, чтоб показать: мы новая власть, у нас сила. И потом. Вот двинем мы сейчас — ты, да я, да мы с тобой, — так это разбой. А вот когда общаком, так это… — Гаврила набрал воздуха в лёгкие и решился, произнёс заученное: — Экс-про-при-а-ци-я.

— Чё-чё?

— Вот говорю ж вам: быть Гавриле в думе!

— Да чего там его захватывать, энтот дворец? Старуха там с прислугой — и только!

Эта реплика придала решительности толпе рабочих и железнодорожников, солдат и крестьян, большевиков и эсеров, бундовцев и анархистов, меньшевиков и кадетов, которые были настроены заполучить усадьбу в собственность новой власти. Тем самым всем показать, кто в городе хозяин.

Плотная масса подступила ко дворцу. Из левого флигеля показался тёмный силуэт — фигура дворецкого. Недовольным скрипучим голосом, похожим на звук давно не смазанных петель, он пробурчал:

— И чего стучаться-то? Давно никто не пользуется парадным входом.

Утро сбрасывало остатки серой влажной дремоты. Сизые деревья переплетались кронами, укрывали старинную дворянскую усадьбу. Толпа перетекла к говорящему, замерла.

— И как доложить прикажете? Кто пожаловал? Что вас так много-то?

— Новая власть пришла! — с грозным видом подался вперёд Поликарп Севрук.

— А, новая власть… Княгиня ждёт вас. Проходите. Может, не все сразу: тесновато будет. Натопчете — убирай за вами потом.

— А мы все хотим зайти! — выкрикнул кто-то из дальних рядов.

Сунулись, заполонили весь нижний этаж, убедились, что действительно места для такой оравы здесь не предусмотрено. А идти дальше некуда: лестница. По ней и спускалась пожилая сухонькая женщина, опираясь на перила, — спокойно, будто просто встречала управляющего. Строгий вид, ни тени улыбки. И только когда она оказалась на одной из нижних ступенек, стало заметно, что лицо у неё спокойное, но руки… левая цепко ухватилась за перила ажурной лестницы, правая явно дрожала.

— Я ждала вас, — произнесла княгиня едва слышно. Но затем с каждым словом голос наполнялся силой, на какую только была способна эта хрупкая женщина в преклонном возрасте. — Не буду лукавить: не скажу, что рада. Но и плакать не буду. Ждала раньше. Не вчера, не месяц назад. Раньше. Это должно было случиться давно… Завтра покину дворец.

— А чего откладывать? — кто-то из пришедших решил показать свою смелость. — Ждали — значит, собрались. Так?

— А то мы Вам помочь могём, — с ехидцей добавил молодой и бойкий.

— Сегодня? — удивилась княгиня.

Она никогда не боялась трудностей. Её, да и, впрочем, всех дворян готовили к тому, что жизнь будет непростой. Она и сейчас несла это достоинство как драгоценность. С детства её приучали держать выправку. Удары судьбы надо встречать с идеальной прямой спиной, расправленными плечами и улыбкой. Осанка — это не только изящество и грация движений, это фасад души.

Княгиня никогда не чувствовала себя беззащитной. Но вот теперь, выброшенная революционным потоком на неизвестный остров, она не знала, где и в чём найти опору.

Взмолилась к Всевышнему. Не о сохранении материальных благ, а просто просила дать ей спасение… К ней пришло понимание: нет родственников, а это значит, она не будет волноваться за их судьбы. А собственное будущее на девятом десятке лет её не беспокоило.

«Помнится, Пушкин говорил, что хорошее общество может быть не только в высшем кругу, а везде, где есть люди честные и порядочные. Есть же среди них такие, как Андрей», — мысленно сказав себе это, она даже чуть улыбнулась.

— Сегодня? — переспросила княгиня. — Вы правы. Что откладывать! Соберусь… Да я уже собралась… Сейчас уйду.

— Ты это, Василий, того, не пори напраслину! Ты без году неделя в Гомеле живёшь. Ишь, приехал — и давай распоряжаться! — сказавший это Севрук посчитал нужным не устраивать здесь показное выселение.

— А ты мне рот-то не затыкай! Сколько жить в рабском страхе?!

— А тебе ведомо, сколько Ирина Ивановна сделала для города нашего? То-то и оно. А ты её взашей!

— Ишь, атаман нашёлся! — вставил словцо в защиту княгини ещё один рабочий. — Видать, среди донских казаков привык шашкой махать! А тут княгиня, добродетелей много утворившая для народу.

— Не спешите, поживите пока здесь. Видать, в Питер изволите путь держать? Знаю, у Вас там домина.

— Петербург?! Там смуты ещё больше…

— И то верно, что это мы, будто Петроград — другая держава. И там, видать, Ваш дом уже того… не Ваш.

— Да что ж мы, непонятливые, что ли. Поживите пока здесь.

— Благодарю. Надеюсь, я эту отсрочку заслужила.

— Да уж ладно, места всем хватит, — не унимался Василий.

— В любом случае я уйду, конечно… Только попросить вас хочу… Не знаю, как к вам обратиться…

— Господ теперича нету!

— Товарищи мы все, привыкайте.

— Товарищи? Так на Руси звали бродячих купцов с товаром, — княгиня произнесла это не шутя, сурово — никто и не улыбнулся.

— Как хошь зови, только водкой пои, — опять выкрикнул какой-то задира из задних рядов.

— А вы хоть трезвые явились?

— А Вы что же, сударыня, супротив? Водочку льём, водочку пьём, водочкой дышим — вот так и живём.

— Когда б не пьянство, человек вовек не знал бы рабства! Ну не мне вас учить. История не научила, а уж я и подавно. О чём попросить хочу. Христа ради, сохраните всё: картины, скульптуры, книги. Распорядитесь этим разумно. Ведь теперь эти сокровища не мои — ваши. Берегите их.

Все стали оглядываться — наконец-то увидели убранство дворца: картины в массивных золочёных рамах, вазы, канделябры… Портреты потемнели: словно хотели завесить себя сумрачной вуалью от непрошеных гостей. Бронзовая обнажённая богиня, опасаясь грубых касаний, убрала манящий блеск. Мраморный амур собирался вот-вот расправить крылья и выпорхнуть, разбив окно. Куда? Куда глаза глядят, лишь бы кто приютил беззащитного покровителя влюблённых. Жалкие стрелы за спиной — разве это оружие против угрюмых новых хозяев жизни!

Нужна ли этим голодным любовь и красота? Может, и станет нужна, когда улягутся «вихри враждебные» на улицах и в сердцах… Только когда это придёт?! Будут ли целы мраморные колонны, несущие своды величественной красоты, античные герои, мерцающие хрусталём люстры?

До сих пор видевшие позолоту только в церквях, на окладах икон, сейчас они, охваченные смятением, робко рассматривали дворцовые драгоценности, боясь поверить, что это великолепие уже принадлежит им!

«Домой растащить не позволят… Оно и правильно. Но если я как представитель новой власти буду бывать здесь… Надо Настюху привести — пусть полюбуется», — подумал Михаил Шаевич, молодой путеец, без которого ни одна забастовка железнодорожников не обходилась.

«Ну, Петро и Маша, вот за что папанька ваш боролся против царя, в тюрьмах сидел», — мысленно обращался к детям Семён Куряко, рабочий-активист с фабрики «Везувий».

«Когда иконы — это понятно: они от злых духов оберегают, от сглаза, порчи и проклятий. Примиряют, приносят мир, лад в семье. Но вот портреты — это ж не иконы. Для чего они? Нехорошо это — лики усопших каждый день перед собой видеть, ой, нехорошо».

Княгиня чуточку обрадовалась: она смогла тронуть, пробудить хотя бы смутные раздумья. В наступившей тишине тревога смерклась, пришла надежда: не так всё мрачно, как ей казалось. И она произнесла совсем с другим настроением — бодрее, увереннее:

— Все эти сокровища могут сделать вас богатыми, очень богатыми. Ежели не будете продавать налево и направо, а сами, как и ваши дети, будете пользоваться ими. Ваши души станут богатыми.

— Не переживайте, Ваше Сиятельство, всё будет в целости, обещаем.

Первый диалог последней владелицы гомельского имения княгини Ирины Ивановны с новой властью был довольно мирным…

Во дворце собравшиеся представители рабочих и солдат избрали Исполком Гомельского Совета рабочих депутатов и Исполком Гомельского Совета солдатских депутатов, куда был избран и Севрук.

В Доме Советов — а именно такое название получил в ту пору дворец — размещался и Полесский комитет партии большевиков.

И всё же ни о какой новой революции и захвате всей власти местные большевики пока не думали. Напоминавшие сходы сельской общины или рабочей артели, Советы предлагали новый мир, в котором будет царство труда, братства и справедливости.

И царя уже не стало, а народ грезил о царстве как о несбывшейся мечте.

— Ну вот скажите мне, Станислав, Вы же в составе новой местной власти — Вы понимаете, что происходит?

Ирина Ивановна, пользуясь тем, что Советы практически её не беспокоили, продолжала ютиться во дворце, занимая со служанкой пару комнат во флигеле. Шабуневский наведывался к ней, словом и продуктами поддерживая ту, которая была в своё время его всемогущей покровительницей.

— Ну вот, шёл к богине мира и спокойствия, а попал к богине раздора, — попробовал пошутить Станислав Данилович, напомнив Ирине Ивановне, что её имя произошло от имени древнегреческой богини Эйрены, что означает «богиня мира».

— Не до шуток. Дворец перестал быть обителью спокойствия. Бесконечные собрания, где только спорят, но ничего не решают. Не пойму.

— И зачем Вам это знать? Чем меньше знаете, тем крепче спите.

— Для меня разобраться в том, что происходит, — это и есть спокойствие. Знанием побеждается страх.

— Да никто Вам и не объяснит: никому неведом смысл происходящего.

Шабуневский еле сдерживал раздражение. Княгиня почувствовала это, спохватилась: она тоже потеряла всё, но она-то доживает свой век, а у него — жена, ребёнок. Как они смогут устроиться в этой новой неизвестной жизни, когда он перестанет быть владельцем хоть и маленького, но заводика? Ирина Ивановна подошла к нему, мягко обняла за плечи.

— Изменения слишком велики, чтобы их понять и принять, — продолжил Станислав Данилович. — Временное правительство издало много декретов: об отмене смертной казни, об амнистии всех политических осуждённых и уголовников.

— Я так понимаю, что волны преступности в стране не избежать?

— Верно понимаете. И какие я могу сделать пояснения?

— Молодец, Станислав, — княгиня с особой теплотой обратилась к давнему другу, желая выразить искреннее уважение. — В это смутное время ты не падаешь духом.

— Да нет у меня никаких сил, дорогая Ирина Ивановна.

Дрогнувший голос выдал, что Станислав Данилович был тронут, что к нему обратились на «ты», как к близкому и родному. И он действительно чувствовал себя на пределе возможностей. Подумав, продолжил откровения:

— Я спасаюсь в церкви — выкраиваю минутку, захожу в собор Петра и Павла либо в Троицкую церковь, молюсь.

— Да и я не ушла отсюда, чтобы каждый день бывать в домовой церкви, что в правом крыле дворца, и много времени там провожу.

— Помогает?

— Не очень.

— Вот и мне не очень. К тому же я молод, так много ещё хотелось бы совершить. Вы у меня спрашиваете, что дальше? Да я боюсь думать об этом… Но я же не могу к Вам приходить только с плохими вестями. Вот тут пропечатано, — Шабуневский помахал газетой, которую достал из внутреннего кармана пальто, — Временное правительство Керенского издало Постановление об отмене ограничений: вероисповедных и национальных!

— Что ж, хорошая весть. Начал за упокой, а теперь — о здравии.

— Ирина Ивановна, дорогая, этим же постановлением объявлена свобода в выборе занятий всякими ремёслами и торговлею, свобода поступлений на службу и в учебные заведения, участия в выборах. Да! Женщины уравниваются в правах с мужчинами!

— Удивительнейшая весть! Не будучи равной в правах с мужчинами, женщина не может чувствовать себя счастливой. Уверена, причина всех разногласий, войн и революций в том, что мало семей, где люди счастливы.

Станислав Данилович понял, что сейчас сказанное княгиней относится к её отношениям с Фёдором Ивановичем. Княгиня догадалась, что Шабуневский мог это предположить.

— Станислав, ты подумал, что в своём замужестве я была несчастна? Нет, счастлива. По-своему. Помогая людям, не иногда, а каждый день я была счастлива…

— Понимаю. А сегодня…

— Да, меня страшит, что бездействую, — с горьким сожалением произнесла княгиня.

— Вы бездействуете вынужденно, а Временное правительство не спеша, будто в полусне, готовит остро необходимые именно сейчас реформы! Советы, которые пользуются поддержкой рабочих и солдат, не имеют официальных функций!

— А ты кому больше доверяешь, Станислав?

— Если бы я мог ответить на этот вопрос! Советы — реальная, но совершенно неорганизованная сила толпы. Они не в состоянии управлять государством.

— Власть без силы и сила без власти… Примирение невозможно… И победит, конечно, стихия, — задумчиво произнесла княгиня.

— Но у нас в Гомеле — всё же примирение. Представляете, ещё 27 марта на специальном заседании городской думы представители Гомельского Совета были включены в её состав!

— Забавно! И теперь все «господа» стали «товарищами»? — улыбнулась княгиня, вспомнив, как её «учили» перейти на новый вид обращения.

— Даже бывший уездный предводитель дворянства Стош стал «товарищем»: он избран председателем Комитета общественного спасения, — смеясь, ответил Шабуневский.

— Хотела бы я на него посмотреть, как он реагирует на обращение «товарищ»…

— Не сомневайтесь, преспокойненько. При этих-то коллизиях и водоворотах не только удержаться на плаву, но и стать одним из парусов на корабле — это ли не подарок фортуны?

— Вот куда только плывёт этот корабль?…

— Ну что, Ирина Ивановна, зайти за Вами на первомайскую маёвку?

Бывший управляющий имением Михаил Семёнович, лукаво улыбаясь, заглянул проведать княгиню. Они попили чаю с принесённым им малиновым вареньем из старых запасов, потолковали о новом житье-бытье. Ирина Ивановна сетовала, что во дворце стало шумно: редкий день без собраний, крики ораторов оглашают пространство так, что…

— Мне порою кажется, что они все сплошь соловьи-разбойники.

— Что, потихоньку воруют?

— Да нет, кричат сильно. А воровства… пока не замечала. Особо я и не хожу по дворцу — изредка. А душа болит: ценности большие кругом, как сохранить, будут ли они завтра целы?

— Ваше Сиятельство, а что тут поделаешь? Не у одной у Вас экспроприировали. Не берите близко к сердцу — махните крылом, как мне говаривала покойная матушка, царствие ей небесное.

Бочковский собрался было уходить, да спохватился:

— Есть же повод грусть-тоску развеять: на маёвку сходить.

Ирина Ивановна всплеснула руками в ответ на неожиданное предложение:

— Это куда же — на Мельников луг, где и раньше проходили маёвки?

— Ваше Сиятельство, когда это было-то! Давненько я туда наведывался, приглядывал, чтоб беспорядок не учинили. Ну веселились, чай варили, выпивали, закусывали. Говорили о празднике Первомая, «Дубинушку» пели и другие песни… В этом году совсем не там маёвка будет, изволите-с… возле Вашего дворца. От Соборной площади начнётся, а там уж… Кто знает, куда вздумает народ пойти, когда всё дозволено.

— Вот оно как всё обернулось… А ведь, милейший, Первомай придумали вовсе не большевики, — княгиня в силу своей начитанности легко проявила осведомлённость. — У праздника этого многовековая история. Ещё три тысячи лет назад римляне поклонялись Майесте — богине земли и плодородия. Именно в её честь последний месяц весны был назван маем, а в его первый день устраивались торжества, чтобы год выдался урожайным.

— А в этом году он будет всё-таки не 1 мая. С датой неувязка. Из-за разницы календарных стилей Европы и России решено Первомай провести почти на две недели раньше, в один день с рабочими всего мира — 18 апреля. Однако поскольку дата выпала на вторник, власти разрешили пролетариату отметить праздник в рабочий день, но отработать его в воскресенье — 16 апреля, отчисляя зарплату за этот день в помощь солдатам-фронтовикам.

— И это что же Вы мне предлагаете — пойти на площадь с каким-нибудь лозунгом? Ну ходить-то я ещё могу, только… вы мне напишите лозунг, а?

Михаил Семёнович не понял, что княгиня шутит, переспросил:

— Отчего ж нет. Какой изволите-с?

— А что сейчас пишут на митингах? — продолжала шутить княгиня.

— Нутам: «Долой войну!», «Хлеба!».

— А напишите-ка мне: «Неба и звёзд!». Ни неба чистого я что-то уже не вижу, ни звёзд. Всё как-то темно.

— Всё шутить изволите-с. Ваше Сиятельство, так за Вами зайти, или…

— С толпой точно не пойду: затопчут. И будет не «Кровавое воскресенье», а «Кровавый вторник». Но постоять в сторонке — можно: ведь это рядом, говорите. И всё равно только с Вами, милейший.

Ирина Ивановна сквозь пенсне и через решётки дворцового парка с интересом разглядывала огромную массу народа на Базарной площади. Михаил Семёнович соорудил из досок возвышение, чтобы княгиня смогла лучше видеть собравшихся. Тут и рабочие в чёрных картузах и кепках, и крестьяне с окладистыми бородами, и беспогонные фронтовики в худых шинелях, и бывшие царские офицеры, и казаки в папахах, и старушки в шалях, и мужчины в дорогих пальто и буржуйских котелках, и любопытные мальчишки-гимназисты…

— На удивление разнородная публика.

— Так весь Гомель, почитай, здесь, — пояснил княгине стоящий рядом Бочковский.

Городская управа установила трибуну. Вокруг маячили лозунги. Михаил Семёнович повторял княгине то, что видел:

— Огромный транспарант с белой надписью: «Земля и Воля». Ещё призывы: «Да здравствует социализм!», «Пролетарии всех стран соединяйтесь!», «Мир хижинам — война дворцам!», «Да здравствует Интернационал!». Это явно социал-демократы. У большевиков всё конкретно: «Долой империалистическую войну!», «Долой министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!». Вижу ещё красные знамёна с воззваниями: «Помещики — в окопы!», «Война до победы над буржуазией!». И повсюду разного размера лозунги: «Хлеба!», «Нет войне!». Глазам своим не верю: рядом с красными знамёнами церковные хоругви, — удивлённо воскликнул бывший управляющий имением.

— А что тут удивительного. «Русский народ обвенчался со свободой», — пояснила княгиня, вспомнив публикации в газетах.

— Явно не Ваше суждение, Ваше Сиятельство.

— Конечно, не моё. Так пролетарский писатель Максим Горький сказал.

С трибуны начали выступать ораторы разных партий — каждый со своей программой-лозунгом.

— Да здравствует Первое мая! Первый праздник рабочих!

— Буржуи только и делают, что боятся: то немцев, то Ленина, то анархии. А бояться нечего! Мы не боимся упасть, потому как падать некуда!

— Монархия пала, но мировая война продолжается, грязная и ненавистная! Надо судить Временное правительство за продолжение войны!

— Кого будем поддерживать? Временное правительство? Хватит! Наелись обещаний! Давайте поддержим Совет рабочих и солдатских депутатов!

Священник с трибуны призывал к исполнению христианских заветов «свободы, равенства и братства».

Как хоругвь, на бордовом полотнище с бахромой высился над толпой и такой лозунг маёвки: «Отречёмся от старого мира!». Это были первые строчки русской «Марсельезы». После отречения Николая II страна отреклась и от старого гимна. Вместо него рабочие стали исполнять знаменитую песню французских революционеров, пришедшую в Россию ещё в конце XVIII века. Тогда её исполняли на французском языке лишь образованные декабристы и революционное студенчество.

Под названием «Рабочая Марсельеза», или «Новая песня», во время революции 1905-го её распевали на всех столичных улицах и площадях.

Вот и сейчас взволнованный молодой голос начал и его тут же поддержали — нестройно, но единодушно запели:

— Не иначе как сговорились. Проходите, каждому рада, а уж сегодня так вдвойне. Сейчас чайком угощу.

— Да не до чаю нам.

— Что, про маёвку хотите рассказать?

Не сговариваясь, пришли к Ирине Ивановне одновременно Михаил Семёнович и Станислав Данилович — и, перебивая друг друга, один чуть сдержаннее, другой более восторженно, рассказывали, а княгиня слушала, оторопев.

— Такого я не видывал! Весь город на улицах! Представляете, от мала до велика! Румянцевская на всём протяжении была запружена людьми. Хотелось слиться с людским потоком, пережить чувство радости, как и весь народ! Толпа дышала полной грудью, надеждой на светлое будущее! — сиял Шабуневский.

— Все двинулись к Крестьянскому кладбищу, что на Румянцевской, — рассказ Бочковского был сдержан и рассудителен. — Этот Первомай войдёт в историю: останки казнённых в декабре 1916 года бунтовщиков на пересыльном пункте торжественно перезахоронили на Крестьянском кладбище[2]. Тело Георгия Римского-Корсакова мать и сестра увезли в Мценск.

Услышав эту новость, княгиня встала, мужчины — тоже, Ирина Ивановна произнесла:

— Упокой, Господи, души тех, кто пожертвовал собой…

Все перекрестились, Ирина Ивановна села. Шабуневский попытался продолжить:

— Не забыть мне симфонию из нестройных звуков «Марсельезы»…

— Не огорчай меня, Станислав, — прервала его княгиня, — ты раньше восклицал, когда речь шла либо об архитектуре, либо о любви. Я покажусь ворчливой и консервативной, но, увы, годы берут своё. И всё же вспоминается Фёдор Михайлович Достоевский: «Революция, кроме конца любви, ни к чему не приводила».

Реплика княгини изменила настроение гостей — они переглянулись, опустили головы. «А ведь я погасила чьи-то надежды своими беспросветными сомнениями», — стала укорять себя Ирина Ивановна.

Помогая в госпитале медсёстрам, она в беседах с ранеными старалась привносить в их молодые сердца искру просветлённого духа. Как же трудно возродить в себе радость, когда много поводов для печали.

«О какой такой печали речь?! — обратилась к себе княгиня, как грозный судия. — Ну да, человечество стоит на пороге нового мира. Рушатся старые устои. Исчезают отжившие понятия». И княгиня поспешила нарушить затянувшееся неловкое молчание:

— Простите, я сегодня не в духе. Почему-то вспомнился Мариинский театр в Петербурге. Спектакль окончился, а мы сидим, не спешим встать. И вдруг слышим со сцены: «Представление окончилось. Пора надевать шубы и возвращаться домой». Мы вот в такой же ситуации, когда публика встала, оглянулась. Только ни шуб, ни домов не оказалось.

— Шутить изволите-с, Ирина Ивановна? — спросил Михаил Семёнович.

— Полагаете, шучу? Пусть так, если смогла вернуть вам хотя бы улыбку. Замечу лишь: в каждой шутке — только доля шутки.

— А вот гляньте-ка, Ирина Ивановна, что за вещичку приятель из Москвы привёз, а я у него приобрёл. Их много артелями было отчеканено.

Шабуневский достал железный жетон. На аверсе — сидящая женщина в античных одеждах держит в правой руке знамя с надписью: «Да здравствует демократическая Республика!». Левой рукой дама опирается на щит с призывом: «Свободная Россия». Слева — кузнец, молотом разбивающий цепи. Справа — изображения обелиска, якоря, креста и пылающего сердца. На реверсе — на фоне оливковой, сосновой и дубовой ветвей дата «1917».

— Такие жетоны в Москве и в Петрограде пользуются большим успехом, — пояснил Станислав Данилович.

— Это вам не медальки в честь трёхсотлетия Романовых, — с ехидным смешком заметил Михаил Семёнович.

— Отличительный знак для всех социал-демократов. И других документов не надобно. Идёшь на митинг, показал — значит, «свой». Пропускают, как родственника.

— А митингов сейчас — каждый день по пять штук. Наш народ любит собраться и думу думать, — вставила реплику Ирина Ивановна.

— А знаете, княгиня, вскоре митингов не особо много будет: май на дворе: посевная в разгаре, все, кто не на фронте, на сельхозработах будут заняты, сенокос скоро, — рассудительно проговорил бывший управляющий имением. — Никто не хочет голодать: ни крестьяне, ни рабочие, ни бывшие господа, ни чиновники.

— Я стала очевидцем странного явленья, — княгиня произнесла это раздражённо: она не справлялась со своим волнением, бессонными раздумьями. — Еду на тройке по дороге в Петербург. Вы меня уговаривали отправиться на поезде, но я почему-то заупрямилась. И вот я еду по безлюдной дороге на тройке. Через тёмный лес. Вдруг лошади встали на дыбы. Показался поезд, он тихо шёл сквозь деревья. В вагонах свет, у окон — пассажиры, лица их различимы. Возничий мой перекрестился: «Нечистая сила!» Железной дороги не было поблизости и в помине. А я смотрю на пассажиров поезда, узнала многих: это были император с супругой, всё его семейство, министры, другие высшие сановники… Думаю: «Этот поезд увозит старую Россию. Навсегда». И захотела этот поезд остановить. Не смогла. И поняла, что не нужно даже и пытаться… Проснулась…

Настойчивый стук в дверь. Княгиня недоуменно пожала плечами. Но в следующий миг двери распахнулись — и в комнату стремительно вошли… Судя по кожаным курткам и суровым лицам — не представители городской думы:

— Гомельский Совет рабочих и солдатских депутатов постановил окончательно реквизировать для своих нужд замок княгини Паскевич Ирины Ивановны, а имущество и ценности взять под свою опеку…

— Свежие газеты! 3 июля в Петрограде Временное правительство расстреляло мирную демонстрацию! — выкрикивали мальчишки, торгующие газетами.

Город заполыхал в стихийных митингах протеста. По требованию рабочих железнодорожных мастерских состоялось заседание Гомельского горсовета.

— Что за зверская расправа над мирными гражданами?!

— Это так ведёт себя Временное правительство?! Власти стали убийцами!

— Свергли царя-супостата, так теперь на троне целая свора!

— Хрен редьки не слаще, но длиннее…

Тёмная толпа захлёбывалась хриплым хохотом, сотрясающим стены. Электрические лампочки с трудом пробивались сквозь туман густого, спёртого воздуха.

— Не по горло — по макушку сыты обещанками-цацанками Временного правительства!

— Лживые брехуны!

— Кто будет наводить порядок в стране?

Когда вышла на трибуну женщина, собрались её прогнать свистом и улюлюканьем.

— Ты куда залезла, мамзель? Тут революция!

— А не ресторан «Савой»!

Казалось, хохот и издёвки никому не перекричать. Но женщина упорно ждала, затем вдруг вскинула руку, растопырив пальцы. И толпа, гудевшая от смеха, смолкла.

— Я не раз имела дело с жандармами, сидела по тюрьмам. С младых лет искала дело во благо люда простого. Хотела стать доктором, чтобы служить народу. Четыре года училась в Петербурге медицине, думала, буду работать среди крестьян в земской больнице. Работа врача показалась мне ничтожной в сравнении с революцией. Поставила цель — добиться свержения самодержавия, политических свобод. Отдала свою молодость революции, готова отдать ей и свою жизнь. Отступить назад — для меня всё равно, что заживо похоронить себя. Не позволю! Ни себе, ни вам. Не позволю.

Последние слова она произнесла тихо, а потом в полной тишине сошла с трибуны. И эта упрямая женщина придала столько решимости тем, кто до этого просто бурлил, поднимая пену эмоций, что каждый солдат крепче сжал оружие, а тот, у кого его не было, ощутил его в своих крепких руках.

Однако эсеровско-меньшевистское большинство горсовета приняло другую резолюцию, которая полностью одобрила действия властей.

Надо сказать, молодёжь из староверческих семей двинулась в революцию и боролась с ненавистной царской властью с той же страстностью, что и протопоп Аввакум несколько столетий назад. Большевики принялись обращать старообрядцев в свою веру. Их методы оказались более эффективные. Вот где пригодился выработанный староверами крепкий общинный уклад и аскетизм. Коллективистские отношения совпали с целями большевиков.

Слово «большевик» очень нравилось старообрядцам. В их укладе была должность-положение «большак», который решал важные общинные вопросы. Красный цвет знамени совпал с Красной Пасхой, и они вполне серьёзно писали на революционных плакатах: «Коммунистическая Пасха».

Временное правительство постановлением «О свободе совести» сняло все ограничения с деятельности религиозных объединений, что вызвало восторг у старообрядцев. Февральская революция завершила дело, начатое в 1905 году: старообрядцы получили всю полноту власти. Такие яркие их представители, как Н. Д. Авксентьев, А. И. Гучков, А. И. Коновалов, С. Н. Третьяков заправляли во Временном правительстве.

Выходцы из старообрядческой Ветки братья Малеевы стали известными эсеровскими боевиками. Да, старший брат, Александр, ещё в 1906 году был расстрелян, а младшего, Ивана Малеева, в 1917-м уже избрали депутатом Учредительного собрания!

— Военные заговорщики во главе с предателем генералом Корниловым, опираясь на слепоту и несознательность некоторых дивизий, движутся к сердцу революции — Петрограду!

28 августа в парке князей Паскевичей бурлил митинг. Была принята большевистская резолюция, призывающая к борьбе с корниловским мятежом.

Выкрикивал лозунги большевиков и парнишка в явно отцовском пиджаке — да так азартно, будто это он сам их и придумал. Кругом взрослые, переполненные возмущением, а этот вихрастый просто горел, одержимый порывом доказать, убедить, повести за собой.

— Ты чё на того пацана пялишься? — спросила глазастая Танька, которая успевала всё и всех замечать вокруг и около.

— Да как его не увидеть, он же тут самый яркий, — ответила её подруга Мария.

— Он же из простых, из рабочих, не иначе как из семьи железнодорожника. И отец, видать, на фронте, — вмешалась проныра Нюрка. — Ты бы лучше на сыночка хозяина спиртзавода пялилась, на Злотникова, — показала на стоящего поодаль разодетого барчука Нинка.

— Да этого бундовца теперь весь Гомель знает, он на каком-то митинге ляпнул: «Защитим революцию горячей пролетарской кровью, доведём войну до победы! Нам не надо крови буржуазии — она слишком жирная!»

Мария думала, что этими словами она остудит интерес подружек к толстощёкому парню.

— Ну ляпнул, ну смешно. Так чё?

— Он из богатеньких: им всё позволено и говорить, и делать.

Девчонки захохотали, Мария гордо отошла от них подальше. Но поближе к скромно одетому и вместе с тем такому обаятельному парнишке.

Отец её погиб на фронте ещё в начале войны, жили они с матерью в пристроечке, которую разрешил прилепить сзади дома брат её отца дядя Егор. Имея деляночку в огороде, с голоду не помирали. С малых лет она воспитывалась матерью, швеёй одной из мастерских, каких в Гомеле много. Зная цену своему труду и стараниям матери, терпеть не могла лентяев и белоручек. Как-то спросила:

— Мам, вот мы молимся Богородице, Николаю Чудотворцу, Пантелеймону Целителю, многим… А почему нет иконы святого, который благоволил бы труженикам?

— Почему ты думаешь, что такого покровителя нужно выделять особо? — ответила Вера Петровна дочери. — Сам Бог и все святые — покровители добра. А какое добро в руки с неба падает, а? Надо потрудиться, чтобы его получить…

На митинге продолжали выступать большевики.

— Рабочие Гомеля, пролетарии, к оружию! Надо сформировать отряды Красной гвардии и направить навстречу идущим на Петроград войскам генерала-изменника!

— Да здравствует рабочая Красная гвардия!

— Разгромим мятеж!

И вот Мария оказалась рядом с пареньком и вместе с ним кричала: «Долой!», «Разгромим!», «К оружию!».

Конечно, он обратил на неё внимание… Да, они познакомились и скандировали призывы уже вместе…

Но потом события развернулись столь тревожные, что она и не рада была, что выкрикивала эти опасные лозунги.

Требования решительных мер по пресечению контрреволюции обернулись тем, что на митинге и после него записывали рабочих в красногвардейские отряды. И её Митя-Митенька-Митяй, сразу ставший для неё светом, без которого она уже не представляла себе жизни, конечно, оказался в числе тех, кто первым потянулся к оружию. Услышанное «Мал ещё!» не охладило его пыл.

Из одних только железнодорожных мастерских в Красную гвардию записалось более трёхсот человек. На вооружении у них были винтовки, наганы и даже четыре пулемёта. Уже через пару часов пикет красногвардейцев задержал несколько автомобилей с английскими и французскими офицерами, рванувшими из Киева на Могилёв, в штаб Корнилова.

«Не человек — стихия», — так называли Лавра Корнилова, который остаётся одной из самых загадочных фигур русской истории. Назначение генерала Корнилова командующим войск в Петрограде было утверждено ещё Николаем II. Он присягал императору, но в марте 1917-го он объявил императрице об «аресте».

Назначенный новым Верховным главнокомандующим русской армией, через посредников Корнилов вёл переговоры с главой Временного правительства Керенским о передаче ему всей полноты власти. Тот, желая выиграть время, дал согласие. 25 августа Корнилов двинул войска с фронта на Петроград, намереваясь распустить Советы, обезоружить столичный гарнизон и не подчиняющиеся власти рабочие отряды.

Смелый генерал был примером отваги в боях, но не ведал о том, что язык дан политическому деятелю для того, чтобы скрывать свои мысли. Доверившись политикам, Корнилов получил удар в спину.

27 августа Керенский представил выступление Корнилова как попытку возвращения монархии, сместил его с поста главнокомандующего и, объявив изменником, обратился к большевикам за поддержкой.

Последние дни и ночи лета 1917-го в штабе Лавра Корнилова в Могилёве были особенно горячими. Генерал решил использовать Гомельский железнодорожный узел для переброски своих войск с Юго-Западного фронта на Москву и Петроград. Но гомельчане активно поднялись на борьбу с корниловщиной. За несколько дней на участке Гомель — Жлобин задержали и разоружили двадцать пять эшелонов корниловских войск, в самом Гомеле арестовали более ста офицеров-корниловцев. Силами революционных масс мятеж был ликвидирован…

Неоднозначность бунта Корнилова до сих пор отмечается историками. Но именно после его выступления большевики получили возможность действовать, вооружать Красную гвардию — пошёл процесс большевизации Советов.

— Долой войну!

Огромная вооружённая толпа фронтовиков с пересыльного пункта окружила дворец. Многие солдаты ворвались внутрь, где шло заседание Совета. Гомельский дворец содрогался от гула.

— Вот вы власть, вам жить всласть. А нам как? Как детишек одевать, обувать? Сукно стоило два рубля, а сейчас сорок! Ботинки в десять раз подорожали!

— При царе хлеба мало было, а сейчас ещё меней! Дают по четвертинке фунта!

— Где неразбериха, там не хлеб, а фунт лиха!

— Ваше место не здесь, а на фронте!

Это крикнул председатель президиума Совета и начальник милиции по совместительству меньшевик Поликарп Севрук. Крикнул что есть мочи. На миг показалось, что заткнул рты смелым ораторам. Но в наступившей тишине, прячась за спины фронтовиков, кто-то пробурчал довольно громко:

— Ишь, какой храбрый. Команды давать и я могу! Сам-то давно на фронте был?

— Не похоже, что он гнил в окопах, травился газами. Ишь, какую ряху нажрал!

— Вот мы сейчас от тебя, как от свиньи, шмат сала и отрежем!

Солдаты угрожающе ринулись к Севруку, стащили с трибуны и отвесили тумаков.

Та же участь постигла и Петра Лыкова, заявившего: «Вот я предлагаю свою партию…»

Михаила Васильева, мастера покрасоваться, стащили с трибуны раньше — и он уже ожидал Лыкова в том месте, где договорились.

Для них вся эта политическая перепалка являлась поводом затесаться в ряды новой власти, чтобы воплотить корыстные замыслы.

Благодаря тому, что у Васильева никогда «не было царя в голове», он пролез в Советы. Во время ежедневных заседаний частенько вылезал на трибуну со всякими заявлениями, придумать которые ему было «плёвое дело». Если другие, что-то предлагая, задумывались, как это выполнить, то он даже не включал соображал ку: «Зачем? Я родился не для того, чтоб революции делать. Вот стибрить, слямзить то, что плохо лежит, это — всегда готов».

Прослыл смекалистым, но бесшабашным. И этот спектакль с трибуны он разыграл, чтобы потом пошнырять по дворцовым лабиринтам. Много дней потратил, чтобы разыскать, в какой части дворца должен быть вход в подземелье.

Может, и не нашёл бы, пока не встретился со старым садовником. Будучи уже не у дел, тот приютился в парке в каком-то низеньком кирпичном здании, доживая свой век. Старику было в радость что-то рассказать о том, как когда-то процветал княжеский парк. Будучи сыном дворецкого, который вёл хозяйство ещё при первом Паскевиче (так называл он Ивана Фёдоровича), садовник поведал и том, что башню возводил… фамилию не припомнил, а имя его Адам, родом из Польши.

— Этот архитектор долго тут жил, «романтическая натура» — сказывали о нём. Паскевичи приказали у трёхъярусной башни надстроить один ярус и сделать ещё один подземный. Только оказалось, что под дворцом был уже ход, он уходил под речку.

— Это что же, для забавы, для увеселения? — присвистнув, спросил старожила Васильев.

— Да нет, мил человек. Гомельские крепостные крестьяне своих владельцев Паскевичей не очень жаловали, не раз восставали. Так вот в случае крестьянского бунта господа могли бы из дворца «вынырнуть» на другом берегу Сожа…

Споры в зале не затихали. Воспользовавшись этим, Васильев и Лыков поспешили миновать галерею, обставленную беломраморными скульптурами. Мишка старался прошмыгнуть с деловым видом, не привлекая внимания редких встречных. Петро был здесь не впервой, но проскочить торопливо не захотел: невольно устремлял взгляд на скульптуры. Стыдливо видя наготу, женскую и мужскую, он удивлялся, как же это можно — выставлять напоказ то, что пристойно только в бане, да и то… «Отродясь не слыхал, чтоб мужики с бабами мылись вместе. Господа! Они себе что угодно могут позволить».

— Чё пялишься? Не прочь позабавиться с такой красоткой? — поймав вожделенный взгляд Петюни, хмыкнул Мишка. — Не по зубам нам этот фрукт: богини заморские.

«А Михай всё про то, как бы эту ценность вынести да продать», — подумал Петька. Он знал, что его напарник пускал слюнки, глядя на окружающее богатство. Да и у Петюни чесались руки прихватить какого-нибудь бронзового амурчика. Только кому его потом сбыть? Да и Михай, показав увесистый кулак, строго предупредил: «Ты на это не замахивайся. Мелкая рыбёшка. Тьфу! Поймаешь пескаря — загремишь в каталажку, а крупный улов, щука да сом, уйдёт другим».

Но когда Петьке доводилось прохаживаться по дворцовым покоям, сердце его не раз ёкало. Искоса, как бы мельком, он нет-нет да и поглядывал на сияющую наготу, испытывая непривычное замирание сердца. Как же эти картины отличались от лубочных скабрёзных рисунков, которые продавались из-под полы на ярмарках!

Вспомнилось, как он сладострастно подглядывал за купающимися летним вечерком в реке крестьянскими бабами и девками. Сравнивал. «Не, на картинах совсем иное… Только вот для чего? Ведь вроде главное не то, что намалёвано, а как… Красиво!» И его осенило: «Для красоты!»

Его радовало, что он смог понять что-то столь сокровенное, что не каждому дано. «И красота не может быть непристойной!» — добавил он с удовольствием к своим размышлениям. И его уже не тянуло подсоблять Михею в воровстве красоты. И всё же он пошёл, боясь, что его отказ будет воспринят как трусость…

Не спеша, без подозрительной суеты, они проскользнули к четырёхъярусной башне. Именно там, по словам старца, с которым гутарил Мишка, и находились подземные этажи. В первый из них вела неприметная с виду дверка в закоулке. Когда-то она закрывалась на ключ, ключ был утерян, замок менять не стали: подвального вида комнату использовали для старой мебели, которая обветшала от времени, а выбросить её руки не поднимались.

Васильев уже побывал здесь ранее, продолжая поиски скрытого, более низкого подземелья. Среди книжных шкафов с разбитыми стёклами высился прислонённый к стене резной шкаф из тёмного дерева. «И чего такая красота стоит без дела? Безо всякой замочной скважины и дверной ручки, — пораскинул мозгами тогда Васильев. — Не иначе, что-то прикрывает».

Заподозрив, что громадный шкаф здесь неспроста, Мишка попытался его сдвинуть — не тут-то было: шкаф даже не шелохнулся. Поняв, что один не справится, тогда он и посвятил в свои планы Петьку. Пришлось.

— Слышь, Петруха, ты так и будешь рыскать всю жизнь в поисках подножного корма, как козёл однорогий? Или у станка ишачить? Не хошь сорвать жирный куш?

Увидев, как мышиные глазки Петра стали огромными, Михей продолжил, смакуя каждое словцо, — ведь он дарил этому шелудивому коту дорогущую тайну:

— Под дворцом — тайники. Они не могут там не быть. Потому как не бывает барских хоромов без подземных ходов, без кладов, — уверял он его и себя. — Богатства там, как пить дать. Упрятаны последней хозяйкой имения. Или другими. Тут барствовали многие.

Как стало известно от деда-всеведа о двух подземных этажах, он вообще светился, как блаженный Ефимка на паперти при виде петушка на палочке…

Вдвоём они, напрягаясь изо всех сил, попытались сдвинуть шкаф с места. Будто каменная глыба, скала!

— Михей, чёй-то тут не то. Он как приклеен к стене. Не заколдован ли часом? А что, я слыхал…

— От бабки Лукерьи, что в «Монастырьке»? Про нечистую силу? Она мастерица сказки сказывать.

Мишка хоть и хорохорился, однако и сам усомнился в своём неверии во всякие колдовские чары, когда перед ним оказалась такая махина неприступная. «Ишь, посматривает вензелями своими нагло, будто и впрямь страж какой», — думал он, глядя на затейливую резьбу шкафа.

Стал осматривать чудище со всех сторон… Аж присвистнул:

— Глянь-ка, Петро, чёй-то он широкий, а только что ж в него поместится, нежели он плоский какой-то?

— Мать честная, он и впрямь как большая книжка.

— И эта книжка должна открываться, — задумчиво прошептал Мишка.

Разглядывая шкаф, он щупал его, как шкатулку. Доводилось ему видеть такую на ярмарке: что-то там нажмёшь — она открывалась и играла музыка. Диковинка! Он стал нажимать на все выступы резьбы шкафа…

— Ты чё ищешь-то? — пытался понять его действия Петро.

— Стихни, сорока-белобока, не трещи попусту.

Шкаф был огромен. Но тут его палец соскользнул с выступа, на который он только что нажимал, попал во впадину, продолжив своё нажимательное движение… Раздался щелчок… Затем — скрип открываемой дверцы… Внутри шкафа оказалось пусто… Точнее, внутри была… Вот она, тайная дверца! Массивная, окованная железом, с суровым, проржавевшим замком.

— Видать, давно не открывали, — обрадованно просипел Мишка.

— Без топора или лома тут делать нечего, — махнул рукой Пётр.

— У тебя лоб что лопата, да ума небогато, — зашипел на него Васильев. — Ежели взламывать дверь, шум поднимется выше крыши. Все враз тут как тут. Медведь от шума бежит, а народ на шум спешит. Да и ночью не годится: эхо шум разнесёт — будет не дворец, а цирк-шапито.

— И как, чё? — прошептал Петро, оглядываясь по сторонам.

— Отмычками попробую. Они у меня с собой. Раздобыл у своего приятеля, — хмыкнул Мишка, скрыв, что он сам с ними не расстаётся.

Он недолго возился с отмычками — железная щеколда туго, но сдвинулась. Чуть поскрипывая, тяжёлая дверь открыла вход в какое-то подземелье, куда вели каменные ступеньки. Повеяло холодом, затхлостью и тленом. По спинам пробежал холодок. Но отступать никто не собирался. Первым двинулся вперёд Мишка, но тут же вернулся:

— Это что же, мы пойдём, а дверь открытой оставим?

— А если закрыть, то… выйдем ли?

— То-то и оно. Давай-ка вот что: я вовнутрь зайду, ты здесь останься. Вот, смотри, куда нужно нажимать в случае чего. А я поищу, где там и как. Свечку давай.

Изнутри всё оказалось проще: Мишка быстро нашёл рычаг, который открывал дверь, вышел… Лицо Петра было таким, будто он увидел перед собой привидение. Более того, он стал креститься и бормотать: «Свят, свят». Мишка скорей погасил свечу, догадавшись, что она, освещая его снизу, придавала лицу вид из преисподней.

— Петро, штаны не намочил? Ну, пошли вместе, воробей зашуганный.

Закрыв за собой дверь, они зажгли свечи и осторожно спустились по каменной лестнице.

— Слыхал, тут для кареты под рекой путь есть. Но этот ход узкий, он не для коней, для людей, то бишь для нас с тобой. Понял, Петро?

Подземный коридор был достаточно высоким. Даже не нагибаясь, с зажжёнными свечами они двинулись по тоннелю из красного кирпича. Время облюбовало эти подземные ходы для своих прогулок. Тишина… Только гулкие шаги… Но глаза уже привыкли — и темнота не выглядела бездной…

Васильев задел Лыкова, который замер, как вкопанный: заглянув в нишу справа, он высветил в глубине какие-то предметы тёмно-жёлтого цвета… Это были человеческие кости с остатками ржавых цепей! Черепа с чёрными провалами глазниц вызвали содрогание.

— Не, я дальше не пойду, — дрожащим голосом промямлил Петро, — у меня кровь стынет.

— Чё, гайка ослабла? Трусливый, как шелудивый заяц! — попытался устыдить напарника Мишка.

— Видел? Шкелет. Мне ещё бабка сказывала: скарбы блюдут убитые, заклятые люди. Их души не находят покоя, они прикованы к кладу и принуждены вечно охранять его. Эти кладовники приходят во сне, просят освободить их от заклятья, отпустить их душу на покаяние. Если кто добудет клад, то освободит заклятого.

Петро от страха тараторил так быстро, что не все слова можно было разобрать, но Мишка зацепился за последнюю услышанную фразу, приободрился и стал уверять:

— Сам же сказал: «Кто добудет клад, то освободит заклятого». Вот и давай искать. Не трусь. Найдём клад — заживём сладко. И кладовники успокоятся: им нечего будет охранять. — Для большей убедительности Мишка похлопал Петра по лицу. — Или ты расхотел стать богатеньким?

Петро стал дышать чуть ровнее, но его глаза были по-прежнему широко раскрыты и неподвижны. Во взгляде застыл страх, точно перед ним появились призраки. Эту мёртвую чёрную тишину надо было срочно чем-то просветлить.

— Чё, призраков видишь? — Мишка затряс Петра за грудки. — Потому что ты в них веришь! Любая бабка скажет: увидел привидение — ущипни себя. Если ущипнул себя, но призрак не исчез — ущипни привидение, — Мишка попробовал засмеяться.

Петро сдавленно пролепетал:

— Боюсь свихнуться. Это ж кости заживо погребённых… Это ж мертвецы, что охраняют клады.

— И они явятся в сны? — Васильева стало раздражать нытьё товарища. — Жалею, что позвал тебя на это дело. Не боишься на своих соплях поскользнуться? Знаешь, почему я смелый? Пожить хочу, как эти князья, графини. Не боюсь призраков — нищеты боюсь. Наелся уже. Решай, уговаривать не стану.

Васильев пошёл дальше более уверенно. Лыков же чуть постоял и заспешил за ним. Вскоре воздух в тоннеле заметно посвежел, дышать стало легче. Прошли ещё — впереди забрезжил тонкий луч света. В конце тоннеля была низенькая железная дверца — сверху через щель проникал свет.

— Видать, выход к реке.

Засов дверцы они отодвинули, но открыть её не смогли. Навалились вдвоём сильнее — дверца чуть поддалась, но не открылась.

— Не подпирает ли дверь камень снаружи? — догадался Мишка.

Вернулись по пройдённому пути, вышли из дворца, конечно, уже не через центральную дверь. Стараясь не привлекать внимания, обогнули его, спустились к подножью высокого берега, на котором возвышалось бывшее дворянское гнездо. Крутой склон так плотно зарос кустарником и деревьями, что даже если бы это была зима, то и сбросив листву берег не открыл бы свои тайны.

— Где эта дверца — не видать, хоть тресни, — полушёпотом высказал досаду Петро.

— К реке должна выходить. Слыхал, для княгини была дорожка, чтоб она могла незаметно сходить искупаться. А вот и остатки купальни, — он указал рукой в сторону обветшалой беседки на краю берега. — Напротив этого места и надо искать, — прошептал Мишка, хотя кругом никого не было.

Ушлый и дотошный, он и сообразить был мастер, и заприметить то, что не всякий увидит. Мастак унюхать хоть мало-мальски ценное! Не зря ему кличку с детства приклеили — Нос.

Сквозь кустарники виднелись торчащие камни. Огромный валун — он, наверно, и подпирал покрытую дёрном дверцу.

Решили прийти сюда ночью…

Ломиками отодвинули камень — ну да, вот она, дверца заветная. Налегли на валун — удалось отодвинуть его на столько, чтоб дверь приоткрыть и через щель протиснуться. А снаружи каменюка дверь заслоняла.

Провозились долго… Наступало утро. Солнце всходило с краю другого, пологого, берега — полноводный Сож заискрился. Освещённая утренними лучами, серо-сизая и холодная, река вдруг ожила, покрылась мерцающей золотистой россыпью… «Ну прямь-таки драгоценности, ни дать ни взять, — подумал Михаил. — Надо бы наведаться в подземелье с керосиновой лампой, основательно пощупать этот ход и другие».

Дед сказывал Мишке, что с незапамятных времён, ещё до Паскевичей и Румянцевых, были тут подземные ходы. Потом он из книжек узнал, что в русско-польскую войну Гомель подвергался нападению казацкого отряда Ивана Золотаренко, которого царь Алексей Михайлович направил для совместных действий с русскими войсками. Однако ж он казак, а у них кровь бурлит, голове не подчиняется. Вот этот казацкий атаман заартачился и проявил независимость. Несмотря на требования царя, вместо соединения с русскими войсками Золотаренко «самостийно» захватил ряд городов Великого княжества Литовского: Речицу, Жлобин, Стрешин, Рогачёв, Чечерск, Пропойск, Новый Быхов, Гомель…

Гомель оказался «крепким орешком». Тогда тут не этот дворец был, а мощный замок. И защищали его глубокие рвы и высокие земляные валы. Осада длилась долго. Однако ж ушлые казаки догадались, что защитники стойкие, потому как у них есть доступ к воде. Проследили тех, кто под покровом ночи пробирался от замка к реке за спасительной водой. И взорвали этот потайной ход. Защитники вынуждены были сложить оружие… «Ага, значит, это старинное подземелье и таит в себе сокровища, — думал Мишка. — Надёжнее места для хранения больших богатств не может быть».

А ещё его дед сказывал, что лет тридцать-сорок назад управляющий имением князя Паскевича Филимонов раскапывал старое городище. Кто-то из помогавших ему копателей проболтался, что княжеский управляющий нашёл здесь старинное оружие, янтарные бусы и серебряные кольца. Не Бог весть какая добыча, но всё ж таки…

В детстве и юности — в те дни, когда дозволялось гулять в парке, Мишка облазил придворцовые склоны, но ничего не нашёл: всё было безнадёжно завалено. Румянцевы построили дворец, собор, Паскевичи продолжили, достраивали, перестраивали, сильно изменив всё вокруг. Но крутые склоны кругом остались. Там, в толще земляной, потайные ходы должны были уцелеть! Ими явно пользовались и Румянцевы, и Паскевичи.

«А если поискать изнутри, из дворца, — рассуждал он, — удастся найти кое-что и посурьёзней янтарных бус. Не могли и до революции все эти сокровища лежать в дворцовых покоях на виду у всех, в шкатулках! Вот чего, спрашивается, когда царя убрали, княгиня не рванула, как многие дворяне, купцы и промышленники, в Европу? Возраст помешал? Не про неё сказано: всем бы быть такой суетливой и прыткой, как она в своём возрасте! При здравом уме и памяти! Значит, есть у неё причина оставаться здесь. Причём не в Питере, где у неё особняк, полный золота и серебра: это ж столичные дворянские хоромы! Однако ж осталась в Гомеле… Значит, где-то здесь драгоценности. И сокровища эти подороже будут, чем золотишко с рубинами и изумрудами. Не иначе тут бриллианты схоронены».

Мишка Нос уже и планы строил: Советы рабочих и солдатских депутатов как раз во дворце обосновались — ходи по нему, присматривайся хоть каждый день. И каждую ночь. Что он и делал. Да тут на тебе — выгнали. «Ну ничего, посмотрим, кто к власти завтра придёт», — рассуждал он.

Теша себя этими мыслями, Васильев решил где-нибудь скрыться и отсидеться недельку-вторую. Уходя, посмотрел искоса на Петьку Лыкова, спросил через плечо:

— Ну ты как? Оклемался? Штаны просохли? Тебя брать с собой?

— Так я… Ну это… Я пойду.

— Куда пойдёшь-то? Со мной или сам по себе? — переспросил с ухмылкой Васильев.

— С тобой.

«Не-а, не возьму. Ненадёга. Не ровен час, спалит. Как пить дать, спалит», — подумал Мишка Нос.

— Не пущу, ишь, чё вздумал! Мало того, что батька твой на этой проклятущей войне, неведомо, где и вернётся ли. Не пущу!

— Мам, ну ты это, не кипятись, остынь чуток.

Шестнадцатилетний паренёк пытался успокоить мать. Евдокия стала, загородив собою, как крестом, дверь, и не пускала его на очередную сходку железнодорожников.

Митя был вовсе не из тех, кто отлынивал от работы, он помогал матери растить Кольку. Непоседливый мальчишка был на шесть лет младше, но уже успел закончить бесплатную церковно-приходскую школу при Либаво-Роменской железной дороге. Классы ручного труда развивали в Кольке нужные навыки и трудолюбие.

После ухода мужа на фронт Евдокия работала в буфете гостиницы «Золотой якорь». Возвели эту гостиницу напротив вокзала Либаво-Роменской железной дороги ещё в конце прошлого столетия евреи. Хоть и говорят, что евреи — лучшие в мире торгаши, но везде есть исключения. Первые хозяева были обделены коммерческим чутьём — обанкротились. Ведь открыли они эту гостиницу исключительно для богатых. Поездили они по свету и возомнили, что Гомель — европейский город. А то, что основная масса клиентов раскупает в основном дешёвые билеты — в вагоны второго и третьего классов, не учли.

Как бы то ни было, но «Золотой якорь» в 1902-м купил Мина Романов — зажиточный крестьянин из деревни Борщовки, что на полпути между Гомелем и Речицей.

Богатые номера перегородили надвое-натрое, а винные погреба сдали в аренду. На первом этаже Мина Кириллович сделал дешёвые номера для религиозных паломников, которые останавливались в Гомеле, когда ехали из России в Киевскую лавру. Ясное дело, что номера не только не пустовали, а были заполнены до отказа. А ещё он придумал сделать на первом этаже ресторацию: опять же, не для тех, кто путешествует в вагонах первого класса, а нечто вроде бистро — буфет, где торговали не чёрной икрой, а пирожками, жареным картофелем и недорогим вином.

Евдокия с работы приходила поздно. Митя с братом управлялись в огороде и варганили какой-никакой ужин. Бутербродики и пирожки, которые мать приносила из буфета, шли за лакомство.

После окончания техникума Митю взяли в железнодорожные мастерские.

— Мам, ну ты вот послушай. Ты хошь, чтоб всегда было что пожрать?

— Так ведь не помираем же мы с голоду, Митенька.

— Это потому что ты объедки приносишь из буфета. А без них нам кранты. Не век же нам этим питаться! Что, мы свиньи какие? Я мечтаю машинистом стать. Кольке тоже нужно дальше учиться. А где деньги взять? Зарплата у нас должна быть человеческая. И кто же нам её даст? Бог? Царь? Царя уже тю-тю, скинули. А сама всё время чему учила? На Бога надейся, а сам не плошай. Вот я и надеюсь, что сам смогу.

— И чё ты можешь? Мал ещё!

— Мал? А ну-ка давай померяемся!

Митя взял за руку мать, потянул — она отошла от двери. Когда они оказались оба перед зеркалом, то она с радостью заметила, что сын-то и впрямь стал выше её, а она была ростом не маленькая.

— Ну вишь? Да мне шестнадцать никто не даёт. Я самый сильный во дворе. Да и не могу сидеть на печи, как Емеля из сказки. Временное правительство сказками всё кормит, а мы всё сидим и ждём. А революцию пусть другие делают?

— А без тебя некому?

— Вот каждый так будет думать, кто ж её делать будет?

Евдокия безропотно опустила руки, всем своим видом показывая, что она уже не против. Но Митя не спешил бежать.

— Вот ты ждёшь, чтоб папка наш с фронта вернулся. А мы же добиваемся, чтоб война окончилась. Вот радости-то будет! Я скажу ему… нет, ты скажешь: «Это, мол, сын твой тоже постарался, чтоб войне конец пришёл».

— Да хоть бы он живой и здоровый вернулся, — тяжело вздохнула Евдокия, глянув в окно.

Митя обнял мать:

— Ну я пойду.

— Что уж поделаешь. Ты старше своих лет и по уму, как я посмотрю. Глядишь, что-нибудь путное из тебя получится.

— Получится, вот увидишь!

Странно, но Митя пришёл довольно быстро, стал собираться на работу, во вторую смену. Заявился с улицы и Колька. Евдокия сегодня была выходная, сварила в печи картошку, поставила чугунок в центре стола, позвала сыновей:

— Ну, мужики, марш за стол, ешьте, пока горяченькая.

И только тогда осторожно спросила старшего:

— Сказывай, чего ты сегодня такой радостный, как медный пятак на Пасху?

— Ma, мне задание большевики дали! — Митю аж распирало от радости. — Поручили агитацию среди молодёжи в мастерских.

— Та-а-ак, это что ещё за агитация? В тюрьму угодить хошь?!

— Ты опять за своё! Кто меня посадит? Сейчас ни у кого нет таких прав!

— Как ни у кого? А у новой власти? Как её сейчас звать-то?… Я запуталась совсем. Временное правительство, что ли? Или Советы?

— Вот то-то и оно. В Советах эсеры и меньшевики, они — предатели революции, поняла? Надо народу глаза открыть: говорить правду о Временном правительстве, которое спелось с Советами.

— И много там таких «умников»?

— Сейчас уже хватает. А раньше… Да я ни бельмеса в политике не понимал. Пока не появился в Гомеле один человек.

— С неба свалился?

— Нет, конечно. Его привезли сюда в арестантском вагоне — ещё в Саратове при отправке на фронт взяли под арест за агитацию против войны.

— Так он из политических?

— Из самых что ни на есть. И вот эшелон с арестантами прибыл в Гомель, тут-то он…

— Сбежал? — предположил Колька, уплетая за обе щёки ароматную картошку.

Митя на правах старшего дал ему подзатыльник. Так всегда делал отец и при этом учил: «Не встревай, когда старшие говорят!» Продолжил:

— Станция была забита: на всех путях эшелоны, солдаты есть хотят, даже кипятку не хватало. Ну солдаты — бушевать, требовать. Прознали: политических везут! Освободили их, повели на митинг. Нагрянул комендантский отряд, началась драка: врукопашную, со стрельбой. Отбили политических, а его спрятали в железнодорожном депо.

— Это чем же он путейцам приглянулся?

— С виду простой такой, а как начнёт говорить — ясно, понятно и по делу — у каждого будто другое зрение: видишь всё за версту.

— А вот народ о таких сказывает: «Говоруны — и денно, и нощно, потому как ничего другого не умеют».

— А вот и нет. Работает сапожником, кстати, обувь начал мастерить с четырнадцати лет. Сейчас в мастерской шьёт обувь для фронта. С виду и не подумаешь, что мозговитый шибко, а он Маркса, Энгельса читал! Это вожди мировой революции, чтоб ты знала, Ленин у них тоже учился.

— Во времена пошли! Сапожники учёными стали!

— Да он и на сапожника не похож. В простой солдатской шинели, но вовсе не простак. Несколько недель в Гомеле, а уже председатель профсоюза сапожников и председатель Полесского комитета большевиков! Быстро наладил работу большевистской партии. Вот увидишь, скоро станет совсем-совсем главным.

— А имя его ты запамятовал.

— Отчего же. Зовут Лазарь Моисеевич Каганович.

— Ну так бы сразу и сказал. Слыхала я, из евреев он.

Евдокия уже и забыла про ту картошку, сидела за столом напротив своего старшего, который успевал и есть, и говорить, — любовалась: какой же он у неё толковый, рассуждает как взрослый. Женился бы, да на хорошей девке, а то будет мотаться в этой революции!

— Да, Каганович из многодетной бедной еврейской семьи, — Митя обрадовался, что мать участвует в том, что слышит от него.

— Но он же будет не за русских — за своих, евреев.

— А вот и нет. Тут на днях в Гомель приехал Либер — лидер Бунда, партия такая еврейская. Ты же знаешь, евреев у нас полгорода. Бундовцы пугают, что большевики против евреев. Так на трибуну забрался Лазарь Моисеич и своим мягким говорком этак: «Тут господа бундовцы говорят, что партия большевиков может учинить погромы. Мы авторитетно заявляем — такой погром уже произошёл. Но только в голове господина Либера. Даже моя бабушка имела больше смелости говорить за революцию на еврейской улице». Обозвал бундовского вождя «жалким лакеем буржуазии», так тот слез с трибуны под улюлюканье, упал, еле поднялся и драпанул.

— Этот Каганович на всё про всё у вас — и в колья, и в мялья?

— Говорю ж тебе, не один он.

— Ну ты ж ещё у него в помощниках! Теперича революция победит, как есть победит: вон у неё сколько бойцов-то!

— Зазря ты так. Может, слыхала про Менделя Хатаевича, Якова Агранова, Петра Богданова?

— Тоже большевики?

— Как и я. Нас уже много. После выступлений Кагановича большевиками стали две тысячи солдат!

— А мне ночей не спать — думай всё: будет ли цел мой сынок в этом мутном водовороте?! Вот были бы у этого Кагановича сыновья — как ты у меня, неужто он их тоже в эту революцию? И не пожалел бы?

— Ну детей у него нет. Пока. А вот жена есть. Мария Приворотская. Приехала вслед за ним в Гомель. Она завсегда с ним.

— И бабу в революцию потащил?! И разве это гоже?

— Гоже, мама, гоже. Мне бы вот такую жену…

— Чтоб по митингам с тобой шастала? А кто ж детей будет рожать?

— К тому времени митингов не будет — будем жить одной коммуной.

— Ты мне больше про это не сказывай! А то не пущу никуда! Раньше все были дети Божьи, а теперь коммуняки, — Евдокия поспешила к иконам в красном углу, стала креститься. — Господи, прости меня, грешную, вразуми сына моего непутёвого. Вот растила-растила — вырастила: не зверь, не рыба и не птица… Коммуняка. Да какая ж за такого пойдёт?

…Как сделать революцию, учебников не было. Каганович воплотил свой метод работы Полесского комитета — деловой и эффективный. Он начал с информационной атаки: сотни агитаторов направил на заводы и фабрики, в воинские части и окрестные сёла. Царившие ранее на митингах меньшевики оказались не готовы к тотальной агитации большевиков.

— Вы меня простите, Евдокия Петровна… Ну, в общем, познакомилась я с Вашим сыном…

Узнав, где работает мать Мити, Мария поспешила наведаться к ней в гостиницу «Золотой якорь». Они отошли в сторонку.

— Ну ты чё, в тягостях? Не время сейчас детей рожать и семью заводить, — окинув презрительным взглядом девчонку, грозно ответила Евдокия. — А на моего сына вину не сваливай. Сама должна была свою честь блюсти. Мужики — им чё?! Дай только сладенького отведать!

Мария собралась было бежать, обиженная. И уже повернулась, но услышала:

— Тебя как зовут-то, а? Мария? И чё голову воротишь, Маша? Обиделась? Так я правду сказала.

— Да никакая это не правда! Не было у нас с Митей ничего…

— Ну тогда я чёй-то не понимаю. Замуж хошь? Сынок мой — парень видный, жених хоть куда!

— Так я ж волнуюсь, как бы он сам не пропал.

— Да куда ему пропадать-то? При матери он покамест.

И тут у Евдокии ёкнуло сердце. Что за тёмную весть принесла эта с виду благообразная барышня? Она взяла её за плечи, затрясла:

— Или я чего не знаю? Сказывай! Он с кем-то связался? С бандюками?

— Да он в Красную гвардию записался, воевать с Корниловым собрался.

— Не пущу! Ишь, чё удумал! Не пущу!

Евдокия Петровна вдруг стала судорожно обнимать Марию, будто она её родная дочь, будто это её надо было удержать, не пустить в ненавистные сражения, из которых… Вот нет вестей от мужа… Жив ли он? И сын туда же, в пекло!

— Ты чья же будешь? Мама твоя, говоришь, швея? И ты, значит, тоже. Это хорошо. Ты меня прости, девочка родненькая. Я по мужу все глаза проплакала, а тут ещё этот. Шило у него в заднице! Всё рвётся то в революцию, то в войну! Всё справедливости хочет! Да когда она была?! Испокон веков в России справедливости не было! Только Бог на всём белом свете. Знать, послал тебя ко мне.

— Вот пришла… Люблю я Митяя, потерять его не хочу. Он хороший очень. Таких беречь надобно. Толковый, надёжный, верный.

— Вот и славненько, милая. Мне сон привиделся: птица в клюве несла веточку-весточку. Вот ты и явилась, — Евдокия смахнула фартуком слёзы. — Не слушает он меня. Упрямый, ох, весь в отца! Только ты и можешь его удержать любовью своей.

Мария опустила голову и стала похожа на молодую Богоматерь: скромная, стыдливая, кроткая. «А ведь из неё хорошая берегиня будет, хранительница семейного очага. А я-то, дура набитая, накинулась на неё, не усмотрела, что быть того не может, чтобы эта невинность поспешила в постель — каким бы славным мой сынок ни был», — подумала Евдокия, а вслух сказала:

— Да и он тебя любит, не сомневайся. Его не узнать: летает над землёй, как голубь. Спрашиваю — не говорит. Ан, вон она, голубка его сизокрылая. Не серчай, я же мать. За тебя твоя мать волнуется, я — за сынка. Только ты его не пускай, молю тебя, не пускай. А там… Пусть подрастёт малость… Ну чё загадывать, на всё воля Божья.

— Мужьёв-то нет, а им, солдаткам, детей надо кормить. Сами пахали, сеяли, урожай собрали, да почти всё и отдали, бедолаги. Чуток оставили себе, чтоб обменять. Повезли в город, на базар, а там у них всё и экспо… про…

— Экспроприировали, — с видом знатока подсказала новое мудрёное слово Мария. Она слушала, что ей рассказывала Евдокия про новые волнения на пересыльном пункте.

— Во-во, отобрали. Вот они и заявились в казармы пожаловаться. А уж как голосили!

— Слыхала, солдаты рванули ко дворцу Паскевичей. Повёл их политкаторжанин Ефим Майзлин. А с ним анархо-коммунист Драгунский.

— Ох, много-премного их было. Заполонили всю Румянцевскую от пересыльного до дворца. Казалось, эта серая масса в солдатских шинелях, как река, всё затопит. Шли молча, грохоча сапогами и лязгая штыками, с лозунгами: «Долой войну!».

— Всё, прибыли, — это в дом вошёл Митя и с досадой швырнул фуражку на вешалку.

Его даже не обрадовало, что дома он увидел не только мать, но и Марию.

— Ты хоть бы поздоровался с Машей, — Евдокия попыталась упрекнуть сына, но, поймав их встречные взгляды, поняла, что… — А, вы виделись уже? Кто прибыл-то?

— А вы думали, Временное правительство совсем не правительство? Оно пытается всё сразу: не проиграть войну, не дать Советам проявить силу, а уж бунт погасить — на это они мастера!

— Не иначе, как опять Лазаря наслушался? Мариш, он тебе сказывал про Кагановича?

— Рассказывал. Это ж местный бог большевиков.

— Я вам сколько раз говорил: хватит про Бога! Сейчас это не боги, а вожди пролетариата! Понятно? А то вы ещё и Ленина Богом назовёте, — Митя нервно заходил взад-вперёд.

— Давай-ка я чайку поставлю, посидим рядком, покумекаем ладком, как жить дальше будем, — засуетилась Евдокия.

— И кто прибыл-то? — подал голос Колька.

Из Менска на станцию Гомель-Товарный эшелоны прибыли: кавалерийская бригада Кавказской дивизии. Бунт усмирять.

— Глядишь, больше порядку будет, — осмелилась сказать Мария.

— Когда народ гол, на него надевают смирительную рубашку, — вздохнув, добавила своего разумения Евдокия.

Что-то из услышанного, а может, и оба суждения Митя посчитал разумными, присмирел, сел за стол, у окна, отодвинул занавеску.

— Кого ты там высматриваешь? Кто-то должен ещё прийти? — с ехидцей спросила Евдокия, ставя чайник на стол.

— Эх, если б! Вот заявился бы к нам в гости… Будённый!

— Что, Лазарю уже не рад был бы? Будённого ему подавай! Новый, как там его… вождь пролетариата?

Будённый, мама, — кавалерист! Самый лучший! — показал осведомлённость Коля. — Он председатель солдатского комитета кавалерийской дивизии! Справедливый! Тебе бы он точно понравился.

— Ну и что, если б понравился? Я ведь уже замужем, Митя, — слегка улыбнулась Евдокия.

Шутка удалась. Все засмеялись — в доме будто просторней стало.

— Ну вот и ладненько, садитесь, чаю травяного откушаем.

Евдокия знала, что её Митя не жаловал чай, но после её шутки да при Марии он не стал отнекиваться, взял кружку, налил себе. Заметил укор в глазах матери — спохватился, налил Марии и маме. Евдокия засветилась улыбкой. Митя не унимался, продолжил рассказывать про Будённого:

— Знаете, Семён Михайлович — полный Георгиевский кавалер, только у него не четыре ордена, как полагается, а пять! Вахмистр ударил его — и получил такую ответку, что… Будённому зачитали уже смертный приговор. Но тут же отменили — за прошлые заслуги. Только лишили Георгиевского креста 4-й степени. За несколько месяцев войны с турками Будённый вернул себе и эту награду, и заслужил ещё три Георгия. Так у него теперь два Георгиевских креста 4-й степени!

— Мариш, может, ты поняла: кто такой Семён Михайлыч?

— Наверное, это Будённый. Да, Мить?

— Ну а кто ж ещё?! Какие вы…

— Курицы мы неразумные, — решила опять шуткой погасить недовольство сына Евдокия. При этом она глянула на Маришу: это ей она уроки даёт, как с её ершистым сыном справляться в будущем. Мария понимающе кивнула головой. «Ох, девка, настоящий клад для моего вспыльчивого Митеньки», — подумала она радостно.

— Это вы чё счас учудили? Курицами себя обозвали… Так я что, петух?

Смех аж зазвенел в оконных стёклах. «Плохо планочки прибиты — стёкла дребезжат. Да кто ж их поправит? Все ж заняты. Я на работе допоздна, а сын если не на работе, то на митинге», — подумала Евдокия. А вслух сказала:

— Вот и получается, что очень даже гоже, что Будённый будет разбираться с нашими бунтовщиками на пересыльном.

— Раз он справедливый, не допустит, чтоб безвинные пострадали. Так ведь, Митя? — подпела Мариша.

— И то правда, — будто бы признал их правоту Митя.

Так они, женщины, ему нос утёрли: он-то не успел такие выводы сделать. Вот тебе и «курицы».

— Митя, сынок, а этот Будённый, может, наведёт порядок и в городе? А то по улицам опасно пройти. Шайки хулиганов грабят. — Евдокия подняла своё возмущение до крика: — А хлеба как не было, так и нет! Очереди страшные! Спекулянты, шпана — кругом!

— Ну что, из городской думы нас выставили, в Красную гвардию не возьмут, остаётся только…

— Создать свою гвардию.

— И какую же, позвольте Вас спросить, Ипполит Викентьевич?

— Ясно, какую — «Старую гвардию».

Оказавшись не у дел, выставленные новой властью из городской думы, бывшие вершители судеб собирались, чтобы ощутить общность, к которой они привыкли на дореволюционных заседаниях. Привечал их у себя Ипполит Викентьевич Домбровский, бывший купец, бывший владелец одного из красивейших в городе зданий, где размещалось гомельское отделение Виленского банка. А самое главное, он был наиболее авторитетным в этом собрании: его несколько лет избирали председателем городской думы.

Домбровский держался горделиво, не позволяя раскисать ни себе, ни тем, кто к нему наведывался. Максимов, Агроскин, Грошиков, Калиновский, Поляков, Трофимовский, Щекудов — «Старая гвардия», как они, хорохорясь, называли себя. Из прежнего состава думы при новой власти удержались лишь Шабуневский и Раевский.

Ипполит Викентьевич был рад гостям, настраивал их на бодрость духа.

— В здании городской думы — редакция газеты «Известия Гомельского Совета рабочих и солдатских депутатов». А сами Советы заседают во дворце княгини Ирины Ивановны Паскевич. Они ей там не мешают?

— Да она вроде давно оттуда съехала. Слыхал, её об этом попросили.

— Господа, большевики хоть не разгромили дворец, как во многих помещичьих усадьбах во всей округе?

— Поразительно, но не разгромили.

— Это чудо какое-то! Народ, доведённый до отчаяния войной, готовый всё сокрушить, не тронул культурных святынь!

— Значит, она всё-таки там. Именно её авторитет и оберегает все сокровища Паскевичей.

— А не кажется ли вам, что есть новости и масштабнее, чем судьба княгини и её дворца? Вон опять недовольства на пересыльном пункте. Всё потому, что кое-кто крайне груб с солдатами-с. И не желает отправлять тех, кому это необходимо, на врачебное освидетельствование.

— Что же Вы так говорите о коменданте, будто он продолжает беззакония совершать?

— Увы, земля ему пухом.

— Так ведь сам же и виноват. Приехал на солдатское собрание — и распоясался донельзя!

Очевидно, был уверен в поддержке прибывшей Кавказской кавалерийской дивизии. Рассказывали, что это была не речь, а сплошные крики, пересыпанные бранью и угрозами. Возмущённые солдаты схватили коменданта и тут же на собрании убили. Кстати, вы не знаете, как его убили?

— Не знаю, говорят, лицо всё в крови — не узнать было.

— Ну почему все так жестоки?! Ведь Господь учит не отвечать злом на зло.

— Есть люди, умеющие мирно решать конфликты, без кровопролития. Взять Будённого, к примеру.

— Батенька, побойтесь Всевышнего! Да ваш Будённый — вояка ещё тот! Он сам не знает, сколько человеческих жизней загубил.

— Мы все кого-нибудь губим. Если не оружием, то равнодушием, нелюбовью, немилосердием.

— Но он же уладил конфликт, Гомель не стал ареной для кровавых побоищ, что не раз бывало!

— Так командует кавалерией там генерал Копачёв, а Будённый возглавляет Солдатский комитет. Семён Михайлович, когда прибыл в Гомель, заявил, что, прежде чем выгружать полки, сам сходит в город на разведку.

— Будённому рассказали о причине волнений — так он признал требования солдат справедливыми.

— А солдаты всего-навсего хотели, чтоб организовали медкомиссию и не посылали раненых на окопные работы.

— Что ни говорите, Будённый — дипломат. Ему удалось уговорить командование не вмешиваться в этот конфликт. Слава Богу, из Гомеля драгуны ушли с миром.

— Так слава Богу? Или Будённому?

Шутка возымела действие, раздался лёгкий смешок, разрядивший обстановку. Накопившееся недовольство было выплеснуто. Далее беседа пошла уже в иных, более спокойных, интонациях.

— Жизнь коротка, но в бедах кажется долгой.

— А я вот не спешу на тот свет, господа. Ещё не насытился.

— А кто же ею насытился? Всем жизнь дорога — любая.

Умиротворённые рассуждения привели к философским взглядам на прожитое и пережитое. У каждого в закромах памяти имелось много событий, долгожданных, желанных и тех, которые приходили без спросу. Странно было ощутить в них новые, неожиданные лирические интонации.

— Я вот раньше жил, многого не видел, не слышал… Как птицы поют по утрам, а, господа, слышали? А какие зори бывают над рекой! Что за чудо! Придите утром, станьте на крутом берегу — смотрите: заря всегда разная!

— Смутные нынче зори, тёмные какие-то.

— У вас, наверное, зрение неважное стало, уважаемый. Вы очки-то не забывайте протирать. И внимательнее смотрите вокруг… Минуты утекают из рук, из жизни… Как же много я не успел! В любви не признался — мать запретила: «Неровня она тебе!» Не посмел ослушаться. А что такое «ровня»? Вот сейчас у нас нет богатств — домов, магазинов, фабрик. И стали мы сейчас все «ровней». Да, господа, мы сейчас все голенькие — как в бане. И что же? Смешно?

Никто даже и не улыбнулся.

— А что ж в этом радостного-то?

— И мне не радостно. Потому как понял: важны не деньги, а чувства. Всё мог купить! Всё! А счастья так и не купил. Деньги — искус, иллюзия благоденствия. Ходили в дорогих костюмах, меховых шубах. Свою бедную, нищую душонку наряжали, чтоб она не плакала по ночам, не выла от одиночества на луну. А ведь мы тешились самообманом…

— Вы вот сейчас перед нами исповедовались. Простите, уважаемый, а Вы не пробовали исповедоваться в церкви, священнику?

— Советуете ему в церковь идти? Надо поспешить. Грядёт власть, которая не потерпит Бога рядом с собой. Я уже привыкаю молиться у икон дома. И вам советую…

— Господа, совсем неважно, где человек исповедуется. Главное, что он это делает — и к нему приходит очищение.

— Только вот есть грехи, которые ни перед какими иконами, ни в какой церкви не отмолишь…

— Читайте газеты! Свежие новости! Большевики взяли Питер!

В этот день мальчишкам не пришлось долго бегать, размахивая газетами: раскупили в один миг.

26 октября 1917 года — день в день спустя год после восстания на пересыльном пункте — в Гомель пришла весть о победе вооружённого восстания в Петрограде.

Полесский комитет тут же организовал многолюдные собрания и митинги рабочих и солдат с призывом: «Поддержать требования трудящихся Петрограда о передаче всей власти Советам!».

— Ну ты сегодня опять как новый медный пятак. На тебя глянешь — будто у нас деньги не переводятся.

Митя в этот день опять пришёл весь сияющий.

— Ты же слышала: большевики в Питере взяли Зимний!

— Так ведь народ судачит: «И чё? Взяли дворец — и всё взяли?»

— Большевики взяли не только дворец — телеграф, почту, банки, — всё взяли! А в Зимнем скинули всех временных министров-капиталистов! Ура!

Митя кинулся обнимать мать, а затем братишку поднял под мышки и закружил.

— У нас в паровозо-сборном цехе собрание было. Вопрос ребром: за кем пойдут железнодорожники и какую власть признают? Присутствовали делегаты от всех партий, даже от «Украинской рады». Они получили первое слово — и ну агитировать за передачу власти в Гомеле украинцам!

— Ишь ты, поди ж ты! О чём бабы судачили, то ж цветочки! Вот они какие, украинские ягодки, — всплеснула руками Евдокия.

— Меньшевики и эсеры склоняли народ не признавать большевиков, быть верными Временному правительству. Выступил на собрании большевик Жилин из Петросовета, тот чётко заявил: «Вся власть Советам! Мир без аннексий и контрибуций!» А фронтовик Берзин сказал: «Мы, солдаты, ждать не будем, пока господа офицеры войну кончат. Им что? Чины получают, жалованье, паёк, а мы кровь проливаем. Заклёпывай пушки! Ружья за борт! Вот наша программа!»

— Во, так скоро папка с войны придёт! — обрадовался Колька.

— Демьяненко, что из вагонного цеха, призвал братьев-рабочих изгнать с территории завода всех, кто за контрреволюцию. «Они, — говорит, — хотят нас, как голодных собак, заманить обещаниями, а после в цепи заковать!» А Севрук нёс такое, что и вашим, и нашим, — его вытолкали взашей!

— Ну а украинцы?

— Так освистали их так, что и след простыл.

— Ну а чё Лазарь Каганович говорил? — вмешался Колька.

— А ведь и правда, неужто без него обошлось? Не поверю, — с ехидцей вставила Евдокия.

— Конечно, выступил и Лазарь Моисеич. Красиво сказал. Я запомнил… Примерно вот чё: «Точно так же, как у нас, враг стоял под стенами Парижа в 1878 году. И буржуазия решила: лучше сделку с врагом, чем уступить рабочим. Тогда французские рабочие свергли буржуев, взяли власть в свои руки! Но их раздавили войска правительства. Они были одиноки. А наша революция победила! Ведь рабочие поднялись со всем народом! Петроград повёл за собой всю страну! Пришла наша власть: диктатура рабочего класса и беднейших крестьян!»

Хотя к 28 октября почти весь Гомель был в руках боевых дружин большевиков, левых эсеров и анархистов, взять власть им сразу не удалось. Ставка из Могилёва успела двинуть к Гомелю эшелоны с верными частями — офицеры и казаки захватили телеграфную станцию и гостиницу «Савой»…

— И чё ж это такое ты учинил, а, Колька?

Евдокия, придя с работы, ахнула. Частенько младший сынок цветы малевал — её любимую сирень. Весной он где-то наломает, принесёт в дом охапку! Видать, на «Кавказе». Или в «Монастырьке». Эти районы славились в Гомеле пышной сиренью в палисадниках. Мало кто и ругал: чем больше ломают, тем пышнее куст и крупнее цвет.

Но день рождения у неё в январе и получить зимой букет сирени, пусть нарисованной — радость несказанная! Ей и запах мерещился от удивления. Или от того, что сердце ёкнуло: да не Колька вовсе эту сирень малевал! А художник, у которого он учился рисованию. Знавала она этого мастера с юности. Ну рисует, ну ухаживает за ней. Так на неё вся улица заглядывалась — и парни, и мужики…

А Колька, не уверенный, что у него получилось «по-настоящему», подсовывал робко веточку с нарисованной сиренью. Не особо она верила, что это подарок младшенького. Получала намалёванную сирень и тешила себя: давний кавалер напоминает о своих чувствах.

Но увиденные сегодня рисунки оказались совсем иными. Там-сям на протянутых верёвках были прищеплены… Евдокия стала разглядывать… Да, Гомель — узнаётся сразу.

— И чё это такое, а?

Колька виновато опустил голову. Евдокия спохватилась: и чего она взъелась? Он же не набедокурил. За что ругать?

— Ну ладно, ладно. Рассказывай, чё это у тебя тут?

Колька повеселел, но рассказывать не спешил:

— Мам, а давай дождёмся Митяя.

— Лёгок на помине, — Евдокия радостно встретила старшего.

Как всегда, чем-то озабоченный, он буркнул что-то в ответ. Но увидев рисунки, аж присвистнул.

— Ну вот откуда деньгам взяться в доме, если тут свистят без умолку! Или это ветер в ваших головах гуляет? — пошутила Евдокия.

Рассматривая рисунки, Митя радостно восклицал: «Ух ты!», «Это ж надо!», «Ну впрямь так всё и было!».

— Я ничего не поняла, а ты, Митенька, прямо с порога всё углядел.

— Мам, ну ты чё, не узнаёшь? Вот он я, — Митя радостно показывал на рисунок, где какой-то парнишка стоял с винтовкой наперевес.

— Ты?! Когда же ты успел в руки оружие взять?

— Не факт, что оно у меня есть. Но в Красную гвардию меня записали — в резерв. Пока. Видишь, на этом рисунке идёт запись в Красную гвардию?

Евдокия только сейчас осознала смысл сказанного:

— Митенька, кровиночка моя, а на кого ж ты меня с Колькой покинешь? А Маришку свою тоже бросишь?

— Да не брошу я вас. В резерве я. Сказали: подрасти чуток. Для Красной гвардии пришли целые вагоны с оружием: из Менска — винтовки и даже пулемёты, из Тулы — наганы и патроны. В Гомеле «под ружьём» уже восемьсот красногвардейцев! Во, Колян нарисовал, как Красная гвардия шагает!

Евдокия силилась увидеть… Точнее, была бы рада не увидеть Митю. Не увидела. И Колька понял, что не всё «взаправду» надо рисовать. А иначе тумака можно от матери получить…

— Так, здесь чё? — пошла она дальше рассматривать. — Это кто?

— Лазарь Моисеич! — Митя похлопал брата по плечу.

— А чё, похоже? — робко спросил юный художник.

— Не сомневайся! Вылитый Каганович! Это ты его нарисовал, когда он выступал перед казаками, которых сняли с фронта и направляли в Москву, где началось восстание, а через Гомель шли эшелоны, чтобы подсобить Временному правительству свою шкуру спасти. Каганович решил не пустить эшелоны в Москву: там шли упорные бои, и, если б казаки туда прибыли, много большевиков уложили бы. Вишь, Колян нарисовал: Каганович выступает!

— Да и сильно уговаривать не пришлось. Станичникам и самим-то не больно хотелось проливать чью-то кровь: скорее бы на Тихий Дон, к жинкам и деткам, — сказала Евдокия, думая о себе, о муже…

— А вот и не совсем так было. Казаки хоть и слушали Кагановича, а офицеры грозились разгромить Гомель. Всё ж таки около шестидесяти военных эшелонов в Гомеле задержали! А бои в Москве закончились победой большевиков!

— А вот и Мариша заглянула к нам, заходи, полюбуйся, что Колька тут утворил, — обрадованно приветила Евдокия девушку.

Та, поздоровавшись, с интересом стала рассматривать рисунки.

— Так это ж… Ну и Коля! Настоящий художник! Вот наш дворец — наш Зимний.

— В Петрограде Зимний штурмом брали, а у нас обошлось без крови, без единого выстрела, слава Богу, — Евдокия, конечно, ратовала за то, чтобы всё было мирно.

— А тут я смену караула у дворца нарисовал, — разъяснял Колян. — Тех, кто был верен Временному правительству, на тех, кто верен революции. А вот это ещё один Зимний дворец в Гомеле, — Колька развернул другой рисунок. — В ночь на 30 октября Красная гвардия выбила офицеров из гостиницы «Савой».

— Ты случайно там не был, а? — Евдокия грозно спросила старшего.

— Я не в «Савое» был, а во дворце. Да ничего там страшного, мам. Просто бурлило заседание Советов. С одной стороны — большевики, а с другой — «буржуйские» партии: меньшевики и бундовцы. До хрипоты пугали друг друга телеграммами из Петрограда. После того, как резолюции меньшевиков не прошли, они решили бросить в зал «бомбу».

— И ты там был и говоришь: «Ничего там страшного»?! Ах ты!

Евдокия замахнулась тряпкой на Митьку. Тот увернулся.

— Дослушай, мам! Бомбу не настоящую, а информационную! Крикнули: «Казаки Краснова уже взяли Петроград! Ваш Ленин бежал!» А ещё добавили: «Правительство большевиков арестовано — и завтра все будут висеть на фонарях!» Тут поднялся Лазарь Каганович: «Наглая ложь! Где доказательства?! Власть в Питере в руках Советов! Краснов разбит!»

— Ну слава Богу, всё обошлось! — перекрестилась Евдокия.

— Скажу тебе по секрету: на самом деле, что происходило в столице, никто не знал. Связи с Питером не было, её заблокировала могилёвская Ставка. Телеграмма о победе Октябрьской революции в Петрограде пришла 30 октября!

— Так теперь новая власть — Советы? Это что ж, мне к ним теперь за советами идти? — спросила Евдокия с долью ехидства. — Помогут? Вот Коленька в художники выбивается. Помогут устроить его?

— Ну Кольке ещё учиться надо — факт. И Советы… — гнул свою линию Митя.

— Посоветуют, куда пойти учиться? То есть пошлют на все четыре стороны, дадут направление, как по жизни шагать: прямо или через Новую Белицу, — продолжила с ехидцей Евдокия.

— Ты всё шуткуешь!

— Не до шуток мне. Ты вон у меня какой шибко грамотный. А таким при царе дорога одна была: в тюрьму, в Сибирь, — Евдокия выплёскивала свои сомнения.

— А я верю, что эта власть откроет нам дорогу в светлое будущее!

Мариша положила руку на плечо горячившегося Мити. Махнув рукой, он пошёл провожать девушку.

— Хочу сказать тебе нечто важное, чтоб мама не слышала. И ты ей ни гу-гу, — начал он дорогой, провожая Маришу. — В общем, я — в красногвардейском отряде. Командиром у нас Якубов, комиссаром — Казимиров. Запомни эти фамилии…

— Митя, ты о чём?

— Всякое бывает. В последнее время бандиты оборзели: угрожая оружием, заставляют дежурных на станциях направлять поезда с продуктами и боеприпасами куда хотят. Красногвардейцам надо наводить порядок. — А закончил Митя неожиданно: — Нам лучше реже встречаться.

Сердце у Марии заколотилось. Вздохнув, она решилась спросить:

— У тебя кто-то есть?

— Глупенькая, я за тебя боюсь, понимаешь?! Наткнуться на нож или получить пулю можно не только в поезде, но и просто на улице. В городе и бандюков, и пьяных развелось столько…

Митя обнял Маришу, крепко прижал к себе, поцеловал так искренне и горячо, что у девушки развеялись все сомнения.

— Прошу тебя: не ходи сама ко мне вот так — одна, поздно. Бережёного Бог бережёт — в этом мать права.

— А тебя кто будет беречь? Ты же в Бога уже не веришь.

— Мне надо на силу и смелость свою полагаться. И ещё: мне надо беречь себя ради тебя, ради матери, брата. Зачем, чтоб вы плакали? Да не волнуйся ты, разделаемся мы с бандюками!

— Благодарю, Станислав, Ксения, что приютили.

Княгиню пригласили, а потом и привезли к себе на Рождество и встречу нового 1918 года Шабуневские. Станислав Данилович учтиво помог снять верхнюю одежду. Тихо улыбаясь, Ирина Ивановна прошла в гостиную, присела на предложенный стул у праздничного стола.

— О чём Вы говорите, дорогая? Не могло быть иначе, — произнося это, Ксения обняла гостью.

— Как Вам живётся в доме на улице Жандармской у Вашего бывшего повара Ляшкевича? Он вас хорошо кормит? — спросил Шабуневский.

— А разве мне много надо? Воробей и то больше меня клюёт. А Леночка где?

— Приболела, дали ей лекарство — уснула, — пояснила Ксения.

— Я ей вот новогоднего ангелочка принесла. Простите, подарочек скромненький, передайте ей.

— Спасибо Вам огромное. Вы наш ангел-хранитель, — искренне произнесла Ксения.

— Была. Неважный из меня ангел-хранитель. Ни себя, ни вас не уберегла.

— На всё воля Божья…

— На всё воля большевиков. Год назад мы сидели с вами, строили планы…

— Хочешь рассмешить богов — расскажи им о своих планах. Сглазили, — попробовала пошутить Ксения.

— Ирина Ивановна, не поверите, но я Вам хорошую весть принёс.

Шабуневский взял явно приготовленный листок.

— Зачитаю документ, пришёл он 13 декабря в Гомельский Совет от наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского. Я переписал слово в слово.

«Что же это такое?» — княгиня терялась в догадках. У неё не было ни одной версии.

— Вот послушайте: «Уважаемые товарищи! Гомельский Совет занимает помещение, чрезвычайно ценное в художественном отношении, а именно дворец графа Паскевича. В здании этом находится огромное количество ценных произведений искусства. Я очень просил бы вас сделать всё от вас зависящее, чтобы художественные ценности, которые находятся теперь под нашим опекунством, сохранились безо всякого для них вреда».

Княгиня стала вытирать слёзы. Все понимали: это от радости.

— Трудно было преподнести мне более ценный подарок. Николай II благодарность преподнёс — и то я так не радовалась.

Не удержавшись, она встала, обняла Шабуневского со словами:

— Вот Вы и есть сегодня мой ангел-хранитель.

— Что Вы! Разве это сравнимо с тем, что Вы сделали для меня как для архитектора?!

— Сравнимо. Очень даже сравнимо. Этот листок бумаги дороже всех моих благодеяний.

— В любом случае за это надо выпить, не правда ли?

Станислав Данилович разлил вино. Хрустальные бокалы засверкали в сиянии свечей, усиливая ощущение радости, предчувствие праздника.

— У каждого, конечно, свои желания…

— Нет, Станислав, — вмешалась Ксения, — год назад они, наверное, были разные. Сегодня мы все желаем одного: мира и спокойствия.

Они по каплям смаковали вино, будто пили его первый раз в жизни. В молчании долго слушали треск свечей.

— Ирина Ивановна, рассказывали, что, когда Вы ещё жили в своём особняке на Английской набережной в Санкт-Петербурге и когда начались первые волнения, Вам предлагали…

— Уехать из России? Наверное, если бы я там не бывала, уехала бы — туда, в незнакомое, непознанное. Но бывала и не раз. Я там всегда себя инородной чувствовала.

— Вы же знаете пять или шесть языков. Или даже семь, простите.

— Разве в этом дело? У нас дух иной совсем. Почему себя окружила творениями искусства, книгами? Во всём этом — красота человеческой души. Почему «Войну и мир» графа Льва Толстого перевела на французский язык? Хотела донести до европейцев, что такое душа русская.

— Не хотите же Вы сказать, что у европейцев иная душа?

— Конечно, иная. У них расчёт всё пропитал, и душу тоже, — вздохнула княгиня. — Вот смотрю на картину — и соприкасаюсь с душой творца. А иностранцы смотрят и думают, сколько она стоит.

— Поэтому Вы переживали, кому Ваши шедевры достанутся, поймут ли их истинную ценность?

— Да, Станислав, дорогой. Твоя бумага — такой бальзам на душу. Хотя я понимаю: то благожелательное впечатление, которое производит это письмо, вовсе не гарантия, что так думают все большевики. Просветите меня, любезные, кто там у власти в Гомеле?

— В середине ноября состоялись перевыборы в Советах. Авторитет большевиков вырос, они с лёгкостью набрали на выборах большинство. В новый состав Гомельского горсовета вошли двести человек, сто восемнадцать из них — большевики.

— А есть среди руководства известные мне люди?

— Думаю, таковых нет. Первым председателем исполкома стал большевик Леплевский, комиссаром финансов — левый эсер Соломон Гельфер, а вот комиссаром образования назначен анархо-коммунист Лепский. Местный лидер — Лазарь Каганович, в прошлом простой сапожник, избран от Гомеля делегатом на III съезд Советов, уехал в центр. 22 ноября принята резолюция о полном переходе всей власти в Гомеле в руки Совета.

— И что новая власть? Не вялая, как Временное правительство?

— Пока всем видна активность Советов, — высказала мнение Ксения.

— Сформированы Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Им в помощь — красногвардейские отряды. Сейчас всё новое: суд, народная милиция.

— Уже заметно, что эта милиция работает? Я-то в город не выхожу.

— Пока, увы, не заметно. Преступность после объявленной Керенским амнистии захлёстывает город.

— Я так понимаю, банки, почту, телеграф сделали своими сразу?

— Не сомневайтесь. И транспорт, типографии, библиотеки, даже аптеки и рестораны — всё стало народным достоянием, — продолжал бодро отвечать Шабуневский. — Введён восьмичасовой рабочий день, началась борьба с безработицей, национализированы многие предприятия: к примеру, мастерские Либаво-Роменской железной дороги, фабрика «Везувий» в Новой Белице, эвакуированный из Прибалтики химический завод «Иегель»…

— Я смотрю, Станислав, Ксения, у вас настроение приподнятое.

Шабуневский, помолчав минуту, произнёс дрогнувшим голосом:

— Вам показалось. Ничего не остаётся, Ирина Ивановна, как стараться быть бодрым. Вы же тоже отправили дарственную новым властям.

— Да, как узнала, что власть в городе перешла к Совету рабочих и солдатских депутатов, через три дня собрала списки всего движимого и недвижимого имущества и…..

— И очень мудро поступили… Вы понимали, что это всё будет конфисковано. А мы ещё всё же надеялись, — тихо произнесла Ксения.

Станислав Данилович вскинул сильно поседевшую голову:

— Да, и мой цементный заводик, и мой доходный дом уже оформляются в собственность нового государства…

Шабуневский быстрым движением налил себе рюмку явно чего-то крепкого, не чокаясь ни с кем, выпил залпом, продолжил:

— Признаюсь, меня не это беспокоит: простят ли мне, что я хоть и из обедневшего, но дворянского рода? Не знаю.

— Так что, гонения на дворян предвидятся?

То, что её век подошёл к закату, княгиня уже не сомневалась. Шабуневский воспринял её испуганный взгляд, устремлённый на него, по-своему:

— Вас-то они не тронут: Вы сами всё отписали Советам. Да и возраст Ваш, простите… А гонения на дворян… уже.

— Станислав, да такие люди, как ты, любой власти нужны. Ты ещё какие дворцы большевикам спроектируешь!

— Вот и я ему говорю, что так и будет, — Ксения слегка оживилась — смутная улыбка скользнула по её лицу…

— День добрый, Ирина Ивановна.

— Это ж кто ко мне пожаловал? — княгиня пыталась разглядеть пришедшую. — Девушка. Судя по голосу, красавица. И какими путями заглянула ко мне, милая? Тебя как звать-то? Дарья? Нет у меня никакого дара для тебя, прости.

— Я вовсе не за этим. Но только Вы и можете мне помочь. Сказывают, Вы знаете иностранные языки. Наверное, и немецкий?

— Знаю. Тебе что-то перевести нужно? Трудновато с моим нынешним зрением. Постараюсь. Ежели почерк хороший. Если мелкий — прости, не возьмусь. Что там у тебя?

Дарья протянула толстую тетрадь в кожаной обложке.

— Понимаете, это дневник…

— Дневник — это всегда очень личное. Тебя учили, что чужие дневники без ведома автора читать нехорошо?

— С ведома, Ирина Ивановна. Он уезжал — оставил. Сказал, пусть мне кто-нибудь переведёт. Мне очень надобно. Он спешил, мы и не попрощались по-людски. Вот и не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь. Или уж навсегда расстались?

— Так ты в немца влюбилась? Из тех, что тут хозяйничали? В завоевателя, значит?

Княгиня сказала это очень мягко, как ей показалась. Но она знала свою особенность: если внутри волнение, то совсем погасить чувства не удавалось. Видимо, и сейчас. Девушка смахнула слезу, повернулась, собралась уходить.

— Ты не серчай. Немцы — они тоже люди. И среди русских всякие есть. Да и сердцу не прикажешь. Любишь его? А он?

— Любит. Наверное. Вот как бы узнать…

— Ну что ж, давай попробую… О, впервые такой почерк вижу. Красивый, чёткий и крупный. Думается, твой возлюбленный, когда вёл дневник, вкладывал в него горячее желание, чтобы ты разобрала эти слова. Что ж, прочту. Тут много. За один вечер не получится.

— А давайте я чайку поставлю — вот выпечку принесла.

— Угощение, значит? Ну, давай, похозяйничай.

Княгиня взяла дневник, стала листать, вглядываться в страницы.

— Да, повезло тебе, девонька, почерк разборчивый… А может, я тебе последние страницы прочту — и всё ясно-понятно станет?

— Нет уж. А вдруг там… И я не успею хоть чуточку порадоваться. Было же у нас с ним хорошее… Много хорошего. Было.

— Разумное решение. Многие хотят всё и сразу. А всё сразу не бывает — даже в сказках. Хорошее заслужить надо. Ну ладно, как его зовут? Клеменс? Дивное имя. Постой-ка. А мне же сегодня птица снилась! И светлая, и грустная. Думаю, диковинка будет. Ан вот она. Ну, слушай. Сразу буду читать по-русски.

— Дашенька, ты сегодня вся расстроенная. Чем огорчена?

— Не спрашивайте, потом расскажу… Может быть.

— Что ж, у каждой девушки могут быть свои секреты… Хорошо, что ты оставила дневник твоего немца. Признаться, я уже кое-что прочла, слёзы заслоняли текст. Теперь успокоилась.

Уже знакомый текст княгиня стала читать довольно быстро.

— Вы меня простите за вчерашнее, — пролепетала Дарья, придя на следующий день.

— Бог простит, — ответила княгиня. — Проходи, присаживайся. Знаешь, отчего я вчера тут… Ты вот не подумала о тех женщинах, которые хотели бы иметь детей, да им Бог не дал. Как и мне — уж не знаю, за какие грехи. Может, и не за мои вовсе грехи я расплачиваюсь. Много в моём роду до меня было всякого. А я вот несу свой крест уже девятый десяток. И бремя это куда тяжелее, чем то, что ты родишь на свет ребёночка без отца.

— Мне мама говорила: «Где сладко, там и горько».

— Видишь, мать учила тебя уму-разуму. Мне теперь доучивать приходится. Я не сетую. Присаживайся, как раз собиралась чайку попить. Мне тут маковники принесли. Угощайся. Да ты не стесняйся, кушай. Порадуй и себя, и ребёночка своего сладеньким. Что останется, с собой возьмёшь…

После того, как они почаёвничали, княгиня радостно произнесла:

— Ну вот, отвар из летних трав — и глазки засветились. Ну а теперь слушай, что твой суженый дальше пишет. Может, хочешь на последнюю страницу заглянуть? Нет? Тут уже мало осталось…

— Вот так встреча! Выехал из Москвы и тут же в Гомеле москвича встретил! На ловца, как говорится, и зверь торопится.

— И кто из нас зверь?

— Ну, хочешь, считай меня зверем. Ты до сих пор обижен, что уволил тебя? А кто не являлся на съёмки? Ну ладно, пойдём-ка мы с тобой потолкуем, зальём старые обиды винцом и заткнём их хорошей закуской. Угощаю!

Московский создатель фильмов Нестор Егозин — весь кругленький, как и его котелок, который он не снимал круглый год, обнял встреченного им на вокзале Ефима Розина, гостившего в Гомеле у дядюшки.

— Есть повод получше: на днях, 14 января, немцы покинули Гомель!

— И разве это не достойно бутылочки вина? Большевики ещё не запечатали рестораны? — Егозин потянул приятеля с вокзала.

— Пока нет. А ты вот так, налегке? Где вещички?

— Кроме саквояжа — ничегошеньки. Как я истосковался по хорошей еде! Наслышан, у вас тут горячий шоколад в кофейнях подают, а в Москве по карточкам овёс.

— Ты лошадей завёл?

— Овёс для людей. За неимением других продуктов. Сейчас время длинных голодных очередей за несъедобными суррогатами. В комнатах буржуйки — железные печурки такие, от них под потолком самоварные трубы, одна в другую — и прямо в дырки в фанерных форточках.

— Странно слышать. Одет ты, как я посмотрю, будто фраер: шуба с енотовым воротником, котелок, тросточка.

— Это всё из распределителей, куда стекаются вещи из брошенных магазинов.

— У тебя, помнится, квартира антиквариатом была завалена. Ты вот так всё бросил? — продолжал удивляться Розин.

— Распродал, чтобы не умереть с голоду. Картины, вазы…

Нестор уткнулся в поношенное драповое пальто Ефима своим всхлипывающим лицом и стал вздрагивать. Отдельные слова прорывались — из обрывков Розин понял, что «собранные с любовью вещи уплыли. Всё прошлое угасло».

— А у меня этого ничего не было и нет. Хорошо!

Егозину вдруг стало стыдно за свои слёзы по утраченному хламу, его лицо моментально высохло. Стукнув приятеля по плечу, он закомандовал:

— Показывай, куда идти. Немчура рестораны не расколошматила?

— Целёхоньки. У нас их немало — выбирай. На Румянцевской ресторан «Медведь» Васильева. Кстати, там московский повар.

— Я что, из Москвы приехал, чтобы стряпню московского повара отведать?!

— А на углу Троицкой и Могилёвской гремят рестораны «Одесса» Цетлина и ресторан «Гранд-отель» Мирковича.

— Ну а ещё?

— Тут недалеко — «Прогресс» Короткевича. Возле вокзала, на Замковой. А ещё рестораны при гостинице «Москва»!

— Ну и что я буду рассказывать москвичам? Приехал в Гомель, а попал в «Москву»?

— Имеется ресторация братьев Шановичей в гостинице «Савой». Открыта в 1912-м. Недешёвая: там электрическое освещение, коммерческий клуб, театр искусств, бильярд, концертный зал и библиотека! И лучший в городе кинематограф!

— Кинематограф?! Скорее увидеть этот «Титаник», пока он ещё на плаву! Он далеко? Полчаса всего? Заодно и Гомель погляжу, — заторопил Егозин.

— В «Савой»? Если ты не забоишься.

— Говорю тебе: все расходы мои. Не кисни, может, я про «Савой» целую фильму сниму! Мы туда не пойдём, а побежим!

И они двинулись к гостинице с рестораном, которую Нестор так метко нарёк «Титаником».

— Слышь, а у вас, часом, эпидемии не было? Где ваши гомельцы? — спросил Егозин настороженно.

— Мы не гомельцы, а гомельчане, — поправил гостя Ефим. — Ты так часто исподнее не меняешь, как у нас меняется власть. Гомельчане от греха подальше сидят сейчас по домам, выжидают.

— Большевики, смотрю, уже в городе маршируют. Не помешают?

— Власть взяли: им сейчас не до нас. Ну, так я начну знакомство с городом. Вот гостиница «Золотой якорь». Возвели её на бойком месте, аккурат напротив вокзала, евреи… Кстати, ты как относишься к евреям? Вот лично я — еврей, если ты не забыл.

— Не забыл. Не помню точно, ты еврей по матери или по отцу?

— Я еврей по жизни. А ты еврей?

— Нет, я просто сегодня хорошо выгляжу, — и Егозин опять стал ещё более круглым от смеха. — Во мне всякой крови намешано столько! Нет плохой нации, есть плохие люди.

— А в чём причина вражды к евреям?

— Уверен, в основе — зависть людская: среди евреев много богатых. У них врождённый талант на коммерцию.

— Эта гостиница — пример того, что бывают исключения. Её один местный еврей задумал только для богатых — и прогорел. А зажиточный крестьянин Мина Романов из лежащего на дне «Золотого якоря» сделал тихую пристань: дешёвые номера для религиозных паломников.

— И всё-таки название гостинице кто дал? Первые хозяева. Мудрые люди. У всех людей есть паруса, но они предпочитают держаться за якорь. Тем более, если он золотой, — захихикал Егозин.

— Евреи — большая часть местного купечества. Портные, сапожники, дантисты, парикмахеры, аптекари — тоже евреи. Здесь более ста восьмидесяти ателье, в том числе и у моего дядюшки несколько.

— И в этом — причина твоего пребывания здесь?

Ефим сделал вид, будто не расслышал вопроса. Мимо куда-то спешила странная дамочка, одетая в остатки когда-то элегантной шубки, а ноги были в чём-то дырявом, и ни чулок, ни сапог.

«В Москве такие же, — вздохнув, подумал Егозин. — Может, даже больше людей с испуганными лицами, с мешками под глазами».

Ефим продолжил:

— А ты знаешь, сколько гостиниц в Гомеле?

— У меня мозгов не хватит сосчитать ваши гостиницы.

Ефим обрадовался, что сейчас удивит гостя:

Два десятка! «Москва», «Варшава», «Марсель», «Бристоль», «Эрмитаж», «Савой»…

— И в одной из них я сегодня проведу ночь? Или всё-таки у тебя? — лукаво спросил Егозин.

— У меня нельзя: сам у дядюшки на птичьих правах. Да и он не одобрит моё знакомство с артистом: рад-радёшенек, что вытащил меня из «московского вертепа», как он выражается. А тут ты. Плакали мои виды на наследство.

— И не собирался ночевать у тебя. Лучше я в каком-нибудь отеле с какой-нибудь милашкой…

— Что, не терпится на тот свет?

— А что, гомельские жрицы любви — кровожадные вампирши?

— Попробуй, сыграй в рулетку — может, повезёт: половина из них, мягко говоря, не совсем здорова.

— И правда, а чем Гомель в этом смысле чище Москвы? Когда-то я считал, что жизнь — дерзкое приключение. Сейчас я делаю эти приключения на киноплёнке. И я доволен, и зритель щекочет себя иллюзией.

— Мы сейчас на улице Александровской… Здесь одна из наших достопримечательностей: мужская классическая гимназия.

— Да я и сам спросил бы тебя, что за диковинка, похожая и на рыцарский замок, и на храм. Тут, я смотрю, и купол встроенной церкви. Что за архитектор, откуда? Не иначе как из Петербурга.

— Нет, Станислав Шабуневский, отсюда, из Полесья. Но ты прав: учился на архитектора в Санкт-Петербурге. Лет двадцать уже в Гомеле. Приехал и тут же выиграл конкурс на лучший проект мужской гимназии, который финансировали князья Паскевичи. В одночасье стал знаменитым. Им много уже зданий в нашем городе построено, покажу по пути. Кстати, а вот и его, Шабуневского, дом — на перекрёстке Румянцевской и Александровской. На первом этаже — аптека, парикмахерская, лавки; на втором — частная мужская гимназия Ратнера; на третьем — жилые квартиры… А вот мы и на Румянцевской. Длиннющая — версты полторы по Петербургскому шоссе! Краса Гомеля! Дома с балконами, башнями, шпилями, роскошные магазины с зеркальными витринами, банки, конторы.

Чувствовалось, что экскурсовод влюблён в Гомель. Растроганный, вздохнул, продолжил:

— Ты заметил, как удобно идти? В городе порядка восьмидесяти улиц, но такие тротуары вымощены только на Румянцевской, точнее, на её главной части. На остальных — либо деревянные, либо никаких. А здесь — цемент, асфальт или плитка. Причём делают их на заводе бетонных плит Тамаркина, фабрике мозаичных изделий Горохова и на заводе «Бетонит» Шабуневского.

— Этот архитектор, часом, не из евреев?

— Из обедневшей белорусской шляхты.

Ещё довольно молодой, Ефим вдруг стал идти, шаркая по тротуару, бесконечно вздыхая и сетуя:

— Сегодня мы идём по Румянцевской, а вот-вот эту главную улицу большевики назовут Советской.

— Может, надо идти скорей, пока ещё не переименовали? — попытался пошутить Нестор.

— Боюсь, мы опоздали. Штаб большевиков уже в гостинице «Савой», — Ефим развёл руками. — Но мы же с тобой идём в ресторан. Мимо нашей чудной Троицкой церкви, её очень любят гомельчане. Двухъярусная, каменная, с летним и зимним храмами: на втором этаже — в честь Святой Троицы, а внизу — в честь святых Захарии и Елизаветы. Воздвигнута ещё на средства графа Николая Петровича Румянцева, почти сто лет назад. С её колокольни открывается лучший вид на город.

— Захаживает народ в храмы?

— Церкви переполнены молящимися…

— И у нас так же: все спасения ищут… А что-то я номеров домов не вижу? — спросил гость из Москвы.

— Да, нумерации нет. Как и до революции, пока дома называются по имени владельца. Тут вот дома Ловьянова, Маянца. На другой стороне — Русско-Азиатский банк, с куполом и барельефом бога Меркурия. Банк проектировал Мунц. Но в городе много что принадлежит авторству Шабуневского: Орловский, Виленский банки, доходный дом купца Захарьева, дом городского головы Грошикова, врача Александрова.

— Я смотрю, Шабуневский у вас просто архитектурный бог…

— И вот ещё один его шедевр — на углу улиц Румянцевской и Мясницкой. Гостиница «Савой». В витрине её в прошлом, семнадцатом, году для всеобщего обозрения выставляли золотой портсигар — главный приз конкурса куплетистов. Днём и ночью витрину охраняли полицейские. Портсигар выиграл Леонид Утёсов!

— Какая кружевная роскошь! И в Петербурге такие рестораны — редкость! — Егозин заворожённо смотрел на гостиницу, запрокинув голову.

— «Савой» заказали Шабуневскому богатые братья Шановичи.

— Боже праведный, я представляю, что здесь творилось при открытии этого чуда! — воскликнул Нестор.

— Гостиницу с помпой открыли 1 января 1912 года.

— А спустя три с половиной месяца в том же году «Титаник» утонул, — непонятно почему вспомнил Егозин.

— Наш «Титаник» уже шестой год «на плаву». Правда, покушение на него уже было.

— А вот об этом поподробнее.

Туда бомбу бросали: подарочек немецким оккупантам от большевиков. — Ефим стал топтаться на месте, вымолвил: — Я только сейчас понял: как-то неуютно сидеть там, где люди погибли.

— Всё же цело! Или кровь ещё не отмыли? Или к моему приезду приготовили такой же подарочек, как немецким воякам? — Егозин сочно засмеялся.

«И почему комедии не снимает этот шут гороховый», — подумал про себя Ефим. А Нестор не унимался, продолжил:

— «Савой» меня сразил! Отобедать здесь — событие! Будет что рассказать!

В ресторане почти никого не было: до вечера ещё далеко. Они заняли кабинетик в глубине зала, присели за присобранными бархатными шторами с золотистой бахромой. Егозин изучил меню, покряхтел непонятно чему: то ли ценам, то ли перечню блюд, заказал на своё усмотрение. В ожидании блюд за рюмочкой принесённого вина Нестор начал рассказывать, каким ветром его занесло в Гомель:

— Люди быстро привыкли к движущимся картинкам и уже не пугаются идущего на них паровоза. Все стали зрителями кинематографа. Театр отжил своё. Кинематограф — символ нового времени!

— Да, народу полно в кинематографе, — согласился Розин. — В театр художеств ломились толпы, стояли в очереди, чтобы увидеть на экране «Подвиг казака Кузьмы Крючкова». Видел эту фильму?

— А как же! Кузьма Крючков — своего рода Илья Муромец XX века. Меня удивляло другое, — делился наболевшим Егозин. — Кругом война, разруха, голод, а зрители с интересом смотрели фильму «Лицо войны». Вон оно как: в войну кинематограф ещё больше надобен! К твоему сведению, введён запрет на иностранные фильмы в России. Теперь для нас простор, кумекаешь?! Знаешь, сколько компаний в Москве снимают сейчас фильмы? — Егозин похлопал по руке Ефима. — Представь себе: двадцать три! Экранизируют романы русских писателей: Льва Толстого, Максима Горького, Дмитрия Мережковского. Россия-матушка наша сейчас больна культурно-просветительной эпидемией.

Егозин так заразительно засмеялся, что Ефим стал оглядываться по сторонам, нет ли поблизости знакомых, которые их вояж по улицам Гомеля и это несуразное застолье преподнесут дядюшке. Потом не отмоешься от упрёков. Егозин продолжил, размахивая руками:

— Эпидемия эта оживила нашу жизнь! На дворе — новое искусство, выставки, плакаты, журналы, газеты! Новые романы, пьесы! Всевозможные союзы! Союз работников художественной кинематографии, союз киномехаников!

— В том числе союз воров.

— Хотел пошутить? Зря, не вышло. В Москве и такой союз имеется.

— А я знаю: ведь не всё же время в Гомеле, и в Москву наведываюсь.

— Сам видишь: в эти нелёгкие времена интерес к кинематографу вырос. Одно только плохо — плёночный кризис. Отечественной плёнки нет, а импорт прекратился.

— Так ты свернул свою деятельность?

— Для меня это всё равно что живым лечь в могилу. Добились ввоза из-за границы семидесяти тысяч пудов плёнки! И мне перепало. Вроде бы «ура!». Так во много раз повысили тариф за электроэнергию. Если в Москве в 1917-м кинотеатров было семь десятков, то сейчас в десять раз меньше.

— Так ты в этих условиях идёшь ко дну? — Рогозин опять предположил худой поворот дела — от давней обиды и от зависти: ещё недавно то, чем занимается Егозин, было смыслом и его жизни. Увы!

— Для кого-то вода кругом холодная, они ноют. А для меня эта вода — река, которая несёт вперёд! Что и держит меня на плаву. Так-то, дорогой мой Феня-Веник.

— Это ты меня веником обозвал?! Я — из потомственных актёров! У меня мать — актриса великая! Да, ушёл от тебя: тошно стало сниматься в твоих слащавых фильмах, где нет ни жизни, ни чувств! — Ефим взорвался, почти кричал, уже не опасаясь, что его поведение может быть замечено кем-то из знакомых дядюшки.

Егозин растерялся от этого неожиданного взрыва эмоций, но вскоре прошептал заворожённо:

— Так ты актёр. Вижу, дорогой, ты настоящий актёр. Какие страсти! Как ярко, живо. Хотел бы я, чтобы наши отношения были продолжены.

Столичный гость мягко потрепал по плечу Ефима. Тот вздрагивал от внутреннего волнения, что он ушёл из мира искусств, а этот не Бог весть какой режиссёришко держится за своё дело, ведь оно для него и опора, и хлеб, и любовь.

Егозин почувствовал, что их встреча совсем не случайна:

— Ты пей да разумей: когда-то закончится этот мрак и ужас. Хотим или нет, но мы с тобой в новом государстве, где у власти — рабочие и крестьяне. Это совсем другие зрители, нежели те, которые ранее ходили в театры. Но они тоже люди. И для них ты тоже сможешь стать кумиром. Придёт время — придёшь ко мне на съёмки моей новой фильмы — и твоё имя будет на афишах рядом с именами Ольги Преображенской, Веры Холодной, Елены Маковской, Москвина, Максимова, Полонского, Мозжухина.

— Скажешь тоже! Мозжухин и Розин!

— Если хочешь, мы дадим тебе другое имя. Хотя, на мой взгляд, Розин — имя колоритное…

— Как анекдот.

— Ну, положим, сейчас не время комедий. И хотя публике всегда нравились салонные драмы, но не за ними будущее. Надо конкурировать, а значит, снимать нечто такое…

— «Войну и мир». Только нашего времени.

— У тебя есть и режиссёрское чутьё, — вошёл в свою колею Егозин. — Только создать такую эпохальную фильму денег у меня нет. Пока нет. И с этим количеством плёнки не разгонишься.

— Я пошутил. Народу надо показывать нечто до боли знакомое.

— Во! Чтоб это была фильма, а не кинохроника. Я ищу сюжет на злобу дня — за такими историями теперь гоняются писатели и режиссёры… Прогнал сценариста: чем тратиться на бездарь, сам напишу «до боли знакомое». Чтоб зритель рыдал. Или смеялся — но тоже до слёз.

— А зачем для этого куда-то ехать? Нельзя было найти нечто душещипательное у себя под носом или под боком?

— Намыленным глазом в повседневном увидеть необычное? Не моя стихия. Вот я и сорвался в эту поездку. Такую историю хочу подсмотреть — с Божьей и твоей помощью — в глубинке.

Ефим Розин тоже пустился в долгие странствия — искал любовь. Он и кутил от тоски, что никак ему не встречалась та, с которой он мог бы сесть в лодку — и… Но всё не с кем и не с кем…

Егозин вывел Ефима из смакования своих терзаний:

— Знаешь, не успел с поезда сойти, иду утром по перрону, смотрю по сторонам: и куда сорвался?! Кинокомпанию закрыл, всех распустил, хорохорюсь, а река, по которой я мысленно плыву, туманом вся покрыта…

Ефим вздрогнул от того, как они совпали в своих размышлениях. А москвич продолжил:

— На перроне — карманники, мешочники, инвалиды, кто на костылях, кто на деревянной платформе, на колёсиках (таких много в войну стало: передвигаются, отталкиваясь от земли двумя деревяшками). Вдруг ловлю взгляд одного из таких. Вижу на его лице широкую улыбку, он мне говорит: «Доброе утро, господин. Прекрасное утро, не правда ли?» Смотрю: а утро действительно солнечное…

Они оглядели редкую публику «Титаника». Конечно, Ефим только читал о крушении знаменитого корабля. Но сейчас вдруг почувствовал себя там… Дело вовсе не в том, что их всех бесконечно штормит смена властей. Они в тумане — вот в чём беда. Где тот путь, от которого светло на душе?

Егозин прочитал в его взгляде отражение своего смятения, сузил глаза, чтоб удержать набежавшую влагу в глазах, вскрикнул фальцетом:

— Вот за это солнечное утро в нашей судьбе и надо выпить!..

Ефим дрожащей рукой поднял бокал, но чокаться не стал: понял, что либо разольёт, либо разобьёт. Рассказанный Егозиным эпизод был столь пронзителен, что он ощутил в своём сердце рану. И показалась жизнь ему ничтожной и никчёмной, суетной и бесцельной.

Нет, цель-то у него была. Только та ли эта цель, ради которой он родился? Ефим регулярно наведывал в Гомеле дядюшку, не имевшего своих детей, а потому своё немалое имущество он и обещал племяннику. Только условие поставил: надобно жениться на такой модистке, которая захотела бы взять это всё в свои умелые ручки. Но только дядюшка Ефима того не учёл, что племянничек его — актёр с богатым прошлым и воображением, и придумать аферу с модисткой в лице опытной актрисы ему не составило труда. Фиктивный брак он уже оформил — и в то время, когда его московская подруга осваивала премудрости создания модного платья «а-ля Париж», он готовил дядю, что в следующий приезд будет уже с жёнушкой…

А тут Егозин. Он его встряхнул, побудил задуматься. «Может, сорваться, уехать, сняться хоть в одной стоящей фильме, оставить о себе хоть какую-то память?… Ещё пару рюмок — и я на всё буду способен! Нет, такие решения надо принимать на трезвую голову».

Режиссёр осматривал собирающуюся в ресторан здешнюю публику: может, кто-то из этих гомельчан — носитель удивительной истории? Намётанным глазом распознал, что завсегдатаи ресторации — состоятельные фабриканты, торговцы. В первую очередь те, кто открыл предприятия для нужд фронта — вот они и на плаву. Тем более он слышал, что немецкие оккупанты возвращали дома и гостиницы хозяевам, разрешали торговлю…

— Однако прошли те времена, когда русское купечество кутило в обществе цыганских хоров, медведей и девиц весёлого поведения, — глядя на публику, пропел Егозин. — Ходили легенды, что для загулявших купцов плёвым делом было прикурить от «катьки» — сторублёвой ассигнации с портретом Екатерины II.

— Это в столице. Гомельские же торговцы, владельцы фабрик и доходных домов всегда были рачительны. А евреи и вовсе не склонны к прожиганию жизни, — вздохнул Розин.

— И всё же услышу от тебя пару сюжетиков о местной жизни? Да так, чтоб с перчинкой, клюковкой и клубничкой! Чтоб, посмотрев новую мою фильму, публика зааплодировала, а дамочки кричали: «Браво!»

— Сценарий, говоришь. Их есть у меня, как говорят в Одессе. Начну с того, который совсем свежий. Весь город об этом только и говорит. Про любовь. Только учти: это не водевиль и финал у истории совсем не смешной.

— Ну, не томи, я весь внимание.

— Да тут, понимаешь, подселился один немецкий офицерик к одной молодухе. Она женщина сочная и ненасытная, а он — повеса ещё тот! Роман! Бурный и страстный. А у дамочки той кавалер был, она его — в отставку. А он возьми и вспыхни, как сухие дрова в печке. Взялся бы за оружие, да где ж его взять? Он — к подпольщикам, а те как раз готовили взрыв в «Савое», ну он и с радостью: «Хочу участвовать!»

— А те, конечно: «Давай, мы не против».

— Вот-вот. Да только у них там что-то не сошлось. Короче, бомбу они бросили, жертвы среди немцев были, да только офицерика нужного в тот момент в «Савое» не оказалось.

— Вот это сюжетец! Так-так-так. И каков финал?

— Так он, кавалер этот гомельский, раздобыл-таки револьвер. Подкараулил немца, приставил к его голове ствол…

Егозин к тому времени заказал уже графинчик водочки, Ефим резво налил себе, тренькнул о рюмочку режиссёра и со словами «Ваше здоровьице!» выпил, сладко зажмурившись. Потом приоткрыл глазки, наблюдая за гостем. А тот, затаив дыхание, ждал продолжения… Не выдержал:

— Ты меня до белой горячки довести хочешь, каналья?!

— А револьвер дал осечку.

— Тьфу! И это всё?

— Нет, конечно. Тут немцам приказ вышел: конец оккупации, покинуть Гомель. Только на чём домой возвращаться? Накануне они бастующих железнодорожников упекли в тюрягу. Пришлось выпустить. Да ещё и подмаслить. Представляешь, немцы, чтоб им состав приготовили безо всяких там диверсий, без поломок, банкет путейцам закатили!

— Да ты шо? — режиссёр округлил глаза. — Ну и?!

— Ну и погрузились они в вагоны, эшелон тронулся. Все гогочут, ну как же, к своим фрау едут, соскучились. И тут вдруг…

Розин опрокинул ещё рюмочку, между тем лицо режиссёра из розового стало багровым. «Всё, — решил Розин, — пора. А то пришибёт».

— Состав — шух-шух, шух-шух, шух-шух. А гомельский кавалер той дамочки стоит на перроне — видать, убедиться хотел, что ненавистный конкурент тю-тю. А может даже знак какой неприличный немцу показал. Нашим отчебучить этакое — пара пустяков…

Ефим закашлялся — Егозин стал его так дубасить по спине, что тот подумал: «Ну, пора прощаться. С жизнью». Столичный гость понял, что может не услышать финал истории, налил ещё рюмочку, подставил рассказчику ко рту, а когда тот выпил, положил кулаки свои на стол — они у него немаленькие…

— Короче, немец тот увидал кавалера этого, — глотнув воздуха, поспешил закончить Ефим, — и через открытые двери вагона выстрелил.

— И всё? — опять разочарованно произнёс режиссёр. — Ну в такой ситуации попасть маловероятно.

— Через несколько часов гомельский ухажёр в больничке умер, — выпалил Ефим, будто сам срежиссировал финал.

— Вот те раз… Послушай-ка, Лёва ты наш Толстой, а разве выстрел после того, как соглашение о прекращении войны нарушено, не влечёт…

— То-то и оно: на-ру-ше-но! Значит, влечёт. Теперь уже нам надо ответить войной на такие их действия!

— Ты серьёзно? Ну после вина с водкой ты сам сейчас эту войну и начнёшь… Да-с, сюжетец, задери тебя вошь! — Егозин наконец опрокинул свою рюмку, стал активно набивать рот, будто долго голодал перед этим. — Ну, братец ты мой кучерявый…

Розин схватился за макушку: не выросли ли у него волосы? Нет, лысый. Давно уже. Да и кучерявым отродясь не был. Режиссёр продолжил:

— Не, не буду я такую фильму ставить. Массовки огромные. Опять же снимать сцены в ресторанах очень накладно. А бутафория на столах дороже обойдётся.

Режиссёр заказал ещё графинчик водочки, наполнил рюмочки, чокнувшись, остановил свои пятьдесят граммов на полпути ко рту, произнёс:

— Братец мой златокудрый, ты дай сюжетец, чтоб действующих лиц поменьше, а тайны побольше…

— Тогда тебе о княгине фильму снять нужно.

— О какой такой княгине?

— О последней владелице гомельского имения, дворца — Ирине Ивановне Паскевич.

— Об Ирине Ивановне? Которая меценатка? Ну как же, наслышан. Она что, жива ещё? — Егозин явно был поражён.

— Жива, в 1917-м у неё имение отобрали. Или сама отписала — не пытай: точно не знаю. Немцы вернули. Сейчас опять экспроприируют.

— А золотишко? Там же столько добра всякого должно быть!

— Да и про бриллиантик какой-то диковинный поговаривают. Пока всё там, во дворце… Кажется, сейчас её глазной врач Брук приютил у себя.

— Ага, и между ними роман, — обрадованно зашептал Егозин.

— Ты что! Ей же девятый десяток!

— «Любви все возрасты покорны!» — это не просто Пушкин, поверь мне, это закон жизни! — Егозин хлопнул по плечу Розина так, что тот чуть не упал вместе со стулом.

— Вот ты и сочиняй, как хочешь, а мне нечего добавить. Видел её пару раз — ходит вся в чёрном.

— Твоя княгиня — сплошная тайна… Меня это не манит. Потому как многого не знаю. Не люблю мало знать.

Ушла певица, которая исполнила несколько песен, но они её и не слушали. Пианист обрадованно пробежался по клавишам, зазвучало попурри из Моцарта и Генделя…

— Местная достопримечательность — пианист Соломон Майнц. Окончил Варшавскую консерваторию, даёт уроки музыки, — пояснил Розин.

— Ты думаешь, мне судьба подарила встречу с тобой, чтоб ты меня познакомил с этим музыкантом? Красиво играет, но на сценарий не тянет.

— Тогда… тебе нужно снять фильму о певице этого ресторана.

— Та, что ль? Отпела, ушла — мы её даже не заметили. И что в ней такого, чего в московских певичках нет?

Ефим заёрзал, зашептал:

— Не эта, конечно. Приготовься: сейчас выйдет Ирэн.

— Местная звезда кабаре? — Егозин выплеснул иронию и словами, и взглядом, и брошенной на стол салфеткой.

— Она исполнит одну песню, только одну… Никто не видел её лица. И я не знаю её… Есть у меня одно предположение… Пела тут одна в ресторане… В тот день погром у нас был. Она вернулась домой — все лежат: муж, дочь, сын. Мёртвые. Тронулась умом, приходила сюда днём, когда никого нет, пела. Просто так, для себя. Песни — не песни, плачи какие-то. Не выгоняли, но и денег не платили. Через какое-то время появилась тут Ирэн — вся в чёрном, лицо закрыто вуалью. Всегда. Исполняет одну песню и уходит.

Ефим всё это шептал, подсев к Егозину, ему на ухо:

— Вон, у входа в зал стоят несколько человек. Пришли просто послушать её песню.

— Господа, гости нашего города! — обратился распорядитель ресторана. — Знаю: все вы ждёте выхода Ирэн. Вынужден вас огорчить: её сегодня не будет. — В ответ на гул разочарования он улыбнулся и продолжил: — Успокойтесь, это была шутка. У меня сегодня хорошее настроение, потому что никто мне его сегодня не испортил. Пока. Итак, милости прошу: Ирэн!

Вышла женщина в длинном атласном чёрном платье и в чёрной шляпке с вуалью. Лица не видно…

В начале 1919-го — сразу после освобождения Гомеля от немецкой оккупации — советская власть приняла решительные меры по укреплению своих позиций: национализированы спичечная фабрика «Везувий», химзавод «Иегель», кирпичный завод и другие предприятия города. «Классово-враждебный элемент» привлечён к трудовой повинности по заготовке топлива, ремонту дорог…

Белогвардейские армии под командованием Колчака и Деникина контролировали большие хлебные регионы. Это сказалось на снабжении продовольствием Красной армии и населения.

Гомель и уезд особенно остро ощутили «продовольственную диктатуру», когда начала работать чрезвычайная комиссия по заготовке продовольствия для Красной армии и голодающих регионов.

Недовольства усилил приказ Гомельского ревкома об обязательном обучении трудящихся в возрасте от восемнадцати до сорока лет военному делу: чтобы по первому требованию пополнить ряды Красной армии. Все эти «непопулярные меры» вызвали к весне 1919 года взрывоопасную ситуацию. Город напоминал пороховую бочку — достаточно было искры…

Фитилём к пороховой бочке «Гомель» и стали 67-й и 68-й полки Тульской бригады, в которые полгода назад мобилизовали крестьян. Оторванные от семьи, от земли-кормилицы, они накопили в себе заряд недовольства. Оказавшись в Гомеле, полуголодные, размещённые в тесных, сырых казармах, эти воинские формирования стали накаляться от возмущения. 67-й и 68-й полки были отправлены на фронт в район Мозыря — Овруча.

Восстание началось на станции Словечно (Ельский район). Попытка большевиков навести порядок в полку закончилась тем, что коммунисты были арестованы, а полковой комиссар Фёдор Сундуков — расстрелян. На митинге единогласно решили: возвращаться домой. Мятежные части двинулись на Гомель. В ночь с 23 на 24 марта на станцию Гомель-Хозяйственный прибыло одиннадцать эшелонов. Мятежники потребовали отправки их на Брянск. После отказа большевистский комитет был арестован, станция взята под контроль. К вечеру 24 марта в их руках оказались артиллерийские склады, телеграф, телефон, типография, здание ЧК и тюрьма.

В подчинении Гомельского ревкома находились интернациональная рота (югославы и китайцы) и отряд особого назначения — около трёхсот человек с одним пулемётом и ста пятьюдесятью винтовками. Создан военно-революционный комитет в составе Николая Билецкого, Семёна Комиссарова, Ивана Ланге, Антона Володько, Даниила Гуло, Василия Селиванова и Алексея Маршина. Всем им в среднем было от двадцати трёх до двадцати шести лет.

Тульские полки соединились с Гомельским кавалерийским батальоном и стали именовать себя 1-й армией Русской Народной Республики, командование которой взял в свои руки Владимир Стрекопытов.

— Бабоньки, спрячьте! — в буфет гостиницы «Золотой якорь» прибежали с вокзала две женщины с корзинами, истошно крича, засуетились в поисках укромного угла.

— Семёновна, цыц! — выйдя из-за прилавка, Евдокия встряхнула свою знакомую из села Прибор. — Опять взбаламутишь, а сама потом в кусты.

— Не брешу: красноармейцы-туляки…

— Что в Гомеле были? Они ж неделю назад отправились на фронт.

— Под Калинковичами их обстреляли, они на попятную: «Не будем воевать!» Рванули в Расею через Гомель! Злые, голодные!

— Нинка, — обратилась Евдокия к напарнице, — отведи-ка этих трусих в подсобку, завали пустыми ящиками, пусть посидят, а я гляну.

Двери настежь. Клубами запах пота и махорки, затем ввалилась разудалая бригада и давай по полкам шарить:

— А тут закрома! Есть чем брюхо набить! Глянь-ка, Филя, тут не токмо хлеб, да с селёдочкой!

— Закусь отменная! А выпивка у тебя где, красотуля?

Солдаты в грязных шинелях запихивали в свои гогочущие рты бутерброды. Всё приготовленное на день исчезло в один миг. Было и сало, да корова языком слизала. Только здесь оказались не тихие, мирные коровы, а грозные быки.

— А шо гостям не рада? Шо есть в печи, всё на стол мечи! — заржал тот, кто ел в три горла и в котомку харчи запихивал. Гогот подхватили остальные: сытная еда делала их веселее.

Нинка забилась в угол, а Евдокия набралась смелости, перевела дух и выпалила:

— А платить кто будет?

— Ты не вякай, мы вас ободвух счас обдымем и рассчитаемся. Так, длинноблудый? — с ухмылкой посмотрел он на длинноногого.

Тот заржал, пробубнил, прожёвывая бутерброд:

— Знамо, расплатимся, токмо не керенками, а тульскими пряниками.

— В нашем полку дудуков много найдётся!

Заржала вся банда. Евдокия потянула Нинку в подсобку, а та зашептала: «Ты чё? Они сразу за нами. Мало нам не покажется».

«Оно-то так. Но как примудрить, чтоб целыми остаться и с вояками распрощаться? — думала Евдокия. — Дезертиры — молодые да удалые. Ну а мы старые — лукавые».

— Это ж откель такие храбрые да смелые? — заигрывая, пропела она, думая о сыновьях, ради которых надо спасти себя.

— Видать, полюбились мы табе, красуня?

— Анадысь постояльцами были в вашем кутку. Туляки мы.

— Ну положим, тут не все тульские самовары, кое-кто из Рязани, — встрял третий. — Мы тут два месяца болтались, голодные и холодные, пока вы, сытые, давали нам требуху провонявшую, — запихивал он в вещмешок выпечку.

— Начальство настропалило нас зазря головы сложить. Да мы не лыком шиты, половчее будем, примостимся под горячий бочок, — подмигнул захмелевший туляк Евдокии.

— Буде вам вавилоны блекотать, — попробовал приструнить тот, кто в кожанке, перепоясанной крест-накрест лентами с патронами.

— А пошто ты нас щуняешь? Козырный праздник портишь, — с угрозой в голосе подступился к нему усатенький и задиристый вояка. — Мы лучше вон курочек этих, шо с козырьками на голове, попортим.

— А ты, вашебродь, сунься отсель, не заминай, — отодвинул офицера в кожанке самый языкастый из них, с набитой доверху котомкой. — Ежели не хошь на фонаре повисеть: их тут много.

Солдатская банда опять заржала.

— Ну шо, братва, будем в «Золотом якоре» фитиль зажигать?

— Да вы не тряситесь, бабёнки, — обратился с грязной ухмылкой длинноногий к прижавшимся в углу Евдокии и Нинке, — подпаливать мы тутака ничегошеньки не будем, токмо развлечёмся малость.

— А у вас тут не сыщется каких кирзачей? Вишь, на энтом анике-воине простоплётки, — показал языкастый на тщедушного солдатика в лаптях. — Хто-то спёр сапоги, пока он дрыхнул без задних ног.

Гогот огласил буфет так, что казалось, стены рухнут. Евдокия и Нинка замотали головами.

— А не гульнуть ли нам по номерам? То ж гостиница! Глядишь, и найдётся какая обувка на энтого горемыку.

— Могёт быть, не токмо сапоги справим, а, братва?

— Куроводить так куроводить! Айда гулять до зари!

— А шо? Гомель-то нашенский!

— Глянь-ка, братва наша не дремлет, — показал солдат в окна буфета.

Мимо тянулись вереницы вояк, нагруженных трофеями. Несли целые мешки тряпья, костюмы, юбки, ботинки, туфли, одеяла, подушки. Тащили награбленное.

Евдокия и Нинка воспользовались тем, что все прильнули к окнам, боком-боком в подсобку, а там через заднюю дверь — во двор.

Солдатам было уже не до них — они хлынули на Замковую улицу. Погромщики врывались в дома и вытаскивали оттуда имущество, избитых, окровавленных людей. Предстояла долгая охота за деньгами, золотом, имуществом. Часть туляков осталась в «Золотом якоре»: тут богатых евреев много.

— Тутака одна беднота, — пробовал кто-то возразить.

— Вот и проверим…

— Добрый день, господа!

— Вообще-то, у нас принято обращение «товарищи», — проигнорировав приветствие, Владимир Стрекопытов всё же встал навстречу делегации общественности Гомеля. В резиденцию мятежников, которую разместили во дворце Паскевичей, вошло шесть человек. Среди них были архитектор Станислав Шабуневский, молодой художник Георгий Нисский…

— Такие времена: вчера мы — «господа», сегодня — «товарищи», кем будем завтра — одному Богу известно. Вы верите в Бога? — Не дожидаясь ответа, предводитель восставших продолжил: — Лучше верить в Бога, которого нет, чем во всеобщий рай, которого никогда не будет. Представьтесь, господа-товарищи присяжные заседатели.

— Шабуневский Станислав Данилович, служащий отдела коммунального хозяйства.

Осанка, полная внутреннего достоинства, русая бородка клинышком, умные светлые глаза, манеры — всё говорило о дворянской крови парламентёра. Стрекопытов исподлобья рассматривал его, размышлял. Что мог противопоставить немолодому дворянину он, двадцативосьмилетний военспец? Явно этот Шабуневский уже наслышан о том, что перед ним всего-навсего интендант.

— Так у нас с Вами много общего, — решил отплатить той же монетой Стрекопытов. — Вы заведуете коммунальным хозяйством, а я заведующий хозяйством полка. Бывший штабс-капитан царской армии, получил должность командира батальона 68-го полка, оказался под арестом ЧК, а когда через месяц меня освободили, должность комбата в полку была уже занята. К лучшему. Иначе где бы мы с Вами встретились? И поскольку мы оба заведующие хозяйством, то найдём общий язык, не так ли?

— Простите, я ещё и архитектор. Может, слышали обо мне?

— Простите, между боями как-то недосуг было, — сыронизировал Стрекопытов.

— Гостиница «Савой», военный госпиталь, Орловский банк, мужская гимназия и ещё многие-многие здания — все они мои детища.

— С таким «послужным списком» Вы, видно, были вхожи в городскую думу? — блеснул сообразительностью Стрекопытов.

— Да-с. Если это для Вас важно, — Шабуневский иронично посмотрел на того, кто считал себя не захватчиком, а хозяином города.

«Ничего, посмотрим, кто из нас эту дуэль выиграет», — подумал Стрекопытов, приподняв бровь. Архитектор продолжил:

— Мы пришли, имея намерения просить навести порядок в городе. Вчера, к примеру, хулиганами в городской думе разбиты окна, сорваны замки. Погромы захлестнули город. На фонарях — повешенные…

— Это было в первый день. Ну максимум во второй. Но вот уже с 26 марта погромы прекратились. Разве не заметили? У Вас плохие очки! А то бы видели: на улицах конные патрули! Погромов не будет. Пока я здесь.

— В таком случае следующий вопрос…

«Ишь, разошёлся! Дуэль продолжается? — подумал Стрекопытов. — Что ж, не испытывай я сладости от словесных баталий, навряд ли согласился бы вести за собой эту грязную, голодную до хлеба и чужого добра, вылезшую из окопов банду».

— Внимательно слушаю Вас.

Стрекопытов даже поклонился. Уже несколько дней он упивался тем, что чувствовал явное превосходство: на его стороне — сила и власть. Хотелось пошалить. Это было похоже не на игру в шахматы, где все людишки имели какие-то статусы, а на театральные забавы, где он режиссёр, а все остальные — деревянные куклы. Их задача — беспрекословно исполнять указания.

— Кто будет компенсировать ущерб, нанесённый городу во время восстания? — собравшись с духом, выпалил Шабуневский. — От артиллерийских обстрелов разрушена гостиница «Савой»! Оборваны телефонные и электрические провода, много разбито окон, дома…

— Продолжать можно долго, — оборвал Стрекопытов. — Да, разозлились мои полки — гранат и патронов не жалели. Так ведь комиссары упёртые попались, засели в Вашей гостинице и думали — всё, в крепости! Видите, как большевики неразумно использовали Ваше детище — это красивейшее в городе здание. Мы же им кричали: «Сдавайтесь! Жизни гарантируем!» Скажите, Станислав, о чём думала эта горстка — сотни три человек? Один пулемётик и полторы сотни винтовок. И что они могли сделать против наших орудий?! Не жалеют большевики ни себя, ни жён своих, ни деток. И есть ли они у них, детишки? Ведь среди них много желторотых. Молоко на губах не обсохло, а туда же — революцию защищать! Безумцы! Таким и оружие нельзя доверять, и в постель к ба… простите, к женщинам нельзя пускать. Согласны со мной, уважаемый? Вы уже в годах, были женаты — может, и не раз.

Увидев кивок Шабуневского, Стрекопытов удовлетворённо хмыкнул. Ещё пару выстрелов холостыми, а потом из пушки — прямой наводкой… И следа не останется от ироничной ухмылки, от дворянского гонора… Стрекопытов встал, подошёл к архитектору, похлопал фамильярно по плечу:

— Ну как я Вас прочитал, архитектор? Вы же сюда пришли не только город отстоять, но и семью спасти? А то ненароком и к Вам с погромом наведаются, а? Дворянин? Впрочем, уверен, богатство получено не по наследству. Столько зданий возвели! Это ж не бесплатно. В закромах деньжата припрятаны? — бесовский смешок зазвенел в люстрах дворца.

Насладившись смятением, страхом, тревогой — всё пронеслось на лице только что иронично улыбавшегося архитектора, Стрекопытов продолжил, будто на оглашении приговора в суде:

— Хватит нас считать виноватыми! Расследуем! Разыщем! Среди погромщиков немало уголовников, выпущенных из тюрьмы.

— Так сами не пощадили город, да ещё и воров повыпускали! — попытался поддержать Шабуневского пришедший в составе делегации Дмитрий Ергунёв.

— Вот то, о чём я говорил! Летать не научился, а туда же: уже щебечет! Смотри, пострел, не накаркай себе погибель!

Стрекопытов спохватился, что говорит только с позиции силы. «Нет, надо научиться и оборону, и наступление держать по-другому», — приказал он себе и продолжил:

— Я тут не навсегда. Вот мы уйдём, оставим город. И какая память будет о нас — мне не всё равно. Вам нужны средства, а где их взять? Мне доложили: городскую казну изъяли коммунары. Тут мы свалились на вашу голову, как стая ворон. А вы знаете, господа-товарищи, примета есть: коль птичка на голову капнет, это к деньгам. Вы в приметы верите, архитектор? Нет? Жаль. Я Вам докажу: приметы сбываются…

Стрекопытов наслаждался спектаклем. Дефилировал, наблюдая за растерянными лицами. Он уйдёт, но пустит по свету о себе яркую славу.

— Вот мы добавили вам разрухи, но в другом месте кое-что отняли. И это кое-что — большевистская казна. Часть средств я направлю на восстановление городского хозяйства. Уважаемый архитектор, какой суммы будет достаточно на первое время?

Вот он, пушечный выстрел! В затянувшейся тишине Шабуневский удивлённо вскинул брови, неуверенно назвал цифру:

— Надо посчитать. На первое время хотя бы… тысяч семьдесят.

«Поскромничал. Или побоялся. Ну тем мощнее будет последний залп». Стрекопытова охватил внутренний восторг — ему уже виделись другие апартаменты. Он может управлять не только голытьбой!

— Господин дворянин! — обратился он с издёвкой к архитектору. — Только впредь без дурацких заявлений пощадить город!

И тут вдруг Стрекопытов подскочил к Мите, поднял его с места за грудки, стал говорить ему прямо в лицо, брызгая слюной:

— Наслушался на митингах большевистских комиссаров о реках крови на улицах, когда с ними в «Савое» был?! Признавайся, отродье, был вместе с коммуняками в «Савое»? Был?! А потом ускользнул?!

Митя чуть не признался. Его Иван Ланге уговорил уйти, а он собирался биться до последнего. Вспомнил поседевшую мать, которая обняла его, когда он всё-таки пришёл. Вспомнил Маришу, плакавшую навзрыд от радости, что он вернулся. Сжал кулаки и промолчал. Стрекопытов и не ждал ответа, отпустил парня.

— Ты кто такой? Ещё один желторотый коммуняка? Как звать? — переметнувшись к другому шестнадцатилетнему делегату, он так рванул на нём пальтишко, что пуговица отскочила.

— Художник я. Жора Нисский. Из Новой Белицы.

Удивительно, но у парнишки не было ни тени страха в глазах. Он пришёл за компанию с Митей Ергунёвым, дружил с его братом, тоже будущим художником. Живший на станции в семье железнодорожного врача, так привык к гудкам паровозов и лязгу вагонов, что крики не задевали его.

— Говоришь, Жора? Так нечего на меня зыркать, как Георгий Победоносец, готовый к бою. Какой бой? Где твоё оружие? Что смотришь исподлобья, маляр недоделанный? Кисточкой размахивать будешь, а? — вдруг Стрекопытов засмеялся истерически: — С кем воевать приходится: с архитекторами и художниками! Вот она какая, власть Советов!

Смех оборвался так же неожиданно, как и вспыхнул. В наступившей тишине громко и зловеще прозвучал последний вопрос:

— Вы за кого меня принимаете?! Это я устроил резню? Разве я мог? Я давал команды учинять погромы? Я что, Нерон, который тешит себя кровавой вакханалией? Я — Владимир Стрекопытов! Владеющий миром! Запомнили? Скоро все обо мне узнают! Все!

Эхо разносило под сводами эти выкрики, превращая их в подобие камнепада. Вдруг всё стихло. Лишь позвякивали хрустальные висюльки в огромной дворцовой люстре. В этом мелодичном звоне Стрекопытов произнёс нечто совсем миролюбивое, спокойное:

— Возвращаюсь к компенсации ущерба… Прапорщик!

К удивлению делегатов, как из-под земли появился адъютант.

Выделите господину архитектору… Шабуневскому… на нужды городского хозяйства… триста тысяч рублей! Оформите всё, как полагается.

— Слушаюсь!

— И ещё, — Стрекопытов снова обратился к оторопевшей делегации, — нет больше советского города Гомеля! Запомните: нет!

Гомельчане были уже у самой двери, когда Стрекопытов опять резко окликнул:

— Ты, ершистый, как там тебя? Митя? Что за ответ?! Дмитрий, значит. Так вот, Дмитрий, вижу: ты не Лжедмитрий и никогда им не станешь. А посему… иди ко мне в адъютанты, правой рукой моей будешь. Давно такого искал. И не говори мне «нет»! Ничего не говори! Просто иди и подумай! Завтра жду тебя с ответом. С правильным ответом! Не пожалеешь!

…Пройдут годы, и имя Георгия Нисского, народного художника России, станет символом нового советского искусства. Уголок малой родины на его полотнах превращался в живописную песню «Широка страна моя родная». Над полями летят самолёты. По путям бегут паровозы. Корабли и яхты режут волны. Шоссе зовёт в путь…

Пытаясь понять, почему его пейзажи вызывают ощущения молитвенного простора, мощи и тревоги одновременно, узнаёшь, что именно в годы Октябрьской революции происходило его становление. Первые уроки живописи брал у иконописца Петрова, в 1917-м — у местного художника Зорина, который рассказывал подростку о Левитане, Врубеле, Петрове-Водкине. В 1919-м он продолжил учёбу в Гомельской художественной студии имени Врубеля…

И стрекопытовский мятеж стал тоже для него одним из уроков. Это испытание на прочность закалило его, одарило стремлением стойко преодолевать жизненные трудности, которых немало выпало на его долю.

— Смотри-ка, Иван-то жив. На, попей, — кто-то приподнял его голову, подсунул к разбитым губам алюминиевую кружку.

Очнувшись, Ланге с трудом приоткрыл затёкшие кровью глаза, понял, что и он, и те, кто рядом с ним, кто ещё вчера был большевистской властью в Гомеле и защищал революцию от мятежников-дезертиров, — в тюрьме. Лёжа в камере на грязном полу, с усилием прошептал:

— Рёбра… Больно…

— Пей. Надо, слышь? Вода — это жизнь, — пытался его напоить Сергей Бочкин.

— Дышать… Не могу… Боль, — просипел Ланге.

— Мы тебя потому и не трогали, что чуть пошевелим — ты стонешь, — пояснил Семён Комиссаров, тоже весь в кровоподтёках.

— Всего-то с полкилометра от «Савоя» до тюрьмы, а будто сто вёрст. Всю дорогу дубасили нещадно, — Николай Билецкий, в окровавленных тряпках, что были обмотаны вокруг головы, сел на корточках напротив окна, пытался согреться в лучах весеннего солнца.

— Ивану больше всего досталось, — со стоном повернулся на нарах Антон Володько, который, как и остальные арестанты, был в составе революционного комитета.

— Многим не угодил, — сказал Зиновий Песин, ощупывая своё лицо; вокруг левого глаза нарастала опухоль, под носом запеклась густая кровавая юшка.

Заключённые попробовали уложить Ивана на нары. Тот стонал и матерился, но всё же лёг. Сами израненные, они всё же имели узнаваемый вид. Когда же приподняли на Ланге заляпанную кровью рубаху, содрогнулись от увиденных ран и синяков на мускулистом, рельефном торсе чекиста. Даже спина вся в ранах: колотых — от штыков, длинных порезах — от ударов шашками.

— Иван, мы думали…

— Рано вы меня в покойники…

— Мы подумали, что это к нам в камеру сунули китайца, что из интернационалистов, — попытался пошутить Борис Ауэрбах.

— Не, с ними очень жестоко обошлись, — напомнил Сергей.

Как только они из «Савоя» вышли — так кавалеристы их шашками посекли на куски. Объяснение этим кровавым убийствам китайцев — в том, что они были ненавистны за пособничество большевикам.

— Может, мятежники остынут и нас выпустят? Обещали ведь.

— Обед, обед! — раздался из коридора громкий голос. Брякнула связка ключей — дверь неспешно открылась.

Митрофаныч, служивший в тюрьме ещё при царях, подкатил к камере тележку с вёдрами и мисками.

— Суп, кипяток, хлеб!

— Слышь, как там, в городе?

— Ну сперва погромы были. Домов, что у вокзала, половину сожгли. Приструнили дебоширов сами стрекопытовцы. Кабы не ихний разбой… Таки приличные люди эти бунтовщики. Вернули дома и гостиницы хозяевам, разрешили торговлю…

— И ты на их стороне?

— Я в разбоях не был, сапоги с мёртвых не сымал! Вы сами бузетёры ещё те! Таких отчаюг, как Сёмка Комиссаров, да Колька Билецкий, да Иван с непонятной фамилией, пустят в расход, как пить дать!

Быстро сложив стопкой алюминиевые миски, Митрофаныч удалился, лязгнув дверью.

Иван Ланге отвернулся лицом к серой сырой стене, ещё раз всё прокручивал в голове: где допустил ошибку, за которую сейчас расплачиваются все? Не захотел скрыться из Гомеля при появлении бунтовщиков. На что рассчитывал? Думал, у этих туляков не вся сознательность ушла в песок?

В камеру ввалились двое со звериными оскалами, забрали Володько. Показалось, что они могли взять любого, просто Антон возле двери им под руку попался. Стукнули его по спине прикладом, матюгнулись:

— Шевелись, подлюга большевистская!

Дверь закрылась. Иван стал рассматривать стену, пестревшую нацарапанными именами… Чем-то тёмным, похожим на кровь: «Выйду! Убью сволочь!» И даты — довоенные и свежие.

«Верно ли я командовал? — Иван продолжал анализировать события. — Сил для прорыва из города хватало, но взяли и забаррикадировались в «Савое» — тем самым блокировали себя… Вот самый неверный шаг. — Он продолжал винить себя: — Понимал же, что с таким количеством оружия и патронов долго не протянуть. Если б я приказал пробиваться поодиночке, спаслись бы. Вместо этого пытался дозвониться в Москву — получить инструкции. От кого?! Ленин же штатский насквозь. Правда, умный: столько народу собрал воедино под знамя революции».

Звяканье связки ключей, лязг открываемой двери. На пороге — Володько, весь бледный, взгляд блуждающий.

— Антон, что с тобой? Куда водили? — засыпали его вопросами.

После паузы, собравшись с силами, парнишка рассказал:

— Вывели во двор, к стене спиной поставили. Четверо бандитов стволами в грудь тычут: «Ну, красное отродье, тебе каюк!» Затворами защёлкали. А потом: «Бум! Бум!» Просто крикнули так — и всё. Честно, я упал: показалось, что в меня попала пуля… Слышу — ржут. Я встал. Обматерил их. А они гогочут и погнали в камеру прикладами.

— Репетиция расстрела, — нарушил дрожащим голосом напряжённую тишину Зиновий Песин…

— Что, не хочется умирать?

— А кому хочется в двадцать пять лет? — Иван прислушался, силясь разобрать в полумраке камеры, кто разговаривает с ним. Не увидел ни одной поднятой головы, не наткнулся ни на чей взгляд. Но кто-то продолжал:

— Возраст тут ни при чём. Вспомни, как умирал твой дед. Прошептал: «Ванятка, выйди на крылечко, глянь, не всходит ли солнышко. Коль увижу первый луч — значит, проживу ещё денёк. Как же хотца день ещё прожить!» Не успел больше сказать ни слова.

«Кому же известны дорогие моему сердцу воспоминания?» — подумал Иван. Но всматриваться в темноту уже не стал: понял, что это он сам с собой говорит. Увидит ли он солнечный луч?

Иван Иванович перестал уже дивиться своей фамилии — Ланге: он и сам в точности не знал, немец он по национальности или из эстонцев. Родился в Пскове, в семье рабочего. Получил начальное образование: окончил три класса гимназии. Жили бедно, едва сводили концы с концами. Чтоб помочь родителям, рано пошёл работать на завод. Подался в революционеры: привлекла идея равенства, в партию большевиков вступил в 1914-м, когда ему ещё и двадцати не было. Но от отправки на фронт уклонился.

Дезертирство было и в царской армии. В 1912 году за самовольные отлучки, побеги и неявку осудили тринадцать тысяч триста пятьдесят восемь человек. С вступлением Российской империи в войну проблема дезертирства встала более остро. Начальник штаба Юго-Западного фронта М. В. Алексеев рапортовал: «С поездов, идущих на фронт, дезертировали 20 % нижних чинов».

Уклонившийся от воинской службы Иван Ланге был выявлен и отправлен в тыловую хозчасть армии, где вёл антивоенную пропаганду…

Парень понял, почему он надеялся, что красноармейцы-туляки образумятся. Ведь когда был участником бунта пересыльного пункта в Гомеле в октябре 1916-го, видел не этих солдат, других: такие же простые, не очень-то образованные, но они отважно жертвовали собой, чтобы убрать ненавистных господ, установить народную власть…

Активное участие в бунте солдат на пересылке Ланге считал одним из ярких событий в своей судьбе. Правда, на этом могла оборваться его жизнь: не оказался в числе расстрелянных только потому, что успел скрыться. И до самого свержения монархии оставался в подполье, жил по поддельным документам.

В 1917-м встал в ряды лидеров революции. «Так жить, как вы жили раньше, нельзя! Надо действовать, не сидеть сложа руки, ожидая светлого будущего!» И народ шёл за таким вождём, кто не только словом, но и делом доказывал свою убеждённость.

Уже в составе Полесского обкома партии большевиков Иван Ланге рапортовал ЦК партии: «Выбранный общим собранием революционный комитет вступил на путь энергичной, решительной борьбы с контрреволюцией и безвластием».

Это они, подпольщики Полесского комитета, совершили ряд диверсий против немецких оккупантов.

Крепко сложённый, немногословный, Иван обладал твёрдым характером. И когда после освобождения Гомеля от немцев была образована чрезвычайная комиссия, стать её руководителем поручили Ланге.

В прошлом просто шофёр, Иван Ланге стал главной фигурой в Гомеле. Военный комиссар города и начальник Гомельского гарнизона даже среди своих пользовался репутацией жёсткого и беспощадного к врагам. А врагов в молодом государстве хватало…

«Главная моя ошибка в том, что всех по себе равнял: я верил в революцию — думал, все так же, — рассуждая, вздохнул Иван, и его тут же пронзила боль. — Это не поломанные рёбра болят — душа болит. Горько было слышать, что, мол, большевики обманули народ: у помещиков землю забрали, разделили. А потом у самих крестьян стали выгребать урожай до последнего зёрнышка!»

Да, фронту нужен был хлеб. А кто-то на этом пытался нажиться. Вот и пришлось открыть ещё один фронт: фронт борьбы со спекуляцией. Та же война, где приходилось применять самые крайние меры, где были жертвы.

Имел ли он право терзать себя, те ли он меры применял? Военное время требовало суровых мер не для личного блага: во имя победы революции…

Иван хотел было глубоко вздохнуть — не смог: острая боль пронзила тело. «Да, отметелили меня по полной, не жалеючи. Получил, что заслужил», — ухмыльнулся Иван, продолжая вести беседу со своими воспоминаниями.

Более всего задевала гомельчан всесильная ЧК. Ланге занимался не только охраной общественного порядка — взялся и за борьбу со спекуляцией. Только можно ли было учесть, что в дома и квартиры граждан под видом чекистов вламывались, с мандатами якобы от Ланге, дезертиры и уголовники? Охваченный ненавистью ко всем врагам советской власти, лже-чекистов Ланге приказывал расстреливать.

А потом мучился бессонными ночами: где, у кого найти оправдание тому, что он стал вершителем человеческих жизней? Единственное оправдание своим действиям он находил в том, что расстреливал преступников, убийц, которые не от голода, а ради наживы не останавливались ни перед чем.

Не только в тюрьме — Иван Ланге давно размышлял о причинах разгула бандитизма. И одна из них ему виделась в том, что после декретов Ленина «О мире» и «О земле», которые стали знамёнами Октябрьской революции, вышел декрет «Об отмене брака». По примеру Великой французской революции, большевики первым делом отменили церковный брак и облегчили процесс развода.

Люди без царя и без Бога всё делали вопреки тому, что было раньше. Но сам Ланге не смог переступить созданные его дедом и отцом нормы семейных отношений. С Песей Каганской, секретарём Гомельского военно-революционного комитета, если бы не этот ленинский декрет, он собирался пожениться. Чтобы не быть белой вороной, он жил с ней в гражданском браке — прочном и надёжном, а иного и не могло быть.

Никому и в голову не приходило, что идея, которую пытались реализовать в городах послереволюционной России, могла касаться первой красавицы Гомеля. Новые заповеди революционного пролетариата о том, что долгая любовь скучна, является буржуазным предрассудком, — всё это могли обсуждать где угодно, но не при ней. Высокая, стройная, в чёрном строгом костюме, в светлой блузке с галстуком, повязанным по-мужски. Плотные чёрные косы тугим венчиком лежали вокруг её головы как нимб, как корона. В правильных, словно созданных скульптором чертах её лица было что-то надменно-холодное. Да, Каганская всегда выглядела неприступной. Ей нравилось быть такой.

Ироничная улыбка, как маска, навсегда скрыла ото всех едва зажившую душевную рану. Однажды пережив предательство в любви, эта волевая женщина, чтобы найти точку опоры, метнулась в революцию. Став в один ряд с мужчинами в кожанках, она гордилась, что не уступает им ни в смелости, ни в стремлении «чеканить шаг» в словах и поступках.

Когда она, как факел, спешила по улицам, не было ни единого, кто прошёл бы мимо. Многие только вздыхали, понимая, что эта красота не для них. Влюбиться никто и не осмеливался.

Никто, кроме Ивана Ланге. Вот так её любовью стал этот большевик.

И никто не догадывался, что с Ланге эта сильная женщина была совсем иной: с ней он мог забыться, отодвинуть от себя войну, стать заботливым и ласковым мужчиной и радоваться тому, что он может быть таким любящим.

Иван вспоминал: когда из здания напротив сработал бомбомёт, первый снаряд попал в угловую часть гостиницы «Савой», а второй — внутрь. Рухнул третий этаж, все побежали на второй. Тут, когда он призывал всех не паниковать, они с Песей Каганской потеряли друг друга.

Обстрел гостиницы вёлся с трёх точек — со стороны реки, от вокзала и с перекрёстка улиц Румянцевской и Троицкой. Бомбардировка продолжалась до трёх-четырёх часов дня — «Савой» ещё больше разрушился. Ланге и другие комиссары решили сдаться — выбросили с балкона белый флаг. Их осталось уже около семидесяти. Вышли. Первыми — пять китайских интернационалистов с винтовками — они вызвали ярость восставших. Кавалеристы забили их насмерть.

А коммунаров ожидала обозлённая толпа горожан, которые жаждали за личные обиды расправы с большевиками. Разъярённую толпу с немалым трудом остановили сами повстанцы… «Уж никогда мне не забыть, как шёл по улице до тюрьмы вместе с другими комиссарами. Удары, проклятия сыпались беспрерывно…»

Опять щёлкнул замок — вошли вооружённые солдаты и два офицера. Надзиратель с листом бумаги в руках вышел вперёд:

— Так… Кто тут по списку? Ага, Би-лец-кий.

Николай дрогнул и побледнел.

— Бочкин… Песин… Комиссаров?! Это что, у тебя и в метрике такая фамилия? Твои мать, отец, случаем, не из психушки?

Семён отвёл взгляд в зарешечённое окно, облегчённо вздохнул: невыносимое ожидание закончилось.

— Ауэрбах… Говорят, музыкант? На чём сбацаешь напоследок?

— Главное, не на чём, а что…

— Тебе неясно что? — хихикнул безусый офицерик.

— Володько… Ну мы с тобой ещё разочек пошутим.

— Ланге…

Иван не пошевелился в ответ.

Молодой офицер подскочил к лежащему Ланге:

— А с тобой, хмырь чекистский, особый разговор!

Обрушив поток грязных матов и угроз, он понял: Иван не реагирует.

— Притворяешься, подлюга?! — И остервенело несколько раз саданул Ланге рукояткой револьвера по спине — тот глухо застонал.

— Так ведь ещё живой! Недолго уже! Пять минут на сборы!

Конвоиры и офицеры резко покинули камеру.

Повисла гнетущая тишина. Ланге, превозмогая боль, повернулся, прохрипел:

— Уходим, товарищи. Не всё сделал как надо. Простите…

— А кто из нас чист и безгрешен?

— Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— А мы многое сделали всё-таки.

Подавляя слёзы в глазах, Антон обнял бледного комиссара. Тот охнул и скривился от боли:

— Так мне и надо. За всех вас.

— Иван, не вини себя, — попытался успокоить друга Комиссаров. — Думаешь, везде с радостью встречают революцию? Идёт борьба…

Заскрежетала дверь, внесли носилки, уложили Ланге, тот просипел:

— Всё! Не поминайте лихом!

Увели Бочкина, Песина, Комиссарова. Уходя, Билецкий шепнул:

— Антон, если выпустят — отомсти…

«Не большевики» особняком, в сторонке за всем этим наблюдавшие, исподлобья посмотрели на Антона, друг на друга, высказались:

— Однако ж люди вы стойкие.

— Они ж не за себя воевали, за опчее дело.

После непродолжительного пребывания в тюрьме, где самых активных большевиков и чекистов подвергали избиениям и унижениям, они были казнены. Хотя это слово здесь вряд ли уместно, потому что никого из погибших не расстреляли. Все коммунары в буквальном смысле были растерзаны.

Как только сообщение о контрреволюционном мятеже получили в Москве, вечером 28 марта, к Гомелю подошли советские войска. Бронепоезд, остановившись под Новой Белицей, начал орудийный обстрел эшелонов мятежников на станции Гомель-Хозяйственный. Спешно погрузившись в вагоны, стрекопытовцы бросились бежать. Всю ночь с 28 на 29 марта в сторону Речицы двигались их эшелоны, устилая дорогу трупами: последствия делёжки награбленного. Утром 29 марта Гомель был полностью в руках красноармейцев.

Тела погибших большевиков оказались настолько обезображены, что даже родные и знакомые с трудом опознали своих близких… Среди них Семён Комиссаров — председатель Гомельского ревкома, Иван Ланге — председатель уездной чрезвычайной комиссии, Николай Билецкий — редактор газеты «Известия Гомельского Совета рабочих и солдатских депутатов», Борис Ауэрбах — комиссар отдела юстиции губернского исполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, Зиновий Песин — комиссар губернского земельного отдела, Сергей Бочкин — управляющий делами уездной ЧК… Всего двадцать пять человек.

31 марта жертв мятежа хоронили в братской могиле на Гоголевском бульваре.

Народная память запретила забвению коснуться героев. Проникновенно звучали слова о павших защитниках революции, непоколебимой стойкости их духа.

Приходили всё новые и новые делегации, рабочие приносили венки, траурные флаги с самодельными, но искренними скорбными надписями: «Священна кровь, пролитая за свободу», «Павшим за землю и волю», «Борцам за свободу», «Пусть ваша смерть пробудит спящих к новой жизни»…

Под прощальные ружейные салюты гробы с телами погибших были опущены в братскую могилу…

В последний раз низко-низко, до самой земли, склонились алые знамёна…

Тревожно перекликались траурные гудки заводов, фабрик, паровозов…

На этом многолюдном митинге два человека нашли друг друга и стояли в скорбном молчании в стороне ото всех — архитектор Станислав Шабуневский и художник Георгий Нисский, убелённый сединами мужчина и шестнадцатилетний паренёк.

Когда закончился траурный митинг, они пошли рядом, опустив головы: каждый щемяще ощущал заполнившие душу трагические события.

— Позвольте выразить моё почтение, Станислав Данилович. Очень достойно вели себя со Стрекопытовым.

Архитектор понял, что сказанное молодым человеком не дань учтивости, а желание вместе осмыслить эту трагедию. Шабуневский ответил как человек, у которого больше жизненного опыта:

— Полноте, моё поведение совсем не достойно внимания. Признаться, страху тогда натерпелся порядочно. Я вдруг понял, что на границе жизни и смерти. Ещё чуть…

— Да, коммунары смогли презреть смерть. Это подвиг. Не каждый на него способен. Вот я не уверен, что смог бы…

— А понимаете ли Вы, юный друг, что они погибли вовсе не потому, что не боялись смерти. Эти истинные герои умирали, отдавая свою жизнь другим: и нам в том числе.

Шабуневский радовался общению с Георгием. Он не пустил Ксению на траурный митинг: ему и самому трудно было выносить эти переживания. Разговор с юношей пробудил его отцовские чувства: он всегда мечтал о сыне, кому можно было бы передать крупицы своего осмысления бытия.

— Смерть неизбежна. Вопрос в том, умрём ли мы вследствие неумолимого закона природы, от возраста. Либо вследствие роковой случайности… Или отдавая свою жизнь…

— За близкого тебе человека, — подхватил юный собеседник.

— Это проявление большой любви. Видно, она пришла уже в твою судьбу? И ты ради своей любимой готов и в огонь, и в воду?

В ответ Георгий смущённо посмотрел в сторону.

— А вот отдать жизнь за чужих тебе людей, за идею — вот истинный героизм.

Станислав Данилович благодарил судьбу за эту встречу, за возможность почувствовать, что этот юноша — будто умный и толковый сын — ждёт его слова. Только вот он учит, а обладает ли сам такими качествами?

Они оказались в дворцовом парке, ходили по его аллеям, избегая подойти ближе к дворцу: полусожжённый, он выглядел печально.

— Станислав Данилович, а Вы сможете ответить на такой вопрос… — молодой человек замялся, не зная, как выразить то, о чём, впрочем, говорили многие. — Не понимаю, откуда в человеке звериная жестокость?

— Ты думаешь, почему эти нелюди не просто убили коммунаров, но сначала мучили их?

Шабуневский долго молчал. У него имелось много предположений, но тут надо было сказать то, что он ответил бы сыну:

— Скажу кратко, чтобы ты над этим ещё сам подумал. Внешний враг родит героев, а внутренний — палачей…

Они поспешили от обгоревшего дворца к реке — стали на краю обрывистого берега. Ледоход ещё не начался: Сож дремал. Но чувствовался едва уловимый запах весны.

— А вот Ленин, он же не погиб, но многие уже считают его героем. Как Вы думаете, это так?

— При жизни оценка роли личности в истории не делается: трудно и неоднозначно. Ты молодой, будешь ещё свидетелем самых разных мнений о нём.

— Как на палитре — красок много, а в итоге получается картина, где они все сочетаются.

— Хорошее сравнение. Считай, так оно и есть. Да, в оценке Ленина современниками и последующими поколениями будут самые разные краски. Он настолько сложная личность, что кто-то его будет обожествлять, а кто-то покушаться на его памятники. Но останется незыблемым главное: его важная роль в коренном преобразовании мира…

Станислав Данилович шёл по улице вслед за двумя парнями, даже не подозревая, что разговор шёл о нём. То, как они открыто спорили, не глядя по сторонам, отражало их искреннюю озабоченность и горячее стремление каждого доказать убеждённость в своей правоте.

Шабуневскому показались голоса знакомыми, когда он подошёл ближе, то понял, что это те самые, кто оказался с ним в составе делегации на встрече со Стрекопытовым.

— Ты политически неграмотный элемент, не понимаешь, что буржуй и дворянин — одно и тоже, — говорил Дмитрий Ергунёв.

— Пусть так, но буржуи тоже бывают разные, — попробовал урезонить друга Жора Нисский.

— Ага, разные: есть «белые», а есть «красные», — ехидно сказал Митя и откровенно засмеялся.

Даже в его ироничных интонациях чувствовалось, что для парнишки революция и советская власть не игрушки, а то, во что он верит.

— Ну да, ты прав! Есть «белые» — «контра», а есть «красные», которые за пролетариат.

— И Шабуневский, значит, «красный» буржуй?

— Не буржуй, а дворянин.

— Ну и в чём тут разница?

— А давайте я вам объясню, — Шабуневский счёл невозможным просто идти дальше и слушать спор этих юношей, с одним из которых у него на днях состоялся очень важный разговор.

— Станислав Данилович! Здравствуйте! — обрадовался Жора.

Митя что-то невнятное буркнул, хотел было сказать другу дежурное «будь здоров!» и рвануть к дому. Но тут услышал:

— Моя жена, Ксения, напекла пирожков с картошкой, мой дом в двух шагах отсюда, идёмте, она будет рада гостям.

— Вот ещё! — буркнул Дмитрий — и у него тут же засосало под ложечкой. А Жора, сияя в предвкушении сытных пирожков, стал уговаривать:

— Митя, ты чего?

Отведя друга чуть в сторону, прошептал ему: «Боишься, что пирожки изменят твои взгляды? Давай поговорим с ним, просто поговорим». И уже подойдя к Шабуневскому, спросил:

— А мы не помешаем?

— Помешать можем только мы сами себе. Но мы же умные люди. И делать этого не будем. Так ведь?

Жена архитектора оказалась очень гостеприимной, их дочь — очень воспитанной, а пирожки — очень вкусными. Митя и Жора старались сдерживать себя, но вскоре блюдо оказалось пустым. А тут ещё подали чай с ежевичным вареньем!

— Ягоды мы с дочкой в лесу собирали. Угощайтесь. Правда, сахару маловато положено, но долго уваривалось. Ну как?

Даже Митя после всех этих угощений решил, что разговоры надо… хотя бы перенести на следующий раз. Станислав Данилович сам возобновил тему:

— По переписи населения 1897 года в России количество потомственных дворян составляло один миллион двести двадцать тысяч человек. Накануне войны с Германией дворяне в России составляли около полутора процентов от всего населения империи.

— Всего? — удивлённо присвистнул Жора.

— Уверяю вас, цифра совсем немалая: почти два миллиона человек.

— Ну сейчас-то совсем иная цифирь будет, — не унял своих революционных настроений Митя, — многие дворяне драпанули за кордон.

Жора толкнул его в бок, но поздно: это ж Ергунёв! С ним никто не сладит в части политических амбиций!

— А чего Вы с семьёй не уехали? — продолжил упрямый Митя, посмотрев Шабуневскому прямо в глаза.

— В народе считают, будто чуть ли не всё дворянство после революции покинуло страну. Это не так. Трудно точно установить, но вроде бы одна треть по-прежнему здесь, в России.

— И что же они делают, когда в России правят большевики? — не унимался Митя.

— По-разному сложились их судьбы. Если дворяне не были замечены в антисоветской деятельности, то их как-то пристроили. Владеющий одиннадцатью языками Николай Владимирович Голицын до революции занимал должность директора Главного архива в Санкт-Петербурге, сейчас работает учёным-архивистом. Его сын Кирилл стал художником, оформляет музеи, выставки.

Шабуневский преднамеренно скрыл и совсем иные примеры. Дворянам, которые не могли устроиться на работу в учреждения новой власти и, соответственно, были лишены служебного пайка, приходилось распродавать личное имущество, уцелевшее после экспроприаций. Дворянам, что после революции остались в своих усадьбах, советские власти отводили небольшие участки земли, но при условии её самостоятельной обработки. Мало приспособленные для такой жизни, они первое время обменивали свои книги и вещи на картошку и хлеб.

В разговор вдруг вступила и Ксения, видя, что супруг не осмеливается произнести те факты, которые могут возыметь более сильное воздействие на разгорячённые юные умы:

— Дмитрий, Георгий, а вы не хотите взглянуть на это с иной точки зрения? Довольно много дворян участвовало в революции. Сейчас они в числе тех, кто возглавляет руководство страной.

— Ну и кто же? — задиристо спросил Митя.

— Начнём хотя бы с того, что главный революционер — дворянин.

«Это кто ж такой?» — Митя терялся в догадках, но не знал, кто же имеется в виду. Шабуневские переглянулись, иронично улыбнулись, а Ксения произнесла:

— Владимир Ильич Ульянов.

— Ленин, что ли? — неуверенно произнёс Жора.

— Ты чё, с ума сошёл! — накинулся на него Митя.

— Да, он дворянин, — сказал Шабуневский чётко и сухо.

Предположения, что это шутка, не возникли ни в одной вихрастой голове.

— Его мать потомственной дворянкой стала в 1859 году, отец получил такую привилегию в 1877-м, — уточнила Ксения.

Куда девалась дерзость Ергунёва, которую он выплёскивал своими репликами? «Ёжик», как его называла Мария, спрятал свои иголки и опустил голову. А Жора вытаращил глаза и смотрел на Шабуневского так, будто перед ним появился один из учеников Иисуса Христа.

Проповедником Шабуневского назвать никак нельзя было, хоть он носил бородку и усы. Но говорил он тихо и скромно, не по-ораторски. Может, поэтому его рассудительные речи не хотелось оспаривать. Не прислушаться нельзя было.

— К вашему сведению, из польских дворян и главный чекист — Феликс Дзержинский, — добавил Станислав Данилович. — Надо сказать, как и подобает представителям благородного сословия, Железный Феликс (ведь такое у него появилось прозвище) проявлял великодушие.

— В Гражданскую войну он спас беременную жену белого генерала Слащёва и переправил её через линию фронта к мужу, — привела Ксения пример.

— Бравые вы ребята, — мягкими интонациями Шабуневский продолжил разговор, — вам же знакомы такие имена, как Крупская, Луначарский, Чичерин? Они тоже из дворян.

— Примеров ещё много можно привести, надо ли? — улыбаясь, спросила Ксения.

Ошеломлённые юноши обескураженно замотали головами, а Ксения попыталась смягчить состояние их настроения:

— Иван Тургенев, был такой замечательный писатель, так вот он по этому поводу сказал: «Учение — не только свет, оно и свобода. Ничто так не освобождает человека, как знание».

Шабуневский продолжил:

— Не сочтите за похвальбу, но скажу: русское дворянство имеет в себе набор человеческих внутренних качеств, которые не размываются со временем и не исчезают на другой почве, их невозможно забыть. Они остаются в крови.

Станислав Данилович понимал, что он может и должен задать им вопрос, который, несомненно, встормошит юных пролетариев:

— Вы вот «красные», я — дворянин, а оказались в одной делегации… Кто мне скажет, почему мы пошли к Стрекопытову?

— Так мы ж не знали, они же Красная армия, они же с фронта, — неуверенно промямлил Митя. — Вроде должны советскую власть отстаивать.

— Вот видите, как всё сложно. Не получится чётко разделить всех на «красных» и «белых». Даже я не смог сразу разобраться. А тем более вы, — произнёс, не боясь назидательного тона, Шабуневский. — Век живи — век учись.

— Да, я знаю, это Ленин сказал, — попытался проявить осведомлённость Жора Нисский.

— Ленин лишь повторил римского философа Сенеку, который жил примерно тогда же, когда и Иисус Христос, — пояснила Ксения.

Станислав Данилович напоследок произнёс то, что должно было поставить точку в сегодняшнем разговоре:

— Верьте, ребята: для многих дворян идеалы советской власти близки.

И тому множество примеров. Сегодня уже достоверно известно, что в Красной армии из семидесяти пяти тысяч офицеров шестьдесят две тысячи были дворянского происхождения. В то время как в Белой армии из стапятидесятитысячного офицерского корпуса только тридцать пять тысяч принадлежали к благородному сословию. В конце 1918 года была учреждена должность главнокомандующего всеми Вооружёнными Силами Советской Республики. Её занял не безродный пролетарий, а потомственный дворянин, бывший полковник императорской армии Сергей Каменев…

— Здравствуйте, Ирина Ивановна…

В дом, где проживала в последнее время княгиня, вошёл стройный молодой человек в кожанке.

— Разрешите поцеловать Вашу ручку, княгиня.

Отвыкшая от излишней по нынешним временам обходительности, Ирина Ивановна встала навстречу гостю, предположив: наверное, из бывших царских офицеров.

— Разрешите представиться: Михаил Васильевич Васильев, возглавляю Гомельскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией.

Княгиню несколько насторожило поведение представителя советской власти, но вслух она произнесла:

— Удивлена… Вашей учтивости.

— Ну что Вы! Ирина Ивановна, присаживайтесь. Вы уже… в годах. А беседовать нам быстро не получится…

Чекист сам присел рядом на стул.

— Чем обязана вниманию пролетарских властей к моей бедной особе? — видя попытку комиссара возразить, княгиня продолжила: — Хотели сказать, мол, не бедная? Разве не знаете: после революции ко мне пожаловал комиссар Нейбух и прочёл декрет Ленина. Вскоре я предоставила новой власти списки всего движимого и недвижимого имущества. И ушла из дворца.

Гость продолжал вызывать у княгини странные подозрения, она осторожно предположила:

— Вы не местный? Приезжий? Не знаете, что мною добровольно всё передано новой власти?

— Вам сколько? Можете не отвечать, вижу: много, очень много. Многое повидали и многое нажили. Добра всякого: золотишко-то было…

— Правильно Вы сказали: было. Во дворце. Ведь всё вывезли после пожара, когда стрекопытовцы разбойничали. Себе удивляюсь, что столь прозорлива: избежала пожара, в котором неминуемо погибла бы…

— Ах, этот стрекопытовский контрреволюционный мятеж! Неделю в Гомеле был хаос! Дворец от пожара сильно пострадал.

— Вот после пожара все ценности погрузили на подводы… Согласно описи, более трёх тысяч предметов! Одних золотых и серебряных изделий — статуэток, каминных часов, подсвечников, канделябров — более ста пудов! А ещё старинные иконы, картины! Когда-то один искусствовед писал: «Художественная коллекция гомельского дворца — гимн искусству XIX века»!

— И куда увезли этот «гимн искусству»?

Вопрос совсем насторожил Ирину Ивановну. Даже если учесть, что этот Васильев не местный… А чекист ли он? Княгиня решила не продолжать беседу, плавно свернуть её и распрощаться со странным нагловатым человеком, похоже, выдававшим себя за чекиста.

— А Вы что, не знаете? Часть — в Петербург, в Эрмитаж; часть — в Москву, в Исторический музей…

— Хорошо, ежели так, а ежели нет?

— Вам-то лучше знать.

Михаил Васильев вновь елейно обратился к Ирине Ивановне:

— Княгинюшка, драгоценная, мы всё же надеемся на Вашу помощь. Вы патриотка, не сбежали за рубеж, как многие дворяне… Кстати, может, ещё и потому, что фамильные драгоценности… у Вас… не изъяты. Где личные украшения: ожерелья, серьги, браслеты? Бриллианты, изумруды, рубины? Да одного чёрного бриллианта хватило бы с лихвой!

Заметив изумление княгини, гость с ещё большим азартом продолжил:

— Думаете, мне неведомо, что таковой имеется среди сокровищ Паскевичей? Только вот где Вы его запрятали, а?

Недоумение, которое не сходило с лица Ирины Ивановны, было принято за страх. Разговор стал напоминать допрос с пристрастием:

— Спрятаны? Факт! Но где? В подземелье, так? Ирина Ивановна, голубушка, а поточнее? Мы пробовали туда спускаться — там ноги поломать можно. Человеку жизни не хватит, чтобы там найти что-то. Княгиня, золотая Вы наша, поймите, ну очень нам некогда. Деньги нужны сейчас. Пролетариату. Вы же знаете: Гражданская война, разруха, голод…

— Так ведь я бы рада…

— Вот и хорошо, вот и славненько. Всегда знал, что Вы разумная женщина. Молодое государство сильно нуждается в Ваших сокровищах.

Васильев начал блуждать глазами — наткнулся на какую-то книгу в кожаном переплёте, открыл — нечто на непонятном языке, зевнул, закрыл.

— «Война и мир» Льва Толстого на французском, — пояснила княгиня.

— О, Вы владеете французским! — попытался польстить Васильев.

— Я перевела на французский.

— И неудивительно! С Вашим-то умом! Прекрасный перевод!

— Спасибо за комплемент. Не знала, что Вы читали, — иронично заметила княгиня.

— Да не читал я, конечно: французскому не обучен… Если честно, я и на русском-то не читал: некогда.

— Понимаю, очень заняты: дворянские имения надо экспроприировать.

— Зря Вы так. Вам уже годков-то! Детей нет, муж давно помер, ну и кому это всё добро? А рабочие и крестьяне голодают. Ну так что? Говорим, где сокровища?!

Княгиня поправила очки, встала, взяла стоящую на виду шкатулку, порылась в бумагах, развернула одну из них:

— Вы только гляньте, вот. — Не разбирая текст, она процитировала свои основные расходы, которые знала наизусть: — «В 1907-м году на строительство водопровода в Гомеле — 116 тысяч рублей. 1910 год: более 250 тысяч рублей на строительство нервно-хирургической клиники в Петербурге», — а это четвёртая часть стоимости всей моей недвижимости! «1912 год: на строительство гинекологической больницы и родильного дома по проекту архитектора Шабуневского…»

— Вы что тут за чтения развели?! — Васильев аж вскочил.

— Это отчёт о пожертвованиях, куда деньги Паскевичей пошли до революции. А в войну, в 1915-м, ещё были построены госпиталь и лазареты для раненых. Их дважды посетил Николай II, выразил благодарность.

— И угощали-то императора на золоте и серебре! И где она, посуда эта?

— Я его тогда уже не на золоте угощала…

Васильев стал зловеще шептать:

— Вы что, издеваетесь? Время тут у меня отнимаете отчётами всякими?! Да я Вас… Упеку в каталажку!

Княгиня окончательно поняла, кто перед ней. Она не испугалась, что он может её убить:

— Молодой человек, я давно разменяла девятый десяток. И за свою жизнь повидала много императоров. Не боюсь! Слава Богу, у меня нет детей: они бы умерли от горя, видя, как над их матерью издевается какой-то разбойник с большой дороги! Вы представитель новой власти? Лжёте! Комиссары жизни свои отдали за людей! Вы ходите по улицам Гомеля, которые носят их имена! И сокровища мои комиссары не тронули! Когда мой дворец горел при стрекопытовских баталиях, представитель советской власти спасал ценности! Мобилизовал людей на тушение пожара, жертвуя собой, выносил коллекции. Несколько человек получили ранения, он сам — ожоги! Я говорила с ним… Вспомнила! Викентий Пашуканис! Вот кто истинный герой! Вот за кого я молиться буду! А Вы идите-ка подобру-поздорову! Как бы я хотела образумить Вас, чтоб честным путём деньги добывали! Увы! Буду молиться за Вашу грешную душу — может, она просветлеет.

— Бога нет! — крикнул Васильев по пути к выходу.

— И Ваши мать, отец, дед тоже так считали?

— Нет! Нет! Нет!

— Так неужели они все ошибались?!

— Слава Богу, всё обошлось, а ведь могло бы… Ну чего ты полез в это звериное логово, к этому Стрекопытову?! И как он тебя не расстрелял — ума не приложу! — укоряла Ирина Ивановна долгожданного Станислава Даниловича.

— Да мне показалось, что эти мятежники порядок могут навести.

— Порядка всем хочется. Но как можно было ждать порядка от бандитов и мародёров? Они же такой погром в Гомеле устроили! Вот за что тебе от большевиков и досталось!

— Да, они это расценили как «сношения с мятежниками».

— Тебя революционный трибунал судил! А ты знаешь, что после похорон коммунаров по приговорам Ревтрибунала сто пятьдесят восемь участников мятежа лишили жизни? А ты всего-то «приговорён к общественному порицанию»! Почему новая власть тебя к стенке не поставила? Прошлые заслуги оценили? А при царе тебя к позорному столбу приговорили бы, как Чернышевского! Выпороть тебя надобно, невзирая на возраст! Хотя что это я? Ты же отбыл повинность…

— Да, в Рабоче-крестьянской Красной армии.

— Судя по твоей интонации, это посуровее порки…

— Ирина Ивановна, давайте не будем портить себе настроение.

— Прости, Станислав, извелась я вся.

— Так я же писал, что не волнуйтесь, служу в сфере военно-полевого строительства.

— Никаких писем не получала, — растерянно проговорила княгиня, присаживаясь в уютное кресло. — Письма, может, и приходили, только где им меня найти! Я всё скиталась по знакомым: жила у бывшей гувернантки, у бывшего повара Ляшкевича, сейчас вот у врача, у Брука. Он днями на работе, а я тут всё одна.

— А еду-то тут кто-то готовит?

— Да сыта я, сыта. Кто-то готовит — и ему, и мне. И как ты меня нашёл?

— Не сразу, но вот нашёл же. И спешу обрадовать, Ирина Ивановна, принёс дорогую для Вас весть.

— Не шути так. Какую дорогую весть ты мне можешь принести? Здоровье ты мне не поправишь. Ты хоть сам-то не попортил своё здоровье на военном-то строительстве?

— Обошлось. А весть для Вас всё же очень радостная: я назначен главным на реставрацию Вашего дворца…

Ирина Ивановна посмотрела по сторонам, потом произнесла шёпотом:

— Нет никого. Станислав, ты, что ль, про дворец сказал? Или мне послышалось?

— И ничего Вам не послышалось. Года за два должен отреставрировать Ваш дворец. Не один я, конечно, рабочих дадут. Что с вами, Ирина Ивановна?!

Княгиня побледнела, схватилась за сердце:

— Там, на столике… капли…

…Шабуневский потом корил себя:

— Ну я и балбес, надо было Вас как-то подготовить.

— Нет уж, лучше я от радости умру. Огорчений довольно было в моей жизни, хватит. Благодарю тебя, мой ангел-хранитель. У тебя много работы. Но ты не бросай это дело, отреставрируй мой дворец, прошу тебя. Мне-то уж в нём не жить, ты его для людей восстанови.

— И в мыслях не было оставить это важное дело, но…

— Никаких «но». Это твой главный объект. Восстановишь — подвиг совершишь.

— Не переживайте, всё сделаю, как полагается. Хочется Вас и себя порадовать…

Пострадавший во время стрекопытовского мятежа гомельский дворец восстановили под руководством архитектора Станислава Шабуневского рабочие «Полесстроя». В частности, об этом сообщала газета «Полесская правда» в 1923 году. Дворец стал работать как музей, который был открыт четыре дня в неделю, с десяти утра до двух часов дня. Вход в музей стоил два рубля, но с апреля 1923 года стал бесплатным. Достаточно было предъявить документ, свидетельствующий, что посетитель является членом профсоюза: эти объединения рабочих играли важную роль в ликвидации безработицы и неграмотности. Профсоюзы отстаивали интересы пролетариата: улучшение условий труда, быта и отдыха. Для не состоящих в профсоюзах посещение музея во дворце оборачивалось покупкой билета за пять рублей.

С этими новостями и поспешил Станислав Данилович к бывшей владелице дворца.

— Доброго Вам здоровья, Ирина Ивановна. Как Вы себя чувствуете? Простите, с трудом нашёл время проведать.

— Давненько тебя не было видно. Продукты от тебя мне приносят, благодарствую премного за заботу и внимание. А сам еле выбрался?

— Улучил момент. Спешу сообщить, что дворец восстановлен и принимает первых посетителей: он сейчас — музей.

— Да, обрадовал ты меня, Станислав…

Но княгиня не показала бурной радости, чувствовалось, что продолжает осмыслять услышанное…

— Вас что-то волнует, Ирина Ивановна? — участливо спросил Станислав Данилович. — Хотели бы знать, что с Вашим особняком в Петрограде?

— Можно подумать, тебе это известно, — иронично произнесла княгиня, подозревая, что Шабуневский собирается просто пошутить.

— А вот и известно. И не спрашивайте откуда.

— Так говори скорей, ну!

— В 1922 году Ваш дворец на Английской набережной принял Музей морского торгового мореплавания и портов. В нём хранится уникальная коллекция моделей пароходов, флагов, морских карт, книг. А во дворе музея — подлинный парусный бот Петра I!

Трудно было определить, как восприняла новость княгиня. Она погрузилась в такие глубокие размышления… Ежели бы гость сейчас ушёл, она даже и не заметила бы этого. И Шабуневский даже сделал шаг к двери, думая, что княгиня задремала. Но вдруг услышал:

— А вот мой корабль уже не может поднимать паруса, как раньше… Всё, я бросила якорь, мхом и тиною зарастаю…

Шабуневский припал на колено у ног сидящей в кресле княгини, взял её сухонькую руку и стал говорить быстро-быстро, ничего не сочиняя, — это всё давно было в его мыслях:

— Нет, прошу Вас, не надо так. Когда человек достигает конца жизни, как Вы, как я (надо думать, скоро уже), давайте вести разговор иначе. Нам предстоит путешествие в следующий мир. И единственное, что нельзя взять с собой туда, — это любовь. Единственная драгоценность, которую придётся оставить в этом мире, — любовь. Больше ничего. Я знаю тех, кто легко переносит трудности. Но ещё не встречал человека, который мог бы перенести жизнь без любви. Это величайший дар — любовь! Она придаёт жизни смысл. И у Вас её было много: любовь к родителям, мужу, людям, природе, искусству, к книгам, в конце концов! Боже мой, зачем перечисляю?! Да я не знаю всех, к кому Вы испытываете это чувство. Уверен, его у Вас много! И у меня. И я хочу дорожить этим. И благодаря этому стоит жить.

Княгиня не видела, но знала: сейчас глаза её ангела-хранителя стали влажными. Она знала, что и её голос сейчас будет дрожать, но сумела успокоиться и произнесла:

— Как хорошо ты сказал, Станислав! Именно ты имел право всё это произнести. Ты — архитектор. Твои творения, любимые тобой, — всем видны… Не то что книги. Кому сейчас вообще нужны книги? Неужто их кто-то читает?

— Смотря какие, Ирина Ивановна, — Шабуневский был рад, что они перешли на иную тему, в которой легко отыскать то, что греет душу. — Честно скажу: маловероятно, чтоб сейчас на французском читали, а вот на русском…

— Ну и кого же сейчас на русском читают?

— Знаете, сейчас эпоха такая стремительная, на толстые книги не хватает времени, а вот на поэзию — да: читают и слушают. Поэты порой полные залы собирают.

— Что за поэты?

— Есенин, к примеру. Вам понравится:

— А Божачки мой! Украли! Карау-у-ул!

Вокзал. Начало 1920-х. Для сотрудника гомельской милиции Фёдора Лапицкого железнодорожный вокзал давно перестал быть местом прибытия и отправления поездов. Для него это особая зона, где все люди делились на две категории: нет, не на прибывших и отъезжающих, не по половой принадлежности, а на тех, кто «ещё» и «уже». Ещё не обворован и уже лишился части своего имущества и сейчас слёзы льёт, растерянно озираясь, как эта женщина на перроне. Или безнадёжно разводит руками, как вон тот мужчина на скамейке. Или кричит: «Караул! Украли!», как эта бабулька. Лапицкий подошёл с напарником к причитавшей крестьянке.

— Что кричим, мамаша? Чемодан на месте, торбочка…

Тут он увидел, что торбочка как раз и не совсем цела: сбоку зияла дыра, через которую, видать, что-то и спёрли.

— Шматок сала-а-а… шпана украла-а-а, — заголосила пуще прежнего потерпевшая, надеясь, что её вопли проберут насквозь блюстителей порядка, — а Божачки ж мой! А сынок в Менску сустракать буде-е-ет, а что я ему скажу-у-у?…

— Ну встретит и такую, без сала, обнимет. Что, без сала ты ему уже и не мать вовсе?

Загоготали зеваки, собравшиеся кружком. Лапицкий и сам не понимал, шутит он или и впрямь так думает. Но женщина перестала всхлипывать: самое последнее дело — реветь, когда народ смеётся.

— Главное, сами целы. Где ж мы его сейчас найдём?

— Сальце уже в животах шпаны вокзальной, — поддержал товарища напарник Ершин.

— Поспешите, мамаша, — поторопил Лапицкий, — вон уже и цягник причухал. Дайте-ка подсобим…

«Да, шпаны на вокзале всё больше и больше. И в детдом их направляли, да толку нет, они ж бегут оттуда: к дисциплине и порядку не привыкшие, лучше голодовать будут, нежели воспитателей слушаться, — думал Лапицкий, пристально рассматривая перрон. — Вора сейчас не найти: конечно, бабку уже погрузили в вагон, приметы того пацана спросить не успели, да и… Поживилась ребятня: а где ж им жратву брать? А то полезет голь перекатная магазин громить — без жертв не обойтись».

А выискивал он, глядя по сторонам, Михея — вокзального артиста. Мастер петь, Михей-соловей и на гитаре играл так залихватски, что своими концертами царапал души. Вот люди и бросали в подставленный картуз копейки — не густо, но на хлеб хватало. Раньше Михей тоже был «щипачом», но его поймали раза два, а на третий упекли в кутузку и гитару забрали. А он без гитары что колодец без воды, что дом без окон, что в клетке сокол. Дал слово, что в чужой карман больше даже не заглянет.

Вид у него приметный: любил пофорсить. Ну вылитый браток-матрос: брюки клёш, бушлат, бескозырка. Гомель — город не маленький, но от моря он на таком же расстоянии, как до луны. Только какой пацан не мечтает стать капитаном?! Тем более такой — кучерявый, видный и статный! То ли цыган, то ли молдаванин. Хотя откуда молдаване в наших краях? Скорее еврей — талантливый и галантный. А вот откуда удаль, что светится в его взгляде, в каждом взмахе руки? Тайна сия не разгадана. Да и кому какое дело до беспризорника.

То ли вор в законе, то ли фраер-хулиган эпохи нэпа, Михей любил покрасоваться на публике. Отчего и пел, как подранок: о судьбе — так, что слёзы наворачивались, о любви — так, что потом смотришь на женщину с обожанием. Эх, ему бы в театр! Может, когда-нибудь и придёт то времечко. А пока для него сцена — вокзал…

Ухо уловило гитарный перебор — полилась мелодия… А вот и он, сияя улыбкой и дыркой в передних зубах, вышел из-за угла, насвистывая:

В милиции не могли курить в одиночку. Когда удавалось собраться двоим-троим, можно было наслушаться столько историй! Судачили, по сути, об одном:

— То одна война, то Гражданская! Спасу нету от нищеты!

— Поломать-то поломали, а вот строить не умеем.

— Пока учимся. Государство молодое, неопытное. Навести порядок — дело непростое. Хороший хозяин нужен… Всем птицам — птица орёл.

— При двуглавом царском орле плохо жилось? Теперича Ленина хаете?

— Видать, Ленин после пуль эсерки Каплан так и не оправился.

— Ты чё?! Здоровёхонек уже давно. Читал: с речами выступает.

— Есть чё покушать, так есть кому послушать.

— Лениных на всю страну не наберёшься, чтоб с буржуями сладить…

«Эх, никому не мило, когда дело хило», — продолжал невесёлую думу думать Фёдор Лапицкий.

Если выкраивали минутку собраться на «курительную акцию», милиционеры галдели и обсуждали: прочитанное, услышанное, а то и просто, что «одна бабка сказала».

— Слыхал про Махно в юбке?

— Так то ж где? В Украине!

— А ты в курсах, что Украина недалече? Не сегодня завтра нагрянет эта Маруся и к нам. Читал, ещё при царе её за убийства приговорили к смертной казни. Но ей тогда не стукнул двадцать один годик — отправили в Сибирь, на каторгу. Эта ушлая бабёнка бежала, откуда мужики не могли. Кумекай: махнула в Японию, потом — в Америку, Испанию! В самом Парижу побывала! Теперича этот Махно в юбке сколотил банду из таких же шальных баб, лютует и кричит: «Советы без большевиков!»

Да, Маруся Никифорова прославилась в качестве соратницы Нестора Махно, став прототипом героини Мурки из знаменитой блатной песни…

Уголовному розыску и милиции было дано исключительное право виновных в бандитизме расстреливать на месте. Да только ты сначала на след напади, а потом попробуй накрыть этот притон, который они меж собой неслучайно «малиной» называют: за «малиновый рай» они жизней своих не жалеют.

Тут одной храбрости маловато. Которые думают с налёту расправиться с бандюками, те первыми и гибнут — кто от пули, кто на «перо» натыкается. Петра Седакова на днях просто обухом по темечку — хлоп, и поминай как звали…

«Двое нас: я да смекалка про запас» — старый дедовский завет Лапицкий усвоил как азбуку. И не раз его премудростью пользовался, будто лампочку включал, в самую тёмную минуту.

Обо всём этом он размышлял, сидя на скамейке в привокзальном сквере; знал, что Михей не побежит вслед за ним, но придёт, обойдя квартал, дворами, совсем с другой стороны. Потому как не резон ему светиться: век ментовского «стукача» короток, как январский денёк. Но Михей придёт обязательно, потому как в неоплаченном долгу за оказанное доверие. Это когда ещё Фёдор работал в гормилиции, то отстаивал его: воришку надо отпустить, «щипачом» он больше не будет.

— Ты вот скажи мне чистяком: не тянет к старому ремеслу? Неужто деньжат за концерты на вокзале хватает? — спросил Лапицкий, искоса глянув на присевшего на скамейку Михея.

— Вы за этим причопали побазарить?

— Не дерзи. Смотрю на тебя: ох, высокого ты полёта птаха, алая на тебе рубаха. И ни один пахан в банду к себе не звал?

— Зазывал. И не один. Так ведь два соловья не поют на одной ветке.

— Так ты, значит, соловей? А про такую птицу, как «чёрный ворон», не слыхал?

— Те, что выставили фатеру Фальковичей? Не, я там не был, Витёк в Залинейном районе у крали своей приженился, он видал — мне расписал. Шуму-то было! Гопники драпали, менты — за ними. Гонялись за жиганами, как осы за штанами. Так разве ж догонишь блоху, когда она на скаку! Пальба началась, а патронов-то у ментов — фьють — и нету. Вот фартовые потешались-то!

Местных нэпманов ограбила банда «Чёрный ворон» — группировка из гомельских бандитов и бывших красноармейцев. Лапицкий уже знал про тот случай в деталях. Налётчики заявились в дом № б по Полевому переулку — обыватели подняли крик, нападавшие открыли стрельбу, ранили трёх Фальковичей, пытались скрыться. Гнавшиеся за ними милиционеры стреляли: один десять, а другой семь раз. Патроны кончились.

— Что зубы скалишь? Самого не тянет поживиться богатой добычей? Видать, «чёрные вороны» обчистили квартиры и нэпмана Лейтеса, и Гомона, и Малевых? Взяли много золота, цепочки, кольца, жемчуга, часы, серебро столовое…

— Не знаю, кого обчистили, я с ними не обнимался. И не буду, — буркнул Михей, обиженный недоверием. Встал, хотел было уйти, но встретился взглядом с опером — остыл, присел…

Лапицкий смотрел на него по-отцовски. Он видел в каждом толковом мальчишке того, кого бы он мог усыновить. А у Михея не было роднее человека, чем Фёдор Лапицкий: как он за него заступался, как за сына родного! Но, по правде говоря, не собирался он тогда с воровством завязывать. Думал: «Наобещаю, чтоб выпустили, а там — ищи-свищи ветра в поле».

Пришёл тогда Михей в заброшенный полусгоревший дом на окраине Гомеля — пацаны ему были рады, поесть дали, спрашивали… Михей не стал рассказывать, что за него поручился какой-то мент. Опрокинув кружку какой-то бодяги, лёг, полный ветряных планов. К нему кто-то тихонько прикорнул. Ясное дело, Санёк. Мальчишка льнул к нему, как к старшему брату. Михея накрывала тёплая волна от мысли, что он нужен хоть бы этому бездомному малышу, который не знал не только дня своего рождения — даже года… И Михей становился сильней и уверенней.

— Тебе холодно? — спросил он заботливо. — Потерпи чуток. Раздобуду деньжат — куплю одежонку. И обувку справлю тебе.

Он вдруг ощутил, что Санёк задрожал.

— Ты плачешь? Боишься, что обману?

— Нет, — Санёк затих, перестал вздрагивать, а потом прошептал: — Боюсь, что тебя посадят в тюрягу. Я без тебя пропаду.

И понял тогда Михей, что обязательно выполнит и обещание, которое дал мальчишке, и обещание Лапицкому.

Через несколько дней Саньки не стало…

Михей пытался разобраться: как, где, кто, когда? Но так и не докопался, кто пырнул Саньку ножом. Даже в стычках между собой ребята гибли, потому как не боялись человека убить. После войны они давно переступили этот страх: ежедневно были свидетелями и соучастниками злобных убийств. Чтобы выжить, вырвать кусок хлеба, им приходилось быть зубастыми и клыкастыми…

Лапицкий искоса смотрел на парнишку, не по годам взрослого. Толковый же парень. Но как убедить Аксинью, что, усыновив его, они не будут жалеть?…

Фёдор и Михей сидели рядом и просто смотрели на голубей — те ворковали у ног в поисках крошек. Чудные глазёнки у этих птах. Голодные, но такие доверчивые и добрые… Первый заговорил Михей:

— Давно втямил: не в деньгах счастье… Не верите? Зазря. Я так скажу: мне кураж слаще мёда. На вокзале я — кум королю, ни перед кем не прогибаюсь, сам себе пахан… Свобода для соловья — дороже всего. Не могу петь в клетке: побывал в тюрьме, знаю…

Лапицкий вздохнул, возвращаясь от мечты к делам насущным:

— Вот ты всё знаешь, а наводочку какую дашь? Кто этих «воронов» в стаю собрал, где их «гнездовье»?

— Да мне-то они что, пусть летят себе. Мимо. Да и грабят-то они богатеньких.

— А богатых, значит, можно? Грабить бедных — зло, а богатых — добро? Видишь, к чему можно прийти. И небезобидные эти птицы-вороны. Много уже ими убито.

Михей, чуть поколебавшись, проговорил шёпотом:

— Слыхал, его кликуха Мишка Нос, больше ничего не знаю. Пойду я, засечь могут. За базар с ментом не токмо по шапке схлопочу — головы лишусь.

— И где его прищемить, Нос этот?

— Да не знаю я. Вы у Федюни спросите. Он скажет. Если сможете его расколоть, — хмыкнул Михей и юркнул в подворотню.

Федюню Чикова Фёдор Лапицкий тоже хорошо знал. Среди остальных беспризорников этот шкет выделялся нетипичным для его тринадцати лет высоким ростом и беспредельной дерзостью. Пять побегов: из Чаусского детского дома, из Детского дома труда, из Могилёвской колонии, дважды — из арестного дома, откуда ему удалось «сорваться», спрятавшись в кабинете директора. А из колонии он «пошёл на рывок» через печную трубу. Его послужной список составил бы честь любому взрослому рецидивисту. В Гомеле на него махнули рукой: себе дороже за ним гоняться. Да и не в тюрьму же сажать пацана. Его срок — впереди, решили милиционеры.

Беспризорников горожане воспринимали как бедствие: «Покоя нет от хулиганов! Пойдёшь в клуб, кино, там кого-нибудь бьют или ругаются матом, кричат: «Зарежу!», «Застрелю!»«.

Из-за войн и голода много детей осталось без родителей. А тут ещё вспышки сыпного тифа, от которого вымерло, может, и больше, чем погибло на фронтах. Сироты ютились в заброшенных домах, на чердаках, в подвалах и в пустующих хибарах городских окраин. Были у них и свои «воровские малины», куда малолетки сносили краденое, где играли в карты…

Ежемесячно в народном суде проходило не меньше двух десятков дел беспризорных детей от восьми до тринадцати лет. Рассматривались дела не только воров-карманников, но и откровенный криминал.

«Беспризорников расплодилось столько, что хоть особый отдел открывай. Только вот как его правильно назвать: по борьбе с малолетними бандитами или по спасению бездомных?» — вздохнув, Лапицкий размышлял, где изловить этого мальца. Вспомнил строки из его личного дела, которому не давали запылиться, нет-нет и заглядывали в него: «Чиков Фёдор, осуждённый за хулиганство. Родился в городе Мозыре. Родители умерли от сыпного тифа, погибли от голода два брата и сестра…»

Чиков промышлял на вокзале и на базаре. У «торбохватов» тактика была немудрёная: у селянина, приехавшего в город продать кой-какого товару, или у нерасторопного покупателя прямо из рук кто-то выхватывал сумку, кошелёк или одежду — и исчезал в толпе. Краденое быстро скидывалось сообщнику, от того — другому. Вор, передавший свою добычу корешу, даже и не пытался бежать, просто стоял и нагло ухмылялся. Свидетелей никогда не находилось. Милиционеры допрашивали очевидцев, но всякий раз слышали:

— Может, я и приметил, кто стащил тулуп, но не скажу. У них вон какие ножи: скажешь, так тебе — чик по горлу.

Оперативники изловили-таки Чикова, привели, усадили. Лапицкий стал к окну на тот случай, если Федька вздумает расшибить лбом стекло и выскочить: для вора окно — та же дверь. Парнишка посмотрел исподлобья, пробурчал:

— Всё равно сбегу.

— И не собираюсь тебя задерживать. Поговорим — и дуй на все четыре стороны. Знаешь, советский суд к вам, несовершеннолетним ворам и хулиганам, относится снисходительно. Только это пока. Достигнешь возраста, когда тебя уже можно будет упрятать за решётку, — и поселишься ты там надолго, а быть может, на-всег-да.

Федюня вдруг вскочил, как ужаленный, заорал:

— Ты чё зудишь, мент? За что меня за решётку? Накося выкуси, — и он выставил два кукиша вперёд. — Мокруху мне пришить вздумал? Я чист как банный лист! Да чтоб смачно пить, смолить и жрать, много нужно воровать! Вот и всё на мне!

— Ты сегодня — герой базара, пахан вокзала! Да только вор и разбойник — живой покойник, — выстрелил оперативник меткой поговоркой своего деда.

Федюню не задело такое сравнение, он нагло ухмыльнулся, горделиво выпрямился и загигикал. Потом вдруг сплюнул, встал и, похлопывая себя по худющим бёдрам, пропел:

За домом Катерины, подруги Мишки Васильева (к тому времени установили фамилию того, у кого кличка Нос), оперативники наблюдали долго — никаких признаков его присутствия там не было: видать, с дружками где-то праздновал удачный улов. С оружием наготове постучались. Не спрашивая «кто?», Катерина открыла дверь сразу, с порога произнесла:

— Пришли? Проходьте.

Лапицкий вошёл с напарником, сухо сказал:

— Мы, собственно, хотели бы препроводить… для допроса.

— Нет уж, лучше здесь. Всё равно ему доложат, а так хоть надежда есть: может, не заметят ни дружки его, ни соседи. Глядишь, ещё поживу. А уж если поймаете его — так точно век жить буду.

Пышнотелая, рыжеволосая, с ямочками на щеках, Катерина истерично засмеялась, потом сникла, посмотрела на удивлённые лица оперативников, потемнела — и вот уже перед ними была не миловидная красавица, а прожившая не один десяток лет женщина. Вздрогнула, будто вернулась из далёкого прошлого, заговорила глухо:

— Сейчас подумала: это ж надо, всего-то и знакомы пяток лет, а будто пять десятков прошло. Умаялась. Год с ним за десять сойдёт… Летом девятнадцатого в Миргороде, в госпитале, сестрой милосердия была. Доставили молодого красноармейца, раненого в боях с белополяками. Меня как молнией ударило. Сказать, что красив, — так нет же. А что-то притянуло: ни вздохнуть, ни охнуть, ни глянуть на белый свет, жить без него не могла. Выздоровел — так я ж за ним, как нитка за иголкой, на фронт! И с ним рядом, когда он служил в Кременчугской ЧК. После демобилизации — с ним же в Гомель. И чё? Когда горе и невзгоды — я тут как тут. А потом… Как сорную траву, сорвал, обтрепал свои сапоги о меня и выкинул. Эх, поздно я его раскусила. Оскомина во рту, в сердце горечь непомерная. Богатой жизни ему захотелось! Обокрал меня и скрылся.

Слёзы бежали по её посеревшим щекам, но она их будто не чувствовала: продолжала любить его даже такого, беспутного.

— А на Фальковичей ты навела? — счёл нужным спросить Лапицкий.

— Так мы же в одном доме с ними живём. Думаете, я наводчица? Так у Мишки на богатство нюх как у собаки. Ему имя Нос не мама дала, а улица… Ко мне он не придёт уже. Дружки — те наведаются, чтоб меня пришить, если он им команду даст. А сам не явится. В Киеве новую кралю нашёл. Достанете его там — накажите за меня…

Получив свежие новости о Мишке Васильеве, Лапицкий срочно собрал оперов.

— Ну что будем делать?

— В Киеве «чёрных воронов» что семечек в подсолнухе: эти птицы тёплые края ох как любят, — высказался Василий Ершин.

— Иголку в стогу сена легче найти, — махнул рукой Николай Плискин.

— Зацепилась ворона за сук, сук вихляется, а ворона всё ухмыляется, — сумничал Виктор Шулепо.

— Мелкий вор работает руками, а крупный — головой, — добавил Плискин. — Мишка Нос — крупная хищная птица. Ворон? Нет, таких в народе кличут «неясыти». Ночная такая птица, вроде филина. Прожорливая, ненасытная, жадная к пище…

— Как вор к богатству…

— Во-во. Поймать её непросто.

— И без дела сидеть негоже, надо сети расставлять, — строго обозначил свою позицию Петро Бровкин.

— А что думает наш молодой и горячий Дмитрий Ергунёв? — Лапицкий выжидающе посмотрел на недавно прибывшего к нему на работу паренька. Ясноглазый, но скупой на улыбку, тот удивлял порой не по годам зрелой рассудительностью. Это качество объяснялось тем, что, как оказалось, у него в учителях был в своё время Лазарь Каганович — грозный сталинский нарком, в 1917-м «отец» Октябрьской революции в Гомеле.

— Связаться с Киевом не помешает: за что-то да и зацепимся, — ответил Митя.

Лапицкий и сам так думал. Через несколько дней обрадованно сообщил:

— Изловим-таки этих «неясытей» или «воронов»! Оперативники из Киева давно ими занимаются, скинули по телеграфу информацию. Оказывается, на счету банды несколько налётов! Грабанули комиссионку на Крещатике, взяли «чёрную биржу» валютчиков — сорвали огроменный куш: золото в слитках, червонцы и иностранной валюты на сумму более триллиона рублей!

Посмотрев на часы, Лапицкий приказал:

— Плискин, Ергунёв и Бровкин, срочно собраться — и со мной в Киев!

Поезд уходит через три часа. Следующий — только завтра!

Выехав в Киев, гомельские сыщики уже в пути читали сводку, которую успел получить Фёдор Лапицкий по телеграфу от украинского губрозыска: ««Чёрный ворон» — разветвлённая преступная организация, действует в Москве, Одессе, Екатеринославе, Харькове, Николаеве. Создана в Киеве гомельскими ворами Михаилом Васильевым (Мишка Нос), Данькой Домбровским (он же Добровольский) и Леонидом Чижиковым (Чижик Зубатый)».

Получив такие сведения, опера приуныли: им не справиться с такой шайкой, не стоило даже выезжать, время тратить. Лапицкий всю дорогу пытался убедить сотрудников, что поездка их всё же не напрасна, что киевские милиционеры придут на помощь, ведь это и в их интересах, что…

Митя Ергунёв понимал его с лёту, а вот для остальных доводы были слабые… Но в критической ситуации у Фёдора открывалось второе дыхание, он и на сей раз уповал на это. Только так подумал — понял, что должен сказать:

— Наша сила — в том, чему мы все служим. Вспомним семнадцатый год. Уже в марте была создана новая милиция. Ещё не было той власти, которая платила бы нам жалованья. И что? На общем собрании угрозыска Временного правительства в ноябре приняли решение: «Новую Советскую власть поддержать… Не дать Гомель на разграбление уголовному элементу, даже если новая власть перестанет платить жалованье». Было такое? Было.

Лапицкий помнил эти слова из решения собрания наизусть, потому как не раз доводилось их цитировать… жене. Стойкая она. Вот и сейчас молча и быстро Аксинья собрала его в дорогу, обняла и сказала на прощанье: «Ты только приезжай, слышь? Феденька, милый, приезжай поскорей здоровёхонький…»

У многих его сослуживцев такие же терпеливые жёны. А те, у кого закваска другая, давно уже отчалили. Наверное, каждый об этом же подумал, потеплели их взгляды. Но Фёдор решил добавить:

— Вы ж не вчера родились, понимаете, что новая власть не всем угодна. А что, при царе не было тех, кто хотел не работать, а поживиться за счёт других?

— «Чёрному ворону» не пристало бояться ментов, он будет смотреть на них сверху! С высоты птичьего полёта, с высоты добытого золота многое видать. Деньги — крылья! Деньги — это сила!

Не раз на сходках, опрокинув стакан-другой, Мишка Нос задирал нос кверху. Чтобы произнести тост, братаны должны были разрешения у него спросить. А сам он говорил много и долго. Глаза загорались, из потёмок его души вылезал настоящий Мишка Васильев. Трезвый, он боялся себе признаться, что его тайная мечта… стать артистом.

Когда-то довелось быть в театре, шёл спектакль «Чайка». Он чуть ли не сразу собрался сбежать, а потом сидел как приклеенный. Волшебство. Странный мир — и рядом, и вдалеке…

Так и не хватило у него смелости найти путь к театру. Да и время смутное, не для сцены… И спохватился поздно… Раз белой «Чайке» нет места в его судьбе, он от боли и отчаянья банде своей имя дал «Чёрный ворон»!

— Ты бы чуток потише, чуток поскромней.

— Это вы кому? Мне, «чёрному ворону»?! Вы в моей стае, но право голоса только у меня, втямили?

Все уже знали, что за возражение можно запросто пулю лбом поймать. Вседозволенность из этого фраера хлестала фонтаном! Кто ж ему указ: у него в Москве имелся свой трактир!

Как-то расхаживал он с братвой не спеша по Крещатику, во всём блеске блатной моды: длиннополое чёрное пальто и белая фуражка-капитанка. Такую несуразную амуницию мог позволить себе тот, у кого и денег хватало на этакую экипировку, и наглости устраивать демонстрацию: «Да, я криминал!»

Однако чёрный ворон летает, летает, но в сети попадает. Ежели они на него расставлены… Тут навстречу киевские блюстители порядка:

— Молодые люди, предъявите ваши «ксивы».

И молодые люди вежливо ответили сквозь зубы: «П-жал-ста». Но вместо паспортов достали «волыны».

Началась перестрелка, двое инспекторов были ранены — налётчики разбежались. Тип в чёрном пальто и белой фуражке юркнул во двор. Здесь его приняли в свои объятья некие сознательные граждане. Однако шустрый фраер увернулся — и нырь в соседний двор. Все — за ним. А он будто растворился. Пальто, фуражка — вот они, на земле, а…

— Тело где? — смотрят недоуменно на приметные вещи беглеца, шарят кругом несколько пар глаз — и будто у всех зрение плохое стало.

— Что за невидимка?!

— Так… А что это за люк в земле?

И вытягивают «невидимку» на свет Божий, а он молит:

— Возьмите часики, они золотые, и цепочка, и перстенёк. Отпустите меня! Будьте же людьми!

Однако ж те, которые были людьми, как раз и скрутили беглеца, сдали в милицию.

А у фраера этого документов в карманах — немерено. Только фотографии вроде его, а фамилии разные. Сотрудники Киевского губрозыска поняли, что это отнюдь не рядовой субъект. Сверили фото задержанного «капитана дальнего плавания» с тем, кого разыскивают гомельские оперативники. Вылитый Мишка Васильев!

Доставленный в Гомель главный «чёрный ворон» ещё пытался уйти от следствия, прикидывался то Костюком, то Пантелеевым, объявляя в допросной «смертную голодовку».

На третий день ареста, когда утомлённый от допросов Лапицкий вышел на минуту, Васильев разбил головой стекло и выскочил из окна третьего этажа. Было уже темно, но стражи, стоявшие у ворот, проявили бдительность — Мишку задержали, оказали ему врачебную помощь и водворили в камеру.

После неудачного побега Васильев уже давал показания, пытаясь найти оправдания своим злодеяниям: «Грабёж устанавливает равновесие, которое разрушает имущественное неравенство».

Спустя неделю в угрозыск доставили ещё человек тридцать — ядро шайки, а число второстепенных участников и укрывателей перевалило за сотню. У преступников изъяли винтовки, револьверы, ножи и большое количество ценностей. Выгораживая своё участие в грабежах и убийствах, обвиняли вожака: он приказал, он сам стрелял, они его предупреждали, но не могли остановить.

Васильев понял: при любом раскладе его участь предрешена, — погасил своё красноречие и перестал оправдываться.

Последнюю точку в его деле поставила Катя Лукьянович. Перед очной ставкой она всё спрашивала Лапицкого:

— Ну не признаю я его, что ему будет?

— То же самое. Больше уже не прибавится. На нём всего столько, что… Если б можно было, то расстреляли бы раз двадцать.

Бывшая сестра милосердия опознала своего милого друга на очной ставке. А на суде вскочила и сквозь слёзы стала причитать:

— Мишенька, ты ж для меня был золотой и без золота этого проклятого, сдалось оно тебе! Да тебе и не золото надобно было, ты хотел, чтоб тебя каждую ночь новая девка ласкала! Получи, что заслужил! А меня… Прости меня, родненький!

Её вывели, рыдающую, из зала суда.

Михаил рванулся было сказать ей, что вовсе не этого он от жизни желал, но понял, что его признания о мечте про театр могут просто рассмешить суд, — сел, опустив голову… Он никогда не равнял себя с двуглавым орлом на гербе царской России. Но сейчас он почувствовал, что у него и одной головы нет. Уже нет.

Бывший красноармеец, не ставший артистом, но сыгравший главную роль в банде «Чёрный ворон», Михаил Васильев был расстрелян…

Одному из наиболее жестоких и активных налётчиков в Гомеле Даньке Домбровскому удавалось избегать засад, ускользать, как ужу болотному. Только на извилистом пути что ни дом, то казённый. Вскоре привезли его из Киева в Гомель, где губернский суд вначале приговорил его «к высшей мере социальной защиты». Услышав приговор, Данька в зале суда устроил свой «театр»: объявил себя белым генералом Добровольским, потребовал лампасы на штаны, а то он откажется есть.

Лапицкий при первой возможности вышел во двор, сел на скамейку. Почему-то при виде «театра» Домбровского его стошнило. Наверное, от мысли, что этот один из наиболее жестоких главарей безжалостно убивал неповинных людей, а сейчас так боится потерять свою жизнь, что цепляется за неё, как хищная крыса, которая порой притворяется дохлой.

Вышел и Дмитрий Ергунёв, сел рядом, расстроенный, сообщил:

— Он так успешно симулировал сумасшествие, что избежал расстрела. Его направили в психушку.

Лапицкий, к удивлению Димы, не возмутился, не стал ругаться, что труды его и агентов УГРО пошли прахом, — вдруг улыбнулся, толкнул Митю в плечо:

— И чё ты нахмуренный? Ты вот как на это глянь. Этот Домбровский показал: такие, как он, как Мишка Васильев, они же…

— Неясыти ненасытные…

— Все эти неясыти больны.

Лапицкий вздохнул, поспешил раскурить сигарету. И какой он пример показывает некурящему Мите? Что он не может справиться с этой чепухой?! Бросил сигарету, растёр её сапогом, продолжил:

— Они морально искалечены войнами. Насмотрелись на насилия — вот и стали этому подражать. Разве ж здоровые они люди? Больные. Мы своё дело сделали — и нечего унывать! Вот с детства хотел врачом стать. И чувствую, мечта моя сбылась. Да, я — санитар. Мы с тобой санитары общества. Понял? Ну вот уже и улыбнулся! Как там Машенька твоя? Растит сына-то?

— Растит, растит, — Митя широко улыбнулся, — и сына, и дочь.

— Ну, здрасти-мордасти, приехали! Это чё же, у тебя и второй появился, а ты ни гу-гу?

— Так всё нам некогда: сами говорите, у санитаров дел полно.

— Зря ты так, ты товарищей своих уважай, мы за тебя порадоваться хотим. Когда в гости позовёшь?

— Так это… после получки.

— Получка же завтра!

— Ну вот и приходите.

— Доброго здоровья, Ирина Ивановна! — молодая женщина несмело вошла в комнату, постучала о притолоку. — Можно?

— Голос мягкий, добрый, знакомый, но плохо вижу. Простите, это кто ко мне?

— Это я, Дарья.

— Вот так новость! От тебя сто лет ни слуху ни духу. Ну, думаю, укатила к своему… не припомню, как его звали…

— Уже не важно. Пришла познакомить с моим сыном, Константином. Костик, заходи, поздоровайся. Это княгиня Ирина Ивановна.

Вошёл мальчишка лет пяти, сказал: «Добрый день!» И тут же спросил:

— Мам, а «книгиня» — это та, что книжки читает?

Ирина Ивановна светло засмеялась:

— Дашенька, милая, как же я рада вам обоим! Несмотря на то, что твой Константин не знает, что значит слово «княгиня». Ну и пусть! У каждого времени свои песни. Я стала уже антиквариатом, который никому не нужен.

Дарья обняла Ирину Иванову, стала убеждать:

— Вы нужны, Вы всегда были нужны, и сейчас…

— И то правда, отговорила же тебя не лишать жизни вот это маленькое чудо.

— Я Вам очень благодарна. Да, было трудно очень. Я и не приходила, потому что… Думала, что ходить, слёзы лить? У Вас и своего хватало — вон дворец Ваш пострадал, а тут я со своими заботами. А потом обозлилась на себя: что это я не могу справиться с тем, с чем каждая женщина должна?! Ведь каждое дерево должно цвести и плод приносить, а я что, яблоня пустоцветная? Вот и смогла! А тут… Ну, в общем, муж мой помогал дворец Ваш восстанавливать.

— Так он, наверное, с Шабуневским работал?

— Да, с ним. Я так обрадовалась, что работа эта закончена, вот мы пришли к Вам свою радость разделить. И с сынком, и с мужем. Иван, ну где ты там? Заходи.

Дарья говорила так быстро, что Ирина Ивановна еле успевала принимать ворох новостей. И совсем растерялась, когда зашёл молодой человек… с горшком герани в руках и произнёс:

— Добрый день, Ирина Ивановна! Это Вам. Простите, что не розы. И спасибо Вам за всё. И дай Вам Бог здоровья!

Чувствовалось, что произнесённые стройным молодым человеком фразы были заучены — и сейчас он боялся растерять слова. Сделал шаг вперёд, чуть не упал, еле удержался и успел на лету ухватить цветок герани, неуклюже сунул его в руки княгини, потом облегчённо вздохнул и радостно улыбнулся.

— Какие же вы красивые, когда улыбаетесь, — княгиня вслух произнесла то, о чём подумала, и поспешила добавить: — Вообще-то, я слабо вижу. Но вы все светитесь от счастья, поэтому очень красивые. Спасибо за подарок! Девяносто лет прожила, а таких замечательных цветов ни разу в жизни не получала!

— О, тут и Константин Вам подарок приготовил! Только ему табурет нужен. Найдётся?

Конечно, нашёлся стул, на который мальчик вскарабкался сам, встал во весь рост и громко произнёс:

— Владимир Маяковский! Из поэмы «Хо-ро-шо!».

— Ну куда вы, Ирина Ивановна, куда? Нездоровы, а всего-то 25 марта на дворе — самая опасная погода для прогулок.

Будучи служанкой у княгини в её бытность во дворце, теперь Анфиса делила со своей госпожой и кров, и хлеб.

— Прогулка — лучшее лекарство, — парировала Ирина Ивановна, продолжая настойчиво собираться.

— Вы же почти ничего не видите!

— А мне главное — услышать! — попробовала княгиня сказать твёрдо. — Как мне не пойти! Уже шесть лет прошло после злостного мятежа Стрекопытова!

— Дворец Ваш тогда погорел сильно. Его уж отремонтировали почти.

— Станислав многое сделал, дай ему Бог здоровья. Пройдёт время…

— Не всё сразу. Вон сколько дел и забот у новой власти. Если б не война — одна да другая…

— Вот-вот, Анфисушка, мне-то уже девять десятков, ты мои ворчания не поддерживай. Давай-ка пободрее будем. Ну, собралась?

Княгиня решила пойти на Советскую площадь — ту самую, которую раньше то Соборной, то Базарной называли. Прослышала, что там будут поминать коммунаров, погибших от рук мятежников в марте 1919-го.

— К тому, что большевики не просто надолго, а уже навсегда, я долго привыкала, Анфисушка. Особенно, что улицы переименовали, признавалась дорогой княгиня.

— Любой не обрадуется, когда улица в его честь называлась, а теперь по-иному. Была Ирининская, теперь, видишь ли, — Первомайская; была улица наречена в честь Вашего мужа, князя Фёдора Ивановича Паскевича, а теперь — Комиссарова…

— Видать, хочешь мне угодить. Так я тебе скажу: и правильно поступили. Помнишь: через месяц, как похоронили героев, в Гомеле появилась улица имени Ланге — там, где была улица барона Нолькена. А Миллионная стала улицей Билецкого…

— В честь Песина переименовали Луговую, а улицей Бочкина стала бывшая Алексеевская.

— Видишь, мы с тобой ещё не выжили из ума — всех погибших комиссаров вспомним, пока на митинг придём.

— Нет, не всех: Скобелевскую теперь называют улицей имени…

— Ауэрбаха, Бориса — совсем юным, девятнадцатилетним погиб. Талантливый музыкант, в Петербургской консерватории учился. Да им всем почти было чуть больше двадцати, молодые совсем…

— И отдали свои жизни… Муки нечеловеческие вынесли, — Анфиса не смогла сдержать слёз.

— Меня удерживала, а сама… Перестань, а то и я сейчас расплачусь… Не раз думала, как сложилась бы судьба сына моего, если бы дал мне его Бог. Может, и он оказался бы революционером. Ради справедливости, которую и я всю жизнь хотела привить на этой земле…

Княгиня не заметила, как слёзы побежали по лицу… Платочек был в её руках — она, став вдовой, никогда его не выпускала. Кружевной кусочек ткани, как оберег, удерживал её руки от суетных движений… Анфиса приобняла княгиню, зашептала:

— Не надо на холодном ветру-то, простынете ещё больше, и так кашляете, Ирина Ивановна, голубушка…

На Советской площади собралось уже много народу. Перед митингом была демонстрация частей Красной армии, милиции, комсомольцев, рабочих Залинейного района. Колонны, украшенные алыми полотнищами, пришли на площадь — начался митинг памяти жертв мятежа.

Братская могила, где покоились двадцать пять защитников молодого государства, находилась рядом — на улице Билецкого, в сквере, который теперь так и назывался — сквер 25 марта. Но места там было немного, не поместились бы все, кто хотел не только поклониться павшим героям…

Как это бывает, когда вы приходите на кладбище, садитесь у могилы и рассказываете завершившим земной путь о том, как вы живёте, что произошло за то время, как их не стало. Как бы говорите: «Не волнуйтесь, жизнь продолжается, многое сделано потому, что вы нам завещали идти вперёд».

На трибуну выходили представители советской власти, милиции, руководители предприятий. Их речи были сродни торжественным рапортам.

— Не раз мы произносили над братской могилой: спите спокойно, дорогие товарищи. Знайте, что вы отдали свои жизни не зря. Мы хотим быть достойными вас! И сегодня, в день светлой памяти героев Гомеля, героев родной Белоруссии, мы с особыми чувствами хотим отметить тех, кто стал героями сегодня: ведь земля наша ещё полна нечисти, с которой нам надо неустанно бороться. За проявленные героизм и мужество при ликвидации банд объявляется благодарность сотрудникам милиции Фёдору Лапицкому, Василию Ершину, Николаю Плискину, Виктору Шулепо, Дмитрию Ергунёву, Петру Бровкину. А командир полуроты Речицкой уездной милиции Стефан Шиянов за личное мужество в боях с бандитами награждён орденом Красного Знамени!

— Своими подвигами вы отдали нам боевой приказ активно участвовать в строительстве новой жизни. На повестке дня много вопросов. Мы взялись за восстановление хозяйства, засучив рукава! Уже к осени 1920 года начали выпускать продукцию фабрика «Везувий», завод «Иегель», чугунолитейные мастерские, два завода по производству кирпича, наладил работу железнодорожный узел!

— Хочется рапортовать вам, юные соотечественники, что мы исполняем ваши мечты! С 1921 года новая экономическая политика укрепила положение! Завод «Двигатель революции» наладил выпуск сельскохозяйственной продукции! Начали работать фабрика «Полеспечать», судоремонтные мастерские, обувная фабрика «Труд», хлебокомбинат! В 1923 году начала давать электричество городская электростанция имени 5-й годовщины Октября!

— Ввели бесплатное образование, в Гомеле уже пятнадцать школ 1-й ступени, тринадцать семилеток. Активно работает общество «Долой неграмотность!». Пятнадцать клубов, среди них: Дворец культуры железнодорожников, где театрально-концертный зал на девятьсот мест и малый зал на двести мест, библиотека, кинотеатр, комнаты для детских и взрослых коллективов художественной самодеятельности и кружков технического творчества! Шестнадцать библиотек! В них более ста шестидесяти тысяч книг и журналов! Научно-исследовательским центром стал историко-краеведческий музей, который разместился в бывшем дворце Румянцевых и Паскевичей!

Они стояли в сторонке, вроде не обращая на себя ничьё внимание. И всё же после произнесения фамилии Паскевич рядом стоящие оглянулись на неё. «Видно, всё же узнали, — подумала Ирина Ивановна, — значит, всё-таки помнят». Митинг продолжался. Выступающие называли не только успехи, но и проблемы.

— Многие улицы нашего города носят ваши имена, чтобы наши дети, шагая по ним, помнили ваш подвиг! Те, кто сейчас занимается в аэроклубах, спортивных обществах, развивают свою силу. Мы их учим стойкости и мужеству, и для них вы всегда будете примером! В Гомеле и его окрестностях до сих пор более четырёхсот беспризорных. Для них организована ночлежка на пятьдесят человек, каждый день выдаются двести двадцать пять обедов. Предстоит ликвидировать детскую беспризорность!

— После окончания Гражданской войны в городе бушевали тиф, дизентерия, другие болезни. На базе дореволюционных открыто четыре советские больницы, работает родильный дом, детская больница на пятьдесят коек. Продолжает работать Фёдоро-Ирининская глазная лечебница…

Анфиса глянула на Ирину Ивановну — опять по её лицу побежали слёзы. А как же: ею открытая глазная лечебница не только продолжает работать, но и по-прежнему носит её имя.

— Дорогая моя, что-то у Вас сегодня глаза на мокром месте?

Анфиса приобняла княгиню. Та не стыдилась своих слёз:

— А это у меня от радости, Анфисушка. Сколько мне горевать? Хватит. Да ведь и весна уже — март на дворе. Я теперь только весну и люблю. Помнишь, у Пушкина: «Улыбкой ясною природа сквозь сон встречает утро года»?

Поэт пушкинской поры Михаил Александрович Дмитриев давным-давно заметил: «Народ наш московский любит к усопшим родным, как к живым, приходить на свиданье».

Читатели сразу догадались, на какое свидание приглашаю я вас в последней главе…

Желаем мы этого или нет, но увы, кладбище занимает в нашей жизни одно из важнейших мест. Согласитесь, человек может никогда не побывать в библиотеке, театре, музее, во дворце культуры, в ресторане, но непременно и не один раз посетит кладбище.

К усопшим, как к живым, приходим на свидание, потому что православное кладбище сохранило свой попирающий смерть смысл.

Думаю, я настроил уважаемых читателей на благостное восприятие того, о чём поведаю на последних страницах романа.

Ирина Ивановна Паскевич закончила свой земной путь 14 апреля 1925 года. Обстоятельства последних семи лет жизни и её захоронения овеяны легендарным туманом. Объяснения здесь очевидны: если до 1917 года всё было в руках княгини, то после революции уже мало что от неё зависело.

Конечно, она ещё могла, всё бросив, сесть в поезд, идущий из Петербурга за границу, на Кавказ, в Крым. Почему этого не сделала?

Очень хочется привести воспоминания видевшей Ирину Ивановну в то время в Петрограде Джулии Дент-Грант. Она весьма авторитетна по многим причинам, и не только потому, что является внучкой восемнадцатого президента США Улисса Гранта. Правда, в России она была известна как княгиня Юлия Кантакузина. Как жена генерала, героя Первой мировой войны, командира Кирасирского Его Величества лейб-гвардии полка князя Михаила Кантакузина, Юлия Фёдоровна была знакома с царской семьёй. Эта американка в петербургском обществе уверенно представляла российскую аристократию, была в курсе столичных новостей, посещала балы в Зимнем дворце.

Вот как княгиня Юлия Кантакузина вспоминала тревожные послереволюционные годы: «Каждый был испуган, и не без оснований. Но были и великолепные примеры мужества и благородства перед лицом опасности. К их числу относилась и старая княгиня Паскевич… Я случайно узнала, что она в городе, и отправилась навестить её, между нами издавна существовали тёплые взаимоотношения. Её всегда окружало много народу, хотя она была восьмидесятилетней бездетной вдовой и почти слепой… Я нашла хозяйку сидящей в чёрном шёлковом платье и изящном кружевном чепце. С приветливой улыбкой протянула мне руку, которая в былые дни вдохновляла на написание сонетов и всё ещё была восхитительной… Хотя она говорила о ситуации с глубокой печалью, всё же, как и я, верила в будущее России.

— Я слишком стара и должна уйти вместе со старым строем, но буду очень рада, если вы, молодые люди, сохранили мужество и патриотизм. Я согласна, что вам необходимо следовать за движением и новыми идеями.

Когда я спросила о планах на будущее, она ответила:

— У меня нет никаких планов. Все родственники и друзья хотят, чтобы уехала на юг и сняла где-нибудь виллу, но я решила этого не делать…

Когда я уходила, она прошлась со мной по большим залам, где так много бесценных произведений искусства висело на стенах и стояло на прежних местах.

— Видите, я ничего не спрятала, — сказала княгиня. — Нет такого места, где можно было бы хранить их в полной безопасности, хочу, по крайней мере, наслаждаться ими в любое время…

Её маленькая фигурка, стоявшая наверху огромной беломраморной лестницы, казалась ещё более прямой, чем обычно, и я подумала о той превосходной крови, которая текла по её жилам. Я смотрела на неё, и мне казалось, что её предки гордились бы её мужеством…»

Как трудно княгине было отрываться от того, с чем срослась её душа! Она не хотела расставаться с предметами искусства, картинами, уникальными скульптурами, старинными книжными изданиями…

Думаю, не доверять свидетельствам литератора, мемуариста Юлии Кантакузиной нет оснований. В ту пору ей было всего сорок два года. В начале 1918-го вместе с мужем она покинула Россию и оказалась в США. Буквально на следующий год её воспоминания легли в основу книги «Революционные дни», ставшей бестселлером и в течение одного 1919 года выдержавшей три издания!

Годы, которые суждено было прожить после революции, бывшая владелица имения и добрая хозяйка Гомеля Ирина Ивановна Паскевич провела в разных местах — в частности, у своего воспитанника, ставшего глазным врачом, Абрама Брука. Известно, что она жила и у лесника на бывшей своей Коренёвской лесной даче, а также у преданной служанки на Ветковской улице.

Последним пристанищем Ирины Ивановны была комната в доме её повара Ляшкевича по улице Карла Маркса (бывшей Жандармской). Здесь за ней ухаживала женщина («няня» лет сорока), покупавшая за небольшую пенсию княгини продукты и самые необходимые вещи. Иногда, при солнечной погоде, Ирину Ивановну можно было видеть на скамейке у дома.

Старость княгини была очень скромной. Небольшого роста худенькая женщина, одетая во всё чёрное или коричневое, но обязательно с кружевами на рукавах и шее… Она скорее была похожа на горничную или служанку, чем на княгиню…

Есть свидетельства, что до последних минут её жизни рядом находился бывший дворецкий Долгов, а смерть княгини от воспаления лёгких констатировал врач Вольский, когда-то благодаря ей ставший доктором…

В архиве музея Гомельского дворцово-паркового ансамбля бережно хранятся воспоминания старожилов города. Из них следует, что княгиню хоронили дважды, с интервалом в пять-семь лет.

Погребение должно было состояться в фамильном склепе рядом с мужем, но времена были уже иные и княгиню похоронили в парке, под берёзой, с правой стороны Петропавловского собора, рядом с окном, возле которого располагался алтарь Святителя Николая.

Проводить Ирину Ивановну Паскевич в последний путь собралось много народа. Пришли её бывшие воспитанники, и каждый из них почитал за счастье пронести гроб.

Перед погребением в соборе прошла служба по усопшей. Похороны, однако, были бедные. Хоронили княгиню в простом чёрном гробу. На могиле установили плиту с указанием имени, дат рождения и смерти.

Гроб тем не менее опустили не просто в землю, а поставили в ящик, надеясь, что через некоторое время можно будет произвести перезахоронение в фамильном склепе.

В суровые 1930-е склеп замуровали, собор в стране, ставшей атеистической, был закрыт, а княжеский парк — преобразован в место культуры и отдыха трудящихся. Прах княгини перезахоронили на православном Новиковском кладбище, вблизи церкви Рождества Богородицы (бывшая Румянцевская, ныне — улица Советская). На фундаменте этой церкви уже в перестроечное время был воздвигнут католический костёл.

Сейчас на этой территории Студенческий парк. После ликвидации кладбища точное место могилы княгини Паскевич, как утверждают старожилы, было забыто.

Существует и другое мнение, также, кстати, подкрепляемое свидетельствами старожилов: захоронение последней гомельской княгини до сих пор остаётся на территории бывшего княжеского парка — именно в том месте, где Ирина Ивановна Паскевич была погребена непосредственно после ухода в мир иной.

У стен Петропавловского собора установлены бюст (скульптор Н. А. Рыженков, 1996 год) и мемориальная доска.

И всё же я приглашаю вас в первую очередь на улицу её имени — Ирининскую. Народные любовь и уважение были так сильны, что ещё при княжеском добром здравии улицу Канатную горожане настояли назвать Ирининской. Почему именно эту улицу? Ответ прост: в знак благодарности за финансирование возведённой здесь Фёдоро-Ирининской глазной лечебницы.

Правда, в советскую эпоху Ирининскую улицу переименовали в Первомайскую. Но уже в новое время, когда Беларусь стала независимой, горожане вновь проявили инициативу — имя любимой княгини улице вернули. Одновременно в один из солнечных сентябрьских дней 2003 года на этой улице был установлен памятник княгине Ирине Ивановне Паскевич.

Первое, на что обращаешь внимание: нет традиционного пьедестала, который отдалил бы образ княгини от зрителя — народа, искренне почитавшего её. Хотя сама Ирина Ивановна была несколько ниже ростом, для большей выразительности и статности, чтобы подчеркнуть её высокий сан и безграничность совершённых благих дел, гомельский скульптор Дмитрий Александрович Попов запечатлел её в возрасте лет тридцати пяти. Полная сил и энергии, эта женщина торопливо спускается по ступенькам лестницы. Обычно памятники подобным личностям возводят величественными. Но в облике Ирины Ивановны, человека с чуткой душой, нет ни малейшего намёка на горделивость и тщеславие.

Талантливому скульптору удалось воспроизвести образ так, что создаётся впечатление, будто княгиня спешит по этой улице, что она здесь, рядом с нами. Мы тоже торопимся, озабоченные своими делами. Как она близка всем нам! Она не подавляет величием, а притягивает своим обаянием.

Закономерно, что рядом с бронзовой фигурой на табличке выведены слова: «Благодарные гомельчане».

…В июле 2009 года в Гомеле представители власти, общественные активисты, журналисты и духовенство встречали наследницу рода Романовых.

Глава Российского императорского дома, великая княгиня Мария Владимировна Романова свой приезд в Беларусь назвала «первым официальным визитом в ту часть бывшей Российской империи, которая существует самостоятельно».

Более ста лет в России нет монархии. Процесс возвращения дома Романовых в жизнь современной России начался в 1991 году, когда великий князь Владимир Кириллович и его супруга посетили Санкт-Петербург в связи с возвращением северной столице её имени. (В 1992 году он скончался и был погребён в княжеской усыпальнице Романовых в Петропавловской крепости.)

Великая княгиня Мария Владимировна часто посещает Россию, принимает участие в мероприятиях, связанных с историческими событиями. Представители династии не занимаются политикой, направляют свои усилия на помощь соотечественникам в возрождении веры, национального единства.

Возложив цветы к памятнику княгине Ирине Паскевич, Мария Владимировна сказала: «Я была очень рада, что смогла попасть в ваш край. Очень благодарна за приглашение. Я считаю, что мы большая семья и должны друг на друга рассчитывать. Нас должны объединить наши корни, наша общая история…» Нам, соотечественникам светлейшей княгини Ирины Ивановны Паскевич-Эриванской, нельзя не согласиться с человеком, который является символом великой империи.

В Гомеле есть гимназия имени Ирины Паскевич. Уверен, не только воспитанникам Ирининской гимназии, молодёжи интересна личность этой удивительной женщины, её бескорыстная и разносторонняя деятельность во благо нашего города. Её святость в том, что она не умела быть равнодушной. Великая душа…

Ананьев Олег Валентинович

Окончил Гомельский государственный университет им. Ф. Скорины. Работал художником-оформителем, референтом в областной организации общества «Знание», учителем, директором Гомельской картинной галереи Белорусского союза художников, заместителем директора, заведующим отделом литературы по искусству Гомельской областной библиотеки им. В. И. Ленина.

Автор поэтических сборников, инициатор создания и автор книг о гомельских художниках и о православных храмах Гомеля (серия «Любимый Гомель»), а также проекта Гомельской областной библиотеки «Живая память моей семьи» (к 70-летию Великой Победы) и др.

Лауреат многих международных, республиканских и областных литературных конкурсов, в том числе дважды — премии им. Кирилла Туровского. Удостоен нагрудного знака Министерства культуры Республики Беларусь «За вклад в развитие культуры Беларуси».

Член Союза писателей Беларуси, руководитель секции «Проза» Гомельского областного отделения ОО «Союз писателей Беларуси». Член Белорусского союза художников, Международного союза писателей и мастеров искусств.