Т. С. Элиот однажды написал, что мир закончится не взрывом, а всхлипом. По крайней мере, мне кажется, это был Элиот. (Он ещё про кошек писал, верно?) Я понимаю это так: не будет никакого грандиозного бума — ни ядерного гриба, ни ядерного холокоста, ни великой приливной волны, сметающей жалкое ничтожество под названием человечество, — но зато будет череда событий, которые поставят нас всех на колени, как военнопленных, выстроенных в ряд с завязанными глазами перед расстрельным взводом, с сигаретами, торчащими из обожжённых губ, в ожидании тьмы. Это была бы такая смерть, которую мы увидели бы заранее: те самые прославленные всадники апокалипсиса, несущиеся галопом из-за горизонта с мечами, пылающими синим огнём. Никаких тайн, никаких заговоров, никаких потрясений. Как нашествие какой-нибудь вирулентной, но незнакомой болезни, оно выкосило бы нас одного за другим, как костяшки домино. Вот что, по-моему, имел в виду Элиот, хотя я могу и ошибаться.

Как бы то ни было, я начал думать, что где-то посередине существует некая нейтральная полоса — некое пространство бытия между взрывами и всхлипами, — где мир медленно скрипит и останавливается, как наручные часы, которые давно не заводили: они идут всё медленнее и медленнее, пока наконец и неизбежно не встанут. В каком-то смысле это похоже на музыку… хотя не в каком-то элитарном смысле «теории музыки», а в самом буквальном смысле — записи песен и того, как некоторые песни, кажется, никогда не заканчиваются, а просто затихают. Понимаете, о чём я? Вставьте наушники от айпода, прокрутите до любимой мелодии и слушайте до конца. Слышите, как она затухает, не оставляя ничего, кроме тлеющей тишины из призрачных звуков, — пока не вступит следующая песня? Вот об этом я и говорю. Это угасание песни и затухание, которое за ним следует, — эта загадочная тишина, беременная тайной и трепетом. Вы когда-нибудь задумывались, сколько ещё продолжаются эти песни после затухания? Что происходит с музыкой, когда её перестают слышать ваши уши?

Я кое-что знаю о музыке. Когда всё это началось, мне было двадцать четыре года, и за два года, прошедших с момента окончания Университета Балтимора (с весьма посредственным средним баллом), группа «The Tom Holland Band» выросла из местного блюзового квартета в довольно уважаемый гастролирующий коллектив. Мы начали открывать концерты для довольно известных исполнителей блюза, джаза и ритм-энд-блюза в клубах вдоль восточного побережья, в том числе несколько раз в Манхэттене, а ангажементы позволили нам сократить часы на наших ужасных основных работах и сосредоточиться на музыкальных амбициях, тогда как прибыль от цифровых загрузок обеспечивала некоторые дополнительные карманные деньги. Впервые в жизни — с тех пор, как я вообще играл в группах, а это в той или иной мере тянулось уже чуть не десять лет, — я мог представить себе, что делаю из этого настоящую карьеру. Не в том виде, о котором я мечтал подростком — с полуголыми поклонницами, вьющимися вокруг меня, пока я загребаю миллионы и моя рожа красуется на обложке каждого журнала, — а в каком-то скромном, работящем, реалистичном роде. Похоже, успех просто ждал, пока я не соглашусь принять его, отбросив все заносчивые и нелепые притязания.

Наши иногородние выступления приходились в основном на выходные, поэтому мы грузились в фургон Джеба в пятницу вечером, перевозили аппаратуру до нужного места назначения, выступали, а потом торопились обратно, чтобы успеть на работу в понедельник утром. На личную жизнь времени почти не оставалось, вот почему Лорен поначалу ездила со мной — это был единственный способ проводить выходные вместе, когда дела пошли в гору. И хотя она никогда не жаловалась, я чувствовал, что её терпение вот-вот иссякнет. Я не мог её винить. Через какое-то время она перестала ездить, предпочитая оставаться дома под предлогом слишком большой работы или домашних дел. Я понимал, что к чему, и был с этим согласен. Но когда я понял, что не скучаю по её компании в дороге, то осознал: между нами что-то должно измениться…

Вы слышали выражение «начало конца»? Так вот, именно это и происходило в тот вечер, когда я собирался расстаться с Лорен: это было начало конца — хотя не только для нас с Лорен. По-настоящему для всего мира. Смешно, как макрос и микрос сталкиваются. Говорил ли об этом что-нибудь Т. С. Элиот? Интересно.

Изначально я решил объясниться с ней у себя в квартире, но мой сосед по комнате Билли Бинс сидел дома, курил траву и слонялся в трусах — тех самых, со светящимися черепами и костями. Я не думал, что это лучший фон для расставания, поэтому позвонил Лорен и оставил голосовое сообщение на её мобильном, попросив встретиться со мной в «Фулкруме» в центре. Потом принял душ, побрился и оделся — непринуждённо: джинсы-клёш, старая футболка «Jimmie's Chicken Shack» и незастёгнутая замшевая рубашка.

— Я заскочу в «Фулкрум» ненадолго, — сказал я, хватая ключи от машины из керамической миски на столике у входной двери нашей квартиры в Истпорте. — Ты будешь тут всю ночь?

Бинс вальяжно привалился к дверному косяку, ведущему на кухню. Он лениво почёсывал бледный плоский живот. Пучок чёрных вьющихся волос выбивался из пупка и расходился в намёке на крылья летучей мыши по узкой, птичьей груди. — Никуда идти не планирую, — сказал он, говоря вокруг тлеющего в уголке рта косяка. — Хочешь компанию?

— Не сегодня, — сказал я, натягивая куртку.

Бинс поднял брови. Золотое колечко в левой ноздре блеснуло.

— Это… сегодня?

— Да, — сказал я. — Думаю, что да.

— Не сдрейфишь?

— Нет.

— Хорошо. — Он вытащил косяк изо рта и протянул мне, зажав между большим и указательным пальцами. — Затянешься? Придаёт смелости.

Я на секунду задумался, но потом отказался.

— Наверное, мне не стоит пахнуть травой именно сейчас.

Он пожал плечами — острые, почти угловатые — и снова вдел косяк в губы.

— Наверное, ты прав, — сказал он без какого-либо подлинного интереса. — Знаешь, если это что-то значит — мне всегда нравилась Лорен.

— Мне тоже. — Дело было не в том, нравилась она мне или нет. Дело было в том, куда ведёт моя жизнь и кого я могу взять с собой.

Бинс пёрнул, ухмыльнулся и вразвалку удалился на кухню. Когда я вышел за дверь, он гремел кастрюлями и сковородками.

От нашей квартиры в Истпорте до центра Аннаполиса было езды недалеко, узкие улочки большей частью пустовали в предсумеречные часы вечера среды. Погода была ещё достаточно комфортной, так что несколько туристов праздно слонялись вдоль набережной у залива, потягивая кофе или горячий шоколад и фотографируя лодки. Значительная часть магазинов в центре уже закрылась на ночь. Это был такой тихий вечер начала октября, который я обычно любил: безмятежность мира плотнее затягивает ремни плаща вокруг горстки низких кирпичных зданий; солнечный свет отступает с булыжников Мейн-стрит; опавшие листья несутся по перекрёсткам и парковкам в холодном ветерке, пахнущем обещанием Рождества…

Но сегодня мне было не до этого. История с Лорен слишком долго бродила в голове; и хотя я был рад наконец расставить всё по местам и двигаться дальше, я чувствовал, как привычная жгучая вина прогрызает нутро, точно паразит.

Я свернул на Мейн-стрит, булыжники заставляли днище машины прыгать, как на американских горках. В это время года с парковкой вдоль улицы проблем не было, поэтому я медленно катился вдоль бордюра и как раз собирался припарковаться на платной стоянке, когда что-то взорвалось о лобовое стекло машины и заставило меня вздрогнуть. Звук был такой, словно гигантский кулак ударил в стекло. В момент удара я смотрел через дорогу на большие витринные окна «Фулкрума», пытаясь разглядеть сквозь тусклое освещение, не зашла ли уже Лорен в бар, так что эту штуку я уловил лишь краем глаза, когда она отскочила от лобового стекла.

Сила удара заставила меня вдавить тормоз; машина содрогнулась и остановилась. В самом центре лобового стекла желтоватая слизь в форме звёздочки поблёскивала в угасающем дневном свете. Я взглянул в зеркало заднего вида, ожидая увидеть раненую птицу, кувыркающуюся в воздухе. Там ничего не было.

Если бы я верил в предзнаменования, я бы в тот момент, пожалуй, пересмотрел цель нашей с Лорен встречи. В конце концов, я уже откладывал это несколько недель. Не тороплюсь ли я? Неужели Бог бросает птиц (или что это было) в ваше лобовое стекло, чтобы помешать расстаться с подругой? Неужели Ему так важны мелочи нашей повседневной жизни?

Человек посуеверней просто поехал бы дальше. Но я не верю в знамения, поэтому вышел из машины в угасающее тепло дня. По Мейн-стрит в сторону доков несло сухие листья и мусор. В другую сторону солнце опускалось за купол здания Капитолия, вытягивая цвет из неба. Я обошёл машину дважды по кругу, ожидая увидеть раненую птицу или даже летучую мышь, тупо бьющуюся о булыжники, но там ничего не было. Засунув руки в карманы куртки, я поспешил через дорогу и, глубоко вдохнув на случай, если Лорен уже в баре, вошёл в «Фулкрум».

Народу было, как обычно в среду вечером. За стойкой стояла Тори Луббок, более известная среди бывалых рыбаков, которые постоянно тут ошивались, как «Сиськи МакГи» — за пышный бюст и пристрастие к его демонстрации. Когда я вошёл, она мило мне улыбнулась. Длинные каштановые волосы она подобрала в какой-то пучок на макушке, а остальные спускались на плечи. Эта красивая улыбка напомнила мне, как давно я здесь не был.

Старый Виктор Пиблз сидел на своём обычном табурете в начале стойки, у самых окон; потрёпанная кепка Baltimore Ravens отбрасывала тень на его обветренное и закалённое временем лицо. Он прихлёбывал из пузатой кружки пиво цвета мочи. Проследив за взглядом Тори, он повернулся на табурете и поднял руку в приветствии, на которое я ответил с павловской точностью.

Через стойку Джейк Проби и Деррик Улмстед допивали своё пиво и посмеивались над чем-то смешным на айфоне Джейка. Ухоженная пара, которую я не знал, сидела за столиком у окна, разделяя порцию крабового дипа и запивая вином. В глубине зала тень ходила взад-вперёд вдоль стены; я решил, что это Скотт Смит, хозяин заведения.

Я занял табурет рядом с Виктором, чтобы видеть улицу и следить за появлением Лорен. Положил телефон на стойку и увидел, что уже четверть седьмого. Я попросил Лорен прийти к половине седьмого, рассчитав, что мне нужно пятнадцать минут в запасе, чтобы опрокинуть стаканчик-другой. Жидкое мужество.

— Привет, Томми, — сказал Виктор, ухмыляясь. Передние зубы — и верхние, и нижние — у него отсутствовали: их вышибло, когда цепная пила отдала и съездила ему по лицу; улыбка у него была, как у карпа. — Что-то тебя давно не было видно.

— Здравствуйте, мистер Пиблз. — Я пожал ему руку. — Я, наверное, был занят.

— Слышал, твоя группа неплохо идёт в гору, — выговорил он. По опыту я знал, что это не первая кружка старого Виктора Пиблза за вечер. — В прошлом месяце в «Кэпитал» даже статья была. Рад, что дело движется.

— Спасибо.

— Не давай ему зазнаваться, Виктор, — сказала Тори, наклоняясь ко мне через стойку. На ней был чёрный топ из спандекса, облегавший пышную грудь. Линия декольте, казалось, уходила чуть ли не до подбородка и была достаточно глубока, чтобы в ней тонули мысли. — Я помню, когда Томми играл у нас. — Она кивнула в сторону обветшалой эстрады в тёмном углу бара. Это место выглядело так, словно здесь когда-то стоял музейный экспонат, но теперь всё закрыто и погружено во тьму.

— Добрые старые времена, — сказал я.

— Теперь он объездил весь мир.

— Если считать ипподром в Западной Виргинии «всем миром» — тогда да, — сказал я.

— Скромник. — Тори выпрямилась. Её духи пахли сиренью. — Что вам налить?

— Что у вас на кране?

Тори перечислила привычный ассортимент, но ничто меня не привлекло.

— «Дюар» со льдом, — сказал я. Рядом Виктор хмыкнул и посмотрел на своё пиво цвета мочи с видом человека, сожалеющего о собственном выборе.

Тори закрутила прядь волос на указательном пальце.

— Видите? — снова обращаясь к Виктору. — Наше пиво уже ему больше не подходит. Теперь он пьёт, как чёртов джазовый ветеран.

— Блюз, — поправил я. — Это блюз. И потом, я пил скотч ещё тогда, когда играл на том дерьмовом старом пианино, что стояло вон в том углу.

— За одни лишь чаевые, — напомнила Тори.

— Как будто я мог забыть? Вы всегда были так щедры ко мне.

— Ты тогда был несовершеннолетним. Ты должен быть рад, что мы вообще тебя пускали.

— Куда делось то старое пианино, кстати?

— Скотт выкатил его на улицу и застрелил, как лошадь со сломанной ногой, — сказала она.

Я засмеялся.

— Она не шутит, — вмешался Виктор, энергично кивая. Он облизнул губы острым розовым языком — прямо как ящерица. — Выкатил эту чёртову штуку на задний двор и разобрал из своего помповика Remington. Сам видел своими глазами. Потом дал братьям Бреммертон по десятке за то, чтобы они загрузили куски в мусорный контейнер.

Я нахмурился, переводя взгляд с Виктора на Тори.

— Зачем он это сделал?

Тори изучала соринку, снятую с длинных каштановых волос.

— Оно ему надоело. Никто на нём не играл, кроме пьяниц, которые молотили по нему кулаками и разливали напитки на клавиши. Скотт дал объявление в «Пенни Сэйвер»: «Отдам даром в хорошие руки, если сами заберёте» — и что-то в таком духе, но желающих не нашлось. В итоге было проще разобрать его и сунуть куски в мусорный контейнер на заднем дворе.

— Братья Бреммертон сунули, — снова сказал Виктор. По какой-то причине он, казалось, был одержим желанием донести именно эту мысль. — Скотт только разобрал.

— Из дробовика, — произнёс я нараспев.

Именно на этом пианино я потерял девственность публичного выступления. На потемневшей маленькой эстраде в углу бара я вдруг отчётливо увидел призрак того старого пианино — поцарапанный и порубленный корпус, похожий на что-то спасённое со старого пиратского корабля. Клавиши были отделаны перламутром, а не дешёвым пластиковым покрытием, как на…

— Ладно, — вздохнула Тори, — один «Дюар» со льдом, сейчас будет. — Она крутанулась к другому концу стойки.

Рядом старый Виктор кашлянул в ладонь. На таком близком расстоянии я чуял его запах: смесь немытой плоти, залежалого табачного дыма и солоноватого аромата Чесапикского залива.

— Вы в порядке? — спросил я.

— Похоже, что-то цепляется, — прохрипел он. — Всю неделю дерёт глубоко в горле. — Голос у него звучал, как у старой газонокосилки. — Погода стоит не по сезону холодная. На «Старой Бекки» прямо как в холодильнике. — «Старая Бекки» — так называлась его шхуна, пришвартованная в одной из марин Истпорта, где он жил круглый год. Старый Виктор был завсегдатаем многих баров вдоль Мейн-стрит — все они находились в пешей доступности от доков. Он хорошо сдружился с хозяевами, как со Скоттом здесь, в «Фулкруме», которые, по удобному совпадению, напрочь забывали, сколько старик задолжал по барному счёту. — Переносной обогреватель тоже начудил, — продолжал Виктор, и голос его стал теперь мрачным. Когда он оторвал взгляд от пива и посмотрел на меня, лицо его было — что лицо пугала, потрёпанного бурями. Глаза — сырые маленькие камушки, похожие на серые безликие тела устриц. — Говорят, шторм идёт с побережья.

Тори появилась с моим напитком. Поставила его на бумажную подставку передо мной и не потрудилась попросить кредитную карту, прежде чем пройти к Джейку Проби и Деррику Улмстеду на другом конце стойки.

— За здоровье, — сказал я, поднимая бокал и чокаясь с пинтой Виктора. Выпил — нервно, тревожно, взвинченно — и поставил бокал обратно на стойку.

— Сегодня утром в Северной Каролине снег, — сказал Виктор, по-прежнему глядя на меня. — Слышал?

— Слышал.

— В октябре, не меньше. Люди болтают всякую чепуху про глобальное потепление, а тепла что-то не видно, когда в Каролинах в октябре снег. И у нас тоже. — Он сделал большой глоток пива и поставил его обратно на стойку. Нижняя губа поднялась, смахивая пену с верхней. Я подумал о хамелеонах и об их способности облизывать собственные глаза. — Я сижу ночью на лодке и, кажется, слышу, как шторма приходят с Атлантики. Каждую ночь они всё ближе и ближе… и скоро перейдут через Чесапик.

— Да что вы говорите? — Я слушал вполуха, больше занятый нараставшим напряжением за столиком между мужчиной и женщиной, которых не знал. Мужчина был в кремовом вязаном свитере, в брюках со стрелками и в топсайдерах без носков, а женщина — в цветастом платье с бахромчатой шалью на плечах. Похоже на туристов. Они о чём-то спорили вполголоса.

— Конечно, — продолжал Виктор. — Понимаете, я уже начинаю различать в шторме отдельные звуки — вот откуда я знаю, что они приближаются. — Он протянул руку и мозолистым большим пальцем принялся листать стопку бумажных подставок на краю стойки. — Прямо вот так. Далёкое трепетание.

За столиком мужчина в вязаном свитере отчётливо рявкнул «Нет!» своей спутнице, тут же поняв, что говорит слишком громко. Он виновато огляделся и на мгновение поймал мой взгляд. Жёсткое лицо под пятьдесят, короткие седеющие волосы и орлиные черты греческой статуи. Лет десять назад он, наверное, был красив, но сейчас просто выглядел усталым от борьбы с собственной молодостью. Я выдержал его взгляд и отказался отвести глаза, внезапно заведённый этой анонимной игрой в гляделки. Через мгновение он отвёл взгляд первым.

— Сам Том Холланд, — раздался мужской голос за спиной. Секунду спустя тяжёлая рука опустилась мне на плечо. Я обернулся и увидел Скотта Смита, хозяина «Фулкрума»: он стоял позади меня с широченной ухмылкой до ушей. Невысокий, коренастый, лысеющий, с круглощёким детским личиком карлика.

— Эй, Скотт. Как дела? — Я пожал ему руку.

— Как обычно. Ты как? Слышал, группа жгёт и рвёт, это правда?

— Наверное. Были неплохие концерты.

— Мои друзья видели вас в Филли в «Роудраннере» в прошлом месяце. Я говорил им, что ты раньше играл на пианино прямо здесь. — Он мотнул головой в сторону тёмного угла бара, где когда-то стояло пианино, совсем как Тори. — Сказал им, что знал тебя в те времена.

— Не напоминай ему об этом, Скотт, — сказала Тори, снова наклоняясь к нам через стойку. — Он теперь большая звезда.

— Да ладно тебе, — сказал я. — Хватит уже.

— Тебе нравится, Том Холланд. — В её голосе звучало что-то игриво-укоряющее, что, несмотря на возраст — Тори Луббок уже шло к сорока, — ей очень шло. — Тебе это очень нравится.

Я улыбнулся… но улыбка погасла, когда я увидел, как снаружи у бордюра остановились фары. Лорен. Я почувствовал, как сфинктер сжался, а следом — как мысленно дал себе пинка за такое трусливое малодушие. Так лучше для всех , — сказал я себе. Ни один из нас не хочет продолжать это. Всё затянулось куда дольше, чем было нужно.

Это было неправильно. Не стоило говорить ей прийти сюда. Это место было моим — я ещё до совершеннолетия ходил сюда пить, — и устраивать подставу этой девушке, которую я по-своему любил, пользуясь преимуществом родного поля, казалось трусостью.

— Надолго в город? — спросил Скотт.

— На пару дней. На следующей неделе у нас даты в Мэне. Будем работать оттуда вдоль побережья вниз. К концу года должны добраться до музыкального фестиваля в Луизиане.

Лорен вошла через дверь, задержавшись в полумраке прохода — осматривала бар. На ней была розовая вязаная шапка и красное полупальто, джинсы и чёрные кожаные сапоги до колена на высоком каблуке. Я не видел её примерно месяц, но сразу заметил, что она поправилась: лицо полное и румяное, губы покраснели от холода.

Я поднял руку, и её лицо расцвело в улыбке.

— Извините на минуту, — сказал я и Скотту, и Виктору, схватил напиток и телефон и соскользнул с табурета. — Пойду займу столик в глубине.

— Конечно, — сказал Скотт.

— Как скажешь, — пробурчал Виктор, уже поднося пиво к дрожащим губам.

Лорен встретила меня посредине бара, крепко поцеловав в губы, а одна её рука плотно прижалась к моей пояснице.

— Ты побрился, — сказала она. — Мне нравится, когда ты такой гладкий.

— Пойдём сядем. Тебе налить?

Лорен помахала Тори и заказала ром с колой. Мы прошли к свободному столику рядом со старой заброшенной эстрадой, и я сел. Лорен сняла пальто. Я почувствовал, как запах её духов с ароматом полевых цветов коснулся меня в хлопке холодного воздуха. Мы встречались чуть меньше года, но этот запах стал таким же привычным, как всё остальное в моей жизни.

— Ну как всё прошло? — спросила она, садясь рядом. — Было здорово?

— Всё прошло отлично, — сказал я.

— С одного из концертов шла прямая трансляция в интернете — не помню, с какого, — я поймала вторую половину вашего сета. Вы были великолепны.

— Спасибо. Рад, что ты посмотрела.

Тори подошла с напитком Лорен. Улыбнулась ей, потом посмотрела на меня с чем-то похожим на осуждение и ушла. Неужели она догадывалась, что я собираюсь сделать? Неужели это её почему-то не устраивало?

— За здоровье, — сказал я, чокаясь с ней, как чуть раньше с Виктором.

Лорен отпила ром с колой. Я смотрел на неё поверх края своего бокала, и меня настигла отвратительная мысль — а именно: ничто не мешает мне забрать эту девушку к себе домой и провести с ней последнюю ночь, прежде чем бросить её. Но я не успел додумать эту мысль до конца, как уже ненавидел себя за неё. В животе вспыхнул горящий уголёк, и я выпил остаток скотча одним духом.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал я, ставя пустой стакан на стол.

— Ты тоже.

— На работе всё нормально?

Вот тут она поняла, что что-то не так: глаза чуть сузились, а губы сжались с решительной твёрдостью.

— Да, — сказала она. — Нормально. Но… Том… что? Что случилось?

Я поморщился, вертя в пальцах край пустого стакана.

— Что-то не так, — сказала она. — Что это?

Через плечо Лорен я увидел, как в бар вошла молодая женщина. Она остановилась в тени неосвещённого перехода, соединявшего вестибюль с барным залом, и её белёсая фигура колебалась в полутьме, как призрак.

Лорен накрыла ладонью мою руку.

— Том,        аседьм что это? Скажи мне.

— Я думаю… — начал я, вдруг почувствовав, что во рту пересохло.

Громко и отчётливо из-за стойки Тори Луббок произнесла:

— Боже мой.

Я дёрнул взгляд к передней части бара как раз в тот момент, когда Лорен резко обернулась на своём стуле. Молодая женщина сделала ещё несколько шагов вглубь зала, резкий верхний свет потолочных ламп обесцвечивал её лицо до трупной белизны, словно из тела выкачали всю кровь. На ней был тёмно-синий свитшот Военно-морской академии с рукавами, свисавшими ниже кончиков пальцев, и чёрные леггинсы с лёгким отливом. С лицом у неё было что-то не так…

Тори перегнулась через стойку и заговорила с женщиной, чьи глаза были раскрыты широко и так же невидяще, как пара прожекторов с перегоревшими лампочками.

— Милая, вы в порядке?

— Это кровь, — тихо сказала мне Лорен.

Действительно: тонкая струйка тёмной крови бежала из правой ноздри вниз, через бледные губы. Пока я смотрел на неё — пока весь бар смотрел на неё, — она медленно повернула голову и уставилась прямо на Тори, которая всё ещё пыталась с ней говорить.

— Милая, у вас кровь. Вы в порядке? — Тори схватила горсть бумажных подставок и поспешила вдоль стойки. Она прошла через открытый лаз в барной столешнице и направилась к молодой женщине… но вдруг резко остановилась. Я не мог понять почему.

Женщина шаркающей походкой сделала ещё два шага к стойке — так ходят жертвы автокатастроф. Выражение потрясённого ужаса на её лице вызвало у меня тошноту. Я встал из-за стола, ощущая, как кожу вдруг покрывает холодный липкий пот.

Тори уронила подставки на пол — они посыпались веером. Потом сделала один машинальный шаг назад. Цвет мгновенно стёк с её лица. Виктор Пиблз тихонько сполз с табурета и, словно тень, прокрался вдоль стойки, пока не втиснулся в самый тёмный угол зала.

— Это Венди Прэтчетт, — сказал я, внезапно узнав женщину. Мы учились вместе в школе Аннаполиса, хотя она была несколькими классами старше. Я не видел её годами, и в теперешнем состоянии она была совсем не похожа на ту, которую я помнил… но, раз узнав, я уже не мог отрицать очевидного: стройная привлекательная чирлидерша с золотистыми волосами и безупречно загорелыми ногами.

Я выскользнул из-за столика и двинулся через зал. Пара за столиком у окна на секунду оторвала взгляд от Венди Прэтчетт, одарила меня любопытным взглядом и снова уставилась на неё.

— Эй, — сказал я, медленно приближаясь к ней с вытянутыми руками — как когда успокаивают дикую собаку или человека с оружием. — Эй, Венди. Это Том Холланд. Ты…

— Том! — рявкнула Тори Луббок, очнувшись от ступора. Она резко повернула голову в мою сторону. — Не подходи к ней!

— Я просто хочу…

Бесцветные щёки Венди Прэтчетт начали дрожать. Зрачки, казалось, сжались до точек… а потом глаза закатились. Где-то в пространстве за моей спиной Деррик Улмстед крикнул, что у неё эпилептический припадок, и я был почти готов с ним согласиться — пока из левой ноздри Венди тоже не пошла кровь. Да не просто пошла: сочилась, как из решета.

Как Тори и Виктор до меня, я инстинктивно сделал шаг назад, пока поясница не упёрлась в угол стойки.

— Помогите ей! — сказала женщина в цветастом платье и шали. Голос — пронзительный и натянутый, как туго закрученная гитарная струна. — Что с ней такое?

— Венди, — выдохнул я, пока сердце стучало всё быстрее за стенкой грудной клетки.

Венди Прэтчетт качалась на ногах, как пьяница, готовый вырубиться, и мне казалось, я слышу, как сухожилия в её лодыжках поскрипывают, точно старое кресло-качалка. Или, может, это стонали древние половицы под её ногами. Мне казалось, я предчувствовал падение — что я видел его мысленным взором за долю секунды до того, как оно произошло, — и уже сжимался в ожидании, прежде чем колени Венди подогнулись. Ноги сложились под ней, она полетела вперёд на полпути вниз и рухнула лицом прямо на затёртые деревянные половицы. Я услышал, как затряслись кости и завибрировали зубы в черепе — жуткий, переворачивающий желудок итоговый звук.

Ножки стульев заскрежетали по полу, и я почувствовал, вернее услышал краем уха, как за спиной поднимаются люди. Но мне было не до них; мой взгляд был прикован к телу Венди Прэтчетт, сотрясавшемуся на полу бара, словно через её мышцы пускали разряды тока. Точнее говоря, мои глаза были прикованы к затылку Венди Прэтчетт. Теперь я понял, что именно увидела Тори — то, что заставило её предупредить меня не подходить к Венди…

Рядом со мной появился кто-то. Каким-то чудом у меня хватило присутствия духа схватить этого человека за предплечье и не дать ему подойти к Венди слишком близко. Я поднял глаза. Это был мужчина в кремовом вязаном свитере — лицо жёсткое, насуплённое. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я заткнул его быстро.

— Смотрите, — сказал я и указал на то, что сидело на затылке у Венди.

Трубчатое тело существа было длиной, пожалуй, сантиметров двадцать, хитиновое, металлически-зелёное, диаметром примерно со стандартный садовый шланг. Оно изгибалось, как изящная суживающаяся дверная ручка, по затылку Венди, а тело его сужалось к заострённому жалу, из которого торчал крючкообразный стрекательный орган, напомнивший мне медвежий коготь. Даже с того расстояния, на котором я стоял — в нескольких хороших шагах, — я мог разглядеть торчащие из сегментированного панциря чёрные щетинистые волоски. Два комплекта полупрозрачных крыльев, как у стрекозы, лежали горизонтально по бокам тела — каждое с банановую кожуру. Голова существа, наполовину погружённая в светлые спутанные волосы Венди, выглядела как из фильма ужасов: мясистый овальный узел чуть меньше сливы, увенчанный двумя фасеточными глазами, напоминавшими мерцающие капли жидкой ртути. Перистые усики завивались над глазами, как кавычки, и в них — возможно, из-за их яркого аквамаринового отлива — мне почудилось что-то, похожее на перья павлина.

— Что… — произнёс мужчина в свитере совсем близко к моему лицу. Мысль осталась незавершённой.

Ноги существа я заметил лишь тогда, когда они задвигались: шесть сегментированных, похожих на прутики отростков бледно-жёлтого цвета с шипастой каймой. Они двигались, как гидравлические поршни, с механической вялостью, которая почему-то вызывала во мне тошноту. Было жутко видеть волосы Венди, запутавшиеся вокруг одной из этих ходульных ног…

Кто-то ещё толкнулся в моё правое плечо. Я думал, что это Лорен, пока не узнал хриплый голос Деррика Улмстеда.

— Какого хрена. Это… это что, жук?

Как будто поняв комментарий Деррика, насекомое подняло шарообразную голову, и купольные глаза заблестели. Тонкий прозрачный хоботок вышел из затылка Венди. Кончик хоботка был зазубренным, и я видел, как сгустки крови уходят обратно по стеблю тонкой прозрачной трубочки к голове существа. Клочок волос Венди почернел от крови. Я разглядел идеальное отверстие с монетку, просверлённое в затылке Венди.

— Господи, — простонал рядом Деррик, пока мой желудок грозил бунтом.

Рядом с Тори материализовался Скотт с мрачным лицом. Он снял с плеча влажную посудную тряпку и принялся крутить её в обеих руках. Делая несколько шагов к телу Венди Прэтчетт, он вызвал у Тори тихий скулёж.

Усики существа дёрнулись. В том, как оно повернуло мясистую овальную голову прямо в сторону Скотта, было что-то жутко похожее на собачье движение. Скотт замер в полуприседе. Рука с посудной тряпкой была откинута назад над головой в готовности ударить. Казалось, весь мир застыл на паузе и никто не может пошевелиться.

Скотт хлестнул тряпкой по затылку Венди. Кровь дугой разлетелась по полу, и кто-то вскрикнул — очень похоже на мяуканье мучимой кошки. Скотт отдёрнул тряпку, открыв огромное насекомое, явно невредимое, и приготовился для второго удара. Но прежде чем он успел снова ударить, крылья существа начали вибрировать и размываться. Как вертолёт, оно взлетело с головы Венди и зависло там, всё ещё цепляясь за Венди светлые волосы своими ходульными ногами. Потом оно метнулось с эффективностью хищной летучей мыши через весь зал. Посетители закричали и бросились врассыпную, пока тряпка Скотта бесполезно хлопала по затылку Венди во второй раз.

Я обернулся и сразу увидел: существо вцепилось в декоративный деревянный карниз, свисавший с козырька над стойкой. Его острые ноги скребли по дереву в поисках опоры — сами ноги были совершенно непропорционально большими и крепкими, и я слышал, как они скрежещут по карнизу.

Скотт свил из влажной тряпки кнут и снова хлестнул по существу. Удар пришёлся в цель, сбив его с карниза. Оно упало на стойку с отчётливым хлопком. Кверху брюхом, все шесть непропорционально длинных ног крутились в воздухе. Крылья вибрировали о столешницу — звук, похожий на вибрирующий мобильный. Пока я смотрел на него, существо сложило четыре крыла перевёрнутой буквой V, поднимая сверкающее цилиндрическое тело со стойки.

Одна из женщин простонала:

— Нет.

Джейк Проби перегнулся через стойку и схватил один из круглых разносов. Он оттолкнул Деррика и меня в стороны и поднял разнос над головой обеими руками. Выдохнул дрожащий вздох… потом опустил разнос вниз, раздавив насекомое под ним. Звук был, как под ногой пакет чипсов.

Никто не двигался. Никто не издавал ни звука. Через некоторое время руки Джейка отпустили разнос и, казалось, повисли в воздухе без опоры — дрожа. Разнос стоял перекошено, как несбалансированные качели. Я ждал каждую секунду, что существо под разносом начнёт шевелиться. Ждал, ждал…

— Готово, — сказал Скотт с мрачной окончательностью. Он тяжело дышал, и на лбу у него выступили крупные капли пота. Он подошёл к стойке… помедлил… потом снял разнос со столешницы. То, что я увидел под ним, напомнило мне, как я однажды нечаянно наступил на полурасплавленный Snickers, оброненный кем-то на тротуар в испепеляющий летний зной. Скотт смотрел на месиво с явным изумлением. Нервный тик дёрнул левый уголок его рта. Он смаргивал пот с глаз и наконец произнёс:

— В нём кровь.

Я снова посмотрел на Венди. Тело лежало в той же позе. Волосы спеклись от крови, и снова это жуткое чёрное отверстие с монетку сквозь волосы — дырка, которая, казалось, шла прямо сквозь череп в мозг…

Деррик Улмстед оттёр мужчину в свитере плечом и опустился на колени рядом с Венди. Я сделал то же самое, устроившись напротив Деррика. Ненадолго наши взгляды встретились над телом девушки. Мне было интересно, отразился ли в его глазах тот же страх, что и в моих.

Рука Деррика скользнула под спутанные окровавленные волосы. Сначала я решил, что он пытается повернуть ей голову, чтобы она могла дышать, и потянулся помочь, но он покачал головой и сказал:

— Не надо.

Я замер и смотрел.

Дерику Улмстеду было чуть за тридцать. Он работал линейным монтёром в BGE и был в неплохой форме. Обычно у него была та внешность, которую девушки называют «мальчишеской», но сейчас, пока я на него смотрел, это мальчишеское симпатичное лицо было искажено в маску напряжённого испуга. С того места, где я стоял на коленях, я видел крупные чёрные поры в его коже, слабую россыпь чёрных точек по бокам носа, сине-серые мешки под серыми усталыми глазами.

Через мгновение эти усталые глаза снова взглянули на меня.

— Пульса нет, — сказал он. — Она мертва.

— Этого не может быть, — сказал Скотт, подходя сзади. Я поднял глаза и ощутил беспокойство от его взгляда. За ним стояла Тори с ладонями, прикрытыми к носу и рту. Глаза — как перегоревшие пробки.

— Подождите. Подождите минуту. — Мужчина в кремовом вязаном свитере. Руки вытянуты перед собой точно так же, как я сам подходил к бедной Венди несколько минут назад. Женщина, с которой он ужинал, стояла чуть позади, и её глаза метались между мужчиной и телом Венди на полу с беспокойством маленькой собаки. — Давайте все просто успокоимся на минуту. Она не может быть мёртвой.

— Можете проверить сами, — предложил Деррик.

— Что это было? — спросила Тори.

— Помогите мне перевернуть её, — сказал Деррик.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— Почему нет?

Я посмотрел через стойку и увидел Лорен — она стояла по другую сторону, наполовину скрытая тенью. Её лицо плавало, как луна. Глаза смотрели на меня с испуганным вопросом.

Я вздохнул.

— Ладно. На счёт три.

— Раз… два… три, — сказал Деррик, и мы без особого труда перевернули тело Венди на спину. Голова её откатилась набок, кожа уже бледная и тестообразная — кроме тех мест, где дорожки крови из ноздрей стекали на губы и подбородок. На одной щеке тоже была размазана кровь. Глаза по-прежнему закатились, обнажив одни белки — как яйца пашот, пронизанные крошечными красными сосудами.

— Господи Иисусе, — пробормотал Скотт, приседая рядом со мной.

— Нельзя её двигать, — сказал мужчина в свитере. — Сначала надо вызвать полицию.

— Он прав, — сказал Джейк Проби. Он энергично тёр руки, словно пытаясь стереть ощущение от удара по гигантскому жуку разносом.

— Тори, — сказал Скотт через плечо. — Иди звони в полицию.

Тори не двигалась.

— Я сделаю, — сказал Джейк, уже хватая айфон со стойки.

— Надо хотя бы накрыть её, — сказал я.

— У меня в подсобке есть старые скатерти, — сказал Скотт. Он встал и ушёл — тяжёлые шаги с жуткой весомостью отдавались по полу.

Я встал и подошёл к стойке. Круглый разнос был отодвинут в сторону, открывая расплющенный хитиновый панцирь, из которого на столешницу сочилась кровянисто-слизистая жижа. Три из четырёх крыльев оставались прикреплены к туловищу насекомого, хотя все сложились, как страницы в потрёпанной книге. Четвёртое крыло, оторванное при смертельном ударе, лежало на стойке отдельно — как забытая кем-то одна перчатка. Я наклонился поближе, опустившись до уровня глаз существа. Серебристые глаза, так напоминавшие фасеточные глаза комнатной мухи или медоносной пчелы (хотя куда крупнее), по-прежнему отливали каким-то чужеродным разумом. С такого близкого расстояния я отчётливо видел хоботок — зазубренная мясистая соломинка толщиной примерно со спичку, напоминающая миниатюрный гарпун. Цепочка кровянистой слизи тянулась от хоботка по столешнице; в мозгу, к несчастью, живо представилось, как кровь хлещет из трубчатого сопла дугой в тот момент, когда Джейк Проби опускает разнос, — совсем как в детстве, когда мы с приятелями давили пакеты с соком и брызгали фруктовым пуншем или виноградным соком на девчонок во время переменки.

Я почувствовал, что меня сейчас вырвет. Нетвёрдым шагом я пошёл вдоль стойки, ведя рукой по краю, пока не добрался до конца. Ноги ватные, внутри всё горит. Изо всех сил я старался держать себя в руках.

Передо мной упала тень. Я обернулся и обнаружил, что за мной стоит Лорен, прижав руки к груди, с умоляющим, готовым расплакаться взглядом. Глупо, но я ухитрился изобразить бледную улыбку. Казалось, лицо вот-вот треснет.

— Я хочу уйти, — сказала она тихо.

— Да, — сказал я. — Я тоже.

Скотт вышел из подсобки со свёртком белой скатерти в руках. Позади него маячил сутулый парень в грязном белом фартуке со щетиной, уходящей высоко на скулах. Мне как-то не пришло в голову, что там должен быть кто-то, кто готовит еду и моет посуду. Я обнял Лорен и смотрел, как Скотт и Деррик накрывают тело Венди скатертью.

— Что это было за существо? — спросила Лорен.

— Похоже на какого-то жука.

— Оно убило её.

Я крепче прижал её к себе.

— Это ненормально. — Это Джейк обращался ко всему залу, не отрывая мобильный от уха. — Не дозвониться. Как такое возможно — экстренная служба по-прежнему вызванивает?

На полу тело Венди под скатертью напоминало кусок мебели, накрытый в заброшенном доме.

— И теперь меня отключило, — сказал Джейк, глядя на телефон.

Скотт взял трубку телефона за стойкой, а женщина в цветастом платье принялась рыться в сумочке, по всей видимости в поисках собственного мобильного.

— Можно нам уже уйти? — снова спросила Лорен.

— Давай подождём минуту, посмотрим, что происходит.

— По-прежнему вызванивает, — сказал Скотт, прижимая трубку к уху.

— У меня тоже, — сказала женщина в цветастом платье, говорившая по мобильному.

Прошла пауза. Мы все стояли и смотрели друг на друга, словно ища среди нас того, кто вдруг даст объяснение. Взгляд мой то и дело возвращался к силуэту под скатертью — жуткому в своём намёке на человеческий профиль. В конце концов тишину нарушил старый Виктор Пиблз: выбравшись из тёмного угла, он пересёк зал и вернулся на своё место у стойки.

— Вы не против, если я допью пиво? — спросил он у всего зала.

Удивительно, но смех всё-таки рвался из меня. Я отпустил Лорен и подошёл к Тори, которая выглядела как зомби. Она стояла у старого кирпичного камина и сняла с каминной полки железный подсвечник — сейчас крепко сжимала его обеими руками.

— Вы в порядке? — спросил я.

— Не очень. — Она нервно засмеялась.

— Может, принесём воды для всех? Я помогу.

— Хорошо. Хорошая мысль.

По-прежнему сжимая подсвечник, она прошла за стойку, я последовал за ней. Скотт всё ещё держал трубку у уха; когда я проходил мимо, он бросил на меня апокалиптический взгляд — сведённые брови, крепко сжатые губы. — Глухо, — сказал он и повесил трубку.

— Как так?

— Понятия не имею. — Он посмотрел через стойку на женщину в цветастом платье. Та всё ещё держала мобильный у уха, но выражение лица было мрачным. — Ну а вы, дамочка? Повезло?

Она убрала телефон от уха и уставилась на него — свет экрана отбросил тусклый белый свет на её лицо.

— Долго вызванивало, потом отключило, — сказала она. Потом посмотрела на нас со Скоттом. — Меня зовут Кэти Боуман. — Она мягко взяла под локоть мужчину в кремовом свитере. — Это мой муж Чарльз.

— Может, сотовые не берут нормальный сигнал внутри, — предположил Чарльз. — Старые здания иногда вот так экранируют.

— По проводному я получил то же самое, — сказал Скотт.

— Это абсурд, — сказал Чарльз.

— Как есть, так и есть, — ответил Скотт, скрещивая руки.

Я помогал Тори насыпать лёд в стаканы. Она наполнила их водой, я бросил в каждый дольку лимона и выставил стаканы на стойку. Мне не понравился тон Чарльза Боумана, и мне не понравилось, как Скотт скрестил руки. Пытаясь увести ситуацию подальше от конфликта между ними двумя, я сказал:

— Так, вот вода для тех, кто хочет. Лорен?

Лорен подошла, но обошла стойку дальней дугой, стороной от участка, где лежали останки мёртвого насекомого в луже его же сока. Его ноги торчали кверху, как скрученные проволочки для завязывания мусорных мешков. Все подошли за стаканом воды, кроме Чарльза. Он обошёл с другой стороны, прихватив со столика у окна свой бокал вина. Не сел, а завис рядом с одним из табуретов — как будто идея сесть была привлекательной, но физической способности это сделать у него не было.

— Можно зайти к соседям, у Тэмми наверняка есть телефон, — предложил Виктор.

— Что там рядом? — спросила Кэти Боуман. Стакан воды она держала обеими руками, как маленький ребёнок.

— Сигарный магазин, — сказал Виктор, допивая пиво.

— Вы не местные? — спросил её Скотт.

— Мы с Чарльзом из Коннектикута. Приехали на неделю к друзьям. Они должны были встретить нас здесь сегодня вечером. — Она устало улыбнулась. — Я раньше никогда не видела Военно-морскую академию.

— Просто здание, — пробурчал Чарльз.

— Слушайте, — сказал Джейк, — у Чёрч-сёркл обычно всегда дежурит полицейская машина. Кто-нибудь может дойти пешком. Или проехать туда.

Эта реплика что-то включила у меня в голове. Комментарий не давал покоя, хотя дело было не в самой возможности пешком или на машине добраться до Чёрч-сёркл. Дело было в том, что я внезапно осознал: с момента прихода Лорен я не видел ни одного пешехода и ни одной машины на Мейн-стрит. Большие витринные окна, выходившие на Мейн-стрит, стояли тёмными и безмолвными, как если бы смотришь на фотографию улицы в рамке. Здания на другой стороне Мейн были тёмными и закрытыми от холода.

— Что такое? — спросила Лорен. Она поставила стакан на стойку. — Что?

Я высказал своё беспокойство о том, что снаружи пусто. Даже в такое время года, в такой час вечера изредка проехала бы машина. Я вспомнил туристов, которых видел у доков по дороге сюда, и подумал, почему они тоже не прошли мимо.

— Это необычно? — спросила Кэти. — Такая тихая улица?

— Да, — сказали одновременно Тори и Скотт.

— Ты прав, — сказал Деррик. — Не могу вспомнить, чтобы когда-либо…

Громкий удар заставил всех вздрогнуть. Чей-то стакан с водой разбился об пол. Звук шёл из другого конца зала. Мы все разом посмотрели на витринные окна — казалось, звук донёсся оттуда. Солнце полностью зашло, и темнота давила на стекло. Я заметил, что снаружи темнее, чем обычно, и через секунду понял: фонари на тротуарах не зажглись.

— О, — сказала Тори — голос надломился. Это был простой звук, без всякой эмоции, поэтому я не придал ему значения — пока она не отступила от меня, закрыв лицо обеими руками. — Боже мой…

Сначала я ничего не увидел. Но потом увидел: оно цеплялось снаружи за стекло — чёрная фигура в плаще тьмы, трубчатое тело прижато к стеклу, а ходульные сегментированные ноги двигались с гипнотической вялостью. Крылья вибрировали с яростью, которая поневоле притягивала взгляд, и даже стоя по эту сторону толстого стекла я слышал звук — как гул электрического вентилятора.

Мы стояли в ужасе и молчали — все до одного. Пока мы смотрели на огромное насекомое, второе вынырнуло из темноты и ударилось о стекло рядом с первым. Звук удара был такой же, как у бейсбольного мяча, влетевшего в перчатку кэтчера. Холодный ужас свернулся клубком в самом центре моего тела. Даже глядя на этих двух гигантских жуков — даже слыша, как их крылья с ладонь жужжат и как ходульные ноги скребут по стеклу, — я не мог до конца принять их существование. Уж точно такие жуки вымерли давным-давно, ещё когда динозавры владели землёй. Уж точно такие жуки…

Третий ударился о витринное стекло, и на этот раз я был уверен, что всё стекло в раме содрогнулось.

Рядом со мной Тори завизжала. По другую сторону стойки Лорен выронила стакан. Кто-то ещё издал низкий утробный стон, жутко похожий на туманный горн в ночи. Что касается меня — всё тело захлестнул парализующий ступор; я чувствовал себя пригвождённым в прицеле несущегося носорога — беспомощным, не способным отскочить в сторону и обречённым быть сметённым и растоптанным. Снаружи во тьме головы существ дёргались, пока хоботки зондировали стекло. Непомерно длинные ноги визжали по стеклу. В их движениях было что-то жутко намеренное, что-то разумное, и думаю, именно это пугало меня больше всего. Они двигались так, как я всегда представлял себе движения инопланетян с другой планеты — если бы они когда-нибудь явились захватывать Землю.

Может, это не такая уж фантастическая идея , — подумал я.

Первым двинулся Деррик. Он крался к окну, сгорбившись и морщась, как старик, потерявший очки. Джейк крикнул: «Не надо», — но Деррик не замедлил шаг. Он остановился в шаге-двух от стекла и уставился на жуткое брюхо одного из существ.

— У них жала, — сказал он через секунду. — Злобного вида, надо сказать.

Выйдя из временного оцепенения, я вышел из-за стойки и обнял Лорен за плечи — она стояла в том, что выглядело как собственный ступор. Под моей рукой она казалась такой же жёсткой и деревянной, как доска.

— Откуда взялись эти твари? — спросила она.

— Из ада, судя по виду, — ответил Виктор прежде, чем я успел. Не то чтобы у меня был ответ. Он подошёл к окну и встал рядом с Дерриком. Когда он потянулся скрюченным пальцем, чтобы постучать по стеклу, Деррик быстро перехватил его запястье, пока весь бар не втянул воздух общим вдохом.

— Не надо, — предупредил его Деррик — так, словно стекло было под напряжением.

— Насколько толстое стекло? — спросил Чарльз Боуман, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не меньше пяти сантиметров, — сказал Скотт. Он положил руку на плечо Тори. Бедная Тори выглядела почти готовой рухнуть. — Я его менял после урагана Изабель в 2003-м. Это пуленепробиваемое дерьмо.

— Хорошо, — услышал я голос Джейка.

— Они хотят войти, — сказал Виктор. — Всё тюкают в стекло своими штучками. — Виктор поднёс палец под нос и зашевелил им туда-сюда, изображая «штучки».

— Возможно, их привлекает свет, — предположил я, оглядывая горящие повсюду лампы.

— Господи, — простонала Тори. — Пожалуйста, не говорите, что нужно выключить свет, Том. Пожалуйста, не надо.

— Я ничего не предлагаю. — Хотя я и сам задавался вопросом, не прав ли я был в своей гипотезе…

Джейк повернулся ко мне, лицо красное и покрытое испариной. Он был ровесником Деррика, то есть старше меня, но мы несколько раз всё равно выясняли отношения. Аннаполис — маленький город, если ты в нём живёшь, и рано или поздно одни и те же лица мелькают в толпе. В тот момент я мог вспомнить лишь один случай, когда обмен словами перерос в перепалку с кулаками, но и то воспоминание было смутным и зернистым, как старая плёнка с убийством Кеннеди.

— Ну что, кто ещё хочет прогуляться до Чёрч-сёркл и найти ту полицейскую машину? — спросил он, не отрывая взгляда от моего. Через мгновение я увидел, как в уголке его губ начинает закручиваться лукавая ухмылка и в итоге разливается по всему лицу. Кое-кто из нас хихикнул. Господи, я мог бы расцеловать этого типа прямо в губы.

Громкий удар из прихожей обрезал наш смех. Следом раздался ещё один — приглушённее первого, похожий на звук, с которым жуки ударялись о витринное стекло.

— Чёрт, — произнёс Скотт. — Входная дверь…

— Похоже, кто-то стучит в дверь, — нервно сказала Кэти Боуман. — Может, кому-то нужна помощь.

Я опустил руку с плеч Лорен и быстро прошёл в короткий тёмный коридор, ведущий в вестибюль. Следом подошёл Джейк — в клаустрофобном закутке смешалось наше дыхание. Дверь была закрыта против ночи… но одно из этих существ ползло по стеклянной вставке в верхней половине двери. Стекло в двери было тоньше витринного, но армировано сетчатой проволокой. Я очень надеялся, что оно удержит жуков снаружи.

— Это не человек стучит в дверь, — произнёс я вполголоса, чтобы не было слышно в зале.

— Ты думаешь то же, что и я, — сказал Джейк. Это был не вопрос. — Про это стекло.

— Думаю, выдержит. — Во всяком случае, я на это надеялся.

— Да. — Потом он выдал жалкий смешок, в котором страха было куда больше, чем юмора. — Мы говорим про гигантских жуков, которые ломают окна, Томми. Про гигантских, мать их, жуков. Ты вообще это перевариваешь? Мы все тут съехали с катушек или что?

— Нам понадобится чертовски хороший дезинсектор, — сказал я. Потом кивнул в сторону одного из двухэтажных зданий напротив. В окне второго этажа горел мягкий свет, приглушённый полупрозрачной занавеской. Мне почудилось движение за занавеской. — Там кто-то живой.

— Будем надеяться, что живых много повсюду, — холодно ответил Джейк.

Вернувшись в зал, Джейк сказал:

— Дверь закрыта наглухо, но там снаружи ещё несколько тварей. Мы видели их на стекле. Есть ещё какие-нибудь окна или двери, Скотт?

Скотт сказал:

— Запасной выход в глубине, но он закрыт и окна на нём нет.

— В кухне тоже есть аварийный выход, — сказал широкоплечий парень в грязном фартуке, вышедший из кухни вслед за Скоттом. — Окна тоже нет.

Джейк кивнул.

— Ладно. Хорошо. — Он огляделся. Деррик и Виктор всё ещё таращились на жуков за окном. Теперь их было пятеро. Самый крупный, кажется, был сантиметров двадцать пять в длину — от хоботка до жала. — У всех есть мобильные, верно? Давайте попробуем дозвониться кому-нибудь, кроме полиции, — выяснить, что происходит.

— И, может, стоит попробовать позвонить кому-нибудь за городом, — предложила Лорен. — Может, там этого нет. — Она оглядела нас с надеждой. — Правда? В смысле, не может же быть повсюду, верно?

Никто не ответил.

— Можно сначала сделать хоть что-нибудь с ней? — спросила Лорен, резко сменив тему. Её взгляд упирался в силуэт Венди Прэтчетт под белой льняной скатертью на полу.

Я посмотрел на Скотта — тот по-прежнему массировал плечо Тори.

— Есть место, куда её можно перенести? — спросил я.

— Её нельзя трогать, — перебил Чарльз Боуман, не давая Скотту ответить. — Никто не должен её трогать, пока не приедет полиция.

— Какая полиция? — сказал я. — Полиция не едет. Пока что.

— Я просто не хочу на неё смотреть, — сказала Лорен.

— Дама права, — сказал Скотт, выходя из-за стойки. — Нет ничего страшного в том, чтобы убрать тело с дороги. — Он повернулся ко мне и сказал: — У меня в глубине есть кабинет. Пока можно положить её туда. — Потом снова повернулся к Чарльзу Боуману и сказал: — Я думаю, полиция поймёт с учётом обстоятельств. — В тоне Скотта сочился сарказм.

— И её тоже, пожалуйста, — сказала Тори тихим голосом. Она дёрнула подбородком в сторону мёртвого насекомого на стойке — ноги всё ещё торчали под неестественными углами. Да вся эта чёртова тварь была неестественной.

— Да, ладно, — сказал Скотт. — Хорошая мысль. Я тоже уже насмотрелся. — Он повернулся к повару в грязном фартуке. — Думаешь, сможешь с этим разобраться?

— Конечно, — сказал повар. Но смотрел на мёртвое насекомое с явным отвращением. Задание, которое ему совсем не хотелось выполнять.

Скотт поддержал голову Венди под скатертью, я взял её за лодыжки и приподнял. Она была ужасающе лёгкой… и я никак не мог перестать думать о дырке у неё в затылке, и о том, сколько всего высосала из неё эта тварь…

Мы понесли её в глубину бара, оставляя за собой пятна крови на затёртых деревянных полах.

— Вот сюда, — сказал Скотт, семеня боком к приоткрытой двери в свой кабинет. Я помнил это тесное помещение ещё с тех времён, когда играл здесь на пианино. Хотя официально мне платили лишь чаевыми и бесплатным выпивоном, я несколько раз бывал в кабинете Скотта — мы выкуривали вместе по нескольку граммов его марихуаны, пока он считал ночную выручку.

Одна рука Венди выскользнула из-под скатерти и с холодным стуком ударилась об пол. Звук заставил меня скривиться. Мне никогда ещё не было так холодно в жизни.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — произнёс я сдавленным горлом.

— Нет, — сказал Скотт. Он открыл дверь кабинета носком ботинка до конца. Свет в кабинете не горел; было непроглядно темно, пока мы протискивали тело Венди Прэтчетт через дверной проём в тесную комнату-склеп. Я легко мог вообразить, что в этой темноте прячется всё, что только можно придумать — зверей, существ и гадов, ожидающих броситься и просверлить нам головы или вогнать крючковатые жала под кожу. Что там Виктор называл их? «Штучки». Только когда мы опустили тело Венди Прэтчетт и торопливо выбрались обратно, я осознал, что всё это время крепко зажмуривал глаза.

— Всё, — выдохнул Скотт, закрывая дверь кабинета. Мы оба тяжело дышали. — Теперь, если только…

Из передней части бара донёсся чей-то крик. Волоски на затылке вдруг стали похожи на бамбуковые побеги. Глаза Скотта расширились так, что я испугался — вот-вот выпадут и лягут у него под ногами. Мы разом обернулись и помчались обратно в зал.

Вокруг кирпичного камина образовался полукруг — все уставились на него. Не успел я понять, в чём дело, как услышал странный звук — звук, мгновенно перенёсший меня в детство на берегах Чесапикского залива, когда мы с приятелями ловили крабов и рыбу. Звук, который я слышал сейчас, был очень похож на то, как металлическое ведро с наживкой позвякивает о борт алюмининовой плоскодонки.

Я резко перевёл взгляд на камин. Он был сложен из старинного красного кирпича с крошащимся серым раствором — три четверти обрамлены каминной полкой из выветренного коричневого тика. В камин была вставлена чугунная дровяная печь. Она стояла там, сколько я себя помнил: закопчённое чёрное чудовище с двумя чугунными ручками и декоративными серебряными эполетами сверху и на двух чугунных дверцах. Одна из дверец сейчас была открыта, и темнота её зева была такой же зловещей и жуткой, как глотка дикого зверя. Пока я смотрел в этот тёмный прямоугольник, клочья сажи и золы сыпались вниз и наружу, на пол зала. Звук, так напоминавший позвякивание ведра с наживкой о борт плоскодонки, в действительности был звуком чего-то, стремительно движущегося вниз по длине дымоходной трубы.

— Вот это да, — пробормотал кто-то. Кажется, Деррик. — Там…

Я рванул вперёд, чтобы захлопнуть дверцу, но опоздал: что-то вылетело из отверстия и метнулось через зал размытым силуэтом. Звук, с которым оно пронеслось мимо моей головы — в нескольких сантиметрах от моей головы, — был похож на звук маленького радиоуправляемого вертолёта. Издав сдавленный визг, я бросился к ближайшей стене. Затылком я ударился о кирпич, перед глазами вспыхнул фейерверк. В мгновенном переполохе я лишь смутно осознал, как кто-то — Скотт, кажется, — рванулся вперёд и захлопнул дверцу печи; эхо хлопка отозвалось в голове, как пистолетный выстрел.

Зрение прояснилось — зал рассыпался в панике. Я увидел, как Лорен присела за стойкой, а Чарльз Боуман прижал жену к стене. Существо я поначалу вообще не видел — угадывал лишь примерное его местонахождение по тому, куда смотрели остальные. Потом заметил: оно уцепилось за декоративный деревянный карниз у одного из краёв эстрады. Оно быстро трепетало крыльями. Снова тот звук визгливой пилы, проходящей прямо через костный мозг. Звук был отвратительно живым.

Пока я смотрел на него, оно снялось в воздух. На миг зависло в пустоте, точно на невидимых тросах, а потом метнулось обратно к стойке. Все закричали разом. Как мешок картошки, я рухнул прямо на пол.

Тварь передвигалась с дьявольской точностью летучей мыши. Она уверенно приземлилась на стойку — недалеко от того места, где была раздавлена её сородич, в нескольких шагах от Лорен. Лорен зарыдала и прикрыла лицо барным табуретом. На стойке существо выпрямило хитиновый панцирь — оно было сантиметров двенадцать-пятнадцать в длину — и пушистые голубоватые усики зондировали воздух. Тот жуткий отросток вытянулся из головы, и даже с другого конца зала, мне казалось, я видел зазубрины по всей его длине и наконечник с остриём. Он напоминал кованую ограду вокруг двора St. Mary's Parish на Дюк-оф-Глостер-стрит.

Каким-то образом я нашёл голос.

— Лорен! Иди сюда!

Кто-то крикнул мне замолчать.

На стойке эта отвратительная тварь ползла ближе к Лорен.

— Иди сюда! — крикнул я снова. На этот раз взгляд Лорен поймал мой сквозь прутья ножек табурета. Я отчаянно махал ей рукой. Со слезами на глазах она замотала головой с такой силой, что, казалось, вот-вот потеряет сознание.

— Молчи, — сказал мне Скотт. Он растянулся на полу рядом с камином, совсем близко от меня.

Существо на стойке подняло две передние ноги. Они механически скребли воздух. Серебряные шары глаз поблёскивали в мягком освещении над стойкой. Потом оно спрыгнуло на лакированное сиденье табурета — всего на один табурет дальше того, который Лорен использовала как баррикаду.

Оно знает, что она там. Каким-то образом эта чёртова тварь знает, что она там.

Лорен издала душераздирающий крик, когда существо начало спускаться по ножке табурета и появилось в поле её зрения. Ноги Лорен дёрнулись и опрокинули табурет, за которым она пряталась — он с гулким грохотом упал. Крылья насекомого снова завели мотор, хлопая так быстро, что превратились в бесцветное размытое пятно, и оно взлетело с ножки табурета, зависнув перед лицом Лорен. Сейчас манера полёта была уже не такая, как у летучей мыши, — скорее как у колибри. Или шмеля.

У него четыре пары крыльев, и каждую он использует для разных целей.  По какой-то причине это открытие привело меня в ужас, не поддающийся описанию.

Брюшко жука изогнулось запятой — огромное жало теперь смотрело прямо в лицо Лорен.

Я оттолкнулся от стены. Не знаю как, но я умудрился подхватить с пола упавший табурет и поднять его над головой на бегу к стойке. Неутихающий ззззззз-звук крыльев заполнял уши, пока я нависал над существом. Только оно начало уворачиваться — я опустил табурет вниз и размазал его в молочную кашу на полу.

Тишина, последовавшая за этим, была почти обвиняющей. Я чувствовал себя виноватым — словно только что совершил убийство человека. Под краем сиденья табурета одно из крыльев существа вибрировало о пол. Все шесть ног двигались гипнотически в размазанных собственных кишках. Я реально слышал, как они движутся — щёлкающий, хрустящий звук, как артритные суставы.

Лорен вскочила и кинулась ко мне. Я обнял её в ответ, всё ещё слегка оглушённый тем, что только что сделал. Медленно головы начали подниматься с пола, глядя на меня. Через мгновение Деррик подошёл и заглянул на раздавленную тварь под табуретом.

— Она ещё живая, — сказал он без всяких интонаций.

Я велел ему это исправить.

Он исправил — каблуком ботинка. Хрустнуло, как битое стекло.

— Ты в порядке? — сказал я в волосы Лорен.

— Да. Спасибо. — Она отстранилась, вытирая глаза тыльными сторонами ладоней.

— Чёрт, — сказал Чарльз, медленно пересекая зал к камину. — Оно должно было спуститься по чёртовой дымовой трубе.

Скотт, стоявший ближе всех к чугунной печи, наклонил голову. Через секунду-другую сказал:

— Слышите? Слышите вот это?

Я слышал: из печи доносился нешуточный гудящий звук.

— Подождите, подождите — они прямо там? — сказала Тори, и голос у неё был уже почти истеричным. — В смысле, вот тут? Здесь, с нами?

Скотт велел ей успокоиться, и она умолкла.

— Эта печь из сварного железа, — сказал Чарльз. Он неодобрительно посмотрел на Тори. — Через неё они не пролезут.

— Я не хочу, чтобы они здесь были! — крикнула она в ответ. — Не хочу их в этом баре!

— Пойдёмте сядем, — сказал повар в фартуке, подходя к Тори, но не касаясь её. — Пойдёмте. Давайте просто сядем и успокоимся, ладно?

Она кивнула и молча последовала за поваром к паре барных табуретов. Они сидели там в тишине, прижавшись головами, как сиамские близнецы.

Скотт и Деррик молча принялись убирать мёртвую тварь с пола. Один из них унёс ком бумажных полотенец в туалет. Через мгновение послышалось, как смывается унитаз.

Сердце по-прежнему стояло в горле.

— Не могу дозвониться ни до одной живой души, — сказал Джейк.

— Телефоны не работают? — сказала Лорен. Голос дрогнул.

— Нет. В смысле, не думаю. Звонки, кажется, проходят — гудки идут — но никто не отвечает.

Я не мог понять, лучше это или хуже.

— Интернет на телефоне есть? — спросил Виктор у Джейка.

— Есть.

— Поищи что-нибудь. Как сейчас говорит молодёжь? Сёрфи интернет, Джейк-о.

Джейк начал нажимать кнопки.

Вот тут я вспомнил про телевизор. Он висел на кронштейне за стойкой, обычно настроенный на CNN или «СпортСентр», но сейчас был выключен. Не новый HD-плоскоэкранник, а один из тех старых кинескопных, похожих на большой монитор компьютера.

— А телевизор? — сказал я Скотту. — Включи его.

Скотт обернулся на телевизор, словно забыл о его существовании. Может, и правда забыл. Потом вернулся за стойку и принялся рыться рядом с алюмининовой раковиной, полной мыльной воды. Нашёл пульт дистанционного управления и направил его на телевизор. Через секунду экран щёлкнул, и послышался тихий гул электричества в схеме.

Когда картинка появилась, она оказалась сплошным «снегом». Скотт переключал каналы с нарастающим отчаянием. Если не помехи — то таблицы испытательного сигнала, какие показывают при проверке вещания.

Это только проверка , — промелькнуло у меня в голове — слова, как бегущая строка, с тупой механичностью. Это проверка Системы Экстренного Вещания. Если бы это была настоящая чрезвычайная ситуация, на ваших окнах были бы гигантские насекомые, а мёртвая чирлидерша — в вашем кабинете.

Всё тело содрогнулось от чего-то похожего на истерику. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не заржать в лицо остальным.

Мы не посетители. Мы заложники. Пленники.

Я достал мобильный и набрал номер квартиры. Долгие гудки, пока…

Помехи. Гудки прекратились, и мне показалось, что слышу голос с другого конца.

— Алло? Бинс, это ты?

Снова помехи. Сквозь них всё же улавливались искажённые звуки человеческого голоса. Я затаил дыхание. Деррик, Джейк и Чарльз Боуман смотрели на меня.

Потом я услышал голос Билли Бинса, моего соседа:

— Помогите.

И телефон умер.

Я это слышал? Я это правда слышал?

— Что? — Это была Лорен — она почти кричала. — Что ты услышал? Ты с кем-то говорил?

— Бинс, — сказал я. Голос был маленьким. — Мой сосед. Мне показалось… мне показалось, я услышал его…

— Ну? — настаивал Чарльз.

— Линия оборвалась.

— Перезвони ему! — крикнул Чарльз. Его жена положила руку ему на плечо, но он, не глядя, стряхнул её.

Я перезвонил. На этот раз — только короткие гудки. Я так и сказал, вешая трубку.

— Чёрт! — крикнул Чарльз и пнул барный табурет.

— Эй, — сказал Скотт, кладя пульт на стойку. — Прекрати ломать мою мебель, приятель.

Чарльз засмеялся.

— Ты серьёзно? Ты переживаешь за чёртов барный табурет?

— Мы в трудной ситуации, — сказал Скотт — голос похвально спокойный, — но это не значит, что надо всё усугублять.

— Каким образом я усугубляю? Ты вообще посмотрел в окно? — Он широко обвёл рукой витринное стекло. Я насчитал пятерых жуков — хотя снаружи могло быть и больше. Я думал о Бинсе в квартире и о том слабом «помогите», которое мне, кажется, послышалось. Господи, хотелось бы мне, чтобы это было просто воображение. У нас всегда были открыты окна, даже зимой — чтобы дым от травки Бинса не заполнял квартиру. Твою мать.

— Это всё равно моё заведение, — сказал Скотт всё тем же спокойным голосом, — и если вам не нравится — можете просто убираться.

— Ну и дела, — загромыхал Чарльз. Лицо пунцовое, на шее вздулись толстые верёвки жил. Его жена стояла за ним — неподвижная и безмолвная, как тотемный столб. — Ну и по-людски же с твоей стороны!

— Я просто прошу не пинать больше табуреты. Вот и всё.

— Да? — Чарльз замер, подняв брови, распахнув рот. Мне казалось, я чую его пот, ощущаю, как биение его сердца отдаётся в половицах. Потом он занёс ногу и отправил в полёт ещё один табурет.

Его жена Кэти зарыдала.

— Я попросил по-хорошему, — сказал Скотт. — Теперь говорю прямо. Вон отсюда.

— Пошёл ты, — выплюнул Чарльз.

Каким-то образом я увидел, как из-за стойки поднимается ствол дробовика, — за долю секунды до того, как это произошло на самом деле, словно Том Холланд из ближайшего будущего одолжил мне свои глаза на всё, что вот-вот должно было произойти вокруг. Скотт передёрнул затвор и направил ружьё на Чарльза.

Сквозь зал прошла прохладная волна — почти осязаемо-плотная. Даже тупые удары за двумя дверцами чугунной печи стали казаться несущественными в эту минуту. Я почувствовал, как прохладная волна накатывает и проходит сквозь меня. Интересно, не было ли это предупредительным ощущением — я ощущаю ударную волну от дробовика прежде, чем тот выстрелит: ещё один подарок от моего будущего «я» мне нынешнему.

Чарльз Боуман застыл. Почти комично глаза его сошлись на стволе дробовика — они, казалось, стали косыми. Ноги задрожали в брюках со стрелками. Я тут же посмотрел на его пах, ожидая тёмного пятна, но его так и не появилось. Весь зал пропах тестостероном.

Старый Виктор Пиблз вышел к стойке, пройдя между Скоттом и Чарльзом. Он подтянул под себя табурет и со вздохом и кряхтением уселся. Снял бейсболку и положил на стойку. Волосы под ней были проволочно-седыми и напоминали дешёвый ковёр, который раньше лежал у моих родителей в подвале.

Мои родители , — подумал я отстранённо.

— Давайте уберём ружьё, — сказал Виктор беззубым ртом. — Я говорю, давайте все займём места за стойкой и выпьем. Не воды со льдом и лимоном, а нормально выпьем. Что-нибудь такое, что доставит нас туда, куда нам всем нужно.

— И куда это? — тихо спросил Скотт.

— Туда, где поспокойнее, — сказал Виктор. — Разве нет?

Ружьё задрожало в руках Скотта. Потом он опустил его с напряжённым выражением лица. По другую сторону стойки ноги Чарльза Боумана всё ещё подрагивали.

— Слушайте, — сказал Виктор, оборачиваясь на табурете ко мне. — Какой там скотч ты пил раньше, Том?

В голове было пусто. Я почувствовал, как рот открывается, а слов нет.

— «Дюар», — произнесла Тори с табурета рядом с поваром в грязном фартуке. Казалось, она приободрилась — выпрямилась и странно лучисто смотрела на нас. Думаю, она даже была готова улыбнуться. — Это был «Дюар».

— Да, — сказал я. — Так и есть.

— Мне подходит, — сказал Виктор. — Один «Дюар» со льдом, пожалуйста, Скотт. Лучше двойной.

— Мне тоже двойной, — сказал я.

— Всем двойные, — сказал Деррик. Они с Джейком подошли к стойке и занялись поиском свободных мест.

Я поцеловал Лорен в висок.

— Выпьешь со мной скотча?

— Я, кажется, вообще ни разу в жизни не пила скотч.

— Когда-то надо начинать, — сказал я.

Даже Кэти Боуман заняла табурет и заказала скотч. Чарльз стоял за ней, всё ещё похожий на человека, который снова и снова прокручивает в голове произошедшее, и я мысленно молил, чтобы он не начал снова. Виктор дал выход и Чарльзу, и Скотту, и я очень надеялся, что Чарльз достаточно умён, чтобы им воспользоваться.

Скотт разлил напитки и расставил перед всеми. В «Фулкруме» были идеальные стаканы для виски — низкие, приземистые, широкие сверху и сужающиеся к основанию. Мой был набит льдом и налит почти до краёв. К тому времени, как Скотт добрался до Тори и повара, бутылка была почти пуста.

— Чарльз? — сказал Скотт, держа стакан со скотчем. — Присоединяйтесь к нам?

С каменным лицом Чарльз подошёл к стойке и сел рядом с женой. Скотт поставил стакан перед ним, и Чарльз уставился на него так, словно тот только что возник из воздуха. Когда он наконец взял его и сделал глоток, я немного расслабился.

Скривившись от скотча, Лорен поставила стакан на стойку и посмотрела на витринное окно.

— Их стало больше.

Я тоже посмотрел. К стеклу присосалось уже восемь жуков. Коллективный звук их ног по стеклу напоминал чьё-то тихое постукивание. По крайней мере, гудение внутри чугунной печи немного стихло.

— Вы извините на минуту? — сказал я, слезая с табурета.

— Конечно, — сказала Лорен. — Ты в порядке?

— Хочу попробовать позвонить родителям.

— О. — Она посмотрела на меня с грустью.

Я отошёл в тёмную часть бара, где пустые стулья стояли вокруг пустых столиков, и набрал номер родителей. После того как я съехал, они перебрались в Авр-де-Грас, где из заднего дворика открывался вид на тихую серую реку и маленький мост. Живописно — именно то место, о котором они всегда мечтали. Уже хорошо выйдя на пенсию, они купили этот дом, и я был рад за них. Ещё больше я был рад тому, что теперь они жили достаточно далеко, чтобы ни один из них не мог заскочить в квартиру без предупреждения.

На другом конце телефон звонил. И звонил, и звонил, и звонил. Я уже почти собрался сбросить вызов, когда ответила мама.

Она сказала:

— Томми?

— Мам. — Я моргнул, изумлённый тому, что дозвонился. Не сон ли это? Когда я снова заговорил, в голосе была уже большая тревога. — Мама!

— Томми, где ты? Ты в безопасности?

— Я в безопасности. Я дома. — Так было проще, чем объяснять нынешнюю ситуацию, да и всё равно сейчас объяснить что-либо толком не получилось бы. Главное — слышать её голос.

— У вас там тоже? — спросила она. По линии прошла волна помех, но услышал я отчётливо.

— Да, мам. Папа в порядке?

— Ты только о-о-о-ставайся в б-б-безопасности.

— Мам, — сказал я. Горло пересохло до невозможности. — Проследи, чтобы они не могли войти в дом.

— Не могут.

— Камин. — Я теперь нёс что-то несвязное? Она поймёт меня? — Надо закрыть и его. Закрой заслонку.

— О, Томми… какую что? — Она плакала.

— Заслонку, мам. Это… скажи папе.

Ещё плач.

Я сглотнул что-то похожее на острый кусок бетона.

— Где папа, мам?

— Ты только… осторожно…

Связь умирала. Там было что-то… трепещущее… в линии.

— Где папа? — Я рыдал в трубку.

— …ты только… осторожно… мой…

Я терял её.

— Мам, — сказал я в телефон. — Я тебя люблю. Будь в безопасности. Береги себя.

— …и ты, Томми…

И вот так — её голос перешёл в тишину. Вот оно — затухание после того, как музыка умирает. Мистическое ничто.

Прошло несколько минут, прежде чем я смог повесить трубку.

Я почувствовал Лорен за спиной прежде, чем она заговорила.

— Ты в порядке? — Вопрос был нелепый, но я не мог его осудить. Что ещё ей было сказать? За один день мир перестал иметь смысл.

— Нормально, — сказал я, не оборачиваясь. Я смотрел на тёмную площадку, где когда-то стояло пианино. — Всё хорошо. Пойду в туалет. Сейчас вернусь.

В крошечном, воняющем мочой туалете я помочился, потом умылся — покрасневшее лицо у раковины. Авр-де-Грас — больше часа езды. Неужели по всему штату всё стало так плохо? Насколько далеко это зашло?

Жуки , — подумал я, и нелепость этого грозила вновь вызвать у меня смех. Просто здоровенные чёртовы жуки. Выйди туда с баллончиком дихлофоса и покончи с этим безумием.

Вернувшись к стойке, я допил скотч молча. К счастью, Лорен не задавала больше вопросов. Я не счёл нужным рассказывать остальным, что дозвонился до мамы. Какой в этом смысл? Их семьи либо живы, либо нет. Я не видел смысла давать им знать, что безумие добралось до самого Авр-де-Грас.

— Что это за звук? — Это Кэти Боуман, она смотрела в потолок. В отличие от остальных, почти допивших, она едва пригубила скотч. Она оглядывалась с растерянностью щенка.

— Это те твари скребут по стеклу? — сказал Деррик через несколько табуретов. — Наверное, они везде по зданию.

— Нет, — сказала Кэти. — Звучит прямо над моей головой. Такое… скребущее…

Я прислушался, но ничего не услышал, кроме жуков за стеклом и тех, что всё ещё копошились в чугунной печи. Тем не менее кое-что из слов Деррика зацепилось. Я слез с табурета и подошёл к витринному стеклу.

— Томми, — сказала Лорен, но я проигнорировал её.

У окна я на секунду остановился, чтобы разглядеть ужасных монстров с другой стороны стекла — влажно тёмные сегментированные панцири, деревянно-жёсткие ноги, точно палочки для еды. Разноцветные усики лежали, как подушечки, на стекле — шёлковые, аквамариновые. Наклонившись к стеклу, я посмотрел на тротуар и через улицу.

Фонари так и не включились, и всё за тротуаром тонуло в бесконечной тьме. Я ждал, пока глаза привыкают к темноте. И тут я увидел жуков на зданиях по другую сторону улицы. Я резко втянул воздух и буквально почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Господи, — пробормотал я.

— Что? — Деррик оказался за мной. Следом подошли Джейк и Лорен. — Что там?

Я кивнул на стекло.

— Смотрите на них всех.

Их были десятки… десятки и десятки… может, целая сотня существ, карабкавшихся по фасадам тёмных зданий на другой стороне Мейн-стрит. Они облепили окна и висели на тканевых навесах; карабкались на трубы дымоходов и пролезали в почтовые щели на некоторых дверях. Общий гул их крыльев звучал, как сто электрических вентиляторов, гудящих в безлюдной черноте.

— Нет, — сказал Джейк скрипучим голосом — совсем не похожим на свой. — Нет, нет, нет…

— Вот блядь, — простонал Деррик.

— Что? — спросила Лорен.

— Тела. Минимум два. Блядь. Смотри. — Он прижал указательный палец к стеклу.

Он был прав. В сточной канаве лежало два мёртвых тела, конечности — такие же бесполезные, как тряпичные руки-ноги пугала. Я увидел лицо, смотревшее на меня — пустые чёрные провалы глаз, раскрытый рот, застывший в посмертном ужасе. Жуки ползали по трупам.

— О, — сказала Лорен. Голос у неё был ещё хуже, чем у Деррика. — О. О нет. О, чёрт.

— Иди сядь, — сказал я ей.

— Чёрт, — повторила она, но не двинулась с места.

— Серьёзно, Лорен. Иди сядь.

— Я не хочу сидеть. — Она всё смотрела на тела в канаве, не оборачиваясь. — Я ничего не хочу, Том.

Мы все давали трещину. Медленно… медленно…

Я увидел свою машину напротив. Гигантские жуки ползали по ней, двигаясь с вялостью крабов. Мне казалось, некоторые из них уже внутри.

В голове у меня прозвучал голос Билли Бинса: Помогите.

В голове прозвучал голос мамы: И ты, Томми…  — и затих.

— Всё ещё слышу, — сказала Кэти с другого конца зала, по-прежнему разглядывая акустические плиты потолка. — Словно что-то движется прямо с той стороны этих плит.

— Это невозможно, — сказал Скотт.

— Я тоже слышу, — сказал Виктор. Теперь он тоже смотрел вверх.

Скотт покачал головой. Он смотрел в потолок, но, видимо, ничего не слышал.

Я взял Лорен за руку и повёл её обратно на табуреты. Она пошла безропотно. Деррик и Джейк остались у окна, смотреть в эту кошмарную темноту. Луны не было вовсе.

— Ладно, да, — сказала Тори. Она тоже смотрела в потолок. — Слышу. Оно там что-то делает, точно.

Я прислушался… и мне тоже показалось, что слышу, — и именно так, как описала Кэти Боуман: тихий скрежет, смутно металлический, совсем близко к поверхности потолка. Ничего над нашими головами, кроме залитой дёгтем бетонной крыши, брусьев, балок и стропил, утеплителя, акустических плит…

Но одним летом я работал на стройке — отец считал, что мне это полезно, — и я знал, что там есть ещё кое-что.

— Воздуховоды, — сказал я.

Виктор опустил голову.

— Нет, — поправил я себя, показывая на потолок. — Вентиляция. Вентиляционная система.

— О, — сказал Скотт. И тут до него дошло. — О, чёрт.

Потребовалось пару секунд, чтобы разглядеть одну из решёток высоко на стене у потолка: хлипкий металлический прямоугольник. Таких было немало вдоль стен и в самом потолке. Ты бы никогда их не заметил, если бы не искал специально, но сейчас они, казалось, светились, как афиши перед театром. Куда ни посмотришь — ещё одна.

— Ладно, ладно, — сказал Скотт. — Спокойно. Всё нормально. Справимся. Ничего страшного. — Он снова нырнул за стойку и на секунду я ожидал, что он поднимется с дробовиком. Вместо этого он появился с мотком серебристой клейкой ленты. — Просто заклеим вентиляционные отверстия.

— Лентой? — сказала Лорен. — Думаешь, лента их остановит?

— Может, лента и не понадобится, — сказал я. — Они могут вообще не пролезть через вентиляцию. Это просто мера предосторожности.

— Мне это не нравится. — Она посмотрела на стойку. — Мне вообще ничего здесь не нравится.

Она говорила уже не своим голосом. Но с учётом обстоятельств это, пожалуй, было ожидаемо — или хотя бы оправданно. Я ничего не сказал. Вместо этого подтянул табурет к ближайшей решётке на стене и взобрался на него. Скотт подошёл сзади и протянул мне моток ленты.

Я оторвал кусок ленты. Прислушиваясь, я слышал, как по жестяным воздуховодам ко мне катится тихий гул крыльев. Мне казалось, я даже чувствую дуновение, создаваемое двумя парами крыльев.

Это в голове. Просто сделай это.

Я заклеил решётку. Потом перешёл к следующей и заклеил её тоже. До поры до времени всё шло нормально — пока я не добрался примерно до середины периметра зала: я уже был готов прилепить кусок ленты к очередной решётке, когда между прутьями вдруг высунулась одна из тех тонких, как кости, ног и принялась жутко молотить в воздухе. Я вскрикнул и чуть не потерял равновесие на табурете — если бы Скотт и повар в фартуке не поддержали меня.

— Не могу, — выдавил я, горло схватило.

— Давай, — сказал Скотт.

Я глубоко вдохнул и прилепил кусок ленты на дёргающуюся ногу, прижав её к решётке. Нога колотилась и пульсировала под лентой. Силища была невероятная. Быстро я заклеил остальные решётки, а потом прошёл в туалет, где меня вырвало тонкой зеленоватой верёвкой.

На миг я оказался в контактном зоопарке в Уайт-Марше — вместе с родителями. Мне десять лет, звери наводят скуку… а потом на сцену выходит старый блюграсс-ансамбль. Один музыкант включил гитару из сигарного ящика и играл слайдом, и я застыл у эстрады, заворожённый. Зажатые струны были такими полными, грязными и тёплыми, что я чувствовал их привкус кислоты на задней стенке глотки. Каждый удар бочки отдавался в груди; каждая нота, извлечённая из контрабаса, была как маленький взрыв в самом центре души.

Когда я снова открыл глаза, я смотрел на свою рвоту в унитазе. Трясясь, открыл дверь туалета — и обнаружил Тори, Кэти и Деррика.

— Ты тормозишь очередь, Холланд, — простонал Деррик из конца.

Вернувшись в зал, я обнаружил, что Скотт налил мне ещё скотча. Интересно, насколько разумно напиваться в ситуации, когда от этого зависит само наше выживание… но потом я подумал: А, плевать. Если суждено умереть — умру пьяным.

Виктор придвинул табурет к витринному стеклу. Сейчас он сидел, глядя на жуков и на бесконечную черноту за ними. Я подошёл к нему и удержал себя от желания положить руку на плечо старику.

— Они не только внизу, — сказал он. — Они и наверху тоже. Иногда тучи расходятся, и я вижу луну. Но луна… она вся в маленьких чёрных пятнышках…

— Жуки, — сказал я.

— Не жуки.

— А кто?

— Это шторм, Томми. Это то, что я слышал в шторме. Помнишь, я рассказывал тебе? Такое далёкое трепетание? Это всё время были они. Высоко в воздухе, сразу за побережьем. Ждали.

Смутно я помнил, о чём он говорил… но так, как мы помним отдельные обрывки снов.

— Что с ними делать? — спросил я. Вопрос был серьёзным.

Виктор только засмеялся.

— Вопрос, мой хороший мальчик, в том, что они будут делать с нами.

Ответ мне не понравился. Я так ему и сказал.

— Что ж, — сказал он, — думаю, уже не важно, что кто-то из нас думает. — Он посмотрел на меня. Глаза мутные и красные — казалось, вот-вот вытекут. — Вы Библию читали?

— Нет.

— Ну и ладно. Но про Апокалипсис слышали?

— Конец света? — сказал я. — Кипящие моря и чума? И как там в «Охотниках за привидениями»: «Собаки и кошки живут вместе» — вот это всё?

— Я никогда не был религиозным человеком, — сказал Виктор, — но всегда верил в Бога. Это понятно?

— Наверное.

— Я всегда верил в то, что нас судит высшая сила, и что нужно жить так, словно нас судят. Я всегда держался этого принципа, Томми. Видите ли, некоторые люди считают, что верить в высшую силу — наивно или это просто костыль. Но я не понимаю, что в этом плохого. Мне не нужны никакие костыли. Посмотрите на меня — я ни разу в жизни не опирался ни на какой костыль. Но думать, что где-то или что-то наблюдает за нами и судит наши поступки? Мне это нравится. По какой-то причине — нравится. Это не вопрос утешения. Это вопрос того, что мои поступки имеют смысл.

Последняя фраза отозвалась во мне. Я посмотрел через зал на Лорен — она играла в карты с Джейком и Скоттом. Левое веко дёрнулось.

И тут откуда-то сзади донёсся глухой гул. Сначала мне показалось, что это внутри — что я слышу, как мои кости рассыпаются и гремят, как игральные кости в расслабленном мокром комбинезоне моей плоти, — но когда Виктор подался вперёд на табурете и прижался лицом к стеклу, я понял, что он тоже слышит.

Я снова обернулся и уставился на Мейн-стрит… и увидел конус белёсого света, быстро пожирающего тьму посреди улицы. Рёв нарастал, пока я не смог безошибочно его опознать: машина на низкой передаче. Но не просто едущая…

Несущаяся.

— Боже мой, — прошептал Виктор.

Машина мчалась по Мейн-стрит, фары рассекали темноту, и даже на такой скорости я видел, как размытые силуэты — жуки — отскакивают от лобового стекла и капота и разбиваются в мутные мазки на фарах. Машина вильнула и, в тот момент, когда поравнялась с «Фулкрумом», перепрыгнула бордюр на другой стороне улицы и врезалась в фонарный столб.

Раздался звук, похожий на близкий гром, — только сдобренный звоном разбитого стекла и хрустом металла, и машина просто остановилась. Остановка была настолько внезапной, что казалась физически невозможной, однако вот она. Тут же один из передних фонарей погас. Фонарный столб завибрировал, как камертон, потом накренился и под прямым углом лёг на капот машины. Машина оказалась маленькой — компакт, — и я не мог разглядеть, сколько там человек. Из-под смятого капота шёл пар.

Через мгновение у окна уже стояли все.

— Она вылетела ниоткуда, — рассказывал Виктор остальным. Говорил быстро и возбуждённо. — Промчалась по улице, перепрыгнула бордюр и врезалась. Вот это да!

Все смотрели. Мне казалось, внутри машины что-то движется, но я не был уверен. В свете единственной уцелевшей фары тёмные силуэты мелькали, как земля в вентиляторе. Мне казалось, в глаза набился песок, но это была просто темнота — давившая на витринное стекло. Дышать было тяжело.

— Не может быть, — сказал Джейк, вглядываясь в стекло. — Только не это.

Пар всё ещё вырывался из-под смятого капота. Ford Focus, похоже. Тёмно-синий или чёрный. Учитывая силу удара, держался на удивление хорошо. Фонарный столб лёг на капот, но не проломил его — а фонари вдоль Мейн-стрит, по всему центру Аннаполиса, были из тех тяжёлых, цельнолитых.

— Там кто-то шевелится, — сказала Лорен. Она говорила очень близко к моему лицу, и я чувствовал запах её дыхания — смесь скотча и жевательной резинки Dentyne. Несмотря на всё вокруг, я почувствовал, как брюки стали тесны в паху. Человеческая природа в лучшем своём проявлении.

Я вглядывался во тьму и тоже, кажется, различал движение внутри машины. Трудно было понять, ведь по машине уже ползло что-то ещё, а сама темнота, казалось, пульсировала живым дыханием, — но мне казалось, Лорен была права.

— Что делать? — сказала Тори.

— А что тут сделаешь? — ответил Деррик.

— Если они живы и ранены, — начала Тори, но не закончила.

— Наверняка много людей живы и ранены, — сказал Чарльз. Он тоже подошёл к окну. — Это не значит, что нужно делать глупости.

— Он прав, — сказал я. Лорен посмотрела на меня. Я отвёл взгляд. — Мы ничего не можем сделать.

Внутренний свет машины включился, когда дверь со стороны водителя приоткрылась на несколько сантиметров.

— Нет! — крикнули несколько человек одновременно за моей спиной.

Закрой дверь.  Я пытался мысленно послать это водителю. Закрой дверь и сиди внутри, идиот.

Но человек был оглушён и ничего не понимал. Дверь распахнулась ещё сильнее, выплеснув тусклый жёлтый свет на булыжники. Внутри, кажется, был только один человек — женщина. Одна рука слепо шарила по лобовому стеклу машины. Босая нога выскользнула и встала на мостовую. Она вытолкнула себя наполовину из дверного проёма, и я смог разглядеть копну курчавых тёмных волос и лицо — белое и бесстрастное, как деревянная маска.

— Оставайся в машине, — сказала Лорен негромко, обращаясь к водителю. — Оставайся в машине.

Остальные подхватили её слова: «Оставайся в машине… оставайся в машине… оставайся в машине…»

Один из жуков отлепился от витринного стекла и зигзагом метнулся к открытой двери водителя.

— Нет, — почти прошептала Тори.

Жук влетел в машину. Примерно секунду, может две, ничего не происходило. Потом женщина начала отчаянно биться, руки рвали курчавую копну волос, единственная нога бесполезно колотила по булыжникам.

Ещё один жук оторвался от стекла и метнулся к машине; темнота поглотила его раньше, чем я успел разглядеть, куда он сел.

Женщина вырвалась из машины. Она держалась обеими руками за голову, одежда была в беспорядке. Она выбралась на середину Мейн-стрит, пока остальные жуки отрывались от стекла и неслись в её сторону. Я смотрел, как двое из них запутались в её густых волосах — и исчезли в этой курчавой копне. Видны были только крылья, яростно хлопавшие по щекам женщины с двух сторон.

Тори закричала и отвернулась от окна.

— Нет! — начала вскрикивать Кэти Боуман. — Нет! Нет! Не надо! Прекратите! Прекратите!

Женщина наконец рухнула посреди Мейн-стрит. Упала так, словно у неё мгновенно превратился в масло позвоночник. Голова отскочила от булыжников, одна нога выворотилась в каком-то неестественном, невозможном направлении. Пока она билась и металась на земле, из темноты налетело больше жуков и облепили её. В волосы, на спину, на ноги, на лицо. Через некоторое время женщина перестала двигаться.

Тори тихо плакала в глубине зала. Кэти и Лорен подошли её успокаивать. Деррик отошёл от окна, бормоча: «Кажется, меня сейчас вырвет», — и на следующие пять-десять минут я его не видел.

Я просто смотрел. Снаружи была чудовищная темнота, и этот единственный чёртов фонарь, бьющий в пространство, издевался надо мной. Я хотел, чтобы он погас и стёр всё произошедшее. Он не гас. Чёрт.

У камина жуки в чугунной печи ожили: они гудели и жужжали, как маленькие бензопилы, в железных недрах чугунного брюха.

— В этом месте я сойду с ума, — сказал Джейк, когда взгляд его случайно наткнулся на мой, пока он отворачивался от окна к стойке.

На этот раз я положил руку на плечо Виктора. Оно было хрупким и не заполняло рубашку. Казалось, вешалка была всё ещё внутри.

— Пойдёмте. Вернитесь к стойке.

— Прости, Томми. Не могу. Стою на страже теперь. Не двинусь. Не могу.

Я подумал было возразить, но в итоге решил не стать. — Ну и ладно, — сказал я в конце концов и вернулся к стойке. Ноги были ватными; я едва ими шевелил. Когда я сел, зрение начало подёргиваться рябью и грозило рассыпаться в воздухе. Я держался изо всех сил.

Это как музыка. Это как когда музыка затихает, исчезает, и на плёнке остаётся только шелест-шорох-шелест пустоты.

Кожа покрылась потом. Что-то внутри было не так. Меня снова мутило, но я был намерен не делать этого здесь, за стойкой. Я сполз с табурета и побрёл в глубину зала в сторону туалета. Дверь туалета была закрыта, снизу пробивалась полоска золотистого света. Я прислонился к двери и постучал.

— Занято, — донёсся женский голос. Лорен, Тори или Кэти — кто разберёт.

— Прошу прощения.

Я пробирался сквозь тёмное нутро бара, задевая бёдрами столы и стулья. Здесь был аварийный выход — я обошёл его стороной. Продолжал двигаться вдоль стены, пока было куда идти. Опустился на колени и изверг в тёмный угол один воздух и слюну. Была часть меня, которая думала: встань, твою мать, и шагай прямо в ту дверь — смотри судьбе в лицо. Более того, я знал с уверенностью, что ещё один стакан — и я именно так и сделаю.

Когда рвота прекратилась, я поднялся на нетвёрдых ногах и вернулся к стойке. За стойкой лежали мокрые посудные тряпки. Я схватил несколько и понёс туда, где блевал. Лорен, Тори и Кэти уже сидели здесь — тихо переговаривались за одним из столиков. Они зажгли свечу в маленьком стеклянном подсвечнике в центре стола, и свет от неё делал их лица призрачными.

— Что случилось? — спросила Лорен, пока я проходил мимо с тряпкой, пропитанной рвотой. — Ты в порядке?

— Прекрасно, — сказал я и прямиком отправился в туалет, где сполоснул тряпку в раковине.

Из пятнистого зеркала на меня смотрело собственное отражение. Скалилось трупной усмешкой.

Знаете что — утром я проснусь в собственной кровати. Всё это окажется сном, кошмаром. Ничего этого нет на самом деле. Ничего этого не может происходить. Билли Бинс будет там в своих нелепых светящихся трусах, провонявший травкой, а я сварю свежий кофе. Мы сядем на балконе, попьём кофе и выкурим на двоих один косяк, глядя, как лодки покачиваются на швартовах, а потом, может, Бинс позовёт каких-нибудь девчонок. У Бинса всегда есть девчонки. Иногда я слышу, как они занимаются сексом у него в комнате — его методичные стоны и их девичьи вздохи и всхлипы, кровать визжит под ними, как большое морское животное, которое заставляют выполнять трюки, а потом — тишина. Послесловие. А потом немного погодя слышу, как одна из них встаёт и идёт в туалет. Слышу, как струя бьёт в воду, как открывается кран, может, кто-то ещё чистит зубы. Неважно. Главное, чтобы вот это было настоящим, а то — то, что здесь происходит — было сном, кошмаром.

Я вернулся к стойке и сел. Чей-то стакан воды выглядел достаточно соблазнительно, чтобы его стянуть. Я выпил половину и поставил обратно на стойку.

Джейк оказался рядом.

— Ты зеленоватый.

— Правда? Чувствую себя на миллион долларов.

— Ради протокола — я никогда ничего против тебя не имел, Холланд. В те разы, когда мы мутузили друг друга, я просто был пьян и случайно увидел твою рожу. Больше ничего.

Я вскинул бровь.

— Больше одного раза?

Он засмеялся.

— Ну, я просто говорю. Ты хороший парень. Слышал, у твоей группы дела идут в гору. Желаю тебе удачи.

Мысль показалась мне совершенно нелепой — и я едва сдержал истерический хохот.

Наверное, выражение лица меня выдало, потому что он сказал:

— Ты думаешь, будущего нет, да? Что после сегодняшней ночи ничего уже не будет.

— Можно и так сказать.

— Может, это и правда. Всё равно — я говорю, что ничего против тебя не имею, Холланд. Для того, чего это стоит.

Я повернулся к нему.

— Ценю, Джейк. А теперь садись, блядь, и выпей со мной.

— Ты уверен, что тебе надо ещё?

— Я делаю сегодня всё как надо, приятель.

— Эй, Скотт, — позвал Джейк. — Наливаешь?

Скотт лежал на старой эстраде, свернув полотенце под голову.

— Руки у тебя не отвалились, а где бутылки — знаешь, — донёсся его голос, и он даже не взглянул на нас.

— Меня устраивает, — сказал Джейк. Он перегнулся через стойку, взял два стакана и бутылку Jim Beam. Посмотрел на Jim Beam, поставил обратно и выбрал Macallan. — Раз уж идти — так по-крупному.

— Давай.

Он разлил напитки и поставил бутылку.

Поднимая свой, он сказал:

— За твою группу.

Я поднял свой.

— За твою незлобливость, Джейк.

Он засмеялся снова. Я видел серебряные пломбы у него в коренных зубах.

— Что это значит?

— Понятия не имею. Давай выпьем.

Мы выпили.

Было полночь, судя по дисплею телефона, когда мы с Джейком прикончили бутылку Macallan. Хихикая, как школьники, мы сидели, навалившись на стойку, пока Скотт храпел на эстраде, девушки тихо болтали в глубине, Деррик лежал на спине и смотрел в акустические плиты, подложив под голову куртку, Чарльз сидел один в нише, уставившись на закопчённый камин, а старый Виктор Пиблз нёс вахту на табурете перед витриной, облепленной гигантскими кровососущими жуками.

— Мне надо кое-что сделать, — сказал я Джейку, когда мы допили последнюю каплю скотча.

— В туалет?

— Нет, — сказал я. — Кое-что другое.

Я встал и прошёл неровным полукругом через зал. Тёмный коридор, ведущий к вестибюлю, манил меня. Я думал о том, чтобы пойти туда… о том, чтобы вытолкнуть входную дверь и вывалиться пьяным на улицу. Я был убеждён, что жуки не будут реальными, если я окажусь снаружи вместе с ними: они реальны лишь отсюда, изнутри, где мы сидели, как мыши-кормушки в террариуме в ожидании, когда змею придёт время кормить. Ха! Я ждать не стану.

Я покачиваясь двинулся по тёмному коридору к входной двери. Гардеробная и дверь, запертая против ночи. Верхняя половина двери была стеклянной, и двое крупных жуков цеплялись за неё, как ракушки-балянусы. Я стоял и смотрел на них, казалось, целую вечность. Даже поднял руку и побарабанил пальцами по стеклу. По ту сторону жуки поднимали и опускали гидравлические ноги. Те пушистые усики, так напоминавшие мне перья павлина, подрагивали на ветру. Одно из существ опустило жало к стеклу. Оно было с акулий зуб — такое же острое. С его кончика блеснула, как бриллиант, капля яда.

На другой стороне улицы в окне второго этажа по-прежнему горел свет. Только теперь стекло было разбито, и полупрозрачная занавеска раздувалась в ветре наружу. Жуки карабкались по зданию, и одного из них было видно уже наполовину влезшим в окно. Движения за занавеской я больше не видел. Что там раньше сказал Джейк, когда мы впервые заметили свет в окне на втором этаже? Будем надеяться, что живых много повсюду.

Я отвернулся и пошёл обратно в зал. Но не на свой табурет — я прошёл за стойку и принялся расставлять бокалы для вина вдоль одной её стороны — один за другим. Когда их набралось около дюжины, я взял шланг и брызнул воду в каждый — разные количества, всё больше по мере продвижения вдоль стойки.

Джейк наблюдал и хихикал.

— Вот это да, — сказал он. — Ты пьян. Что это ты такое делаешь?

— Единственное, что умею, — ответил я.

Я закончил наполнять бокалы и убрал шланг под стойку. Там лежал поднос с приборами; я выбрал две столовые ложки и взял по одной в каждую руку, как барабанные палочки. Я видел, как свет стойки отражается в воде и искрится на краях бокалов.

Я начал играть.

С закрытыми глазами, работая исключительно на инстинкте, я ударял ложками по бокалам, извлекая серию перезвонов, которые поднимались вверх и смешивались, образуя звук, образуя песню. Это была джазовая мелодия, которую я исполнял когда-то на пианино — прямо вон на той тёмной сцене, где сейчас спал Скотт Смит, — и она пришла так, словно была голодна. Я дал ей волю. Дал ей вытечь наружу. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как усмешка Джейка сходит на нет, уступая место изумлению… а затем безыскусному покою, пока я без усилий переводил его из одного слоя бытия в другой. Точно так же мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: Скотт проснулся и теперь сидит на эстраде — той самой, где я когда-то играл несовершеннолетним пацанёнком, — и мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: Деррик Улмстед сел и тоже смотрит на меня. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: девушки переместились к стойке и смотрят на меня в общем безмолвии. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: старый Виктор Пиблз повернулся на своём табурете у окна и смотрит на меня глазами-щёлочками.

Я играл. И в мыслях я был в каком-то задымлённом клубе где-то на восточном побережье, и музыка отражалась от стальных перекрытий этого безымянного клуба, смешивалась с табачным дымом и острела от чужого пота, бархатные кулисы сцены были пропитаны этим, толпа — ничто, кроме безликих силуэтов в синем свете прожекторов, барабанный бой в пальцах — эхо барабанного боя в душе, в душе, в душе…

Последняя нота прозвучала, растянувшись. Я держал её столько, сколько она хотела, сколько была способна.

Когда я открыл глаза, они все стояли и смотрели. Казалось, их молчание будет длиться и длиться, затягивая, как чёрная дыра, в которую, как говорят, уходит свет прямо в бесконечность, — поэтому я положил ложки и с улыбкой сказал:

— Надеюсь, не помешал.

— Это было прекрасно, — сказала Лорен. Потом покачала головой. — Нет. Это больше, чем прекрасно. Это было… это было сверхъестественно. То, что ты только что сделал, Том, — это удивительно.

Я вышел из-за стойки и обнял Лорен. Она ответила объятием. Потом отстранилась и посмотрела мне прямо в лицо.

— Ты дрожишь, — сказала она. — Что-то не так. Я не про очевидное.

— Думаю, хочу снова попробовать позвонить маме.

— Хорошо.

Я отошёл в тёмную часть бара и снова набрал родительский номер. На этот раз телефон звонил и звонил, никто так и не взял трубку. Через некоторое время я повесил и перезвонил. Всё равно звонило. Никто не ответил.

Я почувствовал Лорен рядом в темноте ещё до того, как она заговорила. Я чувствовал её духи. Собрал ноги под себя и сел на пол. Здесь было темно; я едва различал её лицо.

— Ты звал меня сегодня вечером, чтобы сказать что-то, — произнесла она. Голос был как у человека, говорящего по AM-радио. — Что это было, Том?

— Забудь.

— Нет. Я хочу знать. Это важно для меня.

Важно? Теперь это ничего не значило. Мы могли бы быть на обратной стороне Луны — и всё равно ничего бы это не значило.

— Скажи мне, — сказала она.

Тогда солги , — произнёс скользкий голосок в глубине сознания. Солги ей. Теперь уже не важно. Скажи то, что ей будет хорошо слышать. Скажи то, что и тебе самому будет хорошо.

Это имело смысл.

Я сказал:

— Я собирался расстаться с тобой.

Слова повисли между нами — темнота удерживала их в воздухе дольше, чем было нужно.

— Я знаю, — сказала она после долгой паузы.

— Знала? Тогда зачем ты спросила?

— Потому что хотела увидеть, что ты мне скажешь. После всего этого. Хотела посмотреть, скажешь ли ты мне правду.

Я внезапно рассердился.

— Что это, какое-то испытание?

— Не обольщайся, Том. Это не всё про тебя, знаешь ли.

— А про кого?

— Про нас. Или про меня. Или… не знаю. Про любого. Про людей вообще.

— Не понимаю тебя.

— Думаю, мне просто нужно было знать, что в человечестве ещё осталось что-то хорошее. — Силуэт её пожал плечами. — С учётом того, что мы, похоже, на грани вымирания.

Я засмеялся. Ничего не мог с собой поделать. Смех вырвался из меня, как извержение вулкана. Лорен тоже засмеялась, и от этого я засмеялся ещё сильнее.

— Ты же знаешь, что я к тебе неравнодушен, — сказал я, когда мы перестали смеяться. На глазах были слёзы — и я не был уверен, сколько от смеха, а сколько от всего остального.

— Чёрт, — сказала она, — я это знаю. Ты просто парень. Ты просто человек, ищущий свой путь. Я тебя не ненавижу за это, Том.

— Так что нам теперь делать?

— Думаю, мы расстанемся.

— Тебе больно?

— Да. Не буду врать тебе. Да.

— Просто это…

— Я люблю тебя, Том. — Она подняла руку. — Тссс. Не пытайся изрыгнуть что-нибудь глупое. Тебе не нужно ничего говорить. Я просто хотела сказать это тебе, потому что это то, что я чувствую. Я люблю тебя.

— Спасибо. И я…

— Нет, — сказала она снова. — Стоп. Не говори.

— Лорен…

— Не надо, — настаивала она. — Пожалуйста. Не надо. Я возненавижу тебя, если ты скажешь.

Я промолчал. Через несколько минут Лорен подползла ко мне и положила голову мне на грудь, а я обнял её за плечи. Она казалась маленькой и беззащитной — так, наверное, ощущаются на руках собственные дети.

Когда она уснула, я прошептал ей в ухо:

— Я тоже тебя люблю.

* * *

Я проснулся от первых полосок рассветного света, бросавших белые прутья сквозь витрину бара. С трудом повернул голову — щурясь от смены освещения. Лорен вздохнула и проснулась беззвучно. Посмотрела на меня тёмными, печальными глазами. Мне хотелось поцеловать её, но я не стал. Я всё ещё пытался осознать тот факт, что вообще уснул.

— Это был сон? — прошептала она.

Мы всё ещё были в «Фулкруме», так что никаким сном это не было.

— Нет. К сожалению.

Мы встали. Спина ломила, шея онемела. Я прошёл к передней части бара. Скотт спал, похрапывая на старой фортепьянной эстраде. Деррик и Джейк завалились у стены — в руках у Джейка стояла наполовину опустевшая бутылка Glenlivet. Чарльзы и Кэти Боуман свернулись на полу, накрывшись пальто. Повар «Фулкрума» — парень, чьего имени я так и не узнал за всей этой кутерьмой — спал, уткнувшись прямо в стойку и пуская слюни. В одной из ниш в глубине бара Тори тихонько похрапывала — скатерть вместо одеяла была подоткнута под подбородок.

Не спал только Виктор. Как и обещал, он оставался на своём табурете и смотрел в витринное стекло, пока солнце поднималось в дальнем конце Мейн-стрит. Золотой свет стекал по булыжникам и бросал жёлтые блики на висок Виктора.

Я подошёл к Виктору сзади — жуки по-прежнему цеплялись за стекло «Фулкрума». Снаружи машина всё так же была зажата под погнутым фонарным столбом, единственная фара светила в пустоту, дверь со стороны водителя распахнута настежь. Водительница лежала посреди улицы — оболочка человека. Курчавые волосы запеклись от крови, голые ступни были невозможно белыми. Лица я не видел — оно было прижато прямо к мостовой, — и за это я был благодарен.

— Ночью что-нибудь происходило? — спросил я Виктора.

— Утро пришло, — сказал он ровно. — Полагаю, это лучшее, на что мы могли надеяться.

Лорен подошла сзади, обвила рукой мою грудь. Её запах был везде на мне. От этого мне было хорошо.

— Как вы думаете, это конец света? — спросила она. — В смысле, по-настоящему. Настоящий чёртов конец света?

У меня не было ответа. Если у Виктора и был — он его не произнёс. Мы трое стояли в полном молчании.

Потом мне показалось, что я слышу фортепьянные клавиши. Я посмотрел через зал и мог поклясться, что вижу призрак старого пианино на эстраде, прямо там, где спал Скотт. Чёрт, я видел его с такой ясностью, что всё остальное в баре поблёкло в сравнении. Я держался за этот образ, не желая его отпускать, хотел сохранить его навсегда. Но, как и всё остальное, он в конце концов рассеялся, и меня захлестнула печаль от того, что я наблюдал, как он уходит. Это было пианино. Чёртово пианино.

— Смотрите, — сказал Виктор.

Я снова повернулся и поначалу не мог понять, что он видит.

— Что? — сказал я. — Скажите. Что там?

— Жуки. Смотрите на них.

Я смотрел. К стеклу по-прежнему прилипло около шести особей. Я уставился на ближайшего — зелёное, бананообразное тельце, прижатое к стеклу, шесть ног, как крошечные сросшиеся косточки. Оно смотрело сквозь стекло — и там были его глаза: два дрожащих бассейна жидкой ртути за прозрачными экранами, смотревших прямо на меня, по крайней мере на секунду. Затем, по мере того как солнечный свет медленно полз по Мейн-стрит, я увидел, как тельце насекомого начало чернеть и обугливаться — и осыпаться хлопьями в мягком дуновении раннего утра. Оно чахло под солнечными лучами на моих глазах. Я подумал об изюме из винограда и о вампирах, рассыпающихся в прах. Существа на стекле обугливались и разваливались, когда на них падал солнечный свет. Одна за другой их сухие оболочки опадали на тротуар, скукоживались, как струпья, и превращались в серый порошок.

— Не верю, — сказала Лорен.

Но это происходило. Мы смотрели, как это происходит.

Один жук вылетел из гнезда курчавых волос мёртвой женщины на улице. На миг завис в воздухе — а потом вспыхнул и упал обратно на булыжники, где тлел и пускал в воздух чёрные завитки дыма. На другой стороне улицы жуки, цеплявшиеся за здания, точно так же распались в кучки сажисто-серого пепла. Только крылья не рассыпались — их подхватил ветер и вознёс над низкими крышами к горизонту, как тысячу лепестков цветка.

— Господи, — сказал Деррик — неожиданно проснувшийся, стоявший за мной. — Только посмотрите на это.

Мёртвые тела на улице выглядели, как жуткие манекены. Я быстро отвернулся.

На эстраде проснулся Скотт. Провёл ладонью по глазам, причмокнул.

— Их нет! — объявила Лорен, будя остальных. — Солнечный свет убил их!

Все бросились к окну. Даже на лице Чарльза Боумана мелькнула полуулыбка.

— Вот это да, — сказал Скотт, глядя на Мейн-стрит в окно.

— Не верю, — сказал я.

— Что это было? — спросила Лорен. — Что-то вроде испытания? Или предупреждения?

Я покачал головой.

— Не знаю. Может, нам и не положено знать.

— Тогда как нам учиться?

— Чему учиться? — сказал я.

В этот момент отключилось электричество. Лампы погасли, и воцарилась тишина — мгновенная смерть электрической жизни в стенах. На самом деле тишина оказалась глубже темноты.

— О, — произнесла Тори крошечным голоском.

— Тихо, — сказала Кэти Боуман. Она снова наклонила голову под тем странным углом, прислушиваясь к звукам, которых остальные не слышали.

— Что? — спросил Чарльз. — Что теперь?

— Я слышу что-то.

Он раздражённо прикрикнул на неё:

— Что?

— Такой… стук…

Кто-то из нас огляделся. В основном друг на друга.

— Нет, — сказал Скотт. Лицо мертвенно-серьёзное. — Я тоже слышу.

Мы все замолчали и стали прислушиваться. Я затаил дыхание. Поначалу ничего… но потом все мы услышали одновременно — неоспоримый удар, доносившийся откуда-то из глубины бара.

— Что это, мать его, за звук? — сказал Джейк.

— Тихо, — сказала Кэти. — Слушайте…

Снова: бух.  И снова: бух.

— Это из моего кабинета, — сказал Скотт.

И, едва он произнёс это, дверь кабинета Скотта дрогнула в раме от ещё одного удара с той стороны. А потом… совсем медленно… ручка двери начала поворачиваться…

— Смотрите, — сказал Виктор. Я резко обернулся к нему и увидел, что он указывает на Мейн-стрит. — О господи, смотрите!

Мы посмотрели.

На улице мертвецы начали подниматься.