Мы должны добыть это сами. Никто не преподнесет нам образование. Самое важное решение в жизни — стать учеником и оставаться им не только в школе или в своей профессии, но и всю жизнь. Не зря мудрые люди так мало говорят о мудрости. Они по-прежнему слишком заняты ее поисками, по-прежнему видят в себе лишь учеников. Хорошее образование прививает нам правильные ценности, здравые идеи, полезные привычки — тот инструментарий, что позволяет усвоить все уроки, которые способен преподать мир. То, чем мы наполняем разум — не только в юности, но и в зрелом возрасте, — формирует своего рода капитал, которым мы станем пользоваться в будущем. Практика, которую мы нарабатываем сейчас, станет нам опорой… или подведет. Мы должны учиться у истории и у человечества, развивать умение слушать, смотреть, познавать. Мы должны взращивать неуемное чувство любопытства, неутолимую жажду знаний. Чтобы проложить собственный курс, потребуются железная дисциплина и немалое мужество. Приступим?

Отпрыск знатного рода Мишель де Монтень должен был провести свои ранние годы в роскоши и окружении слуг. Вместо этого родители отправили его жить в местную крестьянскую семью — не из пренебрежения, а чтобы дать ему то, чего он не мог получить дома. Большинство богатых детей в XVI веке отдавали кормилицам и нянькам, однако Монтень жил хоть и по соседству с родовым имением, но в мире, бесконечно далеком от него, — по его собственным словам, «подчиняясь общему для всех естественному закону»[16].

Это было необычное начало необычного образования, которое продлилось до последнего вздоха Монтеня в возрасте пятидесяти девяти лет.

После жизни в крестьянской семье Монтеня вернули домой. Отец постановил, что в присутствии сына все должны говорить исключительно на латыни. Вместо впитывания местного французского диалекта Монтень жил в мире Горация и Катона, осваивая язык так же естественно, как это делали древние.

Эту затею поддерживали даже деревенские жители, и спустя годы Монтень с удивлением услышал, как один из них между делом назвал какой-то предмет латинским словом — настолько глубоко укоренилась привычка, заведенная ради мальчика. Поскольку на иных языках поблизости не разговаривали (учитель латыни был немцем и не знал французского), латинский дался Мишелю быстро и безболезненно. Римляне впервые пришли в Бордо около 60 года до нашей эры. Империя давно пала, но для Монтеня Urbs Aeterna — Вечный город — по-прежнему оставался вечным.

Вскоре мальчик владел языком свободнее своих родителей и даже наставника. «Что до меня, — писал позднее философ, — то даже на седьмом году я столько же понимал французский или окружающий меня перигорский говор, сколько, скажем, арабский»[17].

Казалось бы, столь строгое и целенаправленное — если не сказать странное — образование должно было быть лишено радости. Но Монтеню повезло, ибо любовь и нежность формировали его не меньше, чем эти эксперименты. Позже отец решил обучить его греческому языку, превратив занятия в игру: «Мы перебрасывались склонениями вроде тех юношей, которые с помощью определенной игры, например шашек, изучают арифметику и геометрию». Монтень вспоминал, что отцу советовали воспитывать душу сына «в кротости, предоставляя ей полную волю, без строгости и принуждения», уважать его выбор и прививать любовь к знаниям. Удивительно ли, что Монтень до самой смерти считал, что у него был лучший в мире отец?

Лишь дважды в жизни его наказывали физически — да и то мягко, как он отмечал; этим вряд ли могут похвастаться многие современные дети, не говоря уже о детях XVI века. По утрам его будил не ворчливый родитель или строгий школьный учитель, а звуки музыкальных инструментов. Так проявлялась трогательная забота: отец был убежден, что вырывать «нежный мозг ребенка» из сна толчком или криком — почти жестокость.

В семь лет Монтень, уже устав от снисходительных детских историй, ради забавы читал Овидия. Но он не был просто книжным червем. В доме Монтеня все служило обучению — даже розыгрыши или ошибки становились материалом для обсуждений. Все было задумано так, чтобы служить «назидательной книгой», из каждой ситуации извлекался урок, даже «проделка пажа, тупость слуги, застольная беседа»[18] становились возможностью обсудить, поспорить, проанализировать. Все следовало подвергать сомнению. Каждую идею — отслеживать до первоисточника. К великим мыслителям обращались за советом и ответами, но и с ними можно было поспорить. «Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито все, что он ему преподносит, — писал позже Монтень, — и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свои авторитет и влияние».

Его учили не трястись над ошибками и даже поощряли признавать их. Главным уроком юности он считал вот что: нужно внушить ученику, что «признаться в ошибке, допущенной им в своем рассуждении, даже если она никем, кроме него, не замечена, есть свидетельство справедливости и чистосердечия, к чему он в первую очередь и должен стремиться». В семье Монтеня упрямство было пороком, а вера в собственную непогрешимость или превосходство — единственным промахом, которого стоило стыдиться.

Наверное, Мишель был потрясен, переступив порог класса в Коллеже де Гиень, основанном при содействии его отца, — впервые оказавшись в школьной среде. Мишель, разумеется, знал, что слово «школа» восходит к греческому слову, означающему «досуг». И тогда и сейчас — какая пропасть между этимологией и реальностью![19]

Монтеня возмущало, что он и его соученики всецело зависели от угрюмого нрава жестокого школьного учителя. Уроков было много, дни тянулись бесконечно; для него и его товарищей казалось пыткой вкалывать по четырнадцать-пятнадцать часов в день, как грузчики[20]. Их заставляли зубрить, декламировать и переводить отрывки, будто эти шумы, звуки и символы могли заменить понимание. Монтень не удивлялся тому, что так много детей ненавидят школу и, что еще печальнее, так много учителей ненавидят своих учеников.

«Иногда птицы, найдя зерно, уносят его в клюве и, не попробовав, скармливают птенцам, — писал Монтень, — так и наши педанты, натаскав из книг знаний, держат их на кончиках губ, чтобы тотчас же освободиться от них и пустить их по ветру». А его однокашники, способные лишь повторить то, что узнали от учителей? Не более чем попугаи. «Но знать наизусть еще вовсе не значит знать; это — только держать в памяти то, что ей дали на хранение», — писал он позже.

Школа дала ему основы: математику, логику, поэзию. Но он мечтал сам распоряжаться своим обучением, а позднее с завистью узнал, что Сократ позволял ученикам большую часть времени говорить самим[21].

В отличие от школьной зубрежки, остальное воспитание требовало движения. Танцы, верховая езда, владение пикой, музыка — он брал всевозможные уроки. Монтень и его братья учились французской игре в мяч[22], что было необычно, ибо в те времена физическим упражнениям не придавали особого значения. Монтень шутил, что многим его соученикам пошло бы на пользу, если бы они занимались только игрой в мяч — по крайней мере, отдохнули бы от школы и окрепли физически. А заодно избавились бы и от самомнения, сопутствующего ощущению образованности. Так или иначе, его растили не изнеженным интеллектуалом, а крепким и энергичным юношей[23].

Спасение любого учебного заведения — его преподаватели. Несмотря на все изъяны и разочарования традиционного образования, Монтеню повезло с несколькими выдающимися учителями. Один из них, Джордж Бьюкенен, перебрался в Бордо, спасаясь от религиозных преследований. Будущий наставник королей[24], оказавшийся вдали от дома, сумел открыть юному Монтеню глаза на мир.

Бьюкенен обожал театр и ставил в школе пьесы, втягивая в них этого необычного мальчика.

Он поощрял стремление Монтеня к чтению. Во времена цензуры и дорогих книг этот учитель понимал, что школьная программа не утолит любопытства Монтеня. Они договорились: до тех пор, пока мальчик справляется со школьными заданиями, он волен читать что хочет. Можно представить, как Бьюкенен направлял Монтеня, подсовывая ему книги из собственной библиотеки. «Делая вид, что ему ничего не известно, — с благодарностью вспоминал Монтень, — он еще больше разжигал во мне страсть к поглощению книг, позволяя лакомиться ими только украдкой и мягко понуждая меня выполнять обязательные уроки».

Это был к тому же гениальный ход: ведь Монтень видел, как школа отбивала охоту к чтению у многих его соучеников.

Среди прочего он обнаружил прекрасный экземпляр произведений Теренция[25], отредактированный Эразмом Роттердамским. Монтень купил эту книгу в 1549 году, когда ему было шестнадцать. Он перечитывал ее всю жизнь, признаваясь, что всякий раз не может не обнаружить у Теренция новую красоту и новое изящество.

Он хорошо учился и окончил школу на несколько лет раньше срока. И в целом ему повезло больше, чем другим. «Но как бы там ни было, — заметил он, вспоминая эти годы, — это все же была школа». Что же он вынес из лет, проведенных там? Ничего, что могло бы сравниться с тем, что он получил дома: там он научился любви к познанию.

Цель образования всегда одна — разжечь любопытство, пробудить желание понять мир и свое место в нем. Но зачастую именно это впоследствии и гасится.

Из всего богатого наследства, ожидавшего мальчика, — обширные земли, замок, винодельня — именно дар любопытства стал самым ценным. «Он рос, стесненный одними из самых причудливых ограничений, когда-либо налагавшихся на ребенка, — отмечала биограф Монтеня Сара Бейквелл, — и в то же время обладал почти безграничной свободой. Он сам по себе был целым миром».

Впрочем, Монтеню, как и всем выпускникам, предстояло шагнуть в реальный мир. Его отец понимал, что образование сына не самоцель. Оно было призвано подготовить юношу к управлению семейным делом, государственной должности, к роли лидера. Монтень должен был послужить обществу, став хранителем ценностей, утраченных не так давно, в Темные века. Возможно, Монтень и предпочел бы стезю ученого, но у жизни — и у его отца — оказались другие планы.

«Юноше приходится еще более торопиться, — писал позднее Монтень, — ведь учению могут быть отданы лишь первые пятнадцать-шестнадцать лет его жизни, а остальное предназначено деятельности». Все мы проходим этот рубеж от учебы к опыту, со школьной скамьи — к школе жизни. Все, о чем Монтень читал, — греческая демократия, Римская империя, судебные дела Цицерона, мощь средневековой церкви — теперь представало перед ним воочию. И не в сиянии золотого века, а в грязи и хаосе настоящего.

Изучив право, Монтень поступил на службу магистратом в парламенте Бордо. Эта должность требовала разбора сложных судебных дел и взаимодействия с различными судами. В те времена кандидатов в магистраты отбирали двумя весьма разными способами. Один, используемый и по сей день, заключался в оценке успеваемости и способностей соискателя путем проверки его знаний. Другой, более простой, — дать кандидату реальное дело и посмотреть, как он справится, что наглядно покажет ход его мыслей.

Именно этот способ Монтень считал лучшим, отмечая: «Все же, говоря по правде, знания представляются мне менее ценными, нежели ум. Последний может обойтись без помощи первых, тогда как первые не могут обойтись без ума».

Почти наверняка Монтень получил эту должность благодаря связям отца. Однако за пятнадцать лет службы он пришел к выводу, что знать закон и понимать его — это очень разные вещи. Ему, как и всем великим юристам, пришлось осознать, что теория должна подстраиваться под реальность, а не наоборот, и что только настоящий горький опыт способен сделать человека мастером своего дела.

Монтень быстро понял, что книги о многом умалчивали. Это становилось очевидно, когда он сталкивался с хитросплетениями человеческой души или неоднозначностью судебных решений. Его коллеги не отличались ни особой вдумчивостью, ни смирением. Монтень с ужасом наблюдал, как судья, о неверности которого он знал, выносил приговор за прелюбодеяние, чтобы тут же сесть за любовное послание собственной пассии. Год за годом служба оттачивала его проницательность: он учился понимать, чем дышат люди, как распознать лжеца и как докопаться до истины. Именно поэтому его пригласили служить при дворе короля Карла IX, а в конце юридической карьеры наградили орденом Святого Михаила, что фактически означало возведение в рыцари.

Столкновение с реальностью — это всегда потрясение для молодых людей. Переход из мира идей в мир королей и уголовных судов неизбежно сопряжен с беспорядком и разочарованием, но Франция времен Монтеня, казалось, и вовсе трещала по швам.

Всего поколением ранее Микеланджело расписал Сикстинскую капеллу. Магеллан совершил кругосветное путешествие[26]. Коперник сместил Землю из центра Вселенной. Расцвет Возрождения принес с собой прекрасное искусство и открытия, перевернувшие картину мира. За Атлантикой открыли Новый Свет. По мере того как слухи о далеких культурах просачивались в Европу, приходилось пересматривать даже представления о размере и форме земного шара.

Но наряду с открытиями и изобретениями пришла и смута. Новые формы мысли и новые технологии, распространявшие новые идеи, расшатали авторитет церкви, долгое время служившей объединяющей силой. По словам Монтеня, появилось представление, что «весь мир рушится и близится светопреставление»[27]. Впервые люди начали оспаривать угнетающую роль священнослужителей и задаваться вопросами «Почему все именно так?» и «Должно ли так продолжаться?».

Мартин Лютер прибил свои тезисы к дверям церкви. За этим последовали Реформация и Контрреформация. Вспыхнули бунты и волнения. Возникли новые вероучения, сражавшиеся не просто за право на существование, а за возможность искоренить все остальные доктрины как ереси. Свирепствовали инквизиция и гонения. Цвет Ренессанса увял на эшафоте. До терпимости и открытости эпохи Просвещения оставались еще столетия. Как сказал один историк, это был мир, освещенный только огнем[28].

В 1562 году Монтень, состоявший тогда на службе у Карла IX, стал свидетелем бойни при осаде Руана в ходе Первой гугенотской войны; более тысячи человек погибли из-за раскола Франции на религиозной почве. Всего за несколько месяцев до этого герцог де Гиз устроил резню, перебив несколько десятков гугенотов, собравшихся на богослужение в городе Васси. Год спустя самого герцога застрелил из засады французский дворянин Жан де Польтро. Убийцу схватили и приговорили к четвертованию, однако казнь превратилась в кошмар: после нескольких попыток лошади так и не смогли оторвать осужденному конечности, и палач прекратил его мучения ударом меча.

Месть влекла за собой месть. Апогеем стала Варфоломеевская ночь, когда в Сену сбросили десятки тысяч трупов.

Должно быть, особенно чудовищным все это казалось человеку, воспитанному в духе интеллектуального смирения, который верил, что любые идеи следует подвергать сомнению, а людям свойственно ошибаться. «Во всяком случае, заживо поджарить человека из-за своих домыслов, — писал Монтень, — значит придавать им слишком большую цену»[29]. И все же при его жизни это было обычным делом: тысячи людей сожгли за преступления, по большей части вымышленные. На кострах инквизиции погибли и родственники самого Монтеня, включая прямого предка по материнской линии.

Религиозные войны во Франции длились десятилетиями и унесли жизни более миллиона человек, причем многие погибли неописуемо страшной смертью.

Как же далек был этот мир от идиллической и безмятежной юности, когда отец оберегал Мишеля от бойни и ее последствий, а учителя с улыбкой поощряли его любознательность и причуды!

В мире, где по-прежнему царили средневековые нравы, страх и гонения, свободное и нетрадиционное мышление представлялось рискованным. Опасно было и выделяться из толпы, но семья Монтеня, происходившая из разбогатевших торговцев, была на это обречена. Родственники по материнской линии являлись марранами — испанскими евреями, которые во времена инквизиции перешли в христианство под страхом смерти. Дяди по отцу были протестантами.

Читая о людях, непохожих на него, особенно описания только что открытых народов Нового Света, Монтень проявлял скорее любопытство, нежели осуждение. «Познакомившись со столь великим разнообразием характеров, сект, суждений, взглядов, обычаев и законов, мы научаемся здраво судить о собственных», — говорил он. Разве жители Амазонии четвертовали своих соплеменников? Сжигали их на кострах? Обвиняли в черной магии? Кто же на самом деле варвар?

Позже Монтень велел отчеканить для себя медаль с надписью «Воздерживаюсь», которую носил как напоминание. Он решил, что не позволит затянуть себя в трясину фанатизма и нетерпимости. Не будет ввязываться в дрязги и конфликты. Не станет гнаться за тем, за чем гонятся все, или стремиться кого-то обойти и превзойти. Сохранит рассудок, пока весь остальной мир сходит с ума.

Однако эта сдержанность, эта терпимость не снискали ему друзей. Он чувствовал себя чужим в собственной стране. Понимал, что стал мишенью. «Притесняли меня со всех сторон: гибеллин считал меня гвельфом, гвельф — гибеллином»[30]. Тот, кто отказывается выбрать сторону, наживает вдвое больше врагов.

Должно быть, он чувствовал, что его путь на государственной службе подходит к концу — да и разве можно заниматься государственными делами, когда убийства и гонения стали общепринятой нормой, радикализм превратился в обыденность, а будущее казалось столь неопределенным?

Стефан Цвейг, обратившийся к трудам Монтеня в годы нацизма, писал, что мышление писателя поможет поколению, которое живет во время, угрожающее войной: «Лишь ему известно, что на земле нет задачи более тяжкой, нежели сохранить незапятнанной свою духовную и моральную независимость посреди всеобщей катастрофы». Чтобы не сойти с ума от царящего вокруг безумия, нужны мужество, дисциплина, справедливость и мудрость.

В конце 1560-х годов Монтеня постигла неожиданная беда. Во время верховой прогулки недалеко от замка один из людей философа нечаянно налетел на него и опрокинул с лошади. Друзья решили, что он мертв, и понесли его искалеченное тело в дом. «Казалось, что жизнь моя держится лишь на кончиках губ»[31].

Но столь же внезапно жизнь вернулась, и Монтень получил второй шанс. Марк Аврелий в «Размышлениях» писал: «А теперь нужно остаток жизни прожить по природе, как если бы ты, отжив свое, уже умер»[32].

Марк Аврелий — один из немногих стоиков, которых Монтень никогда не цитировал, но саму суть он уловил верно. В свете пережитой близости смерти закон утратил прежнюю важность. Придворные дела и ритуалы, должно быть, казались теперь ему мучительно нелепыми, даже гротескными.

И он ушел.

«В год от Рождества Христова 1571-й, — написал он на латыни, выученной по методу отца, — Мишель Монтень, тридцати восьми лет, в день своего рождения, в канун мартовских календ, давно утомленный ярмом судебной службы и общественных должностей, решил, пока еще полон сил, удалиться в объятия ученых дев[33], дабы прожить там в спокойствии и безопасности оставшиеся ему дни из жизни, пройденной уже больше чем наполовину, если судьба дозволит ему сохранить эту обитель, сей милый, унаследованный от предков приют, посвященный его свободе, спокойствию и досугу».

Именно здесь, в этой библиотеке, человек, чьим образованием так долго руководили другие, наконец всецело взял бразды правления в свои руки. Отец умер, карьера угасла. Сам он едва не погиб. Жизнь перевалила за половину, а он лишь изучал других людей да решал чужие проблемы.

И тогда он сказал: «Хватит» — и решил последовать древнему завету дельфийского оракула: «Познай самого себя».

Первые несколько лет после несчастного случая казалось, что Монтень только и делал, что читал. В круглой башне унаследованного имения он расставил книги на длинных полках, опоясывающих стены. Окидывая взглядом комнату, он мог видеть всю свою библиотеку — тысячи книг, плоды целой жизни учения. Комнату, которую отец использовал как часовню, Монтень превратил в храм мудрости[34]. «Это мое пристанище. Я стремлюсь обеспечить за собой безраздельное владение им»[35].

Когда он не читал, он размышлял, наслаждаясь уединением и свободой пестовать собственные мысли, упражнять ум.

Один биограф так рисует Монтеня в его стихии: «Он бродит по комнате, снимая с полок одну книгу за другой, открывая их наугад, читая отрывок, а затем рассуждая о нем. Он продолжает говорить мудро, остроумно, добродушно, пока отблески огня играют на его тонком умном лице, а гасконская луна ложится пятнами на пол — пока привычный нам мир не растворяется в его речах и очертания предметов не начинают расплываться и мерцать в свете пламени».

Среди книг на полках стоял сохранившийся со школьных времен экземпляр Теренция. Встречались стоики. Были Лукреций, Гораций, Вергилий и Диоген Лаэртский. И конечно, любимый Плутарх. Размышляя о воспитании юноши, Монтень с восторгом писал: «Каких только приобретений не сделает он для себя, читая жизнеописания нашего милого Плутарха!.. Он старается запечатлеть в памяти ученика не столько дату разрушения Карфагена, сколько нравы Ганнибала и Сципиона; не столько то, где умер Марцелл, сколько то, почему, окончив жизнь так-то и так-то, он принял недостойную его положения смерть».

Монтень позаботился о том, чтобы вырезать любимые изречения на потолочных балках кабинета, прямо над книгами. Некоторые из них принадлежали греческому философу Сексту Эмпирику: ΟΥ ΚΑΤΑΛΑΜΒΑΝΩ («Не постигаю»); ΕΠΕΧΩ («Воздерживаюсь»); ΣΚΕΠΤΟΜΑΙ («Исследую»). Другие — Теренцию: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Третьи — Сократу: «Нечестие следует за гордыней»[36]. Встречались цитаты из Плиния: «Нет ничего определенного, кроме того, что нет ничего определенного». И конечно, из Эпиктета: «Людей смущают не сами вещи, а их представления об этих вещах».

Стоит ли удивляться, что, сев писать, Монтень начал с вопроса, а не с утверждения: Que sais-je? («Что я знаю?») Что Монтень знал о себе? Что он вынес из своего необычного образования? Из книг? От крестьян? От отца? От учителей? Что он знал на самом деле, по-настоящему?

Отстранившись от кровавого безумия эпохи, он решил исследовать человеческую природу в форме свободных размышлений. Одни занимали не больше страницы, другие тянули на небольшую книгу. Они получили название «эссе» — в переводе с французского «проба, попытка»[37].

Монтень писал на самые разные темы: страх, праздность, любовь родителей к детям, жестокость, опыт. Писал он и о своих любимых авторах, и о каннибалах Нового Света. Впрочем, темы этих эссе были всего лишь отправной точкой, поводом исследовать и обдумать все, что казалось ему интересным. В конце концов все сводилось к главному герою его поисков — к нему самому. «Я предпочел бы хорошо понимать самого себя, нежели Цицерона»[38], — говорил он.

«Он следует за своей темой, как молодой пес за экипажем, сотню раз убегая с дороги, чтобы обследовать окрестности, — пишет один биограф. — Его раскованный ум легок, подвижен и при этом серьезен. Он счищает с вещей корку, радостно вдыхая аромат плода… Он мыслитель, испытатель, скептик. Он бродит среди человеческих представлений, мнений и обычаев и, взяв какую-нибудь мысль, слой за слоем снимает с нее — словно чистит артишок — покровы привычек, предрассудков, времени и места. Он берет мнение одной школы, хвалит его и восхищается, а затем — противоположное мнение другой школы, и тоже хвалит и восхищается. На своих весах он взвешивает идею против идеи, человека против человека, обычай против обычая».

Рождение в мире, объятом хаосом, подарило Монтеню особый шанс. Слишком долго единственным авторитетом во всем оставалась церковь. Слишком много знаний — недоступных и бесполезных — томилось в стенах монастырей. Веками человеку внушали его ничтожность. Но затем истины, долгое время считавшиеся неопровержимыми, благодаря Колумбу и Копернику оказались до смешного ошибочными. Фундаментальные вопросы, которые веками не задавались и уж точно оставались без ответа, теперь всплывали на поверхность. Тому подтверждение — сам факт, что никто до этого по-настоящему не писал эссе!

Однажды, развлекая свою кошку игрушкой, он замер и спросил себя: кто с кем на самом деле играет? Его эссе изобилуют историями о животных; так он напоминал, что вокруг нас — огромный, прекрасный мир, который мы едва знаем, а порой даже не можем представить. О чем думала кошка, когда он играл с ней? Кем он был для этой кошки? Не меньше его ставили в тупик собственная анатомия, плотские влечения и эмоции. Он просто хотел знать все.

Как же это было свежо! Ново и даже дерзко. Сама мысль, что познание имеет значение, что истина важна, что Монтень как личность — это тема, достойная исследования. Но простота и увлекательность этого процесса вовсе не означали легкости ответов. «И неудивительно, — писал он, — ибо прослеживать извилистые тропы нашего духа, проникать в темные глубины его, подмечать те или иные из бесчисленных его малейших движений — дело весьма нелегкое, гораздо более трудное, чем может показаться с первого взгляда»[39].

Почти десять лет Монтень корпел над этими эссе, объем которых в итоге превысил тысячу страниц. Писал он прежде всего для себя, попутно изобретая совершенно особый вид «самосовершенствования». Будет ли это кому-нибудь интересно? Пока гражданская война раздирала Францию, пока люди дрались за обрывки религиозных доктрин, он вел войну против собственного невежества, исследуя то, что делает людей такими странными и удивительными. Это стало его главным наследием — он потянул нить, которую с тех пор вплетают в свои полотна художники, журналисты, социологи, психологи и мемуаристы.

Первое издание Монтеня вышло в 1580 году, и книга быстро проникла в дома почти всех образованных дворян Франции. Ее прочитал король Генрих III, оценил и полюбил Фрэнсис Бэкон. В 1603 году Монтеня перевели на английский, и один экземпляр купил драматург-самоучка (и такой же поклонник Плутарха) по имени Уильям Шекспир. Позже он ловко позаимствовал для «Бури» один отрывок из Монтеня[40], и, вполне возможно, именно философ вдохновил одну из самых известных строк поэта: «Всего превыше — верен будь себе»[41]. Книги, которые Монтень писал исключительно для себя, оказались нужны всем — они стали тем, что мы сегодня назвали бы бестселлерами, и остаются таковыми по сей день.

Монтень отпраздновал завершение работы и пришедший успех тем, чего не мог позволить себе долгие годы: отправился в путешествие. Формально ему предстояло ехать в Италию по делам, но на деле он использовал поездку прежде всего как возможность увидеть новые места и получить новые впечатления, не переставая при этом учиться, писать и впитывать увиденное.

Вот он бродит по древним руинам. Вот сидит с книгой под деревом. Вот на улицах Рима вслух обращается к Цезарю и Цицерону, твердя сквозь зубы их великие имена и заставляя их звучать в своих ушах[42]. Вот на постоялом дворе, разложив перед собой эссе, то радуется написанному, то, устыдившись, без колебаний вносит правки. Вот его осеняет вдохновение, и он по дороге диктует несколько фраз своему слуге. А вот он засовывает в дорожную сумку только что купленный очередной увесистый том. «Книги сопровождают меня на протяжении всего моего жизненного пути, и я общаюсь с ними всегда и везде»[43].

В конце концов он не смог полностью отстраниться от общественной жизни. Ни одному мудрецу это не под силу. Он консультировал парламент по вопросам фортификации. Генрих Наваррский, будущий король Франции, сделал его дворянином королевских покоев. Он принимал за обедом важных гостей. Ездил с дипломатическими поручениями. Переписывался с лучшими умами своего времени. Его избрали мэром Бордо — к тому времени крупного и важного города, — а затем переизбрали на второй срок. Однажды гонения, которых он так страшился, настигли его: он оказался в Бастилии. Но теперь его спасла слава: он вышел на свободу стараниями Екатерины Медичи. И несмотря ни на что, он продолжал читать, писать и править свои «Опыты». Даже в последние месяцы жизни он консультировал короля Генриха III[44], пытаясь сделать из него короля-философа.

В Риме он просил сделать его почетным гражданином, но на самом деле давно был гражданином мира. Друг самому себе и всем вокруг, он жил вне времени и границ, общаясь с «самыми великими мудрецами, когда-либо существовавшими на свете», как повелось с самого детства.

Он оставил свой след не на политической арене, не на поле битвы, не в научных открытиях и не в ученых трактатах. Вместо этого он продолжил тот образовательный эксперимент, который начался еще в его детстве, воплощая замысел отца и стараясь оправдать все ожидания и труды, вложенные в него учителями. Он исследовал неведомый и неизведанный континент — самого себя.

Он задал больше вопросов, чем дал ответов; прочитал больше, чем написал; увидел больше, чем понял. Он пытался взглянуть на себя и свое время со стороны. «И еще хорошо, если через какое-нибудь столетие будут помнить, хотя бы смутно, о том, что в наше время во Франции бушевали гражданские войны»[45]. Он знал, что его, скорее всего, забудут, но не впал в отчаяние. И не стал ставить крест на человечестве. В этом он и был истинно мудрым человеком.

Какой урок мы извлекли из жизни Монтеня? Прежде всего о том, что образование не заканчивается никогда. Мы знаем: пусть поначалу нас направляют другие, но со временем штурвал переходит в наши руки — мы должны учить себя сами, если хотим что-то постичь. Монтень показал нам: эго — враг мудрости, а самомнение — преграда на пути к знанию. Его пример учит нас всегда сохранять любопытство, всегда задавать вопросы, всегда быть открытыми и готовыми узнать что-то новое. И наконец, мы понимаем: мы учимся ради того, чтобы жить, и все достижения блекнут по сравнению с редчайшим из сокровищ — самопознанием.

Его образование началось со свежего взгляда и опиралось на нетрадиционные методы, и самый необычный из них — учеба никогда не прекращалась. «В юности я учился, чтобы похваляться своей ученостью; затем — короткое время — чтобы набраться благоразумия; теперь — чтобы тешить себя хоть чем-нибудь; и никогда — ради прямой корысти»[46].

Он продолжал учиться до последнего вздоха, и, в сущности, вопросы, которые он задавал, и внутреннее путешествие, которое он так красноречиво описал, и по сей день продолжаются в каждом из нас.

Если только у нас хватит смелости и дисциплины принять вызов, который он нам бросил.

Он прибыл из Финикии. Позади остались долгое путешествие из порта в порт и торговля пурпуром — той самой краской для плащей, которые носили богатейшие греки.

Но сегодня молодой Зенон пришел не ради барыша.

Подойдя по извилистой священной дороге к храму Аполлона, обители Дельфийского оракула, он приступил к сакральным ритуалам, омыв руки в святом источнике, и воскурил благовония. Мерцающие факелы озаряли его путь во внутреннее святилище, где жрица ждала его вопроса.

В чем секрет хорошей жизни?

«Ты обретешь мудрость, — сказала Зенону жрица, — когда начнешь беседовать с мертвыми»[47].

Ему потребовались годы и ужасное несчастье, чтобы понять, что она имела в виду[48]. В тридцать лет, пережив кораблекрушение, Зенон оказался в Афинах без денег. Зайдя в книжную лавку на агоре, он услышал, как читают историю из жизни Сократа. И внезапно смысл слов жрицы открылся ему[49].

Сократ уже много лет покоился в могиле. И все же Зенон слушал его слова, словно тот был жив. Беседы с мертвыми. Вот что такое книги![50]

В той книжной лавке Зенона окружали мертвые: поэты и философы, драматурги и сказители. Со страниц этих книг они делились мудростью, опытом, идеями и озарениями. Когда он брал в руки Платона или Ксенофонта, Еврипида или Гомера, Аристотеля или Сафо, он мог слышать их; собственной рукой он мог ответить им на полях[51].

И сегодня мы называем чтение и изучение этих книг, многие из которых входят в так называемый Западный канон[52], великим диалогом.

Однако большинство людей предпочитают оставаться в стороне или участвуют в этом диалоге лишь от случая к случаю. Среднестатистический человек тратит около двадцати часов в неделю на телевизор и проводит почти пять часов в день, уткнувшись в телефон. Мало кто читает столько же.

Между тем Шарль де Голль, будучи президентом Франции, прочитывал по две-три книги в неделю и славился тем, что знакомился с произведениями всех лауреатов ежегодных литературных премий. Занимая пост канцлера Германии, Ангела Меркель штудировала многостраничные труды по истории XIX века и с головой погружалась в Шекспира. Генерал Джеймс Мэттис на посту министра обороны ежедневно выделял час на «чтение за обедом», а еще раньше успел прочитать стоиков и сотни других книг, находясь в зонах боевых действий. Отправляясь в египетский поход, Наполеон взял с собой 125 книг. Франклин Делано Рузвельт прочитал «Мою борьбу»[53] на немецком языке в 1933 году — вскоре после вступления в должность президента, в самый разгар тяжелейшего экономического кризиса.

У каждого из нас есть время на чтение.

Просто мы мало читаем.

Это едва ли не величайшее безумие на свете. Представьте, что у вас есть сверхспособность — умение говорить с мертвыми, — но вы ею не пользуетесь! Представьте, что можете беседовать с мудрейшими людьми, когда-либо жившими на земле, — как говорил Толстой, — и не делаете этого![54]

Если задуматься, какую непомерную цену пришлось заплатить за мучительные уроки — личные и исторические, — запечатленные в бесчисленных биографиях, мемуарах и художественной прозе, то дешевизна книг кажется почти оскорбительной. Не по карману? В библиотеке их выдают бесплатно!

Неважно, умеем ли мы читать. Если не читаем, то, по словам генерала Мэттиса, добровольно соглашаемся быть функционально неграмотными.

К мудрости ведут множество путей, но почти каждый из них пролегает через книги.

Назовете ли вы хоть одного по-настоящему мудрого человека, который не читает? Знаете ли хоть кого-нибудь, кто много читает и при этом не хотел бы читать еще больше?

Гарри Трумэн вырос в маленьком городке с населением в несколько тысяч человек. В книгах он находил не просто знания, а отдушину — возможность путешествовать в иные миры и перемещаться во времени. По его подсчетам, он перечитал практически все книги в городской библиотеке, занимавшей всего две комнаты, — начав с детского отдела. К пятнадцати годам он трижды прочел Библию короля Якова от корки до корки, а также «все жизнеописания мировых лидеров и исторические труды, какие только смог найти».

А каков ваш читательский возраст? Речь не о том, насколько сложные тексты вы способны одолеть, а о том, сколько лет жизни и опыта вы приобрели благодаря чтению. Трумэн, пожалуй, был «самым старым подростком» во всем штате Миссури. Чтение не просто изменило его — оно позволило ему прожить множество жизней, впитать опыт целых поколений. И это мы еще не говорим о художественной литературе, которая открывает совершенно иные миры с неведомыми существами и рождает смелые фантазии!

Трумэн, как и Монтень, всю жизнь читал Плутарха. Мальчиком он копил деньги на собственный экземпляр и упрашивал отца почитать ему вслух. Это было его знакомство с жизнеописаниями великих мужчин и женщин древности[55]. То, что началось как развлечение, стало подспорьем в карьере. «Занимаясь политикой, — вспоминал он, — я порой пытался понять, что представляет собой тот или иной человек; тогда я обращался к Плутарху и в девяти случаях из десяти находил там какую-нибудь параллель»[56].

К сожалению, слишком многих людей не учат, как читать по-настоящему, как извлекать из книг практическую пользу. Читателям не объясняют, что они вправе бросить никудышную книгу, не согласиться с автором или с головой нырнуть в кроличью нору знаний, чтобы досконально изучить тему.

Поскольку чтение — это беседа, настоящие читатели не пассивны. Они устраивают книгам допрос с пристрастием, они призывают автора к ответу. Задают вопросы. Возражают. И читают не от случая к случаю, а постоянно, жадно поглощая художественную и документальную литературу, философию и историю, мемуары и биографии, поэзию и прозу.

Подобно Монтеню, чей любимый томик Лукреция дошел до наших дней с пометками владельца, один из отцов-основателей США Джон Адамс всю жизнь писал на полях, создавая так называемые маргиналии. Страницы его книг свидетельствуют: он не был пассивным читателем и ничего не принимал на веру. «Глупец! Глупец! — писал он. — Вздор!» Но когда ему что-то нравилось, он выражал согласие, порой награждая автора заслуженным: «Отлично!» В одной лишь книге о Французской революции Джон Адамс оставил около двенадцати тысяч слов комментариев и замечаний.

Чтение помогает срезать путь, но это все равно тяжкий труд.

Труд, который того стоит.

Мудрость, которую Зенон обрел благодаря чтению, опыту и личным утратам двадцать пять веков назад, не только спасла ему жизнь, но и легла в основу стоицизма — традиции, живой по сей день. Именно это дают нам книги: возможность малой ценой получить знания, за которые кто-то другой заплатил болью и страданиями.

Задумайтесь, сколько людей жили до вас; подумайте о грандиозности их судеб, о том, что они говорили, что слышали, что совершили. Представьте, как они сидят за столом и мучительно пытаются облечь свой опыт в слова ради других. Вспомните об историках, философах и мудрецах, посвятивших жизнь попыткам понять, как и почему разворачивались события, как и почему отдельные личности принимали судьбоносные решения. Подумайте обо всех книгах, которые им пришлось прочесть, чтобы создать один-единственный том, вобравший в себя самую суть.

Все они давно мертвы и погребены, но продолжают тянуться к нам, спрессовывая столетия и сокрушая преграды, преодолевая время, пространство и бездну различий во взглядах. Они протягивают вам руку на вашем жизненном пути.

Примете ли вы ее? Прислушаетесь ли к ним?

Перед нами великий поток цивилизации и опыта. Войдем ли мы в него? Изопьем ли из него?

Каждый из нас неповторим — со своими взглядами, вкусами и опытом. А значит, каждая книга отзывается в нас по-разному. Но это также значит, что всякий раз, не взяв в руки книгу, мы упускаем связи и озарения. Стоит проявить беспечность, и река протечет мимо — безвозвратно, чтобы уже никогда не вернуться.

Вы должны читать.

Читайте новое.

Читайте старое.

Перечитывайте то, что уже читали.

Прочтите пару страниц из одной книги, пару из другой. Задержитесь, если отрывок вас зацепил.

Читайте важное.

Читайте прекрасное.

Читайте мрачное.

Читайте то, с чем не согласны.

Размышляйте.

Читайте больше.

Повторяйте.

Беседуйте с мертвыми до самой смерти.

Они были просто любознательными мальчишками — с этого все началось.

Отец привез домой из поездки маленькую игрушку. Рейка, несколько резинок и два пропеллера — но эта штука летала.

Как?

Орвилл и Уилбур смотрели завороженно; они часами играли с этой летающей машинкой, и это разожгло их любопытство так, что утолить его братья пытались всю оставшуюся жизнь.

«Неверно утверждать, что у нас не было никаких особых преимуществ, — скажет Орвилл уже после того, как они с братом изменят мир и поднимут человека в воздух. — Нашим главным козырем было то, что мы выросли в семье, где всегда и всячески поощрялась тяга к знаниям».

Дом Райтов был полон книг. Фукидид. «История упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Мильтон. «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Дарвин. Диккенс. Марк Твен. Полки ломились от классики и передовых для того времени научных трудов. В этой семье каждый должен был читать.

Успехи в школе? Важны, но родители всегда с пониманием относились к ситуациям, когда мальчики отрывались от учебы ради своих проектов. Главное — следовать любопытству до самого конца, даже если это доставляло неудобства или беспорядок. «Мама никогда не выбрасывала ничего из того, что мастерили мальчики, — рассказывала их сестра Кэтрин Райт. — Любую мелочь, попадавшую ей под ноги, она подбирала и клала на кухонную полку».

Как братьям Райт, у которых было меньше тысячи долларов и не имелось дипломов колледжа, удалось решить проблему пилотируемого полета раньше, чем это сделали правительства мировых держав? Как их самолет обошел американский государственный проект стоимостью около семидесяти тысяч долларов (миллионы в пересчете на нынешние деньги)?[57]

Ими двигали не деньги, хотя в конечном счете изобретения и принесли им немалое состояние. «Если бы отец не поощрял детей развивать ум, не думая о выгоде, — объяснял Орвилл, — то наше раннее любопытство к полетам было бы задушено в зародыше, не успев принести плодов».

Поначалу большинство начинаний, особенно рискованных или экспериментальных, чудовищно убыточны. Расклад не в вашу пользу. Впереди маячат изнурительный труд и тупики. Искренняя увлеченность, жажда познания — вот единственная сила, способная привести к настоящему открытию.

В первые дни экспериментов в Китти-Хоке, а затем и в Огайо не было и речи о прибыли. Ровно наоборот: после короткого сезона полетов братья возвращались домой и вкалывали в своей велосипедной мастерской, чтобы скопить средства на очередную серию опытов. «Мы не думали, как заработать на самолете, — говорил Орвилл, — нас всегда заботило, где взять деньги, чтобы вложить в него. Мы занимались этим из спортивного интереса. Тратили деньги, потому что нам было интересно, — так люди тратятся на гольф просто из увлечения, не помышляя о заработке».

Один мудрый полководец говорил, что секрет жизненного успеха заключается в желании узнать, что находится по ту сторону холма[58]. Не только отцовская игрушка разожгла интерес братьев, и не только секрет полета они жаждали разгадать — на деле глаза у мальчишек загорались при виде почти любого механизма, любого хитроумного приспособления или явления. Это давало толчок. Запускало процесс, который не всегда, но часто приводил к озарению, новому проекту или пониманию сути.

Быть увлеченным чем-то — это магия. Любопытство — мощнейший двигатель.

Почему это работает именно так?

Можно ли?..

Интересно, а если…

Расскажи еще!

А что, если мы попробуем?..

Именно такие вопросы помогли братьям в детстве построить печатный станок, а позже — открыть мастерскую по ремонту и производству велосипедов. «Мысли о заработке приходили потом», — говорили они. Люди трудятся усерднее ради того, что им интересно, чем ради того, что сулит выгоду.

Если говорить о самолетах, то другие, возможно, были умнее и образованнее — а многие и вовсе твердо знали, что летать невозможно, — но именно Райты запросили у Смитсоновского института все книги, когда-либо написанные о полетах. Именно Райты замирали как зачарованные, наблюдая за птицами и пытаясь разгадать их секрет. «Любопытство, подобно гравитации, обеспечивает ускорение, — заметил биограф братьев Дэвид Маккалоу. — Чем больше знаешь, тем больше хочешь знать».

А как насчет вас? Насколько вы любознательны? Много ли вы мастерите? В чем пытаетесь разобраться?

Сенека говорил, что читать следует так, как действует лазутчик во вражеском стане, — изучая идеи, с которыми мы не согласны, или философские школы, о которых нам ничего не известно[59]. Драматург Бен Джонсон так полюбил эту мысль, что надписывал на каждой своей книге — оставляя своего рода маргиналии — латинские слова Сенеки: tanquam explorator. «Подобно разведчику»[60].

А вы из их числа?

Однажды школьнице Анне Франк дали задание подготовить доклад о Римской империи, о которой она ничего не знала. Когда она попросила отца о помощи, тот ответил: «Ну что ж, давай посмотрим, что нам удастся найти», — и они отправились в библиотеку. Какой чудесный подарок для ребенка — сама мысль, что во всем можно разобраться, что ответы существуют, нужно лишь пойти и поискать их.

Именно любопытство привело Теодора Рузвельта в трущобы Нижнего Ист-Сайда. Другие законодатели довольствовались сухими отчетами или позицией, навязанной покровителями. Он же хотел знать больше. Именно любопытство подтолкнуло в 1883 году Беатрис Вебб поселиться в семье простых рабочих, что в итоге открыло ей путь к общественной деятельности и экономике[61]. Нужно хотеть узнать, как живет другая половина[62]; нужно интересоваться тем, каково это — быть кем-то иным или жить в ином месте.

Дети любопытны. Это естественно. Но недостаточно проявить любопытство единожды. Нужно поддерживать этот огонь. Нужно оставаться любопытным.

Любопытство не лечат. Его невозможно насытить. Оно ведет нас на ту сторону холма… а затем к следующему холму — и так до тех пор, пока перед нами есть горизонт. Оно ведет нас к следующему вопросу, к следующему проекту и в результате — неизменно — к новым крупицам знания.

Вот почему это такая мощь, такой двигатель саморазвития.

Если вы любопытны, вы не можете не учиться.

Но верно и обратное.

Что насчет отсутствия любопытства?

Мы точно знаем, что оно не ведет ни к чему.

Оно приведет вас только туда, где вы уже были.

Как и все матери, она хотела быть уверена, что ее сын учится. Хотела, чтобы он хорошо себя вел и соблюдал правила. Хотела, чтобы он преуспевал в школе и смог выбиться в люди, чтобы следующее поколение семьи иммигрантов твердо встало на ноги.

И все же, когда Исидор Раби возвращался домой из ремесленной школы, мать не спрашивала об оценках. Она не спрашивала, сколько баллов он получил за контрольную и не натворил ли чего. Она даже не спрашивала — как любили спрашивать все остальные еврейские мамы Бруклина на рубеже XX века, — узнал ли ее сын что-нибудь новое.

«Иззи, — говорила она, — ты задал сегодня хороший вопрос?»

Казалось бы, мелочь, но в ней заключено все. Ведь вопросы — двигатель открытий; они само воплощение любопытства. Вопросы обо всем — от идей до людей — были ключом к мудрости Сократа.

«Такова суть науки, — объяснял Джейкоб Броновски, другой ученый из семьи еврейских иммигрантов той же эпохи. — Задай дерзкий вопрос, и ты уже на пути к дельному ответу».

Впрочем, вопросы вовсе не обязательно должны быть глубокими или острыми. Они могут быть простыми: «Что вы имеете в виду?» Пытливыми: «Как это работает?» Могут требовать ясности: «Простите, я не понял, не могли бы вы объяснить иначе?»

Для юного Исидора привычка задавать вопросы обернулась блестящей успеваемостью. Он совершал набеги на местную библиотеку, разыскивая научные книги. Первую научную статью он опубликовал еще в начальной школе[63]. Успехи в учебе открыли перед ним путь в Корнеллский университет, Колумбийский университет, а затем — в лучшие институты Европы. Он был консультантом Манхэттенского проекта и советником Эйзенхауэра. Его группа в Массачусетском технологическом институте участвовала в разработке радара. Он работал с величайшими научными умами, в том числе с Нильсом Бором и Робертом Оппенгеймером. Жажда задавать вопросы, исследовать, докапываться до сути сделала его одним из выдающихся физиков своего времени. В 1940 году Альберт Эйнштейн номинировал его на Нобелевскую премию; в 1944-м Раби ее получил. Его труды легли в основу изобретения МРТ.

Вопросы — ключ не только к знанию, но и к успеху, открытиям и мастерству. Именно благодаря им мы учимся и растем.

С раннего детства нас переполняют вопросы. Мы хотим знать, как называются вещи. Хотим знать, как они работают. И больше всего мы хотим знать, почему, почему и почему. Но, взрослея, слишком многие утрачивают этот порыв. «Я думаю, что физики — это Питеры Пэны человечества, — сказал как-то Исидор. — Они никогда не взрослеют и сохраняют любопытство».

Увы, слишком многих детей лишают любопытства; его вытравливают взрослые, которые, раздраженные собственными неурядицами, отмахиваются от вопросов фразой: «Потому что я так сказал». И в конце концов дети перестают спрашивать.

Мы должны бороться за ту часть себя, которая отваживается задавать вопросы.

Современником Джейкоба Броновски и Исидора Раби был еще один великий ученый — Ричард Фейнман. С самого детства отец не просто поощрял его вопросы: он открыл ему искусство задавать их. Он никогда не требовал от сына оставить тему и не говорил: «Я не знаю», если только это не было приглашением к совместному исследованию.

Он любил подолгу гулять с сыном в лесу. «Видишь ту птицу? — спрашивал отец. — Какая это птица?» Это не было викториной, ведь зачастую отец маленького Ричарда просто выдумывал названия. Он говорил, что можно знать названия всех птиц на всех языках мира, но это ровным счетом ничего не даст. На самом деле он хотел вместе с сыном понять, почему птица копается в своих перьях. Чтобы почистить их после полета? Понаблюдав, они заметили, что птицы делают это не только после приземления. В конце концов отец объяснял: «Потому что ее беспокоят вши». Вот![64]

Ричард научился подмечать мелочи и следовать за своими наблюдениями, поняв, что интересные открытия — результат именно этого процесса. Один вопрос тянул за собой другой, и это было прекрасно. Отец хотел, чтобы сын замечал и нечто большее — то, что легко упустить, если слишком сосредоточиться на том, что прямо перед носом. Он говорил: «Что приводит в движение такую-то вещь? Солнечный свет». А потом начиналась увлекательная беседа. Ричард отвечал:

— Нет, игрушка работает, потому что в ней заведена пружина.

— А как закрутилась пружина?

— Я ее закрутил.

— А откуда у тебя силы для этого?

— От еды.

— Но еда появилась только благодаря солнечному свету.

Впоследствии Ричард Фейнман получит Нобелевскую премию, но тогда, в детстве, именно отец открыл для него мир вопросов.

Он даже побуждал сына подвергать сомнению титулы и награды. Указав на фотографию папы римского в газете, отец спросил Ричарда: «Вот стоит один человек, а все остальные ему кланяются. В чем же разница?» И отец — торговец униформой — заметил: «Вся разница заключается в шапке, которая на нем надета»[65].

Со временем эта привычка укоренилась. Однажды мальчик играл с игрушечным вагончиком, в котором лежал шарик.

— Слушай, пап, я кое-что заметил. Когда я тяну вагончик, шарик катится к его задней стенке. Когда же я вдруг резко останавливаюсь, то шарик катится к передней стенке вагона. Почему это происходит?

— Этого не знает никто, — сказал отец. — Основной принцип состоит в том, что движущееся тело стремится продолжать свое движение, а покоящееся тело стремится оставаться в покое, если только его сильно не толкнуть. Эта тенденция называется инерцией, но никто не знает, почему она имеет место[66].

Фейнману особенно запомнилось, что отец не просто ответил, не просто дал явлению название, а помог сыну понять суть. Более того, он приоткрыл таинственную сторону предмета — загадку, разгадку которой Ричард будет искать всю жизнь.

Спрашивая, мы получаем ответы, а ответы порождают новые вопросы. От незнания мы приходим к знанию, а в конечном счете — к истине. Вот почему так важно усвоить: глупых вопросов не бывает. Ведь человек становится умным, только задавая вопросы. И чем они дерзновенней и настойчивей, тем лучше.

Мы должны задавать вопросы в молодости, но и в старости, после обретения власти и знаний, важно сохранять смирение, чтобы продолжать спрашивать. Марк Аврелий отмечал, что Антонин Пий, его предшественник на императорском троне и наставник в течение двадцати лет, проводил «во время совещаний расследование тщательное и притом до конца, без спешки закончить дело»[67].

Человек, у которого, казалось бы, должны быть все ответы, которому положено принимать все важные решения, сам задавал множество вопросов — как подобает каждому из нас.

Мы спрашиваем. Нас спрашивают. Бесконечный цикл познания и открытий.

Годы спустя, когда Фейнман приехал домой на каникулы из Массачусетского технологического института, вопрос нашелся и у отца.

— Теперь, когда ты во всем этом разбираешься, — сказал он, — я хочу задать тебе один вопрос, который всегда меня занимал и который я никак не мог понять. Я понимаю, что при переходе атома из одного состояния в другое он испускает частицу света, называемую фотоном. Находится ли этот фотон в атоме заранее?

— Нет, — ответил Фейнман, — заранее этого фотона там нет.

— Что ж, — сказал отец, явно не удовлетворенный ответом, — тогда откуда же он берется? Как он выходит?

Тут-то и оказалось, что университетского образования гения недостаточно. Фейнману пришлось уйти и подумать, как лучше объяснить физику своему все еще любознательному отцу[68].

Когда в 1864 году Сэмюэль Скаддер пришел на собеседование к гарвардскому профессору Луи Агассису, он, вероятно, ожидал, что великий биолог проверит его знания или предложит сложную задачу.

Поначалу Агассис убедился, что Скаддер знает греческий и латынь в достаточном объеме, чтобы работать с классификацией. Он задал несколько вопросов о новейших исследованиях, поинтересовался, много ли кандидат читает, и с удовольствием узнал, что Скаддер занимался фехтованием.

Но затем собеседование приняло неожиданный оборот. Агассис достал из банки со спиртом мертвую рыбу и положил ее на жестяной лоток перед Скаддером.

— Смотрите на рыбу, — сказал он и вышел из комнаты.

Долго ли можно смотреть на рыбу? Шли часы, Скаддер боролся со скукой. Он брал ее в руки, переворачивал, залезал пальцами ей в глотку. Агассис все не появлялся. Скаддер начал пересчитывать чешуйки. Потом зарисовал рыбу.

Вернувшись, Агассис не был впечатлен.

— Вы смотрели недостаточно внимательно, — заявил он. — Вы не заметили даже одну из самых явных особенностей, которая столь же на виду, как и сама рыба. Смотрите еще, смотрите еще!

И он ушел.

На следующий день после обеда сцена повторилась.

— Ну что, теперь видите? — спросил Агассис.

— Нет, — ответил Скаддер. — Уверен, что нет, но теперь понимаю, как мало замечал прежде.

Прошел еще один день, и Скаддер подумал: возможно, он что-то нашел.

— Может быть, вы имеете в виду, — спросил он Агассиса, — что у рыбы симметричные стороны с парными органами?

— Это верно, это верно! — ответил биолог. — Но это не все; продолжайте.

Скаддер провел с этой рыбой три дня, рассматривать что-либо другое ему запретили. Профессор сказал лишь: «Смотрите, смотрите, смотрите».

Так что же в итоге открыл Скаддер?

Ровным счетом ничего. Как объяснял сам Скаддер, это был более глубокий урок — возможно, самый важный в его научной карьере: сила сосредоточенности. Важность того, чтобы смотреть — пристально, самозабвенно и неотрывно — на нечто столь простое и обыденное, как рыба, чтобы по-настоящему увидеть ее. «Это был урок, влияние которого сказалось на всех последующих исследованиях; наследие, оставленное мне профессором, — как он оставлял его многим другим, — бесценное наследие, которое нельзя купить и с которым невозможно расстаться».

Сосредоточенность — навык, на котором зиждется мудрость. И речь не о паре минут, а о днях, месяцах и даже годах. Чтобы столь долго смотреть на рыбу, не отвлекаясь, требуются особое терпение и решимость — необходимые качества, если вы хотите посвятить жизнь биологии.

Концентрация и готовность отдавать время — обязательные условия любой работы. «Чтобы заниматься физикой по-настоящему, — объяснял Фейнман, — нужны цельные отрезки времени… нужна предельная концентрация».

И это касается не только физики. Говорили, что великий Джим Браун порой выглядел на футбольном поле отчужденно, будто витал в облаках[69]. Позднее он объяснял писателю Алексу Хейли, что все было как раз наоборот: «Я был предельно сосредоточен».

Сосредоточенность — тяжкий труд. Она требует не меньше усилий, чем спортивный подвиг, и поддерживать ее в нашем алгоритмическом мире особенно сложно. Но она же может быть источником радости, утешения и красоты. Сосредоточенность — это ритуал. Макиавелли, живший в столь же жестокие и смутные времена, что и Монтень, писал о своем ежедневном ритуале. В один из самых мрачных периодов жизни, лишившись должности при флорентийском дворе, он оказался в ссылке в деревне, далеко от средоточия власти и роскоши городской жизни. Вернувшись домой с поля или из местной харчевни, Макиавелли снимал будничную грязную одежду и переодевался, прежде чем войти в кабинет. «У дверей я сбрасываю будничную одежду, запыленную и грязную, и облачаюсь в платье, достойное царей и вельмож; так, должным образом подготовившись, я вступаю в старинный круг мужей древности и, дружелюбно ими встреченный, вкушаю ту пищу, для которой единственно я рожден; здесь я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о причинах их поступков, они же с присущим им человеколюбием отвечают. На четыре часа я забываю о скуке, не думаю о своих горестях, меня не удручает бедность и не страшит смерть: я целиком переношусь к ним»[70].

Четыре часа непрерывной сосредоточенности?

Да.

Четыре часа свободы. Четыре часа путешествия во времени. Четыре часа бесед с мертвыми.

Представьте, чего бы вы могли достичь, сумей вы проявить такой уровень самоотдачи и концентрации!

«Если хочешь подстрелить птицу на лету, нужно сосредоточить на этом всю свою волю», — говорил про охоту Оливер Уэнделл Холмс — младший, судья Верховного суда. Нельзя думать о себе. Нельзя думать о десятке других вещей. Нельзя быть внимательным наполовину. Нужно выслеживать, целиться и стрелять одним быстрым, плавным движением при идеальной координации ума и тела. «Каждое достижение, — говорил Холмс, — это птица на лету».

Открыть что-то новое. Найти неожиданную взаимосвязь. Расставить слова в единственно правильном порядке. Взять верную ноту. Увидеть картину целиком. Решить мучительную задачу. По-настоящему увидеть то, что прямо перед глазами. Все это — птицы на лету.

Без сосредоточенности вы их упустите.

Но это не врожденный навык. Это нужно тренировать.

Знаменитая художница Марина Абрамович — по сути, атлет. Колоссальные усилия, которые требуются для ее самых известных перформансов — это испытания и силы, и духа. Сидеть напротив совершенно незнакомых людей часами напролет, ни на что не отвлекаясь, — задача, требующая предельной сосредоточенности[71]. В одном из перформансов она двенадцать дней прожила на виду у публики на платформе, приподнятой на пару метров над полом. Все это время фоном методично стучал метроном. Представьте, как мучительно медленно тянется время, когда нельзя есть, говорить или даже писать. Спуск — только по лестнице со ступенями из мясницких ножей. Ей приходилось сохранять концентрацию, преодолевая скуку и боль, будучи наедине с собственными мыслями. И ведь мало просто выдержать и пережить такой опыт — подумайте, какая творческая сила необходима, чтобы вообще такое замыслить![72]

Повторим: она не родилась такой. Это навык, который она вырабатывала в себе и в своих учениках. Техника Абрамович отличается от метода Агассиса. Вместо того чтобы заставлять студентов смотреть прямо на объект, она может отправить начинающего художника ходить спиной вперед, держа перед собой зеркало, — чтобы научить его воспринимать реальность как отражение. Может отвести учеников в лес, завязать им глаза и велеть найти дорогу домой. «Художник должен научиться видеть всем своим телом, подобно слепому», — говорит она. Абрамович может заставить их делать что-то очень медленно, чтобы они прочувствовали каждое мучительное мгновение, будь то глоток воды, душ или даже поход в туалет. Если открывать дверь в течение трех часов, по ее словам, «дверь перестает быть дверью».

Такова природа сосредоточенности. Порой она помогает увидеть то, что есть. А порой — то, чего нет.

Жизненный хаос, расхлябанный ум, неустойчивое внимание — вот враги мудрости. Они мешают нам реализовать весь свой потенциал. Блистательный Леонардо да Винчи при желании мог сосредоточиться, но все же оставил множество отличных работ незаконченными, потому что перескакивал на что-то другое. Страшно подумать, сколько открытий за прошедшие столетия прервано звонком кредитора, сколько связей упущено из-за бумаги, погребенной в завалах на столе, сколько деталей осталось незамеченными, а идей — невысказанными.

Без сосредоточенности и присутствия мы пропали.

Поэтому смотрите.

Смотрите, смотрите, смотрите.

Смотрите снова.

Сосредоточьтесь!

Зенон беседовал с мертвыми. Он учился у Кратета.

А затем основал собственную школу на афинской агоре, в небольшом портике, где общался с учениками.

Там, в Расписной стое[73], он обучал двух очень разных учеников[74].

Аристон был учеником блестящим и дерзким, дарованием, какое рождается раз в поколение. Он являлся истинным приверженцем стоицизма, но больше всего на свете любил спорить. Он спорил с соучениками. Спорил с учителем. Он часто бывал прав и часто побеждал, но больше самой победы Аристон любил процесс разговора. Он славился длинными речами и бесконечными отступлениями от темы. Вопреки изречению Зенона, что каждому из нас не зря даны два уха и лишь один рот, Аристон говорил гораздо больше, чем слушал.

Был у Зенона и другой ученик, казавшийся куда менее перспективным, — Клеанф. Он пришел к философии в зрелом возрасте и не был юным гением — из-за бедности он таскал воду для поливки садов богатых афинян. В стое он был почти незаметен и уж точно не перебивал других назойливыми возражениями. Клеанф просто сидел и слушал… двадцать лет.

Он вбирал все это: тысячи лекций, тысячи долгих прогулок, тысячи бесед. Мы иногда называем такого внимательного слушателя губкой, но у Зенона была более точная аналогия. Он сказал, что Клеанф подобен дощечке с твердым воском: писать на ней трудно, но написанное держится долго.

Некоторые соученики Клеанфа, напротив, допускали ту же ошибку, что и нынешние невежественные студенты по отношению к тем, кто старше: они смотрели на него свысока, считая стариком, которому тут не место. Его прозвали ослом — за то, что медленно усваивал науку. Конечно, любой, кто имел дело с ослами, знает, что они невероятно чутко воспринимают происходящее, а вдобавок упорны и независимы. Клеанф обычно парировал: «Хорошо, что я осел: значит, я достаточно силен, чтобы тащить эту ношу»[75].

Спустя два десятилетия учебы именно Клеанфу, а не Аристону Зенон вверил будущее стоицизма[76].

Какой смысл ходить в школу или искать наставника, если вы не собираетесь слушать? Говоря, мы не слышим. Открывая рот, мы закрываем уши.

В сущности, мы захлопываем перед собой двери. Мы могли бы чему-то научиться. Могли бы узнать чужую точку зрения. Познакомиться с чужим опытом. Получить совет.

Помалкивая, мы не навлекаем на себя неприятностей. Слушая, мы уступаем эту рискованную привилегию кому-то другому.

Мы болтаем от неуверенности в себе. Оказавшись рядом с умным человеком, которым восхищаемся, мы вдруг начинаем рассказывать ему о себе. Порой даже не замечаем, с какой ловкостью он — более дисциплинированный и любознательный — задает нам вопросы, хотя мы куда менее интересны и успешны. И только по дороге домой нас осеняет: мы заняли собой весь разговор. Мы не узнали ничего нового. Мы упустили шанс.

Чему бы мы могли научиться, если бы слушали внимательнее и интересовались собеседником больше, чем звуком собственного голоса?

Вспомните спартанца, которого спросили, не глуп ли он, раз не проронил за обедом ни слова. «Только дурак не умеет попридержать свой язык», — ответил он[77]. «Будь лишь слушателем, — советовал Джефферсон своему внуку. — Держи все при себе и старайся выработать привычку к молчанию, особенно в политике». Именно так поступил Ганди, когда вернулся в Индию из Южной Африки уже известным политическим активистом. По просьбе одного из ближайших советников Ганди почти год не произносил речей и не начинал новых кампаний. Вместо этого он путешествовал по стране, где давно не жил, «держа уши открытыми, а рот на замке». Это была своего рода ознакомительная поездка с целью услышать людей и разобраться в положении дел. Жаль, что на практике подобное встречается слишком редко.

Как можно вести за собой людей, если вы их не выслушали? Зачем пытаться решить проблему, не спросив, что уже пробовали другие? Какую информацию вы заглушаете своей болтовней?

Клеанф любил цитату из Еврипида: «Тише, тише, легче ступай»[78].

Это подход истинного слушателя. Это путь к познанию.

Речь не о пустом поддакивании. Быть слушателем — не значит быть пассивным. «Приучи себя не быть невнимательным к тому, что говорит другой», — писал Марк Аврелий в «Размышлениях»[79]. В этой книге, особенно в первой главе, мы видим, как много Марк почерпнул у своих учителей и наставников за долгие годы. Он впитывал сказанное и обдумывал. Записывал. Годы спустя все еще прокручивал эти мысли в голове, пытаясь применить их на практике и переосмыслить по-своему.

В этом мире много тех, кто умеет красиво говорить.

И катастрофически не хватает тех, кто умеет слушать.

Американская писательница Майя Энджелоу, по ее собственным словам, в детстве превращалась в «гигантское ухо, которое просто впитывало все звуки». Ее детство было страшным и мрачным, но утешением служило время, проведенное в своей комнате: она вдыхала поэзию, слушала голоса в доме, на улице, по радио. «Я вслушивалась в акценты, — вспоминала она, — и до сих пор люблю то, как звучат люди. Для меня не существует некрасивых человеческих голосов. Я люблю их, и потому языки даются мне легко — я и правда люблю то, как люди говорят. Меня до сих пор волнует любой поющий или говорящий человек».

Нас окружают люди, которые разбираются во многих вещах лучше нас и знают больше. Нас окружают опыт и дорого доставшиеся уроки. Все пронизано обратной связью. На каждое наше действие есть противодействие.

Но, как правило, это едва уловимо.

Мир говорит с нами постоянно, но зачастую лишь шепотом. Большинство учителей не повторяют дважды, не умоляют нас сесть, замолчать и слушать.

Мы должны сами взять это на себя.

Мы должны быть открытыми.

Не будьте болтуном.

Станьте гигантским ухом.

Говорите меньше. Слушайте.

Все началось с того, что мать Джоан Дидион дала ей маленький блокнот, надеясь чем-то занять не по годам развитую пятилетнюю девочку. Восемьдесят два года спустя она по-прежнему заполняла блокноты.

Они помогали ей в журналистской и писательской работе. Она обращалась к ним, когда ее захлестывало горе. Записывала свои мысли после сеансов психотерапии. Брала блокноты с собой в путешествия. За годы она исписала их без счета. Когда Дидион умерла от болезни Паркинсона, наследникам пришлось решать, что делать с десятками оставшихся чистых блокнотов: писательница явно планировала продолжать, веря, что в мире еще столько всего, что нужно заметить, зафиксировать и описать.

Блокноты и карточки позволили ей накопить достаточно наблюдений и озарений для создания пяти романов, тринадцати документальных книг, киносценариев (например, к фильму «Звезда родилась»[80]) и бесчисленных статей. Как и для любого творческого человека, записи служили ей сырьем, или, используя более современный термин, «вторым мозгом», и писательница могла опереться на них в работе и жизни.

В одном из своих эссе она сравнила эти записные книжки со сбережениями на черный день, которые пополняла с тех самых пор, как в 1939 году мама подарила ей первый блокнот. «Однажды утром, когда мир покажется лишенным чудес, — объясняла она, — в день, когда я буду лишь механически делать то, что должна, то есть писать, в то утро духовного банкротства я просто открою свой блокнот, и там будет все: забытый счет с набежавшими процентами, оплаченный билет обратно, в большой мир».

Веками любители книг и идей вели так называемые тетради выписок, где собирали наблюдения, цитаты, идеи, дневниковые записи и истории, которые хотели сохранить. Еще греки и римляне обучали искусству ars excerpendi — искусству делать выписки. Плиний Старший в I веке советовал: «Никогда не читай, не делая выписок».

Учат этому в школе или нет — традиция жива. Анна Франк заполняла свой дневник отрывками из прочитанных биографий и исторических книг, отмечая запавшие в душу фразы и истории[81]. Будущий генерал Джеймс Мэттис в юности путешествовал автостопом, чтобы послушать лекцию философа Эрика Хоффера. После выступления Хоффер — возможно, единственный философ, работавший портовым грузчиком, — дал Мэттису совет, изменивший его жизнь: «Обязательно записывай все интересное, что находишь». Так появились папки-регистраторы, которые Мэттис называл «книгой мудрости»; к ним он обращался, разрабатывая планы сражений, взвешивая трудные решения, сочиняя речи или составляя приказы.

Примерно в том же возрасте аналогичную привычку завел и Монтень, и его ранние эссе, насыщенные цитатами, читаются так, словно их страницы вырваны прямо из тетради выписок. Эмерсон называл свои дневники «копилкой», и это правда: многие из его лучших текстов — от вольных размышлений над понравившимися цитатами до заметок о том, что вызывало его любопытство, — впервые появились именно там. Но по мере того как с годами привычка укоренялась, он столкнулся с проблемой, знакомой любому заядлому собирателю выписок: как найти нужное? Дневники Эмерсона разрослись до сотен тетрадей, занимавших целые полки, поэтому в конце 1830-х годов он завел отдельную тетрадь, служившую своего рода указателем для всех остальных. Десятилетие спустя это был уже четырехсотстраничный список тем и сюжетов с указанием точного места в дневниках, где можно найти лучший материал.

Тетради Джона Адамса воплощали его стремление «исследовать, как мыслят люди». На этих страницах он находил секреты и откровения о природе величия, которые затем применил при создании государства, основанного на идеях мира и процветания для миллионов людей.

Мало просто читать. Нужно завести привычку выделять информацию и записывать ее, чтобы воспользоваться позже. Путешествия, как и книги, дают богатый материал на будущее, но сколько из пережитого в поездках мгновенно стирается из памяти? То же относится к разговорам, наставничеству и жизненному опыту. Если вы не записали — считайте, что этого и не было.

«Собрание историй и максим — величайшее сокровище для светского человека», — объяснял Гете, потому что к нему можно обратиться в беседе или в момент личного кризиса. Маленькое озарение, посетившее нас на прогулке. Совет, который дала бабушка перед смертью. Ошибка, которую мы совершили и не хотим больше повторять. Мимолетный миг безмятежного счастья и покоя. Красивый отрывок из романа, прочитанного в отпуске.

Записывайте. Записывайте. Ничего не доверяйте памяти. Фиксируйте момент, пока он не ускользнул.

Удобный формат выбирайте сами. Мэттис использовал папки-регистраторы. У Эмерсона были дневники и указатель к ним. Кто-то пользуется приложениями или компьютерными программами. Флорентийцы еще в XIV веке начали вести дзибальдоне — рукописные тетради, которые, пожалуй, можно считать прообразом современного блокнота; их передавали из поколения в поколение, чтобы потомки продолжали записи.

В немецкой системе XVI века под названием цеттелькастен[82] используются карточки для заметок, обычно хранящиеся в небольших ящичках. Биолог Карл Линней применял свой вариант этой системы. Так же поступал и Рональд Рейган: на протяжении всей политической карьеры он собирал истории и цитаты на карточках, которые держал в маленьких папках-альбомах и использовал для речей. Дидион однажды посоветовала молодому писателю, работавшему над большим текстом, выписать все фрагменты на карточки, «а затем разложить на полу и посмотреть, как их можно соединить, оставляя между ними пробелы. Словно собираешь лоскутное одеяло». Когда умерла комедийная актриса Джоан Риверз, в ее архиве обнаружилось более миллиона машинописных карточек размером три на пять дюймов[83]. А Эрик Хоффер, подсказавший Мэттису записывать прочитанное, заполнил идеями более сотни блокнотов, не считая нескольких металлических картотечных шкафов, набитых карточками с цитатами, которые, по его мнению, могли когда-нибудь пригодиться.

Изучите все системы, но создайте свою — ту, которой вы действительно будете пользоваться.

В этом и суть. Беремся ли мы за творческий проект или пытаемся решить сложную задачу — нам не следует начинать с нуля. Наверняка когда-то мы уже видели, читали или слышали то, что пригодится в нынешней ситуации. Но вспомним ли мы об этом? Сумеем ли отыскать?

Экземпляр Лукреция, который Монтень перечитывал много раз, отражает его эволюцию как мыслителя и как личности. Если бы Анна Франк не погибла, она стала бы замечательной писательницей. Страницы, дарившие ей утешение в те дни, годы спустя оказались бы богатым источником воспоминаний.

Конечно, мы сохраняем блокноты, но в конечном счете это они сохраняют нас.

Каждое событие, каждый разговор, каждый миг, который мы считаем достаточно важным, чтобы записать, — это слепок нашей личности в мгновение, которое никогда больше не повторится. Делая записи, мы сохраняем себя нынешних для себя будущих… а возможно, и для грядущих поколений.

Клод Моне хотел стать художником. Карикатуры принесли ему известность в Гавре и приличные деньги. Талантливый пейзажист Эжен Буден сказал юноше, что тот, безусловно, одарен. «Надеюсь, вы не остановитесь на этом, — заметил он. — Учитесь, учитесь видеть и писать, рисовать, создавайте пейзажи».

Но Моне всегда был бунтарем и, обладая природным талантом, не горел желанием учиться — особенно так, как учились многие великие живописцы прошлого: под началом строгого наставника. Родители, надо отдать им должное, предложили отправить сына в парижскую Школу изящных искусств — самое престижное художественное заведение в мире, но одна мысль об этом внушала Моне тоску и ужас. С самого детства он больше всего любил бывать на свежем воздухе: бегать по нормандским скалам и плескаться в воде. Школа и мастерская казались ему тюрьмой.

Судьба Моне была решена, когда в двадцать лет его призвали на семилетнюю службу во французскую армию. Состоятельные родители, обеспокоенные тем, что сын прожигает жизнь, увидели шанс вмешаться. «Оставь эти глупые богемные фантазии, — сказали они, — и мы заплатим за твое освобождение от службы. Возьмись за ум. Поступай в настоящую школу».

А иначе — лишат наследства.

Но для Моне именно армия стала тем классом, куда он стремился. «Один друг, служивший в африканских шассёрах[84] и обожавший военную жизнь, заразил меня своим восторгом и вдохновил любовью к приключениям, — вспоминал он. — Ничто не казалось мне более притягательным, чем бесконечные переходы под палящим солнцем, набеги, треск выстрелов, звон сабель, ночи в пустыне под брезентовым пологом…»

Он отмахнулся от угрозы родителей и попросился в африканский полк, выбрав именно ту опасную службу, которой все остальные старались избежать.

«В Алжире, — рассказывал Моне, — я провел два поистине чудесных года. Я непрестанно видел что-то новое; в часы досуга пытался запечатлеть увиденное. Вы не представляете, насколько я расширил свои знания и как много приобрел мой глаз». Хотя интуиция и привела его в Африку, он не мог предвидеть, какое образование там получит. «Впечатления от света и цвета, полученные там, упорядочились лишь впоследствии, — говорил он, — но в них содержалось зерно моих будущих изысканий».

Неудивительно, что прошлые поколения силой загоняли детей в школу, какой бы скучной и неподходящей она ни была для многих из нас. Все в ней пропитано тиранией. Сядь. Замолчи. Читай это. Смотри сюда. Не высовывайся. Веди себя прилично. Слушай внимательно. Соответствуй. Вот контрольная. Вот домашнее задание. Вот еще одна лекция. Эй, хватит смотреть в окно. Эй, прекрати валять дурака. Эй, посмотри на свои оценки, неудачник. А в следующем году приходи и начинай все сначала.

Искусство Моне — пейзажная живопись — по определению рождалось под открытым небом… И все же родители хотели упечь его на долгие годы в душные старые здания!

Надо отдать должное Моне: даже в юном возрасте он, похоже, понимал не только то, чему ему нужно учиться, но и где и как. Он не просто отвергал то, что ему не нравилось, — он нашел то, что любил, то, что зажигало его в прямом и переносном смысле. Он всегда любил алжирские полотна Делакруа, и там, в этой стране, фактически жил внутри них — пусть даже большая часть дня и уходила на муштру и рутину. Он купался в этом свете. Вырабатывал подходы, оттачивал восприятие, взращивал выносливость и силу. Именно здесь он учился не столько писать пейзажи, которые позже его прославят, сколько чему-то более существенному. Он учился видеть то, что будет запечатлевать в пейзажах всю оставшуюся жизнь.

Вот ключ к жизни: найти свой класс — тот, что позволит вам взять образование в собственные руки.

Ведь образование — это не то, что получают, а то, что берут. То, что создают сами.

Оно рядом — если желание достаточно велико.

Леонардо да Винчи был внебрачным ребенком, а значит, в Италии XV века путь в университет был для него закрыт. Ему пришлось учиться самому. Его классом стал весь мир. Философ Эрик Хоффер тоже не учился в колледже. В годы Великой депрессии он скитался по лагерям сезонных рабочих и шахтерским городкам, а потом двадцать пять лет проработал портовым грузчиком. Все это время он много читал, но образованием был обязан людям, которых встречал, и жизни на обочине общества, в постоянной борьбе за выживание.

Для кого-то из нас классом станут армейские ряды или рабочая бригада. Для кого-то — уход из колледжа ради создания собственной компании. Для кого-то — ученичество у мастера в желанной профессии. А для кого-то — академическая стезя и все мыслимые ученые степени. Здесь нет генеральной линии. Нет единственно верного пути.

Вы должны найти школу, которая подходит именно вам, и не прогуливать занятия.

Даже если родители или эксперты пытаются вас остановить. Даже если это идет вразрез с ожиданиями общества.

Подумайте о тех, кто перечитал все книги в тюремной библиотеке. Подумайте, сколько людей родились в неблагоприятных обстоятельствах, скольким был закрыт доступ к школам и учителям, сколько страдали от дискриминации или лишений рабства, преодолевали неспособность к обучению или нищету — и все же сумели пробиться к учебе, книгам, наставникам, к знаниям.

Безусловно, в каком-то смысле они оказались в невыгодном положении, зато им повезло в другом: у них было больше времени. Больше свободы. Больше нужды. Меньше ожиданий. Меньше стандартных процедур.

Истина очевидна: учиться можно везде и всюду. Можно изучать себя в лесу или людей в маленьких городках. Учиться рисовать на пленэре или танцевать у преподавателей либо часами просматривая раздобытые видеозаписи. Учить математику по учебникам, спасенным из мусорной корзины. В конце концов, получить образование можно даже в университетском кампусе!

Мы опускаем ведра рядом с собой[85]. Мы извлекаем максимум из того, что есть.

Мир — это наш класс. Если мы сами решим сделать его таким.

Гай Музоний Руф не был добрым учителем.

Он не терпел глупцов, ждал от учеников молчания и требовал внимания.

Он на своем опыте знал, как тяжела жизнь: жестокие императоры трижды, а возможно и четырежды, отправляли его в изгнание. И он не нянчился с теми, кто приходил к нему учиться. Среди учеников стоика встречались даже правители, но философу было безразлично, насколько они важные персоны или чьи они дети. Неважно, ранимы они или гениальны. Ко всем он предъявлял невероятно высокие требования.

Эпиктет, учившийся у Музония, однажды допустил в задании логическую ошибку, которую счел пустяком. «Я же не Капитолий сжег», — сказал Эпиктет, пытаясь преуменьшить промах. Учитель не оценил отговорку. «В данном случае твое упущение и есть Капитолий», — отрезал Музоний, сопроводив исправление суровой отповедью[86]. Ведь ученик не просто ошибся — он поленился, а затем попытался оправдаться.

Было бы прекрасно, если бы каждый учитель был дружелюбным и веселым, если бы в классах царила самостоятельность, а занятия проходили на свежем воздухе. Было бы прекрасно, если бы каждая идея утешала и вдохновляла. Но это не подготовило бы учеников к жизненным сложностям.

Не всякий мог вынести нрав Музония, но Музоний пережил изгнание, а Эпиктет — рабство, и данные испытания делали их идеальной парой. К тому же при всей своей строгости Музоний был человеком открытым, любившим учить. Даже в его суровости скрывалось глубокое сострадание — в конце концов, он требовал совершенства от того, кого другие и за человека-то не считали[87]. Более того, он открыто выступал за равноправие, утверждая — и это в I веке! — что женщины тоже достойны изучать философию.

Под руководством Музония Эпиктет стал одним из величайших умов Античности, а позже вдохновлял Марка Аврелия. Мог ли Эпиктет достичь этого в одиночку, просто читая книги?

Возможно.

Но с Зеноном произошло иначе. После той судьбоносной встречи в книжной лавке он спросил продавца, где можно найти человека, подобного Сократу. И так совпало, что в этот самый момент мимо проходил философ Кратет. Торговец сказал: «Вот за ним и ступай», и обучение Зенона началось.

Кратета в Афинах звали Открывателем дверей, потому что именно это делают великие учителя: открывают двери в миры и к возможностям, о существовании которых мы и не подозревали[88]. Они проникают, как говорил Музоний, «в самый разум слушателя». Они затрагивают самую глубину его души.

Через одного-единственного ученика учитель способен изменить мир.

Стала бы Хелен Келлер тем, кем она стала, без своей наставницы и подруги Энн Салливан?[89] Был бы Платон Платоном без Сократа? Аристотель без Платона? Александр без Аристотеля? Что, если бы Квинт Юний Рустик не познакомил Марка Аврелия с трудами Эпиктета? Что, если бы столетия спустя профессор Райнлендер, ветеран Второй мировой войны, не открыл ту же самую книгу Джеймсу Стокдейлу?[90]

Мы должны искать великих учителей… и избегать плохих.

Ведь учитель может и обделить мир, отнять у нас любопытство, стремление к новому и даже доброту. Представьте, насколько по-другому могла сложиться молодость Малкольма Икса, если бы его школьный учитель английского, мистер Островски, не растоптал его мечты. «Ты знаешь, что мы все здесь к тебе хорошо относимся, — сказал учитель. — Но ниггеру нужно быть реалистом. Юрист — это нереальная цель для ниггера». Мистер Островски посоветовал ему подумать о профессии, где можно работать руками. Малкольм стал уличным преступником.

Одни учителя открывают двери, другие — закрывают.

Отец Джона Адамса мечтал о том, чтобы его сын поступил в колледж. Сам же Джон Адамс готов был заниматься чем угодно, лишь бы не ходить в школу. Он часто прогуливал уроки ради рыбалки, охоты или воздушного змея. Ему не нравились учителя, и он считал, что не узнает в школе ничего полезного. Когда он заявил, что хочет стать фермером, отец отвел его на соленый марш[91] резать тростник и месить грязь, чтобы показать, каков этот труд на самом деле. На следующий день Джон вернулся в школу. И все же Адамс-младший продолжал мучиться. «Мне не нравится мой учитель, — сказал он отцу. — Он такой небрежный и злой, что я ничему у него не научусь». На следующий день отец перевел его в частную школу Джозефа Марша. И с Адамсом произошла разительная перемена. Он стал учиться. Стал читать. Скопил денег, чтобы купить «Речи» Цицерона. Меньше чем через год пятнадцатилетнего юношу признали готовым к колледжу. Следующей осенью он поступил в Гарвард.

Возможно, у вас дислексия. Возможно, вы считаете, что не сильны в математике или лишены творческой жилки. Возможно, вы всегда ненавидели школу. Но не задумывались ли вы, что вам просто не попался подходящий учитель? Где-то есть человек, который станет для вас идеальным наставником. Где-то есть тот, кто вас поймет. Ваша задача — найти его. Говорят: когда ученик готов, учитель появится сам. Может быть, это и правда… но нельзя просто сидеть сложа руки в ожидании чуда. Мы должны искать учителей и школы, которые подходят именно нам. А как родители и опекуны мы должны помогать находить подходящую среду обучения для детей — как в стенах учебных заведений, так и вне их.

Музоний понимал: для преображения ученика необходимо, чтобы он стал активным участником обучения. Порой он даже нарочно отваживал самых многообещающих учеников — просто чтобы посмотреть, из какого теста они сделаны. Он говорил: «Как камень, даже если бросишь его вверх, понесется вниз в силу такого своего устройства, так и одаренный — чем больше отталкивать его, тем больше он тяготеет к тому, для чего по своей природе рожден»[92].

Он хотел, чтобы ученики были не просто умными, — он хотел, чтобы они жаждали учиться.

Но как бы сильно мы ни стремились к знаниям, важно обуздать нетерпение.

Есть притча о юноше, который хотел побыстрее овладеть фехтовальным мастерством. Когда учитель сказал ему, что на обучение уйдет десять лет, он пришел в ужас.

— Я не могу ждать так долго! А если я буду трудиться вдвое упорнее?

— Тогда тридцать лет, — ответил мастер.

— Но я готов на все, лишь бы поскорее! — взмолился юноша.

— В таком случае, — сказал учитель, — это займет семьдесят лет. Торопливый ученик учится медленнее всех.

Нужные нам уроки требуют времени. Иные могут быть болезненными. Как говорил своим ученикам Эпиктет, бравший пример с Музония, «школа философа, люди — это лечебница. Выходить оттуда должны не удовольствие испытав, но боль. Вы ведь приходите туда нездоровые»[93].

Ценные вещи редко даются даром. И образование не исключение.

Найти великого учителя никогда не поздно, но чем раньше, тем лучше. Ведь путь предстоит неблизкий.

В отличие от большинства сотрудников администрации Джона Кеннеди, Линдон Джонсон не мог похвастаться дипломом Лиги плюща[94]. В свою начальную школу он ездил верхом на осле. Единственным вузом, куда он смог поступить, был провинциальный Педагогический колледж Юго-Западного Техаса.

И хотя у него не имелось выдающихся учителей и даже сносных условий для учебы, вряд ли кто-то другой прошел столь тщательную и методичную подготовку к президентскому креслу. Наверняка ни у кого на пути к власти не было больше наставников, чем у Джонсона.

За учебу он платил работой — помогал президенту колледжа, доктору Сесилу Эвансу. Насколько студент был близок к начальству? Насколько откровенным подхалимом слыл? В выпускном альбоме колледжа значилось: «Хотите верьте, хотите нет: Булл Джонсон[95] никогда не изучал курса подхалимажа».

После колледжа Джонсон сдружился с сенатором штата Элвином Виртцем. Став секретарем техасского конгрессмена Ричарда Клебера, он использовал свое положение в «Малом Конгрессе» — ассоциации сотрудников аппарата, — чтобы познакомиться со всеми влиятельными людьми, с какими только мог, включая конгрессмена Сэма Рейберна, ставшего его покровителем на всю жизнь. Когда Джонсон в двадцать восемь лет впервые занял место в Конгрессе, у него сложились близкие отношения с президентом Рузвельтом. «Знаешь, — сказал как-то президент министру внутренних дел Гарольду Икесу, — вот таким бесшабашным молодым профи мог бы стать и я — если бы в свое время не угодил в Гарвард». Когда Джонсон оказался в Сенате, он стал работать под началом влиятельного диксикрата[96] Ричарда Рассела, настоящей глыбы южной политики.

Они не были учителями Джонсона в привычном понимании — никаких уроков, никаких домашних заданий, — и все же именно рядом с ними он постигал искусство власти.

Годами он был их тенью. Выполнял поручения. Выбивал голоса. Вел кампании. Собирал деньги. Брался за неприятные задания. Решал проблемы. И все это время неустанно наблюдал и слушал. Слушал их байки. Задавал вопросы. Смотрел, как они работают. Приглашал их к себе или напрашивался к ним. Копировал их методы. Заручался их поддержкой. Один из современников заметил: «С людьми, обладавшими властью, с теми, кто мог ему помочь, Линдон Джонсон был профессиональным сыном».

Это было не просто наставничество. Он так крепко привязывался к людям, у которых хотел учиться, что они становились ему почти семьей. Он не смог бы превратиться из малоизвестного чиновника в «Хозяина Сената»[97], пройти путь от техасской глубинки до Овального кабинета — где подписал Закон о чистом воздухе и Закон о гражданских правах 1964 года, создал программы «Медикейд» и «Медикэр» и Министерство жилищного строительства, — если бы не впитал так много от своих наставников, если бы они не открывали перед ним двери на этом пути. «Держись ближе к людям, находящимся в центре событий», — так Джонсон позже объяснял секрет успеха в политике и жизни. Это и основополагающий элемент справедливости, и лучший способ понять, как все делается.

Разве кто-нибудь способен полностью раскрыть свой потенциал в одиночку? Кто сумеет научиться всему необходимому методом проб и ошибок?

Безусловно, Джонсон обладал природным политическим чутьем. У всех нас есть дарования и навыки — и это именно тот материал, которому лучше всего придавать форму под присмотром мастера. Героиня романа Джека Лондона «Мартин Иден» говорит: «Но даже если человек как раз для того и создан, чтобы стать кузнецом, я не слышала, чтобы кто-нибудь стал кузнецом, не обучившись этому ремеслу»[98].

Тысячелетиями ремеслам — и жизненным навыкам — обучали именно так. Не в классе с сотнями других учеников, а рядом с профессионалом, который учил прежде всего собственным примером, пока ученик не был готов идти своим путем. «Есть вещи, — говорила великая теннисистка Билли Джин Кинг о своих тренировках у Элис Марбл, восемнадцатикратной победительницы турниров Большого шлема, — которым можно научиться только у того, кто сам был лучшим в мире».

Или, по крайней мере, у человека мирового уровня.

Хотя формальное ученичество (которое, увы, часто оборачивалось злоупотреблениями и эксплуатацией) в основном ушло в прошлое, учиться у кого-то по-прежнему необходимо. Настоящий наставник — это не тот, у кого вы время от времени просите совета. Это тот, к кому вы привязываетесь — и кто привязывается к вам.

В «Одиссее» роль наставника воплощает богиня Афина, которая направляет и защищает и Одиссея, и его сына Телемаха: первый старается вернуться домой, второй пытается возмужать в столь же коварном мире. И вовсе не ради игры слов она принимает облик старого друга Одиссея по имени Ментор, чтобы наставлять Телемаха напрямую и помочь ему обрести мужество[99]. Без ее поддержки Одиссей не пережил бы десятилетие испытаний и невзгод, а Телемах не превратился бы из робкого беспомощного мальчика в смелого и дельного мужа.

Мишель Говард, первая женщина в истории ВМС США, дослужившаяся до четырехзвездного адмирала, называет наставничество «передачей мудрости». Она объясняет, что у каждого из нас есть выбор: «Можно доходить до всего самим, набивая шишки… а можно поговорить с тем, кто через это уже прошел».

Этот процесс не всегда в радость. Зачастую он будет болезненным. Ваш мастер вам не друг. Он ваш мастер[100].

В «Одиссее» Афина сама выбрала себе подопечного, однако в реальной жизни нам приходится действовать как Линдон Джонсон: искать и выстраивать эти отношения. Как писал его биограф Роберт Каро, Джонсон понимал, что старшие обладают мудростью, которая может пригодиться… если только молодые захотят спросить.

Мы должны найти людей, способных нас научить, и открыться их урокам. Именно это упускают большинство тех, кто мечтает о наставниках. Одни считают наставничество чем-то вроде благотворительной повинности для успешных людей, другие опускают руки, думая: «Да что я могу предложить?» Нет, это нужно заслужить — доказать, что в вас стоит вкладывать силы.

«Учительское дерево»[101] многое говорит о человеке — мы восхищаемся теми, кто открывает двери другим, — но оно кое-что сообщает и об учениках.

Кем бы мы ни были сейчас — Одиссеем или Телемахом, — всегда есть кто-то, кто знает больше нас, кто прошел через большее, кто может открыть перед нами двери. Как привлечь их внимание? Как доказать, что мы стоим их времени?

В начале карьеры Билл Беличик часто вызывался возить старших тренеров, понимая, что это даст ему двадцать — тридцать минут общения в машине. Он согласился на двадцать пять долларов в неделю (до вычета налогов) в клубе «Балтимор Колтс», потому что эта работа была его пропуском в профессию, его шансом учиться у людей, которые знали дело. Эйзенхауэр, застрявший на скучной должности в Панаме, начал получать рекомендации по чтению от генерала Фокса Коннера, который, оценив усердие молодого офицера, принялся готовить этого парня с канзасской фермы к великим свершениям.

Вы должны показать, что жаждете учиться и расти. Показать, что умеете слушать. Что вы любознательны. Что вас стоит учить. Что вы восприимчивы к наставничеству.

Они подбрасывают нам книги. Ставят задачи. Задают загадки, над которыми придется поломать голову. Подают пример, который вдохновляет или даже заставляет устыдиться… а порой и предостерегает.

Даже оказавшись в Белом доме, Линдон Джонсон оставался прилежным «профессиональным сыном», ища наставлений у всех, кто мог их дать. Первым делом он попросил членов кабинета Кеннеди остаться на своих постах и продолжать консультировать его.

Настанет день, и вы будете руководить. Но сначала нужно научиться подчиняться. А прежде всего — научиться служить.

Они встречались в домах в разных уголках страны: Панетий, философ-стоик; Публий Рутилий Руф, римский политик, бросивший вызов царившей в Риме коррупции; Полибий, великий историк. Этих и многих других мыслителей, писателей и государственных мужей объединил прославленный полководец Публий Корнелий Сципион Эмилиан, и в его честь историки назвали данную группу людей «кружком Сципиона».

Сципион не был обычным солдатом. Он был воином-философом, который любил окружать себя великими умами. Один античный историк писал, что Сципион с равным рвением предавался «оружию и занятиям науками; он либо тренировал тело, подвергая его опасностям, либо закалял ум учением».

Возможностей для тренировки тела у него было предостаточно, но лучшим местом для тренировки ума служили встречи «кружка Сципиона».

Там он и его друзья обсуждали природу лидерства. Спорили о нарастающих проблемах Рима. Говорили о справедливости. Обменивались книгами и декламировали стихи. Рассуждали о формах правления и о том, какая из них лучше обеспечивает стабильность и прогресс. Находили время и для смеха — над цикличностью истории и человеческими заблуждениями, над противоречиями друг друга и над странными теориями того времени, вроде той, что кто-то видел в небе два солнца[102].

Должно быть, это было потрясающее зрелище. Даже муха на стене — и та была бы очарована[103].

Выдающиеся люди всегда создавали вокруг себя подобную среду.

В 1764 году небольшая группа художников, писателей и философов основала «Клуб». Они встречались раз в две недели в разных местах Лондона. Среди них были Сэмюэл Джонсон, Джеймс Босуэлл, Эдмунд Берк, Эдвард Гиббон и Адам Смит. Даже если эти имена сегодня вам ни о чем не говорят, знайте: мы живем в мире, который они помогли создать — литературной критикой, биографиями, политическими теориями, экономическими открытиями и историческими трудами.

«Они встречались многие годы, — пишет Лео Дамрош в своей увлекательной книге о “Клубе”. — Дарили друг другу идеи. Вдохновляли. Бросали вызов. Вместе горевали и ссорились».

Подобно кружку Сципиона, друзья из «Клуба» вели долгие и разносторонние беседы на все мыслимые темы. Спорили, поддразнивали друг друга, критиковали работы. Соперничали. «Тот, кто борется с нами, укрепляет наши жилы и оттачивает наше мастерство, — говорил Берк, вторя метафоре стоиков. — Наш противник — наш помощник». Они поддерживали друг друга и открывали перед друзьями двери.

Почти в то же самое время по ту сторону Атлантики подающий надежды печатник Бенджамин Франклин основал маленький клуб из двенадцати друзей под названием «Джунто»[104], посвященный взаимному совершенствованию всех участников. Это был первый из многих клубов, которые он создаст, — от библиотек до Американского философского общества. Он стремился расширить свой мир и сделать его лучше.

Традиция продолжилась и во времена Эмерсона: вокруг него в 1836 году в Конкорде сформировался «Трансцендентальный клуб», который он же и финансировал. В него входили, в частности, Генри Торо, Натаниэль Готорн, Маргарет Фуллер и Элизабет Пибоди. После Первой мировой войны в Париже сложилось сообщество писателей-эмигрантов — так называемое потерянное поколение; в него входили Эрнест Хемингуэй, Гертруда Стайн, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Томас Элиот, Эзра Паунд и другие. А чуть раньше, в Лондоне начала XX века, возник влиятельный «Блумсберийский кружок», объединявший таких светил, как Вирджиния Вулф, Эдвард Морган Форстер и Джон Мейнард Кейнс. В 1950-е битники преобразили литературу — точно так же, как в последующие десятилетия панк, гранж и рэп преобразили музыку. В наши дни есть так называемая мафия PayPal — в частности, Питер Тиль, Рид Хоффман и Илон Маск, — вышедшая из одного стартапа конца девяностых.

Не будет преувеличением сказать, что большинство этих людей были необычайно талантливы сами по себе. Многие являлись настоящими гениями. И все же даже им требовалось сообщество.

Как и всем нам.

Музыкант Брайан Ино придумал термин scenius («сцениус»)[105], чтобы объяснить, как мы становимся лучше, оказавшись частью группы, культуры или экосистемы влияний. Существуют ли гении-одиночки? Конечно. Но «сцениусов» куда больше.

Чем раньше мы найдем свой круг, тем лучше.

Нужно найти своих людей — и тогда вы найдете себя.

Подумайте о тех, кому не выпало такой удачи. Кто ковыляет по жизни в одиночку. Кто увядает в одиночестве. Подумайте о цветах, оставшихся неопыленными, о гибридной силе[106], так и не раскрывшейся. Подумайте о потерянных годах, о несозданных произведениях, об отложенных открытиях — и все лишь потому, что люди слишком долго искали своих.

Но еще страшнее кладбище талантов, угодивших не в тот круг. Эта история стара, как сам кружок Сципиона. Молодое дарование попадает под дурное влияние. Спортсмен, окруженный подпевалами, расслабляется и начинает считать, что ему все дозволено. Ученого затягивает в воронку конспирологии и безумия.

Трудно не стать лучше, окружив себя выдающимися людьми, — в общении, работе, в духовной жизни. И столь же часто случается, что потенциально великого человека губит не-слишком-великое окружение.

«Скажи мне, с кем ты общаешься, — говорил Гете, — и я скажу тебе, кто ты».

Нам нужно найти круг, который бросает нам вызов, вдохновляет и понимает нас, открывает новые идеи, не дает расслабиться и заставляет выходить за собственные пределы. «Проводи время только с теми, кто сделает тебя лучше, — советовал Сенека, — допускай к себе только тех, кого ты сам можешь сделать лучше»[107].

Ваша компания может собираться раз в год на длинный уик-энд. Встречаться за ужином и беседой в одном ресторане раз в месяц. Пересекаться на одних конференциях. Общаться в групповом чате. Встречи могут быть официальными, а могут — спонтанными и нерегулярными. Но это должно быть нечто такое, что способствует вашему росту и делает вас лучше, чем вы были прежде.

Сегодня есть масса способов создать и поддерживать свою группу. Благодаря интернету и живым встречам ваши возможности куда шире, чем могли представить участники кружка Сципиона, «потерянного поколения» или Блумсберийского кружка. Вы можете организовать свой круг как угодно — просто убедитесь, что он сделает вас лучше.

И мудрее.

Майор Джордж Паттон уже бывал здесь раньше. В этом он не сомневался.

— Я участвовал в этой битве мальчишкой, — сказал Паттон, осматривая поросшее травой поле, где полегли тысячи людей во время Гражданской войны — за десятилетия до его рождения.

Он часто рассказывал друзьям о вспышках памяти. Вот его несут на щите викинга; вот он сражается в Польше в XIV веке вместе с Иоанном Слепым[108]; вот участвует в наполеоновских войнах; ведет римский легион в Галлии.

Как-то в 1933 году, когда он беседовал с одним военным историком о битве в Глуши[109], разговор прервал глубокий старик. «Джентльмен совершенно прав, — пояснил ветеран. — Я был в той битве, и, джентльмены, мы драпали что было сил».

Паттон настаивал, что его дежавю подлинны, что в нем живет перевоплощенный дух поколений воинов. Возможно, в этом что-то есть, ибо его действия на полях сражений в Африке, Италии, Франции и Германии в обеих мировых войнах были столь стремительны и дерзки, что казались продолжением легендарных кампаний прошлого.

Но есть и более простое объяснение, которое едва ли умаляет магию: Паттон настолько глубоко изучал историю, так много читал — поглощая не только бесчисленные военные труды, но и стихи, романы и рассказы очевидцев, — что воспоминания о прочитанном плавно слились с его собственным «я», пока между ними не стерлась всякая разница.

Он не просто беседовал с мертвыми, как заметил бы Зенон; он стал жить среди них.

Фактически он сам признал это в рукописи для будущих офицеров. «Путь к высшему командованию лежит через долгие штудии под названием “Военная история”, — указывал он. — Чтобы быть полезными в бою, военные знания, как и дисциплина, должны стать подсознанием. Заучивание конкретных примеров бесполезно, поскольку в бою разум работает недостаточно хорошо, чтобы можно было полагаться на память. Офицер должен настолько пропитаться военной наукой, чтобы действовать автоматически».

История — это не просто то, что случилось. Это не теория. Она не была черно-белой. Она была живой. Была новой. Каждую секунду все висело на волоске, и все могло обернуться совсем иначе.

Вот почему мы ее изучаем. Мы изучаем историю, потому что это…

…биография.

…психология.

…философия.

…человеческое величие.

…человеческое зло.

Это величественное и низменное, возможное и невозможное.

Historia est magistra vitae. История — наставница жизни, и Клио, античная муза истории, — наш учитель.

Многие не знают, что Паттон страдал дислексией и в детстве чтение давалось ему с невероятным трудом. Слова на странице почти не имели смысла, а книги вселяли ужас. Семья преодолела это препятствие, постоянно читая ему вслух. Шекспир, «Одиссея», «Илиада», Библия, Ксенофонт, Киплинг, рассказы Плутарха и история Гражданской войны — через уши он впитывал славу войны и все ее ужасы раз за разом, снова и снова, пока они не отпечатались намертво в его памяти.

К началу подросткового возраста Паттон уже читал самостоятельно — и читал с упорством человека, исполняющего важную миссию.

По оценке одного биографа, к моменту начала Первой мировой войны Паттон прочел едва ли не все книги о маневренной войне, написанные к тому времени. Мемуары великих американских генералов — Шермана, Гранта, Ли — он перечитал столько раз, что знал их наизусть[110]. В этом и есть вдохновляющая сила истории — она ставит читателя рядом с великими, напоминая: они были обычными людьми, и если справились они, то, быть может, сумеете и вы.

В дневнике Паттона то и дело упоминается, как он засиживался за полночь, читая при свете лампы. Закончив книгу, он ставил букву R на форзаце[111] и отправлял ее в свою библиотеку. Он не ограничивался военной историей: читал романы и пьесы — художественную литературу, написанную в прошлом и о прошлом. В 1942 году, зная, что ему предстоит воевать в Марокко, он прочел Коран. Один европейский священник видел, как Паттон в соборе срисовывал в блокнот витражи. Фотожурналисты запечатлели Паттона в музеях. Он осматривал поля сражений, замки и места, где вершилась история.

Стоики говорили, что, изучая философию, мы присоединяем каждую эпоху к собственной[112]. Каждая эра, каждое событие, которые мы изучаем, — это способ прожить те времена. «Обратившись к истории, — писал Монтень, — юноша будет общаться с великими душами лучших веков»[113]. Они становятся нашими спутниками, противниками, пророками, вдохновителями, предостережениями. Мы вбираем их жизни — и их жизненные уроки — в собственную. Мы обретаем более широкую перспективу, более масштабный взгляд, приглушая шум сиюминутных мнений и предрассудков.

Слишком многие считают, что история должна быть развлекательной. Но история — это не только моменты триумфа. Это не только громкие имена и великие события. Она полна обычных людей. Полна страданий. Полна лицемерия и неудач. Это долгие столетия и циклы. Это одни и те же события, повторяющиеся раз за разом.

Прошлое не обязано вам нравиться, чтобы вы могли извлечь из него урок. Но вникать в него необходимо.

Греческое слово ἱστορία означает «расспрашивание, исследование». История — это не то, что вам преподносят на блюдечке; это то, что вы раскапываете по кусочку, книга за книгой, поездка за поездкой, вопрос за вопросом. Читая и изучая, мы становимся первопроходцами и беженцами, солдатами армии Союза и рабовладельцами, колонизаторами и туземцами, греками, римлянами и варварами. Нам нужно обжить их мир, чтобы понять его, взглянуть на вещи их глазами, почувствовать жар битвы, страх гонений, надежду на лучшее будущее.

«Нельзя слишком часто ставить перед глазами преступления и несчастья: что бы ни говорили, их можно предотвратить», — напоминает Вольтер. Изучение истории не только вдохновляет, но и избавляет от иллюзий. Пристальное всматривание показывает, что героизм не норма, что прогресс не неизбежен, что правое дело не всегда побеждает и что перемены требуют много времени. «То, что люди мало учатся на уроках истории, — это самый важный урок, который история может нам преподать», — сказал как-то Олдос Хаксли.

Мы вольны выбрать иной путь.

Паттон так и поступил. Были его дежавю театральным жестом или нет, они основывались на чем-то реальном и плоды приносили реальные. Он знал, как действовать на поле боя, потому что понимал, что делали там поколения людей. Знал их ошибки. Мог поставить себя на их место. Чувствовал их дарования. Мысленно проживал их великие свершения, тысячу раз обдумывал их решения с тысячи сторон.

Важно понимать: история — это не про прошлое. Это оптика, через которую мы смотрим на настоящее (поэтому мы и бьемся за то, чему учить в школах). Это способ предсказать и даже определить будущее.

Паттон вырос на книгах о кавалерийских сражениях и боевых слонах, однако это подготовило его к войнам танков, самолетов и немыслимых новых технологий, ко всему неизведанному. Как прошлому это удалось? Да потому, что ничего неизведанного не было. В XX веке война, лидерство и политика изменились под влиянием технического прогресса и других факторов, но остались столь же знакомыми — какими были прежде и какими будут впредь. «Единственное, что есть нового в мире, — любил говорить Трумэн, — это история, которую вы не знаете».

Со временем меняется очень немногое. И новой мудрости почти не бывает.

Что подготовило Паттона ко всем новшествам и потрясениям, которые принесло будущее? История, которую он знал.

История учит: перемены — вещь постоянная, но при всех переменах многое остается прежним.

Всегда остается история, которой вы еще не знаете. Каждое историческое событие, каждая эпоха определяются тем, что им предшествовало, вплоть до самого начала времен. Нет числа переулкам и параллельным путям, по которым можно пойти; есть поистине бесконечное множество ракурсов, с которых можно рассмотреть каждое мгновение. Всегда открывается что-то новое, и объем знаний, которую можно усвоить, неисчерпаем.

Так начнем же — с радостью, зная, что до конца нам не дойти.

Геродот стал первым в мире великим историком не потому, что сидел дома за книгами. Нет, он отправился в путь.

Персия, Афины, Италия, Ливия, Вавилония, Византия, Черное море — за свою жизнь он преодолел тысячи километров. Он поднимался по Нилу на лодке. Посетил Финикию, родину Зенона, за столетие до рождения философа.

Геродот отмечал, что греки всегда были странниками. Одни путешествовали ради торговли, другие ради войны, а третьи, говорил он — почти наверняка имея в виду себя, — «из чистого любопытства, чтобы повидать свет»[114]. И тогда, и сейчас путешествия — это источник мудрости, способ открыть новые места и понять самого себя.

Он осматривал храмы. Пробовал местную еду. Беседовал с людьми. Посещал большие и малые города. Видел флору и фауну — от крокодилов до верблюдов. Шагал по пыльным дорогам и вдоль живописных побережий. Пересекал пустыни и заходил в шумные порты. Наблюдал за обрядами. Он любил памятники и грандиозные постройки. «Я видел этот лабиринт: он выше всякого описания», — писал он об одном погребальном комплексе в Египте[115].

До Геродота истории как предмета не существовало, и он не мог просто почерпнуть знания из книг. Не существовало и путевых заметок — до Марко Поло оставалось еще семнадцать столетий. Если он хотел узнать что-нибудь о востоке или даже о культуре соседней страны, о греко-персидских войнах или подвиге великих спартанцев, отдавших все при Фермопилах, ему нужно было увидеть эти места и этих людей своими глазами.

Геродот хотел докопаться до αἰτία — первопричины вещей. Его завораживали νόµος — людские обычаи и то, чем они отличались от привычных ему.

Он хотел услышать истории от людей. Хотел знать, почему они поступают именно так, а не иначе.

Его знаменитая книга «История» полна восхитительных отступлений. Вот так персы собирали налоги. Вот так вавилоняне орошали поля. Вот так скифы сражались верхом.

Он с восторгом наблюдал за речной торговлей на Евфрате, разглядывая круглые суда, сделанные из прутьев, обтянутых шкурами. Отмечал, где эти лодки изготавливают (в Армении), какие товары они перевозят (главным образом вино), их грузоподъемность (до 5000 талантов, то есть 130 тонн) и то, что на каждом судне находится живой осел, а на больших — несколько. Когда лодки прибывают в Вавилон, их разбирают, продают и прутья каркаса, и солому, в которой везли груз, а ослы тащат шкуры обратно в Армению. Он счел это самым удивительным «из всего, что есть в этой стране (кроме самого города Вавилона)»[116].

Сколько же вопросов он задал, чтобы узнать все это? Каким же любознательным он был!

Каждая культура считает свои нормы… нормой. Только путешествия могут полностью избавить нас от этого этноцентризма. В своих странствиях Геродот встречал персов, индийцев, финикийцев, скифов, вавилонян, египтян, лидийцев, сирийцев, фракийцев, фригийцев. Все они поклонялись разным богам, носили разную одежду, рассказывали разные истории, говорили на разных языках. Такие разные — и столь одинаковые в своей ограниченности, какими люди остаются и по сей день. С присущей ему проницательностью Геродот отмечал, что и египтяне тоже называют варварами всех, кто не говорит на их языке. (Это греческое слово — по-видимому, звукоподражание, потому что речь персов звучала для греков как «вар-вар-вар».)

Геродот любил упоминать о небольшом индийском племени, члены которого съедали кусочек плоти умерших в ходе религиозного ритуала. Мерзость! Отвратительно! Но как отреагировали эти люди, узнав, что греки сжигают своих мертвецов на погребальном костре? Какое надругательство! Какое святотатство![117]

Мир огромен. Наша культура лишь одна из многих. Мудрость скрыта в самой географии, в поколениях людей, веками живших на одном месте и приспособившихся к своей земле и к окружающей среде. Нужно лишь любопытство, чтобы постичь ее.

Так отправляйтесь в путь! Путешествуйте по местам известным и малохоженым. На лодке, на машине, на поезде, на самолете и пешком — ходите пешком как можно больше. Читайте вывески. Сражайтесь с языковым барьером. Смотрите на вещи с другой стороны дороги. Ешьте местную еду. Ходите в музеи. Поднимайтесь в горы. Сидите за столиками уличных кафе. Слушайте концерты. Разглядывайте древние иероглифы и замечайте граффити на городских улицах. Слушайте людскую болтовню. Осматривайте кладбища. Посещайте поля сражений. Не спешите уезжать.

Возьмите с собой блокнот. Записывайте все, что видите, чувствуете и думаете.

Взгляните на свою страну глазами туриста. Живите за границей как местный.

У каждого здания, у каждого дерева своя история. Подумайте о том, чему они были свидетелями. О том, кто стоял там, где сейчас стоите вы. О том, что люди здесь думали раньше, чего боялись, на что надеялись, во что верили.

Какое мне дело до старых зданий? Я не хочу заболеть. А это безопасно? Это слишком дорого. Я сделаю это, когда стану старше, когда все наладится.

Существует миллион отговорок, чтобы не путешествовать, но это всего лишь отговорки. Будь то поездка в Европу, оплаченная родителями, или поход с рюкзаком, на который вы заработали, моя летом посуду, познание мира — важный этап взросления. Оно изменит вас к лучшему. Необязательно тратить целое состояние, чтобы стать человеком мира… но пару раз заглянуть на ту сторону холма вы обязаны.

Путешествуя, Монтень жадно впитывал все увиденное; он почти ничего не планировал, оставаясь открытым для случайных встреч и впечатлений. Как в тот раз, когда он встретил людей, ведущих на поводках двух страусов в подарок герцогу. Он заходил в каждую церковь, что попадалась на пути, изучая местные обряды, словно антрополог. Вот он на обряде обрезания. Вот в протестантской церкви, а вот уже в Ватикане — беседует с папой. Вот он говорит с женщиной, переодетой в мужское платье. Вот болтает с бедным крестьянином. Вот беседует с людьми племени тупинамба из Бразилии, которые попали во Францию, преодолев семь тысяч километров через океан. А вот его подстерегли разбойники, но он так заговорил им зубы, что ловко убедил отпустить его[118].

Единственное, что разочаровывало Монтеня в путешествиях, — встречи с соотечественниками. Казалось бессмысленным забираться так далеко, чтобы встретить кого-то из дома.

«Я никогда не любила домоседов, — писала заядлая путешественница Джоан Дидион. — По-моему, это просто часть нашего жизненного долга». Ваш долг — избавиться от чувства собственной исключительности. Ваш долг — учиться, исследовать, открываться миру.

Новые земли рождают новые мысли, превращают нас в новых людей. Кем стал бы Ганди без лет, проведенных в Англии? Что, если бы он вернулся домой, в свою индийскую провинцию, и никогда не поехал бы в Южную Африку? И впрямь, событие, которое он назовет самым созидательным опытом в жизни, произошло на вокзале Питермарицбурга, в Южной Африке, когда он столкнулся с дискриминацией из-за цвета кожи[119]. Приятным это происшествие не назовешь, но именно там — далеко от уютной адвокатской конторы и от родного дома — в нем пробудился тот дух активизма, который изменил мир.

Именно в Англии, а не в Индии, вегетарианство Ганди стало частью его идентичности. Именно в Англии Ганди встретил суфражисток и воочию убедился, что ненасилие может работать как политическая стратегия. Именно там он познакомился с Библией и узнал христианское учение, которое впоследствии обратил против самих британцев, обличая их лицемерие. Именно жизнь в Южной Африке открыла ему глаза на бедственное положение касты неприкасаемых в Индии. Как заметил один друг, Ганди уехал из Англии адвокатом, а из Наталя — Махатмой.

Как и многие из нас, в странствиях он встретил множество людей, открыл много нового, но прежде всего — нашел самого себя. Внешнее путешествие помогает внутреннему.

Именно это обещают нам огромный мир и дорога — путь к мудрости. Они покажут, что там, за порогом, кем нам суждено стать и на что мы способны.

Отправляйтесь в путь.

Не потом.

Сейчас.

Плутарх был не просто писателем.

Хотя его труды о власти и величии повлияли на Монтеня, Трумэна, Паттона и многих других вождей и мыслителей, в родном городе его знали в несколько менее возвышенной роли: говоря современным языком, он был чиновником на государственной службе[120].

Говорили, что сограждане часто удивлялись, видя, как знаменитый писатель и философ лично наблюдает за доставкой камней для новой дороги или проверяет канализацию[121].

Но такова была работа магистрата, которую Плутарх исполнял десятилетиями в родной Херонее, неподалеку от храма Аполлона, где его избрали также пожизненным жрецом. Конечно, он писал возвышенные и вдохновляющие истории о великих людях прошлого, но его повседневные обязанности требовали присматривать за строительными работами, выслушивать жалобы горожан, утверждать бюджеты и следить за исполнением законов. Он путешествовал с важными дипломатическими поручениями. Общался с консулами и императорами. Создал вокруг себя круг философов и политиков.

Политическая жизнь стала важнейшей частью его писательской практики, а любовь к книгам, идеям и истории — неотъемлемой частью того, что делало его хорошим руководителем. «И тут — как ни удивительно это покажется — со мною случилось вот что: не из слов узнавал я вещи и события, но, напротив, зная в какой-то мере события, улавливал благодаря этому и смысл слов»[122].

Он годами изучал Цицерона и Демосфена, благодаря чему отточил свое ораторское мастерство. Но, главное, произнося бесчисленные речи на родине и в других городах, как требовала служба, Плутарх сумел понять этих людей так глубоко, как мало кому из писателей удавалось. Именно поэтому его биографии находят живой отклик и двадцать веков спустя.

Плутарх немало повидал в Греции и Риме. Он женился. Бывал на судебных разбирательствах. Ему доводилось убеждать неприятных коллег и начальников. Он похоронил троих детей. Люди донимали его мелочными проблемами, ему приходилось терпеть подлецов и самодуров. Он лавировал в лабиринтах бюрократии, находя способы добиться своего. Он, должно быть, видел, как развращает власть, и сам ощущал ее притяжение. Он познал бремя и одиночество руководителя.

Он не был императором, но накопил достаточно опыта — и высокого, и низкого, — чтобы понимать и Александра Македонского, и Диогена-киника. Он прожил жизнь, он знал людей, он видел всякое — и обыденное, и необыкновенное — и из всего этого черпал свою мудрость.

Вот почему Трумэн мог найти на страницах Плутарха ответы на девять из десяти современных политических вопросов. Плутарх наполнял текст непосредственным личным опытом переживания похожих, вечных человеческих коллизий. А Трумэн, в свою очередь, привносил в чтение Плутарха собственный опыт войны и политики, приходя к полному пониманию слов историка благодаря своей жизни: ведь Трумэн встречал и своего Демосфена (Черчилля), и своего Перикла (Рузвельта), и своего Цезаря (Макартура) — и противостоял не одному Ксерксу (Сталину и Гитлеру).

Мы противопоставляем житейскую смекалку книжной учености, словно это взаимоисключающий выбор. Нам нужно и то и другое. Образование и опыт — это цикл, процесс взаимного усиления. Вы идете в школу. Слушаете учителей. Читаете. Пробуете себя. Ведете дневник. Наблюдаете за наставником. Задаете вопросы. Совершаете ошибки. Исследуете незнакомое. Изучаете вещи вблизи. Выходите на практику. Возвращаетесь к книгам. Снова, и снова, и снова.

И то и другое требует усилий. И то и другое — часть нашей работы.

Леонардо да Винчи, будучи незаконнорожденным ребенком, не получил серьезного формального образования. Как и Моне, он не любил сидеть в классе и при любой возможности предпочитал сбегать на улицу. И все же он, бесспорно, был одним из самых блестящих умов в истории. Кто же его учил? Был ли он и вправду гением от природы? Нет, он был, как часто подписывался в письмах, disscepolo della sperientia — «учеником опыта». На итальянском, а не на латыни, ибо да Винчи не был силен в языках. «Пусть я не в силах цитировать авторов, как они, — говорил он, сравнивая себя с более образованными современниками, — я буду опираться на нечто куда более достойное: на опыт».

Как он любил говорить, природа была его наставницей.

Все его знания были добыты им самим: он выходил в мир и смотрел своими глазами. Вскрывал трупы. Покупал птиц и любовался, как они порхают. Бродил по улицам Флоренции. Заходил в мастерские и наблюдал за работой художников. Учился у Андреа дель Верроккьо. Анализировал формы и тени. Задумывал и проводил эксперименты самыми разными способами — в воображении, с помощью подробных эскизов и на реальных моделях. Работал над военными и гражданскими инженерными проектами вместе с Макиавелли (который и сам, подобно Плутарху, учился не только по книгам, но и у жизни). Леонардо методично обрабатывал и фиксировал все, что ему попадалось, и рождающиеся озарения, занося их в записную книжку, которую часто носил на поясе. Он был губкой: всегда смотрел, всегда знакомился с новыми людьми, всегда пробовал новое.

Да Винчи был не только художником, но и человеком действия, и именно то, чему он учился на практике, не просто делало его лучше, а придавало его работам тот характер и ту глубину, которые сделали их тем, чем они стали.

Вы должны найти способ набрать практику. Писатель подрабатывает рекламными текстами. Комик соглашается вести мероприятие. Врач становится волонтером в бесплатной клинике или в стране третьего мира. Юрист ведет дело бесплатно.

Вы должны практиковаться. Не раз, а сотни и сотни раз. Набирайте часы. Становитесь сильнее, умнее, мудрее с каждой новой попыткой.

«Я охотился на диких кабанов и наблюдал за львами, плавал по Эгейскому морю (и управлял кораблями), натягивал луки, жил с пастушескими народами, ткал полотно, строил лодки и убил многих людей», — писал Томас Лоуренс в предисловии к своему новаторскому переводу «Одиссеи». Что дало ему право взяться за этот титанический литературный труд? Годы изучения древнегреческого? Занятия в Оксфорде? Или его собственная одиссея в Первую мировую войну, когда он сражался, жертвовал собой и преодолевал огромные расстояния вдали от дома?

Ответ: все вместе!

Знание и опыт не соперничают; второе просто иная форма первого. И все же стоики питали отвращение к так называемым кабинетным философам — тем, кто не отрывает глаз от книг и, что еще хуже, никогда не применяет своих знаний в мире, где они могли бы принести пользу живым людям. (Хотя, справедливости ради, может, оно и к лучшему, что их наивность не вырывается наружу.) Смысл в том, что нужно быть человеком действия, ибо никакое учение не полно без взаимодействия с людьми и миром вокруг. Именно этого больше всего боялся Платон — оказаться всего лишь теоретиком, не желающим браться за практическое дело[123].

И нам стоит этого бояться! Ибо цель знания — действие.

Станете ли вы инвестировать в предпринимателя, который никогда не работал и никем не руководил? Что может предложить психолог, мало общавшийся с живыми людьми? Хотели бы вы, чтобы вас оперировал хирург, который видел множество операций, но ни разу не делал их сам?

Избыток учебы и недостаток практики порождают скудость знаний, кокон наивности, какими бы умными вы ни были.

Есть вещи, которые просто невозможно понять, пока не столкнешься с ними вплотную. Есть вещи, которые выглядят разумно на бумаге, но не выдерживают столкновения с реальностью.

Или с другими людьми.

Сегодня при упоминании Сократа мы представляем мыслителя — человека великого ума.

Но друзья восхищались им не только за это. Они чтили его за храбрость в бою. Их поражала его способность переносить холод и лишения. Кажется почти невероятным, что Сократ — философ! — был своего рода мачо, но это так.

«Во всех человеческих занятиях тело нужно… — говорил он. — Наконец, какой позор состариться из-за своего пренебрежительного отношения ко всему, не увидав, каким красавцем и силачом можешь стать»[125].

Это не просто позор, это провал любознательности. Разве вы не хотите узнать, на что способны? Мудрость не обрекает человека на жизнь в тщедушной немощи и неуклюжести ботана.

Сильному уму нужно сильное тело, и наоборот. Более того, у римлян необразованным считался тот, кто не умел читать или плавать.

Вам необходимо и умственное, и физическое развитие. Пренебречь одним ради другого — значит остаться неполным и неуравновешенным. Интеллект многолик. Тот, кто способен на блестящую работу ума, — мудр… но мудр и тот, кто заставляет свое тело творить невероятное. Разве музыка — это не сплав физических и интеллектуальных способностей? Да еще и с творческим началом в придачу? То же можно сказать о квотербеке[126], методично вскрывающем оборону противника, или об исследователе, покоряющем стихию не одной лишь выносливостью, но и смекалкой.

Неспроста многие творческие люди уделяют время физической деятельности. Неспроста философы славятся любовью к долгим прогулкам (ученики Аристотеля именовались перипатетиками, что буквально означает «прогуливающиеся»). Славятся ими и ученые (Мария Кюри и Альберт Эйнштейн ходили вместе в Альпы). Благодаря физической закалке Сократ мог целыми днями бродить по Афинам, беседуя и обучаясь. Движение тела отпирает что-то в разуме. Кроме того, оно выводит нас наружу, в реальный мир, полный природы, людей и истории, расширяя кругозор, возвращая с небес на землю, к человечеству.

Мы должны быть сильны и умом, и телом. Разум и мужество. Сила и доброта.

Только глупец пренебрегает телом ради ума или умом ради тела.

Добродетель — совершенство — это воспитание всех этих качеств, стремление стать целостной и гармоничной личностью. Умной и сильной. Сильной и умной[127].

Цель почти каждой философской и духовной традиции — не просто достичь просветления, но прежде всего стряхнуть с себя глупость, присущую нашему виду. История человечества — это каталог человеческой глупости. Она есть в каждом из нас — и с ней нужно быть постоянно начеку. Ведическая традиция утверждает, что невежество — главная причина страданий. У греков было слово ἀμαθία (аматия), означавшее своего рода «умную глупость»[129]. Библия говорит нам, что глупцы доверчивы[130]. Глупцы легко раздражаются[131]. Глупец ищет ссоры[132]. Каждый из нас склонен к самоуверенности, самодовольству, фанатизму, противоречиям, хаосу, предвзятости, импульсивности, обидчивости, стадному мышлению и лени. Мудрость — это постоянная битва с этими силами; прозрение невозможно без хотя бы временной победы над ними. Глупость заразна, невежество ищет новообращенных. Каждый из нас должен вести войну с глупцом внутри и вовне. Мы должны неустанно искать спокойствия, созерцания и ясности. Никто из нас не вправе успокаиваться мыслью, что уж он-то точно не способен оказаться идиотом — ведь он такой умный, такой образованный.

Илон Маск — умный человек.

Сказать, что он не умен, — это все равно что сказать, что он не богат. Он и впрямь один из богатейших и один из умнейших людей мира — порой самый богатый и, возможно, в некоторых областях самый умный.

В тринадцать лет он разработал собственную видеоигру. Первый компьютер получил в 1981-м. К двадцати четырем годам основал свою первую технологическую компанию, а четыре года спустя продал ее за 307 миллионов долларов. Следом появилась платежная система PayPal, которая произвела революцию в банковской сфере; ее продали за 1,5 миллиарда долларов.

На свете немало умных предпринимателей и немало успешных людей. Илон Маск выделился на их фоне, когда взял деньги от первых двух компаний и пустил их почти целиком на ракеты — область, где сложность физики уступает разве что сложности и бюрократии самой отрасли.

Да кто он такой, чтобы думать, будто может просто так заявиться и справиться лучше, чем Northrop Grumman, Raytheon, Lockheed Martin… или NASA?

Немало людей, более богатых и более квалифицированных, уже пытались и терпели неудачу. Существует целое кладбище космических компаний, где покоятся физики и амбициозные миллиардеры. Даже целые государства пытались — и не смогли! — создать жизнеспособные космические программы.

«Когда я встретил Илона, мне стало ясно: хотя у него научный склад ума и он понимает научные принципы, он ничего не знает о ракетах, — сказал аэрокосмический инженер доктор Роберт Зубрин о Маске, которого встретил в 2001 году. — Ничего».

Впрочем, не совсем справедливо утверждать, что Маск не знал ничего, когда основал SpaceX, ведь ракеты его всегда интересовали. Как и большинство будущих ученых-ракетчиков, в детстве он ставил эксперименты. «Мне повезло, что у меня целы все пальцы, — вспоминал Маск свои детские опыты с порохом и химикатами. — Удивительно, сколько всего можно заставить взорваться».

Хорошая новость состоит в том, что, если вы не специалист, — это решаемая проблема. Если у вас есть желание, то невежество — это временное состояние. Компетентность — это производная от интереса, учителей и упорства.

Трудно поверить, что можно научиться запускать ракеты по самостоятельно составленному списку литературы, но Маск смог. Друзья вспоминают, как свежеиспеченный мультимиллионер повсюду таскал с собой малоизвестные советские руководства по ракетостроению. Он одалживал биографии Вернера фон Брауна и Сергея Королева — пионеров отрасли, «Аэротермодинамику газотурбинных и ракетных двигателей» Оутса и «Основы астродинамики» Уайта, Мюллера и Бейта. И что еще удивительнее — он их читал.

«Это правда, — подтвердил один из первых сотрудников SpaceX, тот самый, на чью библиотеку Маск совершал набеги. — Он проглатывал эти книги… Он самый умный парень из всех, кого я встречал, и он с самого начала планировал построить ракету».

Илон с детства читал научную фантастику, мечтая о космосе и лучшем, почти невообразимом будущем. Он читал лекции Ричарда Фейнмана и произведения Айзека Азимова и Дугласа Адамса. Его прозвали Энциклопедией — такой феноменальной была его память, так упорно он стремился одолеть от корки до корки все тома энциклопедии «Британника». Когда родители не могли найти сына, они знали, где искать: в местном книжном магазине, куда он обычно отправлялся после школы, проводя там по три-четыре часа — или пока владельцы не выгоняли его. И это уже после того, как он, подобно Трумэну, прочитал все в школьной и городской библиотеках. «Меня воспитали книги, — говорил Маск, — книги, а потом родители».

«Когда Илон чем-то увлекается, у него совершенно иной уровень интереса, чем у других людей, — вспоминал его сосед по комнате в колледже. — Это и отличает Илона от прочего человечества». Но дело было не только в уровне интереса, а в том, как он фокусировался на важном для себя предмете, отсекая все помехи — все и всех вокруг. «С самого детства, — объяснял Маск, — если я начинаю о чем-то напряженно думать, все мои сенсорные системы отключаются. Я не вижу и не слышу ничего. Я использую мозг для вычислений, а не для приема информации извне».

Но одно чтение не могло утолить его любопытство. Он шел прямиком к источнику. Летал по всему миру, встречаясь со специалистами и задавая им вопросы. Вступил в «Марсианское общество» — группу, в которую входили ученые NASA и даже режиссер Джеймс Кэмерон. Арендовал конференц-залы в отелях и устраивал «космические салоны», приглашая самых интересных людей отрасли, которых затем засыпал вопросами. Он нанимал лучших из лучших. «Сначала я думал, что он проверяет меня: знаю ли я свое дело, — рассказывал один из первых сотрудников SpaceX. — Потом понял: он пытается учиться. Он расспрашивал тебя до тех пор, пока не усваивал 90 процентов твоих знаний».

Мы легко бросаемся словом «гений», но во многих случаях этот ярлык несправедлив по отношению к человеку, которому мы пытаемся сделать комплимент. Он подразумевает врожденность, некую аномалию природы. В школе Маск учился лишь немногим выше среднего — как правило, получал хорошие оценки только по любимым предметам — и набрал достойные, но не заоблачные 1400 баллов на тесте SAT[133]. Он был многообещающим, но отнюдь не выдающимся студентом в Пенсильванском университете, а затем поступил в Стэнфорд[134].

Говорят, один из признаков великого ума — способность понять экспоненциальную функцию. Никто не заработает состояние в сотни миллиардов долларов без этого понимания, но в случае Маска экспоненциальным было само его образование. Поначалу погружение в научные области шло медленно, но сосредоточенность и решимость, помноженные на колоссальное количество времени, которое он отдавал разным начинаниям, дали невероятный результат. «К 2007 году, — с изумлением говорит Зубрин, — Илон знал о ракетах все. Действительно все, в мельчайших деталях».

Знание, как выясняется, тоже подчиняется экспоненциальной функции.

Сначала Маск планировал, что компания SpaceX поручит строительство ракет подрядчикам, как делают почти все космические компании, включая теперь и NASA. Проблема подхода «делай, как все» в том, что и результаты, как правило, получаются «как у всех». «Большую часть жизни мы проводим, рассуждая по аналогии, что, по сути, означает копирование чужих действий с небольшими вариациями, — объяснял Маск. — Но если вы хотите совершить прорыв и добиться подлинного новаторства, необходимо мышление от первых принципов: выявить самые фундаментальные истины в данной области и строить рассуждения, отталкиваясь от них».

Аристотель учил, что нужно обращаться к истокам вещей, доходить до самых первооснов, а не просто принимать на веру общепринятые наблюдения или мнения. Маск велел команде выяснить, во сколько обойдется самостоятельное производство ракет, и подвергнуть сомнению базовые процессы отрасли. «Сведите все к физике», — говорил он. Когда сотрудники SpaceX сделали это, оказалось, что стоимость материалов составляет примерно 2 процента от рыночной цены дорогостоящих ракет, которые они надеялись купить.

Два процента! Не двадцать. Не двенадцать. Два.

Никому не хватило любопытства, чтобы это выяснить. Маск спросил: «Что нужно, чтобы делать их самим?» — а затем взял и сделал.

И это далеко не единственная общепринятая истина космической индустрии, которой Маск бросил вызов. Вся отрасль погрязла в бюрократии и консервативном мышлении.

Страна, отправившая людей на Луну в 1969 году, буквально забыла, как это делается. К 2002 году прошло уже три десятилетия с тех пор, как американец покидал околоземную орбиту. Все стоило целое состояние. Все тянулось вечность.

Понадобился новый человек, стесненный в средствах, чтобы придумать, как создавать многоразовые ракеты и производить многомиллионные системы авионики за ничтожную долю от их обычной стоимости. Маск делал то, о чем умнейшие люди отрасли раз за разом твердили: это просто невозможно. Делал, потому что был вынужден. Он не мог позволить себе роскошь поступать так, как поступали всегда… или вовсе не поступали.

Есть старая дзенская притча о мастере и ученике, который пришел выпить чаю. Гость протянул чашку, а мастер лил, и лил, и лил. Чашка переполнилась.

Наконец ученик не выдержал: «Остановитесь! Чашка полна. В нее больше не поместится».

«Верно, — ответил мастер. — И твой разум подобен этой чашке: он полон мнений и домыслов. Как же я могу объяснить тебе суть дзена, пока ты не опустошишь свою чашку?»

Разумеется, эта история — об опасностях эго. И напоминание о том, как важно сохранять разум открытым.

Но чашке не обязательно быть полной, чтобы создавать проблемы. «Если сосуд загрязнен, то все, что вольешь, закисает», — писал римский поэт Гораций в I веке до нашей эры[156].

Человеческий разум — потрясающая вещь, это самый совершенный и сложный когнитивный механизм из когда-либо существовавших. И все же он до смешного уязвим и слаб. Считается, что мы — существа рациональные, способные осмыслить и решить любую проблему. Однако ученые выявили около двухсот когнитивных искажений, заставляющих наш разум работать против нас — против нашего желания видеть истину.

Мы видим закономерности и сюжеты там, где их нет.

Мы делаем поспешные выводы и доверяем первым впечатлениям.

Мы предаемся магическому мышлению и выдаем желаемое за действительное.

Мы полагаем, что все видят мир так же, как мы.

Мы цепляемся за обрывки информации; переоцениваем то, что нам доступно или что поступило последним.

Мы поддаемся энергии момента или настроению в помещении.

Нам проще упорствовать в нелепых убеждениях, нежели пережить стыд, признав свою неправоту.

Мы подчиняемся авторитетам.

Мы проявляем снобизм и высокомерие.

Мы мним себя неуязвимыми для этих искажений, и это само по себе коварное искажение!

Все это было бы забавно, не будь последствия столь серьезны. Если бы люди не гибли из-за того, что их ввели в заблуждение. Если бы солдат не бросали в пекло заведомо проигранных войн лишь потому, что лидеры не способны признать свою неправоту, — потому что эскалация проще, чем смена курса.

«Всякое заблуждение есть яд, и потому не может быть безвредных заблуждений», — цитировал Толстой Шопенгауэра[157].

Мы — единственный вид, наделенный мощным умом и даром разума, но как мы этим пользуемся? Придумываем оправдания тому, что уже хотим сделать. Оберегаем свой комфорт и желаем, чтобы нас никто не тревожил. Препятствуем собственному совершенствованию, отталкиваем мудрость.

Мы должны следить за тем, что вливаем в свои чашки, и фильтровать это. Должны следить, чтобы чашка была пуста. И мыть ее.

Иначе яд накапливается. И тогда мы рискуем не просто принять неверное решение или совершить досадную ошибку. Мы сами прокиснем.

Именно это случилось с Луи Агассисом в Гарварде. Человек, учивший множество людей внимательно смотреть на рыб, к старости стал невероятно узколобым и одержимым заблуждениями. Когда в 1859 году Дарвин опубликовал «Происхождение видов», он отправил экземпляр Агассису с теплой запиской, ожидая, что этот прогрессивный биолог, чьи труды повлияли на него самого, оценит красоту его новой теории[158].

Не тут-то было. Агассис немедленно заклеймил эволюцию «суммой нелепостей». В статьях и лекциях он яростно обрушивался на Дарвина и его идеи, почему-то решив, что они посягают на его понимание природы и Вселенной. Он никогда не был яростным креационистом, но, стоило бросить ему вызов, — стал им, игнорируя все, что видел собственными глазами. В одной из последних статей Агассис объяснял — без малейшей тени самокритики, — что ученый «потерян как наблюдатель, если полагает, что может безнаказанно утверждать то, чему не в силах привести доказательств… Имейте мужество сказать: “Я не знаю…”»

Классическая проекция… коварный психологический прием. Я обвиню других в чем-то, чтобы не пришлось признавать это в себе. Как и многие с возрастом, он перестал смотреть. Перестал быть открытым новому. Агассис часто повторял студентам, что наука ненавидит веру. Но если раньше он обращался к свидетельствам в поисках фактов, то теперь отметал свидетельства, чтобы защитить свое мнение.

Нигде это не проявилось столь вопиюще, как в научном расизме, ядовитым сторонником которого он был. Агассис ухватился за полигенизм — нелепую и безосновательную теорию, что белые и черные произошли от разных предков. В частных письмах он выражал тревогу по поводу смешения рас, которое считал «грехом против природы». «Мозг негра, — заявлял он, не имея никакого научного основания, — соответствует недоразвитому мозгу семимесячного плода в утробе белой женщины».

Именно это и хотели слышать рабовладельцы. Это принесло облегчение и тем, кто рабами не владел, — снимало с них вину за несправедливость эпохи. Ученые связывают некоторые расовые предрассудки Агассиса — швейцарского иммигранта с сильным акцентом — с его стремлением вписаться в американское общество. Но, скорее всего, дело было в серьезном когнитивном диссонансе. Иммигрант в стране с расовой кастовой системой, он получал гражданство во время Гражданской войны. Повсюду его окружала чудовищная, бросающаяся в глаза несправедливость. Как и у многих американцев, у него был выбор: возмутиться положением вещей или придумать объяснение, почему оно не так возмутительно.

Он был умным человеком, но смалодушничал.

Тем поразительнее знаменитая фотография статуи Агассиса, рухнувшая со здания в Стэнфорде во время землетрясения в Сан-Франциско 1906 года — спустя несколько десятилетий после смерти ученого. Камера запечатлела Агассиса таким, каким он провел последние годы: вверх ногами, с головой, ушедшей в землю по плечи, словно пресловутый страус, прячущийся от того, чего не желал видеть. Печально наблюдать, как блестящий ум оборачивается против самого себя, будь то дикие срывы Маска или расизм Агассиса. Когда человек годами трудится, чтобы освоить свою область, но затем забывает, что привело его к вершине, его уверенность становится своего рода криптонитом[159], который его и губит. Жалкое, ужасное зрелище. Эйса Грей, один из великих сторонников Дарвина, сетовал по поводу Агассиса: «Этот человек, который мог бы быть столь полезен науке и подавал такие надежды, годами оставался сплошным заблуждением, ловушкой и шарлатаном и приносит нам куда больше вреда, чем пользы».

Герой науки прожил достаточно долго, чтобы стать злодеем антинауки.

Это трагично, но весьма распространенно.

Как же много мы упускаем, отказываясь смотреть!

Представьте: к вам привели пророка. За ним шли огромные толпы. Он нажил себе могущественных врагов. Говорят, что он Сын Божий. Даже если вы в это не верите, в нем есть что-то необычное, какой-то огонь, новый образ мыслей и жизни. Он не похож ни на кого из тех, кого вы встречали прежде.

Этого человека — Иисуса — привели к Понтию Пилату, римскому префекту Иудеи.

— Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине, — говорит правителю Иисус.

Пилат, слишком занятый, слишком уверенный в себе, напрочь лишенный любопытства, отмахивается от него небрежным жестом.

— Что есть истина?[160]

И затем выходит из комнаты.

Ваши предубеждения, ваша безапелляционность, ваша предвзятость делают вас глупыми. Пилат не обязан был верить, что Иисус — Сын Божий… но подумайте только: ему даже не было интересно узнать, что Иисус хотел сказать! Кто-то заявлял, что знает истину, а он просто хотел поскорее перейти к другим делам[161].

Закрытость ума отгораживает нас от мира. Она делает нас злыми.

Нужно понимать, что наш разум не всегда нам друг.

Метафору с чашками можно развернуть и по-другому. Открытое окно впускает свежий воздух и изгоняет болезнь. Стоячая вода протухает, зато пить из быстрой реки обычно гораздо безопаснее.

Мы должны опустошить себя, должны быть открытыми, должны двигаться. Стоики знали, что быть начеку и не поддаваться обманчивым впечатлениям — тяжелый труд. Они говорили, что мы должны брать каждое впечатление и испытывать его, не доверяя ни эмоциям, ни мыслям. Нам необходимо перепроверять, сомневаться, убеждаться, что мы не становимся жертвами привычных шаблонов или ложных обещаний. Необходимо убедиться, что мы не дурачим самих себя, и понять, что одурачить нас очень легко.

«Разум есть у тебя? — спрашивал себя Марк Аврелий вскоре после времен Пилата. — Есть. Зачем же без него обходишься? Или чего еще желаешь, когда он делает свое дело?»[162]

Именно этим он и занимался в «Размышлениях», в своем дневнике. Он испытывал собственное мышление, заставляя разум работать пером, вместо того чтобы полагаться на допущения или первые впечатления.

Нужен настоящий труд, чтобы защититься от собственных предубеждений. Нужна сила, чтобы оставаться открытым, особенно с годами. Мы устаем. Начинаем чувствовать непогрешимость. Привыкаем считать, что знаем лучше всех.

Двигаясь по жизни, мы накапливаем мнения.

И потому нам все труднее учиться; в нашей чашке остается все меньше места.

Мы должны постоянно опустошать и мыть свой сосуд, если хотим сесть за чай с мастерами, если хотим достичь просветления.

Для монаха-трапписта Томас Мертон и впрямь был на удивление разговорчив. По крайней мере, на бумаге.

Обратившись в католичество в 1940-х годах, он поселился в монастыре Ордена цистерцианцев строгого соблюдения (иначе именуемых траппистами) в Кентукки. Слово «строгого» означало, что Мертон понимал, на что идет: целомудрие, послушание, бедность, а вдобавок физический труд и ритуалы. Трапписты не дают обета абсолютного молчания, но основу их религиозной практики составляют уединение и тишина. Веками их знали как монахов, которые не разговаривают.

Ради жизни в Гефсиманском аббатстве[163] Мертон отказался от всего, кроме любви к писательству.

«Я должен также изложить на бумаге, кем я стал, — писал он в своем дневнике в 1949 году. — Это нелегкое призвание. Быть наилучшим монахом, каким только способен, и при этом оставаться самим собой — и писать об этом: перенести себя на бумагу… с полнейшей искренностью и цельностью, ничего не маскируя…»

Сочувствующий настоятель поддержал его и поручил Мертону переводить и осмыслять различные древние и религиозные тексты по давней монашеской традиции[164]. Задача была не из легких. По словам Мертона, порой это было пыткой, почти распятием — тяжкий труд, который мгновенно поймет любой, кто хоть раз брался за перо.

Но в том-то и суть: он делал это именно потому, что было трудно. Писательство — это своего рода епитимья, готовность обнажить душу и отдать себя на суд. И все же письмо и редактура — еще и рутина, как любой физический труд. Мертон превратил это в духовный процесс, в часть своего пути к вере и сквозь нее. Он публиковал сборники стихов, он написал пятисотстраничные мемуары «Семиярусная гора», мгновенно ставшие бестселлером — и остающиеся им по сей день. Он создавал биографии святых и мистиков. Писал письма монахам и последователям других религий. Занимался общественной деятельностью. Объем одних его неопубликованных текстов составлял почти миллион слов.

Его произведения дошли до целого поколения искателей и мыслителей. Его труды поддерживали его церковь. Он испытывал себя, он познавал Бога.

Но не всем нравилась идея монаха, который не молчит. «Скажите этому болтливому трапписту, давшему обет молчания, чтобы он заткнулся!» — писал один разгневанный критик. Редактор Мертона, великий Роберт Жиру, считал эту критику абсурдной. «Писательство, — объяснял он, — это форма созерцания». И именно так — «Семена созерцания» — называлась одна из лучших книг Мертона, ставшая классикой духовной литературы.

В своих книгах, письмах и записных книжках Мертон не рассказывал людям, что думает. Он разбирался в собственных мыслях. Размышлял на бумаге, щедро и мужественно делясь мыслями с миром.

Он не столько писал, сколько мыслил пальцами. Питер Берк, один из биографов Монтеня, полагал, что эссе французского философа — это и есть «попытка человека застичь самого себя за мышлением». Монтень говорил, что пишет так, словно беседует с другим человеком. Но это не значит, что его эссе были небрежными или импровизированными. Монтеню приходилось сидеть и по-настоящему думать: перетекание мыслей из мозга через руку и перо переносило на бумагу глубокие раздумья, которые затем шлифовались, поскольку философ продолжал править свои тексты до самой смерти.

Лишь глупец хватается за первую мысль. Мудрый человек берет время на размышление.

В 1941 году, всего через несколько дней после нападения на Перл-Харбор, перспективного генерала Дуайта Эйзенхауэра вызвали к Джорджу Маршаллу, начальнику штаба армии США. Маршалл объяснил, что Япония собирается захватить Филиппины и десятки других островов в Тихом океане. Америке предстояла война на два фронта[165] с линиями снабжения, растянутыми на тысячи миль.

«Каков должен быть наш общий план действий?» — спросил Маршалл Эйзенхауэра.

Офицер иного склада начал бы размышлять вслух — импровизировать, набрасывать идеи. Но не Эйзенхауэр. Он понимал, что на кону его карьера — и, возможно, миллионы жизней.

«Дайте мне несколько часов», — сказал он. Взяв бумагу, ручку и пишущую машинку, Эйзенхауэр занял свободный стол в коридоре Отдела военного планирования и принялся за работу. Чего ждет Маршалл? Что возможно? Что в приоритете? Какие риски допустимы? Какие ресурсы требуются?

Поразмыслив, Эйзенхауэр начал излагать свои мысли, понимая, что Маршаллу нужны от него «краткие, веские… обоснования», а не «ораторские приемы, правдоподобные аргументы или блестящие общие слова». Эйзенхауэр свел воедино беседы с наставником, генералом Фоксом Коннером, взял идеи из прочитанных книг и курсов военного колледжа, использовал опыт работы, проделанной для предыдущего начальника штаба, и знания, накопленные за тридцать лет службы. К вечеру он вручил Маршаллу служебную записку объемом в триста слов на желтой линованной бумаге под заголовком «Помощь Дальнему Востоку / Необходимые шаги» и дополнил ее устным докладом.

Маршалл почти наверняка уже обдумал большую часть написанного. Задание было своего рода проверкой. Как мыслит этот офицер? Как подходит к решению проблем? Как справляется с давлением? Видит ли общую картину? Способен ли внятно изложить то, что знает и что предлагает сделать?

«Согласен», — отозвался Маршалл о плане Эйзенхауэра и велел приступать к исполнению.

Так началось одно из самых эффективных партнерств той войны, которое привело к победе и проложило Эйзенхауэру путь к президентству.

Успех любой кампании или карьеры — идет ли речь о том, чтобы вести людей в бой, спасать их души или продавать им товары, — зависит именно от такого мышления.

Несколько лет назад руководители Amazon устали от того, что их драгоценное время уходит на бессмысленные и глупые совещания. Поэтому они запретили презентации в PowerPoint и мозговые штурмы. Они распорядились: перед любой встречей проводящий ее руководитель должен потратить несколько дней на написание шестистраничного структурированного меморандума, содержащего всю необходимую информацию по теме — доступные варианты и желаемые цели.

Как объяснил однажды Джефф Безос акционерам Amazon, после написания эти меморандумы правятся коллегами, откладываются на пару дней, а затем пересматриваются снова для окончательной доводки. Каждое собрание в компании начинается не с болтовни, а с примерно тридцатиминутного спокойного вдумчивого чтения — почти как в читальном зале библиотеки.

Вместо того чтобы брать ответы с потолка, руководители Amazon, подобно Эйзенхауэру, сначала приводят мысли в порядок. И только потом, как говорил Безос, после этих тихих минут сосредоточенности, когда все уже находятся на одной волне в понимании сути рассматриваемой проблемы, — только тогда они могут переходить к бурному хаотичному обсуждению. «Я хочу, чтобы эти меморандумы походили на пение ангелов с небес, — объяснял Безос, — столь же ясные и прекрасные. А вот само совещание уже может быть сумбурным».

Джоан Дидион называла писательство «враждебным актом». Она имела в виду, что литератор пытается «заставить другого человека увидеть вещи глазами писателя, пытается навязать ему свою идею, свою картину мира». Но еще точнее выразился Кейнс, назвав писательство «атакой мысли на безмыслие».

Мы сражаемся с собственными дикими мыслями, с чужими предубеждениями, со всеми прочими идеями и соблазнительными фактами. Для победы необходимы созерцание и ясность. Мы не заставим других увидеть то, что сперва должным образом не осмыслили сами.

Можно ли поручить это искусственному интеллекту? Или литературному негру? Может быть — но тогда пропадет весь смысл.

Мы думаем, пока пишем. По сути, мы не в состоянии закончить предложение, не доведя мысль до конца. Мы взвешиваем противоположные идеи в паузах между ударами по клавишам, перо становится нашим третьим глазом. Это необязательно проза — поможет и рисунок, а диаграмма позволит взглянуть на проблему по-новому.

На странице проступают закономерности. Переписывая отрывок или цитату, мы ощущаем, как настоящая гениальность и озарение проходят через разум и пальцы; мы пропускаем через себя каждое слово, взвешивая и постигая мудрость.

Мы видим то, чего не замечали раньше. А принимая правки и замечания со стороны, видим еще больше, ведь редактура — это своего рода допрос; процесс очищения и оттачивания мысли, способ привести в порядок то, что мы хотим сказать.

Неважно, опубликуем ли мы текст; неважно, что подумает аудитория. Главная работа совершалась в самом процессе.

«Каждая моя книга, — размышлял Мертон, — это зеркало моего характера и моей совести».

Мы пишем, чтобы правильно мыслить. Чтобы понять, что мы чувствуем и знаем… и кто мы такие.

Коммод должен был стать великим правителем.

До него правили пять хороших императоров подряд. Его отец Марк Аврелий был мудр и терпелив, воплощая в себе все, чего можно желать от предшественника и от родителя.

Так что же пошло не так?

Мы не знаем точно, как сын философа умудрился все так испортить, что был убит (причем гладиатором — в реальной жизни[166]), а его статуи снесены. Марк Аврелий по себе знал, какая это невыполнимая задача — занять место великого человека, но сделал все, чтобы не только подготовить сына, но и оставить ему команду, необходимую для успеха.

«Коммоду было девятнадцать лет, когда умер его отец, — писал историк Кассий Дион, живший при Коммоде, — оставив ему множество опекунов, среди которых были лучшие люди сената. Но их советы Коммод отверг». Марк с восхищением отмечал, что его отчим Антонин «был независтлив и уступчив к тем, кто в каком-нибудь деле набрал силу — в слоге, скажем, или в законах осведомлен, нравах, еще в чем-нибудь»[167], — и эти советники помогали ему раскрыть потенциал и принимать лучшие решения. Коммод не сумел последовать примеру Антонина, и это дорого обошлось и ему самому, и римскому народу.

Нерон, как оказалось, лишь еще одна строфа той же печальной песни.

Первые годы его правления прошли вполне успешно — ведь он прислушивался к советам выдающегося военачальника Секста Афрания Бурра и философа Сенеки. В период, известный как quinquennium Neronis («пятилетие Нерона»), Нерон слушал наставников, советовался с ними при принятии важных решений и мирился с ограничениями своей власти. Но со временем император уверился в собственной исключительности и гениальности и стал все больше полагаться на инстинкты и эмоции.

Известная скульптура Эдуардо Баррона изображает разговор Сенеки и Нерона. По языку тела императора — по тому, как он развалился в кресле, накинув капюшон, по его угрюмому, скучающему лицу — видно: ему и невдомек, что напротив сидит один из мудрейших людей, когда-либо живших на свете. Он больше не юноша, не ученик. Он уже знает все, что, по его мнению, нужно знать. Он уже решил, что будет делать и что важно. Почему этот тип вечно такой серьезный? Почему он постоянно нудит?

Разумеется, Нерон потерпел крах: он погрузился в пучину бреда, паранойи и фантазий.

Не зря у компаний есть советы директоров. Не зря у глав государств есть кабинет министров. Не зря у спортсменов и актеров есть тренеры, менеджеры, агенты и советники.

Чтобы не закончить так, как Нерон или Коммод.

Плутарх понимал это. «Подобно тому как кормчие что-то делают своими руками, а что-то выполняют через помощников… и прибегают к содействию матросов, рулевых, начальников над гребцами… — так государственному мужу прилично уступать и другим участие в управлении, приветливо и благосклонно приглашая их на место для ораторов, и не тщиться направлять все дела города собственными речами, постановлениями и определениями, но, подобрав людей надежных и достойных, давать каждому из них поручение сообразно его способностям»[168].

Перикл обсуждал труднейшие решения с женой, философом Аспасией[169]. У американских президентов в дополнение к официальному кабинету нередко есть и «кухонный кабинет» — к нему обращаются за советом и свежим взглядом (а также за жесткой правдой, которую другие могут скрывать). Даже лучшие из нас не мудрее, чем наше окружение.

К 1953 году Эйзенхауэр давно перерос наставников. В мире оставалось не так уж много людей, способных указать президенту, как делать его работу или что ему нужно понимать. И все же Эйзенхауэр осознавал: именно на таком уровне власти требуются иные отношения с советом и консультацией.

Вот почему всего через несколько месяцев после избрания президент собрал группу политических экспертов и членов кабинета в так называемой Солнечной комнате (Соляриуме) Белого дома — застекленном помещении на третьем этаже с видом на Национальную аллею. Хотя он разбирался во внешней политике не хуже любого эксперта, его беспокоила стратегия страны в отношении Советского Союза. Эйзенхауэр разбил группу на три команды и дал им шесть недель на проработку различных стратегий национальной безопасности. Он распорядился не сотрудничать с остальными группами; напротив, президент хотел, чтобы сотрудники расходились друг с другом и представили самостоятельные, хорошо аргументированные политические рекомендации, из которых он мог бы выбирать.

Проект «Соляриум» стал упражнением в сосредоточенном независимом мышлении — совсем как тот разговор с Маршаллом ранее. Эйзенхауэр не хотел бездумно следовать допущениям предшественников; он заново переосмысливал важнейшие геополитические вопросы, ставки в которых были предельно высоки. В конечном счете решения предстояло принимать ему — но ему хватило мудрости сперва выслушать все возможные советы.

Каждому из нас необходимо выработать подобный подход к собственным проблемам — в жизни, бизнесе, на руководящих постах. Наставник — это хорошо, но важно также иметь свой круг. А на высшем уровне нам нужен совет директоров, который советует, консультирует, а порой одергивает и даже поправляет нас.

Это не формальность, а важнейшая практика, позволяющая постоянно учиться и совершенствоваться. На чей коллективный опыт вы опираетесь? Чьи связи и ресурсы привлекаете для решения своих проблем? Кто может сказать вам, что вы неправы? Кто может сказать, что вы ведете себя как идиот?

Советы директоров в компаниях Илона Маска, как и правления слишком многих других корпораций, славятся тем, что бездумно штампуют все, о чем бы он ни попросил, — даже если эти запросы неэтичны, безрассудны или продиктованы корыстью. Желаете купить компанию, которую основали ваши кузены?[170] Желаете взять из кассы кучу денег, чтобы купить социальную сеть? Желаете постить в «Твиттер» все, что взбредет в голову? Желаете пустить на щепки целые правительственные агентства? Отличная идея, босс! Может быть, это то, чего Маск хотел, но уж точно не всегда то, что ему было нужно.

Марк Аврелий знал, как опасно «оцезариться», или «пропитаться порфирой» императорского плаща[171]. Он стремился избежать этого сам и надеялся уберечь сына.

Он знал, что власть часто идет вразрез с мудростью, что привычка не слышать возражений нередко превращает умных людей в глупцов. Советники помогают увидеть то, к чему мы слепы. Они — родители нашего внутреннего ребенка, слушатели для обкатки наших идей, узда для наших порывов.

Каждый из нас ограничен собственными опытом и образованием. Почему бы не расширить свои возможности? Возможно, у нас нет ученой степени, но в наших силах обратиться к тому, у кого она есть. Возможно, мы никогда не вели аналогичных переговоров и не пытались разрешить подобный кризис, но мы можем призвать на помощь людей, которые через это прошли. Они дополняют наше знание истории и наш опыт.

Поощряют ли иногда группы робость и стремление соглашаться?

Безусловно.

Но столь же часто они предотвращают катастрофу и хаос.

Нужно научиться видеть разницу. Советоваться, не поддаваясь давлению. Быть самобытными, не считая себя выше других.

Нам нужны чужие голоса рядом. Нам нужна помощь. Нам нужно уметь уступать.

Только глупец отказывается от этого бесценного ресурса.

Гарри Белафонте бросил старшую школу.

Устроился уборщиком.

Но его образование началось, когда он пошел служить на флот.

Он оказался среди других чернокожих солдат, которые были умнее его. Они много читали. Следили за политикой. Несмотря на незавидное положение — на флоте черным поручали самую паршивую работу, — это был круг интеллектуалов, и Белафонте захотелось стать его частью.

Один из них подкинул ему книгу Уильяма Дюбуа. Проглотив ее залпом, вошедший во вкус Белафонте решил произвести впечатление на друзей и отправился в библиотеку в Чикаго, чтобы взять несколько трудов автора, чье имя он то и дело встречал в примечаниях к прочитанным книгам.

— Я упрощу вам задачу, мэм, — уверенно заявил Белафонте. — Просто дайте мне все, что написал Ибид.

— Такого писателя у нас нет, — ответила она, заглянув в картотеку.

— Проверьте еще раз, — сказал ей Белафонте.

И видя, что она замешкалась, добавил:

— Хотелось бы управиться до окончания войны.

В итоге он вылетел оттуда в ярости, решив, что библиотекарша — расистка.

Разумеется, никакого писателя Ибида не существовало: ibid. — это сокращение от латинского ibidem («там же»), так в библиографии обозначают ссылку на уже упомянутый источник. Но Белафонте этого не знал — чем немало позабавил товарищей, которым с негодованием поведал эту историю. К счастью, эта история научила его смеяться прежде всего над собой, и годы спустя, когда он стал одним из самых успешных музыкантов в мире, он рассказал ее лично Дюбуа. Одно из немногих сожалений в его жизни — то, что он так и не извинился перед бедной библиотекаршей, пострадавшей от его самонадеянности.

Нечто похожее произошло с Дэвидом Маккалоу, когда ему было за тридцать. Поработав в издательском деле и на государственной службе, он решил попробовать себя в литературе и написать книгу о наводнении в Джонстауне[172]. Он корпел в Нью-Йоркской публичной библиотеке, но дело почти не продвигалось. Наконец он подошел к библиотекарше и попросил о помощи.

— Вы заглядывали в DAB? — спросила она.

— О нет, это мне в голову не пришло, — ответил Маккалоу с той же смесью самоуверенности и неуверенности, что подвела Белафонте, и вернулся за свой стол.

На самом же деле Маккалоу понятия не имел, что такое DAB.

Выпускнику Йеля и члену общества «Череп и кости»[173], который учился у лауреатов Пулицеровской премии, а затем работал в Информационном агентстве США, потребовалось немалое мужество, чтобы вернуться к библиотекарше и признаться, что он лишь делал вид, будто понимает, о чем речь.

— «Словарь американских биографий»[174], — любезно пояснила она, указав Маккалоу на комплект из двадцати с лишним томов.

Будущий писатель нашел там немало идей для книги, ставшей первым из многих его бестселлеров.

Если вы считаете себя глупым, то, вероятно, таким и останетесь — это самоисполняющееся пророчество. К сожалению, уверенность в собственном уме тоже может сделать вас глупым.

«В чем состоит первое дело занимающегося философией? Отбросить прочь мнимое знание, — говорил Эпиктет своим ученикам, многие из которых были не только одаренными и яркими, но и отпрысками самых могущественных семей Рима. — Невероятно ведь, чтобы кто-нибудь начал учиться тому, в чем он мнит себя знающим»[175].

Нельзя научиться тому, что — на ваш взгляд — вы уже знаете.

Или притворяетесь, что знаете.

Или отказываетесь признать, что не знаете.

Как мало мы знаем, когда думаем, что знаем… какими глупцами можем оставаться из страха показаться глупыми!

«Я полагаю, что многие могли бы достичь мудрости, — гласит знаменитое изречение Сенеки, — если бы не считали, что уже достигли ее»[176]. Наставником молодого Марка Цукерберга стал Дональд Грэм, издатель The Washington Post. Грэм понимал, что «Фейсбуку»^◊ необходимо укреплять позиции в Вашингтоне, и посоветовал Марку прочесть одну книгу. Цукерберг не любил политику и не следил за новостями, поэтому книга так и лежала непрочитанной — не было ни времени, ни интереса. Какое отношение это имеет к его работе? К тому же он и так обошел стольких успешных людей в технологической сфере, не тратя время на чтение литературы.

Грэм, повидавший на своем веку немало дерзких выскочек, не стал с этим мириться. «В мире очень мало вещей, в которых царит единодушие, — объяснил он Цукербергу, — но одна из них — что читать книги полезно для обучения. Тут разногласий нет».

Если вы считаете, что никто ничему не может вас научить, вы не просто невыносимы — вы правы. Вы и не научитесь… если не считать грядущего болезненного урока провала.

Именно это произошло с Сэмом Бэнкманом-Фридом, еще одним поразительно умным парнем. Как и в случае с Монтенем, в нем рано разглядели талант поколения. Все прочили ему великое будущее и не ошиблись: поработав сначала в беспощадном хедж-фонде, он основал криптовалютную биржу и торговую платформу, которая на пике стоила около двадцати шести миллиардов долларов.

Но семена его падения были посеяны его собственным высокомерием — частым спутником вундеркиндов. Для столь умного ребенка он был на удивление нелюбознателен: откровенно скучал на школьных экскурсиях по старинным зданиям и историческим достопримечательностям, не находя в них интереса. Еще в школе он вдруг решил, что ненавидит книги. «Книги стали ассоциироваться у меня с тем, что мне не нравится», — говорил он о детстве. Со временем он начал «возражать против самой фундаментальной реальности» уроков английского. Особенно он ненавидел Шекспира, которого считал нереалистичным и нелепо переоцененным.

Одно дело — быть самонадеянным в юности, но Бэнкман-Фрид сохранил инфантильную установку «я знаю лучше всех» и в зрелом возрасте. Примечателен его диалог с журналистом в 2022 году, когда молодой предприниматель находился на пике могущества и влияния. Журналист сказал, что книги ему милее пустяков и скороговорки интернета.

«Серьезно? — отозвался Бэнкман-Фрид. — Я бы вообще книг не читал… Я очень скептически отношусь к книгам. Не хочу сказать, что ни одна книга не стоит прочтения, но вообще-то я близок к этой мысли. По-моему, если ты написал книгу, ты облажался. Надо было сделать пост на шесть абзацев в блоге»[177].

Всезнайки невероятно скучны. Они невыносимы. И опасны — и для себя, и для окружающих.

Впрочем, там, где Бэнкман-Фрид находится сейчас, — в федеральной тюрьме — у него будет предостаточно времени, чтобы осознать ценность книг.

«Ничего нет неприличнее гордыни, — говорил Зенон, — а в молодых людях особенно»[178]. Именно это бесило его в Аристоне[179]. Спесь и гордыня загубили в зародыше столько же многообещающих карьер и умов, сколько расизм, внешние препятствия и цензура.

Поэтому-то так много умных людей и совершают глупости.

Порой кажется, что мы больше боимся выглядеть глупо, чем быть глупыми на самом деле, — ведь именно глупцами мы и становимся, когда отказываемся задавать вопросы, когда объявляем бессмысленными целые области знаний, когда отвергаем наставников, учителей и тренеров.

Нужна настоящая уверенность — и храбрость, — чтобы подставиться. Чтобы произнести волшебные смиренные слова: «Я не знаю». Чтобы сказать: «Расскажите больше». Чтобы спросить: «Что еще мне нужно знать?» Быть готовым слушать людей менее успешных и заслуженных, чем вы, людей, которые вам не нравятся, людей, которым не нравитесь вы, людей, которые ошибались, людей, которых вы не понимаете. Не просто искать наставника или мастера, а, что важнее, слышать, что они говорят. Особенно когда они критикуют вас или ставят под сомнение вашу правоту.

К учебе нужно относиться серьезно, а к себе — никогда.

На пути к мудрости и так хватает препятствий. Никто, сколь бы гениален ни был, не может позволить себе стоять у себя на пути.

Затыкать уши и закрывать глаза из-за эго. Отталкивать учителей и уничтожать каналы обратной связи. Делать вид, будто что-то знаешь.

Стать мудрым в собственных глазах… и тем самым лишить себя возможности стать мудрее[180].

Представьте человека, который не отлипает от телефона с самого пробуждения. У него в спальне три телевизора, каждое утро он смотрит Fox & Friends[181], а потом еще и все вечерние программы на канале Fox. Газеты он пролистывает, в основном пробегаясь по заголовкам. Часами зависает в «Твиттере» и других соцсетях. Его смартфон забит текстами статей из блогов, видео с YouTube и вирусными роликами о свежих скандалах и хайпах. Ему постоянно звонят со сплетнями: «Ты видел, что только что случилось?!»

Фоном всегда включен телевизор — обычно без звука: ему кажется, что так он может просто впитывать атмосферу происходящего. Это информационное чревоугодие продолжается глубоко за полночь — и в будни, и в выходные. Бесконечные домыслы. Все срочные новости. Неумолчный гул экспертов, льющийся в глаза и уши.

Разве это не верный способ сойти с ума?

Что ж, это обычный день Дональда Трампа: рацион из стряпни кабельных халтурщиков, кликбейтных блогов и постов в соцсетях вместо прямых брифингов с сотрудниками разведслужб и экспертами. Он пренебрегает книгами по истории и лидерству, зато держит специального помощника, который обязан каждый день приносить распечатки хвалебных статей о нем, чтобы поднимать ему настроение. Друзья и подхалимы выходят в эфир в надежде, что он их увидит, — выступая, по сути, для аудитории, состоящей из одного-единственного зрителя[182].

Когда врач президента Кеннеди узнал, что тот принимает крайне мощные и опасные препараты для лечения своих многочисленных недугов, он пришел в ужас. «Человеку, держащему палец на красной кнопке, нельзя глотать подобную дрянь», — заявил доктор.

Советники Трампа придерживаются того же мнения о медиадиете босса. «Как вы думаете, во что превратился бы ваш мозг, если бы вы так жили?» — спросил однажды у репортера главный стратег президента, говоря о «работе с документами»[183] Трампа. Все в Белом доме знают, что на самом деле это долгие часы «хейт-вотчинга» — просмотра материалов, вызывающих негативную реакцию. Его умоляли проводить время с женой или детьми, но Трамп предпочитает посвящать утра (и вечера) тому, что не раз называл величайшим изобретением в истории человечества: TiVo[184].

Но если отбросить явные зависимости, каждый лидер — как и обычные люди, пытающиеся понять устройство мира, — сталкивается с определенной версией одной и той же проблемы. Какую информацию мы впускаем в себя? Перед какой захлопываем дверь? Как оставаться в курсе происходящего, не захлебываясь в отвлекающем шуме?

Как важно, чем мы питаем тело, так же важно и то, чем мы кормим — или не кормим — разум.

Президенты Соединенных Штатов сталкиваются с этой проблемой острее всего. Каждый из них, в зависимости от характера, сгибался под грузом того, что необходимо знать, и того, что можно узнать. Один из помощников Джимми Картера полагал, что «главной проблемой Картера на посту президента была его готовность читать что угодно». Он с сожалением вспоминал случай, когда Картер засел за 350-страничный меморандум по мелкому налоговому вопросу. Президент возвращал документы с исправленными опечатками. Кого-нибудь такой поступок, возможно, и восхитит, но для столь занятого человека это непозволительная трата времени. «Нам не стоило нагружать его этим, — вспоминал помощник, — но и ему не следовало это читать».

Даже полезным можно пресытиться — будь то еда или факты.

В таком же положении находимся все мы. У нас больше информации, чем мы в состоянии использовать. Наша задача — понять, как фильтровать и усваивать ее, как действовать на основе того, что истинно и важно. Когда сосредоточиться, а когда отсечь лишнее.

Эффективные лидеры умеют это делать. Для президента Соединенных Штатов информацию сжимают в сводку — «Ежедневное президентское резюме»: как правило, это три страницы сверхсекретных сведений о международных событиях; как следует из названия, эти разведывательные данные предоставляют ежедневно, сопровождая устными пояснениями и обобщениями. Лучшие президенты слушают внимательно, задают вопросы, а затем применяют эту информацию для повседневных решений.

Трампа никогда не интересовал доступ к лучшим разведывательным данным. «Зачем мне слушать одно и то же, одними и теми же словами, каждый день восемь лет подряд?» — заявил он во время своей первой кампании. Этот потребитель новостей не спешил входить в курс дела и после победы в 2016 году. Другие избранные президенты начинают получать ежедневные резюме за несколько месяцев до инаугурации, понимая, что эта тяжелая работа требует быстрого и глубокого погружения. А вот избранный президент Трамп за десять недель переходного периода получил всего четырнадцать таких сводок.

Казалось, его давняя неприязнь к школе и замашки хулигана, для которого слово «профессор» — это ругательство, выплеснулись в обиде на само требование быть внимательным. Он быстро попросил сократить резюме и подавать их устно в форме нарратива, чтобы они больше походили на новости, которые он смотрит по телевизору. Но даже с этими поправками Трампа вряд ли можно назвать старательным учеником.

«Он к нему прикоснулся, — сказал первый сотрудник ЦРУ, предоставлявший президенту резюме, когда его спросили, прочел ли Трамп документ. — На самом деле он вообще ничего не читает».

Как правило, Трамп лишь пролистывал документ — который сам по себе был выжимкой из сведений, часто добытых потом (а то и кровью) разведчиков и информаторов ценой колоссальных усилий, — и его внимание лишь изредка привлекали графики и картинки. Он любил списки по пунктам. Говорил больше, чем слушал, так что, по словам одного наблюдателя, «из часового обсуждения на реальный разбор разведывательной информации могло приходиться минут восемь-девять». Но даже этому экспертному мнению приходилось соперничать с последним собеседником Трампа: президент, как выразился один советник, опросит сорок девять человек и остановится на пятидесятом… если ему понравится ответ.

Глупец слышит лишь то, что хочет слышать.

Возможно, поэтому Трамп был отчасти прав, когда жаловался прессе, что его не предупредили о нарастающей угрозе новой коронавирусной инфекции. Хотя на самом деле зимой 2020 года об этом упоминалось десятки раз. Докладчики излагали ему факты. Рассказывали, что думают ученые. Они привели лошадь к водопою, но она отказалась пить[185].

Алгоритмы манипулируют каждым из нас. Все мы пролистываем то, что не нравится, и предпочитаем простое сложному. Человеку свойственно выбирать развлечение, а не информацию. Вокруг каждого из нас рано или поздно смыкается информационный пузырь.

Мы все обманываем себя. Мы все потребляем слишком много мусора.

Просто для некоторых из нас последствия оказываются более ощутимыми.

Илон Маск прошел путь от чтения руководств по ракетостроению до маниакального обновления ленты «Твиттера», от следования науке до подкастов и вирусных видеороликов. По мере ухудшения его информационного рациона деградировало и его ментальное состояние: блестящий, оригинальный мыслитель внезапно стал вестись на чушь в духе мемов о «галактическом мозге». От первых принципов он скатился к решению вопросов с помощью опросов в «Твиттере».

Он критиковал медиадиету других людей, заявляя, что люди, которые «узнают новости от традиционного ТВ, живут в вымышленной реальности». Они с Трампом — жертвы одного недуга: оба подсели на форматы, по своей сути противоположные мудрости. Маск может позволить себе ежедневное резюме, не уступающее сводкам самых могущественных глав государств, и все же он предпочитает сидеть на игле собственной ленты, полной троллей и «экспертов».

Даже у обычного человека сегодня есть доступ к информации, о которой императоры могли только мечтать. Это настоящая власть, но, как всегда, власть развращает, дезориентирует и отвлекает. У нас больше информации, чем могло привидеться императорам в самых смелых мечтах. Но и дезинформации на нас обрушивается столько, сколько им не могло привидеться в самых страшных кошмарах.

Аудио. Видео. Текст. Все несется на нас с непостижимой скоростью.

Требуются дисциплина и мудрость, чтобы грамотно управлять информационной диетой, чтобы стать разборчивым фильтром для входящего потока.

Шопенгауэр говорил об избегании низкопробного чтива: «Искусство не читать весьма важно»[186]. Важно не то, сколько вы знаете, а то, знаете ли вы нужное. Важно не просто читать, а что и как читать. «Не стремись знать все, — напоминал себе Демокрит в V веке до нашей эры, — чтобы не стать во всем невеждой».

По возможности обращайтесь к первоисточнику. Всегда проверяйте источники.

Предпочитайте качество количеству.

Найдите экспертов, которым можно доверять. Но сначала проверьте их самих.

Отдавайте предпочтение информации, которая не устареет завтра, а не «развивающимся сюжетам» или «горячим новостям». Старайтесь видеть общую картину. Ищите связи между тем, что происходит сейчас, и тем, что происходило раньше.

Ищите то, что ставит под сомнение вашу правоту. Выслушивайте аргументы другой стороны.

Не отвлекайтесь на мелочи… но не упускайте существенные детали.

Берегитесь информационной перегрузки. Не поддавайтесь думскроллингу[187].

И никогда, ни в коем случае не путайте сбор информации и мнений с реальным делом.

Ричард Фейнман был иконоборцем. Вольнодумцем. Бунтарем от науки. Настоящим оригиналом.

Его мемуары назывались «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!» — намек на ту реакцию, которую вызывают подобные оригиналы. «Вы это серьезно? Это же безумие!»

Однако название книги не отсылка к революционным работам Фейнмана в области квантовой электродинамики или к его вкладу в создание атомной бомбы. И даже не выражение шока от его необычных хобби — например, рисования обнаженных девушек-танцовщиц, чем он часто занимался в местном топлесс-ресторане.

Нет. Жена его коллеги ахнула после просьбы Фейнмана положить ему в чай и лимон, и сливки.

Какой ужас!

Шокировать людей не так уж трудно — у них весьма узкие представления о том, что нормально, а что нет. Как правило, они просто делают то, что и другие, хотят того, чего и другие, и приходят в ужас, когда кто-то хочет чего-то иного.

Именно это подметил философ Рене Жирар, создавший теорию миметического желания. Он полагал, что, поскольку мы не знаем, чего хотим, нас — подсознательно или явно — тянет к тому, чего хотят другие. Мы не думаем сами, мы следуем традиции или идем за толпой. Подражаем, а не создаем.

Чтобы достичь мудрости, чтобы сделать что-то важное, нужно двигаться против течения. На самом базовом уровне именно в этом и состоит мышление от первых принципов. Вместо того чтобы судить о проблеме по заголовку или твиту — как это делают все остальные, — мудрый человек обращается к истокам. Подходит к проблеме со свежим взглядом и открытым разумом.

Люди и организации редко ставят под сомнение стандартные рабочие процедуры. Маск имел обыкновение говорить сотрудникам: «Никогда не произносите при мне слово “бюджет”, потому что это означает, что вы отключили мозг». Флоренс Найтингейл, сражаясь с бюрократами, заметила: «Их головы так расплющены досками армейской муштры, что они на всю жизнь остаются детьми». То же касается и слов древних. То, что кто-то сказал нечто очень давно, не означает, что это верно сегодня. Возможно, это не было правдой даже тогда!

Физик Леонард Млодинов рассказал Фейнману о своей новой идее, но заметил, что она противоречит другой теории. Фейнман ответил, что теория может оказаться чушью. Млодинов возразил, что теория существует уже пятнадцать лет. «Ладно, — ответил Фейнман, — значит, это не просто чушь, а старая чушь». Из поколения в поколение люди оправдывали несусветную глупость словами вроде: «Ну, меня так учили» или «Видимо, я просто никогда об этом не задумывался».

Мы должны ставить под сомнение статус-кво. Нужно думать своей головой… и все же прецеденты существуют не зря. Если бы мы заново переосмысливали каждый вопрос, мы бы никогда не сдвинулись с места. Если бы мы шли наперекор все время, мы бы часто ошибались — потому что иногда все именно так, как и должно быть.

В этом смысле привычка идти наперекор, когда она себя оправдывает — когда вы и вправду оказываетесь умнее всех остальных, — может губительно сказаться на рассудке. Ничто не застраховано.

Есть история о том, как Маск откинул солнцезащитный козырек на прототипе Model S. «Что это еще за хрень?» — произнес он, судя по всему, впервые заметив обязательную по закону желто-белую наклейку, напоминающую родителям, что нужно отключить подушку безопасности, если на переднем сиденье сидит ребенок. Сотрудник попытался объяснить, зачем государство требует наличия этих наклеек, но Маск решил, что это лишнее. «Люди не тупые, — сказал он. — Тупые эти наклейки»[188].

Но, очевидно, наклейки были там именно потому, что люди тупые. Потому что, когда речь идет о детях и автокатастрофах, лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Вместо того чтобы уступить безобидным общепринятым нормам, Маск и его команда потратили бесчисленные часы, пытаясь найти технологическое решение, которое отключало бы подушку безопасности автоматически, а заодно препираясь с Национальным управлением безопасностью движения на трассах. Кроме того, компании пришлось как минимум дважды отзывать автомобили из-за этой проблемы.

«Заводские настройки всегда идиотские», — заявил он как-то сотрудникам, ускоряя станок на производственной линии. Фраза, конечно, сама по себе идиотская. Иногда настройки стоит игнорировать. А иногда они спасут чью-то жизнь.

Слепо следовать условностям глупо… но столь же глупо слепо доверять чутью, полагая, что вы просто умнее условностей — лишь потому, что прежде доказали их неправоту.

Прецедент — это нередко плод мудрости, доставшейся дорогой ценой. Его нельзя просто так отбрасывать. Один из коллег Черчилля как-то заметил, что тот «чтил традицию, но высмеивал условности». Пожалуй, это лучший способ найти золотую середину: мы одновременно и сомневаемся, и уважаем; более того, мы сомневаемся в традиции именно из уважения к ней.

Миметическое желание — это путь наименьшего сопротивления. Занавес, отгораживающий пугающее, неудобное или сложное. Мы избавляем себя от труда задавать фундаментальные вопросы о себе и о жизни. Что я думаю? Чего я хочу? В чем истина на самом деле?

Когда все думают одно и то же, на самом деле не думает никто.

Знаменитый психологический эксперимент показал: люди меняют свое мнение о том, какая из двух линий длиннее, под влиянием ответов других участников, даже если это прямо противоречит их собственным наблюдениям.

Мы все так делали. И почти никогда из этого не выходило ничего хорошего.

Пузырь рано или поздно лопается. Лихорадка проходит. Правда выходит наружу. Мы смотрим назад и думаем: какими же мы были дураками! Что еще хуже, в глубине души мы знали, как надо.

Стоять особняком — это нормально. Приходить к собственным выводам — нормально. На самом деле это больше чем нормально.

Это наша работа.

«Если бы я хотел быть частью толпы, — сказал один из ранних стоиков, — я бы не стал философом»[189]. Не следуй за большинством назло[190].

Вы не похожи ни на кого из живших прежде… так зачем же думать и действовать как все остальные?

В эпоху разгула стадности, как сказал Стефан Цвейг о подъеме фашизма в Европе, а также о религиозном фанатизме времен Монтеня, требуются мужество, решимость и искренность. Нужно сопротивляться порыву принимать все на веру и соглашаться. Нельзя сливаться с толпой. Нельзя скатываться к самым ленивым, простым и удобным мнениям.

Мы должны думать своей головой.

Мы должны опираться на первые принципы.

Мы должны уважать прецедент, но подвергать его сомнению. Оспаривать его, не отметая при этом того, что важно.

Не ленитесь.

Трудитесь.

У вас есть мозг.

Пользуйтесь им.

Как и Монтень, Джон Стюарт Милль получил необычное образование.

Его начали учить греческому в три года. Совсем еще крохой он читал в оригинале Ксенофонта, а вскоре его усадили за Геродота, которого требовалось не просто прочесть, а осмыслить. К семи годам ему задавали диалоги Платона, в которых он должен был разобраться самостоятельно.

Таково было правило: отец ничего не объяснял, пока сын не исчерпает все собственные возможности.

К восьми годам Милль перешел к латыни и великим английским писателям. Цицерон, Тацит, Ливий, Ювенал, Квинтилиан, Фукидид, Демосфен, Аристотель, Шекспир, Гиббон, Смит, Юм; логика, философия, литература, политика, история. Час за часом, день за днем он погружался в тексты выдающихся мыслителей, поначалу с трудом, но в итоге осваивая их — к потрясению всех, кто встречал этого вундеркинда.

«Мой отец, — вспоминал Милль, — требовал от меня не только всего, на что я был способен, но и многого, что было мне просто не под силу». Ведь ему приходилось не только учиться самому; на нем лежала обязанность передавать усвоенное восьмерым младшим братьям и сестрам.

Нет сомнений, что эти методы сформировали великий ум — еще до наступления зрелости. К семнадцати годам Милль уже работал чиновником в Ост-Индской компании, поражал лучшие умы своего времени в дискуссионных клубах, и перед ним открывалась невероятная карьера. Он был полон честолюбия и масштабных идей. Человек, взращенный образованием, которое было доступно немногим, был готов изменить мир.

Внешне все казалось благополучным, но в глубине скрывались опасные, разрушительные течения. Всякий, на кого давят с такой силой, обречен сломаться.

У него возник, казалось бы, невинный вопрос: что, если все его интеллектуальные замыслы осуществятся? Что, если он достигнет просветления, ради которого столь упорно трудится? «Принесет ли тебе это подлинную радость и счастье?» — спросил себя Милль.

И ответ сразил его наповал: «Нет!»

Позже он напишет, что в тот момент рухнул весь фундамент его жизни. Это была не мимолетная хандра, а тяжелейший интеллектуальный и эмоциональный кризис. Книги, которые во многом были его друзьями, теперь не могли удержать его внимание. Он утратил всякую мотивацию. Все казалось бессмысленным. Не с кем было поговорить, невозможно объяснить чувства. Он был в отчаянии.

Со временем это состояние назовут нервным срывом. Сегодня мы назвали бы это выгоранием. Это была депрессия, вызванная перенапряжением, переутомлением и непосильным бременем ожиданий, которые он никогда не выбирал сам.

Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы безошибочно указать на отца Милля, который обращался с мальчиком скорее как с машиной, чем как с сыном (недаром Милль написал, что отец — последний человек, которому он мог бы поведать о своих душевных терзаниях).

Пружина закручивалась все туже и туже и в конце концов лопнула. Увы, это не редкость. «Большая ученость доводит тебя до сумасшествия», — говорит Фест Павлу в Библии[191]. Ницше сошел с ума. Агассис превратился в одержимого расиста. Хантер Томпсон стал жертвой препарата, который принимал ради энергии и концентрации. Препарат разгонял и перегревал его мозг, пока тот не износился, превратив последние тридцать лет его жизни в творческую пустыню.

«От великого до смешного, — заметил Вольтер, — всего один шаг»[192].

Этот путь особенно короток, когда ваша гениальность во многом держится на сомнении. Можно доиграться до того, что вы выбьете все ножки у табурета, на котором сидите, — и лишитесь опоры. Если подвергать сомнению все, что останется? Вы так наловчились спорить, что теперь спорите с самим собой.

Компульсивная, одержимая сосредоточенность породила ваш блеск, но играть с ней опасно. Как увидеть грань между секретным оружием и нездоровым самокопанием? Когда вы загоняете себя, потому что дисциплина всегда была вашей силой, но при этом лишаетесь сна и равновесия, уже невозможно отличить дерзкую идею от безумной.

Раньше об Илоне Маске говорили: «Он гениален». Теперь говорят: «Что стряслось?»

У поведения Маска много правдоподобных объяснений, но самое вероятное — сочетание лекарственных препаратов, славы и переутомления… и это можно было предотвратить. Нет ничего нормального и здорового в том, чтобы получать внимание сотен миллионов людей изо дня в день, — и, хотя внимание может вызывать своего рода подъем, большую тревогу вызывают и его признание в употреблении препарата, который может ухудшить когнитивные функции, концентрацию и способность принимать решения, и изнурительный график работы. «Один урок я усвоил: не пишите твиты под снотворным, — сказал однажды Маск. — Можете пожалеть». Это не тот урок, который стоит усваивать на горьком опыте, если вы управляете несколькими публичными компаниями такой значимости.

Слишком много информации. Слишком много плохой информации. Слишком много стресса. Слишком много раздражителей. Не хватает времени, не хватает питания, не хватает восстановления, не хватает заботы.

Не хватает покоя. Не хватает дружбы. Не хватает любви.

Нельзя только сидеть и думать. Нельзя жить без сна, без хобби или радости.

Только глупец истощает единственный мозг, который ему дан.

Вот главная задача: защитить этот дар, пойти против течения и не сойти с ума по мере того, как мы становимся успешнее.

Но есть и хорошие новости. Благодаря заботе, душевной подпитке и состраданию к себе разум можно собрать заново. Он может стать даже крепче в местах надлома.

Срыв Милля в двадцать лет, возможно, на самом деле спас его. Это был тревожный звонок. Момент выбора пути.

Он осознал, что методы отца нежизнеспособны. Обратился к поэзии и искусству. Полюбил музыку.

Покинув дискуссионное общество, где он часами обсуждал заумные темы, Милль стал подходить к философии иначе. Из академического состязания она превратилась в нечто живое и настоящее. Он отправился во Францию на встречу с Лафайетом. Занялся политическими проблемами своего времени. Жена тоже раздвинула его мир — познакомив не только с идеями женского равноправия[193], но и с легкостью, счастьем и чувством общности, чего он не знал в детстве.

Его великие труды пришли уже после срыва. После того как он собрал себя заново. Потому что ему хватило смелости быть уязвимым, хватило смелости переосмыслить свою жизнь и приоритеты.

Мудрость приходит, когда мы замедляемся. Когда вокруг тишина. Когда мы заботимся о себе.

Мудрость — понимание: даже если ваше дело важно… оно не настолько важно.

Мудрость — осознание, что вы не тюремный эксперимент[194]. Вы не машина. Вы — экосистема.

Ничто не работает, если что-то не работает.

Будьте бережны. Берегите себя.

Ричард Райт познакомил Ральфа Эллисона с коммунизмом.

Закономерно, что оба будущих писателя увлеклись идеями радикальных левых. А как могло быть иначе? Казалось, мир рушится. За бессмысленной бойней Первой мировой войны последовала Великая депрессия.

Империализм обанкротился. Казалось, что капитализм терпит крах — об этом ясно говорили очереди в бесплатные столовые в тридцатые годы. И безусловно, человечество подвело конкретно этих двоих, обрекая на дискриминацию и расовое насилие эпохи законов Джима Кроу[195].

Кроме того, у коммунистической партии были вполне конкретные планы по вербовке и взращиванию чернокожих деятелей искусства и рабочих в Гарлеме, так что этот район стал центром деятельности партии в США. Неудивительно, что Эллисон и Райт в 1930-х годах присоединились к этому движению — пожалуй, единственному в стране, а возможно, и в мире на тот момент, которое заявляло о равенстве между расами. Для вступления не требовалось ничего особенного: вы просто записывались — и внезапно оказывались в среде, где к вам относились с уважением, предлагали новые возможности и утверждали, что хотят сделать мир лучше. Эллисон и Райт расцвели в этой среде, оттачивая мастерство в таких коммунистических изданиях, как Daily Worker и литературный журнал New Challenge. Эллисон часто ночевал в редакции. Оба смогли выжить как писатели благодаря гонорарам и поддержке партийных спонсоров.

Здесь у них было свое место. Была энергия! Свет! На каждый вопрос находился ответ. Все обретало смысл.

Но, как и во всех радикальных политических движениях, не все было тем, чем казалось. В коммунизме имелось нечто удушающее. В одной из книг Райт описывал, как слушал партийных функционеров и поражался их «фанатичной нетерпимости… умам, наглухо закрытым для новых идей, новых фактов, новых чувств, новых отношений, новых намеков на то, как можно жить». Они с Эллисоном глубоко верили в классовую борьбу, но им не нравилось, когда им указывали, что думать. У них хватало разногласий с партией по вопросам расы и роли литературы.

Как романисты они понимали, что люди и жизнь сложны, а человеческую натуру невозможно втиснуть в рамки простых теорий. Несмотря на все разговоры об искусстве, они чувствовали в движении глубокий антиинтеллектуализм (Райт вспоминал жесткое напоминание одного партийного лидера о том, скольких интеллектуалов пришлось расстрелять в России). Райт и Эллисон пришли к этой идеологии в поиске ответов, но вместо этого оказались в интеллектуальном тупике. «Они осуждали книги, которые никогда не читали, людей, которых никогда не знали, идеи, которые никогда не могли понять, и доктрины, названия которых не могли выговорить, — жаловался Райт. — Коммунизм не заставил их рвануть вперед с огнем в сердцах и стать властителями идей и жизни, а заморозил в невежестве — еще более глубоком, чем было у них до знакомства с коммунизмом».

А затем последовали советские показательные процессы, подъем тайной полиции, пакт Сталина с Германией и начало Второй мировой войны — и все это постепенно разрушало революционный фасад.

Какое-то время оба могли находить рациональные оправдания всем этим противоречиям, как делают большинство из нас. Как говорится, трудно силой разума отказаться от позиции, к которой приходишь вовсе не разумом. Коммунизм привлекал Эллисона и Райта отчасти из-за его эмоциональной притягательности, из-за обещания решить неразрешимые проблемы человеческого бытия. Они поверили в мечту, а не в реальность.

И они были не одиноки — в годы между революцией в России и становлением тоталитарного Советского государства этот призыв захватил целое поколение пылких молодых людей. Ведь альтернативы выглядели не привлекательнее! Что могли предложить демократия и капитализм в 1935 году, когда американцы жили в гувервиллях[196] и стояли в очередях за хлебом? Коммунистическая партия, по крайней мере, утверждала, что заботится о людях.

Надежда обманывает. Желания искажают.

Но со временем и Райт, и Эллисон порвали с коммунизмом: Райт в 1942 году, Эллисон — чуть раньше. «Значит, вы с Райтом заодно?» — спросил один профессор у Эллисона, узнав об их уходе из партии. «Нет, — ответил Эллисон. — Райт сам по себе, я сам по себе. Мы — индивидуальности».

Изменить убеждения было непросто. Райт в итоге оказался в эмиграции в Европе, признавшись Эллисону: «После разрыва с коммунистами мне больше некуда было идти». Обоих мучили вина и стыд за то, что они долго находились под влиянием (и контролем) партии. У обоих позже возникли проблемы с властями из-за прошлых связей с коммунистами. И все же это был решающий шаг в их эволюции — как творцов и как активистов. «Разрыв [с коммунистической партией], — сказал Эллисон Райту, — позволил мне ожить».

Однажды философу-кинику Диогену поставили в вину его прежние убеждения. «Когда-то я и в постель мочился, — ответил он, — а теперь вот не мочусь»[197]. У Джона Мейнарда Кейнса был хороший ответ на схожую претензию: «Когда меняются факты, я меняю свое мнение. А что делаете вы, сэр?»[198] Ведь, в конце концов, именно об этом поется в гимне «О благодать», написанном бывшим моряком с работоргового судна, который осознал порочность своего пути: «Однажды я был потерян, но теперь я нашелся; был слеп, но теперь вижу».

Конечно, было бы лучше найтись раньше, измениться раньше.

Большинство людей остаются слепыми. Давайте отдадим должное тем, кто прозрел.

Меняться трудно, потому что это означает, что вам, вероятно, следовало измениться раньше. Значит, вы делали и говорили то, что, по всей видимости, основывалось на неверных убеждениях. В одних случаях — ужасные вещи. В других — глубоко постыдные.

Некоторые люди не выносят ударов по самолюбию, поэтому стоят на своем до конца.

Нам не просто трудно менять свое мнение — порой наше эго настолько хрупко, что нас раздражают те, кто это делает. Мы обвиняем политиков в непостоянстве, называя их флюгерами. Считаем это предательством. Или насмехаемся над тем, во что человек верил раньше: как можно было быть настолько глупым, чтобы думать так?

Однако подлинная беда — это не меняться вовсе. Представьте, что вы до сих пор верите во все, во что верили в детстве! Представьте, что вы продолжаете думать и действовать так, словно в вашей жизни не происходило нечто важное. Когда кто-то называет вас упрямым, это не комплимент!

Глупец не меняется.

«Сомневаться в собственных первых принципах — признак цивилизованного человека», — говорил адмирал Хайман Риковер будущим морским офицерам. «Глупое постоянство, — заметил Эмерсон, выразив ту же мысль через отрицание столетием раньше, — это пугало скудоумных». «Если я честен перед собой от мгновения к мгновению, — сказал Ганди, использовав слово “пугало”, чтобы отвергнуть добродетель постоянства, — меня не тревожат противоречия, которые мне могут бросить в лицо».

Мудрость — это способность идти по жизни с готовностью изменить свое мнение. Это не значит, что мы отказываемся от ценностей, потому что они неудобны, но мышление должно развиваться. Мы должны расти. Новое выходит на свет. Убеждения и действия влекут обратную связь, что должно порождать новые убеждения и действия.

Безусловно, это во многом объясняет перемену в Эллисоне. Когда он впервые пришел к коммунизму, то был молодым музыкантом из Оклахомы. В последующие годы он много читал и писал, встречался со многими людьми, многое пережил. Мир сотрясла мировая война. Сталин обнажил то, что не могли скрыть ни пропаганда, ни иллюзии. Рывками, с перебоями, началось движение за гражданские права. Сколько он узнал о человеческой природе за это время? Насколько больше он стал знать?

«Я наговорил много глупостей, когда был в Консервативной партии, — сказал Уинстон Черчилль, сменив политическую партию в двадцать девять лет, — и ушел из нее, потому что не хотел продолжать говорить глупости»[199]. Конечно, было бы лучше, если бы мы вообще не ошибались с самого начала, но лучшее из того, что осталось, — изменить мнение сейчас.

Вот интересный вопрос, который стоит задать тем, у кого вы хотите чему-то научиться: «По какому поводу вы в последний раз меняли свое мнение? О чем вы сейчас думаете совершенно иначе, чем раньше? Где вы, как выяснилось, ошибались?»

Честные ответы — это признак силы ума и нравственной твердости.

Никто не считает Линдона Джонсона слабым только потому, что он пересмотрел свои взгляды на сегрегацию. Наоборот, мы думаем: «Давно пора».

Мы учитываем новые факты. Прислушиваемся к советам. Задаем вопросы. Если что-то не сходится с нашей картиной мира, мы не закрываем глаза — мы продолжаем копать, пока не признаем: либо неверен факт, либо неправы мы.

Кстати, именно так работает наука. Принято считать, что прорывы происходят в моменты великих открытий или божественного вдохновения. Озарения случаются, но это исключение, а не правило. Нет, наука — это постепенный процесс, и перемены в ней обычно рождаются из медленного распада старой парадигмы, когда общепринятая мудрость все хуже объясняет происходящее, — пока не возникает новая парадигма, которую затем принимают.

Мир сложен. Все постоянно меняется. Мы непрерывно учимся, открывая для себя то, чего не знали или не принимали в расчет.

Наш разум должен быть достаточно гибким и открытым, чтобы все это вместить.

Должно быть, его детство было ужасным.

Пусть семья и была богатой, над Южной Африкой той поры тяготело зло апартеида. Общество, построенное на угнетении, угнетает каждого; оно умудряется отравить угнетением все вокруг. Илона Маска — странного и не такого, как все, — безжалостно и жестоко травили.

Однажды школьные хулиганы отправили его на больничную койку — но отец тут же обвинил в случившемся его самого.

Дом должен быть для ребенка безопасным местом. У Маска все было наоборот. «Он был ужасным человеком», — сказал Илон об Эрроле Маске, своем отце. Бывало, он плакал, рассказывая о тех годах. «Вы и представить не можете, насколько все было плохо, — признавался Маск. — Он совершил чуть ли не все преступления, какие могут прийти в голову. Он совершил чуть ли не все злодеяния, какие только можно вообразить».

Ни один ребенок не должен говорить подобного. Выйти из такого нормальным невозможно.

«У нашего отца явно серьезные проблемы с психикой, — говорил брат Илона, Кимбал. — И я уверен, что мы их унаследовали». Отец то и дело обзывал сыновей идиотами и тупицами. Он и по сей день регулярно высказывает журналистам безумные и расистские вещи. «Он перекраивает реальность вокруг себя, — замечал Кимбал. — Он буквально выдумывает все на ходу и сам же верит в собственную ложь».

Ничего не напоминает?

«Внутри этого мужчины, — сказала как-то о бывшем муже первая жена Илона, — все еще живет тот маленький ребенок — мальчик, стоящий перед своим отцом».

В каком-то смысле каждый из нас — тот самый ребенок, стоящий перед своими родителями. Особенно если детство было тяжелым — эмоционально, физически или как-то еще. Защитные механизмы, которые вырабатывают «раненые дети», чтобы уберечь свое напуганное, отвергнутое или подавленное «я», психологи называют термином «адаптивный ребенок». Мы должны становиться «функциональными взрослыми», но некоторые адаптивные дети, сформированные дефицитом любви и внимания, на это не способны.

Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал[200]. Такими они и остаются.

Проблема в том, что мы больше не дети. Нам это уже непозволительно. Если мы застрянем в том возрасте, то рискуем принимать детские решения. Выдавать детские реакции. Возвращаться к детским суждениям.

Вам нужно повзрослеть. Иначе придется дорого заплатить.

Александр Македонский отправился на край света, чтобы превзойти отца и произвести впечатление на мать. Леонардо да Винчи, так до конца и не принятый своим отцом, потратил годы жизни на поиски идеального покровителя, который поддержал бы его и оценил по достоинству. Ричард Никсон, самый могущественный человек в мире, считавший себя вечным аутсайдером, до ужаса боялся показаться слабым или уязвимым. «Можете ли вы представить, каким был бы этот человек, если бы его хоть кто-нибудь любил?» — сказал однажды Генри Киссинджер о Никсоне.

Представьте, что вы позволяете недолюбленному девятилетнему ребенку принимать решения мировой важности. Представьте, что вы вверяете будущее своей жизни неуверенному в себе подростку. Представьте, что требуете от растерянного четырехлетки понимания всей сложности человеческих мотивов или умения находить баланс между краткосрочными и долгосрочными интересами.

А ведь именно так и поступают многие успешные и во всем остальном блестящие люди!

«Все ученейшие школьные и домашние учителя согласны в том, что дети не знают, почему они хотят чего-нибудь, — писал Гете в одном из своих романов, — но что взрослые не лучше детей ощупью бродят по земле и тоже не знают, откуда пришли и куда идут, точно так же не видят в своих поступках определенной цели и что ими так же управляют при помощи печенья, пирожного и розог, — с этим никто не хочет согласиться, а по моему разумению, это вполне очевидно»[201].

Но именно этим и должно быть просвещение, как сказал один философ: выходом человека из «состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»[202].

Вам не стать мудрой, если вы все еще опираетесь на представления о мире, усвоенные маленькой девочкой. Вам не быть рациональным, если вами по-прежнему управляют те же эмоции, что и мальчиком. Вы не сможете принимать верные решения, если вами движет то же, что двигало вами в детстве. И вы не достигли просвещения, если так и не оставили младенческое.

Глупцы цепляются за свой инфантильный взгляд на мир. Наше эго, наше самомнение, наша неуверенность — все это лишь попытка что-то компенсировать. Потребность в одобрении, жажда контроля, страх провала, неприятие дискомфорта и неспособность смотреть в глаза суровой правде — все эти импульсы маскируют более глубокие (и более ранние) уязвимости.

Мы можем обладать блестящим умом. Можем быть экспертами в какой-то области. Но если мы потеряем бдительность, нами по-прежнему будут подсознательно управлять установки, усвоенные в детстве.

Решения, которые принимает Маск, влияют не только на благосостояние десятков тысяч людей, но и на жизни миллионов тех, кто водит его машины и использует его автопилот; тех, чей доступ к интернету и спутникам зависит от его ракет; тех, чья культура формируется социальной сетью, которую он контролирует; тех, кто живет под властью правительства, которое он крушит своим тараном. Он, как и любой лидер, не должен подчиняться импульсивным порывам или теням собственных демонов. Неприемлемо, чтобы столь могущественным человеком повелевал застрявший в детстве ребенок.

Маску недодали любви в детстве — и теперь он ищет ее у оголтелой толпы. Лишенный стабильности, он жаждет хаоса и внимания. Стоит ли тогда удивляться, что у него самого четырнадцать детей? Или тому, что он, по слухам, предлагает незнакомым людям свою сперму для ЭКО? Или тому, что одного из детей он назвал своим «человеком эмоциональной поддержки»?[203] Маск — возможно, копируя собственного отца — не проявляет никакого сочувствия к собственному ребенку, с которым разорвал все связи, заявляя, что современные установки убили в нем личность. Маск, как и многие сломленные люди, похоже, гордится тем, что не работает над собственными травмами. Когда биограф спросил его, как он справляется со своими психологическими проблемами, Маск вздохнул и ответил: «Просто терпи боль и убедись, что тебе не все равно, чем ты занимаешься».

Только глупец оставляет раны без лечения. Тем самым он превращается в источник травм и запускает самовоспроизводящийся цикл для будущих поколений. Незалеченные раны делают невозможными рост, перемены и движение вперед.

Мы обязаны укрощать своих демонов, а не лелеять и оправдывать их.

Никто не велик настолько, чтобы пренебрегать самоанализом. Никто не вправе быть настолько эгоистичным, чтобы бояться уязвимости. И никто не стар настолько, чтобы перестать взрослеть.

Первые американские рабовладельцы знали: то, что они творят, — дурно.

Они признавали это в частном порядке. Они чувствовали вину и стыд. Это ясно видно в записях Джефферсона (а также в его надеждах на будущее без рабства). Какое-то время велись споры о законности этого института, предпринимались искренние попытки реформ. Именно эту обеспокоенность Томас Кларксон сумел направить в русло аболиционистского движения, которое уничтожило рабство в Британской империи.

Однако в Америке той эпохи одна за другой накатывали волны абсурдной лженауки, призванной помочь рабовладельцам оправдать то, что было очевидно аморальным, но невероятно прибыльным. Критика рабства жестко пресекалась. Книги запрещали; хранение некоторых — например, «Хижины дяди Тома» — приравнивалось к преступлению. Аболиционистов линчевали и изгоняли с Юга. Загнанное внутрь чувство вины делало рабовладельцев столь уязвимыми, что им требовалась мягкая и жесткая сила — по сути, вся мощь культуры и государства, — чтобы поддерживать благовидную ложь: рабство — не просто не зло, а несомненное благо.

Недостаточно было скрывать это явление и получать прибыль — его требовалось оправдать.

Гражданскую войну питали алчность и жестокость, но можно взглянуть на это и иначе: ее безрассудно и глупо развязали мужчины и женщины, жившие в иллюзорном параноидальном пузыре. Там они считали себя жертвами, гонимыми Севером, а не злодеями, которые порабощали, насиловали и убивали. Рабовладельцы были чудовищами, но при этом — существами невероятно ранимыми и хрупкими, неспособными взглянуть правде в глаза и до смерти боявшимися мира, в котором они не смогут жить по-старому.

Как отмечал Токвиль в 1835 году, целые поколения мужчин и женщин Юга с пеленок воспитывались как «домашние диктаторы»: любое их желание становилось приказом, а любая идея встречалась неизменным: «Да, хозяин». Система образования — да и вся культура — наделила рабовладельца характером «высокомерным и порывистым; он гневлив, жесток и пылок в своих желаниях, нетерпим к препятствиям, но легко падает духом, если не добивается успеха с первой попытки».

Короче говоря, рабовладельцы были настоящими «снежинками»[204]: сама идея равенства казалась им угнетением, а любое несогласие с их мнением буквально становилось поводом для дуэли[205].

Звучит знакомо? Еще бы, ведь этот типаж никуда не делся. И даже самые умные люди способны выстраивать изощренные абсурдные системы для защиты самолюбия, своих убеждений и своего интеллектуального комфорта.

Фундаменталисты веками запрещали и сжигали неугодные книги — и неугодных людей, о чем вам мог бы поведать Монтень. Люди всегда боролись против того, чего не хотели слышать. Всегда боялись идей. А что такое культура чести[206], как не ритуализированное поведение «снежинок»? О боже, вас оскорбили? Ну что ж, придется драться насмерть!

Как Илон Маск отреагировал на критику и конкуренцию со стороны Марка Цукерберга в 2023 году? Вызвав его на бой в клетке. Человек, который однажды сказал, что «хорошо продуманная критика твоих действий — на вес золота», взял моду банить СМИ и натравливать толпу на журналистов, которые ему не нравятся. Маск вроде бы обеими руками за свободу слова, но есть слова, которые он подвергает цензуре.

Послушайте, люди имеют право на глупость. Но вы не имеете права требовать, чтобы окружающие потакали вашим бредням только потому, что правда ранит вашу хрупкую натуру.

Жалобы на то, какая нынче пошла чувствительная и слабая молодежь, — это клише. Возможно, они и правда такие. Но если так, то чья это вина? Они ведь этому у кого-то научились…

Говорят, истина сделает вас свободными[207]. Это не совсем так. Истина тяжела. Она неудобна. Она бросает вам вызов или, что еще хуже, призывает к ответу. Стоит вам узнать, как живется другим людям, и ваша совесть может потребовать действий. Стоит узнать, что вы допустили ошибку, — придется ее исправлять.

Как сказал однажды Эмерсон, перед нами стоит выбор между истиной и покоем. «Выбирайте, что хотите, — говорил он, — но обрести и то и другое сразу нельзя». Лишившись иллюзий в отношении чего-либо или осознав скудость своих знаний, вы отнюдь не свободны. Придется учиться. Придется менять мнение. Придется признать, что вы были неправы. Придется браться за настоящую работу.

Это болезненно. Это страшно. И совсем не весело.

Но смелость и мудрость связаны: первая делает возможной вторую. Если вы не в силах выдержать новую информацию, вы не можете учиться. Трусы — глупцы, а глупцы, как правило, трусливы.

По мере того как вы добиваетесь успеха, все проще уютно окуклиться в собственной правоте. В этом кроется и один из подвохов поиска «своих»: вы рискуете окружить себя людьми, которые думают и действуют так же, как вы. Тем временем ваш интеллектуальный иммунитет слабеет, ведь вы больше не сталкиваетесь с новыми интересными идеями.

Соприкосновение с противоположными и неудобными идеями делает нас сильнее. Почему люди ведутся на обман и верят в глупости? Потому что не знают, как выглядит убедительный аргумент. Да они и свои-то аргументы знают плохо! Почему умные люди теряют берега? Потому что перестали проверять работу критикой и спорами — уверившись в собственной непогрешимости и гениальности.

Мы должны искать разногласия. Мы должны стремиться к дискомфорту. Нельзя играть крапленой колодой.

История должна злить. Искусство должно взламывать душу, прикасаться к оголенным нервам и бередить раны. Предупреждения о травмирующем контенте? Искусство и должно наносить травму, задевая за живое. Считайте, вас предупредили.

В мире полно иных мнений, взглядов, жизненного опыта. У людей разные убеждения и философии. Отрицать это бесполезно, и это уж точно не поможет вам переубедить других (если они действительно неправы).

Что, этот учитель или эта тема заставляют вас чувствовать себя тупицей? Отлично. Трудно совершенствоваться, не испытывая этого чувства. А если ваши убеждения дарят вам комфорт и чувство превосходства… поставьте их под сомнение.

Вы не особенный.

И вы не нежный цветочек, который нужно оберегать.

Политкорректность. Цензура. Затыкание ртов. Это никого не делает ни умнее, ни лучше. И безопасности не прибавляет. Напротив, это делает нас слабее, насаждает стадное мышление, отрывает от реальности, заставляет терять чувство меры или совершать ошибки в суждениях.

Лидеры Юга были убеждены, что выиграют Гражданскую войну. Они были убеждены, что Англия, которая категорически выступала против рабства, признает новую нацию и поддержит ее дело. Это безумие разбивалось о факты, очевидные почти для всех остальных, — столь же явные, сколь и чудовищное зло их затеи.

«Если из рабов выйдут хорошие солдаты, — писал один генерал военному министру Конфедерации, — значит, вся наша теория рабства неверна[208]; но солдат из них не получится». В итоге именно Север вооружил бывших рабов — в рядах армии Союза служило не менее ста тысяч чернокожих, — чем и забил последний гвоздь в крышку гроба Юга.

Снежинки принимают плохие решения, потому что руководствуются самым ничтожным критерием: соответствует ли это тому, что я хочу считать правдой?

Хрупким людям мудрость недоступна. Никакого роста.

Никакой истины.

Примерно в 138 году молодой Марк Аврелий получил сразу два письма от своего учителя риторики и советника Фронтона. В одном содержался упрек за небрежно написанную фразу, в другом была похвала за старания.

«Клянусь тебе, — ответил он своему любимому наставнику, — что именно первое письмо доставило мне большее удовольствие, и, читая его, я несколько раз восклицал: “О, как я счастлив!”»

Может показаться странным, но критика — это удача. Не только потому, что она означает: вы живы и делаете нечто заметное для окружающих, но и потому, что критика позволяет нам стать лучше.

Будучи наследником престола Римской империи, Марк Аврелий понимал, что искренний отзыв — товар дефицитный, который будет становиться все более редким по мере роста его власти. Вот почему он так ценил фронтоновские придирки и его «сдерживающие вожжи». Он понимал, что они продиктованы любовью, как это часто бывает с меткими замечаниями.

«Враждебные критики оказывают мне услугу, — сказал однажды Ганди другу. — Они побуждают меня к самоанализу. Они дают мне шанс проверить, не поддаюсь ли я ответному гневу. И когда я добираюсь до корня их гнева, я не нахожу там ничего, кроме любви».

Однако воспринимать критику именно так — большой труд, особенно когда критиков у вас много. Особенно когда на первый взгляд критика совсем не кажется проявлением любви.

Недоброжелатели нападали на Мартина Лютера Кинга — и физически, и словесно. Клевета лилась со страниц прессы и из губернаторских резиденций. Еще в 1966 году только треть американцев относилась к нему положительно, а почти половина — крайне отрицательно. Он не пользовался всеобщей любовью даже среди собственных сторонников и чернокожего населения Америки. Одни обвиняли его в чрезмерном радикализме, другие — в недостаточном.

Быть публичной фигурой нелегко. Нужно быть толстокожим. Но если эта кожа станет слишком толстой, вы не сможете услышать то, что нужно, чтобы расти и находить общий язык с людьми.

В этом заключается одна из самых впечатляющих черт восхождения Кинга: его способность слушать и учиться даже у тех, с кем он был не согласен; сохранять сердце и разум открытыми, несмотря на всех, кто пытался на него повлиять; умение отделять нападки от дельной критики, корректировать курс и неуклонно привлекать людей на свою сторону.

Он сумел услышать студентов из Студенческого координационного комитета ненасильственных действий, которые считали, что Кинг бережется, не выходит на передовую и не готов быть арестованным вместе с ними. Затем, когда начало зарождаться движение «Власть черных» и Кинг не соглашался со многими их методами (а они — с его), ему пришлось искать способ лавировать между расходящимися мнениями внутри движения и не допустить его раскола. «Если Стокли [Кармайкл] говорит то же, что и я, — замечал Кинг, когда движение «Власть черных» критиковало его, — он, по сути, превращается в моего помощника»[209].

Более того, Кинг ждал критики и от своих помощников: они должны были высказываться в случае несогласия. Это было особенно важно, если учесть, что многие активисты верили в свое дело с почти религиозным пылом.

На одной из встреч Эндрю Янг — соратник, в котором Кинг часто видел голос разума в дискуссиях, — вел себя тише обычного. Кинг тут же это заметил. «Послушай, — сказал он, отведя молодого человека в сторону, — ты же знаешь, что большинство из нас — клинические безумцы». Кинг объяснил, что не может позволить себе окружение из подпевал: слишком высоки ставки. Он хотел, чтобы люди высказывались, указывали на изъяны в различных идеях и не давали планам зайти слишком далеко. «Я готов рисковать жизнью, — сказал Кинг Янгу, — но не хочу потерять ее из-за какой-нибудь глупости».

Сохранять связь с реальностью — ключевая задача для активиста. Но это также необходимо и на пути к мудрости. Умеете ли вы слушать? Умеете ли учиться? Представьте Мартина Лютера Кинга, у которого хватает сил терпеть побои, но не хватает духа вынести инакомыслие! Слишком обидчивого, чтобы принимать поправки, сникающего от малейшего сомнения, — этакую снежинку, не терпящую оспаривания своих суждений.

«Критика может быть неприятной, — сказал однажды Черчилль, — но она необходима. Она выполняет ту же функцию, что и боль в человеческом теле: привлекает внимание к нездоровому состоянию вещей».

Первый шаг к тому, чтобы научиться выдерживать критику, — это смириться с болью. Второй шаг — перестать просто пережидать ее, а начать активно ее искать, наслаждаться ею и ценить ее.

У нас поразительная способность убеждать себя в собственной правоте. У нас есть слепые зоны. Есть предубеждения. Вот почему нам нужна помощь. И вот для чего нужны критики!

И Ганди был прав — эту услугу часто оказывают из любви.

Если ваш враг ошибается, станете вы его поправлять? Нет. Это одна из аксиом бизнеса и войны: никогда не мешай противнику, когда он совершает ошибку. Мы рискуем высказываться лишь тогда, когда не хотим, чтобы человек потерпел неудачу.

Адмирал Риковер считал поддакивателей настоящей бедой. «Если подчиненный согласен со своим начальником, — говорил он, — он бесполезная часть организации». Он с восхищением рассказывал об одном адмирале, который вызвал безупречного во всем остальном офицера на аттестацию. Адмирал заявил, что офицер не справляется и что он им разочарован. Почему? Потому что за все время совместной службы этот офицер ни разу ему не возразил.

Глупцы кивают, соглашаясь со всем подряд. А глупцы, стоящие над ними, принимают эти кивки за чистую монету.

«Очень часто ваша идея не обладает никаким собственным великолепием, — предупреждал Марк Твен Корнелиуса Вандербильта, тогда богатейшего человека в мире, — а просто сияет отраженным блеском ваших семидесяти миллионов».

Одна из ловушек успеха — это болезненная чувствительность к разногласиям и критике. Отношения Илона Маска с прессой испортились, когда СМИ стали писать о его компаниях не как о дерзких выскочках, а как о промышленных гигантах, которыми те и стали. «Да пошел ты!» — проорал, по слухам, Маск сотруднику, который упрекнул его за отвратительный твит о Поле Пелоси. В другом случае он уволил инженера «Твиттера», когда тот попытался возразить против подкрутки алгоритма ради повышения популярности твитов Маска (и сообщить боссу, что тот, напротив, теряет популярность). Но самое поразительное — вопрос, который Маск сразу после этого задал замершей комнате. «А почему все остальные молчат?» — удивился он.

Нам кажется, что если избавиться от разногласий и нападок, то жизнь станет легче. На самом деле в долгосрочной перспективе это все только усложняет, заставляя нас усваивать очень дорогие уроки, от которых могли бы уберечь честная критика и несогласие.

Значит ли это, что ценны любая критика и инакомыслие? Едва ли.

Мудрость — это способность отличать хороший совет от плохого, понимать, к чему стоит прислушаться, а что — проигнорировать, как отделить указание на проблему от навязывания решения, как извлечь полезное и отбросить остальное. Мудрость во всем требует разборчивости.

Без критики, без конкуренции, без разногласий вероятность того, что мы станем лучше, равна нулю.

Не будьте снежинкой. Ищите критику. Просеивайте ее. Берите то, что пригодится, и отбрасывайте остальное.

Лу Гериг не был прирожденным атлетом. Он слепил себя в спортзале.

Не был он и прирожденным бейсболистом. Он стал им… ошибка за ошибкой.

В 1921 году на просмотре в «Нью-Йорк Джайентс» Гериг пропустил мяч между ног на первой базе, и это стоило ему места в команде. В 1931 году Гериг, обегая базы, обогнал своего сокомандника, что запрещено правилами. Более того, это стоило ему титула лидера сезона по хоумранам[210]. Между этими ошибками, повлиявшими на его карьеру, — а также до и после них — он совершил множество других: в его статистике официально значатся 196, одни болезненнее других.

Думаете, ему было весело, когда его отправили в низшую лигу, как это случилось в 1923 году? «От такого опускаются руки», — сказал он, узнав новость. Но у него не опустились. Он понимал, что игровая практика — лучший учитель и что в Хартфорде (штат Коннектикут) у него появятся простор для ошибок и возможность расти быстрее.

«Когда он пришел сюда, — рассказывал главный тренер клуба «Нью-Йорк Янкис» Миллер Хаггинс, — он был одним из самых бестолковых игроков, каких я только видел. Но у него есть одно огромное достоинство, которое сделает из него настоящего игрока: он никогда не совершает одну и ту же ошибку дважды. Да, он делает все мыслимые ошибки, но никогда не повторяется».

Вот в чем суть опыта: учиться по-настоящему, когда и ставки настоящие.

Не то чтобы Гериг вечно путался и выглядел неумехой. Он прилежно изучал игру и активно добивался критических замечаний от тренеров. «Поначалу, — объяснял он, — я совершал по одному чудовищному ляпу за игру. Потом — по одной ошибке в неделю, и наконец я стал допускать промашку раз в месяц».

Ошибка еще не делает вас глупцом. Как гласит римское изречение, иногда приписываемое Катону, глупец — это тот, кто дважды спотыкается об один и тот же камень[211]. Именно способность становиться лучше, усваивать болезненные уроки — вот верный знак мудрости. Или, по крайней мере, признак продвижения к ней.

В каждой ошибке скрыто напоминание. Подсказка. Истина. Мир говорит нам: «Эй, вот как все устроено. Эй, на то есть причина. Эй, ты забыл кое-что важное».

Но на этом пути стоят наш стыд, наше эго, наше упрямство. Мы отрицаем ошибку. Оправдываем ее. Упорствуем в ней.

Ошибки совершают все. Но не все на них учатся. Потому что легче не учиться. Потому что так дешевле. Потому что нам хватает ума выкрутиться. Потому что мы трусы.

Черчилль однажды убийственно охарактеризовал одного из политических конкурентов: «Иногда он спотыкался об истину, но всегда вскакивал и спешил дальше, как будто ничего не случилось»[212].

Мы все этим грешим. Мы отвергаем мудрость, когда говорим: «Нет уж, я предпочту продолжать как раньше».

А потом расплачиваемся за это снова, да еще и с набежавшими процентами.

Никто не заставляет нас учиться на собственных ошибках, особенно на пути к вершинам успеха. Представьте, что вы — Марк Аврелий. У вас огромная армия. Вы самый могущественный человек на земле. Вам поклоняются как богу. Окружающие будут постоянно замалчивать ваши промахи, убеждать вас, что вы ни в чем не виноваты, твердить, как вы велики.

Вот почему так важны «Размышления» — его личный дневник. Там он анализировал свои ошибки и заблуждения. Там он держал ответ перед собой — или хотя бы пытался. «Помни, что и перемениться, и последовать тому, что тебя поправляет, равно подобает свободному, — напоминал он себе. — Ибо это твое дело свершается, по твоему же устремлению и суждению, да и по твоему же уму»[213]. Он хотел, чтобы ему говорили правду (как он сам в детстве говорил правду Адриану, чем и проложил себе путь к императорскому титулу). Он хотел, чтобы его считали человеком, а не живой легендой. «Если кто может уличить меня и показать явно, что неверно я что-нибудь понимаю или делаю, переменюсь с радостью, — писал он. — Я же правды ищу, которая никому никогда не вредила; вредит себе, кто коснеет во лжи и неведении»[214].

Все мы говорили глупости. У всех бывают ложные суждения. Все мы совершаем промахи.

Исправим ли мы их или будем повторять раз за разом?

Вот в чем разница между мудрецом и глупцом.

Вы не обязаны быть идеальным человеком. Вы и не идеальны — и никогда не будете. Но если вы учитесь на ходу, бесстрашно признаете ошибки и исправляете их, то в конечном счете неизбежно добьетесь большего, нежели изнеженные натуры.

Кстати, о Черчилле: за свою почти семидесятилетнюю карьеру он совершил прорву ошибок. Но в знаменитом письме жене, говоря о катастрофическом провале Дарданелльской операции, от которого еще не оправился, он отметил: «Я бы ничего не добился, если бы не совершал ошибок».

И действительно, годы спустя, когда союзники обдумывали высадку в Италии и во Франции, некогда импульсивный Черчилль стал голосом разума и осторожности.

Мудрость — это не только умение совершать ошибки и учиться на них, но и смелость не стыдиться их. Более того, мы говорим о них открыто, чтобы закрепить уроки не только для себя, но и для других.

Слушайте советы. Разбирайте результаты. Извлекайте уроки. Становитесь лучше. И по возможности не попадайте в ту же ситуацию снова.

Ошибайся, ошибайся и снова ошибайся, как говорится в знаменитом стихотворении, но все меньше и меньше[215].

У Леонардо да Винчи был верный глаз. Он мог относительно легко запечатлеть увиденное.

Но для него этого было ничтожно мало.

Мы видим это по его записным книжкам. На тринадцати тысячах сохранившихся страниц предстает человек, одержимый стремлением докопаться до сути вещей. Он не довольствовался тем, чтобы просто нарисовать человека. Ему никогда не хватало беглого взгляда.

«Мигни и посмотри снова, — наставлял да Винчи. — Того, что ты видишь, раньше не было, а того, что было, уже нет».

Глупцы скользят по поверхности. Мудрые хотят знать, что скрыто в глубине.

Ради этого да Винчи препарировал около тридцати тел. По его словам, требовалось минимум три вскрытия, чтобы хотя бы начать понимать одну область человеческого тела. Он делал слепки органов. Измерял пропорции. Изучал, как сердце перекачивает кровь по телу. Сравнивал женские и мужские тела, отмечая тонкие различия. Он провел столько вскрытий, что его обвинили в чернокнижии, и в конце концов папа римский запретил ему эту деятельность. Но работа была уже сделана. Анатомические наблюдения Леонардо — десятки тысяч слов и сотни рисунков — превзошли по объему и по глубине понимания труды медицинских умов не только его времени, но и нескольких последующих веков.

И так же он относился ко всему, что вызывало у него интерес.

Он отказывался принимать древних авторов на веру. Ему необходимо было увидеть все своими глазами. Он не мог писать воду, не разобравшись в нюансах жизни океанов и рек. Он изучал влияние Луны на приливы и отливы, исследовал окаменелости древнего морского дна и прослеживал извилистые русла рек. Он не мог создать конную статую, не понаблюдав за лошадьми в беге, не измерив их пропорции и не изучив другие знаменитые скульптуры. Он не мог изобразить жуткое чудовище на боевом щите, не наловив сперва ящериц, сверчков, нетопырей и змей, чтобы изучить и скомбинировать их черты в нечто новое и ужасающее.

«Ходите повсюду и постоянно наблюдайте, подмечайте и обдумывайте обстоятельства и поведение людей, когда они говорят, ссорятся, смеются или дерутся; поведение самих участников и реакцию зевак, которые их разнимают или просто смотрят, — советовал он. — И зарисовывайте это беглыми штрихами в маленькой книжечке, которую вы всегда должны носить с собой… ибо формы и положения предметов столь бесконечны, что память не способна их удержать; храните эти наброски как своих наставников и учителей».

За картинами, изобретениями и озарениями да Винчи скрывалась огромная невидимая масса — как подводная часть айсберга. Пусть эксперты и сетуют на ужасный почерк да Винчи, мы — спустя более пятисот лет — не перестаем поражаться, на какую глубину он погружался даже в простейших вопросах. А ведь у нас есть лишь часть того, что он создал; добрых две трети его записных книжек даже не дошли до наших дней.

На склоне лет Марк Аврелий размышлял о важнейшем уроке, усвоенном от учителя философии Рустика[216]: «читать тщательно, не довольствуясь мыслями вообще»[217]. Да Винчи, похоже, даже не знал, что значит «довольствоваться».

Он не признавал полумер в познании. Пытливость заставляла его идти в понимании предмета как можно дальше. Поверхностное знание было для него неприемлемо.

Как должно быть неприемлемо и для нас.

Если мы хотим в чем-то разобраться, мало прочесть одну книгу по теме. Нужно прочесть все, что удастся найти. Мы не ограничиваемся одним вопросом или одним специалистом — мы хотим разыскать всех доступных знатоков и задать им все вопросы, на которые они согласятся ответить. Мы не просто смотрим на то, что перед нами; мы исследуем самые отдаленные уголки, все грани, под всеми углами.

Мы выслушиваем и тех, с кем согласны, и тех, с кем не согласны. Мы должны идти в мир за реальным опытом.

Разве не так поступил аболиционист Томас Кларксон? Он считал рабство злом и написал убедительное эссе на эту тему. Но затем он осознал: если он хочет действительно что-то изменить, ему нужно по-настоящему понять рабство как бизнес, как логистическое предприятие, как набор культурных установок, которые люди передавали из поколения в поколение на протяжении тысячелетий. Его первым наставником стал издатель Джеймс Филлипс. Он не просто заинтересовался антирабовладельческим эссе Кларксона, но и ввел Томаса в круг аболиционистов. Филлипс познакомил Кларксона с квакерами, которые раньше всех начали работать на этом поприще, с Грэнвиллом Шарпом, юридическая деятельность которого помогла запретить рабство в Британии, и Олаудой Эквиано, блестящим писателем и мыслителем, который, вероятно, стал первым освобожденным рабом, встреченным Кларксоном. Познакомил и с Джеймсом Рамсеем, врачом и священником, который лечил рабов на невольничьих судах, а также давал им приют в своем доме и церкви на Сент-Китсе — острове, усеянном тогда сахарными плантациями.

Затем Кларксон впервые посетил невольничий корабль, пришедший в Англию через Массачусетс и Гану. То, что он увидел, — нечеловеческие условия, цепи и решетки — наполнило его «унынием и ужасом», воспламенившими, по его словам, «огонь негодования». Но теперь этот гнев подпитывался реальными фактами, и Кларксон хотел большего. Он поставил цель поговорить со всеми, кто бывал в Африке. Расспрашивал их, фиксируя сказанное в записных книжках. Перебирал бумаги в таможне, корпел над судовыми ролями[218] и судовыми журналами. Изучал протоколы судебных заседаний и страховые документы.

Кларксон часто засыпал над бумагами, обложившись материалами исследований. Но к концу этого периода, длившегося несколько лет, никто не знал о работорговле больше, чем Кларксон — он был осведомлен лучше, чем многие работорговцы и те, кто их финансировал, поскольку ужас, который они творили, во многом требовал сознательного неведения.

Нельзя решить проблему, которую вы не понимаете. Нельзя стать лидером в той области, в которую вы не погрузились. Вы должны спуститься в кроличью нору. Вы должны наброситься на тему со всех сторон. Вы должны копать глубоко.

«У меня есть преимущество: я знаю, как трудно по-настоящему что-то познать, — объяснял Фейнман в одном интервью. — Как тщательно нужно проверять свои эксперименты. Как легко ошибиться и одурачить самого себя. Я знаю, что означает знать что-то, и поэтому я вижу, откуда они берут информацию, и не могу поверить, что они смеют утверждать, будто что-то знают. Они не проделали должной работы. Они не выполнили нужных проверок. Они не проявили необходимой тщательности».

Глупцу просто лень прикладывать столько усилий.

Легенда джаза Майлз Дэвис не просто ходил по клубам слушать музыку. «Я шел в библиотеку и брал партитуры всех этих великих композиторов: Стравинского, Альбана Берга, Прокофьева. Я хотел видеть, что происходит в музыке вообще», — объяснял он. Во всей музыке. В старой. В новой. У великих. У чудаков. «Знание — это свобода, а невежество — рабство, — говорил он, — и я просто не мог поверить, что кто-то может находиться так близко к свободе и не воспользоваться ею».

Все это в нашем распоряжении. Воспользуемся ли мы этим?

Братья Райт открыли секрет полета не в момент внезапного озарения — за этим стояли бесчисленные часы наблюдения за птицами в воздухе. «Мы не могли отделаться от мысли, что они просто парочка чокнутых, — вспоминал один житель Китти-Хока. — Они часами стояли на пляже и просто смотрели, как летают, парят и пикируют чайки». Они даже наблюдали за тем, как падает и планирует на землю листок бумаги — снова и снова.

Блокноты Уилбура пестрят зарисовками птиц, наблюдениями о различиях в технике полета у разных видов, замечаниями о том, как погода влияет, по-видимому, на их способность летать. Там полно рисунков и заметок, как различные конструкции вели себя в построенной ими аэродинамической трубе. Разумеется, другие люди тоже замечали детали птичьего полета, но никто не погружался в это так глубоко, никто никогда не проводил столько времени, пристально изучая механику полета и крыла.

В этом вся разница.

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, но затем лицом к лицу[219]. Один лишний взгляд, один лишний час наблюдения за птицами, одно лишнее вскрытие, еще одна книга, еще один ракурс, еще одна попытка осмыслить — именно это «лишнее» становится необходимым.

Не жалейте времени.

Всегда можно узнать больше.

Всегда есть что-то новое.

Ищите это.

Копайте глубже.

Было время, когда известный баскетболист Кайри Ирвинг не сомневался, что Земля плоская. Насмотрелся всякой всячины в интернете и уверовал.

«Говорю вам, это же прямо у нас под самым носом, — заявлял он, имея в виду ученых, утверждающих, что Земля круглая. — Нам лгут». Мало того, Ирвинг начал сомневаться и в том, что Земля вращается вокруг Солнца.

Неудивительно, что позже Ирвинг повелся на сетевую болтовню о вакцинах и отказался делать прививку от COVID-19 во время пандемии. Это решение стоило ему большей части сезона в NBA. Вслед за этим он клюнул, пожалуй, на одну из самых древних и мрачных теорий заговора — идею, что миром правят евреи, — порекомендовав нелепый и чудовищный антисемитский фильм Рональда Далтона и ролик любителя конспирологических теорий Алекса Джонса. Когда же его попросили отречься от антисемитизма, Кайри ответил: «Я могу отбросить любой ярлык, который вы на меня вешаете, потому что я занимаюсь самообразованием. Я знаю Оксфордский словарь».

Ну, тогда вопрос исчерпан.

Беда не в том, что Кайри Ирвинг туп. Многие люди тупы — и живут себе припеваючи. Беда в том, что Кайри Ирвинг настолько убежден в своем уме — что он умнее всех на свете, — что это делает его легкой мишенью. Мишенью для любого бреда. Для экстремистов. Для теорий заговора. Для мошенников.

«Если вы тщеславны, — говорила Ангела Меркель, — вас легко соблазнить».

Иными словами, вас могут одурачить и превратить в глупца.

Кайри Ирвинг дорого заплатил за свои слова: своими выходками он развалил одну из самых талантливых команд в истории баскетбола[220], а сам лишился контракта с Nike. Но расплачиваться пришлось и обществу. Глупость заразительна — подобно эпидемиям и болезням, которые она так легкомысленно отрицает. Глупцы заражают окружающих, плодя новых глупцов, которые творят глупости, опираясь на свои «познания».

Марк Аврелий писал, что у Рустика он научился «не спешить соглашаться с тем, кто вообще что-либо тебе говорит»[221]. У него же Марк, должно быть, научился «неопрометчивости и проницательности»[222].

Жаль, что Кайри Ирвингу никто не преподал этот урок.

Впрочем, им обделили многих из нас.

Мы верим в теории заговора. Позволяем выманивать у нас деньги. Поддерживаем явных проходимцев. С азартом вкладываемся в мыльные пузыри и гонимся за модой. Пробуем на себе шарлатанские снадобья. Спешим с выводами и воображаем, будто разбираемся в сложнейшей теме, о которой размышляли буквально пару минут.

Так было всегда.

Сирены в «Одиссее» не просто завлекали моряков прекрасным пением. Они вкрадчиво обращались к ним, нашептывая каждому именно то, что он желал услышать; они сулили знание, подманивая все ближе к скалам, несущим неминуемую погибель.

История раз за разом нам это демонстрирует. «Человечество во все времена ловится на одну и ту же наживку, — заметил Давид Юм в 1752 году. — Одни и те же трюки, повторяемые снова и снова, по-прежнему одурачивают людей».

И это касается не только простаков, но и очень умных людей.

Стив Джобс и Ганди в свое время доверялись сомнительным советам медицинских шарлатанов. Сэр Артур Конан Дойл, создатель Шерлока Холмса, как известно, поверил в мистификацию с «Феями из Коттингли» (он был убежден в подлинности нескольких фотографий, запечатлевших фей[223]). Мэри Тодд Линкольн, супруга президента, отчаянно хотела верить, что медиумы помогут ей связаться с умершими детьми, и даже устраивала спиритические сеансы в Белом доме. Дважды лауреат Нобелевской премии Лайнус Полинг пропагандировал прием витамина C в огромных дозах как средство от разных болезней, включая рак. Илон Маск, который когда-то прекрасно чуял чушь, исходившую от бюрократов, юристов и собственных сотрудников, теперь охотно ведется на пропаганду в «Твиттере» и ссылки с мусорных сайтов.

Мы пьем этот «Кул-Эйд»[224]. Мы слепо принимаем теорию, один хитрый трюк, грандиозную идею, которая разом все объясняет!

Почему? Потому что мы хотим, чтобы это было правдой.

Именно здесь мы наиболее уязвимы — не только перед нелепыми новыми идеями, но и перед тем, что невежественная часть нас самих уже считает истиной. А манипуляторы всегда готовы потакать нашему самообману.

В античном мире сладкоречивыми говорунами, к которым Марка Аврелия учили относиться со скепсисом, были софисты. Они зарабатывали на жизнь спорами: сегодня говорили толпе одно, а завтра — другой толпе — совершенно противоположное. Они были воплощением мудрости в глазах глупцов и виртуозно лишали простаков времени и денег. Они и сегодня в деле — сбывают свой товар в новостях кабельного телевидения и в соцсетях; оседлали алгоритмы и, как и в былые времена, наживаются на ярости, неразберихе и дезинформации.

Шарлатаны и торговцы змеиным маслом[225] существовали всегда. Как и лидеры культов, и гуру всех мастей. Они торгуют тем, во что нам хочется верить. Они обещают, что мы можем силой мысли менять реальность. Что за умеренную плату нам отпустят грехи, обеспечат попадание в рай или озолотят — нужно лишь следовать их «простой методике»… лишь не обращать внимания на их прошлые судимости… лишь купить секретную формулу… лишь игнорировать вопиющие противоречия, сомнительные мотивы и здравый смысл.

Один из секретов накопления богатства прост: не попадаться на удочку мошенников и не искать легких путей. Большинство исследований показывают: рядовой инвестор выигрывает больше, когда перестает верить, будто может обыграть рынок, а просто пассивно вкладывается в различные индексные фонды. Однако перед блеском золотых гор, перед обещаниями баснословной или мгновенной прибыли устоять трудно. Мудр тот, кто понимает границы разумного и реалистичного. Глупец же приходит в восторг, когда получает электронное письмо от «нигерийского принца», когда друг зазывает его в сетевой маркетинг или когда он видит яркую презентацию очередного грандиозного проекта. Он не способен отличить нечистую игру от честной, а заманчивую возможность — от того, что слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Вот почему, как гласит пословица, у дурака деньги долго не держатся. Впрочем, достоинство и здравомыслие задерживаются у него ненамного дольше.

У античных софистов были собратья по духу, которые, к несчастью, процветают и в наши дни. Речь о демагогах — смутьянах, поднаторевших в искусстве убеждать толпу, что система несправедлива, а единственное спасение — в их руках. «Демагог, — пояснял Джеймс Фенимор Купер в 1838 году, — обыкновенно хитер, склонен чернить других, это профессор смирения и бескорыстия… человек, действующий тишком и избегающий открытого и прямого изложения своих намерений. Он величает негодяев джентльменами, а джентльменов — народом; он взывает к страстям и предрассудкам, а не к разуму, и во всех отношениях соткан из интриг и обмана, лукавства и закулисных махинаций»[226].

Звучит знакомо?

В Афинах был Клеон[227], в Риме — Катилина[228]. Эпоха Монтеня знала Савонарол, сжигавших книги и преследовавших еретиков. В Германии был Гитлер, в Италии — Муссолини. Тогда же Америка породила отца Кофлина и Хьюи Лонга[229]. Сегодня у нас есть Орбан в Венгрии и Нетаньяху в Израиле. У нас есть трижды женатый и шесть раз объявлявший о банкротстве герой реалити-шоу. Он убеждает христиан-евангелистов в том, что является их спасителем, а бедных, забитых и необразованных — в том, что именно он — человек, чей папаша отвалил ему сотни миллионов долларов и задействовал связи ради его поступления в университет Лиги плюща, — и есть их главное оружие против «элит»[230].

Во все времена находились проповедники и мистики, политики и шоумены, предприниматели и маркетологи, постигшие науку манипулирования. Они убеждают людей, что сложные проблемы на самом деле просты, а простые — запутанны, и что только они, оклеветанные и непонятые, владеют истиной.

Порой возможности, которые продают эти люди, и впрямь имеют ценность. Быть может, рынок недвижимости действительно на подъеме, а какая-то новая технология и вправду способна изменить мир. Харизма — великая сила… и так приятно во что-то верить. Иногда и обиды, на которых они играют, вполне обоснованны. Бедствия Первой мировой войны и Великой депрессии создали ту самую почву, на которой взросли демагоги середины XX века. Система и вправду во многом несправедлива.

Но это не вся правда.

Даже если мы умны и успешны, мы все равно можем оказаться жертвами обмана. Платона раз за разом обманывал Дионисий — хитрый тиран, который убедил философа, будто интересуется демократией, хотя на самом деле лишь хотел примазаться к чужой славе[231]. Сенека поддался чарам Нерона, поверив в древнейшую ложь на свете — в то, что люди могут меняться. Он также пал жертвой надежды, которой мы все тешим себя: что именно мы сумеем исправить других. Малкольм Икс, находясь в тюрьме, обратился к идеологии «Нации ислама»; вопиющая несправедливость и лицемерие тогдашней Америки сделали его восприимчивым к аргументам этого движения. Беда в том, что это движение было культом — и тоже насквозь лицемерным. Малкольм сам стал демагогом, проповедуя сепаратизм и насилие, словно они могли решить извечные проблемы расы и религии. В 1961 году «Черные мусульмане» пригласили на выступление Малкольма главу Американской нацистской партии Джорджа Линкольна Рокуэлла. В том же году Малкольм Икс тайно встретился в Атланте с лидерами ку-клукс-клана. Эти экстремисты находились на противоположных концах спектра, но их тактика, их соблазны — а порой и товар, который они продавали, — были одинаковыми.

«Насчет нас, “Черных мусульман”, нужно понимать одну вещь: мы все на сто процентов верили в божественность Элайджи Мухаммада[232], — объяснял позже Малкольм. — Мы искренне верили, что сам Господь — и где, в Детройте! — наставлял его».

Поразительно, что спустя годы идеи, лежавшие в основе самых страшных преступлений человека против человека — от рабства до холокоста, — кажутся почти непостижимо глупыми. Они не только оскорбительны и опасны — они почти по-детски нелепы. И все же именно из-за них людей гнали в цепях и отправляли в печи.

Вольтер говорил: тот, кто может заставить вас поверить в абсурд, может заставить вас совершать зверства[233]. Вот почему мы должны сохранять скептицизм. Вот почему мы обязаны постоянно пересматривать свои убеждения.

Надо отдать должное Малкольму Иксу: он в итоге осознал, что стал жертвой обмана. Сперва он восстал против Элайджи Мухаммада, который пользовался верой своих сторонников ради личной выгоды и погряз в многочисленных внебрачных связях. А позже, во время паломничества в Мекку в последние месяцы жизни, Малкольм окончательно отрекся от ненависти и теорий заговора, искажавших его картину мира.

Это невероятно трудный шаг.

Кому хочется признавать, что его одурачили?

Нам и впрямь стоит «изучать вопрос самостоятельно» — если заимствовать выражение, столь любимое конспирологами, — но это значит действительно изучать вопрос. То есть читать настоящих, авторитетных авторов — и побольше. Размышлять по-настоящему, а не заниматься тем, что лишь кажется размышлением. Задавать вопросы по существу, а не «просто спрашивать». Выслушивать ответы. Позволять другим доказывать нашу неправоту. Быть открытыми новому. Один подкаст — это еще не изучение темы!

Нужно быть начеку, чтобы не утонуть в чуши, которая в наши дни распространяется со скоростью, недоступной воображению древних. Нас осаждает ложь, рассчитанная на наши предубеждения, призванная изматывать нас и притуплять способность видеть то, что находится прямо у нас под носом[234].

Ведь интеллект нужен не только для того, чтобы разгадывать тайны Вселенной или генерировать прорывные идеи. Он служит и более приземленным целям: уберечь вас от сект и мошенников, помочь разглядеть истинную суть того, что вам пытаются всучить, увидеть то, что кроется за привлекательными, успокаивающими, будоражащими идеями, которые вам навязывают.

Терпение и скептицизм вместо опрометчивости и легковерия.

Вот что такое мудрость.

Не попадайтесь на удочку сладкоречивых говорунов и пронырливых торговцев.

Не поддавайтесь сиренам и соблазнительным вымыслам.

Не дайте себя одурачить.

Сократ был храбр — он с честью сражался в Пелопоннесской войне.

Сократ был гениален — он спустил философию с небес на землю[235].

Но вместе с тем он был довольно несносным человеком.

Хотя многие из его каверзных вопросов увековечены в философских диалогах, они вряд ли доставляли удовольствие реальным людям, вынужденным на них отвечать.

Для Сократа не существовало ни запретных тем, ни неприкосновенных авторитетов. Он задавал вопросы снова и снова, порой до тех пор, пока его собеседники — точнее, жертвы — не оказывались окончательно раздавлены. И что именно было доказано? Что утверждал в этих беседах сам Сократ? Какой позиции придерживался?

О, в этом-то и заключалась хитрость его метода!

Ирония в том, что Сократ производил впечатление всезнайки, но в каком-то смысле он им и был.

К тому же он был тот еще чудак. Он нигде толком не работал. Околачивался на рыночной площади и в гимнасиях. Слонялся по городу, блаженно не замечая раздражения окружающих. Казалось, он ставит свой образ жизни выше удела «нормальных» афинян, занятых своими делами. Более того, он подбивал их детей быть похожими на него.

Сократ говорил, что он «овод» своей страны[236], но назойливых мух никто не жалует.

В 399 году до н. э. его прихлопнули, потащив в суд за нечестие и развращение молодежи. Единственное, что по-настоящему удивляет во всей этой истории, — то, что она, похоже, стала сюрпризом для самого Сократа. Человек, который подвергал сомнению богов, который вбивал клин между родителями и детьми, не предвидел реакции.

И все же даже после признания его виновным не все еще было потеряно. Получив возможность высказаться о мере наказания, он мог бы привести семью и попросить о милосердии. Он мог бы предложить изгнание или крупный штраф. Он мог бы показать, что чему-то научился, что готов пересмотреть некоторые свои методы.

Вместо этого Сократ предложил разгневанному суду назначить ему пожизненное содержание — почесть, которой удостаивали победителей Олимпийских игр или героев войны[237]. «Не дерзость и не бесстыдство были причиной того, что я не сумел убедить вас, — сказал он людям, державшим его судьбу в своих руках, — а то, что я не захотел говорить вам такие вещи, которые вам приятнее всего было бы слышать: не захотел плакать, и стонать, и делать, и говорить еще многое другое, что, повторяю, меня недостойно, но что вы привыкли слышать от других… но я предпочитаю умереть после такой защиты, чем оставаться в живых, защищавшись иначе»[238].

Было ли это смело? Безусловно. Было ли это еще и глупо? Да.

Афиняне не горели желанием его награждать, зато с радостью позволили ему умереть.

За признание Сократа виновным проголосовали лишь незначительное большинство из пятисот присяжных. Однако после того, как мудрейший человек Афин произнес свою речь, за цикуту высказалось уже гораздо большее число судей[239].

Насколько же нужно не чувствовать аудиторию, чтобы человек, который только что проголосовал за твое оправдание, поклявшись отбросить «пристрастие и ненависть»[240], переменил решение в пользу смертной казни?

«Чем больше я читаю о Сократе, — заметил историк Томас Маколей, — тем меньше удивляюсь, что его отравили». Сократ был гениален, но ему не хватало такта и социального интеллекта. В конце концов именно это, а не его мнимые «преступления», решило его участь.

Кто-то однажды сказал о писательнице Гертруде Стайн, что она разбиралась в личностях, но не в людях. Возможно, в этом и заключалась проблема Сократа. Он понимал человеческую природу, но не замечал, как влияет на окружающих. В этом отношении мудрец был, прямо скажем, немного глуп.

Если человек высокомерен и несносен, если он совершенно не замечает проблем, которые создает, скандалов и обид, которые провоцирует, мы не сочтем его очень умным.

И все же почему-то мы нередко прощаем подобное поведение людям гениальным. Рассеянный профессор. Высокомерный писатель. Ученый не от мира сего. Блестящий инженер, у которого нет друзей. Успешный бизнесмен, попадающийся на удочку мошенников.

Если у человека нет навыков общения, насколько он на самом деле умен? И насколько эффективен?

Социальный интеллект — это такой же навык, как и любой другой. Он нарабатывается упорным трудом и опытом. Кто-то овладел им в совершенстве — история полна таких примеров. Но не меньше в ней и поучительных историй о тех, кто потерпел фиаско.

Возьмем генерала Джорджа Макклеллана, чей стратегический гений не мог компенсировать его высокомерие и парализующую нерешительность. Плутарх рассказывает нам, как Цицерон превратил свое величайшее достижение (спасение республики) в слабость: «Ни сенату, ни народу, ни судьям не удавалось собраться и разойтись, не выслушав еще раз старой песни про Катилину и Лентула»[241]. Неужели Маск действительно думал, что его сделка с Трампом закончится иначе, чем у всех до него?

Этим нелепым провалам мы можем противопоставить пример Бенджамина Франклина.

Франклин был гениален. Он тоже спустил кое-что с небес на землю (ни много ни мало — электричество[242]). Он слыл умнейшим человеком своего времени, к тому же был одним из самых знаменитых людей эпохи — его чествовали короли по всему миру. Но при этом его любили и простые люди. Несмотря на ум и богатство, он не вызывал зависти. Ему удавалось годами вести дела, избегая распрей и разорительного соперничества. В отличие от Сократа, он не любил спорить — он направил свой ум на изобретения, полезные обычным людям: от металлической печи до общественных библиотек и пожарных служб. Он любил людей — и поэтому умел преподносить важные, порой по-настоящему революционные идеи так, что их встречали с восторгом.

Наше любопытство, наше стремление к пониманию должны распространяться не только на того, кто стоит перед нами, но и на то, как люди ведут себя в группах. И потому, что это бесконечно увлекательная тема, и потому, что без этого невозможно добиться результата.

Если вы никому не нравитесь, если постоянно ввязываетесь в конфликты и наталкиваетесь на сопротивление, что это говорит о вас? Если вы не умеете понимать людей, вы будете не только непопулярны — вы будете неэффективны!

Вполне возможно, что некоторые из нас от природы хуже считывают социальные сигналы, но это означает лишь то, что придется приложить вдвое больше усилий.

Освоение навыков общения — это контактный вид спорта. Бесчисленные часы в соцсетях, как у Илона Маска, на самом деле не помогают их развить. Наоборот: это уродует и искажает нашу человеческую природу, мешая находить общий язык с людьми. Богатство и успех могут до определенной степени освободить нас от некоторых социальных обязательств, но, переставая считаться с людьми, мы рискуем многим.

Быть подлецом — плохая стратегия, но социальная проницательность — это не только то, как вы обращаетесь с окружающими. Это еще и способность считывать и понимать, как ведут себя другие по отношению к вам, что является ключом к тому, чтобы мотивировать людей и распознавать их мотивы. Нарцисса обмануть проще всего: ведь по нему сразу видно, что он хочет услышать.

Сократ жил смело и в соответствии со своими принципами. Его приговор был несправедлив. Назойливость — не преступление, а видные граждане Афин вели себя как обидчивые снежинки, неспособные вынести вопросы человека, который просто хотел помочь людям докопаться до истины.

И все же скольких страданий можно было бы избежать! Будь у Сократа чуть больше житейской мудрости и сдержанности, он мог бы продолжать свое дело.

Энди Уорхолу часто приписывают мысль: суть искусства — особенно искусства провокационного — в том, чтобы это сошло вам с рук.

Сократу это с рук не сошло.

Мир потерял его рано. Семья потеряла его рано.

И от этого мы все стали глупее.

Мы игнорируем социальную динамику на свой страх и риск.

Не стоит быть слишком строгими к глупцам — им, как правило, живется несладко. Они даже не осознают, какой мудрости лишены. Кто-то их подвел. Кто-то ими воспользовался.

Хотя Библия бывает сурова к неразумным, Иисус глубоко им сочувствовал. Особенно к тем, кто, по выражению Платона, был отрезан от истины против своей воли.

«Как и все поэтические натуры, Он любил людей простых и необразованных, — писал Оскар Уайльд из своей тюремной камеры. — Он знал, что в душе невежественного человека всегда найдется место для великой идеи. Но Он не выносил тупиц — в особенности тех, кого оглупило образование, — людей, набитых мнениями, в которых они ничего не смыслят; этот тип — характерный для современности — описан Христом: те, кто взял ключ разумения, сами не вошли и другим воспрепятствовали, хотя бы это был ключ от Царствия Небесного»[244].

Ошибаться — не грех. А ошибаться с непоколебимой самоуверенностью? Вот это проблема. В этом разница между невежеством и глупостью.

Невежды куда менее опасны, чем самодовольные и высокомерные кретины, считающие себя вправе указывать другим, что делать. Именно фанатизм повинен в большей части зла на земле. Именно фундаменталисты наносят больше всего ущерба.

У всех нас были глупые убеждения. Да и некоторые нынешние взгляды едва ли пройдут проверку временем.

Стыдиться тут нечего. В этом и есть смысл.

Мы хотим перерасти свою инфантильность и подняться над предрассудками и эго. Мы стремимся не просто к знанию, а к самопознанию. Не просто к фактам, а к пониманию.

Невежество — проблема решаемая… но сперва нужно признать, что она существует.

Нельзя научиться тому, что — на ваш взгляд — вы уже знаете.

Нельзя учиться, если вы уверены, что знаете все.

Нельзя стать лучше, если считаете себя совершенством.

Мы должны быть смиренными. Мы должны быть открытыми.

Мы должны стремиться к росту. Приветствовать вызовы и сомнения в нашей правоте.

Это и есть ключ к мудрости.

Мы рождаемся равными… но потом некоторые из нас открывают философию. Одни копят деньги, другие — опыт. Одни ваяют тело, другие взращивают мудрость. Они беседуют с мертвыми. Трудятся. Обретают прозрение, покой и понимание. Держатся в стороне от толпы. Гребут против течения, идут своим путем. Это требует мужества. Требует дисциплины. Именно это делает их великими. Именно так мы утверждаем справедливость в мире. Обратимся ли мы к величайшим умам в истории человечества? Станем ли искать истину? Бросим ли вызов самим себе и своим убеждениям? Вступим ли на этот путь, у которого нет конца? Мы должны бороться за просветление — против цинизма и отчаяния. Нам надлежит быть терпеливыми. Надлежит видеть реальность такой, какая она есть. Надлежит раскрыть свой потенциал. Надлежит делиться тем, что мы узнали, применять это и двигаться дальше.

сильный

На склоне лет Лев Толстой оказался в гостях у отдаленного племени в горах Северного Кавказа, на границе Восточной Европы и Азии. Когда Толстой стал рассказывать о древних героях, вождь остановил его и спросил, почему он не упомянул «величайшего полководца и правителя мира».

Речь могла идти о любом из множества завоевателей, тех исполинов, что веками перекраивали целые континенты. Но героем, о котором хотели услышать люди в этом стане, оторванном от цивилизации, был давно умерший американский президент… человек, которого Толстой никогда не встречал, чей портрет горцы никогда не видели, о ком они могли знать лишь по обрывкам легенд и мифов.

Они попросили рассказать о человеке, который пробил путь с самых низов, о человеке с «голосом, подобным грому» и «деяниями, незыблемыми, как скала».

Они хотели узнать об Аврааме Линкольне. Почему?

Потому что на каком-то интуитивном уровне даже эти оторванные от мира люди, казалось, понимали — или так чудилось Толстому, — что «из всех великих национальных героев и государственных деятелей истории Линкольн — единственный настоящий гигант». Что Линкольн превосходит Александра, Цезаря и Наполеона мудростью, силой характера и нравственной мощью. «Линкольн был человеком, которым народ имеет право гордиться, — говорил Толстой. — Он был Христом в миниатюре, святым человечества, чье имя будет жить тысячи лет в легендах будущих поколений. Его гений слишком велик и могуч для обыденного понимания, как солнце слишком горячо, когда его лучи падают прямо на нас»[246].

И все же этот человек вырос в убогой лесной хижине, которую трудно было назвать домом; она мало чем отличалась от жилищ тех самых горцев.

У юного Авраама Линкольна не имелось ни элитных школ, ни гувернеров. В общей сложности он проучился в школе меньше года. У него просто не было такой возможности. Вместо того чтобы отправить сына учиться, отец отдавал его в батраки на соседние фермы. Это был каторжный труд: корчевать пни, сеять, ходить за скотом, тесать жерди для изгородей, рубить дрова — и все это ради полуголодного существования в жестоком, беспощадном краю.

Он родился не в богатстве. У его семьи не было ни изумрудной шахты[247], ни обширных фамильных поместий. Его деда убили индейцы на глазах у всей семьи. «Крик пантеры тогда страхом ночь наполнял, — писал Линкольн, — и медведь загонял кабана»[248]. Приходилось противостоять не только дикой природе, но и обществу: семью Линкольнов не раз обирали земельные спекулянты и алчные дельцы.

Годы спустя, когда его попросили рассказать о детстве, Авраам Линкольн ответил, что вся история его семьи укладывается в одну строку поэта Томаса Грея: «Короткие анналы бедняков»[249].

Монтень усвоил латынь как родной язык. Линкольн в детстве не знал никого, кто мог бы прочесть на ней хоть слово, и со смехом вспоминал, что в их глуши на человека, владеющего латынью, «смотрели как на колдуна». У Монтеня была договоренность с учителем, позволявшим ему читать сверх школьной программы. Отец Линкольна, который не умел даже расписаться, ненавидел пристрастие сына к чтению, считая это отлыниванием от работы и блажью, и порой со зла уничтожал его бесценные книги.

Чтение стало для мальчика спасением от гнетущей реальности, первым окном в мир больше его собственного. «Я не собираюсь вечно копаться в грязи, корчевать пни, лущить кукурузу, тесать жерди и все такое прочее», — заявил он другу семьи. Он читал, и читал, и читал… сколько бы отцовских побоев ему это ни стоило.

«Не припомню я Эйба после двенадцати лет без книжки под рукой», — рассказывал двоюродный брат. «Он читал все книги, до каких только мог добраться, — вспоминала мачеха. — Читал усердно: ложился рано и вставал рано, чтобы читать». После работы он хватал с полки ломоть кукурузного хлеба, откидывался на спинку стула и читал часами. Она видела, как этот странный, долговязый подросток, измотанный работой на ферме, не просто читал, а, наткнувшись на особенно поразивший его отрывок, переписывал его — просто чтобы почувствовать, как слова текут через кончики пальцев. У нее сердце сжималось от того, что семья не могла позволить себе бумагу, но Линкольна это не смущало: он выводил цитаты на старых деревянных досках. Не самый изящный метод, но он работал: то, что он читал и слышал, «запечатлевалось в его уме… он никогда не терял ни факта, ни своего понимания этого факта».

«Я помню, как уходил в свою крошечную спальню, — рассказывал однажды Линкольн, — послушав вечером разговоры соседей с отцом, и проводил немалую часть ночи, расхаживая взад-вперед и пытаясь разгадать точный смысл некоторых их фраз, казавшихся мне туманными. Стоило мне напасть на след мысли, и я не мог уснуть, пока не настигал ее; а когда думал, что поймал, я не мог успокоиться, пока не повторял ее снова и снова — пока не перекладывал ее на язык, достаточно простой, как мне казалось, чтобы его мог понять любой знакомый мальчишка».

Возможно, именно этот кропотливый процесс и породил метафору, которую Линкольн использовал для описания своего разума. «Мой ум подобен куску стали, — сказал он позже другу, — на нем очень трудно оставить царапину, но почти невозможно потом стереть». Как и Клеанф, Линкольн усваивал знания медленно, но не забывал того, что выучил, — и это мощное сочетание.

Впрочем, сам он был отнюдь не из стали. «Всем, что я есть и чем надеюсь стать, я обязан матери», — говорил он о нежной, любящей женщине, умершей, когда ему было девять лет. На смертном одре она попросила детей «быть хорошими и добрыми… друг к другу и к миру». Не меньшую роль сыграла и любящая мачеха, которая, оказавшись в семье Линкольнов, увидела почти одичавших детей в жалкой лачуге. Именно она отмыла их, окружила нежностью и лаской, которые помогли сформировать человека, разительно непохожего на окружающую жестокость.

Одной из книг, которую Линкольн перечитывал снова и снова, были «Уроки красноречия» Уильяма Скотта, привезенные мачехой. Книга была полна строк, которые он запечатлел не только на досках, но и в собственной душе. Там были и слова Грея об анналах бедняков. «Вы должны любить учение, чтобы овладеть им», — гласил другой отрывок из книги Скотта. «О человеке, знакомом с историей, можно в некотором отношении сказать, что он жил с начала мира…» «Никогда не превращайте боль и страдание в забаву и не относитесь даже к самому ничтожному насекомому с бессмысленной жестокостью».

Так что образование он не получил, а завоевал. Один друг назвал его упрямым читателем. Он не бросал тему или автора только потому, что было сложно. «Достаньте книги, — сказал однажды Линкольн, — и читайте, и изучайте их, пока не уясните главное; в этом все дело». Он не мог сравниться начитанностью со сверстниками, поступившими в Гарвард или Вест-Пойнт. Были пьесы Шекспира, до которых у него руки так и не дошли, зато прочитанные он, по собственному признанию, усвоил так глубоко, как мало кто из живущих.

Его тяга к знаниям опиралась на твердость — внутреннюю дисциплину, позволявшую выдерживать пересуды окружающих, и физическую выносливость, помогавшую переносить суровую и бедную жизнь, доставшуюся ему от рождения. Соседи знали: если в нескольких днях ходьбы найдется книга, он придет ее прочесть. Чтение для него означало многие километры пешего пути — и это после долгих часов работы в поле.

«Я подниму больше любого», — говаривал он, уже будучи президентом. «В молодости меня ни разу не уложили», — вспоминал он свои успехи в борьбе. Всего за несколько дней до смерти, после долгого дня рукопожатий, 56-летний Линкольн поразил группу солдат: он взял семифунтовый топор[250] за конец топорища и долго держал на вытянутой руке параллельно земле — совершенно неподвижно. Ни один из молодых солдат не смог повторить трюк бывшего дровосека. «Человек с не таким железным сложением, — заметил один друг, — рухнул бы под тяжестью бремени, которое он нес четыре года — четыре года, полные забот, каких история еще не знала».

Хотя в детстве благодаря книгам он странствовал по множеству далеких земель и минувших эпох, свое первое путешествие по стремительно растущей стране Линкольн совершил лишь в девятнадцать лет. Двадцать три столетия назад Геродот изумлялся тому, как вавилоняне строили лодки для торговли на Евфрате, чтобы по прибытии разобрать их и продать по частям. Линкольн дважды проделал то же самое во время сплава по Миссисипи, путешествуя из Иллинойса в Новый Орлеан — через Сент-Луис, Мемфис, Виксберг, Натчез, Батон-Руж; его деревянные плоты размером пятнадцать на сорок футов[251] разбирали на строительные материалы для домов, а сам он изрядную часть пути домой преодолевал пешком. По пути он отбивался от бандитов и слышал незнакомые языки (креольский, французский, испанский). Он видел великое богатство и крайнюю нищету, огромные здания и новые технологии.

Он и не подозревал, что именно это близкое знакомство с «Отцом вод»[252] ляжет в основу его стратегического плана победы в Гражданской войне. Или что попытка снять застрявшую лодку с мели в Нью-Сейлеме вдохновит его на разработку устройства для преодоления мелей — он стал единственным американским президентом, получившим патент[253].

Но в этом и суть образования: мы сеем семена, чтобы собрать урожай позже.

Пожалуй, ни один мировой лидер не перепробовал столько профессий, сколько Линкольн. Помимо труда на ферме, он побывал землемером, помощником на выборах, владельцем лавки, сплавщиком, капитаном ополчения, почтмейстером, адвокатом в провинциальном городке в прериях, местным законодателем, мельником — и это далеко не все.

В двадцать три года Линкольн, твердо решив не быть «идиотом»[254], впервые занялся общественными делами: он баллотировался в Законодательное собрание штата Иллинойс. Выборы он проиграл, зато встретил первого из своих многочисленных наставников — Джона Стюарта, который позволил ему пользоваться своими юридическими книгами. Как всегда, он был прилежным учеником.

«Если вы хотите стать юристом, — говорил позже Линкольн одному юноше, — не придавайте значения ни месту, где находитесь, ни людям рядом; просто достаньте книги, садитесь где угодно и читайте самостоятельно. Это сделает из вас юриста быстрее, чем любой другой способ».

Следующие двадцать пять лет он занимался юридической практикой. Как бы много он ни почерпнул из книг, именно опыт работы в зале суда и правовой системе сформировал его как юриста и как знатока человеческой натуры. С 1837 по 1860 год он участвовал более чем в пяти тысячах дел. Занимался завещаниями и купчими, делами о клевете и имущественными спорами. Вел дела о банкротстве. Представлял интересы рабов и рабовладельцев, преступников и несправедливо осужденных, железнодорожных компаний и простых поденщиков. Вел несколько дел по обвинению в скотоложстве и участвовал в разбирательствах по семнадцати убийствам (в двух случаях — как обвинитель). Выступал перед Верховным судом. Мирил враждующих супругов.

После единственного срока в Конгрессе с 1847 по 1849 год Линкольн вернулся к праву, начав «объезжать округ», как тогда было принято у юристов, преодолевая десятки тысяч миль по грязным, разбитым дорогам Среднего Запада. Он вел дела в Тремонте и Метаморе, Блумингтоне и Маунт-Пьюласки, Урбане и Дэнвилле, Шелбивилле и Декейтере. Ночевал в убогих постоялых дворах захолустных городков. Часами не слезал с седла. Переходил вброд разлившиеся реки. Встречал незнакомцев и головорезов. Спал в поездах. Имел дело с коррумпированными судьями. Веселил публику в тавернах и очаровывал подавальщиц в засаленных трактирах. Встречал человеческую порядочность. Скучал по семье. И все это время он возил в седельных сумках тома Евклида, чтобы на досуге учиться чему-то новому.

«Мистер Линкольн обладал безошибочной интуицией в отношении человеческой натуры, а также сильных и слабых сторон каждого человека, — напишут позже два его самых доверенных помощника. — Вся его жизнь была практическим изучением дрязг и тонкостей местной политики». Линкольн знал людей. Он знал мир. И знал его не понаслышке.

Юридическая практика — хоть на фронтире, хоть в большом городе — может исковеркать характер человека. Все же это состязательная профессия, построенная на поиске и эксплуатации лазеек, где обостренное чувство добра и зла способно стать помехой для прибыльной карьеры. Но именно будучи юристом, Авраам Линкольн заслужил репутацию «честного Эйба». Он получал скромные гонорары. Не обманывал клиентов. Не вводил в заблуждение суд. Серьезно относился к своей присяге. Он старался не доводить дело до суда, убеждая обе стороны пойти на мировую, — зачастую в ущерб собственному заработку. По его словам, ему была ненавистна сама мысль о том, что юристы, как правило, — нечестные люди. «Если вы не можете быть честным юристом, — говорил он, — станьте честным человеком, отказавшись от юриспруденции. Выберите другую профессию».

И все же он не был деревенщиной. Он знал, как сыграть на чувствах присяжных. Он был дьявольски хорош в перекрестном допросе: усыплял бдительность оппонентов, вводил их в заблуждение напускной простоватостью и щедрым использованием простонародных словечек. Мудрый, как змей[255], он славился умением обращать самомнение свидетелей против них самих. «Любой, кто принимал Линкольна за простачка, — говорил юрист, часто выступавший против него в суде, — очень скоро оказывался в канаве».

К чему было все это учение? «Говорят, у каждого человека есть свое особое честолюбие, — объяснял Линкольн. — У меня нет иного, столь же сильного, как стремление заслужить уважение ближних, сделав себя достойным этого уважения». Он хотел быть значимым. Он хотел оставить свой след.

Именно эта целеустремленность — этот «маленький двигатель, не знающий покоя», как описывал его один из друзей, — вытащила его из нищеты и позволила неплохо устроиться в жизни. Но в этом честолюбии, как и во многих наших устремлениях, скрывалась пустота, делавшая его уязвимой. Удары судьбы поначалу падали редко, а затем посыпались так быстро, что едва не убили Линкольна. Мать он потерял еще в девять лет — от молочной болезни[256], — но целая череда трагедий и неудач пришлась именно на середину его жизни. Он потерпел поражение на своих первых выборах. В 1831 году потерял работу в лавке. Прогорел, открыв свое дело. Имущество пошло с молотка за долги. Первая любовь умерла от тифа. Вторая невеста бросила его. Несколько лет спустя он сам разорвал отношения со своей будущей женой Мэри Тодд. Его первое юридическое партнерство распалось. Его не переизбрали в Конгресс. Он дважды проиграл выборы в Сенат. Похоронил своего трехлетнего сына Эдди.

Его всегда преследовала, как он сам это называл, «меланхолия», но после почти непрерывной череды неудач и потерь, случившихся на третьем и четвертом десятке лет его жизни, она переросла в тяжелую депрессию. Друзья удерживали его от опрометчивых действий. Он был «в бреду», как сказал один из них; «самый несчастный из живущих», по словам самого Линкольна. Стихотворение, которое Линкольн напишет и опубликует примерно в то время, рисует человека, терзаемого собственным разумом.

Примерно во время своего второго нервного срыва Линкольн ехал через Кентукки и наткнулся на группу рабов, скованных цепями по шестеро для отправки дальше на юг. В этой ужасной сцене его поразили две вещи. Первое — то, как люди «были нанизаны друг за другом, точно рыбы на бечевке». Этот образ наглядно явил ему жестокую реальность института рабства, который многие его сограждане пытались преуменьшить и оправдать. Второе — то, что эти мужчины и женщины, несмотря на всю несправедливость своего положения, казалось, не утратили способности испытывать радость и счастье — чувства, которые сам он не знал уже так давно. «Как же верно, что “Бог умеряет ветер для стриженой овцы”[258], — писал он другу, — или, иными словами, Он делает худшие из человеческих обстоятельств терпимыми, тогда как лучшие по Его воле остаются не более чем терпимыми».

Линкольн, сгибаясь под бременем собственной боли, мог бы запить. Многие на его месте утратили бы человеческий облик от подобного воспитания, очерствели бы от окружающего насилия, стали бы безразличными к чужим бедам из-за невыносимой тяжести собственных проблем. Он мог бы сдаться. Мог бы заглушить боль достижениями, властью и славой. Мог бы сделать что угодно из того, что делают люди, лишь бы заглушить боль бытия. «Оставаться таким, как есть, невозможно, — говорил Линкольн в минуту глубочайшего отчаяния. — Я должен умереть или стать лучше, так мне кажется».

Так он и поступил. Он решил не просто стать лучше, а делать мир лучше. Своему другу Джошуа Спиду он признавался, что не сделал ничего, чтобы «оставить по себе хоть какую-то память», ничего, чтобы повлиять на события и проблемы своего времени, что-либо дать будущим поколениям.

К середине XIX века немало американцев сознавало, что рабство — очевидное зло. Это понимали и родители Линкольна — именно поэтому в его детстве они переехали из Кентукки (рабовладельческого штата) в Иллинойс (свободный штат). Но, как и большинство противников рабства, Линкольн не был уверен, что лично может что-то с этим сделать, и в основном надеялся, что рабство отомрет само. Вопреки всему он надеялся, что Юг, если его не трогать, одумается, — и опасался, что нападки и критика, как это часто бывает со снежинками, лишь заставят рабовладельческие штаты ожесточиться.

Принятие в 1854 году Закона «Канзас — Небраска», открывшего для рабства огромные территории[259], заставило Линкольна отбросить пассивность. Это «застало нас врасплох — потрясло нас, — говорил Линкольн. — Мы были громом поражены и оглушены». Новый закон был детищем Стивена Дугласа — беспринципного политика, во всем противоположного Линкольну. Низкорослый, богатый и самовлюбленный Дуглас был честолюбцем, спекулировавшим на расовой теме, виновным в «низкой… демагогии» (по выражению Линкольна). Он видел в потакании интересам рабовладельцев свой путь к власти, даже если ради этого приходилось ставить под угрозу десятилетия компромиссов и соглашений, скреплявших Союз[260].

Дуглас предлагал, чтобы люди просто голосовали по вопросу введения рабства на обширных новых территориях, будто речь шла о займе на ремонт дорог. Отчасти он так это и воспринимал: он вел политическую игру, чтобы проложить трансконтинентальную железную дорогу через Чикаго! Дугласу было все равно, как проголосуют люди; Линкольн с ужасом обнаружил, что рабство для соперника было «всего лишь вопросом долларов и центов».

Линкольн, который со своими 193 сантиметрами возвышался над 163-сантиметровым Дугласом, видел гораздо дальше: он знал, что всегда есть непредвиденные последствия. Линкольн понимал: когда на кону стоят миллионы, а в перспективе и миллиарды долларов, элиты Юга не ограничатся простым сохранением рабства; они будут стремиться к экспансии, превращая Америку в рабовладельческую империю от побережья до побережья (притязая заодно на соседние Мексику, Канаду и Гаити). Кровавый конфликт с кем-то и где-то был неизбежен.

«Для меня этот акт [о народном суверенитете] не закон, — говорил позже Линкольн, — а насилие с самого начала. Он был зачат в насилии, принят в насилии, поддерживается насилием и исполняется насилием». И предсказание Линкольна трагически сбылось — не только в кровавых стычках поселенцев в прериях, пока территории решали, допускать ли рабство, но и в последовавшей войне.

Когда он впервые увидел ту вереницу рабов в кандалах, он был погружен в собственную боль, однако шрам от увиденного остался с ним навсегда. «Эта картина стала для меня вечной мукой, — писал он Спиду о той встрече в 1855 году, все еще вспоминая о ней спустя четырнадцать лет. — И я вижу нечто подобное всякий раз, когда оказываюсь на реке Огайо или у любой другой границы рабовладельческих штатов».

Хотя лично для него аморальность рабства была очевидна, к проблеме того, как избавить от этого страну, он подходил с куда большим смирением. «Будь у меня вся полнота земной власти, — сказал он в своей первой речи по поводу Закона “Канзас — Небраска”, — я бы не знал, что делать с этим институтом в его нынешнем виде». И здесь в нем тоже говорил юрист. Дело не только в уважении к закону — рабство было защищено и на уровне штатов, и на федеральном уровне, — но и в том, что, насмотревшись в судах на бессмысленные и дорогостоящие тяжбы, он пытался уравновесить голос совести готовностью к компромиссу.

Некоторые историки пытались утверждать, что Линкольн на самом деле не был противником рабства, ссылаясь на его высказывания, где он обещал не вмешиваться в вопросы рабства, и уверяя, что он заботился только о сохранении Союза.

Это не так.

Линкольн, сформированный мучительным, медленным восхождением с самого дна, обладал благоразумием — этим важнейшим элементом мудрости: пониманием того, что прогресс идет медленно, а опасные дела требуют осторожности.

«Обдумывая мысль, — говорил Линкольн, — я не нахожу себе покоя, пока не очерчу ее границы с севера, с юга, с востока и с запада». Натура юриста требовала досконально изучить вопрос, понять все, что к нему привело, так же как любопытному мальчишке в нем, по словам мачехи, требовалось «понять все — даже самую малую вещь — детально и точно». Томас Кларксон начал свою кампанию против рабства с основательного изучения вопроса, и Линкольн пошел тем же путем. «Он штудировал пыльные тома протоколов Конгресса в библиотеке штата, — вспоминал Уильям Херндон, партнер Линкольна по юридической практике, — и закапывался в политическую историю». Его метод, по словам Херндона, заключался в том, чтобы выкопать вопрос с корнем и просушить его на огне разума, пока он не предстанет в истинном свете.

В своих изысканиях Линкольн обнаружил: большинство отцов-основателей считали, что Конгресс вправе регулировать и ограничивать рабство, а многие из них придерживались четких антирабовладельческих взглядов — независимо от того, доводилось ли им голосовать по этому вопросу. Примечательно, что слова «раб» в Конституции не было; «это спрятано… подобно тому как человек прячет… раковую опухоль» — из стыда и разочарования. Основатели понимали, что этому нет оправданий, и потому использовали эвфемизм «лицо, обязанное к службе или труду». Линкольн отметил, что они неоднократно регулировали рабство: в 1794 году был запрещен вывоз рабов; в 1798-м — ввоз их на недавно созданную Территорию Миссисипи; в 1800-м — участие американцев в мировой работорговле. В 1808-м — в тот самый день, когда Конституция это позволила, — отцы-основатели полностью запретили африканскую работорговлю, которую считали варварством и злом. А какое наказание в 1820 году они установили за незаконную работорговлю? Смертную казнь.

«Ведь никому же не придет в голову вешать людей за отлов и продажу диких лошадей, диких бизонов или диких медведей», — указывал Линкольн.

Свои аргументы Линкольн почерпнул не в школе — ведь он туда почти не ходил, да и вообще в то время о рабстве в школах не рассказывали. Это «маниакально детальное изучение», как выразился один современник, стало новым исследованием, новым пониманием, новым прочтением американской истории. К середине XIX века никто лучше Линкольна не знал Конституции и Декларации; никто лучше его не понимал, чем является и чем может стать Америка.

Во всеоружии знания Линкольн начал агитационные поездки с речами, которые выразили словами чувства миллионов американцев по всей стране. Он утверждал, что политики Юга, судебная власть и влиятельные рабовладельческие круги вступили в сговор, чтобы подменить фундаментальный принцип Америки, прикрываясь риторикой о выборах и свободе. Линкольн заявил, что это «откровенное надувательство», с которым он не намерен мириться.

Чего же хотели снежинки Юга? По словам Линкольна, все очевидно: «того и только того, чтобы рабство перестали называть злом и вместе с ними провозгласили его благом». Север, который десятилетиями шел на компромиссы и терпел давление могущественных южных магнатов, воспрянул духом: наконец-то кто-то говорил правду, причем простым языком.

В дебатах с Дугласом, в своей знаменитой речи в колледже Купер-Юнион и в поездках по всей стране Линкольн приводил доводы против рабства и доказывал необходимость последовательных политических усилий, чтобы вернуть стране подлинный демократический контроль. И делал он все это в простой, доступной манере. «Говорят, я рассказываю великое множество баек. Пожалуй, так оно и есть, — признавал он, — но долгий опыт научил меня, что на простых людей… легче воздействовать яркой забавной историей, нежели чем-то другим».

Он проиграет Дугласу выборы в Сенат 1858 года — очередное поражение в длинной череде неудач на выборах, — но выиграет войну. «Борьба должна продолжаться, — сказал он после оглашения результатов. — Дело гражданской свободы не должно быть сдано после одного или даже после сотни поражений». Как оказалось, этот проигрыш через два года привел его к президентству.

Хорошо, что Линкольн не сдался, потому что, когда южане по собственной глупости распылили голоса на выборах 1860 года, они отдали победу Северу[261]. Но для лидеров Юга, привыкших к правлению меньшинства, сама мысль об избранном президенте Линкольне была невыносима. Южане решили отделиться.

Возможно, они думали, что запугивание сработает. Целое поколение оно срабатывало. При каждой угрозе, в каждом споре Север уступал интересам рабовладельцев, чтобы сохранить страну. В результате южане поверили в собственную ложь — повредились в уме — и теперь неслись навстречу самоуничтожению.

Джеймс Бьюкенен, предшественник Линкольна, ничего не предпринимал, когда Юг захватывал оружейные склады и угрожал федеральным фортам. Он бездействовал, когда крамола и заговоры свирепствовали в столице — и даже в его собственном кабинете. Линкольн же знал, что к чему. Он не собирался прогибаться. Он собирался защищать страну. Собирался сохранить ее единство. Когда его спросили, что передать колеблющемуся Кентукки в начале войны, Линкольн встал со стула, указал на себя и сказал: «Передайте моим друзьям: здесь наконец-то есть мужчина!»

«Если бы истории больше не за что было отметить Авраама Линкольна, — сказал позже Уолт Уитмен, — то достаточно уже того… что он выдержал тот час, тот день, что был горше желчи, — воистину день распятия, — что тот день не сломил его, что он не дрогнул, устоял и решил поднять себя и Союз».

Откуда Линкольн знал, что Север может победить? Как человек, никогда в жизни не занимавший руководящей должности, сумел возглавить огромную военную машину? Его администрации пришлось столкнуться не только с сепаратизмом, но и с международными конфликтами, пограничными стычками и недостроенным Капитолием — и это вдобавок к обычным заботам по управлению страной.

В начале войны регулярная армия США насчитывала менее двадцати тысяч человек. К августу первого года войны форму надели уже почти пятьсот тысяч. В одном только сражении при Энтитеме в 1862 году Союз за двенадцать часов потерял больше людей, чем стояло под ружьем во всей армии в 1860-м[262]. По скорости и масштабу это развертывание затмило мобилизацию в обеих мировых войнах — причем при куда более скромных технологических возможностях. Эта политическая, культурная и логистическая операция не имела прецедентов в истории человечества; не просто первая современная война, а в каком-то смысле первая демонстрация централизованного государства нового типа.

Чтобы оплатить все это, Линкольну пришлось ввести первый в стране подоходный налог. Пришлось продавать военные облигации на миллиарды. Пришлось создать армию и удержать шаткую коалицию штатов. «Его разум овладевал задачей дня, — сказал о нем Эмерсон, — редко человек столь соответствовал моменту».

На самом деле Линкольн не знал, как все это делается. Он разбирался на ходу.

Никто не совершал больше ошибок, чем Линкольн, — особенно в начале войны. Некоторые из них повторял многократно (назначил, снял, снова назначил и снова снял генерала Макклеллана в 1861 и 1862 годах). Но это и есть лидерство. Лидерство — это не всезнание. Лидерство — это решение проблем. «Лоцманы на наших западных реках ведут суда от точки к точке, как они это называют, прокладывая курс лодки не дальше, чем видит глаз, — объяснял Линкольн, — и именно так я намерен действовать в нынешней грандиозной передряге». Именно это больше всего поразило Эмерсона в Линкольне — «масштаб его понимания рос вместе с масштабом проблемы».

Примечательно, что его первая важная победа была одержана не на поле боя. Линкольн — как немногие президенты до или после него — понимал, как важно создать команду, представляющую противоположные политические, идеологические и региональные взгляды. Его помощники говорили: президент знал, что для успеха ему «нужны советники, помощники, глаза и руки для исполнения замыслов — и не только в ведомственной рутине, но и в высших вопросах лидерства и влияния; прежде всего, его главным мотивом, похоже, была репрезентативность, разнообразие талантов — одним словом, комбинация». В свой кабинет Линкольн набрал самых разных политиков — даже тех, кто открыто его недолюбливал и сам метил в президентское кресло.

Он охотно пригласил Эдвина Стэнтона, демократа, который однажды назвал его «настоящей гориллой» и пытался отстранить от важного судебного дела в 1855 году. Но Стэнтон был идеальным военным министром — и для Линкольна только это имело значение[263]. Он считал, что не имеет права лишать страну лучших и самых способных людей только потому, что они задели его чувства или не соглашались с ним по многим вопросам. «Я готов подержать лошадь Макклеллана, лишь бы он принес нам победу», — сказал Линкольн о генерале, который неоднократно его оскорблял.

Когда один друг сообщил ему, что некий член кабинета считает себя лучше Линкольна, президент спросил, не знает ли друг кого-нибудь еще с таким же мнением. «К чему этот вопрос?» — последовал озадаченный ответ. «Потому что я хочу собрать их всех в своем кабинете». Секретарь Линкольна писал, что первый вопрос о «команде соперников», которую собрал президент, сводился к тому, кто из них лучший и самый талантливый. «Можно смело утверждать, что никто — даже он сам — не назвал бы Авраама Линкольна». И все же благодаря именно этому смирению ему было суждено в итоге затмить их всех.

Впрочем, круг советников Линкольна не ограничивался кабинетом. Его жена Мэри Тодд Линкольн со временем стала даже более ярой аболиционисткой, чем сам президент, и, несмотря на их порой бурные отношения, он обращался к ней за советом. Линкольн часто советовался с Анной Кэрролл, удивительной и отважной женщиной, которая повлияла на его представления о военной стратегии и работе с общественным мнением. По словам Линкольна, не было никого, чье мнение он ценил бы больше, чем мнение Фредерика Дугласа, с которым он встречался неоднократно во время президентства — к немалому изумлению самого Дугласа. «Ни разу, — отмечал он, — Линкольн не сделал ничего, что напомнило бы мне о различии между ним и мной, о различии цвета кожи»[264].

Его предшественники в Белом доме жили в тихом пасторальном прошлом. Линкольн жил в шумном современном мире — с его потоком новостей в реальном времени. Он проводил долгие часы на телеграфе, получая последние известия с полей сражений. Утопая в волнах информации от своих генералов и из сотен газет, он организовал прообраз «Ежедневного президентского резюме».

Он не упускал из виду и настроения американского народа. Власть и успех могут легко отгородить от мира — создать пузырь, где все только подкрепляет ваши представления. «Хотя налог на мое время тяжел, — объяснял он, — ни один час моего дня не потрачен с большей пользой, нежели тот, когда я напрямую общаюсь со всем нашим народом». Он называл свои встречи с простыми американцами, с охотниками за должностями, просителями, скандалистами, родителями солдат, с критиками и поклонниками своими «ваннами общественного мнения» и не жертвовал этой практикой, каким бы напряженным ни был его график.

Быть умным — дело обычное. Быть эффективным руководителем, особенно на высшем уровне, — редкость.

«В более слабых руках такой Кабинет стал бы очагом раздоров, — писали его помощники, — при нем же превратился в несокрушимый оплот». Сам Линкольн больше всего гордился именно способностью сплачивать людей: и нацию, и советников. «Может быть, я и не стал таким великим президентом, как иные, — говорил он, — но я считаю, что удерживал эти разнородные элементы вместе так хорошо, как только можно». Дело не просто в том, что он окружил себя разнообразием мнений и голосов, а в том, что он пользовался этими точками зрения, мастерски направляя таланты своей администрации; он буквально выстроил федеральное правительство, заложив в него тот дух и те принципы, которые со временем позволят изобрести интернет и высадиться на Луну, не говоря уже о создании системы социального обеспечения и современной университетской системы[265].

Это было время неистовых страстей, когда кабинет министров раздирали глубочайшие разногласия, и все же Линкольн управлял им, создавая порядок из окружающего хаоса, но прежде подчинив себе то, что стоики называли величайшей империей, — самого себя[266]. «Зачастую, когда люди приходили к нему в порыве ярости и негодования из-за какого-нибудь неприятного происшествия, — писали его секретари, — они с удивлением заставали его спокойным, даже безмятежным — быть может, с улыбкой на лице и шуткой на устах… его собственный дух уже прошел через испытание обидой».

Мудрость не суетлива. Не импульсивна и не эмоциональна. Она спокойна. Хладнокровна. Терпелива. Добра. Философична.

Его партнер по юридической фирме Уильям Херндон считал, что без такого душевного равновесия, без невероятного самообладания Линкольн бы «проиграл — потерял все, все». И он не понаслышке знал, сколь мастерски Линкольн ладил с людьми, как твердо владел своим нравом. За шестнадцать лет совместной практики они не поссорились ни разу.

Действительно, трудно найти человека, который бы повздорил с Линкольном, — он был почти невероятно уживчив.

Он ничего не принимал на свой счет. Его не волновали чужие мотивы или прошлые ошибки. Он просто хотел сделать дело. Хотел двигаться вперед.

Он проявлял терпение и выдержку даже в самые мрачные моменты войны. После сражения при Булл-Ран, после Фредериксберга, после Шайло, после второго поражения при Булл-Ран, после упущенных возможностей при Геттисберге, в течение кампании в Глуши, громоздившей немыслимые потери[267], — Линкольн мог бы искать виноватых. После каждого предательства, каждого шанса, бездарно упущенного его генералами, после гибели стольких людей, когда страна устала от войны, Линкольн мог бы пасть духом. Он мог бы поступиться страной.

Он этого не сделал.

«Я должен спасти государство, если это возможно, — сказал он губернаторам Луизианы и Арканзаса. — Что не в моих силах, того я, конечно, не сделаю; но пусть все поймут раз и навсегда, что я не сдам эту партию, пока у меня на руках остается хоть одна неразыгранная карта». Линкольн говорил, что взял за правило не зацикливаться на прошлом, а «смотреть только в настоящее и будущее». «У человека, решившего взять от себя максимум, нет времени на личные склоки», — писал Линкольн офицеру, оказавшемуся в куда менее острой ситуации. Он советовал уступать в мелочах, чтобы твердо стоять на своем в главном.

И снова — как было с юристами-оппонентами, которые недооценивали Линкольна и терпели поражение в суде, — он переигрывал политиков, принимавших его дружелюбие и сострадание за слабость. «Он управлял людьми и двигал ими на расстоянии, словно шахматными фигурами, — заметил Леонард Светт, один из его советников. — Он игнорировал личности, игнорировал мелкие поводы, но тщательно просчитывал тенденции событий и великие силы, которые вели к закономерным результатам». Казалось, Линкольн никогда не забывал, что он политик. Он был искушенным, почти макиавеллиевским мастером управления людьми, убеждения и большой политики.

«Никто не умел тщательнее просчитывать политические вероятности, — писали его секретари. — Он чувствовал себя как дома среди предвыборных цифр… знал все расклады в спорных округах и на колеблющихся территориях, помнил наизусть цену каждого местного проигрыша или выигрыша и их влияние на общий итог».

В Белом доме Линкольна прозвали Тайкун[268] — дань уважения его безмерной проницательности и лидерским качествам. И все же понимание власти у Линкольна, как и у Макиавелли, было неотделимо от его фундаментальных принципов. «Никто лучше него не знал, как обернуть дело в свою политическую выгоду, — объяснял Хорас Уайт, журналист, следивший за Линкольном со времен дебатов с Дугласом, — и никто не пользовался этим преимуществом охотнее — если только это не предполагало бесчестных методов…»

Гнев, страх, обиду и тревогу Линкольн заменял состраданием, верой и тем, что он называл «холодным, расчетливым, бесстрастным разумом». «Счастлив будет тот день, — сказал Линкольн в речи 1842 года, — когда, обуздав все вожделения, усмирив все страсти… разум, всепобеждающий разум станет владыкой мира… Да здравствует падение ярости! Да здравствует царство разума!»

Мудрые люди быстро учатся дисциплине. Они знают, как легко ошибиться. Они не бойки на язык. Они не разглагольствуют. Они стараются смотреть на все так, как научился Вашингтон, первый президент, — «в спокойном свете кроткой философии»[269].

Линкольн не впадал в отчаяние после каждой неудачи Союза — отчасти благодаря спокойствию, но еще и потому, что видел картину целиком. В отличие от многих горячих голов, он понимал огромные стратегические преимущества Севера: больше людей, больше денег, больше промышленных мощностей и — по мере того, как он постепенно поворачивал штурвал в сторону освобождения рабов — больше моральной легитимности.

В начале войны Линкольн почти ничего не знал о военной теории. Он затребовал все книги по военной науке, какие только могла для него найти Библиотека Конгресса, с большим интересом читая, например, книгу по логистике, написанную человеком, которого впоследствии назначил начальником штаба армии. Он также понимал, какие общепринятые военные догмы XIX века можно игнорировать (например, одержимость захватом городов), а какие новые идеи следует принять (уничтожение армии противника и подавление его воли к борьбе).

«Я давно придерживаюсь мнения, что к концу войны, — говорил генерал Уильям Фэррер Смит, — мистер Линкольн превосходил своих генералов в понимании эффекта стратегических маневров и того, как надлежит доводить победы до логического завершения». Со временем он стал мудрейшим стратегом эпохи, видя путь к триумфу так же ясно, как Улисс Грант. Линкольн, безусловно, лучше понимал, что стоит на кону, чем его противник Джефферсон Дэвис, хотя Дэвис был военным министром и окончил Вест-Пойнт одним из лучших в своем выпуске[270].

Война есть продолжение политики иными средствами, как незадолго до того сформулировал Клаузевиц, и эти идеи проникли в жадный до знаний, вечно любопытный ум Линкольна. «Прокламация об освобождении рабов» стала величайшим проявлением государственной мудрости того столетия, если не тысячелетия. Так Линкольн блестяще перенес политику в плоскость войны, а войну — в плоскость политики. Линкольн привязал документ к победе на поле боя: он заявил, что указ — военная мера, которая вступит в силу 1 января следующего года, лишь если Юг к тому времени не прекратит свой незаконный мятеж[271].

«Окруженный разного рода противоречивыми требованиями, предателями, нерешительными, робкими людьми, представителями пограничных штатов и свободных штатов, радикальными аболиционистами и консерваторами, — писала о Линкольне Гарриет Бичер-Стоу, — он выслушивал каждого, взвешивал слова каждого, ждал, наблюдал, уступал то здесь, то там, но в главном сохранял одну неизменную, четкую цель и вел к ней корабль нации».

Он двигался от точки к точке, всегда стремясь не просто к победе в войне, а к прочному миру, пытаясь спасти Союз и превратить его в нечто стоящее спасения. Его план Реконструкции[272] основывался как на справедливости, так и на примирении. Он намеревался быть милосердным. Двигаться вперед. Сдержать обещания, данные в Прокламации об освобождении. Он позволил бы мятежникам вернуться домой; он перевязал бы раны нации и позаботился бы о ее вдовах и сиротах. «Мы обязаны сказать о президенте, — писал его государственный секретарь, — что его великодушие почти сверхчеловеческое».

Не потому ли его пришлось убить? Не был ли он слишком хорош для этого мира? Пуля убийцы, выпущенная фанатиком, парализованным страхом перед идеей расового равенства, сразила Линкольна 14 апреля 1865 года, всего через несколько дней после того, как он добился принятия поправки к Конституции[273] и навсегда убил рабство в Америке[274]. Он вел сражения четыре года, но, что важнее, он изменил общественное мнение — двинул человечество вперед, к справедливости.

«Так и не наступило время, когда Авраам Линкольн отказался бы от роли политика, — писал его биограф Уильям Ли Миллер. — Будучи политиком всю жизнь, он реализовал высший нравственный потенциал этой роли». Карл Маркс, писавший в годы войны, поражался невероятной траектории жизни этого человека — каким ярким светом во тьме она была. «Новый Свет никогда не достигал большего триумфа, нежели эта демонстрация того, — писал он, — что обычные люди доброй воли могут совершать подвиги, которые в Старом Свете были под силу только героям!»

Линкольн был — и это не преувеличение — человеком цельным. Дисциплинированным. Смелым. Справедливым. И прежде всего, мудрым. Говорят, что ни один человек не бывает героем для своего лакея, и все же ближайшие помощники Линкольна, видевшие его в быту, чтили его память до конца своих дней. Они — как и его друзья, и даже многие враги — считали, что он был одним из величайших людей в истории.

Что определяло этого человека? В чем заключалось его величие? Не во внешнем блеске, а в особой нравственной мудрости, философском складе души, который не просто помогает человеку пережить огромную личную трагедию, а позволяет затронуть сокровенные струны в душах других людей.

Линкольну удалось самое трудное: принести эту мудрость в мир. Свое величие он поставил на службу добру, на службу добродетели.

Когда он истекал кровью в комнате через дорогу от театра Форда, лежа по диагонали на кровати, на которой не помещался из-за роста, именно Стэнтон — человек, который так в нем ошибался, — произнес слова, ставшие самой точной эпитафией: «Теперь он принадлежит вечности».

Впрочем, как продолжают спорить ученые, возможно, он сказал: «Теперь он принадлежит ангелам»[275].

Так или иначе, он принадлежит нам — живем ли мы в Америке или на Кавказе, сейчас или десятилетия спустя.

Он — пример для подражания. Идеал, к которому стоит стремиться.

Линкольн обладал редчайшим даром человеческой мудрости — сплавом доброты и величия. И это было не историческим мифом, а явью. Эта мудрость ходила по земле. Во времена продажности и насилия она уцелела в жерновах юридической карьеры и политики, пережила амбиции, страдания и неудачи.

Он был живым воплощением четырех добродетелей.

Мужественный. Дисциплинированный. Справедливый. Мудрый.

Сочетание небесное — и все же достижимое.

Пример Линкольна перед нами. Быть может, нам никогда его не достичь, но мы никогда не должны оставлять попыток приблизиться.

Она поняла все только после того, как сама оказалась на месте животных.

Тэмпл Грандин увидела причину только потому, что ей хватило неравнодушия полезть прямо к коровам.

Животные упирались и отказывались заходить в коридор для вакцинации. Скотоводы хотели применить силу, но у нее была другая идея. «Для меня самым очевидным шагом было забраться внутрь коридора, — объясняла она. — Я знала: чтобы понять и решить проблему, я должна увидеть все с точки зрения коровы». Оказалось, что болтающаяся цепь билась о металлические створки, пугая животных и причиняя им ненужные страдания во время рутинной медицинской процедуры.

У Тэмпл Грандин аутизм. И при этом она известна своей эмпатией, особенно по отношению к животным. Именно Грандин изобрела ограничительное устройство, которое значительно снизило стресс у коров на перерабатывающих предприятиях. Именно Грандин обратила внимание на множество неочевидных деталей — на игру света, шум и другие ранее игнорируемые факторы, — которые вызывали у животных страх и беспокойство. Устранив эти раздражители, она сделала жизнь коров лучше.

Немецкое слово «умвельт» означает восприятие мира живым существом. Каково это — быть человеком, белым медведем или мокрицей? Каждый жизненный опыт уникален, и мы почти всегда даже не подозреваем о существовании иных миров, которые для кого-то или чего-то составляют целую вселенную.

Это элементарное любопытство. Разве можно не хотеть узнать, как это — быть кем-то другим?

Грандин поняла, что видят коровы, с помощью простой фотокамеры. «Коровы, собаки и большинство животных — дихроматы, — объясняла она. — Они видят синий и желтый цвета, но невосприимчивы к красному. Зато контрастность они воспринимают лучше нас». Сделав несколько черно-белых снимков, она приблизилась к умвельту коров и вдруг поняла, почему их могут пугать самые обычные вещи — шланг на земле или тень.

«Я была одной из первых, кто заметил, что скот боится мелочей, на которые мы обычно не обращаем внимания», — заметила она, пожав плечами, хотя речь шла о настоящем прорыве в защите животных. Но опять же, дело не в том, что она заметила. Дело в том, что ей было не все равно — и именно поэтому она заметила.

Эмпатия требует мужества — будь то шаг в коридор для скота или разговор с тем, с кем вы не согласны. Дисциплины — чтобы держать в узде собственные эмоции. Справедливости — чтобы по-настоящему отстаивать не только свои, но и чужие интересы. Мудрости — любопытства, чтобы исследовать, и здравого смысла, чтобы превратить информацию в понимание.

Возможно, величайшим даром Линкольна была именно эмпатия. Он ненавидел рабство. Почти вся его политическая карьера строилась на противостоянии экспансии рабовладельческих сил, захвативших страну и предавших фундаментальные принципы, на которых та была основана. И все же… казалось, он прекрасно понимал, почему рабовладельцы думали и действовали именно так.

Он понимал их вину, их страх. Он пытался представить, каково это — когда вся твоя экономика и твое самосознание строятся на одном-единственном институте; каково это — всю жизнь находиться под шквалом пропаганды и лжи со страниц газет и церковных кафедр. Что это делает с человеком? Он понимал, что рабство «весьма притягательно для беспечных и легкомысленных юнцов», — это форма власти, которая кружит голову, и неоспоримого доказательства богатства. Он понимал, что выгоды этой системы искажали саму реальность, в которой жили южане.

Но эта эмпатия не означала, что он принимал их логику или прощал их преступления, ведь он не менее долго и напряженно размышлял о том, каково это — быть собственностью другого человека, когда плоды твоего труда отнимают у тебя лишь из-за цвета кожи. «Я и сам был рабом», — говорил Линкольн о своем жалком, каторжном детстве, когда отец не жалел розог. Ему не грозила продажа вниз по реке[276], но он знал, что такое несправедливость.

Во время войны интерес Линкольна к опыту чернокожих американцев позволил ему задействовать мощь черного населения — и духовную, и физическую. «Негры, как и другие люди, руководствуются мотивами, — говорил он, объясняя логику и Прокламации об освобождении, и Тринадцатой поправки. — Почему они должны что-то делать для нас, если мы ничего не делаем для них? Если они рискуют жизнями ради нас, ими должен двигать сильнейший мотив — обещание свободы. И раз обещание дано, его нужно сдержать».

Можно сопереживать, не принимая и не оправдывая. Линкольн именно так и делал.

Так же поступал и Джеймс Болдуин[277], пытаясь понять, что заставило шерифа-южанина напасть на протестующих и избивать их. «Понимаете, — говорил он, — никого нельзя считать законченным чудовищем. Я уверен, что он любит свою жену, своих детей. Уверен, знаете ли, что любит расслабиться после работы. В конце концов, нужно же признать, что он, очевидно, такой же человек, как и я». Болдуина поражало то, что сами шерифы, похоже, не понимали, что ими движет, что толкает их на угрозы и насилие. «С человеком должно случиться нечто ужасное, чтобы он был способен приставить электрохлыст к груди женщины, — говорил он. — То, что происходит с этой женщиной, чудовищно. Но то, что происходит с мужчиной, который это творит, в каком-то смысле намного, намного хуже».

Замена гнева эмпатией не ослабляет идею справедливости. Просто мы начинаем видеть реальную картину происходящего. И тем не менее мы слышим, как Илон Маск заявляет — похоже, всерьез, — что «фундаментальная слабость западной цивилизации — это эмпатия». Что?!

Эмпатия — в равной мере навык практический и нравственный. Тэмпл Грандин применяла ее, чтобы решить рабочую проблему.

Во время президентства Линкольна произошел известный дипломатический кризис. Американский военный корабль перехватил британское судно, следовавшее в Лондон, и задержал двух посланников Конфедерации на его борту. Англичане сочли это грубым нарушением международного права и дали Линкольну семь дней на извинения, пригрозив в противном случае войной.

Кабинет министров собрался для обсуждения ситуации. Линкольн не хотел отпускать задержанных дипломатов[278], но, вместо того чтобы навязывать кабинету свое мнение, предложил упражнение: госсекретарь Уильям Сьюард должен за несколько часов письменно изложить аргументы в пользу британской позиции, а сам Линкольн берется сформулировать американскую.

К удивлению Сьюарда, Линкольн уступил почти сразу же после того, как услышал доводы оппонента. Президент пытался найти доводы весомее британских, но, примерив ситуацию на себя, обнаружил, что не может этого сделать. «Президенты и короли не склонны видеть изъяны в собственных аргументах, — написал позже один из помощников, бывших свидетелями этой сцены. — Но, к счастью для Союза, в ту пору у него был президент, сочетавший логический ум с бескорыстным сердцем». Еще в бытность юристом Линкольн отточил умение понимать позицию противника так же хорошо, как собственную. А благодаря особенностям правосудия на фронтире ему доводилось в разное время выступать и защитником, и обвинителем, вести дела как в интересах железнодорожных компаний, так и против них — и потому он научился ставить себя на место судьи или присяжных.

Эмпатия — это неравнодушие. Но это еще и проницательность.

Мы слишком часто забываем, что существует и другая точка зрения.

Самопознание и эмпатия — редкое сочетание. Вместе они рождают мудрость, способную спасать жизни.

Даются ли эти качества от природы одним лучше, чем другим? Безусловно, так же как у некоторых есть склонность к математике или дизайну. Но это лишь означает, что нам нужно над этим работать. Линкольну пришлось учиться применять эмпатию в тяжелейших обстоятельствах — по отношению к буквальным врагам. Илон Маск, похоже, изо всех сил старается не учиться, несмотря на свое невероятное влияние и ответственность.

Без эмпатии нет искусства. Нет долгосрочного успеха в бизнесе. Нет политики. Нет компромисса, нет сотрудничества, нет творчества.

Эмпатия открывает нас всему и всем.

Шел 2004 год, и обоснование вторжения в Ирак начало трещать по швам. Речь Джорджа Буша — младшего, произнесенная на фоне плаката «Миссия выполнена», стремительно устаревала.

Когда журналист Рон Саскинд заговорил о возможных слабостях в политике администрации, один из ближайших советников Буша объяснил, что эта критика лишь плод скудоумия тех, кого он презрительно окрестил «сообществом, основанным на реальности»: экспертов, репортеров, дипломатов, историков и ученых с их педантичным и «благоразумным изучением наблюдаемой реальности». Советник заявил, что это наивно и старомодно, потому что Америка — «уже империя, и, когда мы действуем, мы создаем собственную реальность. И пока вы изучаете эту реальность — со всем своим благоразумием, — мы будем действовать снова, создавая другие, новые реальности, которые вы тоже сможете изучать, и так все и будет происходить. Мы — творцы истории… а вам, всем вам, останется только изучать то, что мы делаем».

Нечто подобное могли бы сказать афиняне, прежде чем отправить свои корабли к Сиракузам[279]. Так могли бы сказать Наполеон перед походом в Россию или японские генералы — на островах, зависящих от иностранных поставок, — прежде чем развязать мировую войну.

Иракская война, как и многие другие катастрофы — военные или иные, — уходила корнями в гордыню.

Если изучение прошлого не приводит к смирению, оно бесполезно. Ведь прошлое — это не что иное, как каталог чудовищных цен, заплаченных за эго, нетерпение, самонадеянность, горячность и самообман. История, как заметил один историк, — это «хроника непредвиденных последствий». Даже совсем недавнее прошлое напоминает нам: будьте готовы, не спешите, думайте.

Погибели предшествует гордость…[280]

Возможно, именно поэтому мудрость как добродетель порой отождествляют с благоразумием. Наш собственный опыт вкупе с накопленным опытом прошлого ничему не учит так ясно, как пониманию наших ограничений, склонности к ошибкам и цены высокомерия.

Накануне еще одного знаменитого просчета один из советников Линдона Джонсона написал президенту служебную записку. Он начал с цитаты из Эмерсона: «Вещи теперь в седле и погоняют людей»[281] — и объяснил, что «самая сложная задача Джонсона в Южном Вьетнаме — не дать “вещам” сесть в седло — или, иными словами, сохранить контроль над политикой и не позволить инерции событий перехватить управление». Гордыня крылась здесь изначально: события всегда были в седле, и не только Джонсон, но и другие американские президенты и генералы верили, что могут создавать собственную реальность в Юго-Восточной Азии… Решения, оплаченные кровью американских солдат и мирных жителей Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.

Если бы только кто-нибудь мог схватить за руку любого из этих людей — от Наполеона до Киссинджера и Буша — и процитировать им слова Оливера Кромвеля: «Заклинаю вас милосердием Христа, допустите, что вы можете ошибаться»! Печальнее всего, что им говорили. И не раз. Их осаждали критикой, засыпали предостережениями. Власти предержащие имели доступ ко всевозможной информации, но продолжали гнуть свою линию.

Из истории можно было извлечь столько уроков! Столько всего, что не пришлось бы постигать заново ценой мучительных проб… и катастрофических ошибок.

Из пятидесяти девяти изречений, украшавших потолок библиотеки Монтеня, изрядная доля так или иначе касалась интеллектуального смирения. Из послания Павла: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать»[282]. Из Екклесиаста: «Все вещи слишком трудны для понимания человека»[283]. Из Исайи: «Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою!»[284] Из Сократа: «Нечестие следует за гордыней».

Чего вы почти не встретите в «Опытах» Монтеня, так это категоричных суждений. Нет, он лишь излагает вам свои мысли. Он предполагает, строит догадки, размышляет и так далее. Дело не в том, что он перестраховывается; просто ему хватает дисциплины, чтобы уважать дисциплину познания; он осознает свои ограничения, осознает человеческие заблуждения. Именно это больше всего тревожило его в фанатизме и гонениях эпохи — голое высокомерие и самоуверенность. Откуда они могли знать?

Если мудрость не сбила с вас спесь, значит, нет у вас никакой мудрости.

Однажды Леонард Млодинов рассказал Фейнману историю об обезьяне, которая догадалась, как с помощью палки подтянуть банан, лежавший снаружи клетки. Для Млодинова это была метафора нашей способности объединять знания и технологии, чтобы улучшить жизнь. Взгляд Фейнмана был куда более смиренным — но вместе с тем и вдохновляющим. «Из вашей истории я бы почерпнул вот что: если уж обезьяна способна делать открытия, значит, и вы сможете».

Несмотря на всю свою власть и мудрость, Линкольн знал, кто на самом деле в седле. «Я не утверждаю, что управлял событиями, — писал он в письме 1864 года, — а открыто признаю, что события управляли мной». На каком-то уровне он понимал, что не может переставлять солдат и политиков, словно шахматные фигуры. Не может по щелчку пальцев изменить общественное мнение или человеческую природу. Многих радикалов в его собственном лагере постоянно раздражало то, что им казалось осторожностью и медлительностью. Но Линкольн понимал: преобразования не только требуют времени — нужно ждать подходящих возможностей, а не пытаться вызвать их к жизни усилием воли.

Жизнь научила его этому.

Но… усвоили ли вы этот урок?

Знаниям так легко вскружить нам голову. Успеху так легко сделать нас глупыми.

Глупцы редко бывают смиренными, но выдающиеся люди — часто.

Дело не в том, что вы всегда неправы, — просто поймите, что вы всегда можете ошибаться. Ирония мудрости в том, что чем умнее вы становитесь, тем меньше вам нужно ощущать себя умным. Тем меньше нужно оказываться правым. Тем спокойнее вы принимаете неопределенность, неоднозначность и, конечно, смирение.

Опыт должен уменьшать эго, а не раздувать его. Познание должно умерять нашу самоуверенность, а не подпитывать ее.

В этом и заключалась сила вопроса Монтеня «Que sais-je?» — «Что я знаю?». Ответ обычно — да почти всегда — один: «Немногое!» Но, приняв смирение, мы учимся. Потому что если мы знаем мало, значит, многому еще предстоит научиться. Любопытство — это открытое окно. Самоуверенность — закрытая дверь.

Будьте открыты миру.

Будьте смиренны.

Это путь мудрости.

И вполне возможно, он убережет вас от катастрофы.

Он был уже стар.

Был мудрейшим правителем своего времени.

И все же он вышел из дворца с книгами в руках.

«Куда это ты?» — спросил друг.

«Иду к философу Сексту, — ответил Марк Аврелий, — учиться тому, чего еще не знаю»[285].

Он не заставил учителя прийти к нему. Поистине дивное зрелище, как отметил друг: император, который берет восковые таблички и отправляется в школу.

Но именно так поступают мудрецы. Они учатся не только в молодости, но и всю жизнь. Они считают себя учениками, а не людьми, достигшими мудрости. Они не превозносят себя и не держатся особняком. Они такие же, как и все: все еще учатся, все еще нуждаются в наставлении.

«До каких пор обязан человек изучать Тору? — спрашивал Маймонид. — До самого дня смерти своей». «Ни одно звание, — любит повторять генерал Мэттис, — не освобождает морпеха от учебы». Неважно, рядовой вы или президент, генеральный директор или летний стажер. Неважно, молоды вы или стары — за свое образование отвечаете вы сами. И это продолжается бесконечно, без остановки, ибо всегда есть новые земли, ждущие открытия, новые уроки, которые нужно усвоить, и старые истины, которые предстоит открыть заново.

В двадцать лет Мартин Лютер Кинг — старший (тогда известный как Майк Кинг) осознал, что из-за сегрегации его образование застряло на уровне пятого класса. И тогда он, смирив гордыню, вернулся и забрал то, что принадлежало ему по праву. Леонардо да Винчи выучил латынь в сорок два года. В том же возрасте Нил Пирт, один из величайших барабанщиков в мире, начал брать уроки у Фредди Грубера, джазового педагога, работавшего со многими его коллегами. «Кто такой мастер, если не вечный подмастерье?[286] — говорил Пирт, пожимая плечами. — А если это так, то ваш долг — становиться лучше и исследовать новые пути в своей профессии». Ангела Меркель отметила свое шестидесятилетие, посетив лекцию о европейско-азиатских отношениях XIX века.

Стефан Цвейг — что необычно для столь начитанного человека — познакомился с трудами Монтеня лишь тогда, когда ему было уже под шестьдесят. Он нашел томик эссе Монтеня в подвале, когда скрывался от нацистов. «Некоторые авторы открываются нам только в определенном возрасте и в избранные моменты», — напишет Цвейг в биографии (его последней работе) человека, который встретился ему в момент глубочайшего отчаяния.

Вот почему мы должны оставаться учениками — мы не знаем, что готовит будущее и чему нам придется научиться.

Будет ли это порой неловко? Снова стать новичком? Задавать элементарные вопросы? Сидеть в классе, как все остальные? Признаваться, что только сейчас узнаешь о какой-то классической идее или тексте? Все еще стараться, когда все остальные уже сдались? Возможно. Но здесь уместно вспомнить безразличие Сократа к тому, что о нем думают другие. «Если кто-то смеется над тем, что мы в нашем возрасте идем в школу, — говорил он, — я цитирую Гомера: “Стыдливым нищему, тяжкой нуждой удрученному, быть неприлично”»[287].

Самым поучительным делом в карьере Линкольна оказалось то, от которого его, по сути, отстранили. Линкольна наняли для участия в деле о жатке Маккормика благодаря местной репутации и знанию патентного права, однако вскоре его затмили и отодвинули другие юристы (включая Эдвина Стэнтона, будущего военного министра).

Отставленному от дела Линкольну сказали, что он может отправляться домой — гонорар ему все равно выплатят. И все же Линкольн решил остаться и наблюдать за процессом, хотя ему не давали слова, а другие юристы демонстративно игнорировали его, не удостаивая даже разговором, не говоря уже об обсуждении процесса.

Бывший конгрессмен мог бы счесть это унизительным, но Линкольн ни разу не пожаловался. Он просто приходил и смотрел. Под конец он сказал другу, что едет домой «изучать право».

— Ты и так первый адвокат Иллинойса, — удивился друг. — О чем ты говоришь?

— Я действительно занимаю хорошее положение, — признал Линкольн, — и думаю, что справляюсь с текущими делами. Но эти люди с университетским образованием, посвятившие всю жизнь учебе, двигаются на запад, разве ты не видишь? Они изучают одно дело, быть может, месяцами, чего мы никогда не делаем. Я ничем не хуже любого из них, и, когда они доберутся до Иллинойса, я буду готов![288]

Учение сохраняет молодость, а мудрость прибавляет лет жизни.

Так что же изучаете вы? К чему возвращаетесь так, словно начинаете с нуля?

Каждая новая роль, каждый новый этап жизни потребуют новой мудрости. Наш прежний успех построен на фундаменте работы, проделанной давным-давно. Какие будущие успехи мы засеваем сейчас своими чтением, путешествиями, вопросами и глубокими изысканиями?

Возможно, ученые и правда совершают величайшие открытия в молодости. Музыканты пишут большинство своих главных хитов на заре карьеры. Молодые часто бывают блестящими, но редко — мудрыми. Лишь со временем и опытом приходит способность по-настоящему понять идеи, заложенные в их трудах.

Возраст не оправдание. В конце концов, как указывал Диоген, приближаясь к финишной черте, нужно ускоряться, а не замедляться[289].

Кроме того, есть вещи, которые мы способны постигать только сейчас. Британский певец Кэт Стивенс изначально записал песню «Отец и сын» в 1970 году, когда ему было всего двадцать два. Но в 2020 году он перезаписал ее, соединив в дуэте свой голос в молодости с голосом себя нынешнего, 72-летнего, уже давно сменившего имя на Юсуф Ислам. Та же песня, тот же текст, тот же человек… и все же это нечто иное, новое и более глубокое. Потому что пять десятилетий реального жизненного опыта, воспитания собственных детей, проживания ролей обоих персонажей помогли Юсуфу лучше понять собственное произведение и извечные попытки поколений найти общий язык.

Вот почему мы возвращаемся к тому, что читали давным-давно, почему снова едем в места, где уже бывали, почему пересматриваем убеждения и представления, усвоенные в молодости.

Мастерство.

Переосмысление.

Открытие.

Переоткрытие.

Сегодня все еще День 1[290]. Мы по-прежнему узнали лишь малую долю того, что можно узнать. Это должно внушать нам смирение. Но должно и вдохновлять.

Будьте любопытны. Будьте ненасытны. Продолжайте учиться. Продолжайте расти.

Это была его первая тренировка в статусе профессионала. Билл Расселл — долговязый новичок ростом шесть футов и десять дюймов[292] — вышел на паркет как игрок клуба «Бостон Селтикс», одного из лидеров Восточной конференции. В команде хватало баскетболистов, участвовавших в Матчах всех звезд, и она только что в десятый раз подряд вышла в плей-офф[293].

Понимая, что игровое время никому не гарантировано, Расселл внутренне приготовился к долгому и одинокому дебютному сезону. Но первое, что сказал ему Арни Ризен, центровой «Селтикс» и четырехкратный участник Матча всех звезд, было: «После тренировки я тебе кое-что покажу».

Еще не прошло и десяти лет с тех пор, как Джеки Робинсон сломал расовый барьер в бейсболе. И вот опытный белый игрок находил время на обучение черного новичка, который — и они оба это знали — пришел, чтобы занять его место. Арни объяснил Расселлу, как устроена лига, чего ждать от разных игроков. Он показал ему несколько приемов на площадке.

Арни опустил руки? Вовсе нет, как позже размышлял Расселл, — ровно наоборот. Для Арни Ризена победа команды была важнее, чем желание удержаться в составе. Расселл занял место в стартовой пятерке, но вместе эти двое выиграли чемпионат 1956/57 года.

Никто не рождается великим спортсменом. Их учат тренеры. Их поддерживают товарищи по команде. Пусть по-своему, но им помогают стать лучше даже соперники и критики. И с этим приходит долг — долг, который нельзя вернуть, а можно лишь передать дальше, сделав добро для другого. Именно это и делал Арни Ризен.

И мы должны поступать так же.

Каждый из нас за отпущенный ему срок успел кое-чему научиться. Мы изучали историю. Видели, как она творится. Совершали ошибки. А еще у нас были учителя, наставники и друзья, которые нас учили.

И даже если мы действительно всего добились сами, знание налагает ответственность. То, чем мы обладаем, — ценно и неповторимо. Нельзя жадно прижимать это к груди — нужно делиться.

Отказ учить других — несправедливость!

Именно это стало поворотным моментом в жизни Сиддхартхи Гаутамы. Свой путь привел его к просветлению, но Буддой его сделало решение не замыкаться в уединенной безмятежности, а нести знание другим. Почти полвека он нес мудрость мужчинам и женщинам по всей Индии и положил начало традиции учительства и наставнической преемственности, которая жива по сей день.

Это также одна из самых известных идей и в западной философии. Платон предлагал вообразить, что все мы прикованы цепями внутри глубокой пещеры и видим лишь тени того, что происходит снаружи. Предположим теперь, что один из нас сбегает и узнает, что происходит в настоящем мире. Разве он не обязан вернуться в пещеру, чтобы рассказать остальным то, что узнал? Чтобы освободить их — и в прямом, и в переносном смысле — от цепей и иллюзий?

Конечно, обязан.

Чем же еще, по-вашему, занимался Платон, как не передачей дальше тех истин, которые открыл ему Сократ? А разве Аристотель не передавал дальше истины, открытые ему Платоном? В этом суть апостольства. Каждого из нас учили… и теперь мы должны учить.

Даже если это противоречит нашим собственным интересам, даже если порой это кажется бременем.

Ричард Фейнман или мадам Кюри, как и все ученые, принимали тот факт, что их университетские привилегии неотделимы от преподавательских обязанностей: бумажная работа, консультации по диссертациям, аспиранты и их личные проблемы. Они, как и все профессора, растили себе смену — точно так же, как Грегг Попович обучал и наставлял тренеров и менеджеров, которые потом обыгрывали его «Спёрс» и уводили его игроков[294]. Уолтер Пипп, которого Лу Гериг заменил в 1925 году, сидел на трибунах в Детройте в тот день, когда серия Герига оборвалась[295]. И так же как Пипп уступил дорогу Геригу, сам Гериг благородно поддержал Бейба Дальгрена, занявшего его место. «Давай, иди и заработай нам пару пробежек», — сказал он ему.

Антонин стал преемником Адриана лишь при условии, что подготовит себе на смену Марка Аврелия[296]. Справедливо ли это? Пожалуй — в том смысле, что всех нас кто-то сменит. Но вряд ли это всегда нравилось Антонину. Помешает ли наше эго исполнению долга?

Мудрость заботится о прогрессе, а не о себе. Каждый из нас лишь сосуд, и сосуд временный. Рано или поздно нас всех заменят — это неизбежно.

Знание — сила, как говорится, но, подобно власти, данной Антонину, к нему прилагаются обязательства. Мы в долгу перед нашими учителями. И мы в долгу перед теми, кто идет следом, — перед будущими поколениями. Этот долг, как называл его адмирал Джеймс Стокдейл, есть наставничество. Но неправильно видеть в этом просто благотворительность, обременительное моральное обязательство, — ведь мы и сами получаем от этого пользу. «И то и другое совершается взаимно, — говорил Сенека о наставничестве, — люди учатся, обучая»[297].

Помогая другим, мы вынуждены анализировать собственное мышление, осмыслять свой опыт. Мы садимся и пишем, превращая прежнюю интуицию в знание. И когда мы пишем для кого-то другого, мы упражняемся в эмпатии и понимании. По словам Фейнмана, если человек не способен на это — если он не может ясно и просто, доступным языком объяснить другому то, что знает, — значит, он и сам не до конца понимает то, что, как ему кажется, знает.

Мы учимся, обучая других.

Кто-то был нашим наставником. А кого наставляем мы? У нас был свой совет директоров. Но в чей совет входим мы сами?

Именно в этом суть.

Мы должны вернуться в пещеру.

Мы должны вывести других к свету.

Поэт Джон Китс обнаружил: чем больше он узнавал о бытии, тем меньше понимал. Чем больше он пытался уловить или объяснить сущность вещей, тем вернее она от него ускользала.

Главным умением художника, по его словам, была «отрицательная способность» — умение пребывать «в неопределенности, тайнах, сомнениях, без нетерпеливого посягательства на факты и рассудок». Он сравнивал познание[298] с огромным «особняком, в котором множество комнат». В первой мы беззаботно остаемся, пока не начинаем мыслить. Он назвал это место «детской, или бездумной комнатой». Но чем больше мы исследуем, чем дальше углубляемся в особняк, тем сильнее, по его словам, «оказываемся в тумане». Мы теряем ориентиры. Находим тьму и смятение. Ощущаем, как он выражался, «бремя тайны».

Таков мир художника — и особенно поэта. Неведомое. Невыразимое. Величественное. Безбрежность человеческого опыта. Для художника мир не делится на черное и белое — даже если он пишет или фотографирует именно в этой гамме.

Постойте, но разве мудрость — это не умение упрощать? Так и есть. И простая истина заключается в том, что все сложно. Было бы замечательно, если бы учение и мастерство вели к определенности.

Но они совершенно определенно к ней не ведут.

«Я уже давно пришел к мысли, — предупреждал адмирал Риковер молодежь, — что некоторые наши нынешние беды проистекают из этой детской веры в существование идеальных ответов. Нужна определенная зрелость, чтобы понять: любое решение лишь частично». А любые выводы — это лишь моментальные снимки, прикидки и догадки. Искусство, лидерство и просветление требуют умения справляться с неопределенностью. Требуют немалой терпимости к противоречиям. Нужно уметь жить с тайной и туманом. Потому что они никуда не денутся.

Когда физик Джон Уилер сказал, что, по мере того как увеличивается наш остров знания, растет и береговая линия невежества, он говорил не только о бесконечности того, что еще предстоит узнать. Он имел в виду и то, что знание и растерянность словно идут рука об руку, потому что мы упираемся в пределы своих возможностей, обнаруживаем новые обстоятельства, новые ситуации, новые сценарии, требующие переоценки всего, что мы считали известным.

Восточные философы понимали это лучше западных. Кто знает, что означают некоторые знаменитые коаны? Как звучит хлопок одной ладонью? Что есть Будда? Возможно, они и сами не знали. Но в попытках биться над коанами было нечто ведущее к прозрению. Их умы крепли от осознания: и у логики, и у парадокса есть свое место.

Однажды Конфуций сказал ученику, что исполнять дело немедленно не надо. Другому же ученику он сообщил, что нужно действовать сразу. Наблюдательный третий ученик попросил разъяснений, поскольку указания Конфуция противоречили друг другу. Учитель объяснил так: «Один слишком горячий, поэтому я его сдерживаю, а другой трусоват, поэтому я его подбадриваю»[299].

Все люди разные. Каждая ситуация уникальна.

Мудрость не бывает застывшей.

Монтень с восхищением говорил о Катоне: «Тут тронь одну клавишу — и уже знаешь весь инструмент»[300]. Иными словами, этот человек звучал в одну ноту[301] — в хорошем смысле. Но самое поразительное в Монтене то, что сам он был полной противоположностью. Он писал: «В зависимости от того, как я смотрю на себя, я нахожу в себе и стыдливость, и наглость; и целомудрие, и распутство; и болтливость, и молчаливость; и трудолюбие, и изнеженность; и изобретательность, и тупость; и угрюмость, и добродушие; и лживость, и правдивость; и ученость, и невежество; и щедрость, и скупость, и расточительность»[302]. Он был вольной птицей. Он менялся. Он рос. Давал волю воображению. Именно это питало в нем то интеллектуальное любопытство, которого был лишен Катон. Именно это позволило Монтеню пережить гражданскую смуту и объединять людей, на что Катон был органически неспособен. «Если я говорю о себе по-разному, то лишь потому, что смотрю на себя с разных точек зрения», — сказал он о своих противоречиях и сложностях[303].

Столетия спустя Уитмен выразил это так:

Эти «разные люди» не должны нас сковывать. «Признак первоклассного интеллекта, — напоминает нам Фрэнсис Скотт Фицджеральд, — это способность удерживать в уме две противоположные идеи одновременно и при этом сохранять способность действовать»[305].

Правда, тогда многие глупцы сошли бы за гениев: вера в кучу заведомо противоречивых идей — также признак и слабого ума. Разумеется, равновесие тут хрупкое.

Взгляните на это так: если мудрость — это не конечное состояние, а процесс, значит, мы никогда не придем к полному пониманию. Всегда останутся неразрешенные вопросы, поскольку мы все еще в середине пути. Всегда найдутся неучтенные переменные, части, которые не стыкуются друг с другом.

Способны ли мы вынести этот беспорядок?

Если нет, то далеко нам не уйти.

Один великий переговорщик однажды сказал, что люди, не способные выносить неопределенность, получат свою определенность… просто за нее придется заплатить. Тот, кто жаждет простоты, упростит все — нередко ценой всего, чему мог бы научиться.

Буддисты говорили о том, чтобы пригласить на чай демона-искусителя Мару. И нам не помешает время от времени садиться за стол с Дионисом, богом хаоса и беспорядка.

Неопределенность — это данность. Как и противоречия.

В конфликте с собой часто пребывает не только человеческое сердце, но и сама истина!

Не завидуйте тем, кто вытравил из жизни все полутона, кто преодолел сомнения. Они живут в блеклом, скучном и фальшивом мире.

Художник упивается неописуемым. Физик вглядывается в невидимое. Философ размышляет о непознаваемом.

В этом искусстве можно практиковаться: уделяйте время совершенной чепухе. Поглощайте художественную литературу и искусство, фантастику и мифы. Линкольн любил точность Евклида не меньше, чем мрачную загадочность стихов Эдгара Аллана По. Мы не знаем, читал ли Линкольн Китса, но их объединяла любовь к красоте — и сложности — поэзии. Говорили, что Линкольн мог продекламировать наизусть почти всего Роберта Бернса. Он знал Байрона и Шекспира. Как-то он сказал, что отдал бы свои деньги, лишь бы написать нечто столь же прекрасное, как стихотворение Уильяма Нокса «Смертность».

Линкольн лучше кого бы то ни было понимал важность нюансов — именно поэтому он набрал в свой кабинет политиков, которые с ним не соглашались.

Разговаривайте с людьми, чьи идеи вы не понимаете. Принимайте их всерьез. Глупец прибегает к карикатурному «соломенному чучелу»[306], чтобы не чувствовать вызов своим взглядам, чтобы никогда не сталкиваться с мучительной необходимостью рассматривать две противоположные вещи, которые могут оказаться верными одновременно.

Мудрый человек, напротив, не только отвергает соломенное чучело, но и применяет принцип «стального человека», усиливая идеи, с которыми не согласен. Он не цепляется за поверхностное, а пытается понять и сформулировать суть — самые сильные стороны — чужих мнений. Он знает, что думает сам, но ему хватает эмпатии и уверенности, чтобы понять и оценить то, что думает другой. Он способен держать в голове обе точки зрения, и даже если в итоге склоняется к одной, способен понять причины (пусть даже неразумные), почему кто-то думает иначе. Это не только человечно и справедливо… это еще и помогает нам лучше понять собственные взгляды и устранить в них самые слабые места.

Примите необъятность, противоречивость и невозможность познать все.

Будьте гибкими.

Пусть ваш разум привыкнет к тому, что его границы раздвигают.

Поймите, что вы никогда не охватите всего.

Блестящий Монтень мог стать крупным политиком. Мог совершить открытие в науке — например, в биологии. Мог создать великую литературу.

Хотя он и заглядывал во все эти области, главным предметом изучения он выбрал… самого себя.

С детства его учили видеть отражение своей жизни в жизни чужих, по-настоящему вглядываться в то, как человек живет и что им движет, будь то Сократ или какой-нибудь заезжий вельможа, гостивший у его отца. Он смотрел на них критически… чтобы критически изучать самого себя.

Это может показаться бессмысленным, но за столетия, прошедшие с тех пор, как Дельфийский оракул провозгласил: «Познай самого себя», многие ли на самом деле попытались? Многие ли гении и титаны истории обладали хоть каплей самопонимания? Когда вы в последний раз встречали человека, который действительно им обладал?

Познание себя — одна из величайших редкостей в мире!

Это занятие длиною в жизнь. «Я, не занимающийся ничем иным, — писал Монтень, — нахожу в этой науке такую глубину и столь бесконечное разнообразие, что все мои изыскания приводят меня лишь к ощущению того, как много мне еще надо узнать»[307]. Это занятие не питало эго, а по самой своей природе учило смирению; за годы размышлений и литературного труда Монтень едва коснулся поверхности.

В чем ваши сильные стороны?

В чем слабости?

Что вам нравится? Что вы ненавидите? Что вы любите?

Какие привычки вы подхватили в детстве?

Как работает ваше мышление? Почему оно работает именно так?

Кто вы на самом деле?

Эти фундаментальные вопросы ничуть не менее важны, нежели любые экзистенциальные и научные загадки, за которые присуждают знаменитые премии. «Познаем самих себя, — напоминает нам философ и математик Блез Паскаль. — Пусть при этом мы не обретем истину, зато хотя бы наведем порядок в собственной жизни, а для нас это дело насущное»[308].

Непознанная жизнь — это, по сути, и не жизнь вовсе, ни в практическом, ни в ином смысле.

Со стороны, должно быть, казалось, что Монтень и вовсе бездельничает. Наверняка его жена, друзья и соседи терялись в догадках: чем он занимается в этой своей башне, на прогулках, в бесцельных странствиях? Есть ли в этом смысл? Почему он не зарабатывает деньги? Почему не направляет энергию на что-то более полезное?

Амброз Бирс шутил, что все люди — безумцы, но лишь тот, кто понимает свои заблуждения, зовется философом. Монтень понимал, что философия — это не просто созерцание небес; это еще и время, отданное дарованному нам телу, нашему сознанию, нашей жизни, нашему собственному сумасшествию. Вместо мудреных математических задач он решал уравнение самого себя.

К концу жизни он кое-что знал о своих добродетелях и пороках, о чудовищном, чудесном и обыденном, что, по его словам, жило в нем. Он знал свой любимый плод (дыня); знал свою любимую позу для любви (лежа); знал, с кем любит проводить время (со своим другом Этьеном Ла Боэси, с дочерью, с кошкой); знал, что склонен к лени; но знал также, что лучше всего проявляет себя, когда не мудрит и не слишком строг к себе.

Достаточно ли вы знаете себя, чтобы понимать, где начинается и где заканчивается ваше мастерство? Где пределы вашей компетенции? Где ваши болевые точки? В чем ваша ахиллесова пята? Что вами движет? В чем ваши слабости?

В биографиях поражает то, насколько очевидны в людях определенные черты характера и поведенческие шаблоны. Как кто-то может быть добр к сотрудникам, но жесток с родственниками. Как чье-то падение явно связано с детской травмой, а чей-то успех очевидно продиктован потребностью доказать нечто, что доказать нельзя. О чем они думали? Как они могли этого не видеть?

Через пару сотен страниц вы знаете их лучше, чем они, похоже, знали себя сами!

Ричард Никсон, на удивление зоркий к слабостям других властных и честолюбивых людей, похоже, так и не сумел обратить этот взгляд на себя. «Эго есть у нас у всех, — сказал однажды Никсон без тени самокритики, — и вы либо перерастаете его, либо оно завладевает вами. Я его перерос».

Да неужели?

Илон Маск заявил, что не нуждается в том, чтобы его любили. Вот как? Не нужно быть психологом, чтобы видеть: этот человек отчаянно хочет, чтобы его любили. Кто станет строчить по тысяче твитов в месяц, не будь он одержим жаждой внимания, привязанности, обожания? Это очевидно всем… кроме него самого. И как печально, что, несмотря на эту потребность, он ищет любви совсем не там!

Даже философы не застрахованы от лицемерия. Диоген-киник считал Платона напыщенным. Однажды, когда Платон пригласил в гости друзей, Диоген нарочно наследил на его ковре со словами: «Попираю Платонову суетность!» Но Платон, будучи спокойнее и мудрее — по крайней мере, в этом случае, — видел, что скрывается за презрением Диогена к другим: то, чего сам Диоген так часто не замечал. «Какую же ты обнаруживаешь спесь, Диоген, — сказал Платон, глядя на эту ребяческую выходку, — притворяясь таким смиренным!»[309]

Мы скорее уставимся прямо на солнце, чем заглянем в зеркало…

Незачем дожидаться восьмидесяти лет, чтобы осознать: работа не самое главное, и мы лишь пытаемся заполнить пустоту, делая вид, будто это так. Не стоит доводить дело до полного одиночества, когда достижения служат лишь слабым утешением, и только тогда наконец понять, что в деньгах, власти или славе смысла немного. Немного самоанализа — и вы придете к этому сами.

И вам, скорее всего, не нужны озарения, которые принято приписывать психоделикам или шаманам. Вообще-то, эти откровения были доступны всегда. Они буквально в каждой книге по философии, когда-либо написанной!

Вы могли бы день за днем вести ту же работу в своих дневниках, как Монтень и Марк Аврелий, и прийти к цели куда раньше.

Вот почему Джоан Дидион не хотела низводить свои записные книжки до простого рабочего инструмента. Хотя как писатель она безмерно выигрывала от навязчивой потребности фиксировать события, со временем Дидион поняла: в этих страницах, которые она заполняла утром, днем и вечером, скрыто нечто более глубокое.

Листая обрывки диалогов, записанных на вокзале в Делавэре, перечитывая детские воспоминания или заметки о загрязнении среды в Нью-Йорке, она задавалась вопросом: зачем она вообще все это записывала? Пригодится ли ей это когда-нибудь? Важно ли? Что за человек испытывал потребность фиксировать столько, казалось бы, банальных подробностей?

А потом она поняла: в этом и был смысл. «Мне кажется благоразумным поддерживать мир с теми, кем мы когда-то были, неважно, симпатичны они нам или нет… — заметила она позже. — Мы слишком быстро забываем то, что, казалось, никогда не сможем забыть»[310]. Страницы дневника или тетради выписок — что-то вроде моментального снимка: не только того, что мы наблюдаем или читаем, но и нас самих. Задолго до появления этой функции в смартфонах Дидион подметила, что «фотография», которую она создавала своими дневниками, не просто демонстрировала внешний мир, но одновременно запечатлевала и ее саму. «Запомнить, каково было быть мной, — писала она, — смысл всегда в этом»[311].

Дневник — это инструмент самопознания. Ведь знать себя — это не только про то, кем вы являетесь сейчас (в конце концов, мы сегодняшние — это продукт всех наших прежних «я»). Нам нужно понять, кем мы были тогда и почему поступали именно так, — только так мы меняемся, только так начинаем делать иной выбор, только так заглаживаем вину перед другими и перед собой.

Было бы жаль провести всю свою — единственную — жизнь в этом теле, так толком его и не узнав. Нельзя быть чужим самому себе. Посещать чужие края — дело хорошее, но только не в том случае, если наши собственные глубины остаются неизведанными. Наш разум не должен быть для нас черным ящиком. Если мы хотим освободиться от привычек и предрассудков, мы должны найти способ взглянуть на себя со стороны, добраться до сути, разобраться в хитросплетениях и тех «многих разных людях»[312], что мы в себе вмещаем.

Столько мудрости для нас потеряно, потому что мы сами потеряны… и потеряны для себя.

Нам нужна эмпатия к другим… и к самим себе.

Кто мы.

Почему мы такие, какие есть.

Кем стремимся стать.

Познай самого себя.

Эпиктет содрогнулся бы, услышав избитую фразу «знание — сила». Особенно из уст какого-нибудь аристократа или кабинетного профессора — а ведь именно такими, к сожалению, слишком часто и были философы.

Эпиктет родился рабом. Тридцать лет неволи оставили его хромым на всю жизнь — стараниями садиста-хозяина, который избил его.

Познав подлинное бесправие, он не стал бы легковесно рассуждать о свободе или власти.

Но это не значит, что он не верил в глубине души в силу мудрости.

В те времена в Риме многие считали, что к учению способны лишь свободные люди. Эпиктет утверждал обратное. Только образованные свободны.

Мудрость — это свобода.

Тот, кто не видит сути вещей, — раб импульсов, невежества и иллюзий… даже если он обладает невероятной мирской властью и богатством.

Эту неоспоримую истину Эпиктет наблюдал каждый день в моральном беспорядке и разложении двора Нерона, где его хозяин занимал должность секретаря. По закону Эпиктету многое было недоступно, но он сумел направлять собственное образование в рамках этих ограничений — и тем самым освободиться от добровольного рабства, в котором пребывали окружавшие его честолюбивые богачи и жадные до власти интриганы.

Никто не мог у него отнять то, чему он научился, мудрость, которую он обрел. Это было единственное, что принадлежало только ему. И это поистине было самым бесценным и могущественным сокровищем в мире.

Даже после освобождения Эпиктет продолжал жить в мире, который по большей части не поддавался контролю. Его отправил в изгнание император-параноик. Его ограбил мелкий воришка. Его поносили люди, которым не нравилось его учение. Но Эпиктет знал: то, что он носит в своем разуме, принадлежит ему навечно — и никто не в силах это отнять. Он был хрупким, уязвимым человеком, как и все мы… но философия и мудрость сделали его непобедимым и неодолимым.

Это касается и нас. Учение — это не просто путь к мудрости, это путь к свободе. И в конечном счете это своего рода власть — и даже высшая власть.

Есть нечто поэтичное в том, как император Адриан остановился в Никополе во время путешествия по Греции, чтобы послушать одну из лекций Эпиктета. Разве раб в тот миг не стал господином? Разве бессильный не победил могущественного?

У Адриана было все. Он мог сделать что угодно. И все же он пришел за тем сокровищем, которым, казалось, владел один лишь Эпиктет. Марк Аврелий, всю жизнь учившийся у Эпиктета и приходившийся Адриану приемным внуком, сравнивал великих завоевателей с великими мудрецами истории и полагал, что верх одержали мыслители: «Но Александр, Гай, Помпеи — что они рядом с Диогеном, Гераклитом, Сократом? Эти видели вещи, их причины и вещество, и ведущее их оставалось самим собой; а там сколько прозорливости, столько же и рабства»[313]. Именно их примеру он стремился следовать… и мы должны.

Мы все рождаемся равными, с теми же изъянами, теми же тревогами, тем же невежеством и тем же смертным приговором. Но некоторые из нас упорным трудом умудряются выйти за пределы этих ограничений. Мы освобождаем себя сами.

От того, что порабощало, подчиняло и направляло людей во все времена.

От желаний и заблуждений.

От импульсов и эмоций.

От горечи, разочарования и злобы.

Мы становимся философами — то есть спокойными, терпеливыми и невозмутимыми.

В 1859 году Линкольн — еще до того, как стал президентом, еще до мучительного путешествия на поезде в Вашингтон[314], где его ждала должность, на которой, как многие считали, его сразу убьют, еще до кровавой бойни и насилия войны — произнес речь на ярмарке штата Висконсин. Темой речи должно было стать сельское хозяйство, но Линкольн решил копнуть глубже. Он рассказал историю о восточном царе, который попросил своих мудрейших философов придумать для него фразу, которая была бы не просто верной в любой ситуации, но и всегда уместной. «Они преподнесли ему эти слова, — сказал Линкольн: — “И это тоже пройдет”. Как много они выражают! Как отрезвляют в час гордыни! Как утешают в глубинах скорби! “И это тоже пройдет”».

Знал ли Линкольн, что эта история — одно из стержневых учений буддийской философии? Знал ли он о невероятных триумфах и «огненных испытаниях»[315], что ждали впереди? Посещало ли его мрачное предчувствие, что это относится и к его краткому пребыванию на этой планете — что ему осталось жить меньше шести лет, за которые он должен успеть сделать свое дело, прежде чем и он «тоже пройдет»?

Марк Аврелий понимал это, призывая: «Помышляй почаще о той быстроте, с которой проносится и уходит все, что существует или становится»[316]. Все, что происходит в мире, — хорошее и плохое, прекрасное, трагичное или ужасающее — стремительно проносится мимо нас. Здесь нет ничего устойчивого; каждое событие рано или поздно исчезает в бурном потоке и больше мы его не увидим. «Ну не глуп ли тот, кто при всем том надувается или дергается или вопит, словно велик этот срок и надолго эта досада»[317].

Находясь во власти сиюминутного, без исторической перспективы, без понимания природы вещей, мы не свободны. Мы подавлены. Мы порабощены страхами, тревогами, самим духом времени.

Преодолеть это состояние не получится само собой. Это невероятно тяжкий труд.

Да и свобода не всегда приносит радость.

«Всю жизнь мне приходилось бороться с собственными заблуждениями, собственными ложными идеями и собственным искаженным восприятием, — сказала Джоан Дидион в своей знаменитой речи. — Мне приходилось очень много работать, делать себя несчастной, отказываться от удобных идей, пытаясь постичь социальную реальность… И это нелегко, это требует труда. Приходится постоянно обдирать себя, изучать все, что видишь, избавляться от всего, что тебя ослепляет».

Но та внутренняя борьба, о которой она говорит, сильно отличается от той, в которую ввязываются слишком многие из нас — сражаясь, беснуясь, споря с окружающим миром. Как Илон Маск, мы просыпаемся и выбираем насилие, бросаясь, как говорил Сенека, в волны беспокойной жизни[318]. Мудрость — это, пожалуй, свобода жить в мире, а не на войне. Есть ли она у нас?

Мы должны освободиться от ментального рабства, ведь никто, кроме нас самих, этого не сделает.

Мы должны освободиться от провокаций, предрассудков и пустых мелочей.

Нет свободы без мудрости, нет мудрости без свободы.

«Чем ближе люди к истине, тем они терпимее к чужим заблуждениям», — сказал однажды Лев Толстой[319]. Конфуций, услышав, как его ученик оценивает других, заметил: «Разве это мудро? У меня для этого нет времени»[320].

Если, прожив жизнь, добившись успеха и получив все доставшиеся нам блага, мы по-прежнему живем в напряжении, по-прежнему впряжены в те же пороки, по-прежнему расстраиваемся из-за тех же вещей и гонимся за тем же — насколько мы свободны?

Если мудрость не освобождает нас из тюрьмы заблуждений и от зависимостей, поработивших большую часть человечества, не помогает нам ладить с людьми, столь же несовершенными, как мы сами, не помогает разобраться с собственными проблемами — какой в ней прок?

Она должна вернуть нам разум. Она должна дать нам власть над собой.

У Илона Маска есть деньги.

У него есть власть.

У него есть слава.

Он достиг мастерства во многих областях.

Но вы и правда хотели бы оказаться на его месте?

«Сидишь в огромном пустом доме, шаги эхом отдаются в коридоре, и никого нет, — описывал Маск свою жизнь в 2017 году, — и никого на подушке рядом с тобой. Черт. Как тут сделать себя счастливым?»

Вместо того чтобы работать над собой, Илон Маск делал то, что делают многие блестящие, но несчастные люди: просто работал. Работал, работал и работал. Заработал еще миллиарды долларов, но не построил никаких прочных отношений. У него родилось поразительное число детей, на которых у него при всем желании не могло хватить времени. Он тратил на перепалки в соцсетях больше времени, чем подросток, — больше, чем простительно человеку его дарований и уровня ответственности.

«Бывало, я не покидал завод по три-четыре дня — не выходил даже на улицу, — рассказывал Маск репортеру после тяжелого периода в Tesla. — И все это шло в прямой ущерб общению с детьми. И встречам с друзьями».

Неудивительно, что его психическое здоровье пошатнулось. Отношения пострадали. Сердце ожесточилось. Худшие импульсы вышли из-под контроля. Все, что хоть отдаленно напоминало покой или счастье, ускользало. Он называл свою жизнь трудной и мучительной. Однажды он сравнил управление компанией с «жеванием стекла и вглядыванием в бездну». Со временем, сказал он, вглядываться уже не так страшно, но жевать приходится без конца. Вероятно, именно поэтому он сказал тому же репортеру, что, хотя некоторые проблемы в бизнесе отступили, «в плане личной боли худшее еще впереди».

Когда другой журналист спросил, был ли шторм в его разуме «счастливым штормом», он с горечью ответил отрицательно. «Нет, — сказал Маск. — Я помню, что даже в счастливые моменты в детстве постоянно ощущал, будто в голове бушует ураган».

Вот человек, способный решить любую мыслимую техническую задачу, но неспособный наладить собственную жизнь и по-прежнему не разобравшийся с нерешенными проблемами из детства. У него есть все деньги мира, но обнаружилось, что за них не купишь то единственное, что стоит дороже всего. Его работа, возможно, и чудо, но его повседневная жизнь — сплошное страдание.

Если самопонимание — редкость среди великих, то истинное счастье встречается еще реже.

Что странно… ведь в этом, пожалуй, и состоит весь смысл жизни.

Для обозначения счастья Аристотель использовал слово эвдемония, и это, по его словам, высшее проявление человеческого благополучия. «Мудрость порождает счастье, — говорил он, — не так, как медицина порождает здоровье, а так, как само здоровье порождает здоровье».

Мудрость — это счастье. Счастье — это мудрость. И это не тавтология. Никто не будет счастлив, не раскрыв своего потенциала, и все же: можно ли расцвести без радости и счастья?

В потрясающем сообщении опозоренный инвестор Сэм Бэнкман-Фрид изложил своей девушке причины, почему им не стоит быть вместе. «Я делаю людей несчастными, — писал он. — Даже тех, кого я вдохновляю, я не делаю по-настоящему счастливыми. А быть со мной — просто каторга. Это чертовски паршиво — быть с тем, кто a) не может сделать тебя счастливой, b) по-настоящему не уважает никого, кроме себя, c) постоянно думает обидные вещи, d) у кого нет на тебя времени, e) и кто половину времени хочет побыть один».

В группах взаимопомощи подобные откровения называют «глубоким и бесстрашным анализом себя»[321], но Бэнкман-Фрид просто перечислял факты, а не занимался подлинным самопознанием. Потому что человек с настоящим самоанализом воспринял бы эти наблюдения как сигнал пожарной тревоги — знак, что требуется немедленное вмешательство. Но эго Бэнкмана-Фрида (и, судя по всему, глубокая депрессия) нормализовало такое отношение: он принимал его за свойство, а не дефект в работе интеллекта и образа жизни.

«Однажды я спросил его, как он может быть счастлив», — рассказывал его друг и один из первых сотрудников. Тот ответил: «Счастье неважно».

Древние с подозрением относились к счастью, зависящему от внешних факторов. Они полагали, что истинное счастье — счастье, основанное на добродетели, — можно обрести в любой ситуации. И хотя годы изгнания или мучительная болезнь — испытание нелегкое, они считали, что мудрый и дисциплинированный человек способен расцвести и в таких условиях: находить умиротворение, юмор и любовь.

Для слишком многих людей и слишком часто счастье зависит от условий. Мы думаем, что будем счастливы, если достаточно добьемся, достаточно совершим, достаточно приобретем; если нас будут достаточно уважать, если мы встретим нужного человека, если проживем достаточно долго. Нас охватывают страх, тревога и ужас, потому что мы беспокоимся: если что-то случится — или не случится, — то мы не сумеем быть счастливы.

Помните: основа стоицизма — сосредоточенность на том, что вам подвластно. Счастье, зависящее от того, что вам неподвластно, — верный рецепт несчастья.

Пусть вы не властны над поступками других людей или событиями в мире, но вы властны над своим отношением к происходящему. Вольтер говорил, что наш самый важный выбор — быть в хорошем настроении. Мы можем выбрать улыбку. Можем выбрать надежду. Можем выбрать верный взгляд на вещи. Мы можем выбрать хорошее настроение — не потому, что все идет, как нужно, и не потому, что светит солнце и погода прекрасна, а потому, что мы достаточно мудры и сильны, чтобы обратить любую ситуацию во благо.

Великий баскетбольный тренер Джордж Равелинг рассказывал, какого активного труда это требует. Каждое утро он просыпался, садился на край кровати и предлагал себе два варианта. «Джордж, — говорил он себе, — ты можешь быть либо счастливым, либо очень счастливым».

Сенека писал: «Я думаю, первое доказательство спокойствия духа — способность жить оседло и оставаться с самим собою»[322]. Сенека не был ни идеальным стоиком, ни идеальным человеком. Но понимание эпикурейства и симпатия к нему привнесли в его труды, а главное — в его жизнь, то ощущение счастья, которое не всегда встретишь у других стоиков. Эпикур говорил: «Из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни, величайшее — это обретение дружбы»[323].

Направляя свои мысли в нужное русло, вы можете обрести не только стойкость, но и способность испытывать радость, любовь и довольство жизнью. У Сенеки были друзья. Он умел радоваться жизни. Умел извлекать из нее лучшее — как из невзгод, так и из достижений. Он понял, что цель самосовершенствования — быть хорошим другом другим… и себе самому.

Покой, как и образование, — это не то, что дает вам мир; это то, что вы даете себе сами. Это возможно где угодно и когда угодно. Если то, чему вы учитесь, не дает вам инструментов для обретения этого покоя, какой в этом прок?

Линкольн знал депрессию. Он прошел сквозь «огненное испытание». Выстоять ему помогал юмор. Помогал и философский склад ума — ощущение, что эти трудности, как и все иное, однажды пройдут. И все же справедливо сказать: хотя Линкольн прошел через нищету, горе, войну, стресс, через непростой брак, он в целом был счастливым человеком — человеком, который обрел спокойствие и мир в душе посреди внешних чрезвычайных обстоятельств. Пожалуй, это одно из самых впечатляющих его достижений: он сумел быть счастливым вопреки всему.

У Леонардо да Винчи было тяжелое детство. Ему не всегда нравились политические интриги мира искусства, но с ним было весело. Он черпал радость в красоте мира и бесконечных хитросплетениях разума. Жизнь де Голля была наполнена самоотверженной любовью к больной дочери[324]. «Жизнь — это школа, в которой мы проводим все свои дни, — писала Элеонора Рузвельт, — и к сорока пяти годам мы должны знать, что счастье нельзя найти, что оно никогда не дается нам по какому-то праву, но мы должны заслужить его, отдавая себя». «Самый верный способ быть счастливым, — писала она много лет назад в школьном сочинении, — это искать счастья для других».

Когда у Джона Стюарта Милля случился нервный срыв, он поставил под сомнение все: отцовские установки и главенство идей и рациональности. Потрясенный до глубины души, он писал: «Я никогда на деле не колебался в убеждении, что счастье есть мерило всех правил поведения и цель жизни». Он нащупал нечто важное, осознав, что проблема кроется в самом его намерении, в страстном желании быть счастливым и мудрым. «Но теперь я полагал, — писал он, выходя из оцепенения, — что этой цели можно достичь лишь тогда, когда не делаешь ее непосредственной целью». Нельзя обрести счастье или мудрость, целясь в них как в яблочко.

Мы взращиваем в себе счастье, когда меньше думаем о себе и больше — о других. Нужно принять парадокс: счастье необходимо, но мы не можем сделать его мишенью. Мы обретаем его косвенно, живя достойно и творя добро.

Как и сама мудрость, счастье — это плод процесса, результат того, что мы поступаем правильно. Оно приходит само, а не когда мы за ним гонимся. Вместо того чтобы пытаться его получить, лучше попытаться его дарить.

Счастье важно.

И каждый его заслуживает.

Это была изнурительная кампания. Последние годы выдались мучительными. Роберт Кеннеди собирался выступить с речью в одном из бедных районов Индианаполиса, когда узнал: Мартин Лютер Кинг застрелен на балконе в Мемфисе.

Еще одно убийство. Еще один угасший свет.

Именно Кеннеди предстояло сообщить взволнованной толпе, что Кинг — их лидер, которого он знал и с которым так тесно работал, — мертв. Толпа вскипела от гнева и отчаяния. Сдерживая слезы, Кеннеди сказал, что понимает их чувства: всего пятью годами ранее точно так же погиб его собственный брат. Им хочется жечь, ненавидеть и карать. Но он по личному опыту знает, какая это темная и пустая дорога.

Заготовленная речь теперь никуда не годилась, и Кеннеди начал импровизировать, черпая вдохновение прежде всего в собственном горе и в книге антиковеда Эдит Гамильтон, которую тогда читал. «Мой любимый поэт — Эсхил», — сказал Кеннеди, а затем процитировал поэта по памяти: «Даже во сне боль, которая не забывается, капля за каплей падает на сердце, пока в нашем отчаянии, против нашей воли, через грозную милость Божью не приходит мудрость»[325].

Он призвал людей разойтись по домам и помолиться, предложив им альтернативу — возможность извлечь смысл из этого ужасного события. «Посвятим себя тому, о чем греки писали так давно, — сказал он, — укрощению дикости в человеке и смягчению жизни на этой земле».

По всей стране собирались озверевшие толпы, по всей стране прокатились кровавые бунты. Но не в Индианаполисе.

Мудрость, на которую Кеннеди опирался в тот момент, досталась ему недешево. Он выстрадал ее — именно так, как говорил Эсхил.

Учиться на опыте — это нечто большее, чем просто получить практику, какой бы важной она ни была. Это страдание, провал, разбитое сердце, потеря, жертва.

Капля за каплей. От катастрофы к катастрофе. Миг за мигом.

Это не всегда те уроки, которые хочется усваивать.

И все же — где бы мы были, если бы эти уроки не были усвоены?

Не то чтобы страдание всегда причиняло физическую боль. К счастью, оно не всегда означает похороны или горе. Дарвин мучился годами: сперва пытаясь осмыслить теорию, которая начала складываться, а затем — из-за ее грандиозных последствий.

Между путешествием Дарвина на «Бигле» и публикацией «Происхождения видов» прошло два десятилетия, и, хотя это время вряд ли можно назвать тюремным заключением, для него оно стало изнурительным испытанием. То же самое можно сказать о биохимике Каталин Карико, которая годами корпела на задворках науки, проводя свои революционные исследования мРНК. Это заняло гораздо больше времени, чем она ожидала, и потребовало куда больших жертв и борьбы, чем она могла представить.

Мудрость никогда не дается даром.

Если некому будет систематизировать и передать болезненные уроки трагедий, неудач и несправедливости, мы не сможем предотвратить их повторение. В этом отчасти и заключается суть лидерства: в момент кризиса обратить весь опыт своей жизни и личных страданий на то, чтобы помочь другим выстоять. В этом же и определение искусства. «Писатель — и, я думаю, вообще любой человек, — напоминает нам Борхес, — должен считать ресурсом все, что с ним происходит. Все дано нам с какой-то целью, и художник должен чувствовать это острее других. Все, что с нами случается, включая наши унижения, наши несчастья, наши неловкости, — все это дается нам как сырье, как глина, чтобы мы могли вылепить из нее свое искусство».

Все, что с нами происходит, — практика. Все — возможность проникнуть в суть человеческого опыта.

Линкольну не была уготована легкая жизнь. Боль и борьба навсегда наложили на него свой отпечаток. Друзья замечали, что даже в минуты веселья Линкольн не мог не возвращаться к меланхолии: «На его лице тут же проступала печаль, столь же неописуемая, сколь и глубокая». Меланхолия, по их словам, сочилась из него при каждом шаге.

Но эта печаль, рожденная страданием, дала ему то, чего он никогда не смог бы найти в книгах. Более того, со временем он пришел к выводу, что именно этого недоставало во всем, что он читал: биографы сглаживали борьбу и неудачи великих людей, «ни разу не упомянув о провалах или промахах». Пусть его характер и был выкован неимоверным страданием, именно оно дало ему способность видеть во тьме, продолжать путь, когда все было беспросветно, и не поддаваться сектантству и ненависти. И это послужило не только спасению республики, но и тому, чтобы неуклонно приближать ее к истинному смыслу ее кредо.

Молодые думают, что жизнь — это сплошные радуги и рассветы. Зрелые знают, что она полна боли и страданий. В этом понимании — свобода, а в этом опыте — сила. Когда Линкольн впервые выставил свою кандидатуру на выборах, он сказал избирателям, что не боится поражения, поскольку «слишком свыкся с разочарованиями, чтобы принимать их близко к сердцу». Черчилль тоже понимал, что эта боль — сила, говоря, что каждый из нас должен уйти в пустыню, если надеется создать «психический динамит»[326].

Но верно и то, что именно знание может загнать нас в эту пустыню — обречь на одиночество и страдание. Трудно быть пророком. Иногда быть правым — это больно. Неведение — своего рода блаженство. Так мудрость оказывается переплетена со страданием.

Важно помнить, что любое страдание относительно. Виктор Франкл, переживший концлагеря Терезиенштадт, Аушвиц, Дахау и Тюркхайм, особо это подчеркивал. Страдание заполняет душу подобно газу, который равномерно заполняет весь объем помещения. А значит, оно с неизбежностью поглощает человека целиком, и неважно, о чем идет речь: о тяжком увечье или детском воспоминании, о неудачных отношениях, трудном ученичестве или проваленной политической кампании. Что бы это ни было, раз это случилось с нами, мы переживаем это глубоко.

Единственное утешение — мудрость, которую страдание рождает, и уроки, которые оно преподносит.

«Прогресс следует измерять количеством перенесенных страданий, — говорил Ганди. — Чем чище страдание, тем больше прогресс». Через страдание нам открывается истина — истина о мире, о нас самих, о том, на что мы способны. Но ключевое слово здесь — открывается.

Ведь нигде не сказано, что мы обязаны учиться на своих страданиях.

Многие этого не делают.

Они отрицают. Они обвиняют. Они озлобляются.

Эго не учится. Оно не для этого. Оно защищает наше «я» от необходимости учиться.

Вот почему так часто страдания не ведут никуда, обращаются в ничто, превращаются в бессмыслицу и разрушение… по нашему собственному выбору.

Главный вопрос жизни: что мы вынесем из своего опыта? Сделает ли нас страдание лучше или хуже? Мудрее или циничнее? Сумеем ли мы доказать, что достойны его?

Мы не обязаны любить невзгоды.

Нам не нужно их романтизировать.

Если мы можем их предотвратить — надо предотвращать. Незачем искать их специально.

Но уж точно им не стоит удивляться.

Когда страдание настигнет нас — а оно настигнет, — мы должны принять то, что оно нам дает.

Мы должны пережить его, выдержать его, понять его.

Мы страдаем — это неизбежно. Но родится ли из этого истина — зависит от нас.

Снова казалось, что война проиграна. Катастрофы шли одна за другой.

Когда осенью 1862 года Линкольн созвал кабинет, министры, вероятно, ожидали новых дурных вестей. Или очередного раунда споров по вопросу рабства, расколовшему правительство. У каждого было свое серьезное дело к президенту, каждый намеревался продвинуть собственную повестку.

Войдя в кабинет, они застали Линкольна за чтением. Подняв глаза, Линкольн с улыбкой спросил, знакомы ли они с творчеством юмориста Артемуса Уорда[327]. «Позвольте мне прочесть вам одну главу, она очень смешная».

Министрам было не до смеха; никому из них не понравились примитивные шутки из главы, которую Линкольн читал вслух. Но Линкольн — чей хохот, как однажды заметили, напоминал ржание дикого коня — получал такое удовольствие, что не остановился и прочел вторую главу. «Джентльмены, почему вы не смеетесь? — спросил он. — Если бы я не смеялся при таком страшном напряжении, что давит на меня днем и ночью, я бы умер; и это лекарство нужно вам не меньше, чем мне».

Затем, немного развлекшись и — как и было задумано — застав министров врасплох, он перешел к истинной цели и предложил то, что впоследствии станет Прокламацией об освобождении рабов — одной из самых серьезных и значительных политических идей в истории человечества.

Сенека и вовсе считал смех неотъемлемой чертой мудрости и в доказательство приводил пример двух знаменитых философов Античности — Демокрита и Гераклита. «Ведь этот [Гераклит], всякий раз как обращался к общественной деятельности, проливал слезы, тот же [Демокрит] смеялся. Этому все то, чем мы занимаемся, казалось тяжелым трудом, тому — вздором. Итак, нужно все смягчать и переносить терпеливо: благоразумнее насмехаться над жизнью, нежели отчаиваться»[328].

Сломит ли нас понимание мира или заставит лишь покачать головой? Будем мы смеяться или плакать?

Линкольн понимал, что юмор — мощное оружие. Что он не только снимает напряжение, но и позволяет эффективно донести мысль.

Накануне Гражданской войны, когда один политик советовал Линкольну сдать Югу несколько фортов, чтобы не провоцировать конфликт, президент в ответ рассказал басню Эзопа о девушке, которая хотела выйти замуж за льва. Ее родители беспокоились, что лев может ей навредить, поэтому в обмен на свое согласие попросили зверя вырвать когти и зубы. Когда лев это сделал, они тут же его убили. Политик посмеялся, но настаивал, что это «не вполне удовлетворительный ответ».

На самом же деле ответ был в самую точку.

Так Линкольн косвенно указал на абсурдность политики умиротворения — используя юмор как инструмент. Неважно, понял ли намек тот политик, потому что поняли остальные. Этот прием Линкольн оттачивал годами. Еще будучи конгрессменом, когда атмосфера за политическими обедами накалялась, он откладывал приборы, произносил: «Это напоминает мне об одном случае…» — и начинал одну из своих дурацких баек. Его друзья знали: сейчас грянут взрывы хохота, и беседа уже вряд ли вернется к спорной теме.

В политической среде того времени Линкольна постоянно подталкивали к расистским клише. Он мастерски уклонялся от этих ловушек, часто скрывая в своих репликах поистине крамольные мысли. «Если белый мужчина хочет жениться на негритянке, — пошутил Линкольн в разговоре с репортером, — пусть женится, если, конечно, негритянка это выдержит». Он почти жестоко высмеял своего расистски настроенного оппонента Стивена Дугласа, пошутив, что, хотя сам никогда не помышлял о женитьбе на чернокожей женщине, «Дуглас и его друзья, похоже, страшно боятся, что не удержатся от этого, если не будет закона, который им это запретит». А когда во время войны его прямо попросили осудить «метисацию», то есть смешение рас, Линкольн с улыбкой объяснил, что не может этого сделать, поскольку это «демократический способ выращивания достойных сторонников Союза, и я не намерен посягать на этот патент».

Смех помогает истине попасть в цель. Он обезоруживает. Зачастую он пролетает мимо тех, кого вы и не хотели задеть. В этом и заключается искусство шута, не так ли?

Люди не всегда понимали чувство юмора Линкольна и не всегда ценили его истории. Дураки редко бывают смешны — во всяком случае, намеренно. В 1864 году некоторые противники Линкольна даже держали на съезде плакаты с надписью: «Довольно вульгарных шуток». В этом есть что-то трагичное: сотни тысяч людей гибли на полях сражений, а этих расстраивали грязные шутки? Хрупкие, глупые люди.

Некоторые его истории и впрямь были довольно скабрезными — он сам это признавал. Сборник его юмора, по его собственным словам, «смердел бы, как тысяча нужников». В одной истории Линкольн рассказывал о розыгрыше, когда он пытался нагадить в шляпу спящего друга, но тот, предвидя это, подменил свою шляпу шляпой самого Линкольна[329]. Было ли это на самом деле? Линкольн крал шутки как художник: черпал из самых разных источников, переиначивал на свой лад и подправлял так, чтобы они соответствовали моменту[330].

Подобные байки часто раздражали его министров, которые считали их неуместными или неважными. Они не улавливали сути — не только того, что делал Линкольн, но и жизни вообще. А ведь слова «Что тут смешного? Не понимаю» говорят о человеке гораздо больше, чем ему кажется. Требуются интеллект, чтобы понять ситуацию, и мудрость, чтобы увидеть в ней комичное.

Сегодня поэзия по большей части серьезна и эмоциональна, а вот в древности многое было непристойным и смешным. Шекспир написал семнадцать комедий, и даже в самых мрачных его пьесах есть реплики, вызывающие смех. Сенека написал целый памфлет, высмеивающий императора, который отправил его в изгнание. Название Apocolocyntosis (divi) Claudii выглядит серьезным, но перевод — «Отыквление (божественного) Клавдия» — подсказывает, какая это едкая и уморительная сатира[331]. Черчилль известен своими остротами не меньше, чем величественными речами.

Нужно виртуозно владеть языком, эмоциями и даже эмпатией, чтобы говорить правду, вызывая при этом смех или улыбку у других людей. И какой же это ценный навык — необходимый и для лидерства, и для дружбы: подбодрить человека, поднять настроение, помочь успокоиться.

Веселые люди фосфоресцируют. Они озаряют мир.

Мы знаем, что власть развращает, мы знаем, что она искажает восприятие. Вот почему так важно сохранять чувство юмора по отношению к самому себе. Когда врач собрался взять у Черчилля кровь на анализ, тот заметил: «Можете использовать мой палец или ухо, и, конечно, в вашем распоряжении мой зад почти бесконечной протяженности». Никто не подмечал неуклюжую и необычную внешность Линкольна быстрее, чем он сам. Он любил рассказывать шутку об уродливом человеке, который задался целью найти и убить того, кто выглядит еще хуже него. Давясь от смеха, Линкольн рассказывал, как этот человек нашел будущего президента, а тот разорвал на груди рубаху и воскликнул: «Если я уродливее тебя, то стреляй!»

Даже на самом пике своего могущества — буквально в те дни, когда столица Конфедерации пала под натиском армии Союза, — Линкольн все еще шутил над собственными слабостями. Обыгрывая задержки в пути, с которыми столкнулись спешившие в Ричмонд солдаты, Линкольн рассказал одну из своих последних историй. Некий человек попросил назначить его на высокий дипломатический пост. Когда президент отказал, тот попросил должность пониже, а после второго отказа — место таможенника. Получив отказ в третий раз, он попросил хотя бы брюки, лежавшие на стуле в кабинете. «Ах, — рассмеялся Линкольн. — Хорошо быть скромным».

Жизнь будет нас смирять. Расстраивать. Сбивать с толку. Ставить в тупик. Мы можем злиться на это. Можем бунтовать. А можем найти это смешным.

Жизнь болезненна и абсурдна.

Но она же смешна и нелепа.

Все зависит от того, как мы решим на нее смотреть.

Однажды, когда Ричард Фейнман и Леонард Млодинов разговаривали о причинах любви к физике, Фейнман предложил:

— Идите и рассмотрите фотографию атома с электронного микроскопа, ладно? Не просто гляньте. Очень важно, чтобы вы внимательно ее рассмотрели. Подумайте, что она значит.

— Ладно.

— И ответьте потом на один вопрос. Замирает ли у вас сердце при виде ее?

— Замирает ли у меня сердце при виде ее?

— Да или нет. Это вопрос на «да — нет». Применять уравнения нельзя.

— Хорошо, я вам сообщу.

— Не тупите. Мне-то зачем знать. Это вам надо… И важен не сам ответ, а то, что вы станете делать с этой информацией[332].

Почему это так важно — замирает ли ваше сердце при виде атома? Потому что, как говорил Аристотель, философия начинается с удивления[333]. Никто не достигнет величия ни в одной области, если им не движут любовь, восхищение и неподдельное благоговение. И невозможно продолжать путь к мудрости, если полученные знания рождают лишь пресыщенность и цинизм.

Любопытство — это желание узнать, что находится по ту сторону холма. Удивление — высшая форма этого любопытства; это то, что побуждает нас постигать вселенную, создавать поэзию и искусство, исследовать глубины человеческого знания, искать ответы на фундаментальные вопросы бытия. Оно возвышает нас, ведет вперед и наполняет жизнь смыслом.

Закат. Листок. Жук, который за миллионы лет эволюции стал неотличим от листка. Запах дождя на асфальте. Пирамиды. Отрывок из книги или сцена в пьесе, от которых мурашки по коже.

Мир полон чудес, полон почти невообразимых, почти абсурдных вещей.

Представьте тот миг, когда европеец впервые увидел кенгуру! Представьте, как туземец впервые увидел европейца, выходящего на берег в доспехах!

Одним из самых возвышенных переживаний в жизни Линкольна стала короткая поездка к Ниагарскому водопаду в 1848 году. «Он воскрешает картины далекого прошлого, — восторженно писал Линкольн. — Глаза тех вымерших гигантов, кости которых наполняют курганы Америки, смотрели на Ниагару так же, как смотрят наши. Ровесница всего рода человеческого и старше первого человека, Ниагара сегодня так же сильна и свежа, как десять тысяч лет назад. На Ниагару взирали мамонт и мастодонт — ныне столь давно мертвые, что лишь обломки чудовищных костей свидетельствуют о том, что они вообще существовали».

Не меньше Линкольна завораживала и наша связь с природой. «Каждая травинка — это целая наука, — изумлялся он. — И не только трава, но и почвы, семена и времена года; живые изгороди, канавы и заборы, осушение, засухи и орошение; вспашка, рыхление и боронование; жатва, косьба и молотьба; сохранение урожая, вредители посевов, болезни растений и то, что предотвратит или излечит их; орудия, инвентарь и машины, их относительные достоинства и способы их улучшения; свиньи, лошади и крупный рогатый скот; овцы, козы и домашняя птица; деревья, кустарники, плоды, растения и цветы — тысячи вещей, примерами которых все это является, — каждая сама по себе представляет целый мир для изучения».

Именно эта завороженность дала толчок его первым политическим начинаниям. Ему виделась Америка, связанная воедино каналами, железными дорогами и судоходными реками. Чудо человека в том, что он способен не только трудиться, но и совершенствовать свой труд, улучшая тем самым мир вокруг себя. Природа для Линкольна была не просто зрелищем: она могла учить, ее силу можно было направить в нужное русло, ее в конечном счете можно было обуздать.

Поэтому нас не должно удивлять, что Линкольн не только создал Министерство сельского хозяйства, но и фактически организовал первый в мире национальный парк, отдав Йосемитскую долину «для общественного пользования, отдыха и развлечения… как навечно неотчуждаемую собственность».

Фейнман считал, что игра, исследование, тяга к красоте — неотъемлемая часть науки. Однажды в разговоре о природе радуги с Леонардом Млодиновым он заметил: Декарта вдохновляла мысль, что радуга — это красиво.

И все же печальный побочный эффект ума и учености для многих людей — именно утрата способности удивляться. Как говорит Екклесиаст, «потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»[334].

Мы докапываемся до сути. Развеиваем мифы. Разгадываем тайны. И обнаруживаем, что на самом деле там, где кончается радуга, ничего нет. Медленно, неуклонно мы находим бреши в каждой истине, которую нам передали; демонтируем все прежние представления — до тех пор, пока… а что, собственно, остается? Мы узнаем: то, что нам говорили в детстве, — неправда. Большая часть истории, которую нам преподавали, — ложь. Естественно, мы становимся циничными.

Так поступает глупец, изучая прошлое: он упускает неприметную, но неизменную истину — все могло сложиться иначе. Безграничные возможности прошлого и будущего должны заставлять наши сердца замирать. Наполнять нас удивлением и благодарностью, надеждой и решимостью.

Сартр говорил о соблазне перепутать разочарование с истиной. Без неослабевающего чувства удивления мы легко можем скатиться в нигилизм. Скептицизм — дело хорошее, но Гёте в «Страданиях юного Вертера» пишет: «Жалкий глупец, ты все умаляешь, потому что сам ты так мал!»[335]

Мы не можем позволить себе впасть в разочарование… хотя сама цель образования — избавить нас от иллюзий.

Начать с удивления — это в каком-то смысле самое простое. Труднее всего — сохранить его на протяжении всей жизни, заполненной трудом.

Мир — это далеко не только радуги и водопады. Требуются огромное мужество и сила, чтобы видеть красоту в мире, где творится столько уродливого, особенно когда беда приходит к вам самим. В детстве Майя Энджелоу пережила столь чудовищное сексуальное насилие, что перестала говорить. «Это зло, — писала она, — было страшным видом зла, ибо насилие над телом ребенка чаще всего порождает цинизм, а нет ничего трагичнее юного циника, потому что человек перешел от незнания к неверию. В моем случае спасением стала немота — в той мерзости, понимаете. И я смогла почерпнуть из человеческой мысли, человеческих разочарований и триумфов достаточно, чтобы восторжествовать самой».

В конечном счете именно поэзия и красота искусства вывели ее из этой тьмы — а еще учительница Берта Флауэрс, которая подтолкнула ее начать читать вслух. «Ты не полюбишь поэзию, — говорила Флауэрс Майе, — пока она не зазвучит у тебя на устах». В собственных стихах и прозе она не боялась касаться болезненных реалий человеческого опыта. И все же «она поднималась»[336], и все же в ее творчестве жили надежда и свет.

В самом известном своем стихотворении, которое Энджелоу прочла на инаугурации президента в 1993 году, она вторила тому же чувству удивления и тем же образам, к которым прибегал Линкольн:

И все же ее сердце замирало. И все же она могла смотреть на каждый новый день и говорить: «Доброе утро», и говорить это искренне.

Нельзя позволить событиям жизни разрушить вашу надежду. Как нельзя позволить этого знаниям и фактам.

В конце того разговора Фейнман обратился к Млодинову.

— Можно я спрошу кое о чем? Вспомните, как были ребенком. В вашем случае не придется напрягаться. Когда вы были ребенком, вам нравилась наука? Была она вашей страстью?

— Сколько себя помню.

— И мне, — сказал он. — Помните: это потеха[338].

Как и жизнь. Не всегда, не ежеминутно, но в целом — должно быть так.

В 1863 году один из самых знаменитых людей Америки поднялся, чтобы обратиться к тысячам скорбящих, собравшихся в Геттисберге. Там, на священной земле, этот достойный соперник Демосфена говорил о битве, произошедшей неподалеку от места, где они стояли, поминая павших героев.

Слушатели были заворожены и глубоко тронуты — многие до слез.

Но вы никогда не слышали этой речи.

Линкольн поднялся только после того, как свое двухчасовое выступление закончил Эдвард Эверетт, главный оратор того дня. Предполагалось, что речь президента будет лишь дополнением к церемонии. Он надел очки, достал из кармана клочок бумаги и произнес негромкую речь, которая, как он полагал, никому не запомнится. В ней было всего 271 слово — и не так уж много длинных.

Речь Линкольна застигла собравшихся врасплох. Она оказалась короче даже молитвы, открывавшей то утро, и, когда президент закончил, люди не сразу поняли, что продолжения не будет. Но затем раздались аплодисменты, и это был, как записал в дневнике один очевидец, «не холодный, бледный призрак учтивого приема, а бурное излияние восторга из искренних и любящих сердец…».

Эверетт сразу распознал величие. «Я был бы счастлив, — сказал он Линкольну, — если бы мог льстить себе надеждой, что за два часа приблизился к идее этого события так же, как вы за две минуты»[339].

Успех Геттисбергской речи кроется не в ее краткости, хотя она и была краткой. На поле той битвы — и на полях сражений по всей стране, от Виксберга до Шайло и Хэмптонского рейда[340], — американцы вели войну, цель которой была не вполне понятна. Восемьдесят семь лет — а на деле куда дольше — американские политические партии бились в бесконечной череде споров и решений. Нуллификация[341]. Народный суверенитет. Закон о беглых рабах[342]. Дело Дреда Скотта[343]. Права штатов.

Вся эта борьба. А теперь — все эти смерти.

Почему? Ради чего? Почему это важно?

Линкольн охватил эту суть несколькими прекрасными фразами, которые все прояснили: Америка — это нация (президент использовал это слово пять раз), и ее нельзя разрывать. Эта нация «рождена в свободе и предана идее, что все люди сотворены равными». Рабство было с этим несовместимо. На каком-то уровне это понимал каждый американец. Война стала проверкой того, действительно ли они в это верят.

Линкольн решил не столько почтить открытие Геттисбергского кладбища, ради которого все собрались, сколько использовать этот повод, чтобы заново определить, что такое Америка и какова роль каждого ее гражданина. В своей речи он ни разу не упомянул ни генералов, ни географических названий, ни самого места, где все стояли, — он даже не упомянул напрямую ни рабство, ни отделение южных штатов.

Вместо этого он стремился объяснить национальную миссию в возвышенных нравственных категориях, тем самым освятив конституционный спор и кровавый конфликт как дело, достойное полной меры преданности, ради «возрождения свободы» — чтобы «власть народа, волей народа и для народа не исчезла с лица земли»[344].

Задача не из легких. По сути, это был тот самый «враждебный акт», о котором говорила Джоан Дидион, рассуждая о великой прозе. В начале войны мало кто из американцев считал, что воюет за свободу чернокожих; большинство солдат, павших при Геттисберге, не сказали бы, что хотят расового равенства. Линкольн менял смысл войны прямо у них под носом.

И к этому мгновению он готовился всю жизнь — своей страстью к языку, теми словами, что ребенком выводил на досках пером стервятника, любовью к Декларации независимости, которую знал почти наизусть. «За простоту по эту сторону сложности я не дал бы и шиша, — сказал Оливер Уэнделл Холмс — младший, сражавшийся за то самое дело, к которому взывал Линкольн, и тяжело раненный при Энтитеме и Чанселорсвилле. — Но за простоту по ту сторону сложности я отдал бы все, что у меня есть».

Простота и ясность Геттисбергской речи — это не единичный случай и не случайность. Линкольн работал над ней месяцами, и она стала наследницей бесчисленных речей, которые он произносил с 1850-х годов, и евклидовых доказательств, которые он выводил в своих тетрадях[345]. Еще утром в день выступления он правил и оттачивал текст. Когда пришло время говорить, речь оказалась совершенной — каждое слово на своем месте, нечего лишнего, ничего недостающего.

Но Геттисбергская речь не просто показывала мастерство слова — она выражала гений Линкольна, его способность добраться до самой сути и, что еще поразительнее, способность объяснить эту суть.

Большинство американцев не понимали, почему Закон «Канзас — Небраска», продавленный политическим соперником Линкольна Стивеном Дугласом, имел такое значение. Но Линкольн мгновенно увидел, что этот закон превращает рабство из отмирающего института в растущую индустрию, в политический детонатор, который ввергнет нацию в кризис. Именно в эту точку Линкольн бил снова и снова в своих знаменитых дебатах с Дугласом, которые, хотя и были намного длиннее Геттисбергской речи, имели тот же эффект: сплотили Республиканскую партию, превратив ее в силу, способную завоевать президентское кресло.

На протяжении всей войны Линкольна приводила в отчаяние неспособность умных в остальном людей ухватить главное в войне и выиграть ее. «Тот, чья мудрость превосходит мудрость всех философов, провозгласил, что “если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот”», — говорил он, цитируя Библию[346]. «Союз — это сила», — утверждал он перед войной. И когда война наконец разразилась, он увидел ее такой, какова она есть, и отказался принять трактовку, которую навязывали радикальные братоубийственные рабовладельческие круги.

Сотни раз в речах и письмах он называл происходящее мятежом. Он напоминал, что такого понятия, как «Юг», не существует. «Так называемые Конфедеративные Штаты Америки», как он именовал противника, не существуют и не имеют никакого правового статуса. «Союз» — не что-то временное, а священный, нерушимый договор, сформировавший Америку как нацию.

Буквально через несколько дней после побед при Геттисберге и Виксберге Линкольн экспромтом произнес речь перед толпой, собравшейся перед Белым домом. «Давно ли это было? Восемьдесят с лишним лет с тех пор, как четвертого июля впервые в мировой истории нация в лице своих представителей собралась и провозгласила как самоочевидную истину, что “все люди сотворены равными”, — сказал он, явно предвосхищая более знаменитые слова, которые произнесет четыре месяца спустя. — Теперь же, в это последнее, только что прошедшее Четвертое июля… перед нами гигантский мятеж, в основе которого лежит попытка ниспровергнуть принцип, что все люди сотворены равными».

Именно в этом крылась причина его недовольства генералом Джорджем Мидом после великой победы при Геттисберге. Мид телеграфировал, что отбросил Ли из Мэриленда и тем самым изгнал врага «с нашей земли». Линкольн был ошеломлен. «Неужели наши генералы никак не выбьют эту мысль из своей головы? — сказал он с досадой. — Вся страна — наша земля».

Люди упускают суть. За деревьями не видят леса. Предубеждения ослепляют их, умы так забиты, что не могут вместить нужное. Они не могут разобрать, что к чему. «Чтобы видеть то, что находится перед самым носом, требуется постоянное усилие», — говорил Оруэлл[347]. Он отмечал, что одна из причин, почему мы ведем записи, заключается в том, что это помогает нам не терять нить, держаться истины, когда вокруг ложь, хаос и противоречивые мнения.

«Армия Ли, а не Ричмонд — вот ваша истинная цель», — напоминал Линкольн своим генералам, когда те снова и снова приходили к нему с планами захвата вражеской столицы. Они подавляют мятеж, а не завоевывают территорию. «Если мы надавим на Ли, — сообщал Шеридан Линкольну в 1865 году, — он сдастся». «Так давите», — телеграфировал Линкольн в ответ.

Цель мудрости не в том, чтобы хранить в голове огромный каталог фактов, а в том, чтобы уметь выпарить из них смысл. Добраться до существа вопроса, проблемы или истории. Видеть здесь и сейчас — единственное, что имеет значение.

Вторая инаугурационная речь Линкольна тоже была короткой — одной из самых коротких в американской истории[348]. В ней он объясняет причину войны яснее, чем кто-либо до или после него.

Он заметил, что четыре года назад страна стояла перед угрозой гражданской войны: «Обе стороны не желали сражаться, но одна из них была готова развязать войну, лишь бы не дать нации выжить, а другая была готова принять ее, лишь бы не дать нации погибнуть». Почему одна сторона хотела войны? «Восьмую часть всего населения составляли чернокожие рабы, сосредоточенные в основном в южной части Союза, — объяснял он. — Эти рабы представляли особый интерес. Все знали, что этот интерес так или иначе и стал причиной войны».

Сколько же людей с тех пор пытались все усложнить!

Линкольн не стал уклоняться от причин войны, но он также знал, что обвинение — это не то же самое, что вина. Север некогда участвовал в работорговле, продавал рабов на Юг, наживался через свои банки и судоходство, уходил от политического решения проблемы, считая ее неудобной и не стоящей хлопот. Ответственность несли все. Замешаны были все. Если страданиям и бичу войны суждено еще продлиться в качестве расплаты за их грехи — это вне их власти. Но вот что стояло перед ними, когда война шла к неизбежному концу:

Как философ и драматург, Сенека все понимал.

Понимал, что оступился. Понимал, что лицемерил. Понимал, что слишком долго оставался на службе у Нерона и тем самым подрывал собственную философию. Понимал, что унижался, обогащаясь.

Но он также понимал, что публика прощает герою его изъяны — и даже огрехи самого сюжета, — если в конце есть искупление. «Жизнь подобна пьесе, — писал он Луцилию в одном из писем, — важно лишь, чтобы у нее был хороший финал»[350].

Сенека слишком поздно ушел от Нерона. Слишком поздно выступил против безумного императора. Но именно это и подготовило последний акт. И когда за ним пришли убийцы, как когда-то пришли за Цицероном, он был готов к главной роли своей жизни[351].

«Кому неизвестна жестокость Нерона?» — сказал он плачущим друзьям, которых застал врасплох смертный приговор. Сенека не пытался бежать. Человек совершенной мудрости смело шагнул навстречу смерти. Он попросил жену «не предаваться вечной скорби, но в созерцании его прожитой добродетельно жизни постараться найти достойное утешение, которое облегчит ей тоску о муже»[352].

Но как быть с печалью, которую смерть оставляет после себя? Сенека, похоронивший ребенка и многих друзей, написал о горе несколько прекрасных трудов. Кто захочет, чтобы память о нем терзала друзей и близких после его ухода? Мы хотим, чтобы они думали о нас и улыбались. Чтобы вспоминали нас — и творили добро. Он сказал, что в качестве последнего дара оставляет друзьям свой пример[353].

Почему он не боялся? Почему не дрожал, когда раз за разом не удавалось переступить последнюю черту? Практика закалила его. Философствовать, как писал Цицерон, — которого самого убийцы настигли на пыльной дороге близ Рима, — значит учиться умирать[354].

На самом деле философия преподала Сенеке главный урок о нашей смертности: смерть — это не то, что происходит один раз, в конце жизни. Сенека понимал, что жизнь — это и есть смерть, что мы умираем каждый день, ведь каждое мгновение, отсчитанное часами, умирает и уходит в небытие. Исчезает и тот человек, которым мы были в то мгновение. Он понимал, что уже бывал в этой ситуации и прежде — как и все мы, ибо мы умираем не единожды, а бесчисленное множество раз, но даже не замечаем этого. Бояться стоит не той смерти, которую вы встречаете стариком в изгнании, а той, которую вы отказывались замечать в молодости, думая, что у вас впереди вечность.

Когда конец настиг его в жаркой бане, куда его отнесли, чтобы он задохнулся, Сенека ни разу не пожаловался, ни разу не дрогнул. И вскоре его не стало.

Пример, который он оставил друзьям, пережил философа. Затмил изъяны зрелых лет, смягчил лицемерие и залатал прорехи в его истории.

Мы можем много напортачить в жизни… но этот последний шаг нужно постараться сделать правильно.

Это последнее испытание всякой мудрости.

Фейнман. Линкольн. Монтень. Джоан Дидион. Сократ. Леонардо да Винчи. Братья Райт.

Что у них общего?

Все они умерли. Все видели смерть вблизи. И не только в конце. Фейнман в двадцать семь лет похоронил жену. Любимая дочь Цицерона Туллия умерла в расцвете сил после родов. Джоан Дидион, выросшая, как и многие христиане, с молитвой «Посреди жизни в смерти пребываем»[355], увидела, как муж упал замертво на полуслове прямо у нее на глазах, а всего два года спустя похоронила дочь.

Линкольн потерял мать, сестру, а затем двух сыновей. Всего за неделю до гибели — до того, как его тоже забальзамируют и повезут домой по железной дороге, подобно бесчисленным солдатам, отдавшим последнюю меру преданности[356] на тех великих полях сражений, — Линкольн по памяти прочел своим гостям стихотворение Лонгфелло «Смирение»:

Жизнь бьет без предупреждения. Она вскрывает нас.

К чему мудрость, если не для этого?

Чтобы дать нам перспективу, силу, дать понимание самого трудного, что нам, единственным из всех живых существ, дано осмыслить.

«Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе, — писал Монтень. — Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения»[358].

Подумайте, сколько людей живут в ежедневном страхе перед смертью. Больше всего их пугает то, о чем они меньше всего знают. «Я не хочу об этом думать…» — и все же они думают, и мысли эти никогда не бывают добрыми. И не только их жизни исковерканы незнанием смерти. Подумайте о людях, которые из страха умереть, из желания жить вечно готовы на что угодно, лишь бы остаться в живых. Тем самым они обесценивают и делают никчемной жизнь, которая у них есть. Или упускают столько в жизни, потому что отказываются рисковать ею. Упускают жизнь, потому что гонятся за бессмертной славой.

Если философия не может освободить нас из этой тюрьмы тревоги и страха, если не может вернуть нам дар настоящего момента, какой в ней прок?

Мы можем увидеть ту свободу, о которой говорил Монтень, в последних мгновениях Эпикура: они были исполнены глубокого счастья, несмотря на тяжелую болезнь. Сегодня мы считаем Эпикура любителем наслаждений, но на деле он старался освободиться от боли, которую мы причиняем себе сами, — то есть от той духовной боли, которую мы добавляем к своим физическим страданиям. Смерть не страшна, понял он после долгих раздумий на эту тему; страшно лишь мнение, что смерть страшна[359]. Он не мог повлиять на то, что жизнь прервется, но от него зависело, страдать ли от экзистенциального ужаса по этому поводу.

В конце концов, что плохого в том, чтобы не быть? Вас же это не беспокоило до рождения!

Вот почему мы снова и снова обращаемся к философии — чтобы осмыслить человеческую долю, чтобы справиться с самыми навязчивыми и мучительными мыслями. Поэт Тит Лукреций Кар, находившийся под сильным влиянием Эпикура, постоянно печалился при мысли о смерти и о том, что придется оставить детей:

Маленькая идея из учения Эпикура помогла ему преодолеть ту боль, что легко могла бы его парализовать: «Когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет»[361].

Наша смерть не утрата, ибо вместе с ней мы теряем и самих себя.

Memento mori.

Помни, что ты смертен.

А значит, нужно овладеть ars moriendi — искусством умирать.

Вся мудрость прошлого так или иначе была направлена на этот последний урок. В конечном счете вся она дает нам примеры, как это сделать.

Цицерон — смирившийся, но не испуганный — подпер подбородок рукой, как часто делал, погрузившись в раздумья, и посмотрел своим убийцам в глаза. «В том, что вы делаете, нет ничего достойного, — сказал он им, — но уж постарайтесь убить меня как следует»[362].

Монтень потерял брата из-за несчастного случая (подумать только — во время игры в мяч[363]); тяжело пережил смерть лучшего друга Этьена де Ла Боэси, когда тому было тридцать два; да и сам едва не погиб в результате падения с лошади. В пятьдесят девять лет смерть вернулась к нему. Монтень писал о страхе смерти. Боялся ли он? Он не жил в страхе. Не боялся задавать вопросы. Не боялся себя. Бросался в неизвестное. Ничего не объявлял запретным. Он писал о смерти: «Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом. Будемте всюду и всегда вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличиях»[364]. И в самом деле, смерть была для него не чужой. Она подобралась к нему вплотную во время того несчастного случая, который в итоге изменил его жизнь. Монтень пережил страшные вспышки чумы, одна из которых унесла треть населения Бордо. Он видел бойни и казни. Он похоронил всех детей, кроме одного. Он знал, что нет такого места и часа, где смерть не могла бы настичь человека, что она нависает над ним — и над всеми нами, — словно дамоклов меч.

Из этих размышлений о смерти он вынес острое ощущение, что время не ждет. По его словам, он ничего не оставлял недоделанным и ничего не откладывал на завтра. Прощался с близкими, когда мог. Он хотел, как сам говорил, чтобы смерть застала его за посадкой капусты — не пекущимся о кончине и уж тем более о несовершенстве своего огорода, а просто наслаждающимся моментом[365].

Он удалился от разложения и хаоса своего времени и обрел опору и силу… в самом себе. Вот для чего все это было, вот к чему все вело — как и для каждого из смертных. С невозмутимостью и достоинством.

Монтень всегда восхищался теми, кто умел шутить перед лицом смерти, кто мог встретить ее смехом. Теперь же, когда абсцесс горла убивал его, парализовав язык, каждое слово было на счету. Оценил ли он иронию в том, что один из величайших рассказчиков в истории наконец умолкает? Мог ли он посмеяться над этим?

Если мы хоть немного знаем Монтеня, то должны ответить «да»: он шел к смерти с любопытством и в добром расположении духа. Лишенный возможности шутить вслух, он, должно быть, смеялся про себя.

13 сентября 1592 года он в последний раз велел служить мессу, а затем покинул эту землю, завершив достойную жизнь достойным финалом — лучшее и редчайшее из человеческих деяний.

Да последуем же и мы его мудрым стопам.

«В начале было Слово», — написано у Гете в «Фаусте».

Затем он исправляется. Нет, в начале было Дело.

Это была книга о мудрости — четвертая и последняя в серии произведений о кардинальных добродетелях. Теперь, когда мы подошли к ее концу, стоит отметить: значение имеют не слова, а дела.

Странно говорить такое о столь бесплотной и умозрительной материи, как мудрость, но она не меньше любой другой добродетели требует действия. Нужно читать, слушать, спрашивать, искать, экспериментировать, жить, учиться. Мудрость — это труд, и немалый… и он не кончается никогда.

Мудрость — это еще и работа, которая предшествует остальным добродетелям. Без предварительного размышления мужество, самодисциплина или справедливость невозможны и, пожалуй, бессмысленны. Эдмунд Берк, входивший в тот знаменитый «Клуб», центром которого был Сэмюэл Джонсон, говорил, что мудрость — или благоразумие, как он ее называл, — не просто первая по рангу среди всех добродетелей, а «распорядитель, регулятор и мерило их всех». Вот почему мы говорим, что мудрость — мать добродетели. Она подсказывает нам, что, когда, где и кто.

Гераклит утверждал: «Единая мудрость — постигать знание, которое правит всем чрез все»[366]. На практике именно это управление и делает добродетели столь неразделимыми. Мудрость бесполезна без воли и решимости явить ее миру, направить на решение наших проблем и реализацию возможностей.

Говорить о мудрости легко. Чествование великих мыслителей вдохновляет. Разбирать их выбор и ошибки — дело несложное. Мудрость хорошо ложится на страницы и подкрепляется столетиями поэзии, прозы и воспоминаний. Однако цель создания этой книги и назначение тех часов, что вы потратили на ее чтение, не просто развлечение. Философия существует не для этого.

Мы действительно пытаемся стать лучше, стать мудрее. Мы пытаемся ответить на свой призыв, сами делаем этот выбор Геракла. Сегодня. Завтра. В любой момент.

Какая польза от добродетели, если она существует только на бумаге? Какой в ней смысл, если у вас нет мужества жить ею? Силы, чтобы следовать ей? Цельности, чтобы настаивать на ней, несмотря на огромное количество плюсов при отказе?

Конечно, между исследованиями и практикой есть взаимосвязь, но наступает момент, когда слова проверяются делом. Мы размышляем об истине, а потом должны действовать в соответствии с ней.

Четыре добродетели воспитывали характер — хороший характер, — чтобы в критический момент человек мог действовать инстинктивно. Мудрость — это не то, что просто случается с вами, и никто с ней не рождается. Но есть и хорошая новость: как говорила мать великого Джона Льюиса[367] своему сыну, если ты чему-то научился, никто не сможет у тебя это отнять. Это наше навсегда, если мы решим этим пользоваться.

Люди, за которыми мы следили, — Монтень, Марк Аврелий, Авраам Линкольн, Майя Энджелоу, Джоан Дидион, Джордж Паттон, Плутарх, Томас Мертон, Моне, Леонардо да Винчи, Зенон и Тэмпл Грандин — не были совершенны и уж точно не были совершенно мудры. Временами, и это необходимо отметить, они действовали прямо противоположно тем добродетелям, которые мы изучаем. Тем не менее нельзя отрицать, что в ключевой, в критический момент характер побудил их сделать нечто великое. Не только для тех людей, которым они помогли, или для цели, которую они преследовали, — но и для нас с вами — даровав нам вдохновение.

Это верно и для тех блестящих личностей, которые послужили нам предостережением. Важны были не их слова. Важно было то, что они делали, исходя из того, кем они были.

Именно об этом говорил Линкольн в Геттисберге: неважно, что мы говорим здесь, важно то, что они сделали там. И все же то, что он сделал, было бы невозможно без уникального образования, которое этому предшествовало; он не смог бы произнести эту речь без многолетнего опыта юриста и политика; не смог бы написать ее без всех прочитанных книг и не смог бы вложить в нее нравственную силу без глубокого понимания ближних и любви к ним.

И разумеется, слова, которые он произнес, тоже были важны, и их не забыли. Заключенная в них мудрость — искренняя и выстраданная — звучит эхом вот уже полтора столетия. Она фактически заново определила назначение свободного государства и вдохновляет людей творить добро, призывая их к действию.

Таков цикл мудрости. Узнайте. Примените. Повторите. Не только в собственной жизни, но и в жизни общества в целом, учась у тех, кто был до нас, учась на собственном опыте, «чтоб в песках времен остался след и нашего пути»[368].

Их добродетель сияет.

Мы не можем освятить ее. Она вечна сама по себе.

Есть только один способ расплатиться за это.

Добавить собственные деяния, подхватив их «незавершенное дело». Мы должны продолжить традицию, частью которой являемся — знаем мы это или нет. Мы должны использовать плечи гигантов, что были до нас, чтобы видеть дальше, помогать большему числу людей, жить лучше.

Речь не о том, чтобы щеголять умом. Речь не об оповещении о добродетели, а о добродетельной жизни.

Мы можем знать о добродетели все, но когда дойдем до перекрестка, нам придется сделать выбор.

Я начал эту серию книг с Библии и Джона Стейнбека. Давайте закончим ее, объединив их. В романе Стейнбека «К востоку от рая» писатель приходит к выводу, что самое сильное выражение в христианстве — это «тимшел». Если читать соответствующее место в Библии на английском, то текст воспринимается как распоряжение. Но Стейнбек считает, что иврит точнее передает его смысл: вместо «ты будешь», написано «ты можешь»[369].

«Здесь видна личная ответственность и изобретение совести, — размышлял он в письме своему редактору, когда создавал эти страницы. — Ты можешь, если хочешь, но решать тебе. Эта маленькая история становится одной из самых глубоких в мире. Я всегда это чувствовал, но теперь я это знаю».

Идет ли речь о Библии, Геракле, романе «К востоку от рая» или о «Фаусте», смысл притчи один: у нас есть выбор. Мы выбираем между мудростью и невежеством, мужеством и трусостью, дисциплиной и невоздержанностью, добродетелью и пороком.

Мы берем свои таблички и начинаем собственное уникальное образование. Мы обходим ловушки глупости и лжи — особенно той лжи и той глупости, которые порождены успехом и высоким интеллектом. Мы несем эти таблички до последнего дня. Учимся — всегда, вечно, для жизни, а не для школы. В этом наша работа.

Никто не ставит нам оценки. Никто не следит за нашими успехами. Никто не вручает диплом. Мудрость всегда будет ускользать от нас.

Будем ли мы все равно тянуться к ней?

Будем ли учиться каждый день?

Сохраним ли жажду знаний и смирение?

Любопытство и доброту?

Мудрость требует труда.

Готовы ли вы трудиться?