Петербург.

6 марта 1725 года.

Морица Саксонского я принял далеко не сразу. Решил немного помариновать гостя, пустив пыль в глаза и сославшись на крайнюю занятость из-за сборов посольства в Южную Европу. Время мне требовалось по одной простой причине: нужно было узнать об этом блестящем авантюристе хоть что-то реальное, выходящее за рамки моего послезнания.

Так что за графом плотно приглядывали. Люди Девиера слушали, смотрели, фиксировали каждый его чих. Тайные службы у нас пока находились в том зачаточном состоянии, когда, перефразируя старый советский фильм, приходилось «тренироваться на кошках».

К слову, Мориц действительно донельзя напоминал кота. Не внешностью, разумеется, а повадками. Типичный мартовский котяра, которого матушка-природа настойчиво, до звона в ушах, призывает к размножению. И не думаю, что виной тому март, это характер такой у моего потенциального зятя.

За считанные дни он успел подмять под себя дочку трактирщика, случилась симпатия с женой одного офицера… Я приказал провести беседу с неверной женой, чтобы никаких дуэлей и обид не было. А то как не примет офицерское сообщество нового начальника, так и делу навредит.

Но теперь Мориц активно интересовался у местной публики наличием в Петербурге «приличных борделей». Хотя, как по мне, само словосочетание «приличный бордель» — это дичайший оксюморон. А он — плоть от плоти кабель, как и его батюшка, польский король Август.

Впрочем, эти кабацко-постельные похождения ни в коей мере не влияли на то решение, которое я уже для себя принял. И пусть бы нашла коса на камень! Моя Елизавета тоже те еще чудеса вытворяет.

Взять хотя бы недавний случай: стоило ее фавориту, Бутурлину, отправиться к месту службы в Харьков для формирования нового полка, как эта рыжая бестия устремилась следом. Подговорила свою наперсницу, Мавру Егорьевну, переоделись они в мужское платье — и давай галопом на выезд из Петербурга.

Благо, гвардейский офицер на заставе оказался глазастым. Обратил внимание на некоторые, так сказать, выдающиеся особенности физиологии «молодого человека». Туго стянутый камзол никак не мог скрыть роскошную грудь Елизаветы, которая буквально рвалась наружу.

Так что эти двое — два сапога пара. Один сапог нужен мне как уставшему отцу, просто любящий строптивую дочь. А вот второй сапог необходим мне уже как Императору.

Когда Мориц, наконец, предстал передо мной в кабинете, вид у него был изрядно помятый. Блестящий лоск европейского сердцееда заметно потускнел под гнетом сурового русского похмелья.

— Вы не совсем похожи на себя, граф, — сухо заметил я на немеком языке, разглядывая его с кресла. — Вчера в трактире вы были куда как живее и активнее, нежели сейчас.

Граф попытался изобразить бравый поклон, но слегка пошатнулся. На его висках выступила испарина.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество… Это я от радости лицезреть вас так задыхаюсь, — попытался отшутиться мой вероятный зять, хотя было видно, что каждое слово отдается в его черепе чугунным набатом.

— Ну да… Что ж, я разделю с вами завтрак, — я выдержал паузу, наслаждаясь его бледностью. — И даже разрешу — хотя в последнее время я категорически против подобного — похмелиться ледяной русской водкой.

Я встал из-за стола, медленно подошел к нему и посмотрел прямо в воспаленные глаза.

— Нет, ну ты действительно дурак? — негромко спросил я.

Сказано это было отнюдь не с доброй усмешкой. Тон мой был тяжелым, ледяным, не предвещающим собеседнику ровным счетом ничего хорошего. Мориц вздрогнул. Уверен, он прекрасно уловил и зловещую интонацию, и смысл, ибо я резко перешел на его родной немецкий язык, чеканя каждое слово как пощечину:

— Ты приезжаешь сюда, возможно, как мой будущий зять. И что ты делаешь? Тут же раскладываешь на столе, а потом и под столом дочь трактирщика! Девчонку, которая отродясь не промышляла своим телом и сдуру влюбилась в тебя с первого взгляда. Но тебе этого мало. Следом ты находишь еще одну бабу, беззастенчиво тащишь ее в свою комнату и пользуешь там во всех мыслимых позах… Жену доблестного русского офицера. Выходит, ты совершенно не дорожишь тем, что может с тобой случиться в России? — отчитывал я Морица.

Не дав ему вставить и слова оправдания, я резко отвернулся. Выражение лица Морица в этот момент стоило запечатлеть на холсте — смесь шока, подкатывающей тошноты и внезапного осознания того, что за ним непрерывно следили.

Я посмотрел на застывшего у дверей лакея, который, казалось, от страха старался слиться с деревянными панелями.

— Накрывать завтрак будешь здесь, на двоих, — бросил я уже будничным тоном. — Немцу принеси сто граммов водки, жирных горячих сосисок и холодного капустного рассола. А мне — как всегда и постного.

Может, я всё же несколько преувеличивал умственные способности этого человека? Он и сейчас растерянно хлопал покрасневшими глазами и искренне недоумевал, откуда у меня столь интимная информация. Вроде бы всё делал по-тихому. Даже три талера сунул дочке трактирщика, чтобы она держала язык за зубами.

Но девка расстаралась отнюдь не из-за денег. Рассказала моим людям всё в мельчайших подробностях, как и в каких позах, что обещал. Слезно просила прижучить заезжего гада, который не оправдал её пылких девичьих надежд. Ведь он, мерзавец, обещал жениться!

— Ваше Императорское Величество… — Мориц Саксонский шумно выдохнул, явно собираясь с мыслями. Удивительно, но заговорил он четко, совершенно не смущаясь своего положения: — Прекрасно осознавая то, что как только я — если на то будет угодно Вашему Величеству — стану мужем вашей несравненной, выдающейся дочери, то иных женщин мне больше не познать… Я решил не тратить время попусту. Своего рода это…

Мориц запнулся, явно не в силах подобрать нужных слов под моим тяжелым взглядом.

— Прощание с холостяцкой жизнью? — язвительно помог я ему.

— Вот! Ваше величество… лучше и не скажешь.

В этот момент лакей бесшумно поставил на стол поднос. Принесли чистейшую воду, слегка подкисленную лимонным соком. Именно с неё я начинал каждое своё утро, выпивая ровно стакан за двадцать-тридцать минут до еды. Полезная привычка.

Мой гость тоже схватил предложенный ему хрустальный стакан и выпил воду с такой жадностью, будто три дня брел по пустыне. Правда, думаю, он сделал это далеко не для тех оздоровительных целей, которые преследовал я. Просто сушило его с похмелья, по всей видимости, невероятно жестоко.

— Содовой принесите моему гостю, — бросил я лакею, видя, что Мориц все еще облизывает пересохшие губы.

Да, той самой содовой. Дорогущего на данный момент напитка, ибо чистую пищевую соду найти сейчас не так-то легко. Вернее, очистить её до нужного состояния — та еще задача для местных аптекарей. Но разве же для русского Императора не найдется щепотка этого ценного вещества?

А вообще, техническое задание на создание прибора для искусственной газации воды уже получено Нартовым. Контроль за сборкой аппарата и жесткие требования изготовить его в самое ближайшее время были поручены Абраму Петровичу Ганнибалу.

Заодно хочу проверить изворотливость и находчивость моего арапа, оценить его коммуникабельность — как именно он распорядится подобным, казалось бы, пустяковым поручением. Тем более что я постарался максимально нагнать жути, объявив исполнителям, что этот «водяной сифон» — чуть ли не самое главное политическое событие в моей жизни.

А то мне пока кажется, что всем заправляет Нартов. Ганибалл словно бы и не на своем месте. Вот, нужно убедиться в этом, ну и шанс темнокожему крестнику дать.

Я отогнал посторонние мысли и потянулся к папке на краю стола.

— Итак, вот бумага. Думаю, что тебе интересно будет, — сказал я, протягивая Морицу плотный лист, исписанный аккуратным каллиграфическим почерком. Текст был составлен не на русском, а на польском языке.

Мориц осторожно взял протянутый документ. Слегка прищурился от головной боли, но уже через секунду впился взглядом в строчки, забыв о похмелье. Он стал жадно вчитываться в слова, которые были написаны под диктовку его отца — польского короля Августа Второго Сильного.

Я молча наблюдал за метаморфозой, происходящей с графом. Глаза еще молодого, в сущности, человека внезапно увлажнились. Губы дрогнули. И вот теперь передо мной сидел не блестящий европейский повеса, не кобель, который только и думает о том, как бы задрать как можно больше юбок вокруг себя. Передо мной сидел обиженный судьбой, недолюбленный мальчишка, который наконец-то получил то, о чем мечтал всю жизнь.

— Да, граф. Это официальное признание, — тихо, но веско произнес я, нарушая звенящую тишину кабинета. — С личной подписью и печатью твоего отца. Признание того, что ты — сын Августа. Удивительное и совершенно штучное дело. Бастардов, сыновей и дочерей, твой неутомимый папенька наплодил никак не меньше двух сотен. Но такой бумаги удостаиваешься только ты.

Мориц медленно поднял на меня блестящие от подступивших слез глаза.

— Вы имеете такое влияние на польского короля? — спросил он.

Но обсуждать это влияние я не собирался. Да, имею. Он должен и мне и России столько, на самом деле… Еще отдавать придется. А то гляди ты… Денег столько брал от меня. А отдавать чем?

— Бумага эта… Оно сделано для того, чтобы в Европе было четкое понимание: моя дочь выходит не за безродного ублюдка, а за человека, достойного себя, — жестко продолжил я, возвращая его с небес на землю. — Но взамен ты прямо сейчас напишешь безоговорочный отказ от каких-либо притязаний на польскую корону. Да, я знаю, что ты и без этого не имел на нее никаких законных прав. Но это нужно для надежности. Просто на всякий случай, чтобы твой венценосный отец спал спокойно и не сильно волновался.

— Или скорее польский сейм, — сказал Мориц.

— А я смотрю, ты политой интересуешься… Не нужно. Твое дело — война и победы. Триумфы полководца. А остальное — опасно, — сказал я.

Я говорил сурово, чеканя слова, а этот великовозрастный «мальчишка» сидел передо мной и чуть ли не рыдал, судорожно сжимая в руках заветный лист бумаги.

О том, чьим бастардом он является, в Европе прекрасно знали все. Но это был классический секрет Полишинеля. Да, в лицо ему, может, напрямую и не плевали, но чаще всего дело ограничивалось тонкими, ядовитыми издевками.

В действительно значимых, высших кругах французской аристократии Морица не принимали за равного. Или же впускали эпизодически — посмотреть как на забавную, экзотическую зверюшку, потешиться его выходками, а затем брезгливо отправить восвояси, чтобы незаконнорожденный не мешал «нормальным» людям отдыхать.

Ну а второй эшелон светского общества Парижа, но не Версаля, вся эта мелкопоместная шелупонь, уже не был интересен самому Морицу. Поначалу я думал, что его бесконечные скандальные похождения, которые горячо обсуждались даже в весьма открытой и галантной Франции, были своеобразным криком отчаяния — способом любой ценой привлечь к себе внимание. И он этого добился: о графе судачили во всех парижских салонах.

Но сейчас, глядя на него, я засомневался. Либо этот человек настолько сильно увлекся своей скандальной ролью, что уже не мог остановиться и продолжал чудить по инерции, либо он действительно таков и есть — поверхностный, неутомимый повеса, думающий лишь тем местом, что ниже пояса. И если верно второе, то как, черт возьми, этот сумасброд в моей, иной реальности смог стать одним из величайших полководцев Европы, маршалом Франции, не знавшим поражений? Может, я всё-таки переоценил его умственные способности?

Тем временем лакей уже расставил тарелки. Мы начали есть. Когда Мориц, получив мой снисходительный кивок, наконец-то дрожащей рукой опрокинул в себя рюмку ледяной водки, а затем торопливо запил ее мутным капустным рассолом, всё изменилось. Наблюдать за этим было даже забавно: граф скривился так, словно проглотил ежа, причем морщился он от ядреного рассола куда сильнее, чем от крепкого алкоголя.

Зато целебный эффект проявился мгновенно. Свинцовая бледность ушла, лицо Морица заметно порозовело. Мутный, похмельный взор вновь обрел привычную остроту и осмысленность. В кресле напротив меня сидел уже не растерянный бастард, а собранный, опасный хищник. Военный.

Пора было переходить к делу.

— Я поставлю тебя полковником в Первый Новгородский пехотный полк, — будничным тоном произнес я, отрезая кусок горячей сосиски. — Твоя задача — в самые короткие сроки сделать из этого полка эталонную, показательную часть. Деньги на это я выделю, не поскуплюсь. Полк должен стать таким, чтобы в учебных баталиях играючи громил любые другие наши соединения. Да и французские, австрийские, уж тем более, что турецкие. Если ты справишься с этой задачей — тогда мы предметно поговорим о том, чтобы я вручил тебе дивизию.

Я отложил нож и тяжело посмотрел ему в глаза.

— Мне нужен полководец, Мориц. Тот, кто станет железной рукой приводить Россию к победам. Но пока о наших планах — никому ни слова. Ты меня понял?

Граф выпрямил спину. От прежней растерянности не осталось и следа.

— Могу ли я задать вопрос, Ваше Величество? — его голос звучал твердо. — Почему именно я?

Вопрос был весьма правильным, логичным, вот только полноценно ответить на него я не мог при всем желании. Не могу же я признаться, что читал о нем в учебниках истории и военных монографиях будущего! Что прекрасно знаю: этот бабник и гуляка — один из самых выдающихся военных гениев современности. Тот самый человек, который сможет, еще до появления гениев Петра Александровича Румянцева и Александра Васильевича Суворова, стать локомотивом и флагманом русской военной мысли.

— Потому что я наслышан о ваших талантах, граф, — я позволил себе легкую полуулыбку. — Я знаю, что свой личный полк, который вы купили во Франции, вы привели в идеальный порядок. Вы умеете муштровать солдат. Разумеется, здесь, в России, есть некоторые национальные особенности службы, которые нужно будет строго учесть. Я подробно расскажу вам о них при наших следующих встречах. И нужно думать о том, что соединения должны уметь громить турок, прежде всего.

Я сделал паузу, отпил из бокала, и, не удержавшись, насмешливо добавил:

— Кстати, Мориц… Если вы «купили» полк во Франции, как какую-нибудь ферму, не значит ли это, что его можно целиком перевезти сюда, в Россию? Вместе с амуницией?

Я тихо рассмеялся, видя, как вытянулось лицо Морица от такой наглой перспективы. Меня искренне забавлял сам факт: в «просвещенной» Франции можно было просто взять и купить себе полк за звонкую монету! Самому учить его, участвовать с ним в европейских войнах, считая солдат едва ли не своей частной собственностью. Отсюда и дом построить полком можно и пограбить в походах, чтобы вернуть свои вложения.

И я еще после этого в чем-то обвиняю, отчитываю и наезжаю на своих русских военных деятелей, сетуя на их коррумпированность? Воистину, всё познается в сравнении.

— Боюсь, что не смогу, — Мориц развел руками. — Но стоимость моего полка сильно увеличилась с моим приходом. Так что я смогу его весьма выгодно продать.

Сделав этот жест, гость совершенно не подумал о том, что в его правой руке была зажата вилка с наколотой на нее сочащейся горячим жиром колбаской.

— Вы крайне неаккуратны, граф. Просто удивительно, как вы вообще смогли сделать аккуратным целый полк, — холодно заметил я, с легкой брезгливостью наблюдая, как несколько мутных капель жира шлепнулись прямо на бархат камзола моего будущего зятя.

Я еще некоторое время спокойно завтракал, наслаждаясь тишиной, но из-за тяжелых дубовых дверей кабинета уже начали доноситься звонкие, возмущенные крики моей златовласой дщери. Охрана, следуя приказу, ее не пускала, а она явно рвалась вовнутрь — до смерти хотелось своими глазами увидеть заморского жениха. Я вздохнул, вытер губы салфеткой и дал знак Корнею открыть двери.

Елизавета ворвалась в кабинет, словно рыжий ураган. Но, сделав лишь несколько стремительных шагов в моем направлении, вдруг замерла как вкопанная. Она встретилась глазами с Морицем.

Женишок тут же подскочил с места и окаменел. Он рассматривал ее жадным, откровенно похотливым взглядом, буквально раздевая глазами, словно меня — Императора и отца — здесь вообще не было.

Елизавета ничуть не уступала. Стояла и бесцеремонно, словно породистого жеребца на торгах покупала (разве что в рот не залезла зубы проверять!), оглядывала своего суженого с пяток до самой макушки. Воздух между ними, казалось, можно было резать ножом — искра пробежала такая, что хоть порох поджигай.

— Что, Лиза, годный? — с ироничной усмешкой спросил я по-русски, разбивая звенящую тишину.

— Точно не урод, — фыркнула Лиза, не отрывая от француза горящего взгляда. — Коли иных на торговых рядах нынче не сыскать, то и этот товар пойдет.

А затем эта интриганка перешла на ломаный французский, решив блеснуть великосветскими манерами. Изобразила глубокий изящный книксен, да так ловко стрельнула глазками, что вначале сама демонстративно скосила взгляд на свое впечатляющее декольте, властно направляя туда же взор мужчины, а затем ехидно посмотрела ему прямо в лицо. Змея, не иначе! Впрочем, Мориц испытание выдержал — пялился с откровенным мужским одобрением, ничуть не тушуясь.

Ох, чует мое сердце, вот это будет семейка… Как бы мне еще сотни раз не пожалеть о своем политическом выборе. Впрочем, Морица всегда можно будет сослать куда-нибудь на границу, в глушь, командовать войсками. А вот за Лизой нужен глаз да глаз, чтобы в ее окружении, не дай бог, не нарисовался какой-нибудь певчий Разумовский или смазливый гвардеец вроде второго Бутурлина.

— Всё, Лиза. Забирай своего женишка и ступайте ворковать в сад. Недосуг мне более с вами сидеть, — сказал я и махнул рукой Корнею, приказывая проводить молодых. — Под присмотром будете. Не шалите. Пока…

Я продублировал свои слова на немецком языке. Мориц расплылся в широченной улыбке, продемонстрировав, кажется, идеальные зубы. Внебрачный сын польского короля быстро взял инициативу в свои руки: галантно поклонился и, предложив Елизавете локоть, пригласил ее на променад.

Лизавета могла сколько угодно строить из себя придирчивую покупательницу, но было невооруженным глазом видно: парень ей до одури понравился. Впрочем, какой он парень? Вполне сложившийся, битый жизнью молодой мужчина. Тот, кому давно пора остепениться и на кого я возлагаю огромные надежды — как для себя, так и для будущего всей России.

Петербург.

10 марта 1725 года.

Тема Маши все же затуманилась. И слава Богу. Нет, мы обменялись с ней письмами. И я даже думаю, что они будут интересны для потомков. Красиво писал я, изящное письмо, подтверждающее блестящее образование моей женщины, прислала Мария Дмитриевна Кантемир.

Она была принята при дворе польского короля Августа и этот факт меня сильно напряг. Более известного на всю Европу любителей женщин пока нет, еще не вошел в этом показателе в зенит Людовик XV. Но тут или доверяй, или прекращать отношения.

Так что я в очередной раз прочитал письмо, улыбнулся, позавтракал в грехе, ибо великий пост, а я тайком вареные яйца потребляю. Ну не могу я изменить свой рацион правильного питания. Только-только силы стали возвращаться.

Подумав о том, что мне скучно есть самому, я выдохнул и начал собираться на тренировку.

Облачившись в подобие легкого спортивного костюма (который для местных выглядел, скорее, как странное исподнее), я находился в тренировочном зале. Вытирая со лба пот, я жестко, в полную силу показывал болевые захваты и броски Корнею и шестерым его кандидатам в помощники. Из этой шестерки я планировал безжалостно отсеять половину неуспевающих. Зато оставшиеся станут поистине смертоносными бойцами и надежным костяком моей личной охраны.

Наверное, всё дело было в настойке на бобровой струе, которую я регулярно принимал — именно она делала меня просто двужильным. Откуда иначе бралось столько дикой, бьющей через край энергии? Вспомнить хотя бы недавние дни: когда Мария Кантемир должна была уезжать, мы отложили ее отъезд аж на двое суток. Я банально не мог ею насытиться. Чуть было не забросил к чертям все важнейшие государственные дела, на двое суток практически не вылезая из нашей измятой постели…

Да, легкая общая слабость еще давала о себе знать. И при мочеиспускании внутри порой не то чтобы жгло, но неприятно пощипывало — эхо затяжной болезни. Но всё это были уже сущие пустяки, жалобы почти здорового человека. Само осознание возвращающейся силы нравилось мне, оно буквально пьянило.

Именно поэтому я решил, что пора возвращать тело в тонус и приступать к регулярным физическим упражнениям. Понятно, что о полноценных силовых нагрузках или жестких спаррингах речи пока не шло, но махи, приседания, базовая растяжка и легкая отработка ударов и захватов были мне уже вполне по силам. Пусть не по полтора-два часа, как раньше, в иной жизни, но интенсивные полчаса я должен выдерживать. Без физических нагрузок проживу меньше. А я жить хочу.

— Встать, — негромко приказал я.

Шестеро бойцов, взятых Корнем где только можно, в основном из казаков, поднялись.

Тренировка уже шла. Я смотрел за тем, как потенциальные мои телохранители бутькали друг друга, как они пробовали нейтрализовать того, кто с деревянным ножом. Слабо. Не так, что «эх, размахнись моя рука», но близко к этому. Исключение составлял сам Корней, но с ним мы уже немного занимались, пусть часто и в виде моих устных наставлений.

Ну я и вышел, с полсилы показал. Нет, кунг-фу не было. А вот жесткость и прагматичность — да.

— Вы деретесь, как благородные девицы на балу, Корней, — я прошелся вдоль строя, поигрывая деревянным тренировочным ножом. — Вы привыкли сходиться стенка на стенку. Привыкли махать сабелькой. Мне иное от вас нужно.

Один из гвардейцев, здоровяк по имени Степан, насупился:

— Не взыщи, государь… Но как же можно-то? Ты мне в глаза пальцами ткнул, а потом ногой в срамное место… Это ж подлый бой, разбойничий!

— Подлый⁈ — Я в два шага оказался возле него. Мой рост позволял смотреть на этого бугая сверху вниз. — А убийца, подосланный ко мне с отравленным стилетом, будет вызывать меня на честную дуэль? Он ударит из-за портьеры. В спину. В толпе.

Остальные четверо замерли, как соляные столпы.

— Запомните первое правило! — сказал я. — Никакой чести. Никакой жалости. В прикладном бою нет правил. Есть только одна цель — выбить угрозу за одну-две секунды. Рвите уши, выдавливайте глаза, ломайте колени, бейте в уды, рвите кадыки. Ваша задача — не победить в турнире, ваша задача — чтобы тот, кто достал нож, сдох на месте от болевого шока или потери крови. Поняли⁈

— Поняли, батюшка, — прохрипел Корней.

— Теперь второе. Работа личной охраны. — Я бросил деревянный нож на землю. — Забудьте то, как охраняли государей раньше. Вы идете вокруг меня толпой и пялитесь мне в затылок. Зачем⁈ Что вы там не видели⁈

— Так ведь… блюдем, Ваше Величество.

— Блюсти надо не меня! Я не хрустальная ваза, сам за себя постою! — Я выстроил их на опилках. — Становитесь. Вы четверо — по углам. Ты, Степан — впереди, ты, Федор — сзади. Вы двое — по бокам. Корней — ты моя тень, идешь в шаге от меня справа.

Я встал в центр этого живого квадрата.

— Это называется «ромб». Запомните это слово. Каждый из вас смотрит только свое. Степан смотрит вперед. Федор оборачивается назад. Боковые секут толпу по флангам. Вы ищете глазами людей, которые прячут руки под плащом. Людей, которые проталкиваются сквозь толпу. Тех, у кого безумный взгляд.

Я положил руку на плечо Чеботарю.

— И самое главное. Третье правило. Корней, если из толпы выскочит человек с пистолем или бомбой… Что ты сделаешь?

— Заслоню тебя грудью, государь! Зарублю супостата! — горячо выпалил ветеран.

— Дурак, — ласково сказал я. — Если ты кинешься рубить супостата, второй убийца, которого ты не заметил, спокойно застрелит меня. Твоя задача — не убивать. Твоя главная задача — закрыть меня, но быстро увести!

Я внезапно схватил Корнея за ворот и дернул на себя:

— Слушать мой приказ! В случае нападения вы забываете, что я царь, император и помазанник Божий! Вы не кланяетесь! Ты, Корней, обязан сбить меня с ног. Повалить в грязь. Накрыть своим телом, как и сделал это уже единожды. А остальные смыкают щиты и тащат меня в безопасное место. Заталкивают в карету, бросают за угол, кидают в канаву — плевать! Тело государя должно быть выведено с линии огня любой ценой. А уже потом достаете свои тесаки и режете всех подозрительных на ремни. Ясно?

Они молчали. Сбить царя с ног? Повалить в грязь? В их веке за такое сажали на кол.

— Я спрашиваю, ясно⁈ — мой рык заставил задрожать стекла.

— Так точно, Ваше Величество! — гаркнули шестеро луженых глоток.

— Вот нож. Смотрите, как его можно выбить, — я кивнул на короткую деревяшку в руках Корнея, которой он мне притворно угрожал, изображая уличного татя.

Едва он сделал осторожный выпад, я резко сместился с линии атаки, жестко перехватил его запястье, подбил плечом руку «нападающего» снизу вверх и с силой вывернул ее на излом. Корней глухо охнул и послушно осел на татами, выронив деревяшку.

Не сказать, чтобы рукопашный бой был прямо моей стихией. В прошлой жизни я увлекался им, свято полагая, что эти навыки сильно пригодятся мне на современной войне. И жестоко ошибался. Там — ни разу не пригодилось.

А вот здесь, в реалиях восемнадцатого века, где исход сражения часто решается лицом к лицу, рукопашный бой уступает по важности разве что умению виртуозно колоть штыком. Плотный контакт с противником здесь неизбежен, и пара нестандартных приемов может спасти жизнь.

— Всё, закончили, — тяжело дыша, скомандовал я ровно через полчаса после начала разминки. С меня градом лил пот. — Теперь самостоятельно отрабатываете связки ударов руками и ногами по мешкам. После чего всем умыться и составить порядок дежурств при мне.

Для меня на сегодня нагрузок было более чем достаточно. А вот этим парням, моим будущим универсальным бойцам, предстояло попотеть дольше.

Получив от меня утром базу по военно-прикладному бою, днем они переходили к куда более интенсивным тренировкам. Они не только до одурения закрепляли показанные мной связки, но и брали уроки у выписанного мной испанца — лучшего частного инструктора по фехтованию на шпагах во всем Петербурге. В свою личную безопасность следовало вкладываться основательно, не жалея ни сил, ни казны.

К тому же, глядя на этих крепких, злых до драки парней, я понимал: это не просто телохранители. Это зародыш, основа для той самой диверсионной деятельности, которую я планировал развернуть в масштабах всей армии.

Сейчас в Европе для действий ДРГ — поле непаханое! Ни один враг не ожидает скрытных ударов в тылу, ни одна армия мира еще не имеет специальных подразделений подобного толка. И этим колоссальным преимуществом нужно пользоваться на полную катушку.

И я уже знал, что сказки про казаков сказками в своей основе и являются. Среди них могут быть, конечно, неплохие индивидуальные бойцы, но чаще сего они уступят подготовленному гвардейцу. Пластуны же, так называемые, мной пока не выявлены. Это не значит, что нет. Как раз диверсанты из казаков могут выйти куда как лучше, но уверяли меня, что таковых не имеется. Среди донцов? А среди запорожцев?

Сегодня выдался на редкость насыщенный день. В целом, после отъезда Марии Кантемир я изо всех сил старался перезагрузить голову и не думать о ней. Получалось это, откровенно говоря, со скрипом. Поэтому я намеренно перегружал себя работой — важной, неотложной, изматывающей до предела, чтобы к вечеру сил не оставалось даже на мысли о плотских утехах.

Но новое, могучее петровское естество брало свое. Оно ультимативно, до дрожи в руках требовало женской ласки. И пугало то, что тело жаждало уже не обязательно объятий любимой женщины — ему была нужна разрядка как таковая. Да уж, с такой буйной физиологией мне придется весьма непросто.

Так что я беспокоюсь, как там Мария в Варшаве у Августа, а сам думаю уже потешить свою плоть, чтобы думалось спокойнее о делах государственных, а не о прочем. Но держусь. Пока…

— Как ты, дочка? — тепло спросил я у Натальи Петровны.

Ответ, по сути, и не требовался. На девичье лицо вернулся здоровый цвет, впалые щечки заметно округлились, а отменный аппетит после такой тяжелейшей болезни, как корь, был лучшим признаком того, что молодой организм уверенно поборол заразу.

— Вашими молитвами да заботами, батюшка, — скромно улыбнулась моя умница.

Она сидела рядом со мной за общим столом. Ее заразность давно сошла на нет: насколько я помнил из медицины своего времени, подхватить корь от больного после появления сыпи можно лишь в течение очень короткого срока. А с того страшного дня прошло уже больше трех недель. Так что можно вводить в семейные приемы пищи.

Сегодня Наталья впервые разделяла с нами семейный ужин. На душе у меня пели ангелы, а радость была такой всепоглощающей, что приходилось прикладывать немало усилий, чтобы сдержаться и не сидеть с глупой, счастливой улыбкой на лице.

День вообще выдался крайне удачным. Получилось запустить в производство работающий, с исправленный от «детских болезней» прядильный станок! Начали думать о ткацком. Теперь прямо там, в токарной мастерской, мастера соберут еще двадцать таких же аппаратов. Поставим в Петербурге небольшую фабрику, посмотрим на ее ликвидность и эффективность труда. И, сдается мне, результаты меня весьма приятно удивят.

А за другим концом стола сияла Лиза. У них с Морицем Саксонским случилась такая бурная симпатия, что я даже несколько опешил. Моя златовласая бестия, дочь, показала всё, на что способна, и, видимо, настолько очаровала своего будущего супруга, что тот теперь ходит за ней как привязанный, глаз не отводя.

Мне, как отцу, было даже несколько неловко задумываться, «что» именно она ему там показала. Агенты Тайной канцелярии сбились с ног, но так и не смогли дать мне точный ответ: в девках еще ходит моя дочка, или бурная кровь взяла свое и она уже не вытерпела, нашла возможность согрешить, да еще и в великий пост, с женихом. Сама Лиза на мои хмурые намеки лишь звонко рассмеялась.

— А что, батюшка, — лукаво сверкнула она глазами, — соглядатаи твои хваленые не углядели?

И оставалось лишь мысленно признать: да, не углядели.

Сегодня она ужинала вместе со своим женихом. Зато Карла Фридриха Голштинского — жениха старшей, Анны — за этим столом не было. Пришлось отправить его в родное герцогство. И не одного, а в сопровождении сразу трех русских драгунских полков.

Эти штыки и сабли должны были при необходимости быстро охладить буйные головы тамошних дворян, недовольных подписанием такого кабального для Голштинии союзного договора. Думаю, что там и прусские, может даже и датские, агенты влияния могут воду мутить.

Этот будущий зять должен вернуться через месяц, как раз утряся все дела с вассалами. Как раз закончится Великий пост, отзвенят колокола, и недели через две после Пасхи мы сыграем свадьбы. Сперва выдадим замуж старшую, а затем — младшую.

Что же до неугомонного Морица Саксонского, то я хотел бы к моменту венчания получить четкое понимание: способен ли этот прославленный рубака сделать из вверенного ему полка образцовую боевую силу. Если справится — доверю дивизию и позволю масштабировать его методы обучения на армию.

Удивительно, в какой теплой, почти домашней атмосфере проходил этот ужин.

— А знаете, дедушка, оказалось, что арифметика — не такая уж и скучная наука! — похвастался мне наследник престола, юный великий князь Петр Алексеевич. — Я всё выучил и теперь совсем готов ехать на охоту!

Он еще иногда замыкался в себе, мог посмотреть на меня волчонком. Но детская психика гибкая, отходчивая, так что чаще стал улыбаться Петр Алексеевич. И это хорошо

— Вот пройдет Великий пост, отгуляем свадьбы, и после обязательно съездим в леса, — с улыбкой пообещал я. — И я лично составлю тебе компанию.

Парнишка, конечно, разочаровался. Характер у него был такой: если уж что в голову взбрело — вынь да положь прямо сейчас. Но тут деваться некуда. Императорская семья должна и причащаться, и поститься. Тем более что на носу расширенное заседание Святейшего Синода, и мне к нему нужно подойти так, чтобы ни у кого не возникло даже тени сомнения в том, что русский царь — истинно православный.

Меньше будет поводов обвинить меня в каких-то непотребствах или того хуже — в ереси. Церковники — они хоть и жестко прижаты к ногтю моим предшественником в теле императора, но, как я уже понял, за словом в карман не полезут. Что думают, то в лицо и выскажут.

Между тем дискуссия о судьбе старообрядцев уже вовсю проникла в русское общество. Можно сказать, тут сработало привычное придворное лизоблюдство или же искренняя вера вельмож в то, что что бы я ни делал — всё идет на благо Отечеству.

В высшем свете открыто заговорили о том, что раскольников нужно обязательно включать и в военную машину России, и в ее экономику. Что негоже разбрасываться людьми, когда многие податные и потенциально крепостные крестьяне сжигают себя в скитах, сбегают за пределы державы или прячутся в таких дремучих лесах, откуда государственная машина достать их не может.

И в моей ближайшей команде не осталось никого, кто бы сейчас реально выступал за продолжение гонений на старую веру. Может, еще и потому, что вокруг меня полно немцев, а им вообще глубоко безразлично, какими перстами крестятся русские мужики. Их волнует лишь прагматичный расчет: чтобы рекрутов можно было брать чаще и больше, да выбирать парней покрепче и пооткормленнее, если получится привлечь к этому делу еще и раскольников.

Хотя на рекрутчину я бы так радикально не смотрел. Насильно забритый в солдаты упертый старообрядец будет создавать в армии только проблемы.

— Дедушка! — не унимался Петр Алексеевич. — А ты знал, что в Диком поле, у Азовского моря, можно выращивать много хлеба? Так много, что накормить им всю Россию можно! — с восторгом спрашивал он.

Я лишь довольно усмехался. Антиох Кантемир оказался действительно невероятной находкой. Я даже не предполагал, насколько важным винтиком он станет в системе образования и воспитания будущего русского императора.

Молодой, озорной Кантемир не был тем сухим, скучным наставником, который заставлял бы Петра Алексеевича тупо зазубривать материал. Он объяснял всё наглядно, специально заказывал у художников красочные рисунки и карты.

И при этом они много гуляли: уроки часто проходили прямо во время конной прогулки. Так, пока будущему государю было интересно, он жадно впитывал информацию. Причем не под запись, а просто слушая увлекательную историю. Скучные материи легко усваивались, и тут же разговор мог плавно перетечь на совершенно другую тему — даже слегка запретную, вроде бесед про женщин и любовь.

Но не обходилось, конечно, и без зубрежки. Как, например, с таблицей умножения, которую юный государь всё-таки осилил.

А вот у Посошкова стать столь же интересным наставником не вышло. Экономика и сложные хозяйственные расчеты оказались для Петра Алексеевича таким дремучим лесом, что мне еще предстоит крепко поломать голову над тем, как же всё-таки сделать из этого неусидчивого мальчишки адепта экономического развития страны.

Да, общее настроение за столом, конечно, меня радовало. Но то, что лежало у меня на тарелке — не особо. Гречка, тушеная капуста, горох — это всё неплохо, но как же тоскливо, когда ко всему этому великолепию нельзя добавить тройку сочных куриных котлет, отварную грудку или хотя бы пару вареных яиц! На самом деле, свою порцию животного белка я всё-таки получу: когда вернусь к себе в кабинет, мне тайком принесут вареные яйца. Но как же мне претило есть украдкой, словно какой-то воришка!

— Да, на свадьбу твою, Аннушка, прибудет еще и польский король, — как бы невзначай сказал я, но усмешка моя была адресована Морицу.

Да и Анна прекрасно поняла, что не к ней на венчание потащится польский монарх, а прежде всего ко мне на поклон. Ну и, возможно, захочет повидаться со своим незаконнорожденным сыном.

Мориц как хотел закинуть в рот огурец, так во рту с ним и остался, вызывая задумчивость у Елизаветы таким вот видом ее жениха.

Я не просто пригласил Августа посетить Россию. Я отписался ему настолько жестко, что, по сути, поставил ультиматум: если не приедет, то пусть возвращает России все те деньги, которые мой предшественник вливал в него, практически не считая.

Документы эти в моем кабинете, к удивлению, имелись в полном объеме. Сотни тысяч рублей уходили на откровенный шантаж со стороны польского короля! Мол, буду вынужден выйти из Северного союза и, может быть, даже встать на сторону Швеции в войне, если у меня, конечно, не окажется достаточного количества денег. То сто пятьдесят тысяч стрясет, то двести. И при этом Россия остро нуждалась в этих деньгах.

Петр Алексеевич, как я видел из дубликатов писем, изрядно нервничал, призывал союзника с умом тратить русские субсидии. Но где же это видано, чтобы такую халяву тратили на дела, нужные прежде всего России?

Поэтому в письме я не стал тонко намекать, а прямо заявил, что пора бы начать возвращать долги, которые Речь Посполитая имеет перед Российской Империей. И добавил, что расплатиться можно и чем-то другим.

Например, тем, чтобы Курляндия официально вошла в состав России. Не мытьем, так катаньем, но это будет сделано! И это единственное условие, за которое я готов простить своему венценосному «коллеге» то, что он спускал русские деньги на своих бесчисленных любовниц, ставя на амурном фронте такие рекорды, до которых даже моему любвеобильному предшественнику было ой как далеко.

Европейским политикам уже и так невооруженным взглядом должно быть заметно, что именно я выстраиваю. Голштиния де-факто стала вассальным государством по отношению к России. Курляндия пока еще не совсем наша, но влияние Петербурга в ней уж точно не меньше польского. Если к этому всему прибрать в обозримом будущем еще и Восточную Пруссию, то вплоть до датских проливов всё южное побережье Балтики окажется под нашим исключительным контролем.

И даже больше того: ведь та же Голштиния имеет выход к морю с другой стороны, за датскими проливами! При желании можно будет выстроить логистику в обход узкого балтийского горлышка, перегружая товары посуху. Путь из того же Лондона в Петербург, конечно, увеличится дней на пять, но зато эта транспортная артерия станет абсолютно независимой от чужого флота. И это вполне реальная перспектива.

И я видел, что все это возможно. Но… нам бы решить проблему на юго-западе. Татары собирают новый набег. Доколе?

Лондон.

13 марта 1725 года.

Тяжелые капли холодного лондонского дождя барабанили по мутным стеклам закрытого джентльменского клуба, размывая газовые огни уличных фонарей в грязные желтые пятна. Внутри, в полумраке приватного кабинета, густо пахло дорогим табаком, сыростью шерстяного сукна и застарелым портвейном.

Генри Сент-Джон, первый виконт Болингброк — яростный, непримиримый оппозиционер, ненавидящий всех тех, кто сейчас находился при власти в Англии, — глубоко сидел в кожаном кресле. Обозленный на страну, предавшую его идеалы, и на людей, которые эту страну сейчас представляли, он брезгливым, почти змеиным взглядом буравил человека, сидящего напротив. Человека, который за последние две недели буквально взбудоражил весь Лондон, да и не только столицу Британии.

Точно таким же цепким, холодным и оценивающим взглядом Кардигана изучал и второй джентльмен, тайно прибывший на эту встречу. Это был сэр Мэтью Деккер, влиятельный финансист и глава могущественной Британской Ост-Индской компании. У него были свои резоны и цели.

Болингброк хотел заручиться поддержкой Деккера, но здесь и сейчас они лишь ситуативные союзники, никак не друзья. Но джентльмены не показывали этого. Ссор между собой не желали, потому и концентрировали все свое внимание только лишь на Кардигане.

Ост-Индская компания — это почти что государство внутри Британии. Мощная организация, которая способна быть самостоятельным игроком в международной политике.

Хотя, если уж положить руку на сердце, дела у его хваленой компании шли сейчас не так чтобы замечательно. Проклятые голландцы в последнее время донельзя усилили конкуренцию на море, прекрасно понимая, что англичане нагло забирают у них и хлеб, и то самое масло, которое можно на этот хлеб густо намазать.

В воздухе над Ла-Маншем явственно пахло порохом. Грядет очередная торговая война с Голландией. Да она уже давно должна была бы полыхнуть пушечными залпами! Но этого не происходило по одной унизительной причине — кресло премьер-министра Великобритании сейчас занимал Роберт Уолпол.

Человек, который маниакально, до нервной дрожи избегал любых открытых конфликтов и конфронтаций, с кем бы то ни было. Уолпол наивно считал, что нужно прежде всего договариваться и торговать, а войн — избегать любой ценой. Мол, мир велик, всем в нем мест хватит. Деккер знал, что это заблуждение.

В прагматичных умах присутствующих здесь джентльменов никак не укладывалось: как первый министр не понимает, что без грохота корабельных орудий не может быть никакой прибыльной торговли? Или она становится столь ущербной, что львиную долю доходов приходится добровольно отдавать заклятым конкурентам на континенте.

Оба этих влиятельных человека сейчас встречались с никому не известным Кардиганом по своим собственным каналам. У каждого из них была своя, глубоко личная и корыстная мотивация.

Впрочем, у самого Кардигана эта мотивация тоже имелась. И весьма существенная.

Запущенная им финансовая пирамида работала как идеально смазанный часовой механизм. Ценные бумаги так называемой «Русской компании» разлетались на лондонских биржах как горячие пирожки в базарный день. Едва были назначены и выплачены первые, показательно щедрые дивиденды тем, кто рискнул вложить деньги всего две недели назад, как началось настоящее безумие. Небывалый ажиотаж охватил английских капиталистов средней руки. Владельцы мануфактур, зажиточные торговцы, стряпчие — все несли свои фунты Кардигану.

Высшая аристократия пока высокомерно выжидала, присматриваясь из своих особняков. А вот низшие слои — портовые грузчики, чернорабочие, у которых за душой была хотя бы одна лишняя серебрушка, — как ни странно, не спешили вкладывать последние крохи в сомнительное дело. Наученные горьким опытом нищеты, они оказались куда более прозорливыми и финансово грамотными, чем ослепленные жаждой быстрой наживы держатели лавок.

Вместе с тем, Кардиган нутром чуял: вот-вот должна начаться просто истерическая мания на акции «Русской компании». Правильные финансовые вливания в прессу сделали свое дело. Несколько завуалированных, но твердо утверждающих экономическую состоятельность России статей в ведущих английских газетах упали на благодатную почву.

Стараниями проплаченных журналистов Россия в этих изданиях представала как загадочная, неимоверно могущественная страна, буквально стоящая на бескрайних залежах золота, серебра и металлов. Главный аргумент, ставший краеугольным камнем во всех публикациях, бил наповал: если эти русские смогли в пух и прах разбить непобедимую армию шведского короля, значит, их мощь и ресурсы безграничны!

Это был настоящий информационный прорыв. Густой негатив, который еще недавно намертво укоренился в британском общественном мнении по отношению к далекой Московии, начал таять на глазах. Скандальный разрыв дипломатических отношений четырехлетней давности, когда надменная Англия наотрез отказалась признавать за Россией статус Империи и страна в одночасье пропала с политической повестки Лондона, внезапно забылся. Теперь в кулуарах шептались только о баснословных, сказочных богатствах русского царя.

Долгое, тягучее молчание в кабинете прервалось. Сэр Мэтью Деккер с тихим стуком поставил свой хрустальный бокал на стол из красного дерева, наклонился вперед и сцепил унизанные перстнями пальцы в замок.

— Вы начали очень скользкое дело, сударь, — произнес глава Ост-Индской компании, впиваясь в Кардигана немигающим взглядом. В его голосе отчетливо лязгнул металл. — Всё это уж очень сильно, до дурноты, похоже на ту грандиозную аферу с Компанией Южных морей. Я подозреваю, что ваши восторженные вкладчики в достаточно скором времени горько пожалеют о том, что понесли свое серебро вам…

Деккер сделал многозначительную паузу, сузил глаза и тихо, но убийственно серьезно добавил:

— Вот только… кому — вам? Кто вы такой на самом деле, мистер Кардиган? И на кого вы работаете?

— Вам ли этого не знать, сэр? — с легкой усмешкой ответил аферист.

— Да, я навел справки. Мои подчиненные подсказали, что вы тайно представляли наши интересы в России, выискивая, какие выгоды можно извлечь из той варварской страны. И тут вы объявляетесь в Лондоне, сорите деньгами, призываете вкладываться в какую-то сомнительную компанию, да еще и в обход меня, вашего непосредственного нанимателя! — процедил сэр Мэтью Деккер.

Тут бы Кардигану и насторожиться, тем более что глава Ост-Индской компании постарался вложить в свои слова максимум значимости и неприкрытой угрозы. Вот только русский император в своем агенте не ошибся. Опьяненный теми невероятными возможностями, которые сейчас перед ним открывались, Кардиган перестал бояться. Он подошел к той роковой черте, когда начинают действовать по принципу: «Будь что будет! Если уж и суждено прожить последние дни, то я проживу их так ярко, как это только возможно».

— Сэр, но я всё так же предан вам, — примирительно, но без тени испуга сказал Кардиган.

— Оставьте это! — повышая голос, почти выкрикнул Деккер. — Мы преданы деньгам и ничему более! Но это как раз тот случай, когда мы можем договориться.

О том, о чем именно предстоит договариваться, прекрасно понимали все трое мужчин, собравшихся в приватном кабинете неприметного лондонского трактира. И Кардиган был более чем готов к этим договоренностям.

В Сити ему уже прозрачно намекнули (а в ближайшее время могли бы перейти и к радикальным мерам), что столь бурная активность в финансовой сфере без должной поддержки и других выгодополучателей крайне вредит здоровью, порой и фатально.

Кардиган и сам отчаянно искал влиятельных покровителей, способных обеспечить ему защиту. Поэтому в душе он даже ликовал от того, как удачно сложились обстоятельства. Лучшее прикрытие для любой масштабной аферы — те самые джентльмены, что сейчас сидели с ним за одним столом.

— Но смею вас заверить, сэр, что в России действительно нашли колоссальные залежи золота и серебра. Проблема в том, что у русских просто нет опытных рудознатцев, профессиональных горняков, которые могли бы всё это богатство извлечь из недр. Они оцепили районы в своей европейской части, но главная жила там, на Урале. Это такие дикие русские горы далеко на востоке, почти суровое, безжизненное пространство. И если добраться туда с правильными людьми, то можно взять очень много золота. Да, русский царь далеко не прост, с ним непременно придется делиться, но именно сейчас ему до зарезу нужны живые деньги, — вдохновенно выдавал полуправду Кардиган.

— Люди… часть от прибыли… — задумчиво говорил Деккер.

А у Кардигана почему-то именно в этот момент в памяти всплыла фраза, брошенная ему русским монархом на прощание: «Говорить правду всегда легко, даже если по своей сути она является абсолютной ложью». Такое византийство, когда говоришь вроде бы и правду, а на деле оказывается, что это ложь.

— Оставим эти досужие разговоры, — поморщился сэр Мэтью Деккер. — Золото Урала — это прекрасно, но мне нужны легальные, полновесные контракты с Россией. Этот идиотский разрыв дипломатических отношений катастрофически влияет на торговый баланс Англии и даже моей компании! И нынешний премьер-министр, сэр Роберт Уолпол… даже он своей вечно сомневающейся головой это понимает. Но убедить короля Георга в том, что достаточно лишь переступить через гордость и официально признать Россию империей, чтобы в Англию хлынули торговые потоки — дешевая пенька, корабельный лес и прочие необходимые нам товары, причем не ручейками контрабанды, а бурным потоком… Убедить в этом двор пока не получается.

Пенька… Если она русская, то была более долговечная. И Деккер скрежетал зубами, когда приходилось подписывать бумаги на закупку французской пеньки, которая тоже хороша, но канаты из нее быстрее портились в южных морях, чем из русской.

На своем стуле третий участник беседы, до сих пор хранивший молчание, чуть подался вперед, всем своим видом показывая, что намерен вступить в разговор. Кардиган и Деккер тут же замолчали, обратив к нему взгляды.

Ярый оппозиционер, но при этом всё еще сохраняющий колоссальное теневое влияние в высших политических кругах Англии, Генри Сент-Джон, первый виконт Болингброк, присутствовал на этой тайной встрече из собственных, глубоко личных побуждений. Он откровенно и целенаправленно хотел раскачивать политическую лодку в Британии.

У него накопилось множество желчной ненависти и огромное число вполне резонных, острых вопросов к нынешнему правительству сэра Роберта Уолпола. И русская интрига могла стать для него тем самым идеальным рычагом.

Вернувшись лишь полтора года назад из ссылки, виконт Болингброк развернул бурную деятельность. Король Георг посчитал, что эта политическая возня вполне уместна, опасаясь чрезмерного усиления влияния Роберта Уолпола — первого в истории премьер-министра Англии. Монарх резонно полагал, что лучше позволить аристократам грызться между собой в парламенте, чем допустить, чтобы вспыхнула еще одна революция и голова Георга не оказалась на плахе, как у одного из его незадачливых предшественников — Карла I.

— Мне нужны деньги для того, чтобы подкупать нужных людей и проводить свою политику. И где взять эти деньги, я уже знаю: у вас. Как видите, я с вами предельно откровенен. Настолько откровенен, что, если мы не договоримся, боюсь, в ближайшее время кое-кому придется очень плохо. Так что сбрасывайте маски, джентльмены. Поговорим серьезно, — жестко сказал главный английский оппозиционер.

— Я готов, джентльмены, — спокойно ответил Кардиган, прекрасно понимая, что с этими матерыми волками шутки шутить не пристало.

Они оба и Деккер и Болингброк — хотя об этом мало кто знал наверняка — были в свое время причастны к недавней грандиозной афере, до боли похожей на ту финансовую пирамиду, которую сейчас выстраивал сам Кардиган: к скандальной распродаже акций Компании Южных морей. Конечно, через подставных лиц. Британская Ост-Индская компания тогда изрядно поправила свое финансовое положение, практически пустив по миру тысячи доверчивых вкладчиков.

Но, как с циничной усмешкой отмечали собравшиеся джентльмены, научить уму-разуму английских джентри не получилось. Одной масштабной аферы оказалось мало. Иначе как объяснить то, что они сейчас с таким же ослиным упрямством несут свои кровные деньги в «Русскую компанию»?

— Я правильно понимаю, Деккер, что ты желаешь действовать в обход английского правительства и начать с русскими полноценно торговать? — спросил Болингброк, беря на себя роль модератора этой тайной встречи.

— Так и есть. Мне уже доносили о том, что царские промышленники Демидовы начали тайком чеканить собственную монету. А это прямо говорит о том, что залежи серебра, а скорее всего, и золота на Урале — всё же не выдумка Кардигана и не миф. Русские засуетились, ищут в Голландии и у Габсбургов рудознавцев. Так что… был бы кто иной за всей этой аферой, то мог бы и я вложиться, — рассмеялся Деккер.

— А также, — прищурился виконт, — вы панически не хотите допустить, чтобы русские вошли в долю с Габсбургами и заполнили своими свирепыми солдатами абордажные команды кораблей Ост-Индской компании Австрийских Нидерландов?

Сэр Мэтью Деккер в знак согласия медленно кивнул головой.

— А вы, Кардиган? Способны ли вы подобное обеспечить? — перевел взгляд виконт.

— Думаю, донести ваше предложение до русского императора я способен. Причем в самое ближайшее время и даже не выезжая из Англии, — уверенно сказал Кардиган.

— Вот как? — искренне изумился Деккер. — Неужели сам русский царь в доле с вами?

Кардиган многозначительно промолчал, позволив им самим додумывать масштабы его связей. Похожее прикрытие, пусть и не высказанное, как посчитал аферист, увеличит его значимость.

— Но мы же договорились, что будем говорить откровенно, — напомнил Болингброк. — Впрочем, так даже лучше, если русский император действительно в доле и будет знать обо всем, что мы здесь собираемся провернуть. Это лишь прибавляет весомости вашей фигуре в наших глазах.

— Кардиган, — немного подумав, изрек виконт. — Продолжайте делать то, что вы делаете. Политическое прикрытие в Сити и Парламенте мы вам обеспечим. Но за это я непременно буду иметь свою весомую долю во всей этой грандиозной афере. И запомните: о том, что мы сегодня встречались и о чем именно договорились, не должен знать ни один живой человек. Вы сами должны забыть об этом разговоре, как только каждый из нас поодиночке выйдет из дверей этого здания.

Кардиган молчал, лихорадочно взвешивал риски. Да, предложение было весьма существенным и чертовски своевременным. Без их поддержки афера с «Русской компанией» могла просто рухнуть под давлением властей. Но что подумает русский император, если Кардигану придется отстегивать изрядный кусок куша британским лордам? А какими-нибудь жалкими пятью процентами главный оппозиционер Англии вряд ли удовольствуется. Тут придется делиться всерьез.

— Мы ждем вашего ответа, сударь! — нетерпеливо потребовал Деккер.

— Разве он может быть иным, кроме как утвердительным? — обворожительно улыбнулся Кардиган.

В душе он уже прикидывал, как попробует обвести вокруг пальца и кинуть их всех вместе взятых. Но сейчас выбор был невелик. Без мощной поддержки в высших эшелонах власти Британии провернуть аферу такого размаха и остаться в живых было физически невозможно.

Петербург.

16 марта 1725 года.

Подвалы старого особняка Голицыных пахли сыростью, крысами и застарелым страхом. Тени от единственного масляного фонаря метались по кирпичным сводам, словно перепуганные летучие мыши.

Федор Лопухин, одетый в дорогой, но изрядно помятый камзол, вжался спиной в ледяную стену. Перед ним, тяжело дыша, стоял призрак. Тот, кого он ну никак не желал видеть, но лицезреть обязан. Родственник же.

Степан Васильевич Лопухин, сбежавший с Кольской каторги, мало походил на живого человека. Его лицо обветрилось до черноты, левого глаза почти не было видно из-за страшного шрама от кнута, рассекшего бровь и щеку. Но страшнее всего был его голос. В 1719 году палач отхватил ему кусок языка щипцами, и теперь Степан не говорил, а жутко, влажно шипел, брызгая слюной:

— Т-т-тфоего отца… Ф-федька… на колесе рвали! Сам видел. Да и ты был там, — Степан вцепился изувеченной, похожей на птичью лапу рукой в кружевной воротник племянника. — А ты… шелка носишь⁈ В ассамблеях ихних… вино пьешь⁈ Пока тетка наша, царица законная, в каменном мешке гниет! Крови… крови их надо! Всех немцев на кол! Царя-беса — в Неву!

Федор судорожно сглотнул, пытаясь оторвать от себя пальцы дяди. Лицо молодого графа покрылось испариной.

— Пусти, Степан Васильевич… Пусти, Христа ради! И не нужно всего этого, — зашептал Федор, затравленно оглядываясь. — Ты не понимаешь! Он сейчас сильнее прежнего! У него тайная канцелярия везде глаза имеет. Я… я не могу. Я служить хочу России. Не ему, России.

Федор зажмурился, и его затрясло.

— Я как закрою глаза… я до сих пор слышу дядьку. Как отцу кости ломом дробили на площади. Хруст этот… Я не хочу на колесо! Не пойду! Убьют нас всех, изведут корень Лопухиных до седьмого колена! Разве же мы таковые? Нами можно понукать и ломать? — сказал Степан Васильевич.

Он зарычал, занося кулак для удара, готовый растерзать трусливого племянника, но внезапно из густой тени в углу подвала раздался густой, властный голос:

— Колесо — удел бунтовщиков, чадо. А тех, кто бьется за веру святую, ждет венец мученический. Либо — слава земная.

Степан усмехнулся. Из мрака выступила высокая фигура в черной рясе. Золотая панагия на груди тускло блеснула в свете фонаря. Воздух в подвале мгновенно наполнился тяжелым, удушливым запахом ладана.

— Пришел, стало быть, владыко. Ну так ждал тебя, — сказал Степан.

Епископ Ростовский Досифей, Игнатий Смола, прибывший в Петербург на заседания Синода, двигался бесшумно. Его суровое, иссеченное морщинами лицо выражало холодную непреклонность. Он ненавидел императора всеми фибрами души — за колокола, перелитые на пушки, за упраздненное патриаршество, за то, что царь заставил духовенство служить государству, а не Богу. А теперь еще и на земли монастырские заглядывается.

Но главное… скверну раскольническую привечать собирается. Вот что пересилило чувство страха. Досифей теперь готов хоть на костер за веру свою.

— Владыка… — Федор рухнул на колени, торопливо крестясь. Степан лишь угрюмо отступил на шаг.

— Ты слеп от своего страха, Федор Абрамович, — епископ подошел ближе, возвышаясь над стоящим на коленях юношей. — Ты думаешь победить Государя шпагой или ядом? Глупец. Он — Антихрист. Он не от мира сего умом живет. Но даже у беса есть слабость. И Господь вложил нам в руки оружие против него.

Епископ перевел тяжелый взгляд на изувеченного Степана.

— Не нужно гвардию подкупать. Народ сам растерзает Ирода. Надо лишь открыть им глаза на то, что творится в стенах дворца Зимнего.

— А ч-что там? — прошамкал Степан, щуря единственный глаз.

Тонкие губы владыки изогнулись в подобии улыбки.

— Мерзость перед Господом. Царь и его лекарь-немец Блюментрост впали в крайнее чернокнижие. Они берут кровь и гной от язв больных быков и коров… и вливают эту скотскую скверну в жилы православным христианам.

Федор потрясенно поднял голову.

— Зачем⁈

— Чтобы убить в них душу живую. Чтобы сделать из людей стадо безмолвное, рогатое. Печать Дьявола ставят! — голос епископа задрожал от тщательно сдерживаемого фанатизма. — Они называют это мудреным словом «вакцинация». Говорят, от черной оспы спасает. И ведь спасает, дьявольщина!

Владыка наклонился к самому лицу Федора.

— Вчера я видел их. Двоих татей из крепости. Им втерли коровий гной в разрезы на руках. А потом бросили в барак к умирающим от оспы. И что же? Все вокруг гниют заживо, а эти двое ходят среди смрада здоровехоньки! Ибо Дьявол своих бережет. Но они сбежали и в храме укрылись. Там и я оказался. Все Божье проведение. Увидел убогих тех мучеников…

Степан хрипло засмеялся. Звук был похож на бульканье крови в горле.

— П-печать беса…

— Истинно говорю вам, — епископ выпрямился. — На Сенной и у Гостиного двора будут тысячи людей, привечать епископов выйдут. Перед Синодом нужно показать царю, что Церковь люди любят даже в этом сатанинском месте в Петерсбурхе. Я благословил верных мне священников. Отец Иона выйдет на амвон и расскажет пастве, что царь льет им в кровь скотский яд. Что он делает из них зверей.

Владыка Ростовский протянул руку, унизанную перстнями, и властно положил ее на дрожащее плечо Федора.

— От тебя, граф, мне нужны люди в толпе. Те, кто первым крикнет в толпе: «Бей немцев! Бей чернокнижников!». Те, кто принесет факелы к дверям аптек. Как только прольется первая кровь лекарей, толпу будет не остановить. Они снесут и гвардию, и дворец.

Федор смотрел на золотой крест на груди священника. Страх перед колесом отступал. Если весь город поднимется — кто найдет в этой кровавой каше одного графа Лопухина? Зато месть… Месть совершится руками одураченной черни.

Он медленно поднялся с колен. Стер со лба холодный пот.

— Сколько золота нужно раздать заводилам на рынке, владыка? — тихо, но твердо спросил Федор.

Степан за спиной епископа оскалился в изуродованной, страшной улыбке. Пламя фонаря мигнуло, погрузив лица заговорщиков во мрак. Искры для русского бунта были высечены.

— Много… после с лихвой возьмете. И царица в граде нынче. Лучшего часу Господь не даст, — сказал епископ Досифей.

Петербург.

13 марта 1725 год.

Худое, но уже налитое мужицкой, жилистой силой тело, широкие плечи и — непропорционально большая голова. Словно бы головастик, ей-богу. Парень хмурился, прятал за спиной огромные, сбитые в кровь кулаки, но держался в моём присутствии на удивление крепко. Я бы даже сказал — с неким первобытным вызовом.

Стоило мне вперить в него свой знаменитый, тяжелый петровский взгляд, как он слегка тушевался, опускал глаза, но уже через мгновение упрямо вскидывал подбородок и снова смотрел исподлобья. Волчонком.

И ничего, кроме того, что парень вымахал рослым, своего я в нём не замечал. Вряд ли он мой бастард. Хотя, помнится, когда мой исторический предшественник ездил в Архангельск и Холмогоры, праведным образом жизни он там не отличался. Мял по углам каких-то румяных рыбачек да портовых девок… Но нет. Порода не та.

— Что, вопросом задаёшься, Михайло сын Васильев? Почему здесь стоишь? — нарушил я тишину, тяжело опершись кулаками о столешницу.

Парень вздрогнул от моего голоса, но тут же расправил плечи.

— Царь-батюшка… ума своего скудного не приложу, с чего сподобился я тебе, — ответил он.

Его голос ломался, перескакивая с юношеского петуха на густой, мужицкий бас. Говорил он не как забитый холоп с подростковым трепетом, а обстоятельно, с северной рассудительностью. Ну так и не мужик, не забитый крепостной, с гордостью.

Я мысленно чертыхнулся. Да, слегка я промахнулся. По какой-то глупой инерции памяти я ожидал увидеть если не мужа, то хотя бы зрелого молодого человека. А тут… То ли четырнадцать ему, то ли неполных пятнадцать. Хотя на вид, благодаря поморской кости, дашь все восемнадцать. Я-то губу раскатал получить чуть ли не готового ученого, чтобы сразу в лабораторию его запереть, а получаю недоросля, который пока не так чтобы бегло и читает.

Хотя, одернул я себя, всё равно ведь главное — что читает, умеет. Что на книгу смотрит, как на икону, прости Господи, а не как на растопку для печи. А ещё, судя по донесениям моих ищеек, пишет не так чтобы сильно плохо. Да, выводит свои каракули, сопя от усердия, но, не удивлюсь, если делает это уже сейчас более грамотно, чем мой венценосный реципиент.

— Царь-батюшка, — вдруг снова подал голос Ломоносов, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В глазах его сверкнула злая, почти отчаянная искра. — А с чего так с моим батюшкой-то обошлись? Побили его твои люди шибко, когда меня забирали…

В голосе его зазвенела откровенная претензия.

Смертник. Вот был бы на моем месте кто-то другой, а не человек из будущего, знающий истинную цену этому угловатому юнцу, — лежать бы сейчас Михайле на конюшне под батогами. За одну только интонацию, с которой смерд посмел обратиться к императору.

Но я смотрел на него, худую, тянущуюся ввысь фигуру с натруженными, покрытыми мозолями от корабельных канатов руками, и испытывал к этому мальчишке почти мистический пиетет. Человек, способный в одиночку возвысить русскую науку на небывалую величину. Титан.

Всякие там Остерманы, хитроумные Бестужевы, вороватые Меншиковы и изворотливые Шафировы — всё это тлен. Временщики, проходные фигуры на шахматной доске истории, если сравнить их с тем иррациональным чувством величия будущего, которое я испытывал сейчас к Михайле Васильевичу.

Именно поэтому на второй неделе своего осознания в новом теле я, едва разобравшись с самыми срочными делами, первым делом послал за ним. Даже не удосужился как следует покопаться в памяти, чтобы высчитать его точный возраст.

Впрочем, а может, оно и к лучшему? Глина еще сырая. Будем лепить.

Я медленно обошел стол и приблизился к нему вплотную. Ломоносов вынужден был задрать голову, чтобы смотреть мне в лицо, но взгляда не отвел.

— Жить будешь при императорской мастерской, — веско, чеканя каждое слово, произнес я. — Сам учеником станешь. Будешь смотреть за всем, как устроено. Спрашивай у Андрея Константиновича Нартова обо всякой механике — он мой главный токарь, голова светлая. У военных инженеров спрашивай, как пушки льют да фортеции строят.

Я подошел к окну, за которым серело петербургское небо, и указал пальцем на шпили верфей.

— Книги тебе и другим ученикам в доступе будут. Всё, что есть в Петербурге по механике, кораблестроительству, по иным укладам производственным — всё это будет у вас для изучения. Но запомни, Михайло. — Я резко обернулся и впился в него тяжелым взглядом, от которого парень всё-таки вздрогнул. — Если иным ученикам читать и учить книги не обязательно, а лишь желательно… то ты — обязан. Понял меня? Это мой тебе царский указ.

Немой вопрос буквально застыл на широком, скуластом лице Михайлы. Он переминался с пятки на носок, нервно теребил край своего грубого кафтана. Губы его плотно сжались, но в глазах горело такое жгучее любопытство пополам со страхом, что было ясно: парня просто распирает изнутри. Он силился понять: почему он? С чего вдруг сам император выдернул его из родной северной глуши?

— Ну, не томи. Спрашивай, что хотел, — позволил я, тяжело опустившись в кресло с высокой спинкой и закинув ногу на ногу.

Михайло тяжело сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся. А затем, словно бросаясь в ледяной омут с головой, он выпалил скороговоркой, краснея до самых корней жестких волос:

— Царь-батюшка… Прикажи тогда и тем языки укоротить, кто матушку мою порочит! Болтают злые люди… мол, в блуде она меня прижила. От тебя, государь! — Парень сжал огромные кулаки и шумно выдохнул через нос. — Да не бывает такого! Честная она жена была. Да и с батюшкой моим, Василием Дорофеевичем, не забалуешь. Он бы любому хребет переломил, будь кто посмел от матушки блуда потребовать! Хоть бы и…

Он осекся, побледнев, осознав, кому он сейчас посмел угрожать отцовским гневом.

Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри всё неприятно сжалось. Да уж. Знал бы ты, парень… В моем будущем, откуда я родом, эти околонаучные байки о том, что гениальный Ломоносов — незаконнорожденный сын Петра Великого, будут гулять из столетия в столетие. И, учитывая буйный нрав и неуемную похоть исторического Петра, наплодившего бастардов по всей России-матушке, дыма без огня в глазах потомков не было.

Признаться честно, в первые дни я и сам пытался копаться в чужой, доставшейся мне по наследству памяти моего венценосного реципиента. Пытался выудить хоть что-то о давних поездках в Архангельск и Холмогоры.

Куда там! При попытке вспомнить те визиты на Север, в голове вспухала тупая боль. Всплывало лишь сплошное хмельное марево, звон кубков, корабельные пушки да откровенно похабные сцены в жарко натопленных банях. Лиц не было видно, рубанок, корабельная доска, вино… Только еще потные, смеющиеся девки. От этих воспоминаний настоящего Петра мне, человеку из другого века, становилось банально стыдно.

Я снова внимательно всмотрелся в парня. В этом подростке, еще не набравшем солидного веса, угловатом, но уже по-медвежьи широком в кости, при особом желании все же можно было найти мои — точнее, петровские — черты. Тот же исполинский рост, та же челюсть, та же неуемная, дикая энергия во взгляде. Но внутреннее чутье молчало. Мое «я» подсказывало совершенно четко: при блуде сердце и душа не включаются. Нет, глядя на Михайлу, я не чувствовал зова крови. Не мой он сын.

Впрочем, придворным сплетникам это не объяснишь. Сам факт: император отправляет агентов на край географии, притаскивает во дворец какого-то поморского недоросля — пусть и из крепкой семьи, но всё же смерда, — селит при своих личных мастерских и удостаивает аудиенции! Для знати это как удар кнутом. Пересуды не просто поползут, они взорвутся фейерверком грязных шепотков за спиной.

Я чуть прищурился, мерно постукивая пальцами по резному подлокотнику. А ведь если так подумать… оно и к лучшему. Пусть шепчутся. Пусть считают его моим бастардом. Эта негласная, косвенная, но железобетонная протекция станет для него лучшим щитом от придворных интриганов. Тень царского плаща поможет гениальному парню избежать сотен палок в колеса. Он сможет раскрыть свой дар в тепличных условиях и встать на путь величия на добрый десяток лет раньше, чем это случилось в моей, прошлой реальности.

Пока что передо мной стоял просто невероятно смышленый, упрямый, но абсолютно дремучий в научном плане подросток. Кроме церковных писаний, он толком ничего и не читал.

Но вчера мне докладывали: когда Михайлу впервые завели в залу Зимнего дворца, отданную под библиотеку для мастеровых и учеников… парень онемел. Офицер божился, что у Ломоносова глаза зажглись таким лихорадочным, голодным огнем при виде стеллажей с тысячами фолиантов, что оттаскивать его к столу пришлось чуть ли не силой.

Дай-то Бог. А если Бог даст искру, то уж я подсоблю — раздую из неё пожар. Я обеспечу ему лучших наставников. Может, нам и не понадобится отправлять Ломоносова за границу, в этот Марбург, тратить годы на скитания и пьянки со студентами. Мы построим науку здесь.

К лету в Петербург, если мои приказы выполнены в точности, должен прибыть из Базеля молодой швейцарец Леонард Эйлер. Вот он-то, по моей личной и очень настойчивой просьбе, и займется математической огранкой этого поморского алмаза.

Да и другим наставникам накажу строго-настрого: чтобы проверяли парня, спуску не давали, но и не мешали познавать этот мир, вовремя давая грамотные подсказки.

Вместе с тем, это, наверное, даже к лучшему, что Ломоносов будет околачиваться именно при мастеровых мастерских, пропахших стружкой, железом и оружейным маслом. Тем более что все приезжие европейские светила — а я думаю выцепить для России еще немало светлых голов — будут двигать ту самую фундаментальную науку. А мне сейчас до зарезу нужна прикладная. База.

Пару-тройку законов физики, которые в этом времени еще даже не открыты… Да тот же самый закон сохранения массы и энергии, который, если история пойдет по проложенной колее, сформулирует как раз стоящий передо мной Михаил Васильевич! Я ведь его и сам опишу без особого труда. В школе я учился хорошо, слава богу. И немало чего, как оказалось к моему собственному изумлению, намертво засело в памяти со школьного курса.

— Всё, ступай, — я махнул рукой, обрывая затянувшуюся паузу. — А за то, что побили отца твоего, Василия Дорофеевича… так он должен был смиренно выполнять волю мою, царскую! А не кидаться с кулаками, а потом еще и с бревном на солдат государевых. Ишь, буйный какой. Это у вас родственное.

Ломоносов при этих словах насупился, шумно выдохнул, но промолчал. Лишь желваки заходили на широких скулах. Видимо, живо представил себе картину, как батя гонял гвардейцев бревном по двору.

— И ты свой пыл поумерь, — жестко добавил я, указав на его пудовые кулаки, сжатые вдоль туловища. — Последнее дело, чтобы будущий ученый муж кулаками махал налево и направо. Узнаю о драках — выпорю лично. Понял меня? Не отвлекайся. Учись. Читай, смотри, как устроена механика. Как машины работают. Они России нынче крепко нужны.

Я кивнул дежурному денщику, Степану, и отдал короткое распоряжение, чтобы парня отвели на кухню и накормили от пуза.

Михайло, услышав про еду, вдруг замер. Его взгляд, до этого дерзкий и колючий, моментально затуманился и намертво прикипел к пышному, румяному калачу, который слуги принесли мне загодя для чаепития. Запах свежеиспеченного хлеба дразнил ноздри. Парень сглотнул с таким громким звуком, что в тишине кабинета это прозвучало как щелчок взводимого курка.

За императорский стол, в свою столовую, я его, разумеется, не пригласил. Это уж и вовсе вышло бы за все мыслимые и немыслимые рамки дворцового этикета — трапеза государя с непонятно кем, выдернутым из поморской грязи. Всему свое время.

Тяжелая дубовая дверь за Ломоносовым закрылась. Я подошел к столу, отодвинул нетронутый калач и развернул плотный лист бумаги — список тех ученых умов, которые уже находились в Петербурге, и тех, кого я намеревался сюда затащить любой ценой. Многих придется покупать за очень большие деньги.

Взгляд скользнул по строкам. К моему огромному удивлению, в Петербурге уже обретались швейцарцы, братья Бернулли. Даниил Бернулли и его брат Николай Бернулли. Удобно — даже имена на русский лад переиначивать не нужно. Как и многие иностранцы, эти молодые ученые прибыли в загадочную Россию в поисках легких денег и быстрых чинов. Но вместо золотых гор столкнулись с суровой, пробирающей до костей реальностью недостроенного, промозглого Петербурга.

По моим донесениям, жили они тут чуть ли не впроголодь и уже паковали сундуки, чтобы навсегда бежать из столицы Российской империи обратно в уютную Европу.

Ну уж нет. Больше не собираются. И уж точно больше не выживают впроголодь. Буквально на днях, просматривая списки Академии, я рявкнул на интендантов, и теперь швейцарцев обеспечили всем необходимым: выдали щедрое жалованье и переселили в лучшие, сухие и просторные комнаты в одном из немногочисленных приличных трактиров Петербурга.

Отпускать их было нельзя. Эти братья исследуют жидкости, плотность, давление, глубины. Для нашего флота их мозги бесценны.

Я подошел к окну. За мутноватым стеклом серое небо тяжело нависало над шпилями верфей. Если положить руку на сердце, весь русский флот Петра Первого — это критическое, ситуативное явление. Суда клепали в безумной спешке, из сырого леса, что диктовалось жестоким ходом Северной войны и банальной невозможностью победить Швецию без побед на море.

Но теперь война окончена. Флотом нужно заниматься системно. На строгой научной основе. Нам нужно проектировать и строить новые корабли с правильными обводами, наводить железный порядок в военно-морском ведомстве, которое возникло стихийно и сейчас представляет собой такого бюрократического монстра, что с ходу и не поймешь, с какого бока к нему подступиться. А без гидродинамики того же Даниила Бернулли современные фрегаты, способные покорять океаны, не построишь.

Мой взгляд скользнул ниже по исписанному листу. Еще одного ученого — француза Рене Антуана Реомюра — я ждал в Петербурге с особым, почти хищным нетерпением.

С ним будет сложнее всего. Тут казне придется раскошелиться, и весьма неслабо. Имя у этого человека в Европе уже известное, весомое. Как раз недавно — кажется, года три назад — вышел его монументальный научный труд, трактат о том, как ковкое железо превращать в высококлассную сталь.

Я откинулся на спинку кресла, задумчиво покусывая кончик гусиного пера. Стоит ли вообще объяснять самому себе или кому-то из моих вельмож, насколько критична подобная наука для России? Сталь — это не просто металл. Это превосходные клинки, это пружины для ружейных замков, это надежные инструменты и детали для тех самых машин, о которых я только что толковал Ломоносову. Это, в конце концов, хребет империи.

Я хочу предложить Реомюру трехлетний контракт на баснословных условиях. Хотя бы так, если этот рафинированный француз не согласится перебраться в наши снега на постоянное место жительства. Пусть приедет, получит щедрое финансирование и наладит передовое производство стали на уральских заводах у тех же самых Демидовых. Пусть выдрессирует кого-то из наших, толковых, чтобы те имели возможность продолжить дело, когда француз умоет руки. А потом — пусть бы и ехал обратно в свою прекрасную Францию.

Хотя, если честно, отпускать специалиста с такими секретами обратно к потенциальным геополитическим конкурентам ох как нежелательно. Придется хорошенько подумать, как сделать так, чтобы петербургский климат и русское золото пришлись ему по душе навсегда. Женить его может… А он женат? Подумаю.

Перо скрипнуло, выводя на полях следующее имя. Карл Линней.

Шведский подданный, и тоже подросток — ну, может, ненамного старше моего сегодняшнего гостя, Михайлы. Но этого призывать в Россию пока категорически рановато. Учить юного Карла Линнея ботанике, зоологии и всему тому, в чем он вскоре станет абсолютным императором от науки — с этим не справлюсь ни я, ни кто-либо другой в Петербурге. Нет у нас здесь такой компетенции. Банально не создана среда.

Но вот когда он выучится, заматереет в своем Уппсальском университете… тут надо будет крепко раскинуть мозгами, как его переманить.

Конечно, после недавней Северной войны шведы люто злятся на Россию за отобранную Прибалтику и разбитый статус великой державы. Наверняка шведские ученые не особо будут гореть желанием приезжать сюда и работать на недавнего врага. Многие сочтут это за прямое предательство.

Впрочем, я прекрасно понимаю, что в это время к подобным вещам относятся не столь щепетильно, как в моем далеком будущем. Понятие «нации» сейчас еще достаточно размыто. Выгодная служба государю или королю, звонкая монета и условия для исследований — вот что главенствует в умах и мотивирует людей. Они служат не абстрактной крови, а конкретному монарху. Хотя сама идиома «служба Отечеству» уже прорастает в сознании, и именно на нее я постоянно делаю упор в своих речах.

Был в моем списке и еще один человек, которого я бы с огромной радостью переманил в Россию. Более того, этого страстно жаждал и мой исторический предшественник. Настоящий Петр Великий был лично знаком со знаменитым голландским врачом Германом Бургаве, присутствовал на его лекциях в Лейдене и пришел в полный восторг.

Вот только Бургаве уже глубокий старик. Насколько я помню из петровской памяти, как его ни звали в Россию, какие горы золота ни сулили — этот человек так намертво прирос к своему профессорскому стулу и родному городу, что ему даже помыслить лень о переезде в дикую Московию. К тому же всемирно известного доктора одолевают возрастные болячки. А ведь он — настоящая звезда в еще только формирующемся европейском медицинском мире. Светило.

Ну что ж, если гора не идет к Магомету… Бургаве славится тем, что блестяще обучает молодое поколение. У него сотни последователей, десятки талантливых учеников. И все они сейчас отчаянно конкурируют между собой, да и с другими лекарями в маленькой, тесной Голландии, где острой нехватки в медиках и аптекарях давно нет.

А вот в России… В России каждый мало-мальски грамотный человек в этой сфере на данный момент — на вес золота! Здесь не лечат, здесь молятся да кровь пускают. И я готов платить это самое золото за умы и руки учеников Бургаве.

Я решительно обмакнул перо в чернильницу и подчеркнул имя голландца двумя жирными линиями. Нет, конечно, если бы случилось чудо и приехал сам старик Герман Бургаве, он бы тут как сыр в масле катался, осыпанный почестями и деньгами. А вот его молодым и дерзким ученикам, если они решатся променять сытый Лейден на строящийся Петербург, придется делом доказывать, что они имеют право на эти деньги. Работы для них здесь непочатый край.

Я отложил список ученых и потер уставшие глаза. Теперь оставалось только ждать. Ждать ответного письма от знаменитого лейденского лекаря Германа Бургаве.

Чтобы подстегнуть неповоротливого старца, я пошел на беспрецедентный шаг: в письме черным по белому было обещано выплачивать по сто пятьдесят полновесных серебряных рублей за каждого присланного толкового ученика. Сумма по нынешним меркам колоссальная.

Это даже для светила европейской медицины деньги далеко не мелочные. И если самому Бургаве, стоящему одной ногой в могиле, мое серебро уже ни к чему, то его многочисленной родне оно точно пригодится. Я почти наяву видел, как жадные племянники и зятья мотивируют деда, чтобы тот наконец поднял свое седалище с профессорского стула и отобрал для русского царя десяток-другой неплохих последователей.

Медики мне нужны как воздух. Безусловно и срочно необходимо начинать кампанию по вакцинации.

Моему лейб-медику Лаврентию Блюментросту уже дано жестокое, не терпящее возражений задание: брать гной от больных коровьей оспой телок и втирать его — или как там это правильно называется на латыни? — в специально сделанные надрезы на руках испытуемых. Уже проводятся эксперименты. И я жду со дня на день результаты.

С точки зрения морали моего родного, двадцать первого века — это, возможно, бесчеловечно. Подвергать живых людей медицинским экспериментам. Но когда я смотрю на списки этих «испытуемых» — матерых разбойников, лихоимцев и душегубцев, приговоренных к колесованию или петле, — мне их ничуть не жалко. Более того, я даю им невероятный шанс. Да, кто-то из них сгниет от горячки, не перенеся прививки. Но выжившие получат иммунитет и вместо плахи отправятся обживать морозную Сибирь. Справедливая сделка.

Но даже если Блюментросту удастся в скором времени собрать нужную статистику и научно подтвердить истинность этого метода, для запуска крупномасштабной кампании по всей империи потребуются не только огромные деньги. Прежде всего нужны люди. Те, кто будет грамотно делать эти надрезы, а не заносить в рану гниль грязными руками.

Медицинский вопрос стоит в России настолько остро, что это напоминает катастрофу. В стране катастрофически мало врачей! Возникает проблема лечения не то что крестьян, лавочников или ремесленников — у нас дворянство и богатейшие купцы мрут от пустяковых хворей, как мухи.

Зато всяких бабок-повитух, шептунов, знахарей и травников — пруд пруди. Мой предшественник, настоящий Петр, гонял этих шарлатанов из Петербурга батогами, и тут я с ним абсолютно солидарен. Но чтобы выжечь суеверия, нужно предложить альтернативу. Нужна системная медицина. Больницы, госпитали, академии.

— Да уж… — мрачно произнес я вслух, обрывая ход своих мыслей. Звук собственного голоса гулко отразился от высоких сводов кабинета.

Замахнулся я широко, вот только… Я с силой захлопнул пухлую бухгалтерскую книгу, лежащую на краю стола.

Только-только завершив предварительные итоги жесткой ревизии и аудиторской проверки, я воочию убедился: в стране тупо нет денег. Все прогнило. Везде воруют так, что треск стоит. Сперва нужно работать как проклятому, чтобы просто свести бюджет. На дворе весна. Снег сходит, дороги вскрываются, и казне нужно делать прорву выплат. Военным, подрядчикам, корабелам. А денег — кот наплакал.

Особенно после хаоса, вызванного моим недавним «предсмертным» состоянием, когда гвардия, почуяв безвластие, выбила себе чуть ли не три годовых жалованья вперед. Эти упыри в преображенских мундирах выгребли из столицы всё серебро.

Конечно, у меня есть резерв. Заначка. Те самые восемь миллионов рублей — сумма, равная годовому бюджету всей империи! — которые сейчас лежат под усиленной охраной в каменных казематах Шлиссельбургской крепости. Это конфискат. Деньги казненных и сосланных казнокрадов. Тот самый неприкосновенный запас, который трогать было бы нельзя, и благодаря которому я планировал начинать новые масштабные стройки, пусть даже самого авантюрного толка.

Но я уже влез туда. Скрипя зубами, взял оттуда миллион просто для того, чтобы заткнуть дыры в снабжении армии и начать ее нормально обучать. Потребовал ввести регулярные стрельбы. Да, порох и свинец стоят дорого. Стрельбы раз в полгода обходятся казне в копеечку. Но отправлять в бой крестьянина, который мушкет держать не умеет — это колоссальные, невосполнимые убытки для государства в виде гор мертвых рекрутов. Люди стоят дороже свинца.

Я подошел к окну и прижался лбом к прохладному стеклу, глядя на свинцовые воды Невы.

Интересно, как там дела у Кардигана?

С тех пор как я отправил этого прохвоста в Англию с деликатным поручением и солидным кошельком на оперативные расходы, оттуда не приходило никаких серьезных сведений. Ни строчки.

Впрочем, не приходило и тревожных новостей о дипломатических скандалах, которые неминуемо всплыли бы, если бы этот человек начал действовать неосторожно. Остается два варианта: либо Кардиган затаился и плетет свою паутину в лондонском Сити тихо и грамотно, либо… либо этот сукин сын просто сбежал с моими деньгами.

Я криво усмехнулся. Если сбежал — найду и лично вырву ноздри. Но что-то мне подсказывало: этот агент еще сыграет свою партию на британской доске. Нужно только ждать.

Стук у дверь прервал мои размышления. Пришли писари. Вновь диктовка, снова законы и Уставы…

Скоро я диктовал своей команде писарей Устав университета. Может быть несколько и забегал вперед, но лучше, чтобы он был, дабы ориентироваться в будущем, чем не понимать, как именно должен выглядеть первый русский университет.

— Учредить такие факультеты…

— Государь! — крик раздался у дверей, перебивая меня и сбивая с мысли.

Я только посмотрел на Корнея, который добрался, сделал знак дюжему Степану, становящемуся заместителем моей охраны. Богатырь быстро подошел к двери.

— Что там? — спросил он.

Еще один охранник дежурил за пределами кабинета, вместе с гвардейской охраной.

— Лейб-медик Блюментрост просятся! — сообщил телохранитель.

— Давай его сюда, — сказал я, посмотрев, куда же пинками загнать этого докторишку, чтобы не имел привычки соваться ко мне во время работы.

Блюментрост влетел в кабинет, спотыкаясь о полы собственного камзола. Его напудренный парик съехал набок, обнажив лысину, серое сукно было заляпано чернилами, но лицо… Лицо светилось фанатичным, пугающим восторгом.

Я подобрался. В кабинете тут же стало не протолкнуться от охраны из телохранителей и гвардейцев, во главе с майором Суворовым.

— Ваше Величество! — медик задохнулся, подбегая к моему столу, и с размаху шлепнул на полированное дерево стопку исписанных листов. — Mein Gott, это триумф! Триумф!

Я отложил перо.

— Успокойтесь, Лаврентий Лаврентьевич. Что случилось?

— Девятнадцать из двадцати! — Блюментрост оперся дрожащими руками о край стола, глядя на меня безумными, блестящими глазами. — Девятнадцать каторжников, которым мы привили коровью оспу! Три дня назад я приказал запереть их в чумном бараке, вместе с теми, кто уже гниет от черной оспы. Они спали на их соломе, дышали их смрадом… И ничего! Ни единого струпа! Метод работает, государь! Мы победили смерть!

На секунду в кабинете повисла звенящая тишина. Я медленно откинулся на спинку кресла. Получилось. То, ради чего мы шли на дикий риск, тайно закупая зараженных коров и ставя опыты на смертниках. Оружие против главного бича этого времени теперь в моих руках. Осталось наладить…

— Кто об этом знает? — спросил я строго, отгоняя все радужные эмоции.

Медик замялся.

— Кто, сука, еще знает? Я же говорил о тайне. А ты, уда гангренная, орешь тут на весь Петербург…

— Так знают, видать…

Я попробовал успокоится. До того момента, как не пройдет заседание Синода, никто не должен был знать о вакцинации. Еще не вышла газета с объяснениями, еще Синод не сказал свое слово, что это никакая не печать дьявола, а богоугодное дело.

— Суворов! — обратился я к командиру роты почетного караула. — Пошли своих людей с Блюментростом по тем местам, где он орал о всем этом и проверь, как оно…

— Государь… — как овца проблеял медик.

— Ну? — навис я над ним.

— Двое оспинных сбежали, когда их везли от зараженных оспой…

— Сука! — сказал я.

Тяжелый набалдашник ударил в ребра доктора. Того скрутило, он сжался в позу эмбриона и был готов принимать свою смерть.

— Прочь! — прокричал я.

Все попятились к дверям. Но они не знали, что это я так прогонял свой Гнев. И получилось.

— Усилить патрули, поднять гвардию по тревоге, — начал раздавать приказы я.

Это же раскрытый ящик Пандоры. И если кто-то подымет это знамя…

Петербург.

13 марта 1725 года.

Неужели кто-то действительно решил попробовать меня на зуб?

Я сидел во главе тяжелого дубового стола в наспех развернутом оперативном штабе, барабаня пальцами по столешнице. В воздухе висела густая, осязаемая тишина, прерываемая лишь треском свечей. Не то чтобы я расслабился или уверовал в собственную неуязвимость, но столь серьезной угрозы — ни для себя лично, ни для выстроенной мной империи изнутри — я не предвидел.

Небожителем себя возомнил? Казалось, всё под контролем. Главные заговорщики давно обезврежены, Долгоруков, Меншиков: одни расплатились звонким рублем и теперь тише воды ниже травы сидят по своим медвежьим углам, другие гниют в казематах, а кто-то и вовсе распрощался с головой на эшафоте, как Ушаков. И все? Каждое действие рождает противодействие. Я готовил атаку на церковников? Я получаю.

В моем будущем перевороты, лукаво названные историками «бархатными» или «цветными», развивались по одному лекалу. На улицы выплескивались толпы — возбужденные, ослепленные праведным гневом и кричащие о том, как всё плохо.

Никто из них не задумывался, что на следующий день после их «победы» станет в стократ хуже. Не так чтобы это было ново. За небольшим отличием. Там, в будущем, этим людским морем управляли через нейросети и мессенджеры. А здесь? Какая «информационная технология» сработала в XVIII веке? Церковный амвон и рыночные слухи?

Я обвел тяжелым взглядом застывших вдоль стола чиновников. В голове до сих пор не укладывалось, как мы пропустили момент, когда искра упала в порох.

— Толпа хлынула на улицы сразу после проповеди? — мой голос прозвучал сухо, разрезая тишину штаба.

Из тени выступил Антон Девиер, глава Тайной канцелярии. Лицо его было бледным, но собранным, черные глаза блестели опасным блеском.

— Никак нет, Ваше Величество. Возмущение началось позже, уже пополудни. Яд должен был растечься по умам, — сказал он.

— Что сделано на эту минуту? Рубите суть, — потребовал я.

— Задержан Федор Лопухин. Сейчас он под надежной охраной. Он сам связался с Голицыны и со Мной через Евдокию. А вот беглый каторжник, Степан Лопухин, оказал сопротивление при задержании… — Девиер выдержал секундную паузу. — Убит при попытке к бегству.

Я медленно кивнул, переваривая информацию. Лопухины. Опять эта неугомонная порода. Оживились из-за того, что я встречался с Евдокией? Может быть. Если нет центра протестного, то он может появиться и такой вот… никакой. Какие из разгромленных еще к 1718 году Лопухины?

— Подготовьте указ, — я чеканил каждое слово, чтобы писарь успевал заносить их на бумагу. — Отныне вся фамилия Лопухиных лишается дворянского достоинства. Навечно. Запретить им селиться в городах. Все поместья в европейской части России конфисковать в казну. Титул их, если и будет мною признан, то лишь за десять тысяч верст от Петербурга.

Можно было, конечно, поступить в духе времени: выволочь всю их семейку на площадь, прилюдно выпороть кнутом, а зачинщиков предать лютой, показательной смерти. Черни бы понравилось. Толпа обожает вид чужой крови и вывернутых внутренностей, она почти никогда не сочувствует тем, кто бьется в агонии на эшафоте. Но кровь порождает мучеников.

А так… Почему бы бывшим сиятельным Лопухиным не начать жизнь с чистого листа где-нибудь в глухих лесах русской Америки? Для высшего сословия лишение чести и статуса — удар страшнее плахи. Пусть они, будь они хоть четырежды Рюриковичи, на собственной шкуре поймут: моя власть простирается глубоко за пределы их жизней. Я могу стереть само их имя из истории. И это ледяное осознание остудит многие горячие головы.

Я резко повернулся к Миниху.

— Генерал-губернатор! Что предпринято вами для удержания столицы?

Христофор Антонович с привычной педантичностью начал чинно подниматься со стула, расправляя мундир. Я раздраженно махнул рукой, осаживая его обратно.

— Сидеть! К черту политесы, Миних. Пока мы будем расшаркиваться, город вспыхнет. Докладывайте!

Миних сухо сглотнул, мгновенно перестраиваясь на боевой лад.

— Город разрезан на части, Ваше Величество. По рекам и каналам пущены вооруженные боты. Приказ жесткий: топить и разгонять любые лодки с подозрительными скоплениями людей. Перебраться с одного берега на другой сейчас без проверки невозможно. Все мосты перекрыты рогатками и взяты под плотную охрану гренадерских караулов.

— Армия? — я подался вперед, впившись взглядом в генерала. — Рассудок в полках еще не помутился? Это главное.

— Солдаты в недоумении, ропщут, но строй держат, — отрапортовал Миних. — К казармам пытались прорваться попы в черном, размахивали крестами, смущали умы. Наши офицеры оттеснили их сомкнутыми рядами, взяли на штыки. Пока без выстрелов.

Значит, точка невозврата еще не пройдена. Военная машина верна мне. Но ситуация стремительно накалялась. Прямо сейчас там, у Марсова поля, толпа сжималась в пружину. И в самом центре этой клокочущей человеческой массы, непрерывно сменяя друг друга, надрывая глотки до хрипа, орали два главных зачинщика. Они распаляли пока еще сырой, стихийный бунт, пытаясь превратить его в сметающее всё на своем пути всепожирающее пламя.

Город превратился в переполненный, бурлящий котел. В последние дни по трактам в Петербург стянулись тысячи людей. Черные от весенней грязи крестьяне, мастеровой люд, мелкопоместные дворяне в заношенных камзолах, суровые городские казаки.

Изначально вся эта разношерстная масса стекалась в столицу с одной целью — проводить меня, своего сурового государя, в последний путь. Но вместо похоронного звона их оглушила весть о чуде. Оказалось, я жив. И скорбь мгновенно переплавилась во всеобщее истерическое счастье.

Но сейчас, я был уверен, в головах этой гигантской толпы, запертой на узких столичных улицах, насмерть бились две абсолютно противоположные идеи. И от того, какая из них победит, зависело не только мое будущее, но и судьба всей Империи.

Первый нарратив, запущенный моими людьми, работал безотказно: царь не просто воскрес, он прошел по кромке смерти, узрел саму Пресвятую Богородицу, и она, коснувшись его чела, вернула его в мир живых — спасать Россию. Этот слух вихрем пронесся по площадям, кабакам и грязным подворотням Петербурга, а оттуда, словно степной пожар, пошел гулять по необъятным просторам страны. Ну и газета вышла с тремя статьями по этому поводу.

Эта красивая, мистическая легенда должна была стать несокрушимым фундаментом, абсолютной идеологической базой моей обновленной Империи. И стала бы, если бы не натолкнулась на глухую, яростную стену церковного сопротивления.

Приходилось признать горькую правду: я совершил ошибку. Непростительное для человека из будущего упущение. Я слишком рано, слишком прямолинейно начал свой наезд на церковь.

И я, и тот, настоящий Петр Алексеевич, чье тело я теперь занимал, жили в иллюзии. Петр, запертый в своем мирке чертежей, верфей и ассамблей, искренне верил, что церковь сломлена. Что патриаршество уничтожено, Синод покорен, а священники превратились в послушных государственных чиновников в рясах.

Но это был самообман. За десятилетия жесточайшей ломки старых порядков Петру так и не удалось выжечь из народа темное, ретроградное, дремучее религиозное сознание. Оно пряталось, мимикрировало. Даже те вельможи, что покорно натянули европейское платье, сбрили бороды и теперь изящно вышагивали в менуэтах, по ночам, втайне крестились двуперстием и плевали через левое плечо, спасаясь от сглаза.

— Ситуация такова, господа, — мой голос заставил генералов вытянуться в струнку, — что прямо сейчас мы можем вывести на Марсово поле гвардию и картечью в упор задавить это недовольство. Мы можем перемолоть в кровавую кашу всех, кто сейчас развесив уши слушает этого полоумного попа Иону и епископа Ростовского. Они же более всего смущают умы.

Я сделал паузу, прислушиваясь к себе. Коробит ли меня от мысли о тысячах трупов? Нет. Если это спасет государство — я отдам приказ не дрогнув.

— Но победа, добытая только штыком и свинцом, в этот раз будет поражением, — жестко закончил я.

Я видел непонимание в глазах военных. Они привыкли рубить сплеча. Но если сейчас против меня вытащили самое опасное, самое первобытное оружие — религиозный фанатизм, — то клин придется вышибать клином. Картечь убьет тела, но сделает из мятежников святых мучеников.

— Генерал-лейтенант Матюшкин! — я резко повернулся к командующему моей ротой почетного караула и уже почти что назначенный командующим гвардией. — Доставили ли тех людей, которых мы на днях привили от оспы?

— Так точно, Ваше Императорское Величество! — Матюшкин гаркнул четко и по-военному звонко, щелкнув каблуками.

Я смотрел на генерала и видел, как в нем кипит яростное нетерпение. Этот цепной пес Империи фанатично жаждал получить приказ, выхватить палаш и лично вести эскадроны на подавление бунта, чтобы порубить крамолу в капусту.

Но я не мог спустить его с цепи. Не сейчас.

Мне нужно было уничтожить саму суть, ядовитую идеому, которую сейчас вливали в уши толпе попы. Идею, которая, если дать ей укорениться, будет десятилетиями подтачивать мой образ и рвать Россию на части.

Обычный человек, обиженный властью — налогами, поркой, несправедливым судом — это просто недовольный. Таких всегда много, но они редко идут на баррикады.

Но человек, которому дали высшее, божественное обоснование его бунта… Человек, которому внушили, что его восстание — это праведный крестовый поход против царя-Антихриста, якшающегося с Сатаной… Такой человек страшен. В реалиях XVIII века обвинение в дьяволопоклонстве мгновенно ставит крест на любой легитимности монарха.

Разогнать толпу под копытами драгун? Проще простого. Вздернуть Ростовского епископа на дыбу? Легко, особенно пока армия, загипнотизированная моим «воскрешением», держит железную дисциплину.

Но мне нужно было не просто разогнать их. Мне нужно было явить им такое Чудо, которое растопчет слова попов в грязь и навсегда закроет вопрос о том, с кем на самом деле разговаривает Император Всероссийский — с дьяволом или с небесами. И привитые от оспы должны были стать моим главным козырем в этой театрально-богословской постановке.

— Вешать смутьянов нельзя. Крови их на моих и ваших руках быть не должно. Но я знаю, что делать, — задумчиво сказал я.

Эта мысль билась в висках, пока я смотрел на растерянные лица своих силовых. А что будет потом, если я прикажу вздёрнуть Ростовского епископа на виселицу? Я собственными руками вылеплю из него великомученика. Страдальца за веру и церковь нашу.

Я слишком хорошо знал историю своей страны, чтобы повторять чужие ошибки. Разве церковный Раскол стал бы такой кровоточащей, незаживающей раной, разве решилась бы львиная доля старообрядцев на фанатичное сопротивление новым догмам, если бы у них не было сильных, железобетонных лидеров? Если бы протопоп Аввакум не сгорел заживо в срубе, сыпля проклятиями? Если бы в народной памяти не отпечатался навечно образ боярыни Морозовой, изможденной, закованной в цепи, но упрямо вскидывающей двуперстие с дровней?

Кровь мучеников — лучшее удобрение для бунта. Недооценивать закон толпы я не имел права. Сражаться с этой крамолой я должен был исключительно на идеологическом поле. И явиться туда лично.

А если и перебарщиваю с мерами? Так чем не учение, не проверка готовности и компетенции моих чиновников? Пусть в полную силу поработают, покажут свою стрессоустойчивость.

— Выходим, господа, — бросил я предельно серьезно, поднимаясь из-за стола.

Мой взгляд скрестился с глазами начальника моей личной охраны, Корнея Чеботаря. Затем я перевел взгляд на Петра Скорняка — совсем еще молодого парня, которого я выдернул из низов и приблизил к себе за феноменальную скорость письма и острый, цепкий, организаторский ум.

— Вы двое идете со мной. Петр, — я указал на писаря, — твоя задача: писать всё. Будешь помечать каждое слово, каждый выкрик, каждое мое действие. История должна запомнить этот день в деталях. Корней, на тебе — наши жизни. Охрана должна работать безупречно, но невидимо. Никто из тех, кто сейчас выйдет к народу, не должен пострадать.

Генерал-лейтенант Матюшкин шагнул наперерез, преграждая мне путь к дверям. На его скулах ходили желваки.

— Могу ли я умолять Ваше Величество не покидать Зимний дворец? — его голос дрогнул от сдерживаемого напряжения. — Это безумие, Государь!

— Умолять, мой друг, ты, конечно, можешь, — я мягко, но непреклонно отодвинул генерала с дороги. — Но дворец я покину всё равно.

Конечно, к собственной безопасности я относился в высшей степени трепетно. Со стороны мой шаг казался изощренным самоубийством: Император своими ногами идет в логово разъяренного зверя, словно подставляя грудь под роковой выстрел из толпы или удар заточенного ножа.

Но логика диктовала иное. Если я сейчас укроюсь в своем золоченом коконе, если останусь отсиживаться за толстыми стенами Зимнего, эта зараза сожрет столицу. Я, как человек из будущего, понимал истинную цену брошенного в толпу сомнения. Оставь его без ответа — и оно разрастется в раковую опухоль, убивающую государство. Не сегодня, так как мы подавим любое инакомыслие оружием и преданными мне войсками. Но потом… и как оставлять наследнику державу, в которой есть раковая опухоль? Нельзя.

Огромная кавалькада экипажей, собравшая в себе, казалось, всё высшее руководство Российской империи, вырвалась на улицы. Тяжелые колеса с глухим стуком перемалывали чистые булыжники мостовых — снег уже почти везде растаял, обнажив весеннюю грязь. Мы остановились в слепой зоне, в узком перешейке между Петропавловской крепостью и бурлящим Марсовым полем.

— Пошли! — скомандовал я, спрыгивая на землю.

Инстинктивным движением я повел плечами, поправляя стальную кирасу, надежно спрятанную под длинным, просторным кафтаном. День выдался на удивление теплым, так что отказ от соболиной шубы выглядел естественно. Но дело было не в погоде. Я категорически не хотел сверкать золотым шитьем и мехами перед изголодавшейся толпой. Сегодня я не был небожителем. Я сегодня смиренный христианин, Божьей волей наделенный властью.

Моя охрана тоже преобразилась. Корней переодел своих людей так, что они казались обычной артелью мастеровых. Никаких сверкающих мундиров, никаких мушкетов. Даже рота почетного караула, следовавшая за нами в отдалении, была одета не по форме и сливалась с городским пейзажем. Мы врезались в толпу тихо, как нож входит в масло, создавая вид, будто подошла очередная группа зевак послушать ораторов.

Воздух был густым от пота, дешевого табака и перегара. И сквозь этот гул, над морем растрепанных голов, прорвался голос.

— … печать Рогатого Нечестивца на лике лже-императора и приспешников его! И началось всё с того дня, как хвороба не взяла его! Смерть побрезговала дьявольским отродьем! А может латиняне подменили его, когда царь наш православный ездил к ним?

Я поднял глаза. На грубо сколоченной телеге, служившей импровизированной трибуной, метался мужик в грязной, заношенной рясе. Лицо его было искажено фанатичным экстазом, а хрипловатый, сорванный, но все еще невероятно громкий голос хлестал по толпе, как кнут. И люди жадно впитывали этот яд.

Игра началась.

— Работаем. Оттесняй от меня людишек, — вполголоса, коротко и сухо скомандовал я Корнею.

И сделал первый шаг. В этот момент в голове мелькнула до абсурда четкая, почти комичная мысль: я сейчас похож на закованного в сталь рыцаря-крестоносца, вооруженного тяжелым двуручным мечом, который вышел на детскую площадку, где пацанва машет деревянными сабельками.

Людей на площади было не так уж и много — полтысячи вряд ли наберется. В мерках будущих мегаполисов это просто толкучка на вокзале. Но здесь, в узких декорациях Петербурга восемнадцатого века, эта разъяренная, дышащая перегаром и потом масса казалась хтоническим чудовищем. Но я привел с собой сто двадцать бойцов. Так что в силе уже есть преимущество.

Я набрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул:

— Брехня!

Петербург.

13 марта 1725 года.

Мой крик ударил по площади звериным рыком. Я рванул голосовые связки так, что в горле засаднило, но эффект был оглушительным. Гул толпы захлебнулся.

— По что умы людей православных стращаете⁈ — гремел я, надвигаясь на толпу. — По что Божью благодать и спасение от оспы чумной хаете⁈ Я спасение принес, как сказывала мне хранительница России, Пресвятая Богородица.

Петр Великий от природы был человеком пугающего, исполинского роста — за два метра. А сейчас, в широком суконном кафтане, под которым угадывалась монолитная тяжесть стальной кирасы, я должен был казаться им и вовсе сошедшим с небес гигантом. Я врезался в толпу огромными, тяжелыми шагами. Как стальной ледокол, безжалостно рассекающий торосы, я проламывал себе путь сквозь людскую массу.

Люди шарахались. Они расступались, вжимаясь друг в друга, в их глазах плескался первобытный ужас пополам с абсолютным недоумением. Они переводили взгляд с меня на своих крикунов на телеге. Но тетанический шок парализовал и зачинщиков.

Никто, ни единая душа в этом городе не могла даже в безумном бреду вообразить, что Государь Император в одиночку, без полков конной гвардии, пешком явится на бунтарское сборище.

И вот он я. Прямо перед ними. Из плоти и крови. Это был тот самый примитивный, лобовой, линейный ход, который вдребезги ломал их сценарий и ставил всё с ног на голову.

— Видел я Пресвятую Богородицу! — мой голос разносился в повисшей над площадью мертвой тишине. — Сказывала она мне, что если нынче же ничего не сделать, то не будет на Руси семьи, куда не придет черная смерть от оспы! Сказывала, что каждый русский человек из тех, кто чудом выживет — а выживет не более половины! — будет вечно выть в горе, лишившись детей своих, и носить изуродованный, изрытый лик свой до гробовой доски!

Мой расчет был жесток, но прост. Он базировался на базовом животном страхе. Все боятся костлявой. Но еще больше, чем самой смерти, некоторые люди боятся пережить своих детей, хотя в этом мире к детской смертности вынуждено относятся философски спокойно. Но боятся заживо гнить. Боятся остаться уродами.

— Печать Нечестивого⁈ — я с презрением ткнул пальцем в онемевшего попа на телеге. — Печать дьявола — это и есть черные оспины на ваших лицах! И только тот, кто крепок верой своей, кто послушен воле свыше, тот примет исцеление! Исцеление, что нашептала Богородица.

Пока я держал толпу в гипнотическом трансе своим ревом, вокруг меня разворачивалась невидимая, но тактически выверенная операция. Мои волкодавы — бойцы роты почетного караула — беззвучно растекались по толпе. На предплечье каждого белела неброская повязка, чтобы в случае свалки отличать своих. Они просачивались сквозь ряды зевак, выстраиваясь в идеальный, математически выверенный шахматный порядок.

По одному щелчку моих пальцев они были готовы переломать здесь кости всем и положить эту толпу мордами в весеннюю грязь. Но их главной целью была не драка. Они сканировали руки. Взгляды из-под надвинутых шапок. Их задачей было перехватить любое движение, если кто-то из заговорщиков решит сунуть руку за пазуху и вытащить кремневый пистолет.

Я подошел вплотную к телеге. Древесина под моими руками скрипнула.

— Что? — я обвел притихшую толпу тяжелым, налитым свинцом взглядом. — Не ожидали узреть меня? Государя вашего? Вы думали, раз я со смертного одра встал, так стал другим? Думали, больше нет того царя, что бывал прежде? Так вспомните, как я обходился с бунтовщиками на стрелецких казнях! Вспомните кровь на плахах!

Я выдержал паузу. Люди перестали дышать.

— Пока еще не поздно — уходите. Расходитесь по домам. Тех, кто уйдет сейчас, кто просто стоял здесь по глупости и слушал речи этого нечестивца, я искать не стану. — Мой голос упал до ледяного, угрожающего шепота, который был слышен каждому. — Останетесь — умрете. Все до единого. Но сперва… сперва я покажу вам тех людей. Тех, в чью кровь я повелел вживить спасение от смерти! Но уйдете, как уверуете, что я плоть от плоти государь, что душа моя христианская.

Гробовая тишина, повисшая над площадью, была обманчивой. Мой голос, упавший до ледяного шепота, услышали только передние ряды. Но сработал эффект волны: те, кто стоял ко мне вплотную, с расширенными от ужаса глазами начали торопливо, горячим шепотом передавать слова Государя задним. По толпе пробежал нервный, шуршащий гул.

Краем глаза я уловил движение. Кинематографично четкое, выбивающееся из общего оцепенения. Один из мужиков в толпе — явно профессиональный заводила, подставной крикун, — переглянулся с соседом, набрал полные легкие воздуха и открыл рот, чтобы выкрикнуть заготовленную мерзость.

Он не успел издать ни звука.

Стоявший рядом с ним неприметный мужичок в надвинутом на брови треухе неуловимо коротким движением ударил его снизу вверх. Удар кастетом под дых — в солнечное сплетение. Жуткое, парализующее диафрагму ощущение, от которого темнеет в глазах.

Смутьян беззвучно поперхнулся воздухом и стал оседать, складываясь пополам. Его тут же заботливо, с двух сторон, подхватили под руки «соседи». Со стороны для зевак это выглядело безупречно: перебрал мужик сивухи с утра, пришел на сборище пьяным, вот ноги и не держат. Товарищи уводят проспаться.

«Блестящая работа, — отметил я про себя. — Ювелирная. Нужно будет потом узнать у Девиера, чей это был агент».

Здесь, в этой бурлящей массе, прямо сейчас шла невидимая война. Сотрудники Тайной канцелярии работали в тесной связке с переодетыми гвардейцами. Если посчитать всех моих тайных агентов, рассыпанных по площади, то лояльных штыков здесь было куда больше, чем истинных бунтовщиков.

Два религиозных фанатика на телеге — поп Иона и его покровитель, епископ Ростовский, — наивно полагали, что управляют стихией. Откровенные дураки. Они не понимали ни масштаба происходящего, ни перспектив нормальной, открытой медицины, которой они посмели объявить войну.

Об этих двоих мне еще утром быстро и четко доложил Феофан Прокопович. Сам архиепископ сейчас находился здесь же, в толпе, надежно укрытый плащом и спинами моей охраны. Я сознательно держал его в тени.

Феофан был моим главным идеологическим козырем. Вишенкой на торте. Но такой тяжелой, свинцовой вишенкой, которая в финале проломит весь этот торт насквозь. Только его слово, слово высшего иерарха новой церкви, должно было поставить жирную точку в послевкусии сегодняшнего дня. Но его время еще не пришло.

Я снова обратил свой гневный взор на телегу. — Антихрист я⁈ — мой голос ударил по площади, как раскат грома. Я рванул ворот кафтана, обнажая нательный крест, блеснувший поверх кирасы. — С крестом православным на груди и с верой Господа нашего Иисуса Христа в сердце — я Антихрист⁈ Я — примиритель людей православных! Я — Божье чадо, как и все вы!

В этот момент я поймал себя на пугающей мысли. Я начинал упиваться этой властью. Этим абсолютным, наркотическим вниманием завороженной толпы, ловящей каждое мое движение. Это было чужеродное для меня, человека из будущего, ощущение. Дикое, первобытное. Должно быть, так просыпалось и заявляло о себе спящее в подкорке сознание настоящего Петра Великого, привыкшего повелевать стихиями и людскими судьбами.

Поп Иона понял, что теряет паству. Толпа утекала сквозь его пальцы. Лицо фанатика перекосило.

— Так что же вы стоите, люди православные⁈ — взвизгнул он, срывая голос, тыча в меня трясущимся перстом. — Глядите на Рогатого! Убейте же его! И будут вам навечно райские кущи и слава великих борцов за Христа!

Толпа глухо ахнула и угрожающе качнулась. Воздух стал плотным от напряжения. Я кожей почувствовал, как за моей спиной подобрались телохранители Корнея. Они сделали бесшумный шаг вперед, готовые в любую секунду закрыть меня своими телами, принять пули и ножи, рубить толпу на куски.

— А вы проверьте меня! — рявкнул я, останавливая готовое вспыхнуть кровопролитие одним жестом вытянутой руки. — Проверьте!

Я шагнул вплотную к телеге, впиваясь бешеным взглядом в толпу.

— Но коли окажется, что я истинно православный! Коли я истинный Помазанник Божий! То сами вы станете теми, кто прислуживает Лукавому! Теми, кто смутил народ и привел вас всех сюда на заклание, чтобы лукавый вдоволь насытился невинной кровью вашей!

Я набрал полную грудь воздуха и, рискуя окончательно сорвать связки, неистово, на пределе человеческих возможностей, закричал слова, известные здесь каждому:

— ВЕРУЮ ВО ЕДИНОГО БОГА ОТЦА, ВСЕДЕРЖИТЕЛЯ, ТВОРЦА НЕБУ И ЗЕМЛИ, ВИДИМЫМ ЖЕ ВСЕМ И НЕВИДИМЫМ!

Символ Веры. Даже самый необразованный, темный крестьянин, не подкованный в теологических спорах, знал железное правило, вбитое с детства: ни один демон, ни один слуга дьявола не способен произнести эту главную христианскую молитву. Язык отсохнет.

Мой голос, громовой и яростный, летел над площадью, впечатывая святые слова в умы.

— И ВО ЕДИНАГО ГОСПОДА ИИСУСА ХРИСТА, СЫНА БОЖИЯ…

А в это время сотни глаз были прикованы ко мне, пока поп Иона в ужасе пятился назад по доскам телеги, а стоявший за ним епископ Ростовский затравленно озирался, ища пути к бегству, в толпе продолжалась тихая зачистка. Гвардейцы и агенты канцелярии без лишнего шума, не нарушая святости момента, методично брали в коробочку подставных лиц, ломали им руки за спинами и растворялись с ними в переулках. Толпа, загипнотизированная Императором, читающим Символ Веры, даже не замечала, как ей вырывают ядовитые зубы.

Я читал Символ Веры, размашисто, истово крестясь почти на каждую строчку.

А краем глаза, не прерывая своей громовой проповеди, с холодным восхищением наблюдал за тем, как безупречно чисто работает моя тайная стража. Удивительно слаженно. Впору было мысленно дать себе пощечину и приказать больше не строить из себя небожителя-попаданца.

Какого черта я решил, что люди в этом времени дремучи и не умеют проводить грамотные спецоперации? Да, инструктаж гвардейцам и агентам на крыльце Зимнего дворца я давал лично, расписывая алгоритм действий. Но то, как они сейчас воплощали его в жизнь в этой бурлящей толпе, выдавало высочайший профессионализм их командиров. Спецы будущего работали бы чище и слаженнее, но там и толпа другая, более продвинутая, умнее, если можно так вовсе говорить о толпе.

Я закончил молитву. Над площадью висела звенящая тишина.

— Есть ли здесь вода святая⁈ — рявкнул я, раскинув руки. — Окатите меня ею!

Толпа знала правила игры. Всем было до одури ясно: если на упыря, одержимого бесом, плеснуть освященной водой, он забьется в конвульсиях, зашипит, а то и вовсе плоть его начнет тлеть.

И тут Ростовский епископ совершил роковую ошибку. Видимо, окончательно потеряв рассудок от страха и ярости, он попытался подкрасться ко мне со спины с небольшой медной чашей. Я контролировал обстановку боковым зрением, но даже не шелохнулся. Из тени мгновенно вынырнул Корней.

«Кислоту азотную не изобрели вроде бы?» — подумал я.

Мой начальник охраны железной хваткой перехватил руку владыки. Секунду они смотрели друг на друга. Корней оценил угрозу: оружия нет, только вода. Оценив мой предыдущий призыв, телохранитель не стал ломать архиерею кости прямо сейчас. Он лишь брезгливо довернул руку епископа так, чтобы тот плеснул содержимым чаши прямо на меня.

Ледяная вода ударила мне в лицо и грудь, заливаясь за ворот кафтана, стекая по холодной стали кирасы. Было мерзко. Погода хоть и выдалась солнечной, но ранняя весна — это вам не июльский полдень. Прохладный ветер тут же забрался под мокрую одежду, заставив кожу покрыться мурашками. Пожалуй, это были единственные физические ощущения крайне неприятные за сегодня. В остальном… засиделся я в четырех стенах, сейчас словно бы развлекался.

Но в ту самую долю секунды, когда вода коснулась моего лица, в голове полыхнула дикая, иррациональная мысль: «А вдруг сейчас начнется жжение⁈ Вдруг я покроюсь кровавыми волдырями, пойдет трупная испарина, а внутренности сгорят дотла⁈»

На мгновение меня сковал первобытный, мистический ужас. Кто знает, какие именно высшие силы выдернули меня из моего времени и забросили в это тело? А вдруг для этого мира я и есть демон, незаконно занявший чужую оболочку?

Но я тут же выдохнул. Это были не мои страхи. В стрессовой обстановке из глубин подкорки снова вынырнули дремучие суеверия моего реципиента — настоящего Петра Первого. Они смешались с моим сознанием, создав иллюзию моего собственного ужаса.

Вода стекала по моим щекам. Я стоял ровно, не шелохнувшись. Лицо мое было безмятежно. Толпа выдохнула — единым, огромным организмом. Царь не сгорел. Царь — истинный. А вот я бы в таком случае кислотой плеснул. Было бы интересно посмотреть…

Я брезгливо стер воду со лба и указал рукой в сторону обоза.

— А теперь смотрите! Вот те самые люди, которых излечило новое лекарство! Снадобье, созданное из телят, плоть которых послужила священной жертвой во спасение жизней ваших! — кричал я.

По моему знаку из-за спин гвардейцев вывели десяток простых мужиков и баб. Все они были недавно вакцинированы.

Я сделал сильный риторический ход. Я знал, по какому больному месту бьют попы. В России телятина была табу. Несмотря на то, что на моем императорском столе блюда из молодого мяса появлялись регулярно, в народе сидело железобетонное убеждение: есть теленка — грех, сродни каннибализму.

Корова-кормилица — гарантия того, что семья переживет зиму. Убить ее дитя было кощунством. Вспомнить хотя бы Лжедмитрия: одним из главных обвинений, поднявших против него Москву, было то, что он жрал телятину. Именно поэтому я сейчас вплетал в их сознание новую мысль: теленка не жрали ради обжорства. Его плоть стала священной, божественной жертвой.

— Расскажите людям, — я повернулся к жмущимся друг к другу вакцинированным, — где вы были все эти дни и откуда вас сейчас привезли?

Они молчали, напуганные тысячами направленных на них глаз.

— Пусть побожатся! — вдруг истерично, с надрывом выкрикнул кто-то из толпы.

Я краем глаза уловил движение: двое агентов канцелярии, стоявших рядом с крикуном, уже подались вперед, чтобы скрутить его. Я едва заметно, отрицательно качнул головой. Удивительно, но мой жест снова был прочитан мгновенно. Бойцы замерли, слившись с толпой. Я не стал трогать этого крикуна, потому что он сыграл мне на руку. Толпе нужна была не просто история, ей нужна была клятва перед Богом.

Первые в России вакцинированные люди, обычные чумазые разбойники, судорожно закивали. Они достали из-за пазух нательные медные крестики и, истово крестясь, стали целовать их дрожащими губами.

— Истинный крест, православные! — звонко заголосила одна из баб, а за ней подхватили и мужики. — Жили мы в темнице, почитай, целую седмицу! А вокруг нас смердюки лежали, оспой черной, чумовой зараженные! Те людишки гнили заживо, кровью харкали и помирали в муках, и помочь им никто не мог! А мы вот они… Целые! Ни единого пятнышка лукавого на нас нет! Снадобье государево спасло!

Толпа завороженно слушала свидетелей чуда.

Самый бойкий из приведенных мужиков — кряжистый, с обветренным лицом — вдруг запнулся. Он бросил на меня затравленный, полный сомнения взгляд, молчаливо спрашивая: дозволено ли говорить всю правду? Ту, от которой кровь стынет в жилах?

— Говори как есть! Ничего не утаивай! — жестко потребовал я, так, чтобы слышала вся площадь.

Мужик сглотнул, повернулся к толпе и заговорил громко, с надрывом:

— Нас туда заперли и заставили за больными ходить! Мы гной за ними убирали, язвы их смрадные омывали! Мы тела их почерневшие своими голыми руками в телеги грузили да в известь сбрасывали! И из всех нас, кто там был, из дюжины человек, прибрался только один! Остальные, да, маялись животом, слабость чувствовали, горели но живы остались! Все до единого живы! И язв не было. А у кого и случились, то небольшие, как и оспе ветряной.

— Да как же так⁈ — выкрикнул всё тот же горластый мужик из толпы, видимо, поняв, что царь дозволяет задавать вопросы. — Всем же ведомо: кто хоть рядом с оспой чумной постоял, кто вздохнул один воздух с зараженным — тот непременно сам сгниет!

Я мысленно усмехнулся. Любопытство этого крикуна работало на меня лучше сотни проповедей. Он стал идеальным резонатором для моего спектакля, который сейчас разворачивался на глазах у петербуржцев. К слову, зевак больше не прибавлялось — я позаботился об этом заранее.

Район был уже плотно оцеплен гвардейскими пикетами. Дополнительные полки перекрывали улицы, стягивая кольцо. Еще немного, и здесь яблоку негде будет упасть от блестящих штыков. А поодаль, в свинцовых водах канала, огибающего Петропавловскую крепость, уже маячили лодки с вооруженными солдатами. Мышь не проскочит.

Люди верили. Самым железобетонным аргументом, сломавшим их сопротивление, стали не медицинские факты, которые они всё равно не понимали, а то, что и я, и мои подопытные крестились размашисто, истово, не корчась и не шипя от «бесовской ломки».

А еще — страх. Сейчас толпу пожирал липкий, первобытный ужас. Люди судорожно меняли ориентиры. Секунду назад они готовы были рвать на куски «царя-Антихриста», а теперь их взгляды тяжелели, наливаясь кровью, но смотрели они уже в другую сторону. Я видел, как десятки злобных глаз буравят попа Иону. А тот стоял на телеге ни жив ни мертв, уже плотно зажатый в клещи переодетыми гвардейцами.

Виноватый был найден.

Гнев, клокотавший внутри меня, требовал жестокого, средневекового, нечеловеческого финала. И я, человек двадцать первого века, чье сознание сплавилось с душой деспота, принял это решение.

— Так вот они перед вами! — мой голос хлестнул по толпе, как удар плети. Я ткнул пальцем в сторону Ионы и сжавшегося епископа. — Вот истинно рогатые, что смутили умы ваши! Вот те, кто жаждал крови вашей!

Я шагнул еще ближе, нависая над толпой.

— Примите же сами решение, люди! Верноподданные ли вы империи моей⁈ Верны ли вы мне, Помазаннику Божьему, спасенному самой Пресвятой Богородицей⁈ Мне, истинному православному, что хмельное пить бросил, что даже на ассамблеях своих больше над верой латинянской не насмехается, пусть и ложной⁈ Мне, которому Господь Бог открыл истину и даровал спасение для всей Руси⁈

Я выдержал театральную паузу, позволяя каждому слову впечататься в их мозги.

— Так покарайте тех, кто вас смутил! Кто вел вас на плаху! Кто жаждал, чтобы я самолично рубил вам головы топором за бунт ваш! Решайте сами, что с ними делать! — бросил я и замолчал.

Над площадью повисло тяжелое, вязкое молчание. Толпа еще не была готова перешагнуть черту. Ей нужен был детонатор.

Я едва заметно скосил глаза на Корнея и, почти не разжимая губ, бросил короткий приказ:

— В толпу. Заводи их. Кричи, чтобы рвали попов на куски, а передо мной — на колени и каяться. Выполнять.

Корней коротко, жестко кивнул. Он махнул Степану, одному из самых свирепых своих бойцов, и они вдвоем, словно тени, скользнули в гущу людей. На них никто не обратил внимания — все тысячи глаз были намертво прикованы ко мне, застывшему в ожидании.

— Разорвать рогатых!! — вдруг дико, исступленно взревел из центра толпы голос Корнея. — Крови нашей захотелось, гниды⁈ Детишек наших кровь испить возжелали на распятиях⁈

— Смерть им! Во имя Господа нашего!! — тут же подхватил бас Степана.

Я едва заметно, буквально на миллиметр, дважды кивнул головой. Это был условный сигнал для всех моих тайных агентов, растворенных в людском море.

И тут началось. Десятки глоток одновременно ударили со всех сторон:

— Покарать смутьянов!! — Ряженые они! Не рукоположенные! Бесы в рясах! — На народную погибель нас вели!! Рви их, братцы!!

Толпа, получив индульгенцию от самого царя и заведенная криками агентов, взорвалась. Слепая ярость, помноженная на животный страх перед государевым гневом, сорвала все тормоза. Людская масса, ревя, как раненый зверь, хлынула к телеге.

Конечно, в этой обезумевшей массе были люди, которые прекрасно знали в лицо и Иону, и Ростовского владыку. Но их одинокие, испуганные выкрики о том, что это действительно рукоположенные священники, мгновенно утонули в грозном, смертельном реве толпы, опьяненной собственной безнаказанностью и царским прощением.

Толпа — это страшная, безликая сила. И сейчас этот многоглавый зверь, получив команду «фас», желая любой ценой покаяться перед государем и просто выжить, осознав, как жестоко его обманули, рванулся вперед. Я поспешно отступил — нет, отскочил в сторону, укрываясь за глухой, монолитной стеной подоспевших гвардейцев, чтобы не попасть под безжалостный каток народного гнева.

Попа Иону и епископа Ростовского растерзали. Разорвали в клочья, почти в буквальном смысле этого слова. Их с воем смели с телеги, затоптали, вбили в весеннюю грязь. Я слышал треск рвущейся ткани, глухой хруст ломаемых костей и влажные, чавкающие удары, которые тонули в первобытном реве. Им не дали даже шанса на предсмертную молитву.

Суд свершился. И этот суд был кровавым, быстрым и показательным.

Я отвернулся от того жуткого месива, что осталось лежать у телеги, и сделал знак рукой стоявшему всё это время позади меня человеку.

Смертоносная вишенка на торте дождалась своего часа.

— Твой выход, Феофан Прокопович, — жестко, с металлом в голосе скомандовал я, глядя в умные, проницательные глаза будущего русского Патриарха. — Иди. Как пастырь людей православных, как их второй отец после меня, успокой паству свою. Остуди их гнев.

Архиепископ понятливо, с глубоким почтением склонил голову, готовясь шагнуть к измазанной кровью толпе.

— А потом, — я удержал его за рукав рясы, заставив посмотреть мне прямо в глаза, — как истинный христианин, прямо здесь, на этой площади, устрой молебен. За упокой душ тех оболганных рогатым нечестивцем людей, что по слабости своей сегодня едва не пали в геенну огненную.

Я выдержал ледяную паузу и добавил:

— И да не забудь в молитве своей упомянуть меня. Во здравие мое. Громко. Чтобы слышал каждый. И что патриарху на Руси быть!

Петербург.

13 марта 1725 года.

Гвардейцы, ощетинившись штыками, начали жестко оттеснять тяжело дышащую, одуревшую от собственной жестокости толпу.

Я стоял неподвижно и смотрел в сторону растерзанных смутьянов. Там, в весенней грязи, вперемешку с обломками досок от телеги, лежало то, что еще десять минут назад было епископом Ростовским и попом Ионой. Кровавое, бесформенное месиво из разорванных ряс и плоти. Я ждал. Ждал, что где-то внутри, на задворках сознания человека из другого века, шевельнется хотя бы тень сострадания. Жалость. Христианская богобоязненность или обычная человеческая тошнота от вида растерзанных тел.

Я честно простоял так секунд двадцать, словно монумент, не подавая ни единого признака бурной внутренней работы. Но нет. Ничего не екнуло. Ни одна мышца на моем лице не дрогнула. Внутри царил абсолютный, вымороженный холод целесообразности.

— За что боролись, на то и напоролись, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом произнес я. И, резко развернувшись на каблуках, зашагал прочь от места самосуда, в сторону ожидавших карет.

Всё было сделано безупречно. Да, со стороны могло показаться, что это было безумием — Государю Императору в одиночку выходить к разъяренной массе, где в любой момент из-под полы мог сверкнуть нож или грохнуть выстрел. Но безопасность — это не сидение в золотой клетке. Безопасность — это умение читать шахматную доску на десять ходов вперед.

Я знал, куда иду. Всё происходящее на площади было чистой стихией. Организованность толпы только-только намечалась, она была рыхлой, истеричной. Никто — ни зачинщики, ни паства — не мыслили категориями высшего государственного террора. Никто из них даже в самом кошмарном сне не предполагал, что я возьму и лично приеду сюда. Будь они уверены, что мое Императорское Величество почтит их своим присутствием, они бы расставили стрелков на крышах. Нагнали бы боевиков с тесаками в первые ряды.

Но их планы посыпались еще до начала. Иуда дрогнул. Федор Лопухин, осознав, во что ввязывается, запаниковал и метнулся за защитой к своей высокородной родственнице — моей бывшей жене. Приполз просить укрытия, обещая сдать всех с потрохами в обмен на жизнь. Надо отдать Евдокии должное: может, в чем-то она и была недалекой, но тут сориентировалась хватко. Защищая клан, она отправила людей не к Антону Девиеру, главе Тайной канцелярии — инородцу она не доверяла, — а прямиком к Михаилу Михайловичу Голицыну. Расчет понятен: раз уж сдаваться, то только представителю древнего рода Гедиминовичей, аристократу до мозга костей.

Впрочем, система сработала. Боевиков Федора Лопухина в толпе оказались жалкие единицы. Да, сюда успел притащить своих людей Степан Лопухин, которого Девиер не успел взять сразу, а был он убит после того, как отдал приказ своим людям. Но это были крохи. А господа церковники… Епископ и его цепной пес Иона могли быть невероятно сильны в богословской риторике. Они могли воспламенять умы. Но они оказались абсолютными профанами в анатомии бунта. Они не понимали, как работает толпа. Не понимали, что стихией нельзя управлять с помощью молитв — ее можно только направить чужой кровью.

Я остановился на мгновение и оглянулся на свою свиту, застывшую в некотором оцепенении.

— Ну, чего стали? — бросил я, раздраженно поправив тяжелый рукав кафтана. — Следуем за мной. Работа только начинается.

Они вздрогнули, выходя из транса. И вот тут я увидел то, ради чего, в том числе, затевался весь этот смертельный спектакль. Это была еще одна, скрытая причина моего выхода к толпе. Я смотрел в глаза своих людей. В глаза каждого гвардейца почетного караула. В глаза генерал-лейтенанта Матюшкина. Даже старый лис Миних, этот каменный пруссак, казавшийся монолитной стеной, человеком без нервов и эмоций, — даже он сейчас смотрел на меня с суеверным, почти религиозным благоговением.

Они видели во мне не просто монарха по праву рождения. Они увидели живое божество. Хозяина жизни и смерти. Пусть теперь служат. И не только за страх, но за совесть и за честь принадлежать к свите такого Императора.

Не возгордиться бы, оставаться нужно с холодным рассудком. Но такое благоговение пьянит, отрывает от реальности, заставляет верить в свою исключительность. А это шаг к ошибкам, ибо нет нужды все действия тщательным образом исследовать и анализировать. Ведь у небожителя нет неправильных ходов.

Мы быстро двинулись к каретам. Гвардейцы вмиг выстроили плотный коридор, отсекая нас от зевак. Кольцо оцепления из ощетинившихся сталью солдат сдерживало тех, кто еще полчаса назад мог стать ядром кровавого русского бунта. Под сапогами хлюпала грязная вода каналов, но поступь моей свиты теперь была чеканной.

У карет, черневших лаковыми боками на фоне серого неба, состоялось короткое, жесткое, словно выстрел, совещание. Я не стал тратить время на расшаркивания.

— Ваши действия? — я вперил тяжелый взгляд в Девиера, требуя от главы Тайной канцелярии немедленных, конкретных решений. Оправдания меня не интересовали.

Антон Мануилович подобрался. Его лицо, бледное от напряжения, оставалось сосредоточенным.

— Ваше Величество, — Девиер говорил быстро, рубя фразы, — сейчас первоочередная угроза — политическая. Нужно немедленно добиться того, чтобы Святейший Синод и прочие высшие иерархи не обвинили вас в убийстве духовного лица. Если мы промедлим, они вывернут всё так, будто это Вы самолично, своими руками убили епископа Ростовского. Они назовут это мученичеством и объявят, что Государь делает очередной шаг по уничтожению Русской Православной Церкви.

Он был чертовски прав. Мертвые фанатики гораздо опаснее живых, если позволить им стать святыми. Поэтому нужно отречение их, чтобы иные иерархи осудили действия епископа Ростовского.

— Решение, господин глава Тайной канцелярии⁈ — грозно прорычал я, нависая над Девиером. Мой голос лязгнул металлом. Оправдания меня не интересовали, мне нужен был политический выход.

Антон Мануилович не дрогнул. Он выдержал мой тяжелый взгляд и отчеканил:

— Предлагаю собрать срочное заседание Святейшего Синода, Ваше Величество. Немедленно.

— Принимается, — коротко бросил я и резко перевел взгляд на стоящего по левую руку Павла Ягужинского, генерал-прокурора, государево «Око». — Тебе, Павел Иванович, задача иная. Составить все нужные бумаги. Дать правовую оценку, как все это соотносится с законами. Обосновать всё происходящее на площади как попытку государственного бунта. Никакого мученичества! Написать черным по белому: сами люди, простой православный люд, заслышав нелепые, богохульные и глупые обвинения против Помазанника Божьего, воспылали праведным гневом и растерзали смутьянов.

Ягужинский впился в меня взглядом, ловя каждое слово.

— И чтобы всё это немедленно ушло в печать! В газеты! — продолжал я давить. — Чтобы уже завтра к полудню по всему Петербургу читали про мой героизм, про выход к толпе и про то, как Государь милостиво помолился за упокой убиенных глупцов. А теперь о тех, кто просто стоял и ушами хлопал. Всех, кто присутствовал здесь, кто слушал этих рогатых ряженых, вместе с их семьями, чадами, домочадцами и челядью — в кандалы. И в Сибирь. Прямо завтра с обозами Меншикова и армейскими полками. Чтобы другим неповадно было даже тень сомнения в Государе иметь.

Ягужинский часто закивал, всем своим видом показывая, что алгоритм действий усвоен намертво.

— Не стой на месте! — рявкнул я так, что стоящие рядом гвардейцы инстинктивно вжали головы в плечи. — Задание получил — мигом исполнять!

Для пущей грозности я с силой, от плеча, ударил своей тяжелой тростью по каменной брусчатке. Гулкий, сухой стук дерева о камень прозвучал как выстрел. Ягужинского ветром сдуло.

Я обвел тяжелым взглядом оставшуюся свиту. Эти люди жадно пожирали меня глазами. Я кожей чувствовал их адреналин. Они были наэлектризованы моим триумфом и сейчас, как верные псы, до одури жаждали получить от меня хоть какое-нибудь указание, назначение, боевую задачу.

— Слушайте внимательно, — я понизил голос, и офицеры тут же подались вперед. — Пусть прямо сейчас в столичных трактирах и кабаках появятся ваши люди. Переодетые, подставные зеваки — кто угодно. Пусть во всю глотку кричат за мое здравие и славят Государя. Выкатите от моего имени несколько бочек с пивом и крепким медом. Но не упиваться! Выставить ровно столько, чтобы слухи пошли, мол, Государь на радостях милость проявил и угощает. Ну, а кто не успеет насладиться такой халявой — тому не суждено.

На слове «халява» офицеры понятливо ухмыльнулись. Это словечко здесь, в моем окружении, прижилось быстро и уже неоднократно использовалось не только мной, но и моими приближенными. В этом времени оно еще не носило оттенка воровского жаргона. «Халявой» — точнее, польской cholewa(голенище сапога) — называли то место, где предприимчивый человек носил с собой ложку. Чтобы при первой же возможности на пиру достать ее из сапога и начать есть за чужой счет. Типичная шляхетская забава, прекрасно описывающая суть бесплатного угощения.

Я отвернулся от агентов канцелярии и ткнул пальцем в грудь командиру гвардии.

— Всех епископов, всех владык, которые уже прибыли в столицу на Синод, срочно взять и привезти ко мне в кабинет. И это задание не для Тайной канцелярии, — я жестко посмотрел на Девиера, — а для тебя, генерал Матюшкин. Используй гвардию. Пусть святые отцы увидят армейские штыки у своих дверей.

Я отвернулся, поставил ногу на кованую ступеньку кареты и на секунду замер. Быстрый мысленный прогон ситуации. Все ли пешки расставлены? Все ли приказы отданы? Да. Маховик государственной машины запущен на полную мощность.

Я нырнул в нутро громоздкой, богато отделанной, но жутко неудобной конструкции. Дверца с глухим стуком захлопнулась, отрезая меня от уличного шума. Кучер тут же хлестнул лошадей.

Уже через минуту меня нещадно трясло и подбрасывало чуть ли не до потолка на неровной, выложенной булыжником мостовой. Рессоры в этом времени оставляли желать лучшего. Да, их еще не было, хотя и вроде бы как «изобретены» в моей мастерской. Нужно ускорить процессы, чтобы установили на мои выезды.

Напротив меня, вжавшись в бархатное сиденье, сидел мой кабинет-секретарь, молодой, но перспективный, Петр Скорняк. Даже в таких невыносимых условиях, несмотря на то, что его нещадно кидало из стороны в сторону, он был в полной боевой готовности. В одной руке он балансировал раскрытой походной конторкой, в другой — судорожно сжимал хрупкий графитовый карандаш. Как в такой болтанке можно было выводить ровные буквы, я не представлял. Но это была не моя забота. Его работа — фиксировать волю Императора.

Я уперся руками в колени, стабилизируя тело при очередном толчке кареты, и посмотрел на бледное лицо секретаря.

— Пиши манифест для всех русских православных людей! — потребовал я, перекрывая грохот деревянных колес по камню. — Заглавие крупно. Пиши: «МЫ, САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ…»

Под непрерывную, выматывающую душу тряску кареты я начал диктовать манифест. Воззвание к народу.

В рубленых, жестких фразах, облекая мысль в максимально религиозную, тяжеловесную форму, я пытался объяснить темной крестьянской России, почему вакцинация — это не печать Антихриста, а щит Господень.

— Пиши! — бросал я слова сквозь грохот колес, глядя, как кабинет-секретарь судорожно ловит ритм качки. — «И яко же пастырь добрый печется о стаде своем, тако и Мы, волею Всевышнего поставленные, даруем народу нашему защиту от поветрия смертного…»

Конечно, сейчас это были лишь грубые наброски. Каркас. Едва мы прибудем во дворец, я отдам эти листы на вычитку Феофану Прокоповичу — будущему русскому Патриарху. Вот уж кто мастер сплетать политику с богословием. Я прикажу ему вшить в этот текст как можно больше цитат из Священного Писания, густо пересыпать его псалмами и ветхозаветными пророчествами. Феофан сделает так, что слова манифеста обретут поистине сакральное, божественное звучание. Каждая строчка должна бить набатом по сознанию паствы.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Вечная, проклятая беда России на протяжении всех веков заключалась в одном: власть фатально не умела разговаривать с народом. Не умела и не хотела доносить истинную суть своих, зачастую действительно благих деяний.

Государи, министры, генсеки — все они делали великие, полезные вещи, ломали хребет стране ради ее же спасения, но никогда не трудились объяснить мужику, зачем всё это нужно. Какой итог будет у этого закона? Ради чего льется пот и кровь? Власть молчала, требуя слепого повиновения. А в образовавшийся информационный вакуум тут же вливался яд. Расползались дикие слухи, досужие сплетни, мракобесие. Как сегодня, когда недобитый поп Иона с телеги вещал, что царь собирается сделать всех рабами Сатаны.

Я решил эту парадигму сломать. Информационную войну нужно выигрывать до того, как прогремят первые выстрелы бунта. Именно поэтому мысль о пользе новой медицины должна быть вколочена в головы не просто указом Сената. Она должна сойти сверху за двумя подписями: Императора Всероссийского и Патриарха всех людей христианского вероисповедания греческого обряда. Меч и Крест. Государство и Вера. Против такого тандема не попрет ни один деревенский староста.

Церковь получит от меня пряник. Большой, сладкий, исторический пряник. Я восстановлю Патриаршество, отмененное реальным Петром Первым. Но это будет мой Патриарх. В Феофане Прокоповиче я видел идеального, стопроцентного сподвижника. Человека блестящего ума, для которого интересы Российской Империи стояли на порядок выше религиозных догм. С таким Патриархом церковь станет не конкурентом за власть, а мощнейшим министерством пропаганды.

Карета подскочила на ухабе, секретарь тихо охнул, едва не выронив конторку.

— Не отвлекаться, — холодно процедил я, открывая глаза. — Записывай дальше. Отдельной строкой. Для Синода.

Голова работала предельно ясно. Вспышка ярости, охватившая меня на площади, уже сошла на нет, оставив после себя ледяной расчет. Но для своих подданных мне придется и дальше играть роль разгневанного самодержца. На фоне этой «импульсивности» я выбью из Синода решение, которое перевернет всю внутреннюю политику страны.

Всё. Я больше не хочу играть в игры с религиозным расколом. Это самоубийственно для нации. Я заставлю их признать: тот, кто крестится двумя перстами и молится на старые иконы — такой же истинно русский, православный человек! Государству плевать, как ты складываешь пальцы, если ты исправно платишь подати, честно служишь в армии и не бунтуешь против трона.

Да, где-то в глубине души меня царапала мысль: а что, если фанатичные старообрядцы, получив легализацию, попытаются захватить идеологическую власть в русской церкви? Их вера крепка, они сплочены, у них огромные капиталы. Но на этот страх у меня был готов асимметричный ответ. Мы ударим их же оружием. Мы сделаем то, что в свое время спасло католическую церковь от полного краха во время Реформации.

Мы создадим свой «Орден Иезуитов».

Я не буду называть его так, конечно. Это будет тайная, элитная, интеллектуальная православная организация. Опричнина духа. Боевой орден просветителей в рясах. Они не будут замаливать грехи в лесных скитах. Их задачей станет жесткое просвещение народа и, в первую очередь, самой церковной среды.

Большинство сельских попов сейчас — это полуграмотные, почти что мужики, едва умеющие читать Псалтырь по слогам. «Орден» будет их вычищать, обучать, контролировать. И тогда Патриарх со своей новой армией интеллектуалов станет мне величайшей опорой в тех реформах, которые я собираюсь обрушить на империю.

Я отвернулся к окну, за которым мелькали серые фасады петербургских зданий.

История, которую я помнил из прошлой жизни, подсказывала, что реальный Феофан Прокопович пережил Петра Великого на добрый десяток лет. Здесь, в этой ветке реальности, я запру его в золотой клетке лучших европейских медиков. Я буду следить за его здоровьем так, как не следят за наследником престола. Он обязан дожить хотя бы до конца 1730-х годов. Дать мне еще лет пятнадцать форы.

Этого времени нам хватит за глаза. Хватит, чтобы провернуть грандиозную реформу церкви. Не для того, чтобы устроить новый раскол или столкнуть лбами фанатиков разных обрядов. Напротив. Мы унифицируем церковь. Мы закроем кровоточащую рану раскола и превратим веру в стальной обруч, который намертво стянет Российскую Империю.

— Ваше Величество… — робко подал голос секретарь, прерывая мои мысли. — Я записал. Что дальше?

Я усмехнулся.

— Дальше, брат, мы будем ломать Синод об колено.

Прошло ровно два часа. И вот теперь передо мной в кабинете, выстроившись черной, тяжело дышащей стеной, предстали высшие православные иерархи империи.

Петербург.

13 марта 1725 года.

В кабинете повисла гнетущая, свинцовая тишина. Большинство из владык, седобородых, с неизменно хмурыми и суровыми глазами, смотрели куда угодно — на наборный паркет, на лепнину потолка, в окна, — только не мне в глаза. Я читал их по лицам, как открытую книгу.

Одни отводили взгляд из затаенной, глубокой ненависти, всем сердцем сочувствуя растерзанному епископу Ростовскому. Другим было до одури стыдно за то мракобесие, что едва не взорвало столицу, ибо они-то как раз понимали и принимали мой государственный курс. Но большинство… большинство элементарно тряслось от животного страха. Они кожей чувствовали, что участь, постигшая их коллегу там, на мостовой, может стать их собственной прямо здесь и сейчас.

Я позволил им помариноваться в этой тишине. А затем ударил наотмашь, ломая вековые устои.

— Раскольников гонять мы более не будем, — мой голос прозвучал глухо, но в абсолютной тишине кабинета раскатился как гром. Иерархи вздрогнули. — В срубах не жечь, плетьми за двуперстие не бить. Священство ваше должно уметь убедить их вернуться в лоно истинной нашей православной церкви! Но убеждать — только словом Божьим, ласкою, просвещением! Помощью в делах их и даже деньгами, если потребуется!

Я прошелся вдоль стола, чеканя каждый шаг.

— Да, за упрямство свое они будут облагаться дополнительными податями. Двойным налогом, ссылаться дальше в России на Восток. Но! — я резко остановился. — Если кто из старообрядцев окажется для державы нашей особливо полезным, кто мануфактуры начнет ставить, фабрики открывать, хоть бы и целыми общинами, кто торговать станет справно, а особливо — кто на кораблях в дальние страны ходить будет… Тех людей я буду примечать рядом с собой и возвышать точно так же, как и любого иного подданного! Независимо от того, сколькими перстами он крестится!

— Негоже так, Государь… — вдруг раздался глухой, полный скрытого возмущения голос. — Лик Церкви нашей святой не можно уродовать соглашательством.

Я медленно повернул голову. Митрополит Казанский. Он стоял, сжимая посох побелевшими пальцами, и в глазах его плескался фанатичный протест.

Я шагнул к дубовому столу, уперся в столешницу обоими кулаками и, нависнув над ним, уставился ему прямо в зрачки. Глаза в глаза.

— А ты, владыка… тоже хочешь меня в чем-то обвинить? — тихо, с ледяной угрозой в каждом слоге, процедил я. — Так скажи это сейчас, прямо мне в лицо. Или закрой рот и никогда более со мной об этом не заговаривай.

Митрополит побледнел. Он судорожно оглянулся, попытался найти поддержку у своих коллег, но черная стена иерархов словно отшатнулась от него. Все промолчали, опустив глаза.

Дух бунта был сломлен, или почти. Не сказал еще своего слова лидер этого собрания епископов. Иерархи церкви окончательно осознали: сейчас их не просто принижают. Прямо в эту секунду наносится мощнейший, системный удар по самой организации Русской Православной Церкви. Она перестает быть государством в государстве.

— Занимайтесь душою, — я выпрямился, брезгливо отходя от стола. — А коли имеете что-то мирское… например, земли безграничные, то я не стану их забирать у вас нынче же. Но запомните: по окончании этого года я отправлю во все епархии своих людей. И они посмотрят: обрабатываются ли ваши земли? Какие ремесла развиты в ваших монастырях? И имеют ли они реальную, осязаемую пользу для нашего Отечества?

Я заговорил быстрее, увлекаясь видением будущего.

— Каждый монастырь будет поощрен, и даже из казны государевой поступят ему деньги, если там будет налажена мануфактура по производству тканей для армии или литью свечей! Я позже покажу вам чертежи… Что такое рамочный улей. Впрочем, для начала вам хватит и усовершенствованного обычного, чтобы не тратиться на сложные медогонки. И меда будет много на Руси! А если правильно, по науке будете с пчелами возиться, то и воска будет с избытком. А после — мы научимся делать свечи ладанные, с особыми запахами. И делать так, чтобы продавались они по всему православному миру! Чтобы в Константинополе, в храмах, которые еще остались у православных под турками, горели только наши, русские свечи! И никакие иные!

Я продолжал накидывать собравшимся задачи, перспективы, планы… и вдруг понял, что задыхаюсь.

Слова начали даваться с трудом. Грудь сдавило стальным обручем. День оказался слишком тяжелым, физически и эмоционально выматывающим. И пусть еще вчера я практически не ощущал никакого недомогания, радуясь ремиссии, сейчас организм мстил. Я отчетливо понял: выздороветь окончательно не получилось. Тело Петра по-прежнему было больным, изношенным сосудом. Я слаб. Чертовски слаб.

Перед глазами поплыли темные пятна. В висках застучал молот. Больше всего на свете мне сейчас хотелось одного: рухнуть прямо здесь, на наборный паркет собственного кабинета, распластаться на нем и забыться тяжелым, черным сном. В лучшем случае — просто сном, если только проклятая «падучая» не скрутит меня в судорогах прямо на глазах у этих стервятников в рясах.

Но никто из них этого не увидит.

Я вцепился непослушными пальцами в резную спинку кресла, до боли в суставах, удерживая спину неестественно прямой. Лицо превратилось в каменную маску. Ни единой эмоции. Ни единого вздоха слабости.

Я — Император. И я буду стоять, пока не сдохну.

По сути, я предлагал, а точнее — в ультимативной форме приказывал церковникам сделать из своих монастырей то, что в моем времени назвали бы торгово-производственными кластерами. И я в упор не видел ни единой причины, которая могла бы воспрепятствовать такому решению.

Монастыри — это колоссальный человеческий ресурс. Там сидят мужики, у которых, как правило, руки растут из нужного места. По большей части это люди либо уже грамотные, либо способные к обучению, привыкшие к дисциплине и послушанию. Так почему они должны только бить поклоны? Почему бы не поставить при одном монастыре крупный свечной завод? При другом — суконную мануфактуру? При третьем — кузни, делающие инструмент? Почему мы всё покупаем втридорога у голландцев да немцев? Почему у нас своего, отечественного, нету, когда рабочих рук — сотни тысяч⁈

— И еще раз повторю, дабы в умах ваших крепко осело, — я навис над столом. — Те земли монастырские, что не будут вами обработаны, где пашня останется не распахана, а лес не обихожен — те земли отойдут в казну. Ибо добрая русская земля простаивать втуне не должна!

Я набрал полную грудь воздуха, чтобы бросить следующую фразу, и вдруг почувствовал, как в горле зарождается спазм. Острый ком подкатил к трахее. Я чуть было не зашелся тяжелым, лающим кашлем, который выдал бы мою слабость с головой. Неимоверным напряжением воли, сжав зубы до скрежета, я подавил этот приступ. Никто из присутствующих не должен был заметить холодного пота, внезапно выступившего у меня между лопатками.

Я сглотнул горькую слюну и продолжил ровным, но звенящим от напряжения голосом:

— Вы кичитесь своим правом печалования. Правом заступаться за угнетенных пред государем. А на деле? В ваших же собственных монастырских вотчинах крестьяне живут хуже скота! А ведь каждая душа христианская для Бога едина. И пред Ним все равны — кроме Помазанника Его да вас, служителей Господних. Так отчего же вы не заботитесь о душах тех, кто на вас спины гнет? Отчего допускаете бесчинства в отношении людей православных со стороны помещиков алчных? Где ваше слово пастырское, когда мужика на конюшне насмерть запарывают⁈ Вот насколько вы природой своего служения занимаетесь!

Наступила долгая, тяжелая пауза. Иерархи Русской православной церкви затравленно переглядывались между собой. Они смотрели на разложенные перед ними бумаги, на мои указы, как на смертный приговор своей безбедной и безответственной жизни.

Я выпрямился, давая им время переварить сказанное. Пока они вникали, мой мозг продолжал выстраивать стратегию. Пусть выскажутся. Если у них хватит смелости — пусть язвят. Мне нужно увидеть воочию, кто из них готов стать моим врагом, а кого можно сломать и сделать союзником, с которым я буду поднимать Россию из грязи.

Без Церкви построить великую Империю невозможно. И дело тут не только в идеологии и контроле над умами, хотя это фундамент. Церковь на данный момент — это самый могущественный экономический спрут в государстве.

Колоссальные богатства лежат в подвалах мертвым грузом. Если заставить монастыри работать, если церковные земли начнут давать товарный урожай — прибыток неизбежно пойдет. Оживет экономика. Пусть этот прибыток останется у самой Церкви! Пусть они строят на эти деньги златоглавые соборы высотой до небес. Я не буду в эти деньги и близко вникать, я не собираюсь облагать их сверхприбыли какими-то дополнительными податями.

Суть в другом: так или иначе, эти средства будут тратиться внутри страны. Покупка камня, леса, оплата труда артелей, закупка провианта — всё это запустит маховик внутреннего рынка. Деньги начнут работать, перетекать из рук в руки, и в конечном итоге, через косвенные налоги, всё равно вернутся в государственную казну, сделав страну богаче. Это простая макроэкономика, недоступная пониманию этих бородатых старцев.

— А если нет?

Тишину разорвал хриплый, каркающий голос. Я поднял глаза. Архиепископ Новгородский и Великолуцкий Феодосий, в миру Федор Яновский.

— А если не подчинимся, Государь? — Владыка шагнул вперед, гордо вскинув седую бороду. В его глазах горел мрачный, мученический огонь. — Что тогда? В крепости нас, как татей, закроешь? Или прямо тут, на паркете своем, убьешь⁈

А вот и он. Прямой вызов. То, что другие не осмелились даже прошептать, было брошено мне в лицо Новгородским владыкой. Да кем! Моим вроде бы и сподвижником. И таким ярым борцом с раскольниками, что аж жуть брала, когда сводки читал. Словно бы сборник преступлений геноцида русского народа. Столько-то сожгли в одном месяце, на сотни больше в другом. Не было более непримиримого борца с раскольниками, чем он. Ну если только еще не брать в расчет убитого Ростовского владыки.

Я не дрогнул. Лишь усмехнулся — холодно, одними губами.

— Нет. Убивать я вас не стану. К чему мне плодить мучеников? — я медленно обошел стол и приблизился к Феодосию вплотную. — Но вы же люди умные. И прекрасно знаете: если мне будет нужно, я просто сниму с вас клобуки. И поставлю на ваши места тех владык, которые будут исполнять волю Империи.

Лицо Новгродского владыки пошло красными пятнами. Он, как главный выразитель недовольства старого русского духовенства, зло выплюнул:

— Вновь малороссов призовешь⁈ Униятов этих киевских, латинянством порченых, на наши кафедры посадишь⁈

— А сам-то ты откуда? — усмехнулся я. — Яворский?

Но бил епископ в больную точку. Исторически духовенство Великороссии люто ненавидело ученых киевских монахов, которых Петр массово привлекал для реформ. Но он не понимал, с кем сейчас разговаривает.

А еще он что, действительно не знает, что многим известно? Вот уж от кого не ожидал открытого рта, извергающего сомнения. Епископ-то с перчинкой. Он устраивает ассамблеи у себя в епархии. Да! Те самые с матюгами и пьянками, ну и… Не соблюдает, короче этот товарищ монашеского воздержания, грешит. И я помнил из истории, что кто-то из нынешних епископов такой вот грешник. Теперь знаю, кто именно.

И станет продолжать, так и скажу пару ласковых да при всех. За мной не заржавеет. А пока поспорим. Тоже полезно, для прояснения ситуации. Но дозированно.

— Не упрощай, владыка, — ледяным тоном ответил я, глядя на него сверху вниз. — Заменить вас киевскими богословами — это лишь одно из сотен решений, что лежат у меня на столе. И да, они такие же православные люди. А если мне и их не хватит — я призову церковников из Литвы. Из Польши. Из Сербии. Я выпишу православных греков из-под турка. Я найду тех, кто захочет строить сильную Россию, а не сидеть сиднем на сундуках в ожидании Второго Пришествия. Мой выбор безграничен. А вот ваш — сузился до предела.

Я отвернулся от него, давая понять, что дискуссия окончена.

— Идите. И молитесь, чтобы к утру на вас снизошло озарение.

С последней угрозой — выписать на их места литовских или польских попов — я, признаться, несколько погорячился. Это был чистой воды блеф, битье на испуг. Поступать так в реальности я, разумеется, не собирался, это вызвало бы неконтролируемый бунт в низах. А еще засилье вольнодумства западнического толку ни к чему.

Но, между тем, мне было искренне, до зубовного скрежета обидно от осознания одного неоспоримого факта: великорусское духовенство, стоящее сейчас передо мной, было катастрофически необразованно. Они умели крестить, отпевать и красиво выводить басом псалмы, но в сложных теологических, философских, да и просто логических вопросах малороссийские священники обходили их на три головы.

В моей голове уже давно зрел грандиозный, переворачивающий основы план. Я собирался перевести Киево-Могилянскую академию — весь ее интеллектуальный костяк — сюда, в центральную Россию. Взять за основу ту профессуру, что сейчас преподает в Киеве, щедро разбавить ее приглашенными европейскими специалистами, математиками, физиками, и на этом мощном фундаменте выстроить первый полноценный университет в Москве.

Не просто духовную семинарию, а кузницу светских и научных кадров. Я понимал, что сделать это в одночасье не выйдет. Процесс будет идти постепенно, со скрипом, преодолевая косность духовенства.

Но я был твердо уверен: даже сейчас, в эти годы, огромной, неповоротливой России уже остро необходимы как минимум два классических университета. И вдобавок к ним — еще хотя бы два высших учебных заведения сугубо военного профиля: одно армейского толка, для подготовки офицеров-инженеров и артиллеристов, а другое — флотское, навигацкое, способное выпускать мичманов, будущих капитанов, знающих астрономию и высшую математику. Без этой образовательной базы все мои реформы рухнут на следующий день после моей смерти.

Да, я прекрасно отдавал себе отчет, в чем кроется секрет ума выходцев из Малороссии. Я знал историю. На землях бывшей Литвы священники получали свое образование, и зачастую весьма фундаментальное, у иезуитов. Зачастую лгали в том, какой веры ради образования.

Они формировались под мощнейшим культурным и философским давлением католической Европы. Они впитали западную схоластику, искусство риторики, умение вести диспут. И хотя основные, незыблемые догмы православия они сохранили в чистоте, их вера была другой.

Своего рода это была обновленная, модернизированная православная мысль. Интеллектуально гибкая. Но тут же добавить и русской исконности, исключительности в вере и выборе православия.

Именно на этой базе я и планировал взрастить новую, куда более толерантную русскую религиозную организацию. Церковь, которая перестанет быть источником средневекового фанатизма и станет государственным институтом единения.

Церковь, под сводами которой мирно уживутся и малороссы, и великороссы, и, что самое главное, те старообрядцы-раскольники, в которых еще осталась капля здравого смысла. Я хотел видеть картину, немыслимую для XVII века: в храм заходит раскольник, исповедуется в лоне официальной русской церкви, иерей благословляет его троеперстием, а мужик в ответ истово крестится двумя перстами. И никто никого за это не тащит на костер! Вот что такое сильное государство.

Я вынырнул из своих мыслей и посмотрел на напряженные, потные лица иерархов. Пора было заканчивать эту партию. Пора бросать на стол главный козырь.

Я смягчил тон. Убрал из голоса металл, добавив в него усталой государственной заботы.

— Будет вам злиться, отцы. О державе нашей пекусь. О душе каждого православного человека, от мужика до сенатора, у меня сердце болит. И негоже это, согласен я… Негоже, когда огромное стадо православное столько лет без пастуха ходит. Посему… — я выдержал театральную, звенящую паузу. — Будет вам Патриарх.

Я увидел, как у них расширились зрачки. Но прежде чем они успели радостно перекреститься, я вбил гвоздь:

— Но Патриарх этот каждое свое решение будет согласовывать в Святейшем Синоде, если решение то касаемо мирского государственной жизни. И управлять церковью на свой лад, если соблюдаться будут законы мною уже принятые. Синод никуда не денется и останется высшим государственным органом надзора над церковью.

Эффект от моих слов был сродни взрыву ядерной бомбы. Или нет, для них, людей восемнадцатого века, это было чем-то иным. В моей терминологии это больше походило на удар электромагнитного импульса. Оружие, которое не разрывает тело на куски, но напрочь сжигает все микросхемы, отключает мозги, заставляет операционную систему судорожно перезагружаться и повергает человека в абсолютную пространственную и смысловую дезориентацию.

Возвращение Патриаршества, отмененного Петром⁈ Возвращение духовного владыки, но… в кандалах государственного Синода⁈ Их картины мира с треском ломались прямо сейчас.

— Так… Патриарха-то… назначать будешь ты, Государь? — нарушил звенящую тишину голос Владыки Новгородского и любителя ассамблей.

Куда делась его недавняя спесь! В его тоне больше не было ни вызова, ни готовности взойти на Голгофу. Голос стал подозрительно спокойным, рассудительным, и мне даже отчетливо показалось — заискивающим. В глазах старого амбициозного иерарха мелькнула безумная, шальная надежда. Господи, неужели он, глядя на меня, действительно подумал, что ему суждено примерить патриарший куколь спустя столько десятилетий после смерти последнего Предстоятеля⁈

Я безжалостно раздавил эту надежду сапогом реальности.

— Первого — поставлю я. И утвержу его единолично тоже я, — жестко отрезал я. — Но вы все, соборно, с этим решением согласитесь. А вот последующих будете выбирать уже вы. Но запомните: Государь Российский оставит за собой право либо принять вашего кандидата, либо отклонить его и попросить вас избрать другого.

Это была уступка. Поистине великая уступка с моей стороны, возвращающая им хотя бы иллюзию соборности.

Я видел, как иерархи засомневались, как забегали их взгляды. На одной чаше весов лежал животный страх. Страх за собственную жизнь после кровавых событий на площади. Страх за свою мошну, за необъятные монастырские земли в их епархиях, которые я пригрозил изъять в казну.

На них давило понимание того, что Церковь сама себя страшно опорочила в лице епископа Ростовского, откровенно призывавшего чернь убить помазанника Божьего. Но на другой чаше лежал невероятный дар — Патриаршество. Возвращение статуса. Легализация.

Митрополит Московский сглотнул, словно у него пересохло в горле. Его плечи поникли. Он понял, чья кандидатура у меня на уме.

— Феофана поставишь?

— Да, — спокойно и почти безэмоционально произнес я.

Я подошел к дверям кабинета, взялся за тяжелую ручку и обернулся.

— И на этом я ухожу. Но предупреждаю: никто из вас не выйдет из этого кабинета, пока не будут подписаны все документы и грамоты, что лежат сейчас перед вами на столе. Вы все собственноручно распишетесь в том, что добровольно и с радостью принимаете мою волю.

Я окинул их холодным, пронизывающим взглядом. — Я пошел к вам на уступки, отцы. Великие уступки. Но теперь я требую уступок и от вас. Работайте на государство. Иначе… завтра к полудню вся церковная власть в империи сменится до последнего архимандрита.

Я вышел, плотно притворив за собой дверь, оставив их наедине с бумагами, чернильницами и неотвратимостью новой эпохи.

Сказав это, я бросил короткий, но выразительный взгляд на Василия Суворова. Едва заметно кивнул ему — знак того, чтобы он действовал жестко, без сантиментов, в точности так, как ему было приказано, и проследил за исполнением моей воли. Следом перевел тяжелый взгляд на Бестужева: этот прожженный царедворец должен был лично, с лупой в руках, проконтролировать каждую бумагу и убедиться, под всеми ли документами стоят подписи наших святых отцов.

Оставив их выполнять эту добивающую работу, я развернулся и медленным, стариковским шагом отправился к себе в спальню.

Едва тяжелые дубовые двери закрылись за моей спиной, отсекая гул дворца, железный корсет воли, державший меня последние часы, треснул. Навалилась дикая усталость.

Господи, как же мне сейчас, на самом деле, не хватало Маши… До одури, до ноющей физической боли. Как же отчаянно я хотел просто подойти к ней, положить свою раскалывающуюся от интриг голову ей на плечо, зарыться лицом в теплоту ее волос, вдохнуть родной запах и хотя бы на краткий миг забыть обо всех этих тревогах, бунтах, заговорах и нерешенных государственных проблемах. Просто побыть не железным Императором, ломающим хребты эпохам, а обычным, смертельно уставшим человеком.

Но Маши здесь не было. Была лишь холодная, давящая роскошь императорской опочивальни.

Я тяжело опустился на край постели и стянул шейный платок, давая себе возможность нормально дышать.

— Корней! — хрипло позвал я. В дверях тут же бесшумно выросла могучая фигура моего бессменного охранника. — А позови-ка ты ко мне внука моего… цесаревича Петра Алексеевича. Поговорю с внуком.

Петербург.

13 марта 1725 года.

Охранник коротко поклонился и исчез. А я откинулся на подушки. Наверное, пора. Пора прекращать играть в детские игры и начинать относиться к наследнику российского престола как к человеку взрослому. По крайней мере, больше нельзя держать его в неведении, кормить сказками и прятать суть происходящего в бесконечных государственных недомолвках. Империи не нужен слепой котенок на троне, которого потом сожрут царедворцы.

А что, если уже завтра меня не станет? Как сможет править этот мальчишка? Понятное дело, что те новые элиты, которые я начал формировать, что они сожрут парня. И не потому, что они плохие, злые… Тот же Миних, или Дивиер — исполнительные, Матюшкин так и вовсе пугает своим фанатизмом. Но без меня все они в миг превратятся в шакалов и волков, грызущихся за власть и кому быть регентом при Петре Алексеевиче Младшем. Это закон мироздания, изменить который нет никаких возможностей.

Ну кроме только той, где внук мой окажется не робкого десятка и столь грамотный, что сможет лавировать во время шторма и не потопить огромный линейный корабль, которым по сути, ну и по праву рождения, Петруша является. Вот и нужно учить, но не только наукам, но и реальной политикой, чтобы знал, какой инструментарий можно применять.

Да и, признаться честно, я просто хочу проверить его. Хочу воочию посмотреть, насколько его молодой ум способен переварить и принять мою политику. Насколько он будет видеть мои жесткие, порой жестокие доводы важными и исторически определяющими. Не возникнет ли у Петра отторжения ко всем тем безжалостным делам, которые я творю ради блага России? Мне нужно было прощупать его нутро.

— Вот так, внук. И что бы ты сделал на моем месте? — спросил я некоторое время спустя, закончив свой рассказ о битве с церковными иерархами.

К этому моменту я уже откровенно, без стеснения лежал в кровати, укрывшись плотным одеялом, давая отдых измученному телу. А Петр Алексеевич сидел — или, если быть точным, почти полулежал с подростковой небрежностью — в огромном мягком кресле рядом с моей постелью. Между нами, на небольшом резном столике, стояла массивная серебряная ваза с конфетами.

Наследник российского престола, пока еще только худоватый, нескладный подросток, слушал меня. Слава Богу, в его взгляде больше не было той затравленности, тех волчьих, боязливых глаз, с которыми он смотрел на меня в нашу первую встречу. Он оттаивал, начинал верить мне. Но сейчас этот будущий правитель полумира откровенно больше смотрел на вазу с конфетами, чем вникал в мои рассуждения о макроэкономике и укрощении Синода.

Я усмехнулся про себя. Конфетами в это время называлось совсем не то, к чему я привык в своей прошлой жизни. Здесь под этим словом подразумевались крошечные засахаренные пирожные, фрукты в меду или марципаны — небольшие сладкие комочки, которые даже откусывать не надо было: берешь двумя пальцами и отправляешь прямиком в рот.

И, между прочим, конкретно шоколадных конфет в этом времени попросту не существовало в природе. Да и сам шоколад, если и употреблялся при дворах монархов, то исключительно в жидком виде — как горячий, горький, пряный напиток, в который реже или чаще добавляли немного драгоценного тростникового сахара.

Я бы не сказал, что на данный момент этот напиток считается здесь величайшим лакомством, способным свести с ума гурманов. Хотя, насколько я помню историю своего мира, уже в самое ближайшее время в просвещенной Европе начнется настоящая гастрономическая истерия. И мания эта ударит поначалу даже не по шоколаду как таковому, а именно по какао-напитку, который станет непременным атрибутом каждого уважающего себя аристократического салона.

Но я не привык отступать даже в таких мелочах. Раз уж я меняю историю целой империи, почему бы не изменить историю кулинарии? Не так давно я собрал команду лучших поваров… Это был своего рода «конфискат». У того же Меншикова в домах были и французские повора и голландские. Так что теперь пусть вместе трудятся на благо России, а не только на увеличение живота моего бывшего друга.

Прибавил к этой поварской братии смышленого механика из мастерской гениального Андрея Нартова и озадачил их этой проблемой. Пусть думают. Пусть ищут любую возможность улучшить процесс обработки этих заморских плодов. В частности, я дал им четкое техническое указание: придумать винтовой пресс, чтобы начать давить из какао-бобов масло.

Какао-масло — это первый, самый главный и технологически сложный шаг. Если мы научимся его добывать и смешивать с тертым какао и сахаром, то в конечном итоге, пусть через год или два, но я смогу вкусить настоящего, твердого плиточного шоколада. Я смогу съесть ту самую, привычную шоколадную конфету, которая тает во рту, а не подается в виде горького жидкого соуса в фарфоровой чашке. В прошлой жизни я ел сладости крайне редко, но здесь, в этом жестоком восемнадцатом веке, эта несчастная гипотетическая конфета стала для меня своеобразным символом утраченного домашнего уюта.

Я посмотрел на внука, который гипнотизировал серебряную вазу, но не решался потянуться за лакомством без моего позволения.

— Бери, ешь, — тепло улыбнулся я, пододвигая вазу ближе к нему. — А завтра вместе будем отмаливать этот грех чревоугодия. Но никогда… слышишь? Никогда не сумневайся в вере. Она оплот твоей власти. Даже не Церковь, хотя она повинна быть поставлена на службу государеву, но вера. Если император не верит в Бога, то какой же он тогда помазанник Божий?

Кивнув мне, как будто понял, мальчишка просиял и осторожно взял засахаренный марципан. Я только усмехнулся и умилился им. Есть… вот черт побери, есть в жизни и любовь и много чего иного иррационального. Иначе как можно объяснить то щенячье чувство радости только от нелепых телодвижений внука, от того, как он быстро выпачкал рот? Как?

Никак. И не стоит человеку вникать в те материи, которые не поддаются разуму, в духовную сферу. Пусть бы для начала мы познали природу вещей и физику. Еще такой огромный пусть впереди в этом направлении. А душа — это к церкви.

Наверное, это было правильно, что мы согрешили. Такой вот маленький грех в угоду большим отношениям. Пускай у нас с внуком будут маленькие, общие сладкие тайны. Пускай каждая встреча со мной — грозным императором, перед которым дрожат сенаторы и архиереи — ассоциируется в его голове с чем-то приятным, безопасным и, может даже, вкусным.

Конечно, с педагогической точки зрения не совсем хорошо подкупать мальчишку сладостями. Но, как говорится, в деле становления будущего русского монарха, от которого будут зависеть миллионы жизней, все средства хороши. Доверие нужно формировать любым путем.

Петр Алексеевич закинул лакомство в рот, прожевал, и вдруг, совершенно по-детски, явно не соблюдая никакого дворцового этикета, посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

— А если бы они воспротивились?.. То что бы ты с ними сделал, дедушка? Поубивал бы всех, кто попа Иону слушал?

Он имел в виду церковников. Тех самых седобородых старцев в расшитых золотом рясах, которых я только что сломал через колено.

Я замолчал. Улыбка медленно сошла с моего лица. Я смотрел в его глаза — уже не запуганные, но еще по-мальчишески наивные — и взвешивал, какую долю правды он готов вынести. Но ситуация такова, что не могу щадить дите. Хочу, и даже пробую это делать, но не могу закрыть его в кокон, чтобы зла не видел, особенно сомнительного добра, которое для многих и есть — исключительное, абсолютное, зло.

— То, что я тебе сейчас скажу, очень жестоко, внук, — произнес я тихо, но так веско, что мальчик перестал жевать. — Но политика — она вообще всегда жестока. И мы с тобой, чтобы ты раз и навсегда уяснил, — заложники. Наверное, самые главные заложники во всей этой необъятной империи. Мы прикованы к этому трону. Мы никогда не имеем права расслабляться. Мы не должны уподобляться сибаритам — это, Петр, такие пустые люди, которые свою жизнь прожигают исключительно в пьянках, веселье и праздности. Мы с тобой должны работать. Работать как каторжные.

Я откинулся на подушки, не сводя с него тяжелого взгляда. Я говорил тяжелые слова, грузные, а самому неистово хотелось обнять мальчишку, к которому испытывал необычную иррациональную тягу. Обнять и закрыть собой огораживая от несправедливого мира. Но, нет. На кону Великая держава, миллионы людей и они стоят того, чтобы я сдерживался, не раскисал и не экстраполировал свои отцовские и дедовские чувства на мальчика. Он — будущий император Всероссийский.

— Ну а чтобы выполнять эту работу, чтобы удержать державу от распада… порой нужны не только белые перчатки, но и кровавые. Если бы иерархи не согласились и подняли бунт — они бы умерли, — Петр Алексеевич вздрогнул и широко распахнул глаза, но я продолжал: — я верую в Господа, я понимаю, что церковь — важная. Но я — государь. Если церковь не помогает строить мне империю, то я заставлю. Противиться станут? Проломлю их.

Я ударил кулаком по матрасу из конского волоса и перин, кулак утонул в постели.

— Умерли бы, — безжалостно подтвердил я. — Но умерли бы так, чтобы никто в целом свете не узнал, что я имею хоть малейшую причастность к этому делу. Их бы растерзала «случайная» толпа разгневанных фанатиков, или они отравились бы несвежей рыбой в трапезной… А «виновная» толпа, разумеется, была бы мною сурово наказана. И в итоге церковники не смогли бы ни в чем меня обвинить, а бунт остался бы без вождей. Понимаешь?

Я говорил предельно честно. И при этом внимательно, как хирург, следил за реакцией своего юного преемника. Запишет ли он меня в чудовища? Испугается ли бремени власти? Обязательно, просто жизненно необходимо будет после этого разговора плотно пообщаться с его наставником, светлейшим умом Антиохом Дмитриевичем Кантемиром. Нужно, чтобы все эти тяжелые политические нарративы, которые я сейчас вливаю в голову юного цесаревича, были им потом аккуратно, философски проработаны. Чтобы мальчик в итоге не сомневался ни в моих поступках, ни в той катастрофе, которая неминуемо бы случилась со страной, если бы я поступил иначе, проявив слабость.

Я увидел, как Петр Алексеевич напряженно сглотнул, переваривая услышанное. Детство для него заканчивалось.

— Ну всё, — я вдруг хлопнул ладонью по одеялу, резко меняя атмосферу. — Пожалуй, на сегодня с тебя хватит государственных дел, интриг и крови. Давай-ка я лучше расскажу тебе сказку.

Я и сам вдруг смертельно утомился. Устал находить правильные слова, устал фильтровать смыслы, устал выбирать формулировки, которые были бы одновременно и полезны для будущего императора, и приемлемы для психики ребенка.

Я дотянулся до серебряного колокольчика на прикроватном столике и негромко зазвонил. Тут же появившемуся слуге я приказал, чтобы Петру Алексеевичу временно постелили здесь, в моей спальне, на небольшом мягком диване, скорее похожем на широкую кушетку, стоящем в дальнем углу у изразцовой печи.

Мальчишка с радостью сбросил камзол и юркнул под теплое одеяло. Когда слуги вышли, оставив лишь пару горящих свечей, отбрасывающих уютные тени на гобелены, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием дров.

Я прикрыл глаза, погружаясь в собственные воспоминания, выуживая из глубины памяти ритмичные строки.

— Три девицы под окном… пряли поздно вечерком, — негромко, размеренно начал я, и голос мой зазвучал мягко, убаюкивающе. — «Кабы я была царица, — говорит одна девица…»

А что? В детстве моя бабушка так упорно и методично тренировала мою память, что уже к семи годам я мог по праву считаться дипломированным специалистом по поэзии Александра Сергеевича Пушкина. Я помнил наизусть не только «Сказку о царе Салтане», но и почти все остальные его сказки от первого до последнего слова.

И сейчас было что-то невероятно сюрреалистичное и до слез пронзительное в том, как здесь, в восемнадцатом веке, под сводами императорского дворца, будущий самодержец всероссийский засыпает под гениальные строки поэта, который еще даже не родился на свет.

А что, если мне записать то, что я знал наизусть, сказки, стихи кое-какие, что на пользу Отечеству пойдут и развитию русской культуры? Плагиат? Нет. Люди-то эти не родились. Тут все сложно с восприятием, что и как считать. Ни один юрист не даст правовую оценку такой истории.

А почему бы, собственно, и нет? Да, особого литературного таланта у меня отродясь не водилось — разум давно привык к сухим канцелярским формулировкам. Но читал-то я всегда много, запоем. Что мешает мне набросать синопсис какой-нибудь культовой книги, способной взбудоражить умы уже в эту эпоху, и отдать толковому писаке? С меня — лихо закрученный сюжет и голая эмоция, с него — красивое описание и слог.

Ну, а пока…

— Петруша, ты же не будешь против, если я позову своих писарей? Пускай слово в слово записывают ту сказку, что я тебе сейчас расскажу, — мягко спросил я, глядя на мальчика.

Внук явно не был против, но посмотрел на меня с настороженным недоумением, словно выискивая подвох. В его картине мира это ломало шаблоны: с какой стати сильные мира сего вдруг спрашивают у него разрешения? Что-то здесь было не так.

Я потянулся к небольшому медному колокольчику, лежавшему на специально прибитой рядом полке, и коротко звякнул.

Дверь отворилась почти бесшумно.

— Чего изволите, ваше величество? — в покои тут же скользнули двое: начальник смены караула и личный, с недавних пор возвращенный во дворец, слуга.

Вопрос задал Пётр Иванович Мошков. Мой верный камердинер. Тот самый, которого Алексашка Меншиков предусмотрительно убрал от меня подальше незадолго до моей предполагаемой смерти. Всё же не зря меня терзали подозрения, что травил меня именно мой, казалось бы, лучший друг на пару с моей, казалось бы, любящей женой. Впрочем, если Меншиков и повисел немного на дыбе, где его с пристрастием поспрашивали, то по-настоящему серьезных пыток он так и не вкусил. А Екатерина и вовсе живёт сейчас как в золотой клетке. Заедает свой животный страх и стрессы неимоверным количеством сахара — кажется, сейчас это её главная статья расходов.

— Петя, — обратился я к Мошкову.

Но откликнулся внук. Мальчишка уже было задремал, но, услышав своё имя, встрепенулся и уставился на меня мутными глазами человека, которого поднять — подняли, а разбудить забыли.

Я чуть усмехнулся и уточнил, глядя на слугу:

— Петя, дежурная тройка писарей на месте?

— Так точно, ваше величество. Причём с их головой… со… — Мошков на секунду замялся, подбирая слово. — Со Скорняком.

Я едва удержал смешок. Заминка моего камердинера была вполне понятна. Концентрация Петь на один квадратный метр Зимнего дворца превышала все мыслимые пределы: я сам, наследник престола, мой личный камердинер, да ещё и голова писарей — все поголовно Петры.

— Давай его сюда! — властно потребовал я.

Вошедший в спальню молодой Василий Суворов не произнёс ни звука. Цепко осмотрелся, почтительно дождался, пока камердинер выйдет, и плотно прикрыл за ним тяжелую дверь, сам отступая спиной в полумрак комнаты, готовясь стенографировать каждое слово.

Вскоре я уже диктовал — или, скорее, в лицах рассказывал своему внуку — сказку, то и дело прерываясь, мучительно вспоминая, как там оно было в оригинале у Пушкина. Всю сказку я, конечно, так и не осилил. Сдался минут через двадцать после того, как наследник престола уже вовсю засопел. Да и сам я отчаянно клевал носом в подушку: сознание путалось, я начал заговариваться, лепить откровенную отсебятину мимо рифмы.

А порой сквозь вязь волшебной истории проскакивал отборный мат. Пётр Алексеевич, тот, который Великий, был ещё тем виртуозным матерщинником. Стоило мне — нынешнему хозяину этого могучего тела — дать хоть малейшую слабину и потерять контроль, начинать придремывать, как мышечная память брала своё, и из горла тут же начинали сыпаться тяжелые бранные слова.

— Все, Петя, хватит. Завтра до полудня отсыпайся. Пусть иной придет в мастерскую к девяти часам. Я там буду, — сказал я, зевая.

Нет… как бы не был я возбужден сегодняшними событиями, нужно спать. Завтра может и не такой эмоционально напряженный день, хотя отголоски событий должны сказаться, но физически поработать мне придется изрядно. Спать… Что бы иметь силы пробуждать мощь России.

Константинополь. Дворец Топканы.

13 марта 1725 года.

Воды Босфора в то утро словно кипели. Необычно свирепые для почти сомкнутого, защищенного пространства пролива, исполинские волны с глухим, рокочущим гулом обрушивались на каменные пирсы. Они разбивались в седую пыль, словно пытаясь сокрушить саму твердь, но к внутренним портовым строениям Константинополя докатывались лишь обессиленные, усталые валы. Их мерный плеск уже не мог потревожить вековой, монументальный покой столицы величайшей Империи.

Здесь, в просторных, подавляющих своим великолепием покоях дворца Топкапы, царила иная буря — безмолвная, но куда более разрушительная. Два повелителя, где один явно старший, или даже в большей степени повелитель. Второй же гордый, но… былая слава его государства осталась в прошлом. А когда рядом растет и зреет сильная Россия, то не до гордыни, приходится по первому зову ехать к «старшему».

Крымский хан Менгли Герай сидел на расшитых золотом подушках, наваленных на прекрасном, с высоким ворсом, персидском ковре. Он невольно щурился от яркого света, который резал глаза и не позволял думать ни о чем другом, как только о дискомфорте. Он чувствовал, как по скулам катятся капли пота. Но не мог смахнуть влагу.

Огромное стрельчатое окно, распахнутое навстречу слепящему дневному светилу, находилось точно за спиной Султана. Это была не случайность, а тонкая, изощренная пытка, придуманная Великим визирем. Гениальная в своей унизительной простоте мизансцена.

Султан, Падишах, Повелитель трех континентов, чья империя уступала числом подданных лишь далеким, мифическим царствам Востока, восседал в тени. Для гостя он превратился в темный, непроницаемый монолит, окруженный режущим глаза ореолом. Визирь выстроил этот прием так, чтобы физически воплотить метафору: Султан — это само Солнце. И любой вассал, посмевший приблизиться к его трону, обречен слепнуть, жмуриться и покорно купаться в испепеляющих лучах славы своего сюзерена, не имея возможности даже рассмотреть выражение его лица.

Менгли терпел. Гордость степного воина рвалась наружу, но разум диктовал абсолютную покорность. У него не было выбора, его власть была слаба, нужно было разобраться с внутренними врагами. Ханство расколото, и признание, поддержка султана способна склонить окончательно чашу весов в сторону Менгли.

Он осторожно поднес к губам изящную фарфоровую чашечку, чувствуя густой, пряный аромат.

— В Бахчисарае я буду откровенно тосковать по этому великолепному кофе, — произнес Менгли, тщательно контролируя тембр голоса. Бархатный тон должен был скрыть звенящее напряжение. — Вкушать столь совершенный напиток я могу лишь в твоем присутствии, о Великий.

Силуэт Падишаха в центре солнечного гало чуть шевельнулся. Золотые нити на его халате вспыхнули.

— Думаю, что по возвращении в Крым у тебя не останется времени на то, чтобы неспешно и по достоинству оценивать вкус кофе, — голос Султана звучал сухо, тяжело, обволакивая каждый угол огромного зала. — Тебе нужно готовиться к великим свершениям. Времени на праздность не будет.

Менгли едва заметно сжал челюсти.

— А прежде всего — мне нужно подавить внутреннюю смуту, — он поставил чашечку на инкрустированный перламутром столик, не отрывая слезящихся глаз от фигуры правителя. — Моя оппозиция скалит зубы. Они смотрят в твою сторону, Великий. Они ждут лишь твоего слова.

— Мое слово будет увезено тобой, — слова Султана упали, как камни на мраморный пол. — Но только в том случае, если ты сделаешь абсолютно всё, что я от тебя потребую.

Воздух в покоях стал вязким. Менгли Герай прибыл в Константинополь всего несколько дней назад. И то, что аудиенция состоялась так быстро, нарушало все мыслимые и немыслимые протоколы Дивана. По негласному, веками выверенному правилу, Султан должен был «мариновать» молодого вассала в приемных как минимум несколько недель. Заставить его томиться, истекать потом в ожидании, тратить золото на взятки евнухам — всё для того, чтобы прощупать намерения гостя, сломать его волю. Тем более когда речь шла о правителе, занявшем трон Бахчисарая менее полугода назад.

Но его приняли почти мгновенно. И Менгли понимал: это не знак особой милости. Это знак катастрофы.

Ситуация на полуострове балансировала на краю пропасти. Крымское ханство трещало по швам. Немаленькая, но гордая — пусть и не самая современная — армия грозила развалиться на враждующие улусы прямо на глазах. Старая крымскотатарская элита откровенно саботировала приказы нового хана.

Но хуже всего вела себя Буджакская Орда. Бунтующие ногайцы решили, что молодому правителю кланяться необязательно. Они перешли опасную черту: в обход Бахчисарая прислали богатейшие дары напрямую в Константинополь. Ногайцы сделали ставку на исторический шанс — стать прямыми вассалами Османской империи, отколовшись от Крымского юрта. Если бы Султан сейчас принял эти дары благосклонно, от ханства Менгли остался бы лишь жалкий огрызок, а сам он потерял бы голову до конца месяца.

Внимание Султана к этой проблеме было колоссальным. И сейчас, в этой залитой солнцем комнате, решалась судьба целого народа.

Менгли медленно поднялся с подушек. Он выпрямил спину, заставляя себя широко открыть глаза, игнорируя режущую боль от прямых лучей, и посмотрел прямо в лицо невидимому в тени Падишаху.

— Я выполню всё то, что ты скажешь, Падишах, — его голос зазвенел под сводами зала торжественно и тяжело, словно он приносил клятву на обнаженном клинке, или даже на Коране. Сердце хана билось о ребра, но лицо оставалось высеченным из камня. — Тем более, что я абсолютно уверен: слова твои и воля твоя никак не должны навредить ханству моему… и людям моим.

Это была не просто покорность. Это была отчаянная попытка молодого правителя защитить свой дом, вверяя свою судьбу в руки того, кто мог стереть его с лица земли одним движением брови.

Он произносил эти высокие слова торжественно, почти истово, но в глубине души сам едва ли верил хотя бы одному из них.

Под расшитым золотом халатом Менгли Герая билось сердце хищника, загнанного в золотую клетку. Больше всего на свете молодому хану хотелось вырваться из этих удушающих объятий османского покровительства и обрести истинную, полнокровную самостоятельность.

Однако реальность диктовала иные правила. В воздухе дворца Топкапы незримо, но явственно висел горький запах недавней неудачи: Османская империя потерпела болезненное, пусть и локальное, поражение от Габсбургов, потеряв стратегически важный Белград. Этот удар по самолюбию Блистательной Порты заставил константинопольских стратегов с тревогой обернуться на Север.

Султан не без оснований полагал, что русские, почуяв кровь и слабость южного соседа, вот-вот перейдут к активным боевым действиям. Та кровавая «прививка» страхом и поражениями, которую русский царь Петр получил в прошлых столкновениях с османским войском, уже зарубцевалась. Царь извлек уроки.

Более того, после блестящих побед на севере, России, нагло провозгласившей себя Империей, было жизненно необходимо доказать всему миру свой новый статус. Петербургу требовалось продемонстрировать Европе, что на карте не осталось такого государства, с которым эта новоиспеченная Империя не смогла бы говорить с позиции силы — или хотя бы скрестить клинки на равных.

Тишину зала разорвал голос Султана. На этот раз из него исчезли металлические, подавляющие ноты.

— Скажи, друг мой, — Падишах чуть подался вперед, и это неожиданно мягкое, почти интимное обращение резануло слух Менгли сильнее угрозы. В этой мягкости таилась змеиная хватка. — Может, тебе известно еще что-то? Что-то такое, что я должен знать о России? Что происходит сейчас в снежной стране этих подлых гяуров?

В этот самый миг небеса словно сжалились над крымчаком. Одинокое, но плотное облако, набежавшее с Босфора, тяжело навалилось на солнце. Слепящий сноп света, бивший в окно, померк. По залу быстро поползла прохладная, спасительная тень, окрасив мрамор в серые тона. Менгли Герай позволил себе внутренне выдохнуть. Он перестал жмуриться, расслабил сведенные судорогой мышцы лица и наконец смог различить в полумраке проницательные, темные глаза своего сюзерена.

— Не думаю, что Великому Падишаху может быть что-то неизвестно в этом подлунном мире, — бархатно, с выверенной долей лести начал Менгли, склонив голову. — Возможно, лишь некоторые сведения еще не успели достичь твоих ушей, так как Крымский юрт находится к московитам ближе, и мы дышим с ними одним ветром. И, вероятно, я лишь повторю то, что ты в мудрости своей уже знаешь. Но мой вассал, русский царь…

— Ты, наверное, запамятовал, друг мой, — голос Султана был тих, но он ударил, как хлыст, прерывая хана на полуслове. Падишах позволил себе тонкую, снисходительную усмешку. — Уже как двадцать пять лет русские гяуры не платят тебе «выход».

Это была пощечина. Точное напоминание о том, что Крымское ханство давно потеряло былую хватку и власть, пусть ту, которая была номинальной, над северными землями. Менгли сглотнул вставший в горле ком уязвленной гордости.

— Я считаю, что это лишь временное недоразумение, — процедил хан, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Недоразумение, которое будет исправлено сталью.

Султан медленно, благосклонно кивнул. Этот ответ его полностью устроил. То, с каким ожесточением новый крымский хан реагировал на упоминание России, играло Порте на руку. Значит, молодого волка не придется долго натравливать и уговаривать на масштабный поход к южным рубежам русских земель.

— Так вот, о Великий, — продолжил Менгли, воодушевленный этим кивком, и его глаза хищно блеснули в полумраке. — Русский царь стал пугающе активен. Он мечется по своей стране так, словно торопится переделать тысячу дел, ибо спиной чувствует, что скоро дьявол призовет его в ад. Царь болен, но оттого лишь злее. Сейчас он устроил жестокую чистку внутри своего самого ближнего круга. И это, Повелитель, нам на руку! Да, его вельможи воруют так, что не снилось ни одному казначею, но среди них есть и опытные, опасные полководцы — такие, как тот же Меньшиков. Если царь сам рубит головы своим старым генералам, не имея новых, мы должны этим воспользоваться.

Менгли подался вперед, сжав кулаки. В нем говорил уже не придавленный вассал, а полководец, почуявший запах крови.

— Если сейчас ударить по русским, но не так, как раньше — не просто пустить легкий чамбул для грабежа, — а ударить с невиданной силой… Взять несколько крупных городов, предать их огню, вырезать гарнизоны… Власть русского царя пошатнется! В Москве и Петербурге всегда найдутся недовольные элиты, старые боярские роды, которые только и ждут момента, чтобы скинуть безумного царя-плотника. Мы дадим им этот повод! Мы напомним, как жгли Москву.

Султан слушал, откинувшись на подушки, и на его лице читалось глубокое, холодное удовлетворение. Это был тот самый, редчайший в истории Империи случай, когда вассала не нужно было принуждать к войне угрозами или золотом. Крымские татары, пусть и руководствуясь собственной уязвленной гордостью и жаждой добычи, готовы были сделать именно то, что было жизненно необходимо Константинополю.

А план Падишаха был куда масштабнее и циничнее простой мести московитам. Султану нужно было разыграть грандиозную партию на европейской доске.

Ему было критически необходимо, чтобы Вена — надменная Австрия — увидела Россию слабой и истекающей кровью. Сейчас, когда русские чудесным образом вышли победителями из изнурительной войны со шведами, сокрушив непобедимую армию Карла, авторитет Петербурга в Европе взлетел до небес. Габсбурги, напуганные растущей мощью османов после Белграда, неминуемо начнут искать военного союза с русскими.

Да, императоры Священной Римской империи попытаются навязать свои условия, попытаются сделать русских ведомыми, использовать их как пушечное мясо. Но если Австрия продолжит считать Россию несокрушимым колоссом, точки соприкосновения между двумя империями найдутся. И тогда на северных границах Османской империи возникнет смертоносный, непробиваемый альянс.

Если же крымская конница обратит юг России в пепел, растоптав гордость царя и показав уязвимость его границ, Габсбурги брезгливо отвернутся от слабого союзника. Они не станут марать руки о тех, кто не способен защитить даже собственный дом.

Именно поэтому слова Менгли Герая сейчас звучали для Султана слаще любых похвал. Пламя большой войны должно было разгореться чужими руками.

Султан задумчиво перебирал четки из черного агата. Щелчок. Еще щелчок. Этот звук отмерял секунды, за которые в его голове выстраивалась сложнейшая шахматная партия масштабом в половину мира.

Союз двух заклятых врагов — Австрии и России — стал бы для Османской империи смертельным приговором. Блистательная Порта сейчас не могла позволить себе роскошь большой войны. Империя находилась в самой уязвимой стадии — стадии сбрасывания старой кожи. Султан с огромным трудом, преодолевая глухое, ядовитое сопротивление консервативного духовенства и янычарской верхушки, запустил маховик глубоких преобразований.

Только-только в Константинополе застучали первые, официально разрешенные печатные станки, пахнущие свежей краской и свинцом — предвестники просвещения. Только-только в глубокой тайне началось изучение французских трактатов по устройству армии и были посланы люди в Париж, чтобы тщательно изучить Францию и то, что можно будет взять от нее для Османской империи.

А в арсеналы, пока еще скрытно, поступали образцы новых, дальнобойных мушкетов и чертежи облегченных полевых пушек, закупленных в Европе. Чтобы перековать неповоротливую, архаичную османскую армию в современную машину смерти, Султану как воздух были нужны пять лет. Пять лет абсолютной, гробовой тишины на границах. И лишь потом он сам будет готов диктовать миру свои условия языком пушек.

— Нам жизненно необходимо показать Европе, что русские колоссы — глиняные, — Султан заговорил вслух, его голос обрел задумчивую, гипнотическую плавность. — Показать, что они не способны тягаться не то что с моей Империей, но даже с твоей страной, Менгли. С твоей легкой конницей.

Падишах поднялся с дивана и сделал несколько медленных шагов по ковру, заложив руки за спину.

— Признаюсь, у Дивана был иной расчет. Мои визири ждали, что после тяжелой болезни Петр испустит дух. Мы готовились к долгой, кровавой смуте в России, к эпохе, когда их вельможи будут рвать друг другу глотки за пустой трон, как бешеные псы. Но, хвала Всевышнему, пути его неисповедимы. Этот нечестивец Петр выжил и, судя по всему, еще долго будет терзать свой народ. А значит, мы должны сорвать с него венец победителя шведов. Нужно показать всем монархам Европы его истинное, изможденное лицо. Показать, что он слаб.

Крымский хан почтительно склонил голову, соглашаясь с каждым словом сюзерена. Однако за этой маской покорности в голове Менгли билась совершенно иная мысль.

Ему было плевать на хитросплетения европейской политики, на Габсбургов и печатные станки Султана. Для Менгли этот поход был вопросом физического выживания. После грядущей, неизбежной резни, которую он собирался устроить оппозиционным беям в Крыму, ему будет необходимо бросить обозленному народу кусок жирного мяса.

Молодой хан прекрасно понимал психологию своих подданных: ничто так не сплачивает раздираемую противоречиями орду, как образ внешнего врага и пьянящий запах чужой крови. Крымские татары тосковали по былым, славным временам великих набегов, когда золото Московии текло в Бахчисарай рекой.

Менгли рисовал в воображении грандиозную картину: тысячи всадников, закрывающих горизонт. Пыль до небес. Зарево пожаров над русскими степями. Неудержимая лавина, которая сметет пограничные заставы. Это должен быть не просто набег — это должна быть демонстрация абсолютной, первобытной мощи. И добыча должна быть такой колоссальной, чтобы скрипели телеги, чтобы невольничьи рынки Кафы захлебнулись от живого товара. Увидев горы серебра и толпы пленников, ни один мурза больше не посмеет усомниться в праве Менгли на престол. Триумфатору прощают всё.

— Это великое благословение небес, что наши мысли текут в одном русле, о Повелитель, — голос хана стал жестче, обретая деловую хватку.

— Значит, мы можем перейти к деталям, — Султан остановился напротив Менгли, глядя на него сверху вниз.

— Да, — Менгли поднял глаза. Настал момент истины. — Но чтобы этот удар был сокрушительным, одной лишь конницы мало. Чем ты сможешь поддержать мою саблю ты, Падишах? Дашь ли ты мне артиллерию? Пошлешь ли своих янычар? Мне нужны стрелки из огненного оружия. Ты ведь знаешь, у меня их почти нет, а бросать легкую кавалерию на русские подлые и трусливые земляные укрепления — значит умыться кровью без толку.

Губы Султана тронула холодная, снисходительная усмешка. В этот момент Падишах поймал себя на мысли, до чего же легко читается этот молодой вассал. Менгли был для него как страница из тех самых первых книг, что начали печатать в константинопольских типографиях — с крупным, кричащим, разборчивым шрифтом, без скрытых смыслов и полутонов. Страх за свою власть и алчность светились в глазах хана ярче, чем солнце над Босфором.

Султан выдержал паузу, наслаждаясь своей властью над человеком, сидящим перед ним. Он взвешивал на невидимых весах риск спровоцировать полномасштабную войну и необходимость унизить Петра.

— Официально, — Султан выделил это слово, чеканя слоги, — Османская империя не сделает ни единого выстрела. Тень моего бунчука не должна упасть на этот поход. В случае протестов русских послов, я отвечу, что не властен над дикими обычаями степняков.

Менгли напрягся, готовясь к отказу, но Султан поднял руку с зажатыми в ней четками.

— Однако… несколько полков отборных стрелков, переодетых в платье твоих нукеров, пойдут с тобой. Я также дам тебе легкую полевую артиллерию и мастеров-пушкарей. Ровно столько, чтобы ты мог разнести в щепки их деревянные остроги и деревянно-земляные укрепления пограничной черты. Но не вздумай ввязываться в правильную осаду больших каменных крепостей, Менгли. Твоя задача — посеять хаос, сжечь землю и уйти с добычей, оставив русских в ужасе от их собственной беззащитности. Ну а на Перекопе, если русские пойдут за тобой, уже и мои янычары их бить станут.

Султан отвернулся к окну, за которым над Босфором собирались тяжелые, свинцовые тучи. Сведения из Петербурга, перехваченные шпионами визиря, теперь полностью складывались в единую мозаику со словами крымского хана. Бешеный царь Петр не собирался умирать. Он ковал свою империю топором и кровью, становясь пугающе деятельным. И эту активность нужно было утопить в крови русских южных окраин как можно скорее.

В Константинополь ручьями стекались донесения шпионов. И то, что ложилось на стол Великого визиря, а затем попадало в руки Султана, заставляло владыку полумира мрачнеть.

Информация, просочившаяся сквозь кордоны, кричала об одном: грядущая военная реформа в России носит чудовищный, беспрецедентный масштаб. Московиты готовились к большой крови. Агенты доносили с дрожью в голосе, что русские полки на своих учениях сжигают столько первосортного пороха и выливают столько свинца, что даже богатейшая казна Османской империи сочла бы подобное безумным расточительством. Небо над северными полигонами было черным от гари, земля дрожала от залпов невиданного количества новых пушек. Зачем царю Петру сжигать горы золота в тренировочном огне, если он не готовится обрушить этот огонь на врага?

Да, это пока происходит у Петербурга. Но все говорило о том, что деньги, что русский царь забрал у своего друга Меншикова пойдут на подготовку и других гарнизонов, полков.

Султан понимал: ждать нельзя. Смертоносную машину, которую выковывал безумный царь-плотник, нужно сломать еще до того, как она выкатится за пределы своих границ.

Удар должен быть стремительным, разящим. Ударом под дых, от которого перехватывает дыхание.

Султан жаждал не просто военной победы — он хотел растоптать русскую гордость. Он хотел, чтобы по ночам Петр снова просыпался в холодном поту, задыхаясь от того самого липкого, животного страха, который сковал его тогда, в Прутском походе, когда русская армия оказалась в глухом османском кольце.

И главное — этот разгром должен был стать зрелищем для Вены. Габсбурги, наблюдая за горящими русскими степями, должны были содрогнуться от слабости своего потенциального союзника. И тогда надменные австрийцы либо выставят Петербургу такие кабальные, унизительные условия союза, что гордость не позволит русским их принять, либо и вовсе брезгливо отвернутся от Петра.

А после… После того, как крымскотатарская орда, тайно усиленная османским свинцом и сталью, сделает свое кровавое дело, Диван подведет итоги. И тогда можно будет обратить взор на восток, развернув знамена для удара по русским интересам на Кавказе.

Мысли Султана невольно скользнули к каспийским берегам. Эта заноза саднила все сильнее. Свирепый русский медведь уже по локоть запустил когти в Каспий, превращая его, по сути, в свое внутреннее озеро. Персия, древний и естественный враг Османов, рушилась на глазах. Персы веками служили удобным буфером, противовесом в геополитической игре трех империй, но теперь они терпели крах за крахом.

Слабость шаха означала лишь одно: русские полезут дальше. Они непременно попытаются взять под свое крыло христианские народы Кавказа — тех же армян, которые спят и видят православного царя-освободителя. И вот это превратится уже не просто в угрозу, а в удавку на шее Османской империи.

Тяжелый вздох Султана прервал тишину. Повинуясь его властному жесту, безмолвные евнухи мгновенно раскатали на низком столике огромную, детальную карту Северного Причерноморья и Дикого поля. Запахло старой кожей и сургучом.

— Итак, — голос Падишаха зазвучал сухо и по-военному чеканно. Его унизанный перстнями палец опустился на пергамент, придавив нарисованную крепость. — Первым этапом Великого набега станет Бахмут.

Менгли Герай подался вперед, впиваясь взглядом в изгибы рек на карте.

— Это будет удобно для нас обоих, — продолжал Султан, ведя пальцем линию к побережью. — В ближайшие недели я скрытно усилю гарнизон Азова своими лучшими частями. И как только твоя орда выйдет в поле, оттуда, словно разящее копье, в сторону Бахмута выдвинется большой османский отряд тебе на помощь. Артиллерия пойдет с ними. Немного, но поддержит тебя. И не нужно прибеднятся. Я знаю, что у тебя, хан, если два полка стрельцов своих.

Палец Султана скользнул выше по карте, вглубь чужих территорий.

— Ну а дальше… Дальше нужно выбрать правильную цель. Это может быть Харьков, или иной крупный узел их обороны. Но слушай меня внимательно, Менгли: на Киев я бы не шел.

Султан поднял глаза на вассала, и в них блеснул холодный стратегический расчет.

— Слишком большой город. Слишком много войск может быть там укрыто за толстыми стенами. И дороги к нему, к нашему несчастью, стали слишком хороши. Русские успеют перебросить подкрепления с севера и зажмут тебя в тиски позиционной обороны. Для твоей маневренной, легкой конницы встать лагерем под каменными стенами и ждать удара в спину — это верная смерть. Ты увязнешь там, и они перебьют твое войско по частям. Бей туда, где они не успеют сомкнуть строй.

Менгли слушал Падишаха с затаенным дыханием, всем своим видом выражая глубочайшее почтение. Он ритмично, покладисто кивал, делая вид, что жадно впитывает мудрость великого полководца и полностью разделяет его замысел.

Но за этим фасадом покорности скрывалась холодная, циничная усмешка степняка.

Бахмут? О, да. Бахмут безусловно напрашивался как великолепная стартовая цель. Сожжение этой крепости станет громким сигналом, ударом в гонг, который разбудит всю Степь. Но вот дальше… Дальше их с Султаном пути расходились.

Брать Харьков? Штурмовать европейские редуты, теряя тысячи всадников под картечным огнем из-за чужих геополитических амбиций? Ни за что. Менгли не собирался ломать зубы своей орды о каменные твердыни. Его конница создана не для осад, а для стремительного, всепоглощающего террора.

В голове молодого хана уже горела другая карта — карта незащищенных слобод, богатых русских сел и процветающих деревень. Он планировал пройтись по южным уездам Московии гигантским, кровавым серпом. Не осаждать города, а растечься сотнями неуловимых чамбулов по округе. Выжечь всё дотла.

Собрать такой колоссальный, невиданный со времен предков ясырь — десятки тысяч живых душ, — который заставит невольничьи рынки Кафы ломиться от живого товара. Звон золота, стоны пленников, табуны угнанных коней — вот что вдохнет жизнь в чахнущую экономику Крымского юрта. Вот что докажет его беям, что на трон взошел истинный потомок Чингисхана, вернувший славные времена.

Такова была истинная цель Менгли Герая. И сейчас, склонившись над картой вместе с Султаном, он отчетливо понимал: их планы совпадали лишь на первых верстах этого кровавого пути. Но озвучивать это под слепящим солнцем дворца Топкапы было смерти подобно.

Петербург. Императорская механическая мастерская.

21 марта 1725 года.

Как там любители картежных игр говорят? «Знал бы прикуп — жил бы в Сочи»? В прошлой жизни я в Сочи не жил, хотя вполне презентабельная четырёхкомнатная квартира в этом курортном городе у меня имелась. Был наездами, на разных форумах, сходках сильных мира сего.

И прикупа я никогда не знал, а в карты если и играл, то исключительно по нужде. В моей бывшей профессии, когда вращаешься в высоких кругах, порой легче сесть за ломберный стол и проиграть тысяч пятьдесят долларов, чем отказаться и по факту лишиться куда большего.

Но это я к чему? Успокаиваю себя, что решения не могу найти, что знаний и видения проблемы не хватает.

— Пуля должна в ствол проходить свободно! Словно бы падать туда! И заточена она должна быть конусом! И стреляет такое ружье далеко и точно! — я почти кричал, в сердцах крутя в руках тяжелый нарезной мушкет.

Ну как так выходило-то⁈ Помнится, был я в Крыму на исторической реконструкции осады Севастополя времен Крымской войны. Так там реконструкторы заряжали примерно такие же ружья — ну да, конструктивно чуть более поздние, но ведь тоже дульнозарядные, а не мосинки с затвором! — и умудрялись поражать ростовые мишени на расстоянии до пятисот метров! Или чуть ближе — на максимуме, который способен выхватить человеческий глаз, не вооруженный оптикой.

И заряжали они их точно не так, как мне только что продемонстрировали эти олухи! Больше минуты оружейник тупо забивал свинцовую пулю внутрь ствола специальным молотком. Этот омерзительный скрежет свинца по металлу резал мне серпом по одному месту: я физически ощущал, как прямо сейчас варварски разрушаются внутренние нарезы ствола. И пусть эти нарезы теперь делаются на новых водяных станках Якова Батищева, что уже не является таким адски трудоемким ручным занятием, как раньше, — стволы всё равно выходят дьявольски дорогими!

— Государь, но сие просто не-воз-мож-но, — упрямо гнул свое Андрей Константинович Нартов, буквально по слогам вдалбливая мне свою правду.

Я и сам умом понимал логику оружейника. Если пуля меньше калибра ствола, чтобы спокойно туда проваливаться, она не врежется в нарезы. Пороховые газы просто обогнут ее, и нормального выстрела не выйдет. Так, плевок, опасный при этом для жизни стрелка. Поэтому они и вбивают пулю в притирку, молотком и такой-то матерью.

Но я же своими глазами видел в будущем, что это работает! Вот вернуться бы туда хоть на миг, да повертеть в руках ту самую пулю! Что же в ней такого было хитрого? Как так получалось, что с одной стороны она легко проскальзывала в дуло под тяжестью шомпола, а с другой — плотно сцеплялась с нарезами, летела дьявольски точно и била намного дальше, чем из любого гладкоствола с огромным зарядом пороха?

Думай, голова, думай!

Впрочем, почему я один должен ломать голову?

— А ну, все сюда! — рявкнул я. И тут же перевел взгляд в угол цеха: — Ломоносов, твою мать! Оставь в покое станок Батищева, разломаешь своими ручищами! Иди сюда лучше!

Я подозвал к большому верстаку всех: и именитых мастеровых, и подмастерьев, и сопливых учеников. Народ плотно сгрудился вокруг стола. Терлись плечами друг с другом. В просторном амбаре, который сейчас выполнял роль цеха, становилось откровенно тесно. Нужно расширяться.

И, пожалуй, строиться надо уже не здесь. Экспериментальный завод не должен стоять под боком у Зимнего дворца. Резиденция императора будет расти, шириться. Надо крепко подумать, где заложить новые цеха. Чтобы и добираться было недалеко, и чтобы в будущем заводские трубы не коптили мне дворцовые окна. Мало ли… Лет через двадцать здесь могут появиться уже нормальные паровые машины, которые станут основой для приводов новых промышленных станков, а сажи от них будет — будь здоров.

— Слушайте меня внимательно! Кому в голову придет, как сие сотворить, и оно на деле получится — тому сто рублей из личной казны даю! А коли учеником был, то сразу в мастеровые переведу! Думайте! — звонко объявил я.

Повисла тишина. И тут я, то ли от растерянности, то ли от хронического недосыпа, вдруг осознал, что главного-то не сказал. Технического задания не дал! О чем им думать-то? Стоит государь, мушкетом нарезным крутит оружие, а что сделать надо — не объяснил.

Я откашлялся и заговорил уже предметно:

— Считайте, что я знаю это наверняка. Никаких сомнений нет. Пуля, вылитая конусом, должна входить внутрь ствола совершенно свободно, без молотка. Заряжаться так же легко, как обычная гладкоствольная фузея. Но при этом бить она должна как из лучшего нарезного штуцера — сильно, далеко и точно! Всё. Думайте. И главное, накрепко запомните: это возможно! По сему и решение есть. И оно простое.

Сказал — и сам стал напряженно думать. Точнее, пытался не придумать, а «вспомнить». Бывает же такое состояние, особенно от дикой усталости: не можешь вспомнить то, что знал всегда. Имя любимого актера, например. Сидишь, мучаешься, вот оно вертится на языке, уже открываешь рот, чтобы произнести — а в голове пустота.

То же самое происходило сейчас со мной. Решение крутилось где-то на задворках памяти, но никак не хотело оформляться в мысль. Какая-то хитрая пуля… Может, мне стоило тем самым деревянным молотком для зарядки винтовок себе по башке вмазать? Вдруг тогда путные мысли на место встанут? Я ведь уже приказывал отлить конусную пулю, похожую на ту, из Крыма, мы её напильниками доводили, а она всё равно либо в ствол не лезет, либо нарезы не цепляет…

— Ежели сие доподлинно возможно, так пущай у неё зад от порохового газу расширяется! — вдруг раздался густой, уверенный бас. — Выемку там сзади сделать. И тогда она в стволе раскроется, как тот цветок, аккурат в канавки упадёт, по нарезам раскрутится да полетит! С Божьей помощью.

Этот голос прозвучал с такой небрежной очевидностью, словно взрослый человек объяснял несмышленому ребёнку, что вода мокрая, а козявки из носа — невкусные.

— Кхм! Кха-кха! — громко и желчно закашлялся Нартов.

Было очевидно, что Андрея Константиновича распирает вовсе не от чахотки. Главный механик был в бешенстве от того, что его без году неделя ученик, этот здоровенный помор Михайло Ломоносов, нагло влез в разговор государя с мастерами и вставил свои пять копеек.

— Что, Андрей Константинович, опять твой подопечный поперед батьки в пекло лезет? — с усмешкой спросил я.

— Ваше императорское величество! — взмолился Нартов, багровея. — Сил моих нет! Ведь с другими мастеровыми прям дерется! Плечом оттолкнет и лезет к станкам, всё ему надо потрогать, по-своему сделать! Я уж его и розгами воспитывал… Вот, хотел просить милости твоей: отправь ты его куда подальше от греха. Не ровен час, пришибу я этого медведя!

— Ты, Андрей Константинович, много о себе не мни, — осадил я его, мгновенно посерьезнев. — А ну-ка, расспроси толково, что удумал этот юноша с пулями. Да сделайте форму для литья в точности так, как он предлагает. С пустотой в донце! И если всё сладится… Если пуля полетит как надо, так я и ему сто рублей пожалую, и тебе пять сотен отсыплю! Да перед всем двором похвалю обоих: тебя — как мудрого наставника, его — как сметливого ученика.

Я обвел тяжелым взглядом притихший цех.

— Но — учи его! Он единственный из вас всех сейчас подсказал путную мысль. И чутьё моё подсказывает, что абсолютно правильной дорогой он идёт.

Я отошёл в сторонку, присел на какой-то пустой деревянный ящик и попытался отключиться от внешних раздражителей цеха. В голове снова и снова звучали слова Ломоносова, сказанные так буднично, словно это не технический прорыв, а азбучная истина.

— Нет, ну он гений, — пробормотал я себе под нос, мысленно прокручивая идею с расширяющейся юбкой и полым донцем свинцовой пули. — А ведь всё так просто! И это должно сработать. Проще некуда! И почему никто раньше до этого не догадался?

Мысль заработала с лихорадочной скоростью.

— Пуля должна быть удлинённой! Раза в три длиннее, чем нынешняя круглая! — крикнул я мастеровым, не вставая со своего ящика. — Вот такая, конусная, как мы уже пытались отлить, только внутри — полая!

А ведь получится. Как пить дать, мы на верном пути. И теперь нужно прямо сейчас, не дожидаясь окончания всех испытаний и точной подгонки этой новой пули, закладывать производство нарезных стволов.

Как можно больше стволов! Если штуцер начнет заряжаться с той же частотой, что и гладкоствольная фузея… Если для этого больше не понадобятся киянки, трёхэтажный мат и удары прикладом о землю, чтобы пропихнуть свинец поглубже… Если конусная форма за счет аэродинамики пробьет сопротивление воздуха, и пуля полетит вдвое дальше… Да это же будет просто революция на поле боя! Настоящая мясорубка для тех, кто останется со старыми ружьями.

А вообще… стыдно. Стыдно мне, человеку из будущего, который в прошлой жизни повидал немало современного оружия, который стрелял и убивал. Я-то прекрасно знаю устройство унитарного патрона с металлической гильзой — в моем времени его схему знает даже школьник, ни разу не державший в руках автомат.

А вот конструкцию этой промежуточной, гениальной в своей простоте пули — забыл напрочь. Но для унитарного патрона время здесь категорически не созрело: нет ни химии для капсюлей, ни станков для точной штамповки гильз. Эволюцию нужно проходить постепенно. Дать армии сейчас хотя бы этот малый козырь, нарастить производственные мощности, а уж потом замахиваться на большее.

Если у нас не будет крепкой базы, достаточного числа заводов, способных на равных тягаться с промышленностью Англии или Франции, то любые чертежи из будущего останутся лишь бумагой. Даже когда «изобретем» унитарный патрон, все равно, не стану его внедрять, если не увижу, что мы способны делать больше и лучше любых конкурентов на мировой арене. Нет? Пусть лежит новинка до поры.

Но конусную пулю я внедрю во что бы то ни стало. К ней большой производственной базы не нужно. Все равно запланировал, чтобы в полку была мастерская. Создадим походные верстаки, пусть подгоняют пули новые. Огромное преимущество перед врагом получим, местами, так и определяющее.

Да и артиллерию пора потихоньку модернизировать. Там я хотя бы помню, в какую сторону копать. Гулял я как-то в прошлой жизни по питерскому Музею артиллерии. Слушал экскурсовода про знаменитые «шуваловские единороги» — гаубицы с овальным каналом ствола для лучшего разлета картечи. Не вижу ничего архисложного в том, чтобы повторить их конструкцию уже сейчас. Но пока приходится решать задачи по одной: к сожалению, у меня тут нет целой сети научно-исследовательских институтов или сталинских «шарашек», которые могли бы параллельно заниматься всем и сразу.

Честно говоря, я долго сомневался: а стоит ли вообще начинать жесткое прогрессорство именно в сфере убийства? Гонка вооружений — штука подлая. Стоит тебе придумать большую пушку, как сосед посмотрит на неё и тут же отольет ещё большую. И этот вечный процесс, когда суровые взрослые дяди азартно меряются калибрами (и не удивлюсь, если некоторые любители гигантских пушек просто таким образом сублимируют свои комплексы), гонку эту уже не остановить никогда.

Оружие неизбежно будет становиться всё круче, всё смертоноснее, всё скорострельнее… И этот маховик запускаю сейчас я.

В этой гонке вооружений даже не так важно, кто именно первым изобретёт новшество. Куда важнее — кто сможет производить его в промышленных масштабах. И не менее важно, чтобы те, кто получит это оружие, точно знали, как его применять.

С тактикой-то у меня проблем нет. Использование стрелкового рассыпного строя для меня куда понятнее и логичнее самоубийственной линейной тактики, когда солдаты прут друг на друга плотными рядами под барабанный бой. В этом я бы опередил военную мысль всего мира. Ну если оружие соответствующее будет. Пока же, конечно, линия более чем оправдана.

А вот с производством… тут я сильно сомневаюсь. Мы могли бы выиграть одну громкую баталию, готовясь к ней целый год и используя наше дальнобойное оружие. Но, встретившись с врагом через пару лет, мы бы гарантированно получили в ответ точно такие же штуцеры, только массовые, и оказались бы не готовы к их применению уже против нас.

— Нартов, подойди ко мне! — властно позвал я.

Скоро Андрей Константинович стоял передо мной, почтительно склонив голову. Я огляделся, чтобы никого рядом не было, удостоверился, что шум от работающего цеха не даст моим словам разнестись по большому помещению, сказал:

— Ты должен уяснить: Михайло Ломоносов, как я чую, государству много пользы принесёт. Учи его на совесть. Терпения наберись, но учи. И прислушивайся к тому, что он говорит. Видишь, какой глаз у него ватерпасный, какое чутьё? С ходу разрубил узел, над которым я бы ещё долго голову ломал. Да и ты мне вовремя ничего не подсказал, а он, гляди-ка, выдал готовое решение.

— Ох, буйный нрав у него, ваше величество, — одновременно и жаловался, и оправдывался Нартов. — Он же нужды сроду не знал, из зажиточных поморов будет. А там, на Северах, иные с таким серебром живут, что не всякий столичный дворянин похвастает. Вот он и гоношится! Что ни скажу ему — сперва огрызнётся, отчитает меня, ну а я тоже за словом в карман не лезу…

Каковым, собственно, Ломоносов в иной истории и остался. Кажется, ещё при жизни этого выдающегося учёного о нём ходило множество баек, где он представал человеком, который легко ломает носы академикам и кабацким задирам. Мол, оттого и фамилия такая.

— Михайло! А ну, поди сюда! — выслушав мастера, вкрадчиво позвал я ученика.

Тот подошёл, сияя лицом, как начищенный медный пятак. Явно предвкушал, что государь продолжит осыпать его милостями за то, что изобрёл он эдакое, что оказалось не по силам прочим умам.

— Ближе, Михаил Васильевич, ближе, — мягко сказал я, улыбаясь.

Назвал по имени-отчеству — верный знак высочайшего расположения! Юноша довольно шагнул ко мне, расправив широченные плечи.

— Хрясь!

Тяжёлый набалдашник моей трости с размаху опустился на спину, скользнув ниже, по пятой точке будущего светила российской науки.

— Бам!

Следом прилетел жесткий удар по плечу — я старался не сломать ему кость, но вложился так, чтобы синяк остался знатный, на полруки. А затем резко шагнул вперёд и с левой впечатал кулак ему прямо в скулу, под глаз.

— Ах ты сучонок поморский! — рявкнул я, нависая над пошатнувшимся, но устоявшим на ногах и теперь тяжело дышащим Ломоносовым. — Наставник в цеху для тебя — и царь, и бог, и папка с мамкой в одном лице! А ты смеешь с ним препираться⁈ Сперва науку постигни, ту, которую Андрей Константинович уже знает! Книги умные почитай, да приди ко мне лично экзамен сдать! А уж потом гонор свой показывать будешь!

Ломоносов сжал пудовые кулаки, исподлобья сверля меня потемневшим, тяжелым взглядом.

— Что зыркаешь? — я угрожающе прищурился. — Привык там у себя всем сдачи давать? Ну давай, попробуй. Может, императора побуцкаешь?

— Как можно, ваше императорское величество… — глухо прогудел он.

Причём таким виноватым тоном, что мне вдруг стало его жалко. А ведь в этом здоровяке, несмотря на его пудовые кулаки, ещё очень много детского осталось.

— Не можно… иначе и на колу окажешься. Дурня выбивай из себя, а ученого рости! — сказал я, потом обратился к Нартову. — Спуску не давать. Но и почем зря не мордовать.

Эта сцена привлекла всеобщее внимание. Гул работающих людей сменился почти тишиной.

— Это не только тебе! — повысил я голос, обращаясь уже ко всем присутствующим в цеху. — Всем слушать и внимать наставникам вашим! Учиться постоянно и неусыпно! Кто учиться не станет, тот поедет лес валить в Сибирь или вернётся в крепостные. Так что — всем учиться! И для каждого смышленого мастерового у меня место и награда найдётся, но неучей рядом с собой терпеть не стану!

Сказав это, я круто развернулся и направился в Зимний дворец.

Сегодня так и не пришлось поработать руками. Хотя, признаться честно, в прошлой жизни в роли обычного рабочего я бывал крайне мало. Разве что во время инспекций стоял возле станков да лично высчитывал: с одной стороны, какова реальная мощность производственного оборудования, а с другой — сколько оно гонит брака. Наглядно, так сказать «в поле» работал, на производственном «нуле». В целом, кинематику устройств я понимаю.

Но изобрести самому что-то ключевое, прорывное, особенно оперируя лишь здешними примитивными механизмами — не смогу точно. Скопировать, что знал и видел? Сложно. Самостоятельно не осилю, но сформулировать принцип и дать техническое задание готов. А это уже больше, чем половина дела.

Есть некоторые соображения по ткацкому станку с челноком-самолётом. В своё время я читал довольно много исторических книг по становлению мануфактурного производства и промышленной революции, прежде всего в Англии и Бельгии.

Кое-что в памяти отложилось. Ещё знал бы химию получше… Вот, давеча обдумывал, как в местное мыло добавить каких-нибудь эфирных масел и красителей, чтобы оно выглядело презентабельно и можно было бы наладить его нормальный экспорт. А то сейчас приходится натирать руки каким-то тёмно-серым куском вонючего мыльного вещества — просто жуть.

Но дела не ждут. Члены Государственного совета уже ожидали меня в малом зале. И сегодня у нас очень острые вопросы на повестке.

Петербург. Малый зал Зимнего дворца.

21 марта 1725 года

Петербург.

23 марта 1725 года.

После таких моих заявлений, что нам нужно сдать некоторые территории, чтобы выиграть инициативу установилась немая сцена. Сам факт признания в подобном… Наверняка думают, что если бы кто из присутствующих на Государственном совете произнес мои слова, то тут же в опалу отправился. Но сказал я…

Если бы в этот момент в зале упала булавка, её звон показался бы пушечным выстрелом. Я с удовольствием наблюдал, как вытягиваются лица министров. Голицын даже рот приоткрыл от изумления. Все замерли, с нетерпением ожидая продолжения. Естественно, никто из них не поверил, что я, в чьем теле сейчас находится дух Петра, вот так просто хочу отдать русскую крепость, не получив взамен ничего.

— Татары должны увязнуть, а потом пройти дальше, — начал я чеканить слова, рисуя в воздухе невидимую диспозицию. — Мы должны встретить их свежими силами уже на подступах к мирным деревням. И в то же самое время наши союзные калмыки и летучие отряды конных казаков должны незаметно выйти в Дикое поле и захлопнуть ловушку за спинами татар!

— Но с чем? Азов не наш, там не подступить. По Днепру так же, там мелкие крепости то ли крымские, то ли турецкие. Еще и безводные степи…

— Вот и думайте. С меня стратегия, с вас согласованная со мной тактика. Свои соображения я изложу после ваших. Или зачем вы мне нужны? — сказал я.

Молчат. Пусть подумают. Время течет тут плавно, оно еще есть, но только если уже готовится к войне. Я начал подготовку.

— Добре… слушайте, о чем вы должны мыслить и уже через два дня каждый, не только князь Голицын, но и Миних, по военной части, Остерман по своему направлению — дипломатии. По деньгам… Каждый должен предоставить мне соображения, что он сделает на пользу войны… Каждый…

А после я вкратце высказал общий план действий. Но, по всей видимости, всем присутствующим — и особенно тем, кто имел прямое отношение к военным делам — нужно будет позже, над картами, досконально и подробно объяснять всю стратегическую задумку.

— Ваше императорское величество желает устроить западню для татарской орды? — вдруг раздался голос с заметным немецким акцентом. — Скормить им легкий успех в начале, заманить вглубь, а после стать непреодолимой преградой для их возвращения?

Первым мою мысль уловил генерал-майор и генерал-губернатор Петербурга Христофор Антонович Миних. В его умных, цепких глазах зажегся азарт инженера, увидевшего изящный чертеж сложного механизма.

Глядя на него, я даже на какое-то мгновение подумал: а не правильнее ли было бы назначить именно его командующим этой южной операцией? Но быстро отбросил эту мысль. Выдающиеся организаторские способности и системное мышление этого инженера пока что перевешивали в моей голове его возможную значимость в чисто полевых военных делах. Он нужен мне здесь, на строительстве государства.

— Именно так, Христофор Антонович, — утвердительно кивнул я. — А ещё прямо сейчас нужно тайно отправлять к Бахмуту больше пушек и пороха. Сдать — не значит отдать даром! Взятие этого городка должно стать для татар кровавой мясорубкой. Они должны оставить там свои лучшие силы. Правильно ли я понимаю, что среди татар почти нет тех, кто умеет грамотно обращаться с артиллерией и вести правильную осаду?

Да, это действительно было так. И, признаться, я искренне не понимал крымцев: почему они до сих пор не создают современные регулярные подразделения в своей архаичной армии? Конечно, Крымское ханство всё ещё является своего рода огромным сухопутным оплотом, больше похожим на пиратское логово.

Но всё равно, это полноценное государство, которое имеет свою закрепленную территорию, свои каменные города. Это не кочующая орда, за которой надо гоняться по всей степи и для которой нет понимания «дома». А потому у них давно должны были появиться воинские подразделения, способные стационарно оборонять ханство.

Видимо, крымский хан живет в каких-то своих устаревших реалиях, самонадеянно предполагая, что фундаментально его государству ничего не угрожает. Мол, всегда можно укрыться за могучими крепостными укреплениями Перекопа, а если припечет и потребуется глухая оборона — на помощь придут турки-янычары. Что ж, мы сыграем на их отсталости.

— К деталям этого вопроса мы ещё вернемся на военном совете, — жестко подытожил я. — Но вы уже сейчас начинайте думать. В самое ближайшее время тайно отправляйте доверенных людей к калмыцким тайшам и донским атаманам, начинайте исподволь формировать мобильную армию. Нужно поднять все Запорожье и даже худых гайдуков. Я оплачу им всем жалование на год, если участвовать будут, ну или долю с добычи дам. А кто не пойдет за нами… Тот нам недруг и пусть готовится…

Я резко хлопнул ладонью по столу, словно отрубая военную тему, и совершенно будничным тоном произнес:

— А сейчас мы перейдем к мирным делам. К утверждению плана дальнейшего каменного строительства Санкт-Петербурга. Генерал-губернатор Миних, ваш доклад!

Пока Миних с легкой заминкой — от такого резкого скачка мыслей государя — поднимался со своего места и разворачивал свитки, я позволил себе короткое внутреннее размышление.

Но чтобы не говорил Миних, мысли все равно уходили в сторону войны. Не отпускало меня. Словно бы тот самый главный мой экзамен предстоит пройти на профпригодность. Я знал о войне не понаслышке. Но… Тут, когда от моих действий зависят жизни тысяч, само существование государства…

Мой план красив на словах, но современная армия России, несмотря на все петровские реформы, всё ещё остается тяжеловесным и неповоротливым механизмом. Это не единый, отлаженный монолит.

Совершенно не отработаны вопросы быстрой коммуникации и тактического взаимодействия между разными родами войск. Скорее наоборот: при формировании экспедиционной армии происходит механическое соединение отдельных полков, которые между собой до этого, как правило, никогда не взаимодействовали в боевых условиях. Происходит просто грубое насыщение войск людьми, лошадьми и оружием. И заставить эту махину работать слаженно, как единый капкан — будет ой как непросто.

По сути, в нашей армии пока нет даже такого элементарного понятия, как чёткое деление на бригады или дивизии. Каждый полк — это отдельная, самодостаточная единица, зачастую вообще не имеющая боевой связки с соседним полком. А это катастрофически усложняло управляемость большими массами солдат и офицеров на поле боя.

Поэтому нам жизненно необходимы масштабные учения. Маневры, где будет отрабатываться взаимодействие уже не на полковом, а на дивизионном и даже корпусном уровне. Я даже не представляю, как вообще можно адекватно управлять войсками в пылу сражения, когда каждый полковник мнит себя отдельным, чуть ли не самостоятельным полководцем, неохотно подчиняющимся приказам сверху.

Эту ситуацию мы будем ломать через колено и исправлять. В идеале, конечно, следовало бы добиться масштабируемого увеличения армии, как это было сделано в моей иной реальности (только уже при советской власти).

Хотя, если порыться в памяти, из истории вспоминается, что Барклай-де-Толли перед самым началом Отечественной войны с Наполеоном предлагал нечто подобное для русской армии. Смысл заключался в том, что при необходимости, в военное время, кадровый полк должен служить каркасом и быстро разрастаться до размеров дивизии при пополнении его рекрутами либо ополченцами.

Но нет, я тяжело вздохнул, возвращаясь из мыслей в реальность. Пока этого не получится. Русская армия должна стоять на совершенно иной платформе, на другом социальном и образовательном фундаменте. Совсем другими должны быть способы коммуникации и сама культура, традиции, степень ответственности офицеров. А ведь пока в русских полках подавляющее большинство офицеров имеют весьма поверхностное образование и, что самое страшное, панически боятся брать на себя ответственность за нестандартные решения в бою.

Шел уже второй час заседания Государственного совета. Мы как раз перешли к обсуждению решения расширять строительство Санкт-Петербурга в сторону Охты. По моим воспоминаниям из многочисленных туристических экскурсий по Северной Пальмире в будущем, я точно знал: на Охте катастрофических затоплений практически не бывает.

Да, при таком подходе облик петровского парадиза во многом изменится. В городе будет чуть меньше живописных каналов, чуть менее освоенными окажутся (и уже не станут историческим центром) набережные Мойки и Фонтанки. Зато и ущерб от осенних балтийских штормов, даже от самых сильных наводнений, будет минимальным.

Генерал-губернатор Миних, стоя у развешанных планов, как раз докладывал о колоссальных сложностях построения защитной дамбы. Он разводил руками, убеждая меня, что нужно, конечно, привлечь лучших европейских инженеров, но лично он, при нынешнем уровне техники, не видит никакой возможности надежно защитить Петербург от буйства водной стихии.

А мне при этом живо помнилось, что только в начале XXI века была достроена гигантская бетонная дамба, которая уже гарантированно спасала город от наводнений. Требовать подобного от инженеров восемнадцатого века было бы безумием. Но не думать в этом направлении нельзя.

Пока Миних водил указкой по чертежам, я краем глаза заметил движение у тяжелых дубовых дверей зала. Там стоял Корней.

Мой главный телохранитель не смел прервать совет, но отчаянно подавал мне условные знаки. Его богатырская фигура переминалась с ноги на ногу, а жесты говорили о том, что за дверями происходит нечто неординарное. Если бы возникла действительная угроза моей жизни или бунт, он бы просто ворвался внутрь с палашом наголо. Но сейчас складывалось такое забавное ощущение, словно бы мой преданный страж откровенно смущается той информации, которую ему поручено до меня донести.

Я поднял руку, останавливая доклад Миниха.

— Обсуждайте архитектурные планы дальше без меня, — властно произнес я, поднимаясь с кресла. — А сейчас сюда, на Государственный совет, войдёт господин Иван Посошков. У него к вам будет обстоятельнейший доклад о необходимости создания Государственного банка.

Я увидел, как округлились глаза Остермана, но не дал ему вставить и слова, добавив контрольный выстрел:

— А ещё о том, что нам давно пора снимать внутренние таможни, кои душат нашу торговлю на корню. Этот доклад мы готовили с ним вдвоём, в кабинете, поэтому я знаю каждую его букву и каждую цифру. А вам нужно его внимательно выслушать, понять суть, и если у кого-то из министров возникнут дельные предложения или возражения — довести их до меня в частном порядке. Окно для личных аудиенций после обеда у меня открыто.

С этими словами я решительно шагнул из-за стола и, оставив высших сановников империи переваривать услышанное, спешно покинул зал совещаний, направляясь к ожидающему меня Корнею.

Как только за мной закрылась тяжелая дубовая дверь, отсекая от начавшего свой долгий, местами нудный, но такой стратегически необходимый доклад министра экономики Посошкова, я вперил тяжелый взгляд в Корнея.

— Что произошло? — отрывисто спросил я.

Огромный телохранитель переступил с ноги на ногу, словно нашкодивший медведь.

— Ваше императорское величество… — замялся он.

— По существу, Корней! — резко перебил я начальника своей охраны. — Когда ты начинаешь так официально ко мне обращаться, у меня возникают мысли объявить военную тревогу по всей империи. Не тяни!

Корней тяжело вздохнул, явно чувствуя себя не в своей тарелке от того, что ему приходится докладывать о подобных вещах.

— Господа из Тайной канцелярии просили срочно довести до вашего сведения… Цесаревна Елизавета Петровна и её жених…

— Что, всё-таки не уследили? — с нервной усмешкой спросил я.

Хотя, если признаться честно, смеяться тут было совершенно не над чем. Ситуация пахла керосином.

— Так точно, не уследили, — понурил голову Корней. — Елизавета Петровна, переодевшись в платье простой служанки, тайно выскользнула из дворца и отправилась в Гостиный двор. А там в неприметных комнатах её уже поджидал граф Мориц Саксонский. И они там нынче… предаются плотским забавам, государь.

Я закрыл глаза и потер переносицу.

— Поехали. Что уж теперь… — обреченно выдохнул я.

Сделал несколько быстрых шагов по коридору, затем резко развернулся, едва не столкнувшись с охранником нос к носу.

— Слушай меня внимательно. Если хоть одна живая душа вне Тайной канцелярии узнает об этом — больно будет всем. Я с вас живых шкуры спущу. За честь дочери своей… сгною, — жестко сказал я.

— Разве ж я без понятия, ваше императорское величество? — в басе Корнея проскользнули почти детские, глубоко обиженные нотки. Словно я усомнился в преданности верного пса.

Мы стремительно спускались по дворцовой лестнице, направляясь к карете. В голове крутился злой сумбур.

Идет Великий пост! Невенчанная царственная особа! Девка, которая, несмотря на всю свою известную мне по истории шаловливость и блудливость, казалась нынче чуть ли не самой набожной из всех моих новообретенных родственников… И на тебе! Приехали!

Да по мне, как человеку из просвещенного будущего, Бог бы с ними. Захотели миловаться и делить ложе уже точно будущие муж и жена — гормоны играют, дело молодое. Я в этом не видел ничего крамольного и ужасного. Но сейчас на дворе совершенно другое время! Дремучий восемнадцатый век!

А если учитывать тот факт, что я совсем недавно жестко прижал к ногтю церковников, отбирая у них власть и богатства, то дай им только малейший повод обвинить меня или мою семью в публичном богохульстве и разврате — и пиши пропало.

Тут же, как грибы после дождя, появятся новые фанатичные попы Ионы, которые моментально, даже без всяких печатных газет, по «сарафанному радио» доведут эту грязную сплетню до сведения всего русского народа. И тогда полыхнет так, что мало не покажется.

Так что я летел в карете по мощеным улицам Петербурга с одной-единственной целью: в прямом смысле слова снимать с родной дочери своего будущего зятя. И всю дорогу мучительно думал, как мне со всем этим быть и как их наказывать. Вот же тля какая… Как кабеля с суки…

Ну потерпели бы хоть недельки три! Вот отпраздновали бы Пасху, разговелись — и грешили бы себе на здоровье где-нибудь в тишине. Хотя, по здешним строгим меркам, и тогда до венца это было бы совершенно неправильным…

— Там… закрыто, Ваше Императорское Величество, — сглотнув, доложил агент Тайной канцелярии, когда я примчался в трактир «Четыре фрегата».

Этот неприметный человек, доселе старавшийся вообще не попадаться мне на глаза, сейчас выглядел откровенно напуганным. Император перед ним. И еще не ясно, как аукнется тот факт, что он обладает Такой информацией.

— Закрыто? — обманчиво тихим голосом переспросил я, указывая на массивную створку острием трости. И тут же рявкнул так, что эхо ударило в своды коридора: — Ломай!

Агент суетливо рванулся исполнять приказ, наваливаясь тщедушным плечом на дубовые доски, но его тут же грубо оттеснил Степан. Мой верный бугай, больше похожий на медведя, чем на человека, исподлобья окинул взглядом преграду. Он тяжело выдохнул, взял короткий разбег и…

— Бам!

Раздался оглушительный треск рвущегося дерева. Массивная конструкция, жалобно скрипнув, слетела с кованых петель и с грохотом рухнула внутрь покоев, подняв облако пыли. Степан, не удержав равновесия, по инерции завалился прямо на поверженное дверное полотно.

Я стремительно шагнул в полумрак комнаты, с ходу наступив тяжелым сапогом на огромную ладонь распластавшегося на двери Степана. Тот, к его чести, не издал ни звука — даже мускулом на лице не дрогнул, словно ему на руку упал осенний лист, а не обрушился разгневанный самодержец.

— Ах ты, сука! — вырвалось у меня вполне искреннее, совершенно не императорское ругательство.

Не раздумывая ни секунды, я взмахнул тростью и с оттягом огрел тяжелым набалдашником по голой спине того самого «женишка», что в этот момент нависал над моей дочерью. Удар вышел хлестким, сочным.

Надо отдать должное этому вероятному будущему великому полководцу: от весьма чувствительного удара он не заскулил и не скорчился. Более того, он мгновенно сгруппировался и распластался поверх лежащей под ним Лизы, которая смотрела на меня широко распахнутыми, полными ужаса глазами.

Парень инстинктивно прикрыл свою даму сердца собственным телом — видимо, чтобы разъяренный отец не лицезрел тех выдающихся прелестей юной цесаревны, которые… ну, в общем, настолько выдавались, что не заметить их было решительно невозможно.

— Сгною! — рычал я, нависая над скомканной постелью. — Одного в Охотск в кандалах отправлю, белых медведей пугать! А вторую — в монастырь! В Суздальский! Волосы остригу, чтоб там тебя уму-разуму научили, блудница!

— Батюшка… — дрожащим, но отчаянно-дерзким шепотком вдруг подала голос Лиза, выглядывая из-за плеча своего любовника-саксонца. — А разве есть грех в любви?

— Ах ты, курва рыжая! — я задохнулся от возмущения и решительно обошел кровать сбоку. — Ты о грехе заговорила? Сказать о грехе?

Мне нужно было посмотреть в ее бесстыжие глаза, потому что этот паскудник закрыл ее собой так плотно, что я видел лишь разметавшиеся по подушкам огненные пряди. Остановился. Тяжело выдохнул, чувствуя, как бешеный пульс бьется в висках. Пальцы до побеления сжали трость.

Ну и что мне с этими малолетними паразитами делать? Этим голубкам еще крупно повезло, что я — человек из будущего, и к вопросам секса до замужества отношусь вполне лояльно. Настоящий Петр Великий, конечно, мог позволить себе творить всякие непотребства кому-то. Но вот кому-либо из своей семьи, а уж тем более любимой дочери, вести свободный образ жизни он бы не позволил никогда.

Стер бы в порошок. Да если бы мой предшественник в этом теле прочел те сопливые признательные письма от Бутурлина, здесь бы уже палач работал! (Кстати, а может, дать почитать это занятное чтиво моему будущему зятю, чтоб жизнь медом не казалась?).

Но где-то глубоко внутри предательски забурлили совсем другие чувства. Мне было откровенно жаль Лизу. Любая мысль о том, чтобы наказать ее — даже просто высечь для острастки, — разбивалась о какую-то невидимую, непреодолимую стену. Видимо, память тела брала свое: настоящий Петр Великий действительно до беспамятства любил свою младшенькую.

Я скрипнул зубами и, резко сменив тон с яростного на устало-деловой, процедил:

— Как только Феофан согласится после Пасхи вас венчать — сразу и обвенчаем. Пойдешь под венец раньше старшей сестры, негодяйка. Вы хоть бы своими пустыми головами подумали о том, что ребенок во грехе рождаться не должен!

Я еще раз окинул тяжелым взглядом замершую в шоке влюбленную парочку. Затем ухватил край соскользнувшего на пол одеяла и небрежно швырнул на них, прикрывая срам.

— Одевайтесь, — бросил я, разворачиваясь к выбитой двери. — Жду вас в трактире на низу. И чтоб живо! Как суку из-под кобеля вытягивают. Тьфу, мерзота.

— Да будет, батюшка… Понятно нам уже.

— Вот курва и есть, — сказал я и пошел вниз, в трактир, между прочим на данный момент, считающийся элитным местом в Петербурге.

Петербург.

23 марта 1725 года.

Дубовые ступени узкой лестницы протестующе заскрипели под тяжестью моих солдатских ботфортов. Я стремительно спускался со второго этажа австерии. Пришлось привычно пригнуть голову, чтобы не снести лобом низкую притолоку, и я, наконец, шагнул в главный зал.

Внизу стоял густой, хоть топор вешай, сизый дым от дешевого кнепсера. Глаза моментально начало резать. При моем появлении нестройный гвалт мгновенно оборвался, словно кто-то перерезал невидимую струну. Иностранные шкиперы поперхнулись своим кислым пивом, гвардейские офицеры вскочили, вытянувшись во фрунт так резко, что едва не опрокинули столы. Я, не глядя ни на кого, небрежно махнул рукой — мол, сидите, не на плацу — и тяжело опустился на скрипучую лавку у пышущей жаром изразцовой печи.

Трактирщик, бледный как полотно и обильно потеющий от страха, уже дрожащими руками ставил передо мной пузатый штоф анисовой водки, оловянный кубок и какую-то деревянную миску с закуской.

Я бросил мрачный взгляд на это гастрономическое убожество. Серая, нарубленная будто топором квашеная капуста и кусок вареного мяса, по цвету и запаху напоминающий подошву старого сапога. Воздух в зале откровенно вонял прогорклым жиром, немытыми телами и перегаром.

— Водку убери! Я более не пью! — сказал я нарочито громко, чтобы в трактире услышали все.

Я просто обязан сделать нормальные ресторации. Чтобы на столах лежали чистые скатерти, чтобы подавальщики были вышколены, опрятны и не хамили гостям. Ну ни о чем. Ни какого лица столицы России. А ведь уже во дворце умеют готовить немало таких блюд, которые нигде не сыщешь сейчас. Ту же «сельдь под шубой». Какой-то аналог может быть в Швеции, но точно не такой. Как минимум, тут картофель варенный, распространении которого в Швеции только-только начинается.

А где наши, нормальные русские блюда, которыми не стыдно накормить и своих, и чужестранцев? Где наваристый борщ с мозговой косточкой и чесночными пампушками? Где стерляжья уха, золотистые блинчики с икрой, пышущие жаром расстегаи, правильные сибирские пельмени со сметаной? Заставлю, ей-богу, заставлю этих трактирщиков учиться готовить и подавать еду красиво, а не кидать в миску, словно свиньям в корыто.

— Что встали? Садитесь! — сказал я Морицу и Лизе, когда они буквально через пять минут спустились вниз.

Цесаревна Елизавета, моя любимица, моя искра, выглядела так, будто спасалась от погони по буеракам. Щеки её пылали неестественно густым, лихорадочным багрянцем, грудь под расшитым корсажем вздымалась слишком часто. Из обычно безупречной прически выбились влажные русые пряди, прилипшие к шее. А на нижней губе отчетливо и бесстыдно краснела припухлость от грубого, жадного укуса. Лизетка попыталась встретиться со мной взглядом, но не смогла — тут же опустила глаза в пол, нервно теребя сбившуюся кружевную манжету.

Затем я перевел взгляд на ее спутника. Мориц, прославленный европейский бретер и известный ловелас, держался куда увереннее, но и он явно спасовал, наткнувшись на мои глаза. Французский камзол графа был застегнут криво — пуговица в спешке попала не в ту петлю. Дорогой шейный платок сбился набок, а на темном плече отчетливо белело пятно от пудры, идеально совпадающее с пудрой на растрепанных волосах цесаревны. От них обоих за версту несло тем густым, первобытным запахом поспешной, горячей страсти, который не перебьет ни один парижский парфюм.

— Подойди, — мой голос был обманчиво тих, почти мягок, но от этого тона по спине пробежал первобытный холодок.

Елизавета вздрогнула всем телом и, путаясь в тяжелом подоле, на негнущихся ногах подошла к моему столу. Мориц сделал шаг следом, инстинктивно положив руку на эфес шпаги — скорее рефлекторно, от животного страха, чем из смелости.

Я резко поднялся во весь свой пугающий, двухметровый рост. Тяжелая лавка с грохотом отлетела назад. Я навис над этим европейским хлыщом, как готовая разразиться молниями грозовая туча.

— Ты что же, курляндский кобель, — прошипел я, сверля Морица таким взглядом, от которого, казалось, должен был загореться его криво застегнутый камзол. Мой голос начал набирать страшную, рокочущую силу, заполняя собой всё пространство трактира. — Решил, что в России цесаревны делятся наравне с портовыми девками⁈ Решил, что можно дочь императора по темным углам тискать, как трактирную подавальщицу⁈

— Ваше Величество, я смею уверить… — начал было лепетать Мориц по-французски, стремительно теряя остатки крови в лице.

— Молчать!! — рявкнул я так, что жалобно зазвенела слюда в окнах, а под закопченным потолком дико качнулся подвесной деревянный кораблик.

Я выбросил вперед руку, намертво сгреб Саксонского за грудки, сминая дорогущий шелк вместе с кружевами в один ком, и рывком оторвал его от пола, заставляя беспомощно болтать ногами в воздухе.

— Я из тебя, ловелас недорезанный, лично чучело в Кунсткамеру набью! — проревел я ему прямо в перекошенное от ужаса лицо. — Посмеешь еще раз на аршин к ней подойти — Бастилия тебе раем покажется! В казематах Петропавловской крепости сгниешь, крысами изгрызенный!

Посмотрел на гостей заведения. Все делали вид, что едят. Мда… лишку я дал, поддался эмоциям. Впрочем, слухи поползли бы точно. Вон, про Бутурлина и его связь с Лизой не говорит в Петербурге только ленивый.

— Значит так, будущий зять. Слушай меня внимательно, — я тяжело оперся локтями о грубый дубовый стол, нависая над собеседником. А так получалось, что и над дочерью. — Первый Новгородский полк прибудет в Петербург со дня на день. Примешь командование немедленно и сразу начнешь с ним работать. По всем вопросам обеспечения — порох, мушкеты, провиант — будешь обращаться напрямую к Миниху. И учти: полк должен стать образцово-показательным в кратчайшие сроки. Некоторое новое оружие получишь и дам тебе наставление, как его применять. А затем отправишься на юг, на войну. И там тебя будет ждать либо великая слава, либо вечный позор. Я рассчитываю на то, что ты будешь расти и станешь по-настоящему великим русским полководцем.

Я откинулся на спинку скрипучего стула и сделал большой глоток приторной сладкой воды. Как же зверски хотелось ледяного, с горчинкой, пива! Но хмель мне сейчас был противопоказан, а ничего более благородного в этом, с позволения сказать, самом именитом трактире Петербурга не нашлось.

— Батюшка, ну как же так⁈ — вскинулась сидевшая рядом Лиза. В ее голосе, к моему удивлению, звучала совершенно искренняя, не наигранная тревога за своего любовника. — Вы же мне еще мужа не дали, а уже его на войну забираете!

— А ты привыкай, Лизок, — жестко отрезал я, обрывая ее причитания. — Твое бабье дело теперь — понести и родить здоровое дитя. А потом, когда муж вернется с победой, так его отблагодарить в спальне, чтобы ему всегда хотелось домой возвращаться. Ну да о такой благодарности вы уже сговорились. Да и ты… порадовала, шалава…

— Я бы просить! — взъярился Мориц.

— Еще раз будет «Я бы просить» и отправишься в Сибирь медведей кормить, скотина этакая! — сказал я, посмотрел строго на Лизу, что бы у той хватило ума промолчать.

Потом вновь перевел тяжелый, немигающий взгляд на Морица. Самонадеянный саксонец заметно напрягся под моим прицелом. — И еще одно. Ты должен принять православие.

— Но… Ваше Величество… — Мориц растерянно заморгал, его природная спесь мигом улетучилась, уступив место панике. — Этого ведь не было в тех условиях, которые вы выдвигали изначально! — воскликнул он с сильным саксонским акцентом.

— Так в тех условиях не было и того, что ты начнешь пользовать мою дочь до венчания! А еще и перечить государю русскому, — рявкнул я, с силой грохнув кружкой по столу так, что вода плеснула через край. — Хочешь, чтобы я прямо сейчас расторг вашу помолвку и отправил тебя куда подальше? Во Францию ты уже не вернешься, там тебя ждут с петлей. Тебе открыты лишь две дороги, Мориц. Первая — к алтарю православного храма. А вторая — в Охотск. В кандалах. Чтобы ты понимал: туда добираются почти год. Вокруг — бескрайняя ледяная пустыня, проход сквозь которую — это всегда смерть от голода, цинги и болезней. Выбирай.

Я резко поднялся из-за стола, машинально пригнув голову и скользнув взглядом по закопченному потолку — как бы не приложиться макушкой о низкие своды трактирного зала, — и, не прощаясь, направился к выходу.

Странно, но пока я шел к дверям, моя ярость куда-то испарилась. Хватило лишь увидеть перепуганную, но такую родную Лизу, услышать ее звонкий голос. А ведь надо было ее выпороть! Для острастки, чтоб неповадно было блудить. Да нет, пожалуй, все-таки выпорю. Вот вернусь в Зимний дворец, поставлю эту великовозрастную дуреху в классическую позу «собирания картошки», задеру юбки на голову — да пройдусь розгами по розовой заднице, раз уж она у нее так горит!

Я брезгливо отшвырнул от себя скомканный шелк камзола. Мориц пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Я же, не обращая на него больше никакого внимания, развернулся к застывшему у стойки хозяину австерии.

— А ну, Ганс, садись-ка! — властно потребовал я, тяжело опускаясь обратно на скрипучую лавку.

Я намеренно перешел на его родной немецкий язык. Пусть проникнется образованностью русского императора. Да и не он один.

— Ты как хочешь можешь называть эту конюшню. Можешь звать ее свинарником, можешь — австерией. Можешь даже считать лучшим заведением русской столицы. Но если оно не будет действительно лучшим, причем не только в России, но и во всей Европе, то какая мне от тебя польза? — сказал я.

Трактирщик судорожно сглотнул. Лицо его оставалось бледным, но он попытался взять себя в руки и сохранить хоть остатки профессиональной гордости.

В это же время Мориц недоуменно крутил головой, видимо стараясь найти что-то, что могло бы мне не понравиться. Обычное заведение. И, да — лучшее в Петербурге. Но мне нужно было, чтобы мы не повторяли европейский якобы шик, которого в таких заведениях, как я ни смотрел, найти не мог. Был шанс задать моду на рестораны, русские…

Ни подачи нет нормальной, ни культуры перемены блюд. Ни, собственно, самих блюд, вышколенных половых, интерьера.

— А что вашему императорскому величеству было не угодно? — осторожно, тщательно подбирая слова, спросил через некоторое время трактирщик. — Если позволите, то мы уже скоро подадим запеченную рульку с французскими травами. Мясо тает во рту…

Я усмехнулся.

— Рулька, может, и вкусная. Но жирная. Я такое не ем, мне здоровье дорого. Другие, может, и оценят, и выйдет она у тебя на славу. Но не одной рулькой ты людей кормить здесь должен. И не только в куске мяса дело! Как подаются блюда? В какой посуде? Как красиво это уложено на тарелку? Какая культура застолья в твоем заведении?

Ганс хлопал глазами, явно не понимая, зачем в кабаке наводить красоту на тарелках. Я постучал костяшками пальцев по дубовому столу, привлекая его внимание.

— Слушай мой приказ. Приходи ко мне в Зимний дворец через три дня, сразу после обеда. Я тебе обстоятельно, по пунктам расскажу, какую ресторацию я хочу видеть в Петербурге. Более того — я дам тебе на нее денег из казны. Построишь всё заново, обустроишь по моему слову. И будем в доле.

Я откинулся назад и зычно рассмеялся, глядя на вытянувшееся лицо немца.

— Видал дело? Сам император с трактирщиком Гансом в долю вошел!

Смех оборвался так же резко, как и начался. Я взял со стола двузубую железную вилку, покрутил в руках и брезгливо ковырнул кусок серого вареного мяса в деревянной миске. Притрагиваться к этому убожеству я не собирался.

— Воды мне принеси. Простой колодезной воды, — приказал я.

Выпив ледяную воду в несколько крупных глотков, я смыл с языка тошнотворный привкус кабацкого дыма. Затем резко поднялся, шагнул к Лизетте и Морицу, ухватил обоих чуть ли не за шкирки, словно нашкодивших щенков, и поволок к выходу. Пора ехать в Зимний. Впереди долгий, тяжелый разговор.

— Но тятенька… — было воспротивилась такой неприглядной картиной Лиза.

— Оба смолкли, и бегом в карету, коты мартовские, вашу маму…

Снова выпал снег, в конце марта, мы мчались по нерасчищенным столичным дорогам. И пока сани тряслись по заснеженным улицам Петербурга, а напуганная дочь и бледный саксонец жались по углам возка, у меня в голове крутилась странная, но очень четкая мысль.

Сам я отказался от тяжелой пищи. Я не могу и не хочу есть все эти сложные блюда, залитые жирными соусами, многослойные салаты с тяжелыми заправками, обильно зажаренное в масле мясо. Моя главная цель — прожить как можно дольше, сохранить тело крепким, а разум ясным на десятилетия вперед. Я слишком нужен этой стране, чтобы умереть от заворота кишок или остановки сердца из-за обжорства.

Но при этом внутри горело острое желание всех удивить, накормить. Я хочу создать такую русскую кухню, накормить людей такой невероятной едой, чтобы даже самый спесивый гурман из Франции — признанной кулинарной столицы мира — приехал сюда и напрочь забыл дорогу обратно в свой Париж.

Еда — это ведь не просто способ набить желудок. Для мыслящих людей это витрина государства. Это лицо народа, яркая характеристика нации. Если Петербург станет привлекательным по этому признаку, если по всей Европе пойдут слухи о наших ресторациях, роскошных подачах и вкусах, то иностранные мастера, инженеры, дипломаты и торговцы будут приезжать к нам куда охотнее. Мы будем брать их через желудок, через комфорт и эстетику, которых они никак не ожидают встретить в «дикой Московии».

Петербург. Императорская мастерская.

25 марта 1725 года

Запах металла, свежей древесной стружки и откровенного пота ударил в нос, едва я переступил порог. Вот за пот получат! Для кого тут механизмы подачи теплой воды я придумываю? Для себя! Так и есть, на самом деле, как и канализации. Но это не значит, что рабочие в мастерских будут чумазыми и вонючими.

— Ваше Императорское Величество! — звонко отрапортовал стоявший у чертежного стола человек. — Будет ли вам угодно заслушать доклад…

Это был Абрам Петрович Ганнибал. Вытянувшись во фрунт, мой темнокожий крестник преданно ел меня глазами. Да, сегодня по графику было время его аудиенции. Ганнибал должен был представить мне развернутый план развития русской промышленности и усовершенствования заводских станков.

Я молча кивнул, подошел к столу и взял в руки пухлую стопку исписанных листов. Начал читать. И с каждой перевернутой страницей мое раздражение росло. Я был крайне недоволен тем, что видел. Складывалось стойкое ощущение, что я читаю не серьезный инженерный расчет для отсталой страны восемнадцатого века, а какой-то бульварный фантастический рассказ о далеком будущем.

«Мечтатель хренов», — мрачно подумал я, вчитываясь в витиеватые строки Абрама Петровича. В его прожектах всё работало само собой, детали идеально подходили друг к другу, а квалифицированные кадры, видимо, материализовывались прямо из воздуха. Для полного комплекта этому докладу не хватало только описания внедрения цифровых технологий да графика полетов крепостных крестьян в космос, на экскурсию и постоянно место жительство на озелененном Марсе!

Я с раздражением бросил стопку бумаг обратно на стол и исподлобья посмотрел на замершего в ожидании Ганнибала. Разнос обещал быть жестоким.

— Ты вот… Да дурь там все! Сколь угодно мечтай летать, жопа все равно к земле потянет, — почти кричал я. — Переделай и чтобы все было реальным, с развитием уже того, что есть. Подсказываю! Па-ро-вы-е машины! Ближайшее будущее за ними. Понял?

— Да, ваше величество, — сказал мечтатель.

— Не заставляй меня думать, что я ошибся в тебе, Ганнибал, — сказал я.

— Я исправлюсь, Ваше величество.

— Должен быть план, Абрашка, по которому ты должен наметить шаги, свои действия. Вот тогда и толк будет, — сказал я.

А вот в остальном… Нет, полет инженерной мысли, безусловно, должен поощряться. Но когда вместо того, чтобы всерьез думать о паровых двигателях, мне на рассмотрение приносят чудовищно затратную и архаичную систему каскадных искусственных озер, вода из которых должна крутить приводы заводских станков — тут уж извольте. Подобные прожекты я резал, режу и буду резать нещадно.

Так что говорили мы после с Абрамом Петровичем долго и тяжело. Я битый час вдалбливал ему в голову, что к чему. Упирал на то, что англичане уже дышат нам в затылок, что паровая машина — это не заморская игрушка, а кровеносная система будущей промышленности, и она еще скажет свое веское слово на мировой арене. В конце концов я просто потребовал, чтобы мне верили на слово.

И все это время Мориц откровенно скучал и не понимал, почему я его приволок с собой в мастерскую. Думал, наверное, польско-французский кобель, что я так просто не даю ему карпеть над Лизой. Толика истины тут была. Я хоте еще, чтобы он увидел новое оружие, оценил первым, так как в его полку, кроме роты Почетного караула, появятся штуцеры.

Всё-таки быть императором — чертовски удобно. Этот статус решает массу проблем, связанных с недоверием. Достаточно одного тяжелого взгляда или жестко озвученного приказа. Сказал «будет так» — и вы хоть в лепешку расшибитесь, но сделайте. А не сделаете — докажете свою полную никчемность. Я-то, в отличие от них, абсолютно точно знаю, как должно быть.

И, как я посмотрю, этот метод диктатуры прогресса работает отлично. Там, где без моего нажима многие давно бы опустили руки и перестали копать в нужном направлении, уверяя, что «сие невозможно», теперь стискивают зубы, работают до седьмого пота — и ведь делают!

— Стреляй, Абрам Петрович! — требовательно скомандовал я.

Стрельбище мы оборудовали прямо здесь, на дальней окраине Зимнего сада. Для этих целей возвели длинную, высокую и невероятно толстую бревенчатую стену в два наката — пулеуловитель, перед которым предполагалось испытывать любые новые изделия, извергающие из себя свинец и пламя.

Дежурный офицер роты Почетного караула, выполняя мой строгий приказ, заранее расставил по периметру оцепление. Солдаты прочесали каждый куст, чтобы, не приведи Господь, поблизости не оказалось ни случайного человечка, ни дворовой зверюшки, ни карликов, которые обитают в этих краях. Меры предосторожности при испытании нового оружия должны соблюдаться неукоснительно.

А потом…

— Бах!

Сухой, хлесткий раскат выстрела ударил по ушам, эхом отскочив от деревянной стены. Тяжелый нарезной штуцер дернулся, выплюнув сноп огня, и фигуру стрелявшего темнокожего военного чиновника мгновенно заволокло густым, едким белым дымом от сгоревшего черного пороха.

— Есть попадание! — радостно, даже как-то по-мальчишески восторженно завопил Андрей Нартов, стоявший по правую руку от меня.

За его плечом возвышался огромный, раздавшийся в плечах, казавшийся в последнее время еще более откормленным Ломоносов. Лица обоих инженеров светились неподдельным, щенячьим счастьем творцов, чье детище только что доказало свою смертоносную эффективность.

— Чего застыл, Абрам Петрович⁈ Перезаряжай! — рявкнул я, разгоняя дым рукой, и обернулся к замершей делегации инженеров императорской мастерской. — И вы все — берите штуцера! Начинайте стрелять и перезаряжать! Живо!

Тут же я перешел на немецкий язык:

— А ты, Мориц, смотри и на ус мотай. Вот оно — твое оружие победы. Сумеешь правильно применить, так всех степняков побьешь.

В ушах противно звенело. Я вдруг поймал себя на мысли, насколько же сильно я успел отвыкнуть от оружейного грохота в такой близи. От этого первобытного понимания того, что прямо сейчас, по твоему решению и движению твоего указательного пальца, в сторону врагов отправляются свинцовые подарки смерти.

Сквозь звон в ушах я внимательно следил за тем, как суетятся у бруствера мои «испытатели», загоняя новые пули в стволы. Я прикинул в уме: в принципе, то, что они сейчас показывают — это и есть усредненный темп перезарядки в боевых условиях.

С одной стороны, ни Нартов, ни Ломоносов, ни сам Ганнибал не были простыми линейными солдатами, которых сержанты будут муштровать на скорость зарядки долго и упорно, вбивая рефлексы палками, пока все действия не отточат до бездумного автоматизма. Но, с другой стороны, эти высоколобые мужи прекрасно, до последнего винтика понимали весь механизм работы штуцера. И это глубинное понимание процесса с лихвой компенсировало их некоторую физическую медлительность и неловкость.

Грохот стоял непрерывный. Вскоре каждый из присутствующих сделал не менее пяти выстрелов. Я сверился с брегетом: на всю серию ушло чуть больше полутора минут. Отличный результат для нарезного ствола.

— Всё, достаточно! — громко скомандовал я сквозь пороховой чад, дублируя приказ поднятой вверх ладонью.

Сквозь звон в ушах я услышал, как Ломоносов недовольно буркнул что-то нечленораздельное, но, судя по интонации, весьма матерщинное. Этому огромному детине, в котором вдруг взыграло уязвленное детство, попросту не дали выстрелить лишний раз, да и заряжено его ружье, по его мнению, было хуже остальных.

— Господин Ганнибал, проведите анализ стрельб и доложите мне, — повелел я, властным жестом забирая у насупившегося Ломоносова тяжелую, еще пахнущую пороховой гарью заряженную винтовку. — Стой! Дай-ка и я выстрелю разок.

Я привычно вскинул оружие, прикладывая приклад к плечу. Чуть склонил голову, намереваясь прижаться щекой к гладкому дереву ложи, чтобы поймать мушку на срез прицела… и тут же замер, осененный внезапной и очень неприятной мыслью.

Стоп. Если это нарезное оружие, бьющее на огромное расстояние, то для точного выстрела стрелок обязан тщательно выцеливать мишень. А значит — плотно прижимать лицо к прикладу. Но ведь замок-то кремневый!

При спуске курок высекает искру, на полке вспыхивает затравочный порох, давая форс пламени прямо перед лицом стрелка. При обычной, неприцельной пальбе из гладкоствола это полбеды. Но здесь… Здесь нужно срочно что-то думать. Какой-то отвод пороховых газов, или хотя бы защитный щиток из тонкого металла вокруг полки. Иначе сжигаемый заряд будет методично бить стрелку прямо в правый висок или выжигать глаза.

А как научить солдат стрелять метко, если каждый выстрел сопровождается инстинктивным страхом ослепнуть? Никак. Никакая муштра не заставит человека не жмуриться, когда у него перед самым зрачком взрывается порох.

Нет, теоретически стрелять можно и так, но риск огромен. Я бы, например, не хотел рисковать ни своими глазами, ни жизнями своих верных людей. Если не ослепнешь при первом выстреле, так зрение точно выбьет при десятом. Нужно дорабатывать конструкцию.

Результатов пришлось ждать не меньше получаса. Мишени стояли далеко. Всё это время мы не теряли праздно. Я крутил в пальцах отлитую свинцовую пулю новой формы, горячо обсуждая с Нартовым, как наладить ее массовое производство и насколько реально организовать литье прямо в полевых условиях. Ломоносов, быстро забыв свои обиды, то и дело вклинивался в разговор, сыпля химическими терминами и предлагая свои варианты сплавов.

— Что скажешь, Мориц? — спросил я своего будущего зятя.

— Такое осмыслить нужно, ваше величество. Но… ежели подойти на конях, сделать стрельбы с трех сотен шагов… скочить в седла… Так можно бить не только степняка, любого. Три сотни таких драгун полки разбивать станут, — думал в нужном направлении он.

— Подумаешь, все опишешь, придешь ко мне с соображениями и записями, как использовать такое преимущество в бою. Там и обсудим, — сказал я.

Такой принцип работы я и стараюсь вводить. Сперва пусть над проблемой подумают сами, чтобы мои слова, мысли, приказы, ложились на благодатную, удобренную почву. И толк будет. Уж куда больше, если я станут только навязывать свое видение. Да и было бы оно исключительным. А так… Знаю по верхам, да из будущего. А нынче и реалии другие и люди мыслят иначе.

Наконец принесли пробитые мишени. Результат превзошел даже мои ожидания. Оказалось, что мы уверенно клали пули на триста пятьдесят шагов, при этом свинец навылет пробивал толстенную сосновую доску — в моем времени ее бы классифицировали как «сотку».

А это означало одно: на таком расстоянии заряд легко пробьет любой суконный мундир и амуницию. Враг будет гарантированно убит или тяжело ранен. И это на дистанции свыше трехсот метров! Стрелять еще дальше здесь, на полигоне Зимнего сада, было просто физически невозможно — иначе пришлось бы выцеливать случайных прохожих на другом берегу Невы, развлекаясь в стиле съехавшего с катушек снайпера.

Я повернулся к своему крестнику. Лицо мое окаменело.

— Значит так, Абрам Петрович. Слушай мою волю. Отправляешься самолично в Тулу. И очень быстро. Организуешь там изготовление подобных пуль и новых штуцеров. В строжайшем, абсолютно секретном порядке!

Ганнибал вытянулся по струнке, пожирая меня преданными глазами.

— Никто, кроме самих мастеров, не должен даже догадываться, что это такое. Возьмешь с каждого подписку о неразглашении. Припугнешь хорошенько — чтоб до икоты боялись проболтаться! Я отряжу с тобой двух-трех цепных псов из Тайной канцелярии — пусть негласно следят за порядком и настроениями. Задача: через два месяца у меня должен быть полностью укомплектованный отряд. Минимум две сотни стрелков с таким оружием. Если не хватает мощностей произвести столько стволов — расширяй производство, мобилизуй всех. Я даю тебе чрезвычайные полномочия. Действуй, Абрам Петрович. От того, как ты сейчас сработаешь, зависит исход всех наших предстоящих войн. Понял меня?

Потом я повернулся к Морицу и хищно улыбнулся.

— Понимаешь, зять, ни дать, ни взять, что ты из России в ближайшие лет пять точно ни куда не уедешь, если только не на боевом коне и на войну? А удрать вздумаешь, или еще что… Не нужно. Ибо знаю больше тысячи способов особо болезненных смертей. А так, тут, в почете будешь и в Европе о тебе заговорят.

Я, конечно, нагнал такого ледяного ужасу, что у любого бы поджилки затряслись. Жаль только, на темной коже знаменитого арапа Петра Великого было совершенно невозможно разобрать, побледнел он или раскраснелся.

Впрочем, выполнит мою волю и он и Мориц, вон как горят у обоих глаза. Никуда им, по сути, деваться с подводной лодки моей империи. Они должен понимать вес этого поручения.

Пока что в умных глазах Ганнибала читалась некоторая растерянность — он рвался немедленно приступить к делу, но еще прикидывал в уме, за какие рычаги дергать в первую очередь. Зато здесь, в столичной мастерской, лидерство уверенно перехватил Нартов. А толковый мастер Яков Батищев уже успел отгородить себе угол, забрал четверых смышленых учеников, одного литейщика и теперь обособленно трудился над усовершенствованным станком, предназначенным как раз для массовой нарезки стволов. Маховик технологической революции начал раскручиваться.

В эти сугубо инженерные дебри я старался не лезть — не имел ни малейшего понятия, как именно там всё должно быть устроено. Зато Яков Батищев, играючи собрав первый опытный станок, клятвенно убедил меня, что непременно сделает и второй — на базе первого, но уже существенно доработанный и улучшенный. Кашляет он только как-то слишком болезненно. Нужнро к врачу срочно.

Я повернулся к стоявшему рядом Нартову.

— Так, Андрей Константинович, — веско произнес я. — На этом твоя работа по самой пуле закончена. Всю документацию, расчеты и чертежи отдашь господину Ганнибалу. Дальше — уже его задача: налаживать массовое производство, мотаться по всем заводам и смотреть, где сподручнее и быстрее можно будет клепать то, что ты изобрел. А мы с тобой чем дальше заниматься будем?

Нартов заметно оживился, в его глазах вспыхнул фанатичный блеск истинного творца:

— Ваше Императорское Величество! А дозвольте мне сделать многозарядную станину? Круговую! Чтобы она вертелась и непрерывно стреляла!

При этих словах в моем воображении тут же всплыл тот самый громоздкий, неповоротливый монстр. Знаменитая «скорострельная батарея», она же картечница Нартова.

Андрей Константинович был человеком безусловно хорошим, безмерно талантливым, опытным, а местами — так и вовсе гениальным. Но, видит Бог, в истории техники есть такие изобретения, о которых лучше бы навсегда забыть, чтобы не портить общую картину величия их создателя. Эта бандура была именно таким тупиком.

— Нет, Андрей Константинович, — я покачал головой, остужая его пыл. — Этим мы заниматься не будем. Мы подумаем с тобой кое о чем другом. Это тоже будет многозарядное оружие, но… Приходи ко мне с Ломоносовым сегодня после одиннадцати вечера. Попробую подкинуть вам такую задачку, чтобы занять ваши светлые умы на месяц вперед, а то и больше.

Отпустив инженеров, я остался один на один со своими мыслями. Задумчиво потер подбородок. А возможно ли вообще в этих технологических реалиях, не имея унитарного патрона, изобрести рабочий револьвер или хотя бы вменяемое многозарядное ружье? Или все же придется остановиться на идее картечницы?

Но, разумеется, не того несуразного латунного дикобраза, которого Нартов изобрел в реальной истории, а чего-то куда более компактного и удобоваримого. Например, систему с уже готовыми, заранее упакованными пороховыми зарядами… Тут надо крепко думать.

Я тяжело вздохнул. И поймал себя на одной очень тревожной мысли.

Еще каких-то пару недель назад я горел идеями промышленной революции, постоянно думал о том, как внедрять новые станки и развивать экономику. Мыслил механическими сеялками, молотилками, севооборотом.

А сейчас? Сейчас все мои мысли отчего-то неуклонно, словно намагниченная стрелка компаса, сворачивают к войне.

Что это? То самое пресловутое чутье, доверять которому я давно привык? Интуиция правителя? Если мой внутренний голос так настойчиво вопит о надвигающейся буре, я предпочитаю не отмахиваться от него, а как следует проверить, откуда дует этот кровавый ветер. И подготовиться.

Но я заставлю себя и об экономике не забывать.

Петербург.

25 марта 1725 года.

В комнате пахло камфорой, воском и безысходностью. Я сидел у кровати своей дочери Наташи. В моей огромной, огрубевшей ладони лежала ее хрупкая, почти прозрачная кисть — рука истинной, тонкой красавицы, которая сейчас буквально таяла на глазах.

К горлу подкатывал удушливый ком. На глаза наворачивались злые, бессильные слезы. Светила медицины лишь прятали глаза и разводили руками. Даже старик Блюментрост, прагматик до мозга костей, который крайне редко апеллировал к высшим силам, сегодня утром опустил голову и глухо произнес: «Теперь всё в руках Божьих, Ваше Величество».

Сука… и ведь он был свидетелем моего исцеления, мог бы дать больше надежды.

Наташа смотрела на меня. В ее огромных, лихорадочно блестящих глазах плескалась бездонная печаль, но, несмотря на боль, девочка из последних сил пыталась мне улыбаться. Эта слабая, вымученная улыбка резала по сердцу больнее любого ножа.

— Батюшка… — ее голос шелестел, как сухой лист. Она чуть сжала мои пальцы. — Да вы не горюйте так. Всё в руках Божьих…

— И ты туда же? — чуть было не выругался я.

— Простите, — прошелестел болезненный голосок дочки. — Но все будет хорошо, батюшка. Правда-правда.

Я стиснул зубы так, что хрустнули челюсти. Дожил. Я, всесильный император, человек из будущего, знающий ход истории, сижу здесь и раскисаю, позволяя умирающему ребенку успокаивать меня. Сижу и лью слезы, вместо того чтобы перевернуть этот мир вверх дном, но найти хоть какое-то средство для ее спасения!

«Бог дал — Бог взял» — эта покорная, фаталистичная философия намертво въелась в умы здешних людей, словно ржавчина в железо. Я не был противником религии, отнюдь. Но меня до дрожи бесила эта покорная готовность сложить руки перед лицом смерти. В моей голове доминировала совсем другая поговорка: «На Бога надейся, а сам не плошай». И плошать я не собирался.

— В три раза… нет, в пять раз увеличить настойку из хлебной плесени! — хрипло, но непререкаемо скомандовал я.

Стоявший у изголовья кровати лейб-медик Блюментрост нервно сглотнул и мелко закивал, не смея поднять на меня глаз.

— Давать ей рассол от соленых огурцов! При этом поить… много, очень много воды давать! Заваривать шиповник крутым кипятком, щедро подмешивать толченую гвоздику… — я шагнул вплотную к эскулапу, нависнув над ним темной глыбой, и прошипел так тихо, чтобы слышал только он: — Блюментрост… Сука. Если она умрет…

Я замолчал, но в наступившей звенящей тишине комнаты, кажется, все присутствующие отчетливо услышали, как скрипнули мои стиснутые зубы. Блюментрост побледнел так, что стал сливаться с накрахмаленным воротником своего камзола.

Головой я понимал: это неправильно, нерационально и даже как-то глупо — угрожать медику. Он не бог. Впрочем, сейчас вообще никто из врачей не мог с точностью сказать, что именно происходит с моей дочерью.

Казалось бы, проклятая корь, едва не утащившая девочку в могилу чуть ранее, уже отступила. Давно сошла сыпь, мы даже успели купировать первое, тяжелейшее воспаление легких. Две недели назад Наташа радовалась жизни, начала нормально есть, на ее впалых щечках снова заиграл румянец, и она даже стала понемногу набирать вес. А теперь хворь настигла ее снова. Лихорадка, тяжелый, булькающий кашель — все симптомы указывали на рецидив. Очередное воспаление легких.

Единственное, что спасало меня от полного отчаяния — это надежда. Саму корь мы победили, вирус отступил. А нынешнее состояние — лишь последствия. Ослабленный болезнью детский организм где-то схватил сквозняк, продуло, и патогенные процессы запустились по старым, еще не зажившим следам. Но если это обычная бактериальная пневмония, шансы есть. Ее мы побороть можем. Главное — вытянуть.

Я тяжело поднялся со стула, чувствуя, как затекли мышцы.

— Я пойду, милая, — мягко сказал я, выпуская горячую ручку дочери, уступая дорогу и освобождая место у постели другой Наташе. — Мне нужно работать. Но к ночи я приду к тебе.

— И расскажешь мне сказку?

— Самую интересную в мире, любимая, — вымученно улыбнулся я.

— Я буду ждать, тятенька, — почти задорно сказала дочка, поливая мою душу ласковым елеем.

Моя внучка, Наталья Алексеевна, осторожно присела на край кровати. В последнее время эти две девочки — моя младшая дочь и внучка (которая парадоксальным образом была чуть старше своей тетки) — крепко сдружились.

— Береги ее, Наташа, — сказал я, обращаясь к внучке Наталье.

— Хорошо, батюшка, — откликнулась Наталья дочь.

Все, даже Блюментрост улыбнулись. Вот такой настрой правильный. Всем смертям назло, мы будем жить.

Вообще, младшую Наташу во дворце любили все. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Елизавета носилась со своей младшей сестренкой, как веселая сорока, то и дело норовя научить ее каким-нибудь девичьим шалостям и секретам. Я даже опасался. Рыжая бестия еще чему… И так, сучка, все грани перешла. Не был бы мне нужен Мориц, то…

Анна же, напротив, вела себя с Наташей почти как строгая мать: всегда серьезная, говорила с ней исключительно наставительным тоном, хотя по ее глазам было видно, насколько сильно она привязана к малышке. Аннушка будет хорошей мамой. Дай Бог ей детишек. Но адекватных, не таких, скажем так, «особенных», как Петр III в иной реальности.

Один лишь Петруша, вроде бы как, не проявлял к больной тетке особого сочувствия. Впрочем, этот надутый подросток в последнее время только и делал, что пыжился, всем своим видом пытаясь показать, что он будущий император и стоит выше всех этих «бабских» дел, слез и разговоров. Вот только все это на показ. Детские глаза Наследника сдавали его тревогу и беспокойство за тетку. Которая впрочем была младше племянника.

Я вышел из покоев. Тяжелая дубовая дверь глухо захлопнулась за спиной, отсекая запахи болезни, лекарств и удушливой тревоги.

Я остановился посреди коридора и прислонился спиной к холодной стене. Крепко зажмурился. Сделал медленный, глубокий вдох. Задержал дыхание. Выдохнул. Нужно было унять внутреннюю дрожь. Затолкать первобытный отцовский страх в самый дальний угол сознания и запереть его там на тяжелый засов. Империя не ждет. Можно было бы днями сидеть у постели дочери, но тогда я подведу миллионы своих подданных. Да и чем помогу делу? Выздоровеет… обязательно.

Перестроившись на абсолютно новый, холодный и расчетливый лад, я расправил плечи и твердым шагом направился в свои мастерские. Сегодня мы испытываем усовершенствованный, ну или скорее доведенный до ума прядильный станок.

Я собираюсь волей своей заставить генерал-губернаторов, чтобы хотя бы одна фабрика на основе таких станков была организована и продана желающему промышленнику.

Я хотел попробовать действовать по тому самому принципу, по которому в будущем стремительно развивалась Япония в эпоху так называемой реставрации Мэйдзи. Разумеется, слепо копировать чужой опыт я не собирался: всё это нужно было переложить на мой собственный взгляд и адаптировать под суровую русскую специфику. У нас своя система мотивации, порой и «пендель» нужен.

А там, в Японии, правительство поступило гениально и просто. Государство за свой счет, конечно же, не без помощи нанятых европейских инженеров, в кратчайшие сроки строило передовые фабрики, верфи и заводы. А затем, когда производство было отлажено, эти предприятия просто передавались в руки местным крупным феодалам и торговцам. Именно из этой государственной инициативы позже выросли промышленные гиганты — могущественные дзайбацу вроде концерна «Mitsubishi» и многих других.

Так планировал поступить и я. Государство возьмет на себя главные риски: создаст предприятия совершенно нового типа, основанные не на рабском ручном труде, а на строгих принципах глубокой механизации. Завезет станки, обучит первых мастеров. А потом я начну эти казенные заводы распродавать. Или даже, как говорится, отдавать «в добрые руки» наиболее сметливым купцам на условиях концессии — лишь бы машины не простаивали и шла стабильная прибыль.

Схема виделась мне следующей. Первоначально, пока завод остается казенным, управляющий делит прибыль с государством по строго определенному принципу: напополам или с иным расчетом, в зависимости от стратегической важности товара.

А затем, накопив капитал, управляющий получает право выкупить предприятие целиком. И вот тогда — пожалуйста, пользуйся! Зарабатывай себе миллионы, строй дворцы, но главное — давай стране дешевый и качественный товар, плати налог. Насыщай внутренний рынок. Это и есть настоящий, здоровый капитализм. Всем же выгодно.

Да, конечно же, зная психологию нашего человека, я понимал: без поощрения тщеславия, с учетом нашей сословной специфики, дело не обойдется. Нашему купчине мало просто заработать гору золота, ему нужно, чтобы его уважали.

Поэтому я введу особое, престижное звание — «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Еще и расширю своеобразный «купеческий табель о рангах». Введу и систему наград.

Но главное — быть «поставщиком». И это будет не просто красивая вывеска с двуглавым орлом на лавке. Этот статус даст промышленнику беспрецедентную привилегию: право личной записи на аудиенцию к императору, минуя бесконечные бюрократические препоны министерств. Ради такого доступа к первому лицу они будут землю грызть. А если ввести такое поощрение, как «чай с государем»? Мне-то что? Интересно посмотреть на людей. А им? В очередь выстроятся.

Но нужно было идти еще дальше — прорубить новые пути по социальной лестнице. У нас как заведено? Путь в дворянство лежит только через кровь на полях сражений или через десятилетия высиживания штанов в канцеляриях по Табели о рангах.

Эту монополию пора ломать. К примеру: выкупил какой-нибудь смышленый торговец из податного сословия два или три таких механизированных заводика, наладил суконное или чугунолитейное производство — так почему бы не пожаловать ему за это сперва личное, а продолжил свои дела хорошо вести, так и потомственное дворянство? Он приносит государству пользы больше, чем иной гвардейский поручик.

Да, разумеется, нельзя пускать в высший свет лапотников, не умеющих связать двух слов. Нужно будет устроить своего рода «экзамен на дворянство» — чтобы у соискателя было светское образование, знание языков, приличные манеры, чтобы его дети учились в гимназиях. Но сам принцип должен быть незыблем: социальные лифты должны быть широко открыты в области экономики.

Я был почти уверен, что стоит только первым, самым рисковым промышленникам сказочно разбогатеть на таком производстве — а это неминуемо, сам прослежу и людей в помощь пошлю, чтобы дела наладили — как за ними тут же подтянутся остальные. Сработает обыкновенная жадность.

Это в той же Англии внедрять механические ткацкие и прядильные станки было сложно: там вспыхивали бунты луддитов, потому что без работы оставались тысячи ручных ткачей и прях. Там рынок был уже поделен. А у нас здесь — непаханое поле в области товарного производства. Огромная, голодная до качественных вещей страна!

Конечно, оставался главный тормоз — покупательская способность и крепостничество во всех его будущих негативных проявлениях. Если у меня получится хотя бы частично ослабить мертвую хватку крепостничества… Как минимум — провести реформы по образцу тех, что делал Киселев для государственных крестьян, или ввести жесткие инвентарные правила в помещичьих хозяйствах, чтобы освободить рабочие руки для городов…

Вот тогда, я уверен, свои собственные Саввы Морозовы и Рябушинские появятся у нас куда быстрее, чем в моей прошлой реальности. И важнейшим шагом к этому станет немедленное ослабление гнета в отношении старообрядцев. У них есть колоссальные скрытые капиталы, железная дисциплина и трудовая этика. Нужно просто дать им выйти из тени.

Всё упирается в одно слово: Экономика. Можно сколько угодно бряцать оружием и отправлять армии в походы, но империя побеждает не штыком, а рублем. Если у нас будет сверхмощная экономика, то будет получаться абсолютно всё, в том числе и самые тяжелые войны.

Не захотим проливать кровь своих людей — так найдутся сотни тысяч наемников за границей. Было бы чем им платить! Найдутся огромные деньги на быстрое освоение пустующих земель в Сибири, найдутся миллионы на подкуп министров и целых правительств в соседних державах.

Экономика — это базис. Она безжалостно движет всеми остальными сферами жизни людей: культурой, общественным устройством, и даже духовной сферой. Ну а о том, что она диктует внешнюю политику, и говорить не приходится.

Крымское ханство. Перекоп.

5 апреля 1725 год.

Перекоп гудел, словно растревоженный гигантский улей. Бескрайняя степь перед крепостными валами была усеяна тысячами костров и пестрых шатров. В рядах превеликого войска полустепного народа царило хищное оживление, предвкушение крови и богатой добычи: смех, гортанные крики, ржание боевых коней и звон затачиваемой стали сливались в единый грозный гул.

Хан Менгли-Гирей стоял на верхней галерее каменной башни Ор-Капы и смотрел на это бушующее море людей. Он жадно вдыхал запах дыма и жареного мяса, мысленно хваля сам себя. Он оказался прав. Он выбрал единственно верную стратегию и всё сделал по уму — так, как и подобает истинному владыке.

Захоти прямо сейчас его давние оппоненты из числа строптивых беев поднять вопрос о смене власти и призвании на трон другого хана — они бы захлебнулись в собственной крови. Народ жаждал войны, и хан дал им ее. Крымская молодежь хочет славы и прикоснуться к величию предков. Старики хотят больше рабов, а то в последнее время бывало, что и землю некому обрабатывать.

Давно, очень давно не собиралось такого грандиозного набега на русские земли. А то, что в этот раз османский султан поддержал Крым тяжелой артиллерией и отрядами своих отборных стрелков-янычар, вселяло в хана железную уверенность. Да и не только его. Один слух, что турки поддерживают уже привлек многих воинов, приведших свои отряды.

Мощь пушек и ружей сломит любую оборону. Вот теперь-то точно можно будет заставить русского царя, как и двадцать пять лет тому назад, склонить голову и вновь платить дань Крымскому ханству.

Великая эпоха возвращается.

Менгли-Гирей медленно обернулся. В полумраке галереи, в одной из башен крепости Перекоп, на расшитых подушках, почтительно замерев, сидел его калга — наследник и первый помощник.

— Ну что, Селямет? — голос хана звучал бархатно, с легкой, снисходительной хрипотцой. — Всё ли правильно я сделал?

Брат Крымского хана всегда отличался прямым нравом. Он часто отвечал честно и откровенно, без придворной лести, из-за чего Менгли порой подумывал, что в скором времени Селямет лишится своего высокого положения. Но сегодня всё было иначе. Это всеобщее ликование тысяч воинов, этот пьянящий запах грядущей большой драки — честной в понимании степного народа — подействовали даже на сдержанного калгу.

— Безусловно, брат мой, — Селямет поднял сияющий взгляд. — Я рад, что являюсь частью того великого замысла, что вершится твоими руками и волей Аллаха.

Хан довольно усмехнулся.

Тридцать пять тысяч сабель. Тридцать пять тысяч свирепых воинов — и это только те, кто уже успел прибыть к Перекопу. А ведь с востока еще тянулись, вздымая тучи пыли, ногайские орды, чьи мурзы с жадностью выразили желание участвовать в набеге.

Кроме того, был еще один козырь. Менгли-Гирей рассудил, что бросать все силы в один котел сразу не нужно. Чуть позже, когда по замыслу хана русский Бахмут падет в огне и крымские отряды неудержимым потоком растекутся по югу, доходя до самого русского Поволжья — вот тогда к этой кровавой жатве присоединится свежая Буджакская орда. Но им достанется куда как меньше добычи. Ибо нечего быть строптивыми по отношению к новому хану и просить прямого вассалитета у Блистательной Порты.

— Тогда, брат, как калга — командуй сборами! — властно бросил хан, взмахнув рукой в сторону бескрайнего лагеря. — Считаю, что через две недели нам нужно выходить. Земля высохла, травы коням хватит.

Селямет плавно поднялся с подушек и низко, почти до самого каменного пола поклонился брату, крепко прижимая правую руку к сердцу.

— Для меня это великая честь, мой повелитель, — глухо произнес он.

Далеко внизу, у подножия центральных укреплений Перекопа, стоял Асланбей.

Он не смотрел на веселящихся у костров воинов. Запрокинув голову, он сверлил тяжелым, мрачным взглядом верхнюю галерею башни. Он точно знал, что именно там сейчас находится Крымский хан и его брат-калга. Асланбей смотрел на эти древние камни с жгучей ненавистью и брезгливым отвращением.

Его древний и могущественный род был главным из тех, кто отчаянно противился восхождению на престол Менгли-Гирея Второго. Семья Асланбея тогда рискнула всем: они призывали беев напрямую выступить против нового правителя, не поддались на его сладкие уговоры и с презрением отвергли все те щедрые подарки и милости, которыми Менгли щедро осыпал переметнувшихся подданных.

Асланбей был одним из немногих, кто обладал холодным, аналитическим умом и прекрасно видел, куда на самом деле катится его родина. Ему было тошно находиться здесь. Он оглядывался по сторонам и скрипел зубами от злости: на стенах главной перекопской крепости, охраняющей въезд в Крым, почти не было ни одного татарина. Кругом стояли одни османы. Чужая речь, чужие знамена. Крымское ханство стремительно превращалось в послушную марионетку на коротком поводке у Стамбула.

Асланбей понимал уязвимость своей страны: они обречены вечно конфликтовать с соседями, потому что вся экономика государства была намертво завязана на бесконечных набегах, добыче ясыря и продаже рабов.

На самом деле, Асланбей вовсе не был гуманистом. Он был совершенно не против торговать живым товаром. Более того, его семья сколотила на этом колоссальные богатства, владея целым кварталом на Великом невольничьим рынке в Кефе, где ежедневно продавались тысячи пленников.

Его отчаяние проистекало из другого. Он смотрел дальше, чем ослепленный жаждой легкой наживы Менгли-Гирей. Асланбей пугающе ясно осознавал: время изменилось. Россия стала другой. И без глубоких, серьезных государственных преобразований, опираясь лишь на османские пушки и дикую конницу, русских уже не одолеть. Этот набег может стать началом конца.

Асланбей ни в коем случае не выступал как тайный союзник русских. Упаси Аллах от такого несмываемого позора на седины его предков! Хотя… это раньше. А сейчас? Позорно ли видеть, что он может спасти ханство от полного уничтожения и не идти на сделку, хоть бы и с русскими гяурами?

А еще он просто искренне, до ломоты в костях ненавидел нынешнего хана. Менгли-Гирей ослепил народ, обещая «вернуть всё по-старому», вернуть золотые времена безнаказанных набегов. Но при этом глупец на троне в упор не желал замечать, что Крымское ханство стремительно теряет субъектность, превращаясь в мелкую разменную монету в нарастающем, тектоническом столкновении двух великих империй — Российской и Османской.

Асланбей знал цену словам, потому что видел всё своими глазами. Не так давно он был на Кавказе и наблюдал издали за тем, как методично и страшно русские громили непобедимую конницу персов. Он видел их дисциплину, их неумолимую артиллерию, их тактику. И теперь, стоя под стенами Перекопа, он недоумевал: почему же эта самая Россия не смогла дать столь же сокрушительный бой Османской империи на Пруте?

Но сейчас… Ведь русские имели огромную, сильную армию, прекрасно выученную, способную играючи растоптать любое неорганизованное степное войско. Чего они ждали?

А еще Асланбей отчетливо помнил прошлогодний набег. Этот поход, который задумывался как триумф, закончился практически ничем. Словно бы русские генералы сознательно отдали крымчакам лишь то малое, что были готовы отдать — выжженные пограничные деревни, — но при этом жестко уперлись и не пустили татарскую конницу ни на версту вглубь своих коренных территорий. Они не дали, как в былые тучные годы, захватить десятки тысяч русских женщин и детей, чтобы с триумфом вести их, скованных цепями, на невольничьи рынки Кефы.

Русские научились защищаться. А хан этого не понял.

Позади раздался негромкий хруст гравия и фырканье коня.

— Асланбей. Я искал тебя, — произнес тихий голос.

К сыну недавно умершего главы мятежного рода подъехал всадник, закутанный в пыльный дорожный халат. Личная охрана Асланбея, стоявшая поодаль, не шелохнулась и пропустила незнакомца. Именно этого человека их господин ждал здесь, вдали от чужих глаз и ханских шпионов.

Асланбей не повернул головы. Он продолжал смотреть на башню.

— Я хотел бы знать только одно, — произнес он глухо, с силой скрипя зубами и отчаянно борясь с мощными ударами собственного сердца, которое протестовало против того, что он сейчас делал. — Что будет с моим государством, если русские штыки всё же перемелют это огромное войско? Что будет с Крымом? Ответь мне гяур, слуга русских гяуров.

— Ваши мечети не будут разрушены. Ваши минареты не замолчат, призывая правоверных к молитве, — голос незнакомца звучал ровно, без эмоций, словно он зачитывал договор. — Ваши женщины и дети — если они, конечно, не сядут в седло и не обнажат саблю против русской армии — останутся жить. Это твердое слово.

Асланбей резко натянул поводья. Его вороной жеребец недовольно всхрапнул и развернулся. Бей впился тяжелым, пронизывающим взглядом в лицо человека, осмелившегося говорить от имени врага.

— Твое произношение… ты не русский гяур. И ты говоришь на моем языке, как на родном. Кто ты? Грек? Армянин? — процедил Асланбей.

— Разве это имеет сейчас какое-то значение, уважаемый бей? — дипломатично, но с достоинством ответил Алексис.

— Имеет, — Асланбей подался вперед в седле. — Ты наверняка боишься за свой народ. Слушай меня внимательно: если я прямо сейчас передумаю и решусь рассказать о нашей встрече своему хану — он впадет в такое бешенство, что обрушит свой гнев на всех греков, живущих в ханстве. Умоются кровью все, от Кефы до Бахчисарая.

Алексис побледнел, но выдержал этот страшный взгляд.

— Я расскажу ему, — жестко продолжил Асланбей, — если только ты не пообещаешь мне кое-что. Пообещай, что если вдруг русские войска прорвутся сюда, за Перекоп, то они не станут ставить здесь свои крепости и гарнизоны. Что они дадут жить моему народу свободно, по своим законам, и защитят Крым от османского гнева, если на то потребуется. Обещай!

Над степью повисла тишина, разрываемая далекими звуками веселья. Но собеседники молчали. Алексис засомневался. Он лихорадочно вспоминал инструкции. Тот хладнокровный русский офицер, который нашел его — еще вчера обычного, но хитрого купца — и предложил такие невероятные условия и риск, на которые мог согласиться только он, отчаянный авантюрист и жаждущий приключений потомок великих греческих колонизаторов, ничего не говорил о статусе Крыма.

Алексис просто не знал. Не знал, как может быть устроено Крымское ханство, если Россия всё-таки решится на немыслимое — ударит всеми силами и пройдет сквозь эту кажущуюся неприступной, ощетинившуюся пушками линию укреплений Перекопа. И грек предпочел промолчать, опустив глаза.

Напряжение было таким, что воздух можно было резать кинжалом.

Вдруг Асланбей тяжело выдохнул. Его плечи чуть расслабились.

— Это правильно, что ты промолчал, грек, — неожиданно тихо сказал бей. — Если бы ты начал сейчас юлить и с жаром уверять меня во всем том, что никак не может случиться и чего ты не можешь знать — я бы приказал своим нукерам перерезать тебе горло прямо здесь, на этом самом месте.

Асланбей откинулся в седле.

— Но теперь я понимаю, что ты не подослан ханом. И что ты действительно действуешь от имени русских генералов. Они не разбрасываются пустыми обещаниями.

Мучительная, горькая улыбка исказила обветренное лицо славного татарского бея. Бея, чей древний род всегда скакал в авангарде войска и веками добывал воинскую славу всему Крымскому ханству. А теперь он был вынужден вести тайные переговоры о его сдаче.

И ведь далеко не только жгучая, личная ненависть к нынешнему хану толкнула Асланбея на то, что большинство назвало бы черной изменой.

Его мудрый, дальновидный отец — чье немолодое сердце в итоге так и не выдержало жестокой, изматывающей политической борьбы с Менгли-Гиреем — слишком хорошо выучил своего наследника. Он научил сына смотреть не под копыта своего коня, а за горизонт.

Поэтому Асланбей вовсе не считал свой поступок предательством родины. Напротив, он абсолютно трезво, с ледяной беспощадностью холодного рассудка понимал: русские полки не останутся в этот раз безучастными. Раз уж тайные глаза русской разведки уже здесь, раз они прекрасно видят эти масштабные приготовления у Перекопа — они непременно ударят. Ударят так, что степь умоется кровью.

Кроме того, Асланбей — вернее, еще его покойный отец, первым обративший свой взор в сторону северной империи — имел весьма четкое представление о том, что из себя представляет современная русская армия. Это была уже не та неповоротливая поместная конница с бердышами из прошлых веков.

Это была колоссальная военная машина. Более двухсот тысяч солдат, вышколенных по-европейски, закованных в строгую дисциплину, бьющих в едином ритме смертоносного шага. Это были те самые закаленные ветераны, кто смог добыть себе бессмертную славу в сражениях со строптивым, жестоким, но, чего уж греха таить, гениальным шведским королем, пусть и убитым почти десять лет тому назад. Но это те же русские воины.

А затем русские штыки играючи разгромили персидское войско на Кавказе. А ведь персы, с их тяжелой кавалерией и древними традициями войны, были куда как сильнее и богаче, чем нынешнее Крымское ханство!

И вот теперь, вступая в эту самоубийственную войну, на что рассчитывал глупец Менгли-Гирей? Чтобы иметь хотя бы призрачный шанс на победу, османский султан должен был прислать на помощь не менее пятнадцати тысяч своих лучших, отборных войск.

А что они предоставили по факту? По сути, это была жалкая подачка: с десяток старых тяжелых пушек и всего лишь два батальона второсортных пехотинцев. Даже не настоящих янычар, а обычного пушечного мяса для охраны орудий! Это только хан думает, что янычары придут. Нет, свою гвардию султан Ахмед сюда не пришлет.

Крымская армия была обречена на заклание.

Так что Асланбей никого не предавал. Он лишь спасал свой народ и делал мощный задел на будущее. Он рассчитывал, что русские генералы останутся благодарными за эту бесценную информацию. И в том случае, если — или вернее, когда — русские полки ворвутся в Крым, снеся османские пушки Перекопа, именно древний род Асланбея, с ним самим во главе, должен будет взять власть в свои руки. Может, он и не станет полноправным ханом, но фактическим главой нового, лояльного России Крыма — непременно.

Асланбей сунул руку за пазуху своего богатого халата и вытащил плотный, перевязанный тесьмой свиток.

— Вот. Документ составлен сразу на русском языке, чтобы ваши генералы не тратили время на толмачей, — тихо, но твердо сказал бей, протягивая бумаги. — Здесь расписано всё: точная численность войск, направления главных ударов, имена двенадцати главных командиров и подробное описание того, какие именно конные соединения будут использованы на каждом фланге. Всё, о чем ты спрашивал.

Алексис, не проронив ни слова, цепко ухватил свиток. Он мгновенно спрятал бесценные бумаги в глубокий внутренний карман, кивнул бею на прощание, тут же с силой ударил своего коня пятками по бокам и сорвался с места.

Грек гнал лошадь прочь, подальше от гомонящего лагеря Перекопа. Он растворялся в сгущающихся сумерках, уходя в бескрайнее, поросшее ковылем Дикое поле.

Он выполнил свою самоубийственную работу. И теперь тот хладнокровный русский офицер разведки, который подрядил грека сделать невозможное, должен был дождаться его на условленном месте. Ждать оставалось недолго — перевалочный пункт находился буквально в трех днях бешеной скачки от места формирования обреченного татарского войска. Колесо большой истории начало свой неумолимый оборот.

Петербург.

8 апреля 1725 года.

Сводили счеты с казной. Или, говоря проще, подбивали бабки.

Цифры в пухлых гроссбухах плыли перед глазами, сливаясь в сплошные чернильные линии. Петербург еще сковывал лед, навигация на Балтике не открылась, поэтому тяжелые сундуки с деньгами из Англии и частично из Голландии пришлось принимать в Риге.

Я не стал рисковать: отправил навстречу две полнокровные драгунские роты. Триста клинков и мушкетов — надежный аргумент, чтобы ценнейший груз без потерь добрался до столицы.

Как бы то ни было, лорд Кардиган расщедрился — прислал больше миллиона. Сумма колоссальная, способная провернуть не одно государственное колесо, но у англичан любая монета имеет две стороны.

Вместе с серебром прибыл и пухлый пакет с «пожеланиями», больше похожими на ультиматум. Касались они британских внутриполитических интриг: меня настоятельно просили официально заявить, что Корона Российская будет вести дела исключительно с определенным представителем их парламента.

Кажется, это был их главный оппозиционер. Имя его вылетело у меня из головы — где-то в ворохе бумаг лежит письмо, надо будет перечитать на свежую голову, — но куда больше меня зацепило их второе условие. Англичане просили монопольное право на добычу золота на нашей территории.

Услышав это, Иван Тимофеевич Посошков, сидевший по ту сторону массивного дубового стола, едва не поперхнулся.

— Ну как же так можно, Ваше Величество⁈ — он вскочил, опираясь сухими кулаками о столешницу. В его голосе звенела неподдельная боль за державу. — Ведь деньги таким образом рекой потекут в Англию! Золотые жилы, что найдены в Сибири, еще неизвестно сколь богаты. А ну как вычерпают всё до дна? Не рудами едиными богата Россия, и богатеть должна по иным статьям, а не отдавая недра иноземцам!

Я посмотрел на него тяжело, исподлобья. Настроение прыгало. Мне пришлось уже выпить успокоительного. Сильное раздражение в последние две недели, как какой экзорцист, призывало Гнев. Не высыпался, сидел у кровати дочери. Еще и Маша не пишет…

В одну секунду мне хотелось откинуть голову на спинку кресла и отчаянно, по-бабьи расплакаться, а в следующую — дико рассмеяться прямо в напряженное лицо Посошкова. Какое-то безумное раздвоение личности.

Я знал причины. Да, прежде всего это усталость. Липкая, вытягивающая жилы усталость. Но не только. Запустился маховик войны. Уже отправились полки на исходные позиции. Уже, на скорую руку, что и вспомнить-то нечего, была сыграна свадьба Лизы и Морица.

— Нет! — категорически я им отвечал. — Гуляния будут только после возвращения Морица из похода.

— Папа! — настаивала тогда Лиза.

Но я был не преклонен. Да какие гуляния и пьянки, когда на волоске жизнь дочки? А еще…

— Брюхатой не была бы, так и гуляли, — привел я сомнительный аргумент.

Ах, да! Еще же причина моих эмоциональных качелей: Лиза понесла. И точно от Морица. А нет, от Бориса Августовича. Так теперь этого новоиспеченного правславного зовут. Так что куча радости, ворох горестей и напряженного ожидания с упованием на Бога и лекарства. И груз ответственности за державу. Война… она раздражала. Не хотел я воевать, но сдавать территории, людей, терять международный авторитет и лицо не желал куда как больше.

— Ваше величество, с вами все хорошо? — забеспокоился Посошков.

Тут же дернулся ко мне Корней. Поплыло перед глазами.

— Мне лучше. Продолжаем работать! — сказал я, приходя в норму.

Уже вторую ночь подряд я сидел у постели Наташи, не в силах заставить себя выйти из ее душной, пропахшей лекарствами спальни. Моя дочь горела в лихорадке. Когда она впадала в тяжелое забытье, мне, в моем отчаянном отцовском безумии, казалось, что только мой неотрывный взгляд не дает ей шагнуть за грань. Что я лично держу ее здесь, на земле. Врачи шептались по углам, пряча глаза, и твердили одно: у нее сейчас пиковый криз. Если не угаснет за эти несколько дней, то болезнь отступит. Вот я и не отпускал. Сидел рядом, слушая ее хриплое, прерывистое дыхание.

А днем, когда неумолимый маховик государственных дел все же вырывал меня из спальни, сиделкой у нее оставалась… мать.

Да. Я разрешил Катьке приехать. Несмотря на всё, что было. В конце концов, ее предательство по отношению ко мне — это наши личные счеты, и еще в некоторой степени государственные, за которые она уже поплатилась ссылкой и опалой.

Живет она там, в Стрельне, судя по донесениям тайной канцелярии, весьма недурно, ни в чем не нуждаясь. Даже увлеклась кем-то из слуг… Ее уровень. Счастья с лакеем!

Но запретить матери держать за руку умирающую дочь? Тем более сейчас, когда шепотки за спиной уже советуют мне готовить траурные одежды и прощаться с Наташей… Нет, на такую жестокость у меня не хватило сил.

Я моргнул, прогоняя наваждение, сфокусировал взгляд на взволнованном Посошкове и криво усмехнулся.

— Ты говоришь так, Иван Тимофеевич, словно они уже завтра нароют наше золото, погрузят его в кареты и укажут нам кукиш, уехав в свой Лондон.

— А разве ж не так? Англичанин своего не упустит! — горячился Посошков, быстро выбросив из головы, что только что я чуть не потерял сознание.

— Не упустит англичанин. Приедут и станут добывать золота больше, чем мы способны наладить добычу, — согласился я, барабаня пальцами по столешнице. — Только для того, чтобы это золото увезти, им надо сначала вгрызться в мерзлую землю. Потом построить дороги. Наладить охрану. Пройти с тяжелыми, набитыми сундуками больше половины России, через тайгу, болота и лихих людей, и как-то умудриться погрузить это на корабли. Куда они денутся из Сибири с такими богатствами?

Я подался вперед, чеканя каждое слово:

— Чтобы выжить там и закрепиться, им придется строить поселения. Придется нанимать наших людей, кормить их, обучать. А потом они врастут в эту землю так, что никуда уже не денутся. Станут русскими людьми, пусть и с английскими фамилиями. Будет там английское поселение? Ничего страшного. Они всё равно на нашей территории, под нашей юрисдикцией и законами. И в конечном итоге, они станут нашей силой. Запомни главное, Иван Тимофеевич… — я тяжело вздохнул, чувствуя, как снова наваливается свинцовая усталость. — У нас земли — не объять. Золота — не счесть. У нас людей не хватает. Вот в чем наша главная бедность.

Я помнил историю с Сан-Франциско. Золотая лихорадка сделала этот город. Золото закончилось, или почти закончилось, а немалая часть людей так и осталась жить там, осваивая окрестности. Вот и у нас может быть так. В Миассе, на Урале. Ну а насчет того, что золота много вывезут, так часть еще успеют прогулять и потратить в империи. А потом привезут в десять раз больше людей. Активных, готовых к свершениям, предприимчивых.

Сказав все это, ну кроме только что факта с Сан-Франциско, я отвернулся от министра и вновь с головой ушел в бумаги.

Финансовое состояние империи. Сводки, столбцы цифр, графики. Посошков потрудился на славу: расчеты были дотошными, скрупулезными, и оттого парадоксально радовали глаз, даже несмотря на то, что именно они описывали.

А описывали они кровь грядущей войны. Той самой войны, которая вот-вот должна была полыхнуть на наших границах. Мы уже не просто готовились к ней — маховик был запущен, войска снимались с зимних квартир, и мы прямо сейчас стягивали разрозненные полки в единый, закованный в сталь ударный кулак. А кулак этот требовал еды, пороха, свинца, фуража и подвод.

Пока всем обеспечены. Но это пока. Через полтора месяца войны, а она может затянутся и нам даже нужно ее затянуть, поставки в армию должны быть полноценной рекой.

Я провел пальцем по шершавой бумаге, останавливаясь на итоговой сумме.

— Есть такое старое выражение, Иван Тимофеевич… — не поднимая взгляда от цифр, задумчиво произнес я. — Для того чтобы успешно вести войну, нужны только три вещи. Назовешь их?

Я посмотрел на своего умницу-министра. Посошков нахмурил кустистые брови, его губы беззвучно зашевелились, подсчитывая самое необходимое.

— Ваше Величество, ну как же… — начал он обстоятельно. — Деньги точно нужны, без них никуда. Люди нужны, солдаты, чтобы ружья держать. Ну и офицеры справные, чтобы этих солдат в бой вести, а не на убой…

— Нет, господин Посошков. Министр ты мой экономики, — я горько усмехнулся и откинулся в кресле. — Для войны нужны всего три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.

Я потер переносицу, пытаясь вспомнить, кому из деятелей прошлого — или будущего — принадлежала эта блестящая, циничная в своей правоте фраза. Вроде бы так любил поговаривать Наполеон? Или тот тучный британец с сигарой, Черчилль, которому потомки вечно приписывали всю мудрость мира? А может, и кто-то другой задолго до них. Неважно. Раз уж я здесь, пусть история запомнит, что эти слова произнес русский император.

— Вот что мы сделаем, — я хлопнул ладонью по столу так, что звякнула чернильница. — Из того миллиона, что прислал лорд Кардиган, немедленно забей в расходную смету триста тысяч. Мы отправим их запорожцам и голодным на серебро гайдукам Подолья. Еще и оружия сколько старого им отдать.

Посошков вытянул шею, не веря своим ушам. Триста тысяч!

— Да не выпячивай ты так шею. Сам не доволен. Это же десяток заводов. Но нужно… А условие простое, — жестко продолжил я. — Кто из сечевиков захочет поучаствовать в большом набеге на Буджакскую орду — тем мы щедро платим авансом. Плюс, на все взятые ими трофеи корона свою руку не накладывает. Всё, что добудут в Диком поле — их законная добыча. Нам нужно связать татар кровью, чтобы они даже не смотрели в сторону наших границ.

— Как будет угодно Вашему Величеству… — Посошков поджал губы, всем своим видом выражая крайний скепсис. — Но как бы не вышло конфуза. Деньги-то в Сечь уйдут огромные, а действий со стороны запорожцев мы можем и не дождаться. Пропьют или обманут.

— Ты только, Иван Тимофеевич, не превращайся в того сказочного дракона, что над златом чахнет. Ну, или в Кощея, если по-нашему, — примирительно, но твердо поучал я престарелого министра. — Запомни: деньги должны быть инструментом, средством для развития и защиты державы, а не самоцелью. В сундуке они мертвы. Работать они начинают только тогда, когда мы их тратим с умом.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь быстрым скрипом гусиного пера.

Я перевел взгляд в угол комнаты, за отдельный небольшой стол. Там, склонив головы над гроссбухами, сидели трое молодых парней. Я сам приказал Посошкову взять себе учеников — толковых ребят с горящими глазами. Своего рода «внучат», которым старик должен был передавать опыт, рассказывать былины реального финансового мира и, главное, растолковывать мои личные записки по экономике. Те самые мысли и схемы, которые я набрасывал почти каждый день, пытаясь перетащить в этот век законы макроэкономики будущего.

Мой взгляд зацепился за одного из них.

Что-то в этом парне было не так. Вроде сидит тихо, пишет старательно. Но в его глазах… в них было слишком много понимания. Я спинным мозгом почувствовал этот острый, цепкий взгляд, когда рассуждал про запорожцев и инфляцию. Обычный писарь слушает императора с благоговейным ужасом.

А этот мальчишка слушал так, словно в уме уже просчитывал логистику доставки серебра на Днепр. В нем пульсировало разумение того уровня, которого у простого секретаря быть не должно. Ну и рыбак рыбака чует издалека. По каким признакам? Да много их из тех, что объяснить можно, как цепкий взгляд. А еще больше, чего понять не получается, но это не значит, что подсознание не определяет их.

— Кто таков? — внезапно спросил я, оборвав тишину и указывая на парня пальцем.

Тот вскочил как ошпаренный. Пергамент скользнул на пол. Глаза мальчишки расширились от испуга, он вытянулся в струну. Было видно, как под сукном форменных панталон мелко дрожат колени, но голос прозвучал на удивление звонко и четко:

— Аким, сын Матвея, Ваше Императорское Величество! Ученик господина Посошкова!

Я смерил его тяжелым, оценивающим взглядом. Страх — это нормально. А вот то, что голос не сорвался — признак породы или крепких нервов.

— Ну, Аким, сын Матвея… — я чуть подался вперед, опираясь локтями о стол, и хищно усмехнулся. — Раз ты ученик министра финансов, ответь мне прямо. Как ты думаешь, хватит ли тех денег, что мы сейчас закладываем на выдачу нашей армии?

Аким сглотнул, но взгляд не отвел. В его глазах, помимо юношеского испуга, отчетливо горел азарт.

— Сколько ни давай, государь, денег на армию, всё едино не хватит, — неожиданно дерзко, почти с вызовом заявил паренек.

В кабинете повисла звенящая тишина. Посошков побледнел и втянул голову в плечи, ожидая, что я сейчас же прикажу выпороть наглеца.

— Да? — я искренне удивился, вскинув брови. — Вот так прямо и не хватит? И как же нам, по-твоему, быть?

Аким набрал в грудь воздуха, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную воду.

— То, что Ваше Величество ввело обязательные накладные документы — это дело архиверное, — быстро заговорил он, активно жестикулируя. — Только гладко оно пойдет не сразу. В армии путаться начнут с непривычки. Интенданты, как пить дать, станут недодавать полкам, списывая на усушку да утруску, а многое оседая в своих карманах. Накладные начнут подделывать, печати липовые ставить… В армии всегда так. Потому казне нужны резервы, не только денежные, но и товарные! Министерству надобно прямо сейчас озадачиться закупками дополнительного провианта и амуниции. Того, что в амбарах долго лежать может и не портиться!

Я с интересом слушал эту тираду, разглядывая раскрасневшееся лицо парня. Затем повернулся и несильно, по-дружески пихнул кулаком в плечо обомлевшего старика Посошкова.

— Где ж ты такого разумника откопал? — с улыбкой спросил я.

— Да… как-то сам ко мне прибился, государь, — сбиваясь, испуганно залепетал Посошков, вытирая платочком испарину со лба.

— Я тебя, Иван Тимофеевич, не спрашиваю «как». Я спрашиваю — где? Может там еще такие лежат на продажу.

— На Нижегородской ярмарке, государь. Я ведь учеников по твоему строгому наущению искал везде, где только можно было. А этот пострел на торговых рядах только-только появился. Так он, шельма, за день умудрялся скупить товар в одном месте, перебежать ряды, продать в другом, и по три-четыре рубля в день чистой прибыли в карман класть! И ведь с пустых рук начинал! Ну… это пока местные торговые люди его не приметили да бока не намяли изрядно, чтоб чужой хлеб не перебивал.

Я снова перевел взгляд на Акима и только сейчас в неверном свете свечей заметил огромный, уже начавший желтеть синяк на пол-лица.

— Ну, то, что помяли его крепко, я вижу. Аж глаз весь затек, — я хмыкнул, качая головой. — Покажешь его моим либ-медикам, пусть мазями разотрут.

— То, ваше величество, уже тут, в Петербурге. Такое же удумал сотворить. Но в столице быстрее поняли, что за гусь такой. А я вот забрал его у господина Миниха.

Я удовлетворенно кивнул, чувствуя, как внутри разгорается теплое чувство охотника, нашедшего редчайший трофей. Наверное, именно так, в грязи и суете базарных площадей, и рождаются настоящие самородки. Умудриться за один световой день заработать на ярмарке такие, по сути, огромные деньжищи для простолюдина, да еще начав торговлю с абсолютного нуля — это не удача. Это чистейший, хищный коммерческий талант.

Передо мной стоял неограненный алмаз. Если эту породу правильно обтесать, если вбить в эту светлую голову государственное мышление вместо базарной смекалки, то через несколько лет Россия получит невероятно умного, прозорливого и жесткого министра финансов.

— Значит так, Иван Тимофеевич, — решительно произнес я. — Акима этого на сегодня оставишь со мной. Я сам у него экзамен приму на сообразительность и цифру. Если всё гладко выйдет — вместе его учить станем.

Я посмотрел на Посошкова, вдруг остро осознав, как он стар. Лицо в глубоких морщинах, дрожащие пальцы с выступающими синими венами.

— Ты ведь не вечный, старик. И я не вечный. Уж прости за прямоту, Иван Тимофеевич, но все мы под Богом ходим, — голос мой стал тише, но жестче. — А Россия должна жить вечно. Нам нужны мужи, которые будут двигать эту махину вперед и после того, как мы ляжем в землю. Понимаешь?

Старик медленно, с достоинством кивнул.

Отпустив их, я снова остался один на один с бумагами. Мысли крутились вокруг снабжения. Я не мог в точности вспомнить, как именно происходило финансирование прежних военных кампаний при Петре. Из глубин памяти моего реципиента — прежнего владельца этого тела — я выуживал лишь обрывки. Настоящий Петр Алексеевич этой скучной бухгалтерией почти не занимался. Да, если он лично находил какие-то мелочи, недочеты или явное воровство, то лютовал страшно: мог и дубинкой интенданта до полусмерти забить, и на дыбу отправить.

Но по большей части… Взять хотя бы те же недавние Персидские походы. Все финансирование, закупки и снабжение проходили за спиной императора, в мутной воде ведомственных канцелярий. И к гадалке ходить не надо, чтобы понять: масштаб воровства и приписок там был просто катастрофическим.

Эту гнилую систему нужно было ломать через колено.

Я хотел, я был обязан упорядочить систему снабжения армии. Выстроить логистику и финансирование так, чтобы казенные деньги шли ритмично, а порой и авансом. Государство должно закупать продовольствие и порох выгодно, крупным оптом, а не бегать в панике по всей России, пытаясь реквизировать у крестьян последнюю телегу с фуражом, а потом годами мариновать купцов, заставляя их ждать, пока казна расплатится по долгам.

Мой план был прост и жесток в своей эффективности.

Уже сейчас, немедленно, в Харькове, Сумах, Изюме, Туле и даже в пограничных Черкассах должны закладываться серьезные, капитальные «магазины». Это должны быть не просто амбары, а настоящие универсальные военные хабы, защищенные склады. В них уже сегодня должно свозиться всё: вооружение, сменные стволы, тысячи пудов пороха, свинец, подковы, запасные лошади, и, конечно же, горы провианта и фуража. Война придет, и армия не должна остановиться ни на день из-за того, что какому-то полку не подвезли сухарей.

Начинать столь масштабную логистическую операцию по весне — дело не просто трудное, а самоубийственно затратное. Дороги раскисли, превратившись в бездонные реки чавкающей грязи, телеги вязли по самые оси, лошади рвали жилы. Интенданты в один голос выли, умоляя перенести начало поставок. Но если начинать работу так, как они предлагали — по сухим дорогам, не раньше середины лета, — то я точно знал: мы опоздаем. Война не будет ждать, пока просохнут русские тракты.

Тем более, что появилась еще одна колоссальная, прежде невиданная статья расходов. А именно — полевая медицина.

Я своей императорской волей объявил мобилизацию всем медикам, лекарям и костоправам, которые только нашлись в России — их и десятка-то на всю огромную страну едва набиралось, — чтобы они приняли посильное участие в подготовке армии. По моему прямому приказу уже были отпечатаны жесткие, написанные рубленым языком брошюры по организации санитарно-гигиенического состояния полков. Для восемнадцатого века — вещь немыслимая. Заставлять солдат кипятить воду, рыть отхожие места вдалеке от лагеря, регулярно стирать белье в щелоке… Командиры смотрели на эти правила как на блажь полоумного.

Именно поэтому я потребовал, чтобы этот устав донесли до каждого полкового командира под его личную роспись и полковую печать. Чтобы потом, когда начнется кампания, я мог с полным правом спросить — и спросить страшно — за то, почему в отдельно взятом соединении люди мрут от дизентерии до того, как увидят врага. Я угрожал в указах такими карами, вплоть до расстрела перед строем и лишения дворянства, что, надеюсь, господа офицеры проникнутся.

Впрочем, Общее собрание командиров должно было еще состояться в Москве, перед самым началом операции, которую я в своих документах условно окрестил «Крымский гамбит». Вот там, глядя им прямо в глаза, я лично разжую все меры, которые необходимо соблюдать при длительных маршах и организации лазаретов.

— Как только Кардиган вернется, — я снова переключил внимание на Посошкова, чей лоб уже блестел от пота, — немедленно, в тот же день начинайте с ним работать по организации Государственного банка. Хватит хранить золото по сундукам, пора заставить его работать на экономику.

Я тяжело поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшую спину.

— И не забывай главное, Иван Тимофеевич. Твое министерство должно принять самое активное участие в посевной. Армию мало вооружить, ее надо кормить. Закупайте плуги. Везде, на любых мануфактурах, где они просто лежат нераспроданным мертвым грузом — всё должно быть скуплено казной и роздано крестьянам в счет будущих податей. Все косы, все серпы, железные молотилки… Всё это на тебе. Завали страну железом, чтобы осенью она завалила нас хлебом.

Я давал эти распоряжения, а сам прекрасно понимал, что вешаю на плечи старого Посошкова неподъемный груз. Он не обладал той жесткой, бульдожьей хваткой и исключительными организаторскими способностями, которые требовались сейчас. Он был, скорее, гениальным теоретиком. Экономистом от Бога, родившимся слишком рано. Но мне приходилось использовать его на износ, бросать в самое пекло просто потому, что остальные мои вельможи вообще не понимали, о чем идет речь, когда дело касалось сложных финансов. Для них казна была просто большим кошельком: есть деньги — гуляем, нет — собираем налоги.

В том же, что лорд Кардиган в ближайшее время вернется, я не сомневался. То, что больше миллиона рублей серебром вчера благополучно прибыло в Ригу, красноречиво говорило о том, что вербовка в Англии сворачивается. Осталось только дождаться полноценного открытия морской навигации, когда зафрахтованные суда начнут привозить в Россию тысячи жадных до наживы британцев и голландцев.

Они поедут сюда, ослепленные жаждой богатства, чтобы участвовать в том, что я про себя называл «Русской золотой лихорадкой». Мы отправим их на Урал, куда-нибудь в Миасс. Пусть мерзнут, пусть роют землю, пусть намывают золото. Да, кто-то из них сказочно разбогатеет и уедет обратно в свой Лондон щеголять мехами. Плевать. России прямо сейчас, как воздух, нужны были живые деньги для индустриального рывка. А значит, львиная доля, тяжелый государственный налог с каждого грамма намытого старателями золота будет оседать в нашей казне. Иностранные руки сами вытащат для нас из земли фундамент новой Империи.

Все ресурсы: свои ли, или чужие, но я обязан использовать.

Петербург.

8 апреля 1725 года.

Петербург.

8 апреля 1725 года.

Я отпустил бледного, загруженного сверх всякой меры Посошкова. Устало потер воспаленные, режущие от недосыпа глаза. Мысль о том, чтобы пойти в свои покои и просто рухнуть на кровать, казалась невероятно соблазнительной. Но ноги, словно обладая собственной волей, понесли меня в совершенно другом направлении. По гулким, слабо освещенным коридорам дворца — в соседнее крыло. Туда, где за тяжелыми дверями в душной лихорадке металась моя дочь Наталья.

В полумраке коридора, прямо у входа в ее покои, от стены отделилась знакомая, богато одетая фигура.

— Ваше Императорское Величество… — низко, почти касаясь пола напудренным париком, поклонился мне Меншиков.

Он дежурил здесь, как побитый пес под дверью хозяина.

— Алексашка, сегодня я тебя не приму, — глухо, надтреснутым от усталости голосом бросил я, не сбавляя шага. — Мы с тобой всё уже обговорили. Езжай и занимайся тем поручением, что я тебе дал.

Потом посмотрел на Василия Суворова.

— Почему посторонние у моих покоев? — строго спросил я.

— Так ваше величество, ваше дозволение было у Александра Даниловича, — сказал растерянно майор.

— Уже нет, — отрезал я. — Все вопросы мы решили.

— Государь, мин херц, дозволь быть рядом с тобой на войне! Да лучше пусть меня в бою убьют за тебя, чем позор такой! — выкрикнул Меншиков.

Я прошел мимо, даже не взглянув на него, но краем глаза заметил, как поникли его плечи. Алексашка старался. Боже, как же он отчаянно старался вернуть мое расположение! В минуты минутного малодушия и смертельной усталости я даже подумывал простить его окончательно. Его таланты были неоспоримы. Но нет… И служба его главная — это сотворить по истине чудо на Востоке.

Знаю я Меншикова, он сейчас так мотивирован, что лишь ему подвластно будет сделать невозможное и вернуть Россию в повестку международных отношений на Дальнем, и не совсем «дальнем» Востоке. Вот пусть голодным и отправляется. Все слова сказаны, добавить нечего.

С тех пор как я натравил его на проворовавшихся чиновников, он рыл землю носом. При его непосредственном участии за последний месяц были вскрыты такие многоуровневые коррупционные схемы, о которых я даже не подозревал. Десятки казнокрадов уже лишились своих постов и выплачивали колоссальные штрафы, пополняя тощую казну.

В этом была злая, циничная ирония. Величайший вор всея Руси лучше всех на свете знал, где именно другие воры прячут деньги. И сейчас этот цепной пес рвал чужие глотки, чтобы снова заслужить право стоять по правую руку от трона. Но условие было объявлено.

Глядя на поникшего Алексашку, я думал совсем о другом. Перед моим мысленным взором расстилалась карта империи, уходящая далеко за Урал. Я отчетливо видел и понимал: если Россия в самое ближайшее время не встанет твердой, окованной железом ногой в Средней Азии, если не начнет играть первую скрипку в запутанных делах Востока, играя на кровавых противоречиях империи Цин и Джунгарского ханства — то и богатейшего Амура нам не видать как собственных ушей. Ни в этом десятилетии, ни через века. Геополитика не терпит пустоты.

И все же я обернулся. Нет, не я, а тот Петр, который сильно хотел простить друга. Я поддался в этот раз порыву.

Я перевел тяжелый взгляд на Меншикова.

— Иди с глаз моих, Саша, — глухо, но с металлом в голосе произнес я. — Но запомни: к осени я жду от тебя окончательного плана и первых результатов по Хиве. Мы должны жестоко отомстить за князя Бековича-Черкасского и всех тех наших людей, кто был подло обманут и вырезан в хивинском походе. Восток подобного не прощает, и никто нас там уважать не будет, пока мы, прежде всего, не смоем этот позор кровью. Выполняй.

Взяв себя в руки, отмахнулся от старого соратника, словно от назойливой мухи, и толкнул дубовую дверь.

Полумрак спальни Натальи Петровны встретил меня запахом жженого воска, сухих трав и той особенной, звенящей тишиной, которая бывает только в комнатах тяжелобольных.

Здесь собрались все. Наверное, кощунственно и неправильно так говорить, но эта страшная болезнь, поставившая мою дочь на край могилы, пошла на пользу нашей разрушенной семье. Милая, добрая, всеми любимая Наташа словно магнитом сплотила нас вокруг своей постели.

Из кресла у изголовья плавно поднялась женщина в темном платье. Лицо ее осунулось, под глазами залегли глубокие тени.

— Ваше Императорское Величество… Я безмерно благодарна вам за то, что вы дали мне возможность быть рядом с дочерью в эти дни, — тихо, со строгим придворным поклоном произнесла Екатерина Алексеевна. Всё еще пока моя жена перед Богом и людьми, но давно чужая мне женщина.

Я поморщился, словно от зубной боли.

— Катя, избавь меня от этих высокопарных слов. По крайней мере, здесь. Да, ты мне больше не жена, — голос мой прозвучал устало, но мягко. — Но от этого ты не перестала быть матерью для Наташи. И твое место, конечно же, рядом с ней. Никак иначе. Сядь.

Я обвел комнату взглядом и нахмурился, заметив в дальнем углу мальчишку. Мой внук, будущий Петр II, переминался с ноги на ногу, теребя кружевной манжет. Прямо сейчас он должен был грызть гранит науки, ну или, судя по времени, скакать в манеже — по расписанию у него значилась верховая езда.

— А ты почему здесь отсиживаешься? — строго спросил я, шагнув к нему.

— Так, Ваше Величество… дедушка… — забормотал Петр, испуганно вжимая голову в плечи. — Было дело… я попробовал просто…

Он запнулся, не зная, как оправдаться за прогул. И тут со стороны кровати раздался тихий шорох. Наташа, бледная, почти прозрачная, слабо улыбнулась, приподнимаясь на подушках.

— Ваше Императорское Высочество, — ее голосок прозвучал слабо, но в этой ангельской чистоте звенела сталь, — как говорит наш батюшка: стране нужен Великий правитель. Так что ступайте в манеж, сударь. И учитесь величию.

Она едва заметно повела тонкой рукой. Сказала — и Петра словно ветром сдуло. Он поклонился и пулей вылетел за дверь.

Я замер, пораженный. Это какое же колоссальное влияние сейчас имеет моя болезненная, хрупкая дочь на всю Россию? Ведь она, пусть наверняка о том и не догадывается, может свить веревки из сурового самодержца. Одним своим ласковым словом она способна вертеть мною как угодно. А значит, через меня — и всей империей.

Сглотнув подступивший к горлу комок, я резко развернулся и ухватил за рукав камзола стоявшего поодаль лейб-медика Блюментроста. Отволок его в сторону, подальше от кровати.

— Как она? — прошипел я ему в самое лицо, вглядываясь в бегающие глаза доктора.

— Ваше Величество… — заблеял Блюментрост, вытирая лысину платком. — Я боюсь давать точные прогнозы. Я уже докладывал как-то на прошлой неделе, что принцесса выздоравливает, а потом случился криз… Но сейчас… сейчас ей и вправду сильно лучше. Жар спал.

Я схватил его за грудки, смяв дорогой шелк камзола.

— Жить будет? — напирал я, чувствуя, как бьется жилка на виске.

— Да, Ваше Величество! Вне всяких сомнений! — выпалил доктор, сжимаясь от страха. — Кризис миновал!

Я медленно разжал пальцы и выдохнул. Сердце пропустило удар и забилось ровно.

— Ну, тогда и ты поживешь, — мрачно пошутил я, одергивая его измятый воротник. Блюментрост нервно сглотнул. — Еще… измазывайте ее тертым хреном. Он должен выводить всякие нечистоты и хворь с тела.

— Так уже, ваше величество. Пробовали все, даже такое невежество, — сказал доктор.

— И правильно… Но все, чем в предь удумаешь лечить дочь мою, со мной согласовать. А теперь к делам. Доклад мне по вакцинации отчего в срок не предъявил! Где он?

— Так я же здесь, Ваше Величество, при больной неотлучно… — попытался оправдаться медик.

— А доклад должен быть у меня на столе! — отрезал я, возвращаясь в привычное русло жесткого администратора. — И не просто отписка. Я жду твои подробные соображения о том, как использовать куриные яйца для выращивания и добычи вакцины. Я тебе схему расписал? Расписал. Думай, как это в лаборатории воплотить!

Блюментрост заморгал. Идея инкубации вирусов в куриных эмбрионах для него, лекаря восемнадцатого века, звучала как колдовство или откровенный бред, но спорить с императором было себе дороже.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — обреченно вздохнул он.

— Ищи себе мудрых помощников, Лаврентий, — уже спокойнее сказал я. — Нанимай смышленых студентов, передавай им часть своих рутинных обязанностей. Вот и вся тайна того, как успевать исполнять волю мою и при этом спать по ночам.

Я оставил озадаченного медика переваривать азы делегирования полномочий и на цыпочках подошел ближе к кровати. Опустился на край постели, взял в свои большие, мозолистые ладони маленькую горячую ручку дочери.

— Что там, батюшка? — шепотом спросила Наташа, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде плескалась робкая надежда. — Медик сказал, что я буду жить?

Я наклонился и поцеловал ее в бледный лоб, чувствуя, как отпускает, растворяется свинцовая тяжесть последних недель.

— Еще как будешь, милая, — радостно, почти мальчишеским тоном заявил я. — Еще как будешь!

Петербург.

10 апреля 1725 года.

Дела военные, постоянные сводки о перемещении полков и расчеты снабжения тянули на себя всё мое внимание. Но разум диктовал иное. Я сидел за массивным столом, заваленным картами, и заставлял себя переключиться на другое дело. Возможно, сейчас оно было куда важнее любой кампании. Приближалась посевная. И от того, как мы к ней подготовимся, зависело, будет ли империя голодать следующей зимой.

На краю стола высилась стопка еженедельных докладов от губернаторов. Всех, кроме только особо дальних, сибирских. Я ввел это правило недавно: каждый наместник обязан был лично отчитываться, что конкретно сделано во вверенной ему губернии за прошедшие семь дней, и какой реальный эффект это принесло.

Разумеется, я понимал издержки. Содержание огромного штата курьеров, скачущих по разбитым трактам из концов империи в столицу, влетало казне в копеечку. Возможно, для самой эффективности управления это пока приносило больше суеты, чем пользы. Но эта мера, как минимум, заставляла неповоротливых бояр шевелиться или хотя бы развивала их фантазию.

И фантазия их порой била ключом. Читая очередную отписку, полную канцелярского елея и пустых фраз о «неустанном бдении», я с раздражением брал перо и размашисто выводил резолюцию прямо поверх текста: «Еще раз пришлешь подобную чушь — поедешь губернаторствовать на Сахалин». Впрочем, тут же зачеркивал.

Сахалин я в официальных бумагах не упоминал. Кажется, наши славные мореплаватели его еще толком не открыли и на карты не нанесли, не поймут. Я исправлял: «…в Охотск». Одно это слово, отдающее морозом, каторгой и цингой, напрочь отбивало у любого вельможи охоту врать мне или игнорировать мои прямые требования.

А Охотск, если бы я туда, действительно ссылал всех нерадивых, стал бы самым густонаселенным городом России.

Да, это ручной режим управления. Худший из возможных сценариев, в корне неправильная организация государственной машины. Но сейчас мне нужно было учинить эту встряску, чтобы своими глазами увидеть компетенцию тех, кто сидит на местах по всей России. И картина вырисовывалась предельно ясная. В голове уже лежал готовый список тех, кого нужно гнать в шею при первой возможности, кто лишь просиживает штаны на своем месте, имитируя бурную деятельность.

Нужно только понять, кого на их место направить. Заменить одни «штаны», другими, но пожиже — это пусть на самое дно.

Я всерьез думал учредить Министерство сельского хозяйства. Но быстро понял, что сажать в кресло некого. Предложи я этот пост кому-то из знатных родов или даже тем ловким выскочкам, что сделали карьеру лично при мне — никто бы не согласился. В их понимании это было кровным оскорблением.

Они готовы были пойти на плаху, интриговать, рисковать состоянием, лишь бы их честь не была попрана назначением на должность «главного по навозу». Поразительное лицемерие. Ведь не в крепостные же я их зову. Вся их сытая жизнь строится на сельском хозяйстве. И далеко не всегда приказчики тянут на себе всю работу: многие помещики весьма деятельно вникают в дела, торгуются за зерно и развивают собственные поместья. Но называться министром? Ни за что.

Нет, я бы мог заставить, напомнить, что они — все мои холопы. Но нужен же человек дела, который дышать станет проблемами и решать их, а не пить горькую, жалея себя, что назначен говноначальником.

В итоге функции этого нерожденного министерства пришлось взвалить на себя.

Я поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. Канцлер Остерман сидел поодаль, приготовив бумагу.

— Писать не нужно… на то есть у меня. А ты, Андрей Иванович, слушай и думай, — скомандовал я, глядя в окно на серые улицы. — Каждое губернаторство повинно немедленно начать создавать крепкие крестьянские хозяйства. Подробный образец и регламент коих будет передан каждому из губернаторов.

Остерман кивнул, его перо сухо заскрипело по бумаге. Теперь его задача как канцлера Российской империи — взять эту заплывшую жиром губернаторскую братию за жабры и начать с ними работать вплотную.

Но бумагам в России верят мало. Нужен был человек, который будет бить по рукам на местах. Своего рода «око государево». Таким ревизором я назначил Артемия Волынского. Человек молодой, невероятно перспективный, жесткий и хваткий. Он должен был разъезжать по губерниям и лично проверять, как исполняются указы.

Я не питал иллюзий. Волынский и сам был вор. Но перед назначением мы смотрели друг другу прямо в глаза, и разговор был предельно откровенным. Уговор строился на простой математике: какую сумму казнокрадства он выявит и сможет доказать у других, с той и получит свою законную долю в карман.

Цинично? Да. Но других рычагов, чтобы мотивировать людей на поиск чужой недостачи, у меня попросту не было. В этой стране простые слова о долге давно не действуют, к прямым угрозам все привыкли. Менять будем. И уже появляются люди, которые служат за совесть. Но их мало.

Между тем, каждый чиновник готов рискнуть головой ради того, чтобы получить чуть больше выгоды. Значит, я буду использовать их алчность как рабочий инструмент.

— С каждой губернии повинны мне предоставить в следующем году не менее двадцати пудов отменной картофелины. И размером она должна быть не меньше, чем вот этот кулак.

Я сжал правую руку и тяжело опустил ее на столешницу.

— А ежели подобного нероду не будет, то виновный губернатор повинен лично явиться в столицу, дабы этот самый кулак выбил ему зубы. Записали?

Петр Скорняк, сидевший во главе стола со своей писарской командой, замер. Его перо остановилось на полпути к чернильнице. Он поднял голову и бросил на меня короткий, удивленный взгляд.

Я лишь усмехнулся. Да, тон вышел совсем не канцелярский. Но именной указ императора вполне может звучать и так. Это закон нужно формулировать сухо, задавая строгий тон юридическому языку и всему делопроизводству империи, а прямой приказ должен в первую очередь пугать и заставлять шевелиться.

— Пиши дальше, — скомандовал я, прохаживаясь вдоль длинного стола. — Весь навоз, прочие отходы жизнедеятельности — как животных, так и человеческие — собирать. Птичники расчищать под метелку. Всё это добро разбавлять водой да соломой и щедро поливать поля, прежде чем посадить что-либо.

Конечно, крестьяне и без моего монаршего ведома знают, что землю нужно удобрять. Но когда до меня дошли доклады, что далеко не во всех уездах мужики регулярно пользуются даже такими простыми природными средствами, я понял — нужен пинок сверху.

Еще три недели назад, в прошлом обращении к губернаторам, я жестко потребовал начать сбор печной золы и навоза к посевной. Если теперь выйдет еще один прямой указ, есть шанс, что урожайность мы всё-таки поднимем.

— Выходит, Ваше Величество, что мы сильно выиграем в торговле картофелем? — раздался голос сбоку.

Иван Посошков шагнул из тени к свету канделябров. Я держал его при себе почти постоянно, таскал за собой повсюду. Вникая в мои решения, слушая мои объяснения, он должен был понять логику государственного управления. Если мы хотим форсировать создание Государственного банка и построить настоящую финансовую систему, а не жить в условиях хаотичного оборота медной и серебряной монеты, Посошков обязан видеть все процессы изнутри.

— Да, Иван, ты ухватил суть, — я остановился и посмотрел на него. — Губернаторам ничего не останется, кроме как присылать людей сюда, в Петербург, чтобы закупать у казны картошку на посев. Мы снимем с этого отличные деньги. Главная задача сейчас в другом. Голландские торговцы должны привести нам три полных корабля этого овоща. Нужно провернуть всё так, чтобы они не прознали про наш внутренний спрос и продали груз мне по старой цене. А если начнут ломить цену — пускай разворачивают паруса и плывут обратно. Обойдемся.

Я отвернулся от Посошкова и подошел к огромной карте империи, висевшей на стене.

Сельское хозяйство для России сейчас было куда важнее любой мануфактуры или металлургического завода. У нас огромные, бескрайние просторы. Если в моем прошлом, в начале двадцатого века, империя будет задыхаться от перенаселения и крестьянского малоземелья, то сейчас проблема была ровно обратной.

Нам критически не хватало людей. Огромные территории, формально числящиеся за короной, пустовали. Взять то же Поволжье: земли там отличные, чернозем, но стоит отъехать от крупных рек на пятьдесят верст вглубь степи — и всё, пустота. Ни одного двора. Мы не осваиваем то, что уже имеем.

Я снова повернулся к писарям. Скорняк уже обмакнул перо в чернила, готовый фиксировать каждое слово.

— Пиши дальше. Посему повелеваю: губернаторы, под строгим надзором генерал-губернаторов, обязаны вести точный погодный отчет о том, сколько новых дополнительных земель они освоили и пустили под плуг. Казенных, державных крестьян в их распоряжении для этого достаточно. Если же людей или тяглового скота не имеется — незамедлительно сообщать в столицу.

Я выдержал короткую паузу, глядя на сутулые спины писарей.

— Невыполненные работы по посевной будут приравниваться к государственной измене и казнокрадству. Точка. Давай на подпись.

Я подошел вплотную к огромной настенной карте империи. Палец медленно скользнул по извилистой синей вене Волги, спускаясь ниже, туда, где раскинулись бескрайние, пустые степи.

— Мало людей у нас, — глухо произнес я, скорее обращаясь к самому себе, но в тишине кабинета голос прозвучал весомо. — Крайне мало.

Я резко обернулся к Остерману.

— Нам нужна государственная программа привлечения колонистов. Думайте, Андрей Иванович, как заманивать сюда французских гугенотов, бегущих от притеснений, или английских католиков. Да мне плевать, кто они и какому богу молятся! Нам нужно срочно осваивать Поволжье и идти дальше, в Дикое поле. Земля там тяжелая, спрессованная веками, но если ее поднять и начать обрабатывать — она окажется плодородной донельзя.

Я снова зашагал по кабинету, отмеряя шагами расстояние от окна до дверей. Писари во главе со Скорняком сидели тихо, ожидая продолжения.

— Далее. Пишем указ в Тулу, — я остановился и посмотрел на Петра. — Демидов предварительные указания уже получил, в Нижний Новгород курьер ушел вчера. Но пиши слово в слово: в Москве надлежит незамедлительно организовать казенный склад. Там должен быть постоянный запас добрых железных плугов, кос и всего необходимого инвентаря для посевной.

Скорняк заскрипел пером. Я смотрел на его согнутую спину и прекрасно понимал: с нашей нынешней непролазной грязью на дорогах, отвратительной коммуникацией и еще более скверной логистикой успеть к этой весне не выйдет.

Создать сеть крупных государственных складов, откуда губернаторы могли бы брать инвентарь в аренду с условием возмещения поломок, за пару месяцев невозможно. Но я должен был заложить фундамент прямо сейчас. Поднять вековую целину нижнего Поволжья деревянной сохой — это утопия. Эту землю не вскрыть без тяжелого отвального плуга и упряжки из двух мощных волов.

Пока я закладывал лишь самый мизерный базис. Но вникать в это я собирался жестко и постоянно. Губернаторы, которых я посажу на места, еще застонут от моих требований. Но всем своим административным ресурсом я выдавлю из них ту дремучую темноту, которая не дала стране вовремя сделать рывок. Мы возьмем лучшее от Колумбова обмена. Внедрим культуры, которые дадут урожай даже тогда, когда рожь и пшеница сгниют на корню.

— Отдельным письмом в типографию, — я подошел к столу и оперся на него кулаками. — В следующей газете подробно расписать выгоду картофеля. Прямо указать: гнать спирт из земляных яблок выходит в разы дешевле. Упомянуть, что сертифицированные медные перегонные кубы можно приобрести у казны, а тем, кто гонит из картофеля, будет снижен процент на продажу алкоголя.

Картошку пускать на спирт не так жалко. А вот перегонять зерно я запрещу категорически. Как минимум на ближайшие пару лет. Сводки из Тайной канцелярии лежали в ящике моего стола: империя пила изрядно. Ввел я моду, твою мать. Но полбеды… если пили пшеничную, то зерна на хлеб не хватало.

Так что этот алкоголизм, пусть и не сравнимый по масштабам с тем, что в покинутом мной будущем, но все равно напрямую бил по продовольственной безопасности. Лучшая пшеница, вместо того чтобы идти на хлеб, уходила на производство посредственного хлебного вина, пока крестьяне недоедали.

Продуктивность нашего сельскохозяйственного труда оставалась пугающе низкой. Урожайность «сам-четыре» — когда на одно посеянное зерно собирали четыре — считалась здесь вполне приемлемой, а то и хорошей.

Я не мог понять, как страна вообще выживает при такой отдаче от земли. Далеко не везде дошли даже до элементарного трехполья. На северах и в Сибири до сих пор жгли леса под пашню, занимаясь варварским подсечно-огневым земледелием.

И главным инструментом империи всё еще оставалась деревянная соха. Жалкая палка, которая лишь царапала верхний слой, не переворачивая пласты земли, истощая почву год за годом.

— Пиши, Скорняк, — голос мой стал жестким, стальным. — Я хочу видеть чертежи новых плугов к концу недели. Хватит ковырять землю щепками.

Да о чем тут вообще говорить, если обычная литовка — та самая коса, которой я сам в юности махал на сенокосе, — только-только начала приживаться в России. Ее завез Петр, но даже его неукротимого напора не хватило, чтобы вбить в головы очевидное: один мужик с правильной косой в руках способен заменить в поле десяток баб с серпами.

А ведь коса — это не просто железка на длинном древке. Это сено. Много сена. Это реальная возможность держать зимой крупный рогатый скот, не пуская его под нож по осени от бескормицы. Это скорость уборки урожая. В нашем климате, где счет идет на дни, скорость решает всё. Если мешкать с жатвой, может ударить град, могут зарядить затяжные осенние дожди, и тогда хлеб просто сгниет на корню.

Но главное — это люди. Вернее, женщины. Сейчас большая толика тяжести полевых работ ложится на их плечи. Я, вернее мой реципиент, видел это своими глазами: с раннего рассвета до позднего заката они стоят в поле, согнувшись в три погибели, методично срезая стебли.

Этот рабский, монотонный труд выкашивает здоровье подчистую. К сорока годам русская крестьянка превращается в сгорбленную, высохшую старуху с сорванной спиной. И о каком демографическом взрыве может идти речь? Да, рожают, но сами бабы кволые и детишки часто такие рождаются, не выживают. А мне люди нужны!

Для меня, человека из другого времени, это было не просто дикостью — это был личный вызов. Если я действительно хочу сделать для этой страны что-то хорошее, нужно начинать с базы. С того, чтобы женщины перестали калечить себя из-за отсутствия нормального инструмента.

Работы предстоял непочатый край. Не будь этой проклятой войны, я бы половину армейских кузниц и мануфактур немедленно перевел на штамповку сельскохозяйственного инвентаря. Но пока приходилось выкраивать ресурсы по крохам. Я уже отдал распоряжение о закладке нового завода под Петербургом. Да и петрозаводские мощности пора было расширять, переводя часть производственных линий на мирные нужды.

— Пожалуй, на сегодня всё, — устало произнес я, отбрасывая перо на стол и массируя виски.

Солнце за окном еще не начало клониться к закату — едва перевалило за полдень. Но я был на ногах с пяти утра, и проделанного объема работы с лихвой хватило бы на неделю спокойной канцелярской жизни. Если бы на этом обязанности государя и отца заканчивались, я бы счел этот день почти выходным.

Но расписание было забито до позднего вечера. Буквально через полчаса мне предстоит выдержать семейный совет — на повестке дня стояла организация свадьбы Анны. А после этого, уже за закрытыми дверями кабинета, я буду заслушивать тайный доклад Феофана Прокоповича. Нужно четко понимать, как идет подготовка к его избранию на патриарший престол, кто мутит воду среди духовенства и какие ниточки нужно дернуть. Дел хватало. Государь не имеет права останавливаться ни на минуту.

И всё же, сквозь всю эту бесконечную государственную рутину пробивалась одна простая, совершенно человеческая мысль. Я поймал себя на том, что смотрю в пустоту, желая, чтобы одна конкретная женщина сейчас находилась здесь, в этом кабинете.

Как там моя Машка?

Ее последнее письмо пришло из Флоренции. Она писала с восторгом, прозрачно намекая, что скупила целую партию полотен итальянских мастеров пятнадцатого и шестнадцатого веков. Будет крайне любопытно взглянуть, какие именно шедевры она привезет в наши стылые северные широты. Из Италии ее маршрут лежал в Мадрид, а оттуда — прямиком в Амстердам. Куракин, Борис Иванович, уже должен был получить указания и он во Франции найдет то, что я непременно хочу видеть в Русском музее.

Я подошел к окну, глядя на вымощенный камнем двор. В ответном письме я приказал Маше не задерживаться. Пусть оставляет вместо себя поверенных, нанимает агентов, делает что угодно, но возвращается в Петербург как можно быстрее.

Я не стал прятаться за протокольными фразами. Так прямо и написал: я скучаю.

И я, действительно, скучаю, хотя казалось дел столько, что и времени подумать о личной жизни нет.

Москва. Южный тракт.

10–19 апреля 1725 года.

Карета в очередной раз тяжело ухнула, с размаху провалившись в глубокую колдобину. Рессоры жалобно взвизгнули, деревянная обшивка глухо застонала, и на миг показалось, что ось не выдержит. Но тут же снаружи раздался заливистый свист ямщика, звонкий щелчок кнута, и шестёрка мощных, взмыленных лошадей единым рывком вытянула мой тяжеловесный экипаж из грязевой ловушки. Путь на юг продолжился.

Я откинулся на бархатную спинку сиденья, потирая ушибленное плечо. Да уж… Дураки и дороги — беда вне времени. Конечно, этому всегда находилось удобное оправдание: необъятные географические просторы, суровый российский климат.

Одно дело — выстроить сеть аккуратных, мощеных камнем дорог где-нибудь в Пруссии или крошечных германских княжествах. Там всё на ладони: городки жмутся друг к другу, прикажи местному бюргеру замостить десять-пятнадцать вёрст от своей околицы — и вот тебе готовый тракт до соседнего полиса. А здесь? Здесь расстояния меряются неделями пути, а природа каждую весну превращает землю в жадную трясину.

Но всё это — лишь отговорки для ленивых. Тот, кто ищет оправдания, не строит империй. Нужно искать деньги, выбивать ресурсы и однажды решить эту проблему раз и навсегда. Знаю — утопия, чтобы вдруг решить проблему дорог. Но вот чтобы заложить определенную планку в этой работе — необходимо.

Пока же мы только выехали за заставы Москвы и тащились по разбитому, изжеванному тысячами ног и колес южному тракту. Впрочем, справедливости ради, даже асфальтированная магистраль из моего далекого будущего вряд ли бы выдержала то, что прошло здесь на днях. Впереди меня на юг промаршировала тридцатитысячная армия. Тяжелые пушки на неповоротливых лафетах, бесконечные вереницы телег с провиантом и порохом, конница и десятки тысяч сапог пехотинцев перемололи суглинок в густую, непролазную кашу.

Я прикрыл глаза, вспоминая покинутую столицу. Москва… Древняя, неповоротливая, она совершенно меня не впечатлила. В моей прошлой жизни я привык к другой Москве — бешеной, суетной, никогда не спящей, где ритм сбивал с ног. Здесь же всё было с точностью до наоборот.

Этот город, застрявший в прошлом, был сонным, тягучим, словно патока. Петербург, к которому я уже успел привыкнуть, по сравнению с нынешней Москвой казался кипящим котлом энергии. Не разыграй я перед местной знатью спектакль с «неотложными воинскими нуждами, зовущими императора в поход», эти московские дворяне да церковники легко увязли бы меня в своих бесконечных расшаркиваниях и пирах до самой осени.

А еще я очень четко уловил: в Москве нужно держать ухо востро. В воздухе над Кремлём и кривыми улочками осязаемо витал густой запах прошлого. Запах допетровской, дремучей Руси, стрелецкой вольницы и тихих заговоров. Местная элита оказалась под стать городу. Стоило им только прознать, что являться перед моими светлыми очами в неудобном, тесном европейском платье не обязательно, как добрая половина двора тут же вырядилась в тяжелые дедовские кафтаны.

Да, это смотрелось колоритно. Богато, статно, невероятно красиво — эдакая ожившая историческая сказка. Но за этим шелково-соболиным маскарадом скрывался явный, хоть и безмолвный вызов. Это была политическая демонстрация. Они словно говорили мне: «Смотри, государь. Старая Русь никуда не ушла в небытие. Авось и возродится. Мы здесь, мы живы, и мы ждем». Эдакое предупреждение — веди себя аккуратнее, императорушка, не руби сплеча.

Силенок у них нет на такие заявления. Но разве же в своих фантазиях не хочется бросить вызов мне, императору?

Впрочем, из этого вязкого болота меня здорово выручил Феофан Прокопович. Возрождение патриаршества и избрание Русского патриарха после долгого перерыва должно было состояться именно здесь, в Первопрестольной. И это событие стало для меня идеальной дымовой завесой. Выборы первосвященника поглотили умы абсолютно всех — от спесивых князей до простых обывателей.

Да что там обыватели! Даже местный криминал, который в просторной Москве, в отличие от зарегулированного Петербурга, цвел буйным цветом и жил куда вольнее, казалось, замер в ожидании церковного исхода.

Между прочим, порядок в Москве нужно наводить жесткий. Ворья тут… много. Оно и понятно. С одной стороны Москва — она все еще купеческая, ремесленная, не бедная точно. С другой стороны, тут куда как меньше возможностей для борьбы с криминалом. Даже и гвардии нет, а пехотный и гренадерский полк… Да нет же! Задача военных готовится к войне и воевать и только в исключительных случаях заниматься правоохранительной деятельностью.

Задал я вектор развития Первопрестольной, дал того самого «волшебного пенделя». Ну и под шум интриг и суеты предстоящих выборов патриарха, я благополучно ускользнул.

И теперь моя карета увозила меня на юг. Туда, где собирались полки, где скоро запахнет порохом и сталью. Я ехал, чтобы принять личное участие в боевых действиях… ну, или хотя бы присутствовать километрах в тридцати позади линии фронта. Потому что строить из себя героя, лезть в гущу сражения и скакать впереди своих войск на белом коне я совершенно не собирался. Моя задача — управлять империей, а для этого нужно, как минимум, остаться в живых.

«Ваше Императорское Величество, коли вы при войсках не побудете, люди роптать начнут! Ведь не бывало еще такого, чтобы государь российский в стороне от дел ратных стоял!» — эти голоса преследовали меня последнюю неделю.

Уговаривали все. Об этом вкрадчиво, с заботой во взоре твердил интриган Бестужев, который к реальной войне имел примерно такое же отношение, как генерал-губернатор Петербурга, Миних — к изящному балету. Об этом, сердито топорща усы, бурчал старый рубака Михаил Михайлович Голицын. Обиженный тем, что я не отпустил его на фронт лично (как того, по его мнению, требовал долг), князь прямо заявил: раз уж он сидит в тылу, то сам государь всенепременно обязан возглавить поход.

В какой-то момент это поразительное единодушие высшего света начало меня всерьез напрягать. В голову закралась холодная, липкая паранойя: а не происходит ли сейчас то, о чем я вскоре горько пожалею? Уж больно слаженно, в едином порыве они выпроваживают меня из столицы на войну. Не ждет ли меня по возвращении закрытый Кремль и новый монарх на троне? Или, что еще вероятнее, не прихлопнут ли меня где-нибудь по дороге, списав всё на «шальную татарскую стрелу»?

Но, взвесив все «за» и «против», скрипя зубами, я вынужден был признать их правоту. Государство привыкло к тому, что царь — это бог войны. Предыдущий великий государь одним своим колоссальным присутствием и неуемной, бешеной энергетикой заряжал не только пушки, но и сердца солдат и офицеров. Я обязан был держать эту марку.

К тому же, появившись в ставке армии, я покажу всей России ясный сигнал: проблема набегов Крымского ханства для меня — животрепещущая, рвущая душу беда. Народ должен видеть: царь-батюшка не отсиживается за толстыми стенами, пока его подданных угоняют в полон. Он сам лезет в пекло, вставая на их защиту.

Между прочим, именно этот нарратив и должны были отработать мои новые газеты.

Еще в Москве я отдал строжайший приказ: учредить местный печатный листок. Схема простая, но рабочая: каждые три дня фельдъегеря гонят лошадей, доставляя свежие новости из Петербурга в Москву. Местные редакторы их правильно интерпретируют, верстают и выдают в печать. Параллельно они обязаны собирать слухи и известия по самой Первопрестольной, которая и по площади, и по населению пока изрядно превосходит мой строящийся Петербург.

Главное, что нужно было вбить в головы издателей: газета — это не столько развлекательный контент (хотя светские сплетни я тоже планировал понемногу вводить для тиражей), сколько мощнейший рупор государственной пропаганды. Пусть на каждой странице пишут, какой наш государь смелый богатырь, и как сердце его августейшее обливается кровью от страданий верноподданных на южных рубежах.

А в самом низу, мелким, но жирным шрифтом будет приписка: «Ежели кто из сословий желает помочь славному русскому воинству для скорейшей виктории, то может сделать сие следующим образом…» — и далее реквизиты для пожертвований серебром, сукном и провиантом.

Чтобы этот механизм заработал, почву нужно было унавозить.

Я прикрыл глаза, вспоминая вчерашний день. Собрание московского дворянства. Полумрак Грановитой палаты, мерцание сотен свечей, блики на золотом шитье тяжелых боярских кафтанов.

Я стоял на возвышении, вглядываясь в их лица, и вещал предельно пафосно, играя голосом, выжимая из них эмоции:

— Вы, славные люди московские, должны помнить из страшных рассказов предков своих, как татарва жгла Москву! Как небо над Кремлем чернело от дыма! Как угоняли детей наших, стариков и жен в дикую степь на поругание, продавая на невольничьих рынках, словно скот! И сейчас идут они на нас большой своей ордой! А турки с ними заодно, снабжая басурманов пушками и янычарами! — мой голос громом отражался от сводчатых потолков.

Зал замер. Я видел, как у многих сжимаются кулаки. Генетическая память — великая вещь.

— Чем помочь, батюшка наш родной⁈ Жизни не пожалеем! — раздался вдруг истошный, полный патриотического экстаза крик из толпы.

Я мысленно усмехнулся. Домашняя заготовка сработала идеально. Несколько дворян, стоящих в зале, заранее получили четкое, поминутное задание от моих людей — что и когда выкрикивать из толпы, разогревая публику. Если бы они вдруг стушевались, то в дело вступили бы неприметные сотрудники Тайной канцелярии, переодетые слугами.

Хотя, если честно, Тайная канцелярия — это пока моя главная головная боль. Планы и задачи я этому сыскному ведомству нарезаю грандиозные, достойные КГБ на пике существования этой организации в СССР, а исполнителей — кот наплакал. В Петербурге с горем пополам удалось расширить штат до пятидесяти двух человек. А здесь, в огромной Москве, где интриги плетутся в каждом втором тереме, их и десятка не наберется. Глаз и ушей катастрофически не хватало.

Я выдержал тогда театральную паузу, позволяя своим словам осесть в умах собравшихся, и, понизив голос до доверительного, отеческого тона, продолжил:

— Отныне можете вы слать серебро и золото в казначейство армейское. И слово мое твердо: каждое имя, всякого, кто пожертвует на нужды армии и флота, будет вслух произнесено в моем присутствии. За здравие каждого такого верноподданного моего станут денно и нощно молиться в храмах наших православных, по всей Руси Великой!

Бояре и дворяне зашептались, переглядываясь. Я видел, как в их глазах вспыхивает смесь тщеславия и расчета. Быть помянутым лично государем — за это многие готовы были раскошелиться. Но у меня в рукаве был еще один козырь.

— А еще, — я властно поднял руку, призывая к тишине, — по особливому моему соизволению, дозволяю я родовитым и состоятельным мужам брать себе роты, а то и целые полки! Самим их за свой счет комплектовать, вооружать, обучать и посылать в действующую армию. И на тех, кто возьмет на себя сей великий труд, милость моя обрушится щедро и неукоснительно!

Внутренне я, конечно, криво усмехался. В своей прошлой жизни я читал, как французские короли продавали патенты на полки своим аристократам, и всегда откровенно потешался над этой порочной системой. И вот теперь сам провожу нечто подобное — побуждаю крупных помещиков (а здесь собрались именно такие, чьи сундуки ломились от богатств) тратить свои кровные на формирование новых частей.

Если честно, я понимал: последняя затея, скорее всего, сработает слабо. В лучшем случае местная элита соберёт и экипирует мне два-три полка, которые потом всё равно придется безжалостно переобучать под современные стандарты боя. Но зато набранные туда рекруты будут хотя бы сыты, одеты и узнают, с какой стороны браться за фузею, не вытягивая при этом ни копейки из и без того трещащей по швам государственной казны.

А вот идея добровольно-принудительного патриотического фонда мне нравилась безумно. Главное — создать грамотную идеологическую подоплеку. Вылепить образ жестокого, экзистенциального врага, чем прямо сейчас и должны были заняться мои ручные газетчики.

Да, я прекрасно осознавал, что на первых порах выйдет крайне топорно. Опыта использования периодических печатных изданий в целях государственной пропаганды в России не было почти никакого. Но нужно понимать разницу эпох! Это там, в моем далеком XXI веке, людям, пресыщенным информацией, нужна была сочная телевизионная картинка и тысячи «говорящих голов», вещающих об одном и том же из каждого утюга, чтобы нужный государству нарратив наконец-то пробил их броню скептицизма.

Здесь же всё обстояло иначе. Люди нынешнего времени жили в информационном вакууме. Печатное слово для них было сродни божественному откровению. Они были доверчивы, впечатлительны и искренне верили в ту информацию, что спускалась сверху.

Мое воззвание, которое прямо сейчас набирали в типографии, должно было ударить по их оголенным нервам. Я готовил его с особой тщательностью. Описывал зверства, которые творили когда-то крымские татары, живописал, как степняки жгли Москву, как от ужаса мироточили и плакали православные иконы, как угоняли в рабство невинных дев. Все это должно было всколыхнуть народ до самого дна.

С другой стороны — а в чем, собственно, я солгал? Ни в чем. Это была чистая, неприкрытая историческая правда. Просто подана она была пафосно, броско, на максимальном эмоциональном надрыве. Настолько, насколько вообще хватило моего писательского таланта. Впрочем, будем честны — не только моего. Основной костяк речи я поручил набросать Петру Скорнякову, и он, надо признать, справился с задачей почти идеально. Мне оставалось лишь пройтись по тексту редакторским пером, добавив хлёстких формулировок и исторических фактов.

Именно эти факты я сейчас и обрушил на притихший зал:

— Да, мы — наследники Орды! — мой голос громом ударил в своды Грановитой палаты. — Мы разбили Орду Казанскую! Мы стерли в пыль Орду Ногайскую! По праву меча и крови теперь мы можем и должны считать, что все осколки былой империи чингизидов — это наши, подвластные нам земли!

Я обвел взглядом побледневшие, напряженные лица бояр. Я обосновывал не просто поход, я обосновывал глобальные притязания империи.

— Имели ли мы главенство при распаде Золотой Орды? Нет. Но нынче Астрахань — это русский город! Казань — русский город! И мы имеем полное, неоспоримое историческое право на то, чтобы Крымское ханство, бывшее некогда лишь мятежным улусом Орды, покорилось нам!

В зале стояла звенящая, благоговейная тишина.

По моему глубокому убеждению, каждая война должна иметь железобетонное обоснование. Казус белли. Понятные юридические и моральные основы. Война должна быть в глазах народа священной и справедливой — это не обсуждается. И я дал им это оправдание.

С одной стороны, мы шли мстить за вековые унижения и сотни тысяч русских православных людей, проданных в Кафе на невольничьих рынках. Уже одного этого хватало с лихвой.

С другой стороны, я только что юридически, через право наследования завоеванных осколков Орды, обосновал будущие территориальные притязания на весь Крымский полуостров.

Так или иначе, но вопрос с этим пиратским гнездом, веками пившим русскую кровь, нужно было решать окончательно. И пусть сейчас я еду лишь на разведку боем. Но даже если судьба сложится так, что я уйду в мир иной до того момента, как у меня получится вернуть Крым в родную гавань, — я только что загнал историю в колею.

Я заложил идеологическую бомбу. И теперь у моих потомков на троне просто не останется шанса отказаться от этой великой цели.

— Славное русское Тмутараканское княжество издревле стояло на тех южных рубежах! — я бросил в притихшую толпу свой главный исторический козырь. — В Крыму, в древней Корсуни, возвышался православный крест, пред которым преклонял колени и принимал святое крещение сам равноапостольный князь наш, Владимир Святославович, Красно Солнышко! Так неужто мы, потомки его, имеем хоть какое-то моральное право и далее терпеть басурманское владычество на наших святых землях⁈

— Нет, государь! Не бывать тому! — вдруг истошно, с надрывом выкрикнул кто-то из первых рядов.

Я скосил глаза. Кричал один из самых знатных и старых бояр Москвы. Лицо его раскраснелось, в бороде блестели капли слюны. И самое интересное — это был не мой человек! Мои «запевалы» из Тайной канцелярии даже не успели открыть рты, как этот старец их опередил. Значит, сработало. Значит, нашлись в этой толпе люди, которых моя речь пробила до самых печенок, заставив забыть о чинах и политесе. Они готовы были рвануть в бой прямо сейчас, без всякой указки.

— Я всё сказал вам, люди православные! — громогласно подвел я итог. — И вам, иноверцы, что подданство мне выказали и клятву блюдут честно! Запомните: мы не варвары и не степные дикари. Мы не станем рушить их мечети, мы не поднимем клинок на их мирных имамов. Но мы заберем своё! И в этом святом деле вы мне поможете. Наполните военную казну серебром, в котором будет отлит ваш праведный гнев!

И вот сейчас, когда мы скорым маршем вышли из столицы и мерно пылили по тракту в сторону Воронежа, я откинулся на мягкие диваны своей просторной кареты и позволил себе наконец выдохнуть.

Оставалось только радоваться: у меня действительно получилось произвести на ледяную, недоверчивую Москву колоссальное впечатление.

Хотя чего мне это стоило! Всю предыдущую ночь я провернул такую PR-акцию, которой позавидовали бы лучшие политтехнологи моего родного XXI века. Я устроил многочасовой молитвенный марафон в Успенском соборе. Причем сделал это мастерски, напоказ. Я заранее велел страже «недоглядеть» и пропустить в храм простолюдинов, чтобы они, прячась за колоннами, смогли хоть одним глазком взглянуть на царя-батюшку.

И они смотрели. Смотрели, как государь, стоя на холодных каменных плитах, в исступлении расшибает лоб перед иконами. Как по щекам его текут слезы, пока он молит Господа заступиться за русское воинство и уберечь православные души в грядущей бойне.

Конечно, вряд ли вся Москва в одночасье пала к моим ногам. Наверняка по глухим углам еще остались те, кто сомневается: а не стоит ли, как прежде, во хмелю называть царя Антихристом? Но лед тронулся. Отношение толпы кардинально изменилось.

Мои соглядатаи, отправленные греть уши в трактирах и на рыночных площадях, тем же утром докладывали: москвичи сочли за великое чудо и благо уже то, что по приезду государя ни на Красной площади, ни на Болоте никому не отрубили голову. Царь-то, мол, милостивым стал!

«А может, и впрямь сходила к нему в ночи Пресвятая Богородица, да умысел светлый вправила государю нашему?» — шептались бабы на улицах.

Но об этом я подумаю позже. Сейчас карета несла меня к фронту. И я должен был сыграть роль полководца так, чтобы мне поверила вся Европа.

Но важнее исполнения роли полководца, выиграть войну. Они еще не знают, что я твердо решил: нынешний татарский набег на мои земли — последний.

Дорога на Изюм.

13 апреля 1725 года.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.