2 мая 1938 года. Москва, Кремль.

Утро выдалось серым и прохладным. За окнами кабинета медленно плыли низкие облака, иногда пропуская короткие лучи солнца. На столе лежала свежая карта Средней Азии, уже изрядно покрытая новыми пометками синим и красным карандашом. Рядом была стопка донесений, несколько фотографий и тонкая папка в серой обложке без всяких надписей.

Сергей допил остывший кофе из большой кружки, поставил её на подставку и откинулся в кресле. Дверь открылась после короткого стука.

Вошёл Павел Судоплатов. На нём был обычный серый костюм, белая рубашка. В руках — тонкая папка.

— Доброе утро, товарищ Сталин.

— Доброе утро, Павел Анатольевич. Проходи, садись.

Судоплатов сел напротив, положил папку перед собой на край стола и сразу открыл её. Достал три машинописных листа и одну фотографию — групповой снимок трёх мужчин в штатском, сделанный, судя по ракурсу, издалека, с крыши или балкона.

Сергей взял фотографию, поднёс ближе к свету настольной лампы.

— Кто эти люди?

— Слева — наш старый знакомый, атташе итальянского посольства в Анкаре, синьор Риччи. В центре — сотрудник британского консульства в Стамбуле, некто мистер Харгривз, официально числится как торговый представитель. Справа — курьер, которого зовут просто «Мехмет», настоящее имя пока не установлено. Снимок сделан 19 апреля в маленьком кафе на набережной Босфора. Они провели там почти два часа.

Сергей положил фотографию обратно.

— И что обсуждали?

Судоплатов взял верхний лист.

— Наша резидентура в Стамбуле получила копию протокола их беседы. Не дословно, но достаточно подробно. Итальянцы передали британцам полный комплект сведений о трёх последних немецких караванах: точные даты выхода из Трабзона, состав грузов, номера вагонов на участке Тегеран — Мешхед, имена трёх главных афганских посредников в Кабуле и Герате, адреса двух складов на окраине Кандагара. Всё это было оформлено как «информация от независимого источника», но британцы, конечно, сразу поняли, от кого именно идёт подарок.

Сергей кивнул, глядя на карту. Провёл пальцем по линии от Трабзона до Кандагара.

— Значит, Муссолини решил поиграть в самостоятельность.

— Так точно, товарищ Сталин. После того как Геринг начал демонстрировать заметное охлаждение к Риму — отказался обсуждать совместные действия в Средиземном море, резко сократил поставки угля и стали, перестал отвечать на личные письма дуче в течение двух недель, — Муссолини начал искать альтернативные варианты. И нашёл их в лице людей Идена.

Сергей откинулся в кресле, сложил руки на животе.

— Интересно. Геринг сам ведёт закулисные разговоры с частью британцев — с теми, кто хочет расшатать кресло под премьер-министром. А Муссолини, наоборот, выходит на официальные каналы — на людей, близких к премьер-министру Идену.

— Именно так, Иосиф Виссарионович. Иден сейчас держит жёсткую линию: никаких уступок Берлину, усиление контактов с Францией, давление через Лигу Наций. Геринг же пытается играть на тех, кто в Лондоне считает Идена помехой своим планам. А Муссолини выбрал противоположную сторону — он даёт Идену козырь против Геринга.

Сергей взял один из листов, пробежал глазами текст.

— Когда именно передали первый пакет?

— По нашим данным — 12 апреля, через парижский канал. Второй, более полный — 23 апреля, уже через Стамбул. Третий — в конце апреля, опять Париж. Британцы успели перехватить два каравана и арестовать семь человек. Немцы в ярости, но пока ищут виноватых внутри своего аппарата — в Абвере и среди местных посредников в Афганистане.

Сергей положил лист обратно.

— Муссолини рискует. Если Геринг узнает, кто именно передаёт информацию…

— Пока не узнал. Итальянцы действуют очень аккуратно. Все передачи идут через третьи руки, без прямых документов с римскими печатями. Британцы тоже понимают, что огласка никому не нужна — им выгоднее держать этот канал открытым.

Сергей кивнул.

— Что ещё известно о реакции Идена?

Судоплатов достал ещё один лист — короткую расшифровку.

— Нам стало известно, что в узком кругу Иден сказал дословно: «Если Рим готов поставлять нам такие подарки, мы не должны проявлять поспешности в осуждении итальянской политики в Африке». Это было сказано в разговоре с постоянным заместителем министра Ванситтартом. На следующий день британский посол в Риме получил указание проявлять «больше гибкости» в неофициальных беседах с итальянским МИДом.

Сергей улыбнулся.

— Значит, дуче начал получать первые дивиденды. Интересно, насколько далеко он готов зайти.

— Пока он держится в рамках демонстрации независимости. Никаких открытых предложений о союзе или о совместных действиях против Германии. Только информация в обмен на намёки, что Лондон может смягчить позицию по Абиссинии и по Ливии на ближайшей сессии Лиги Наций.

Сергей взял фотографию троих мужчин в кафе, посмотрел на неё ещё раз, потом отложил.

— Это меняет дело, Павел Анатольевич. Мы привыкли видеть ось Берлин — Рим как нечто монолитное. А теперь выясняется, что Муссолини начал играть против своего главного союзника.

Судоплатов кивнул.

— Да, товарищ Сталин. Он явно рассчитывает, что если Иден получит достаточно доказательств самостоятельных игр Геринга, то британцы будут вынуждены тратить больше сил на внутренние разборки с немцами и меньше — на континентальные дела.

Сергей поднялся, подошёл к карте, провёл пальцем от Рима через Вену к Берлину, потом обратно — через Париж к Лондону.

— Геринг хочет отвлечь британцев Индией, чтобы развязать себе руки в Европе. Муссолини, наоборот, помогает Идену заткнуть эту дыру в Индии, чтобы Лондон мог сосредоточиться на Германии. При этом дуче рассчитывает, что благодарный Иден даст ему передышку в Африке. Классическая многоходовка.

Он вернулся к столу, сел.

— Хорошо. Очень хорошая работа, Павел Анатольевич. Вы принесли действительно важные сведения.

Судоплатов слегка наклонил голову.

— Благодарю, Иосиф Виссарионович.

— Продолжайте наблюдать за этим каналом. Я должен знать о каждом новом движении. Если итальянцы передадут ещё один пакет — дату, место, объём информации. Если британцы ответят чем-то конкретным — не общими фразами, а цифрами, сроками, подписями. И главное — следите за реакцией Берлина. Как только Геринг поймёт, откуда идёт утечка, он может сделать резкий поворот. Либо начнёт душить Муссолини экономически, либо, наоборот, попытается вернуть его лояльность крупными уступками.

— Уже поставлена задача резидентурам в Риме, Берлине, Анкаре, Стамбуле и Париже. Ежедневные сводки будут приходить вам напрямую.

Сергей кивнул.

— И ещё один момент. Если немцы всё-таки потеряют Афганистан как основной канал, они начнут искать обходные пути. Через Синьцзян, но не только. Усильте наблюдение за границей в Туркмении и Таджикистане. Любые подозрительные караваны, любые контакты немецких коммерсантов с нашими контрабандистами — сразу докладывать.

— Будет сделано.

Сергей кивнул.

— Пока всё. Если появится что-то срочное — приходите в любое время.

Судоплатов встал.

— Так точно, товарищ Сталин.

Они пожали руки. Судоплатов вышел, тихо прикрыв дверь.

Сергей остался один. Он взял со стола фотографию троих мужчин в кафе, посмотрел на неё ещё раз. Потом открыл ящик стола, достал чистый лист и начал писать:

«2.V.38. Итальянцы передали британцам данные по немецким поставкам в Индию через Афганистан. Каналы: Париж, Стамбул. Муссолини играет против Геринга, опираясь на людей Идена. Цель — ослабить позиции Геринга в Берлине и получить послабления по Африке. Реакция Лондона — положительная, но осторожная. Продолжать наблюдение. Усилить контроль за возможными новыми маршрутами через Среднюю Азию.»

Он сложил лист, убрал в папку с надписью «Особая», запер ящик.

Потом подошёл к карте. Провёл пальцем от Рима к Лондону, потом от Берлина к Кабулу, потом от Москвы — ко всем этим точкам одновременно.

Три игрока. Три разных интереса. И каждый из них считает, что именно он управляет игрой.

Сергей вернулся к столу, налил себе ещё кофе из термоса. Кружка была горячей. Он сделал глоток и посмотрел в окно.

Облака начали расходиться. Сквозь них пробивался бледный майский свет.

«Пусть играют, — подумал он. — Чем дольше они будут отвлекаться друг на друга, тем спокойнее мы сможем готовиться. А когда придёт время — мы будем готовы лучше всех».

Он допил кофе, поставил кружку и взял следующее донесение из стопки.

Начало мая 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Свет проникал в кабинет через высокие окна, отражаясь от полированного красного дерева стола и создавая мягкие блики на бутылке бурбона. Этикетка «Old Forester» уже слегка пожелтела по краям, уровень жидкости внутри опустился заметно ниже половины. Два низких стакана стояли рядом — один наполовину полный, второй пока пустой. В пепельнице из оникса медленно тлела сигара, оставляя ровный столбик пепла.

Геринг сидел в глубоком кресле, китель был расстёгнут, воротник рубашки отогнут. Он выглядел спокойным.

Дверь открылась без стука. Вошёл Ланге в сером костюме, закрыл за собой дверь и подошёл к столу.

— Добрый день, господин рейхсканцлер.

Геринг поднял взгляд и улыбнулся — широко, как старому другу.

— Заходи, Ланге. Садись. Сегодня я хотел выпить, но подумал, что мы обойдёмся без коньяка. Американцы придумали кое-что интересное. Бурбон. Крепкий, честный, без лишней французской нежности.

Ланге сел напротив. Геринг взял бутылку за горлышко, налил в оба стакана — щедро, до двух третей. Жидкость переливалась тёплым золотисто-коричневым цветом.

— За дело, — коротко сказал он и поднял стакан.

Они чокнулись. Бурбон обжёг горло мягкой теплотой, оставив послевкусие ванили, жжёного дуба и лёгкой карамели. Геринг сделал второй глоток, поставил стакан и откинулся в кресле.

— Ну что, Ланге. Как там поживает наш «союзничек»?

Последнее слово он произнёс с явной иронией, слегка растягивая гласные.

Ланге отпил, поставил стакан на стол.

— По последним данным, у Муссолини обострилась язва. Приступы бывают почти каждую неделю. Врачи прописывают строгую диету — ничего острого, ничего кислого, минимум кофе. Он пытается соблюдать, но через два дня срывается. Плюс давление: утром нормальное, к обеду подскакивает до 180, вечером опять падает. Нервы на пределе. Последние две недели он почти не спит больше четырёх часов за ночь.

Геринг усмехнулся, глядя в стакан.

— Сам себя гробит. Дуче всегда был таким — сначала великая империя, потом здоровье. А как у них в Абиссинии? Держатся?

Ланге кивнул.

— Держатся крепко. Маршал ди Монтальто полностью контролирует ситуацию. Аддис-Абеба, Харэр, Дыре-Дауа — все ключевые города под надёжным гарнизоном. Дороги патрулируют моторизованные колонны, вдоль границ с Суданом и Кенией стоят усиленные посты. Местные вожди либо получили золото и должности, либо сидят в тюрьмах. Открытого сопротивления почти нет — только отдельные вылазки небольших групп в горах. Но итальянцы нервничают. Каждую неделю новая волна арестов. Ищут британских шпионов повсюду: в миссиях, в торговых домах, даже среди священников местной церкви.

Геринг ухмыльнулся шире.

— Британцы. Вечно они там. Можно помочь и тем, и другим, как думаешь, Ланге?

Ланге сделал глоток бурбона, подумал секунду.

— Можно. И даже нужно. Если подкинуть итальянцам убедительный пакет «доказательств» — имена, даты встреч, якобы перехваченные радиограммы, маршруты курьеров из Найроби через Могадишо, — ди Монтальто начнёт большую чистку. Аресты пойдут десятками, потом сотнями. Местные племена, которые и так смотрят на итальянцев косо, получат новый повод для недовольства. Начнутся стычки, поджоги складов, нападения на патрули. Британцы в ответ вынуждены будут активизировать свою агентуру — подбросить больше оружия, больше людей, больше денег. И те и другие увязнут в этом болоте глубже. Лондон отвлечётся от Чехословакии и от нас, Рим будет занят внутренними проблемами Абиссинии. Выиграем время.

Геринг кивнул, допил свой стакан и сразу налил обоим ещё.

— Именно. Муссолини думает, что играет тонко. Передаёт Идену крохи про наши караваны через Афганистан, рассчитывая, что британцы заткнут эту дыру и перестанут смотреть на континент. А мы в ответ поможем британцам создать ему головную боль в Африке. Пусть почувствует, что такое настоящая игра на два фронта.

Он поставил бутылку, взял сигару из коробки, обрезал кончик серебряным ножом, зажёг длинную спичку. Прикурил медленно, выпуская густые кольца дыма к потолку.

— Подготовь пакет. Не слишком большой, но очень правдоподобный. Три-четыре имени — британских офицеров, которые якобы уже находятся в Аддис-Абебе под прикрытием. Две-три даты предполагаемых встреч с вождями в Огадене и в районе озера Рудольф. Добавь детали: частоты радиопередач, условные фразы, даже якобы перехваченный шифрованный текст. Пусть выглядит так, будто это пришло от наших людей в Каире или от перебежчика из британской разведки. Ди Монтальто клюнет сразу — он сейчас в таком состоянии, что поверит даже в призрака.

Ланге кивнул, записал несколько слов в маленький блокнот.

— Сделаю за три дня. Через кого передать? Через нашего человека в Риме или через нейтральный канал в Женеве?

— Через Рим. Пусть думают, что это подарок от «дружественного источника». Чем ближе к их собственной разведке, тем быстрее они проглотят. И главное — никаких следов, которые ведут прямо к нам. Если запахнет, пусть ищут виноватых среди своих же.

Они помолчали. Геринг сделал ещё глоток, покатал бурбон во рту.

— А что с его настроением? Как он воспринимает наше охлаждение?

Ланге пожал плечами.

— Злится. Очень. Письма, которые он присылает, становятся всё короче и резче. Последнее — от 28 апреля — почти ультиматум: либо возобновить поставки стали и угля в прежнем объёме, либо он будет вынужден искать альтернативных партнёров. Наш посол в Риме докладывает, что дуче несколько раз упоминал в узком кругу, что «Берлин забывает, кто помогал ему в Испании».

Геринг рассмеялся.

— Да, было дело. Но времена меняются. Если он хочет напоминать нам о прошлом — напомним ему о настоящем. Пусть получит свою порцию проблем в Африке, а потом посмотрим, насколько громко он будет кричать про старые долги.

Он встал, подошёл к большому глобусу в углу кабинета. Провёл пальцем по Средиземному морю, остановился на Абиссинии, потом перевёл на Британскую Индию.

— Всё взаимосвязано. Если мы удержим поставки оружия в Индию — пусть даже с потерями в тридцать процентов, — Лондон будет вынужден держать там значительные силы. Если одновременно Абиссиния начнёт гореть — им придётся перебрасывать резервы и туда. А у них и так не хватает людей для Египта, Палестины, Месопотамии. Иден будет метаться. А мы в это время спокойно займёмся Судетами.

Геринг вернулся к столу, сел, налил ещё бурбона.

— Ещё один момент. Муссолини начал искать контакты с Парижем. Наши люди в французском МИДе засекли два неофициальных обеда — один в середине апреля, второй на прошлой неделе. Итальянский посол встречался с Даладье и с Боннэ. Пока ничего конкретного, но тон намёков понятный: «Если Берлин продолжит давить, Рим может пересмотреть свою позицию в Средиземном море».

Ланге поднял брови.

— Значит, он уже готовит запасной вариант.

— Именно. Дуче всегда был прагматиком. Когда почувствовал, что мы сокращаем поставки, сразу начал оглядываться по сторонам. Но Франция сейчас сама в растерянности — Народный фронт разваливается, Даладье боится потерять поддержку правых. Они вряд ли дадут Муссолини что-то серьёзное. Тем не менее — это сигнал. Он готов торговаться с кем угодно, лишь бы не остаться в одиночестве.

Геринг сделал большой глоток.

— Поэтому мы не будем его душить сразу. Дадим ему иллюзию, что он ещё может влиять на нас. Продолжим поставки угля — но на двадцать процентов меньше, чем в прошлом квартале. Сталь — на пятнадцать. Пусть почувствует давление, но не до такой степени, чтобы бросился в объятия Лондона или Парижа открыто. А параллельно — Абиссиния. Пусть там разгорится пожар. Это будет лучший способ напомнить ему, кто в этой паре ведущий.

Ланге допил свой стакан, поставил его.

— Пакет будет готов к пятнице. Я лично проконтролирую, чтобы ни одна деталь не выдавала источник. Если ди Монтальто начнёт чистку в середине мая — к июню, британцы уже будут вынуждены реагировать. А это как раз то время, когда мы должны быть максимально свободны в Европе.

Геринг кивнул, удовлетворённо.

— Хорошо. И ещё одно. Следи за его здоровьем. Если язва или давление уложат его в постель на месяц-два — это тоже сыграет нам на руку. Болезнь делает человека раздражительным и подозрительным. Он начнёт видеть врагов везде — в первую очередь среди своих же генералов и дипломатов. А внутренние разборки в Риме нам только на пользу.

Они поговорили ещё около часа. Геринг расспрашивал о последних донесениях из Кабула, о том, как изменились маршруты после утечек, о настроениях среди афганских посредников. Ланге отвечал коротко. Потом перешли к планам на ближайшие недели: усиление охраны складов в Трабзоне, новые шифры для связи с Гератом, подготовка ложных караванов для отвлечения британской разведки.

Бутылка опустела почти полностью. Геринг потёр виски.

— Ладно, Ланге. На сегодня достаточно. Пакет готовь к пятнице.

Ланге встал.

— Будет сделано, господин рейхсканцлер.

Они обменялись рукопожатием. Ланге вышел, тихо закрыв дверь.

Геринг остался один. Допил остатки бурбона из своего стакана, поставил его рядом с пустой бутылкой. Взял новую сигару, зажёг её, выпустил дым к потолку. Улыбнулся.

— Играй, дуче. Играй сколько влезет. Всё равно придёшь туда, куда я тебя приведу.

За окном майский день клонился к вечеру. Всё шло по плану. Медленно. Но неотвратимо.

Май 1938 года. Аддис-Абеба.

Жара накрыла город. Марко просыпался в четыре сорок, когда небо ещё оставалось тёмно-синим, только на востоке проступала тонкая серая полоса. Он плескал в лицо воду из глиняного кувшина, надевал рубашку, подпоясывался ремнём с кобурой и выходил на улицу. Дарио уже ждал у машины: мотор работал на холостом ходу, фары были выключены, в руках он держал два жестяных стаканчика с чаем из круглосуточной лавки на углу. Чай был горячим, сладким, с сильным ароматом мяты.

Неделя слежки за Хасаном, Фаридом и Саидом прошла без единой зацепки. Хасан выходил из дома в шесть десять, шёл на склад боеприпасов в порту одной и той же дорогой через квартал портовых рабочих. Возвращался в шесть вечера, заходил в кофейню на углу, где пил чай с двумя постоянными собеседниками — грузчиками. Фарид появлялся у старого фонтана три раза за семь дней, всегда около четырёх часов дня. Садился на каменную скамью, доставал трубку, набивал её медленно, курил, глядя на воду. К нему подходили двое-трое знакомых — старый торговец мукой и бывший погонщик верблюдов. Разговоры шли о прошлом: о караванах, которые теперь почти не ходят, о дорогах, ставших опасными из-за банд, о том, как верблюды подорожали втрое за последние два года. Саид, племянник Али, бегал на рынок каждый день между десятью утра и часом дня: покупал лепёшки у Абдуллы, овощи у Фатимы, иногда мыло или нитки.

Марко перечитывал отчёты в кабинете, сидя под открытыми ставнями. Вентилятор давно сломался, и воздух ощущался только тогда, когда ветер приносил его с пустыря — горячий, сухой, полный пыли. Он понимал: они смотрят не туда. Круг вокруг Ахмеда и Али был слишком широк. И не давал никаких зацепок.

Ахмед каждый день выходил из дома ровно в семь тридцать пять утра. Шёл на рынок пешком — десять минут быстрым шагом через два переулка и площадь у мечети. Приходил к своему прилавку. Раскладывал товар на деревянных козлах: кожаные сёдла с аккуратной вышивкой, шерстяные попоны в красных, синих и охристых узорах, уздечки с медными бляшками, ремни для подпруг. Торговал без лишних слов — покупатель подходил, трогал товар, спрашивал цену, Ахмед отвечал коротко, иногда торговался, но без азарта. К двенадцати часам дня, когда жара становилась невыносимой, он сворачивал попоны, укладывал сёдла в мешки, привязывал их к тележке и уходил домой. Дома запирал дверь, закрывал ставни и больше не появлялся на улице до следующего утра.

Али выходил реже — два-три раза в день, всегда за покупками. Утром за хлебом, иногда в полдень за овощами или зеленью. Проходил мимо прилавка Ахмеда, но никогда не останавливался, не смотрел в его сторону, не кивал. Ахмед в эти моменты обычно был занят покупателем — поднимал голову только для того, чтобы ответить на вопрос, и сразу возвращался к делу.

Вечером Марко решил выйти на ночную смену у дома Ахмеда. Он отпустил Риччи в девять часов вечера. Переоделся в старую рубаху без погон, взял бинокль и поднялся на крышу заброшенной лавки напротив. Крыша была низкой, плоской, покрытой потрескавшейся глиной. Оттуда открывался хороший вид: дверь Ахмеда, оба конца переулка, кусок стены соседнего дома.

До полуночи ничего не происходило. Ахмед зажёг лампу в комнате около десяти пятнадцати. В одиннадцать тридцать лампу погасили. Марко прождал ещё долго и уже собирался спуститься, решив, что ночь пройдёт зря, когда в ноль пятьдесят две послышались шаги. Из южного конца переулка вышел человек в длинной рубахе. Это был Али. Он остановился у двери, постучал три раза. Дверь открылась почти сразу. Ахмед выглянул, быстро оглядел переулок в обе стороны и впустил гостя. Дверь закрылась.

Он отметил время — ноль пятьдесят две. Ждал. В два часа девятнадцать минут дверь снова открылась. Али вышел. Он поправил платок на голове, оглянулся один раз и пошёл в сторону своего дома. Шёл ровно, без прежней осторожности и уже без хромоты. Раны зажили полностью.

Марко не двинулся с места. За Али следил Риччи — он ждал у поворота в полутора кварталах южнее. Марко остался наблюдать за домом Ахмеда. Ахмед постоял на пороге секунд десять, ещё раз оглядел переулок — медленно, внимательно — и закрыл дверь. Свет внутри зажёгся ненадолго — погас в два сорок пять. Больше никто не приходил и не выходил.

В три часа ночи Риччи передал по рации:

— Али дошёл до дома. Никто за ним не шёл. Остаюсь до шести.

Марко ответил одним щелчком и начал спускаться с крыши. В участке он зажёг лампу и открыл блокнот. Записал: Али пришёл к Ахмеду в 00:52, ушёл в 02:19. Продолжительность — 1 час 27 минут.

Днём Риччи пришёл с отчётом. Принёс два стакана чая и сел напротив. — Ахмед вышел в семь тридцать пять, как всегда. Пошёл на рынок, торговал сёдлами и попонами до двенадцати десяти. Свернул товар, ушёл домой. Больше не появлялся.

Марко отпил чай. Горячая жидкость прошла по горлу, оставив послевкусие мяты. — Ахмед днём на рынке. Али тоже выходит, но они не контактируют. Встречи проводят только ночью. Значит, им нужно говорить без чужих глаз. И они не рискуют даже взглядом обменяться на рынке.

К вечеру Марко собрал группу в маленькой комнате за кабинетом. Разложил карту на столе, обвёл карандашом дом Ахмеда, дом Али, северный ряд рынка.

— Ахмед каждый день на рынке с семи тридцати пяти до двенадцати. Али выходит за покупками, но контакта нет. Встречи происходят только ночью, примерно раз в двое-трое суток. Мы не вмешиваемся. Но нужно понять: это просто осторожность или они чего-то ждут.

Луиджи добавил:

— Если интервал между встречами останется два-три дня — значит, им есть о чём говорить регулярно. Если станет реже — решили, что достаточно. Если чаще — что-то изменилось. Пока всё стабильно.

Марко согласился.

— Продолжаем наблюдение. Ночные смены у обоих домов. Днём следим за рынком. Ахмед под постоянным присмотром, но без приближения. Меняем людей каждые две ночи. Если кто-то подойдёт к Ахмеду на рынке с разговором, то сразу докладывать.

Паоло сказал из коридора:

— Генерал звонил утром. Хочет знать, есть ли прогресс. Я ответил, что работаем, но медленно.

Марко закрыл блокнот.

— Генерал на пределе. Нам уже нужно предоставить ему какие-нибудь нормальные результаты.

Они разошлись по сменам. Марко вышел на улицу. Ночь была душной. Он шёл домой пешком через тёмные переулки и думал: Ахмед и Али не подозревают о слежке. Они считают, что их ночные визиты скрыты достаточно хорошо.

Дома Марко зажёг лампу. Открыл блокнот. Записал подробно: Следующий шаг — фиксировать каждый выход Ахмеда на рынок, каждую ночную встречу, искать отклонения от ритма.

Погасил лампу. Завтра в пять утра всё начнётся сначала.

Два дня после ночной встречи прошли в привычном, почти утомительном однообразии. Ахмед выходил из дома ровно в семь тридцать пять утра, шёл на работу. На рынке раскладывал товар и торговал. Покупатели подходили медленно, трогали товар пальцами, спрашивали цену. Ахмед отвечал. Торговался редко и вяло — словно цена его не слишком волновала. К двенадцати часам, когда солнце уже жгло нещадно, он сворачивал попоны, укладывал сёдла в мешки из грубой ткани, привязывал их к тележке и уходил домой. Дверь закрывалась за ним — и до следующего утра он не выходил.

Али выходил реже. Утром, около восьми, шёл за хлебом к пекарю на углу. Брал две лепёшки, иногда добавлял пучок зелени или горсть сушёного перца. Возвращался домой той же дорогой. Иногда в тот же день он появлялся снова — покупал масло, лук, иногда мыло. Проходил мимо прилавка Ахмеда, но никогда не замедлял шаг, не поворачивал голову. Марко наблюдал за этим каждый день — с разных точек, меняя людей и позиции, — и каждый раз убеждался: они избегают любого открытого контакта. Днём их мир разделён рынком и улицами.

Поздним вечером Марко снова поднялся на крышу заброшенной лавки напротив дома Ахмеда. Луна стояла высоко. Переулок просматривался почти до поворота на большую дорогу. В ноль сорок три послышались шаги.

Али появился из южного конца переулка. Длинная рубаха колыхалась при ходьбе. Подошёл к двери, постучал три раза. Дверь открылась почти сразу. Они явно назначали встречу на определённое время. Ахмед выглянул, быстро оглядел переулок в обе стороны — слева, справа, потом ещё раз, медленнее, — и впустил гостя. Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Марко отметил время в блокноте: 00:43. Али внутри. Передал по рации:

— Али пришёл. Жду.

Бьянки, дежуривший на параллельной улице у поворота, ответил одним щелчком.

В доме Ахмеда зажглась лампа в дальней комнате. Свет пробивался через щель между ставнями — узкая жёлтая полоска на тёмной стене. Марко ждал. Прошло десять минут, двадцать, тридцать. Ни звука с улицы, ни движения. Только редкий лай собаки где-то далеко, за пустырём.

Через некоторое время с северной стороны донёсся лёгкий скрип колёс и шорох шин по сухой земле. Марко повернул голову. Из темноты медленно выехал велосипедист. Мужчина среднего роста, в тёмной рубахе и тёмной накидке с капюшоном, надвинутым низко на лоб. На багажнике позади седла висела большая кожаная сумка, перевязанная толстой верёвкой крест-накрест. Он ехал без фонаря, но уверенно — будто знал каждый камень на этой дороге. Остановился у двери Ахмеда, слез с велосипеда, прислонил его к глиняной стене и постучал: два раза — пауза — ещё три раза.

Дверь открылась. Ахмед снова выглянул. Оглядел переулок — быстро, но внимательно. Велосипедист шагнул внутрь. Дверь закрылась.

Марко записал: третий участник, велосипед, большая сумка на багажнике. Передал по рации:

— Ещё один. Приехал с севера. Сумка на багажнике. Он сейчас внутри.

Бьянки ответил:

— Вижу велосипед у стены. Жду.

Марко смотрел в бинокль. Свет в доме стал ярче — видимо, зажгли вторую лампу. Прошёл час. Тот же мужчина вышел. Сумка теперь висела на плече — заметно легче, почти плоская. Он подошёл к велосипеду, перекинул ногу через раму, оттолкнулся ногой от земли и поехал обратно на север — тем же путём, без спешки.

Марко нажал кнопку рации:

— Бьянки, бери его под наблюдение. Осторожно. Езжай без огней. Держи дистанцию. Докладывай каждые пять минут.

— Принял.

Через минуту Бьянки передал:

— Едет по переулку к большой дороге. Дистанция метров сто.

Марко остался на крыше. Через тридцать две минуты после ухода велосипедиста дверь снова открылась. Али вышел. Постоял на пороге секунд десять, оглядел переулок — медленно, поворачивая голову. Поправил платок на голове и пошёл домой обычным шагом.

Марко отметил: Али ушёл.

Он спустился с крыши только в три часа ночи, когда переулок окончательно затих. В участке зажёг керосиновую лампу, открыл блокнот и записал всё по минутам.

Утром, в шесть тридцать, Марко вызвал капрала Антонио. Тот вошёл и сел напротив.

— Антонио, нужно узнать, кто живёт в доме на северной окраине. Туда вчера в час двадцать уехал велосипедист. Дом в конце улицы Мулата, третий или четвёртый от поворота к старому колодцу. Глиняный, низкий забор, во дворе акация. Не лезь внутрь, не привлекай внимание. Поговори с соседями, с водоносом, с мальчишками. Кто живёт, давно ли, чем занимается. Вернёшься — сразу ко мне.

Антонио кивнул и ушёл.

Марко вышел на рынок к восьми утра. Ахмед уже торговал. Раскладывал попоны, отвечал покупателям. Всё как обычно. Марко прошёл мимо, купил у соседнего прилавка горсть фиников и вернулся в участок.

В десять сорок пять Антонио вернулся. Сел, вытер пот со лба рукавом.

— Нашёл. Дом принадлежит человеку по имени Таддесе. Он из народа оромо. Приехал из деревни под Дыре-Дауа три месяца назад. Живёт один. Раньше был погонщиком караванов, потом работал на складе зерна в той же деревне. Здесь устроился помощником у торговца на окраинном базаре — разгружает мешки, взвешивает, записывает. Соседи говорят: тихий, не пьёт, не курит, не ссорится. Велосипед купил недавно — два месяца назад, на последние деньги. Ездит на нём каждый день на работу и обратно.

Марко записал: Таддесе. Оромо. Три месяца в городе. Помощник торговца зерном.

— Ещё что-нибудь?

— Один старик на улице сказал, что Таддесе иногда заходит к шейху Абдурахману — тот живёт через два дома. Шейх старый, читает Коран, даёт советы всем, кто приходит. Ничего необычного. А в остальном — простой тихий человек. Никто не видел, чтобы он с кем-то встречался, кроме работы.

Марко кивнул.

— Пока не подходи ближе. Следим дальше.

Антонио ушёл. Марко остался один. Открыл карту, нашёл улицу Мулата, поставил крестик на доме Таддесе. От дома Ахмеда туда на велосипеде — минут двадцать пять, если ехать спокойно. Удобное место — окраина, мало патрулей, мало глаз.

В пять вечера собрал группу в маленькой комнате за кабинетом. Разложил карту, показал точку на севере.

— Появился третий. Таддесе, оромо, живёт на окраине уже три месяца. Приехал к Ахмеду с сумкой. Когда уходил — сумка стала легче. Али был там до и после. Все трое вместе находились примерно час. Ночные встречи повторяются раз в два-три дня.

Бьянки добавил:

— Ехал без фонаря. Знал, что ночью на окраинах патрули почти не ходят. Я держался далеко — он не заметил.

Марко провёл пальцем по линии от дома Ахмеда к дому Таддесе.

— Теперь круг сузился. Ахмед, Али, Таддесе. Сумка — значит, что-то материальное. Деньги? Бумаги? Патроны? Карты? Нужно понять, что именно. Но брать их пока рано. Если сеть больше — мы спугнём всех. Генерал требует результат, но быстрый арест без доказательств даст нам только троих. А нам нужна вся цепочка — если она есть.

Паоло спросил:

— Может поставить кого-то из местных на окраинном базаре? Пусть посмотрит на Таддесе в работе.

Марко покачал головой.

— Рискованно. Если слух дойдёт — они затаятся или сменят место. Продолжаем работать своими силами. Ночные смены теперь на три точки: дом Ахмеда, дом Али, дом Таддесе. Меняемся каждую ночь. Днём — рынок и окраинный базар. Если Таддесе снова поедет к Ахмеду — Бьянки за ним. Если появится четвёртый — докладывать сразу.

Обсудили расписание. Марко пошёл следить ночью за домом Таддесе.

Он добрался до окраины пешком, оставив машину за два квартала. Нашёл позицию — невысокий холм с сухой травой, оттуда виден двор Таддесе и вся улица до поворота. Дом стоял отдельно. Низкий забор из глины и камней. Во дворе росла акация с редкими листьями и несколько глиняных горшков у стены. Велосипед прислонён к стене, рядом — кувшин с водой. Света внутри не было. Таддесе, видимо, спал.

Марко ждал до четырёх утра. Никто не приходил, никто не выходил. В четыре десять он спустился и пошёл обратно. По дороге думал: что-то готовится. Но что? И сколько их ещё?

Утром Ахмед вышел в семь тридцать пять. Таддесе появился на окраинном базаре в восемь сорок — разгружал мешки с зерном, взвешивал, помогал покупателям. Обычная работа, никаких отклонений. Али купил хлеб и вернулся домой.

Марко сидел в кабинете. Допил чай. Поставил стакан на стол. Открыл блокнот. Завтра в пять утра всё начнётся сначала. Но теперь в записях три имени. И главный вопрос: что лежит в той сумке? Надо было торопиться, иначе генерал может отменить операцию или передать её кому-то другому.

На следующий день Марко решил продолжить слежку. Но в шесть сорок пять рация ожила. Он услышал голос Паоло:

— Лейтенант, вас вызывает генерал. Немедленно. Он в резиденции, ждёт через двадцать минут.

Марко посмотрел на часы. До выхода Ахмеда оставалось меньше часа.

— Передай Бьянки, пусть занимает мою точку наблюдения у Ахмеда. Я еду.

Дарио развернул машину. Они проехали через центр, мимо собора, мимо итальянского квартала, свернули к резиденции. У ворот Марко показал пропуск, часовой козырнул.

Генерал Витторио ди Санголетто уже ждал его в кабинете. Он сидел за столом в застёгнутом кителе. Перед ним стояла чашка кофе и пепельница с окурком.

Марко вошёл, отдал честь.

— Доброе утро, господин генерал.

— Садись, Марко. Кофе будешь?

— Нет, благодарю.

Генерал отодвинул чашку.

— Докладывай. Что по сомалийцам?

Марко сел. Открыл блокнот, хотя помнил всё и без него.

— Круг наблюдения недавно увеличился до трёх человек. Помимо Ахмеда и Али появился третий — Таддесе, он не сомалиец, из оромо, живёт на северной окраине, работает помощником у торговца зерном. Ночью Али пришёл к Ахмеду, потом приехал Таддесе на велосипеде с большой сумкой. Сумка была полной на входе, заметно легче на выходе. Мы фиксируем время, маршруты, продолжительность. Пока не вмешиваемся — ждём, не появится ли кто-то ещё.

Генерал слушал, глядя на карту. Потом поднял глаза.

— Три человека. Ночные визиты. Сумка стала легче. Это всё?

Марко кивнул.

— Ритм стабильный. Если ждут сигнала или партии — скоро проявится. Держим три точки под наблюдением. Меняем людей каждые две ночи.

Ди Санголетто постучал пальцами по столу.

— Мне звонил маршал ди Монтальто. Сегодня утром.

Марко выпрямился.

— Маршал получил данные. Британская агентура активизировалась. Слухи о поставках оружия через Судан. В Огадене замечены люди с акцентом из Найроби. В Харэре — листовки с призывами. Ди Монтальто уверен: это координированная работа. И он ждёт от нас результата по британцам. Уже в этом месяце.

Генерал сделал паузу.

— А ты водишь хоровод вокруг трёх сомалийцев. Ночью кто-то приходит с полным мешком, уходит с пустым. И это всё, что у тебя есть.

Марко молчал.

— Мы вкладываем ресурсы не туда, — сказал генерал уже чуть тише. — Патрули снимаем с границ, людей снимаем с других направлений, чтобы следить за каждым, кто покупает лепёшку. Маршал прямо сказал: если через несколько дней не будет арестов, доказательств, изъятого оружия или хотя бы радиостанции — он доложит в Рим.

Марко кивнул.

— Понял, господин генерал.

— Мне нужен результат. Не наблюдение. Не записи в блокноте. Конкретные имена, адреса, улики, которые можно предъявить маршалу. Если эти трое — курьеры, мне нужна голова того, кто стоит выше. Если это вся сеть — доказательства, что это британцы. Иначе мы просто тратим время.

Генерал встал, подошёл к карте, провёл пальцем по линии от Аддис-Абебы до границы с Кенией.

— Ди Монтальто усиливает посты вдоль Судана и Кении. Аресты уже идут — вчера взяли двоих в Дыре-Дауа с английскими деньгами. Но он хочет, чтобы и здесь, в нашем секторе, было то же самое. Чтобы можно было доложить Муссолини: мы держим ситуацию под контролем. А пока докладывать нечего.

Он повернулся.

— У тебя есть план на сегодня?

Марко ответил сразу:

— Сегодня запланировано стандартное наблюдение, ночью я лично займу позицию у дома Ахмеда. Если Таддесе снова приедет — проследим за ним до конца. Одновременно поставлю двух человек на рынок — не близко к Ахмеду, но чтобы видеть, кто подходит к прилавку. Если кто-то передаст записку или пакет — зафиксируем. Если за эту ночь ничего нового не появится — завтра утром берём Таддесе на выходе с базара. Обыщем дом. Если найдём хоть что-то — это будет повод для ареста остальных.

Генерал подумал.

— Хорошо. Если за эту ночь ничего не произойдёт — завтра берёте Таддесе. Если и там пусто — послезавтра берёте всех троих. Просто чтобы показать маршалу нашу деятельность. Но лучше, если ты дашь мне что-то реальное уже сегодня.

— Сделаю, господин генерал.

Ди Санголетто кивнул.

— Иди. Каждый вечер мне нужен короткий рапорт. Даже если ничего не происходит.

Марко встал, отдал честь и вышел.

На улице жара уже накрыла город. Он сел в машину к Дарио.

— К рынку. Быстро.

До рынка доехали за двенадцать минут. Ахмед уже торговал. Марко прошёл мимо, купил орехов у соседнего прилавка и остановился в тени навеса через дорогу. Бьянки сидел на ящике неподалёку, делая вид, что чинит подошву.

Марко присел рядом.

— Генерал дал нам время сегодня. Если ничего нового — завтра берём Таддесе.

Бьянки кивнул.

— Ночью я с тобой у Ахмеда?

— Нет. Ты берёшь под наблюдение Таддесе. Если появится у Ахмеда — то следуй за ним до дома. Я у Ахмеда. Дарио у Али.

Бьянки ушёл. Марко остался наблюдать.

Ахмед торговал. Покупатели трогали попоны, спрашивали цену. Он отвечал. В одиннадцать сорок пять подошёл пожилой в белой галабее, поговорил три минуты, купил уздечку, ушёл. Ничего необычного. В двенадцать десять Ахмед свернул товар, привязал мешки к тележке, покатил её домой.

Марко пошёл следом на расстоянии. Ахмед вошёл в дом, закрыл дверь. До вечера ничего не происходило.

В девять вечера Марко поднялся на крышу заброшенной лавки. Он устроился, положил бинокль, проверил рацию.

В ноль тридцать пять послышались шаги. Пришёл Али. Постучал три раза. Дверь открылась. Ахмед впустил.

Марко отметил. Передал:

— Али внутри. Жду.

Через сорок минут послышался шорох шин с севера. Приехал Таддесе. На нём была тёмная рубаха, капюшон, сумка лежала в багажнике. Постучал: два раза — пауза — ещё три раза. Дверь открылась. Он вошёл внутрь.

Марко передал:

— Таддесе приехал. Сумка полная. Бьянки, ты на позиции?

— Да. Вижу велосипед.

Прошёл час. Потом ещё двадцать минут. Наконец дверь открылась. Таддесе вышел. Сумка на плече была почти пустая. Он сел на велосипед, поехал на север.

Марко сказал:

— Бьянки, следуй за ним. До конца. Докладывай мне.

— Принял.

Через минуту он услышал:

— Едет к окраине. Дистанция сто пятьдесят метров.

Марко смотрел на дом Ахмеда. В два сорок Али вышел. Оглядел переулок, пошёл домой.

Марко спустился в три десять. Дошёл до участка пешком. Зажёг лампу, открыл блокнот. Записал всё по минутам.

В три сорок пять из рации донеслось:

— Лейтенант, Таддесе доехал до дома. Оставил велосипед у забора. Зашёл внутрь. Свет зажёгся в комнате у задней стены, потом погас. Он внутри. Дома тихо.

Он сказал в рацию:

— Бьянки, возвращайся. Завтра будем задерживать Таддесе, как сказал генерал.

Он погасил лампу и уснул. Завтра будет тяжёлый день.

Май 1938 года, Бруклин.

Почтовый ящик хлопнул в 7:18 утра.

Джейкоб как раз наливал кипяток в кофейник. Звук заставил его замереть на секунду. Он аккуратно поставил чайник обратно на плиту, вытер руки о кухонное полотенце и пошёл в коридор. Конверт лежал на коврике — тяжёлый, кремовый, без единой марки, без адреса отправителя. Тот же, что и всегда.

Он вернулся на кухню, сел за стол, вскрыл конверт перочинным ножом. Там был один лист из плотной бумаги, текст отпечатан на машинке, без подписи.

«Мистер Миллер. Объект: Шон Патрик Макграт, 41 год, рост 5 футов 11 дюймов, крепкое телосложение, тёмные волосы зачёсаны назад, обычно носит серый костюм-тройку или твидовый пиджак с клетчатым галстуком. Наблюдение начинается завтра с 8:30 утра. Место: квартира на углу 9th Street и 5th Avenue, Парк-Слоуп, второй этаж, вход с улицы. Задача: проследить за объектом весь день — фиксировать все перемещения, встречи, контакты продолжительностью более трёх минут. Особое внимание — любым разговорам на улице, у автомобилей, в подъездах, у дверей заведений. Чёткие лица всех спутников обязательны. Негативы передать в тот же день в 22:30 на углу Atlantic Avenue и Court Street. Человек подойдёт сам. Оплата — 300 долларов наличными. Будьте предельно осторожны. Охрана объекта: один мужчина крупного телосложения, всегда в радиусе пяти шагов от объекта. Учитывайте это постоянно. Уничтожьте письмо немедленно.»

Джейкоб прочитал текст медленно, потом ещё раз. Слово «предельно» было напечатано чуть жирнее остальных. Триста долларов — сумма, от которой отказываться глупо. Но в прошлый раз предупреждение было мягче, и охрана состояла из двоих, которые держались на расстоянии. Здесь — один, но «крупного телосложения» и «в радиусе пяти шагов».

Он поджёг письмо над раковиной, смотрел, как бумага сворачивается чёрным краем, превращается в пепел. Потом открыл кран, смыл остатки в слив.

На следующий день он собрался с рассветом. Проверил обе камеры: «Contax» с нормальным 50-мм объективом и запасную «Leica III» с 90-мм длиннофокусным. В портфель пошли шесть кассет плёнки, записная книжка в кожаном переплёте, две пачки «Chesterfield», коробок спичек, маленький театральный бинокль, яблоко, бутерброд с ветчиной и сыром, термос с крепким чаем без сахара. Оделся он неброско: серый костюм, чуть потёртый на локтях, белая рубашка, тёмно-синий галстук в мелкий горошек, фетровая шляпа с мягкими полями, опущенными спереди, чтобы тень падала на лицо.

В 7:38 он уже сидел в вагоне на станции Church Avenue. Был утренний час пик — люди стояли плотно друг к другу. Джейкоб держал портфель между коленями, развернул «Brooklyn Eagle», но глаза скользили по заголовкам, не задерживаясь. Мысль возвращалась к фразе «в радиусе пяти шагов». Это означало, что мордоворот будет видеть каждого, кто приближается ближе пятидесяти футов.

На Atlantic Avenue он пересел на локальный поезд до 7th Avenue. Вышел в 8:14, прошёл два квартала пешком. Дом Макграта стоял на углу — пятиэтажный кирпичный, с чугунной лестницей, выкрашенной в чёрный цвет, и узкими окнами. Джейкоб прошёл мимо, не сбавляя шага, отметил чёрный «Packard» Eight у тротуара. Водителя не было видно — видимо, сидел внутри.

Он занял позицию через дорогу, у витрины аптеки «Walgreens». Купил пачку жевательной резинки, встал так, чтобы угол витрины давал отражение входной двери. В 8:39 Макграт вышел. На нём был твидовый пиджак коричневого оттенка, клетчатый галстук, тёмная фетровая шляпа, в руках — кожаная сумка-саквояж. Рядом с ним шагал телохранитель — ростом не меньше шести футов трёх дюймов, плечи как у грузчика на доках, чёрное пальто расстёгнуто, под ним виднелся серый костюм. Шёл так близко, что их локти почти соприкасались.

Джейкоб сделал первый кадр — общий план, двое на ступеньках подъезда. Потом отвернулся к витрине, будто рассматривает зубную пасту. Когда пара направилась к «Паккарду», он двинулся следом, держа дистанцию в полтора квартала.

Машина поехала на север по 5th Avenue, потом свернула на Flatbush в сторону Манхэттена. Джейкоб поймал жёлтое такси у перекрёстка.

— За чёрным «Паккардом», — сказал он водителю, протянув два доллара. — Держитесь на два квартала позади, не ближе.

Они пересекли мост, выехали на Bowery. Остановились у старого склада на Water Street, в двух кварталах от Бруклинского моста. Макграт вышел, охранник последовал сразу за ним. Джейкоб отпустил такси за квартал, прошёл пешком, встал у телефонной будки напротив входа в склад.

Макграт пробыл внутри тридцать одну минуту. Вышел в сопровождении мужчины лет сорока пяти, одетого в полосатый костюм, с золотой цепочкой на жилете, с тонкими усиками. Они остановились у грузовых ворот, обменялись несколькими фразами. Мордоворот стоял в двух шагах, осматривая улицу медленно, как будто сканировал каждый проезжающий автомобиль.

Джейкоб сделал шесть кадров: три общих, один крупный мужчины с усиками, два — момент, когда тот передавал Макграту небольшой свёрток. Больше не рискнул — охранник уже дважды повернул голову в его сторону.

Дальше маршрут лежал через Манхэттен. «Паккард» поехал по Bowery на север, потом свернул на 14th Street. Остановились у бара «The Irish Rover» между 2nd и 3rd Avenue. Макграт вошёл, охранник встал у двери, скрестив руки на груди.

Джейкоб перешёл на противоположную сторону, занял место у газетного киоска. Купил «Daily News», развернул, но смотрел поверх газеты. Сделал четыре кадра через отражение в витрине напротив — Макграт вышел через сорок семь минут с двумя мужчинами. Первый — в тёмном костюме, второй — в короткой кожаной куртке, оба с тяжёлыми подбородками и недоброжелательным взглядом. Разговор на тротуаре длился четыре минуты, потом они обменялись рукопожатиями. Джейкоб успел сделать ещё три кадра, прежде чем мордоворот начал оглядываться внимательнее.

В 11:28 они поехали на запад. Остановились у четырёхэтажного здания на 23rd Street между 8th и 9th Avenue. На двери была табличка «Atlantic Import & Export Co.». Макграт вошёл один, мордоворот остался у машины, опираясь на капот. Джейкоб зашёл в небольшое кафе через дорогу, заказал чёрный кофе и булочку, сел у окна. Сделал восемь кадров выхода в 12:14 — Макграт с тонкой папкой в руках, рядом невысокий мужчина в сером костюме, с сигарой в зубах. Они поговорили у машины две минуты, потом расстались.

Обед в «Lüchow’s» на 14th Street. Джейкоб вошёл через шесть минут после них. Зал был заполнен — официанты в чёрных жилетах сновали между столами, пахло жареным картофелем, сосисками, пивом. Он взял столик в дальнем углу, откуда открывался вид на центральную часть зала. Макграт сидел за столом на шестерых — четверо уже ждали. Мордоворот занял отдельный столик в шести метрах, лицом к главному проходу.

Джейкоб заказал суп с клецками и светлое пиво. «Contax» лежала на коленях под салфеткой. Сделал три кадра: общий план стола, один крупный мужчины с седыми висками, второй — когда другой собеседник наклонился вперёд, передавая конверт. На четвёртом кадре мордоворот повернул голову, посмотрел прямо через зал. Джейкоб медленно опустил взгляд в тарелку, размешал суп, сделал глоток. Когда поднял глаза — мордоворот уже отвернулся, но теперь сидел чуть прямее.

В 13:55 обед закончился. Макграт пожал руки всем четверым, вышел. Охранник встал сразу за ним. Джейкоб расплатился, вышел через полторы минуты.

На 42nd Street, в офисе транспортной компании «Union Forwarding», Макграт пробыл час и семь минут. Охранник ждал у входа, курил, прислонившись к стене. Джейкоб снимал с противоположной стороны улицы. Получилось девять кадров — лица на большинстве вышли чёткими.

Потом поехали на юг по Broadway. Остановка у склада на 28th Street между 6th и 7th. Здесь мордоворот вошёл внутрь вместе с Макгратом. Джейкоб не стал заходить. Занял позицию за углом, у тележки с газировкой. Сделал пять кадров выхода в 15:37 — Макграт и мужчина в коричневом костюме, с перстнем на мизинце. Разговор у машины длился три минуты.

В 16:12 — кафе на 34th Street, между Broadway и 7th. МакГрат сидел за угловым столиком с двумя мужчинами: один в дорогом двубортном костюме, другой — в тёмном свитере под пиджаком. Мордоворот стоял у стойки, пил кофе. Джейкоб зашёл, заказал кофе у бармена, сделал четыре кадра низко, почти от пояса. На третьем мордоворот глянул в его сторону — Джейкоб повернулся к зеркалу за стойкой, будто смотрит на часы.

К 18:05 они вернулись в Бруклин. «Паккард» остановился у дома на 9th Street. Макграт вошёл в подъезд, мордоворот остался снаружи, сел в машину, но двигатель не глушил. Джейкоб прошёл мимо, не останавливаясь, сделал последний кадр — общий план дома с чёрным автомобилем у тротуара.

Вернулся в Бруклин к 19:32. В знакомой аптеке на 48th Street проявлял негативы до 21:55.

В 22:25 он стоял на углу Atlantic и Court, у фонаря. В правой руке он держал плотный конверт с негативами. В левой — сложенную «New York Post».

В 22:30 подошёл мужчина в тёмно-синем плаще и мягкой шляпе.

— Прохладный вечер, — сказал он негромко.

— Для мая нормальный, — ответил Джейкоб.

Мужчина взял конверт, вложил в ладонь Джейкоба толстую пачку, стянутую резинкой. Триста долларов.

— Хорошая работа.

Он ушёл в сторону Court Street. Джейкоб постоял ещё минуту, пересчитал купюры под жёлтым светом фонаря.

Домой пришёл в 00:12. Открыл бутылку «Ruppert’s», налил в высокую кружку. Сел в кресло, поставил пластинку — Бетховен, Шестая симфония, «Пасторальная». Сидел, глядя в темноту за окном, пока не доиграла последняя часть.

После этого он лёг спать.

Джейкоб проснулся в девять тридцать семь. За окном уже светило солнце. Он лежал на спине, глядя на трещину в потолке, которая тянулась от люстры почти до стены. Потом встал, прошёл в ванную, открыл воду. Умылся. Побрился медленно, старательно проводя лезвием по щеке, подбородку, шее.

На кухне он зажёг газ, поставил чайник. Пока вода грелась, достал из буфета банку кофе, насыпал три ложки в кофейник. Когда чайник засвистел, залил кипяток, размешал, накрыл крышкой. Запах кофе распространился по маленькой квартире. Джейкоб налил себе чашку, добавил каплю молока из бутылки. Выпил стоя, опираясь на подоконник. На улице по тротуару шли люди — кто на работу, кто с рынка уже возвращался с сумками.

В 10:45 он вышел из дома. Надел вчерашний серый костюм, но сменил галстук на серый в тонкую белую полоску. Шляпу взял ту же — фетровую, с мягкими полями. Джейкоб прошёл два квартала до газетного киоска на углу Church Avenue и Flatbush. Старик в зелёном козырьке узнал его сразу.

— Доброе утро, мистер Миллер. «Eagle» свежий, только что привезли.

Джейкоб кивнул, положил три цента на прилавок, взял газету. Потом попросил пачку «Lucky Strike». Продавец отсчитал пятнадцать центов сдачи, протянул сигареты.

Он развернул газету на ходу. Заголовки были привычные: забастовка на верфях в Ньюпорте, цены на бензин снова подняли на цент. Джейкоб пробежал глазами по колонкам, но мысли были где-то дальше. Он сложил газету пополам, сунул под мышку и пошёл дальше.

Улица была оживлённой. Трамваи шли один за другим. Мальчишки лет десяти-одиннадцати бегали, крича что-то про «Dodgers» и ДиМаджио. Женщины несли корзины — кто с картошкой, кто с зеленью. Один торговец толкал тележку с яблоками, громко выкрикивая цену. Джейкоб купил одно яблоко за никель, откусил, пока шёл. Оно было кисло-сладкое, хрустящее.

Через двадцать минут он дошёл до Prospect Park. Вход со стороны Flatbush был широким, люди входили и выходили почти непрерывно. Он прошёл по главной аллее — гравий похрустывал под ботинками. Деревья стояли в молодой листве, свет пробивался сквозь кроны пятнами. Джейкоб дошёл до торговца хот-догами у поворота к пруду. Мужчина в белом фартуке, запачканном горчицей, жарил сосиски на широкой чугунной жаровне. Рядом стоял термос с соусами, стопка бумажных салфеток, банка с маринованными огурцами.

— Два, пожалуйста, — сказал Джейкоб.

Торговец кивнул, положил две булочки, вложил сосиски, плеснул горчицы и кетчупа по одной линии на каждую. Джейкоб заплатил десять центов, взял хот-доги в руки и пошёл к скамейке у пруда.

Сел под старым дубом, ветви которого нависали почти до земли. Вода в пруду была спокойной, тёмно-зелёной. Утки плавали неторопливо, иногда переворачиваясь вниз головой, чтобы достать что-то со дна. Дети на другом берегу бросали им хлебные корки — утки подплывали ближе, крякая. Джейкоб ел медленно. Первый хот-дог съел целиком, запив газировкой. Второй ел по кусочкам, откусывая и глядя на воду. Солнце отражалось в пруду мелкими бликами, ветер шевелил листья над головой.

Он уже доедал, когда услышал знакомый голос.

— Джейк? Это точно ты.

Пит Райли стоял в рабочей куртке. На лбу пот, волосы прилипли. Он улыбнулся, показав щербатый передний зуб.

— Пит. Давно не виделись.

Они пожали руки. Пит сел рядом, достал из кармана пачку «Camel», вытащил сигарету, чиркнул спичкой о подошву ботинка.

— Три месяца, наверное. Всё фотографируешь?

— Иногда. А ты всё в гараже на Flatbush?

Пит кивнул, выпустил дым.

— Кручу гайки. Цены снова повысили. Клиенты орут, будто я сам цену ставлю. А младший мой брат уехал в Калифорнию. Говорит — там работа в кино, операторы нужны, монтажёры. У него письмо от одного знакомого было, тот уже на студии крутится.

Они поговорили о машинах. Пит рассказал про новый «Ford», который пришёл на прошлой неделе, — жрёт масло, как сумасшедший, и коробка передач воет на второй скорости. Джейкоб слушал, кивая. Потом Пит перешёл на брата: тот уехал с одним чемоданом, тридцатью долларами и открыткой от матери. Обещал писать каждую неделю, но пока прислал только одну открытку — пальмы, океан, надпись «Здесь всегда лето».

— Может, и мне туда, — сказал Пит полушутя. — А то здесь сырость, да цены высокие.

— Там свои цены, — ответил Джейкоб. — И свои недостатки.

Пит посмеялся, хлопнул его по плечу.

— Ладно, я побежал. Если что — заходи, поболтаем подольше.

Он ушёл в сторону выхода, а Джейкоб остался сидеть. Докурил сигарету, бросил окурок в урну. Посидел ещё минут двадцать, глядя, как утки описывают круги.

Потом встал, прошёлся по Long Meadow — широкому полю, где мальчишки играли в бейсбол, взрослые лежали на пледах, читали газеты или просто смотрели в небо. Он прошёл почти до конца луга, потом повернул обратно. К шести часам вечера вышел на Prospect Park West.

В бар он зашёл в семь десять. Бар стоял на углу, старое здание с потемневшим кирпичом и матовыми стёклами в дверях. Внутри было тепло, пахло пивом, сигаретами и жареным луком из кухни. За стойкой стоял бармен — крепкий, лет сорока, в белой рубашке с закатанными рукавами. Джейкоб сел на высокий табурет у дальнего конца стойки, заказал кружку светлого «Ruppert’s».

Бармен поставил пиво, пена чуть выплеснулась через край. Джейкоб кивнул, отпил глоток. Пиво было холодным, с лёгкой горчинкой.

Рядом сидели трое. Двое в серых рабочих рубашках — видимо, с доков или с какой-то стройки. Третий в пиджаке, но без галстука, воротник расстёгнут. Они говорили о бейсболе. «Dodgers» продули в Цинциннати со счётом 7:3, питчер опять не дотянул до седьмого иннинга. Один из рабочих ругался на судью, другой защищал — мол, судья ничего, просто мяч летел низко. Третий молчал, только кивал, потягивая виски.

Джейкоб слушал краем уха. Через полчаса разговор перешёл на цены. Бензин, мясо, хлеб — всё дорожает, а зарплаты стоят. Один из рабочих сказал, что на следующей неделе опять будут митинговать у ратуши. Другой махнул рукой — толку от митингов ноль.

В 19:48 дверь открылась. Вошёл ирландец. Высокий, плечистый, рыжие волосы зачёсаны назад, на переносице свежий синяк, уже пожелтевший по краям. Лёгкая куртка расстёгнута, под ней тёмная рубашка. Он прошёл к стойке твёрдым шагом, сел неподалёку от Джейкоба. Сказал громким голосом:

— Виски. Двойной.

Бармен налил, поставил стакан. Ирландец выпил залпом, стукнул дном о стойку. Заказал ещё один. Выпил половину, оглядел зал. Взгляд остановился на парне в пиджаке — тот сидел через два табурета, спиной к ирландцу, разговаривал с рабочими.

Ирландец наклонился вперёд.

— Эй, ты. Чего пялишься?

Парень в пиджаке обернулся.

— Никто не пялится. Сижу, пью.

Ирландец встал. Шагнул ближе.

— Я сказал — чего пялишься? Думаешь, я слепой?

Парень поднялся с табурета. Ростом он был ниже ирландца, но не отступил.

— Отвали, приятель. Я тебя первый раз вижу.

Ирландец сунул правую руку в карман куртки. Вытащил складной нож, раскрыл лезвие одним движением большого пальца. Бар затих. Рабочие замолчали, бармен положил ладони на стойку, но не двинулся. Двое у дальнего столика замерли с кружками в руках.

Ирландец шагнул ещё ближе. Парень в пиджаке отступил на полшага, глаза расширились. Ирландец резко махнул левой рукой — кулак врезался в нос парня. Раздался хруст, кровь хлынула сразу, на рубашку, на пол. Парень отшатнулся, схватился за лицо обеими руками, присел на корточки.

Никто не шевельнулся. Бармен смотрел прямо перед собой. Рабочие сидели неподвижно.

Ирландец сложил нож, сунул обратно в карман. Повернулся медленно. Взгляд упал на Джейкоба.

Он подошёл вплотную. От него пахло виски и табаком.

— У тебя проблемы, парень?

Джейкоб посмотрел ему в глаза. Спокойно, без вызова.

— Нет проблем.

Ирландец постоял три секунды. Потом кивнул, как будто принял ответ.

— Хорошо.

Развернулся, допил остаток виски, бросил четвертак на стойку. Прошёл к двери тяжёлым шагом. Дверь хлопнула.

Парень в пиджаке всё ещё сидел на полу, прижимая платок к носу. Кровь капала на доски. Бармен молча подал ему стакан воды и чистое полотенце. Рабочие заговорили снова, как будто ничего не произошло.

Джейкоб допил пиво до конца. Положил двадцать пять центов на стойку, встал. Прошёл к двери, вышел на улицу.

На Prospect Park West уже стемнело. Фонари горели жёлтым, тени от деревьев лежали длинными полосами на асфальте. Он пошёл домой пешком. Прохожих почти не было.

Дома он открыл дверь, включил свет в коридоре. Снял шляпу, повесил на крючок. Потом прошёл в ванную, искупался и лёг спать. Он немного полежал, прислушиваясь к звукам города, и вскоре заснул.

Май 1938 года. Кабул и его окрестности.

К маю солнце уже не просто грело — оно жгло. Он проснулся до первого азана. В задней комнате, где спал на циновке, было душно: воздух за ночь не остывал. Бертольд умылся холодной водой из кувшина, надел выцветшую серую рубаху, широкие шаровары, подпоясался простым кожаным ремнём без пряжки. На голову намотал чалму из старой хлопковой ткани — не слишком новую, чтобы сливаться с толпой. В сумку через плечо положил немного лепёшек, горсть сушёных фиников, флягу с водой.

Ему нужно было купить ослов, мулов и лошадей.

Всё это требовалось для каравана. Его легенда — торговля хлопком, специями и сушёными фруктами в сторону Газни, а потом дальше на юг, к Кандагару. Никто не должен был видеть в этом ничего, кроме обычной коммерции.

Он вышел через заднюю дверь, прошёл узким проходом между домами. Нижний квартал ещё спал. Только несколько женщин уже шли к колодцу с медными кувшинами на плечах. Бертольд кивнул одной из них — старухе в синей парандже, — она ответила лёгким движением головы и прошла мимо. У южных ворот города уже собирались люди. Караваны формировались с ночи: верблюды сидели на коленях, погонщики затягивали подпруги, проверяли вьюки. Кто-то разводил маленький костёр, чтобы вскипятить чай. Бертольд присоединился к группе из четырёх человек — трое мужчин из окрестностей Чарикара вели шестерых лошадей на продажу. Они поздоровались, обменялись несколькими словами о том, что в этом году ячмень взошёл хорошо, но воды в арыках мало. Бертольд не стал представляться по имени. Просто пошёл рядом.

Дорога к скотному базару была широкой, натоптанной, с глубокими колеями от арб. По обе стороны тянулись глиняные заборы, за ними — сады с гранатовыми деревьями и тутовником. Иногда попадались небольшие кишлаки: десяток домов из сырцового кирпича, плоские крыши, дворы с навесами. Дети выбегали на дорогу, смотрели на проходящих, потом возвращались к своим играм. Один раз Бертольд увидел старика, сидевшего на корточках у обочины и чистившего старую винтовку Lee-Enfield. Тот даже не поднял головы — просто продолжал работать тряпкой по стволу.

Скотный базар начинался за последними домами Кабула, там, где город переходил в открытую равнину. Это была огромная площадка — почти квадратное поле размером с несколько городских кварталов. С востока её ограничивала сухая арычная канава, заросшая колючками и сухими стеблями камыша. С запада — ряд низких навесов из камыша, старых одеял и брезента, под которыми торговцы прятали животных от солнца. По центру стояли несколько старых чинар — их кроны давали редкую тень. Земля была утоптана до твёрдости камня, местами покрыта слоем сухого навоза, который ветер поднимал мелкой пылью. В воздухе висел густой запах: сено, пот животных, кожа, дым от жаровен, где жарили мясо, и лёгкая кислинка от козьего молока, которое продавали в глиняных кувшинах.

К девяти утра базар уже бурлил. Со всех сторон доносились звуки: ослы кричали протяжно и жалобно, лошади фыркали, мулы топали копытами, погонщики перекрикивались, торговцы выкрикивали цены. В центре площадки был очерчен большой круг из камней — там проходили главные торги за лучших лошадей и верблюдов. Вокруг круга собралось человек пятьдесят: купцы в ярких поясах и чалмах, крестьяне из ближних кишлаков в простых рубахах из грубого хлопка, несколько афганских военных в хаки с винтовками через плечо — они искали мулов для перевозки боеприпасов и провианта. Ещё дальше, ближе к навесам, торговали овцами и козами — там было тесно, люди толкались, хватали животных за рога, осматривали зубы, ощупывали бока.

Бертольд начал с ослов. Их держали в отдельном ряду, ближе к канаве. Около двадцати пяти голов — в основном серые, пыльные, с длинными ушами и спокойными глазами. Хозяева сидели на корточках рядом, держали верёвки. Один пожилой мужчина с седой бородой торговал парой крепких ослов. Бертольд подошёл, поздоровался.

— Сколько за двоих?

— По шестнадцать афгани каждый. Если берёшь сразу — тридцать вместе.

Бертольд присел, осмотрел животных. У серого копыта были широкие, без трещин, спина ровная, без потёртостей от седла. Чёрный с белой отметиной на лбу стоял спокойно, только слегка мотал головой от мух. Зубы ровные, возраст — около шести лет. Подошли. Он поторговался до двадцати восьми афгани за пару, заплатил, попросил отвести их к крайнему навесу и привязать там. Продавец кивнул, позвал мальчишку лет двенадцати — тот взял верёвки и повёл ослов.

Дальше Бертольд пошёл к мулам. Их было меньше — около пятнадцати голов. Держали отдельно, под большими навесами из камыша. Торговцы здесь были в основном из Панджшера и Баглана — высокие, широкоплечие, говорили громко, с сильным акцентом. Мулы были выше ослов, с более мощной грудью, длинными ногами, крепкими спинами. Некоторые выглядели измождёнными после долгой дороги, другие — свежими, с блестящей шкурой.

Бертольд остановился у высокого мужчины в зелёном тюрбане и синем халате. Тот держал четырёх мулов на привязи у деревянного столба.

— Хорошие мулы?

— Лучшие, что есть. С Салангского перевала. Идут день и ночь, едят мало, воду пьют редко. Груз держат до двухсот пятидесяти килограммов.

Бертольд прошёлся вдоль них. Первый — гнедой, широкая спина, крепкие сухожилия на ногах. Второй — серый в мелких яблоках, спокойный, только уши слегка шевелились. Третий — молодой, светло-коричневый, с отметинами от старого седла, но ноги сильные. Четвёртый — чёрный, беспокойный, бил копытом о землю.

— Цена?

— Гнедой и серый — по сорок восемь. Молодой — сорок два. Чёрный — сорок, но он ещё учится ходить в караване.

Бертольд торговался долго, спокойно. Сбил до сорока за гнедого и серого, тридцати девяти за молодого. Чёрного не взял — слишком нервный, может взбрыкнуть на тропе. Заплатил, попросил отвести выбранных к тому же навесу, где стояли ослы. Продавец подозвал помощника — худого юношу с длинными волосами, выбившимися из-под тюрбана.

Лошади занимали самую оживлённую часть базара — центр площадки. Здесь толпилось больше всего народу. Лошади стояли в длинных рядах по мастям: гнедые, вороные, серые, несколько рыжих. Некоторые были под седлом, с яркими шерстяными попонами, расшитыми узорами, другие — просто на привязи. Покупатели осматривали их тщательно: поднимали ноги, смотрели в зубы, водили по кругу, чтобы проверить ход. Один старик в белой чалме и с длинной бородой долго торговался за крупного гнедого жеребца — в итоге отдал за семьдесят афгани и ушёл довольный.

Бертольд выбрал четырёх. Две гнедые кобылы — спокойные, с ровной спиной, хорошей осанкой, примерно семь-восемь лет. Одного серого мерина — высокого, широкогрудого, явно привыкшего к грузу, копыта твёрдые, как камень. И одного вороного жеребца — молодого, лет пяти, но уже мощного, с блестящими глазами и сильными ногами. Торговля шла медленно. Хозяева выводили лошадей на круг, показывали рысь, галоп на короткой дистанции. Бертольд смотрел, как они двигаются, как ставят копыта, как дышат после пробежки. Торговался без спешки — сбивал по пять-десять афгани с каждой головы. В итоге взял всех четверых: две кобылы по пятьдесят восемь, мерин за шестьдесят два, жеребец за шестьдесят пять. Общая сумма вышла двести сорок три афгани.

К полудню покупки были закончены. Животные стояли под навесом: два осла слева, три мула в центре, четыре лошади справа. Бертольд нанял двух мальчишек-пастухов из ближайшего кишлака, дал по два афгани каждому на день. Они принесли ячмень в мешках, налили воду из арыка в деревянные корыта. Бертольд сел в тени чинары, достал из сумки лепёшку, разломил её, положил сверху кусок козьего сыра и несколько фиников. Ел медленно, запивая водой из фляги. Смотрел на базар.

Люди здесь были самые разные. Крестьяне из окрестных деревень пригоняли по два-три животных — продавали, чтобы купить муку, ткань, керосин. Купцы из Газни и Джелалабада приезжали за мулами и верблюдами — им нужны были животные для длинных переходов через перевалы. Кочевники-кучи в ярких красных и синих одеждах торговали быстрыми лошадьми — их кони были тонконогими, с узкой грудью, предназначенными для скорости, а не для груза. Афганские солдаты ходили группами по трое-четверо — выбирали мулов для армии, платили бумажными деньгами из казны, почти не торгуясь. Один раз прошёл офицер в форме с погонами — осмотрел пятерых мулов, выбрал троих самых крепких, заплатил и ушёл, оставив солдата присматривать.

Рядом с лошадьми торговали верблюдами — их было немного, всего семь голов. Высокие, с длинными шеями, покрытыми густой шерстью. Торговец — толстый мужчина в полосатом халате — громко расхваливал их: «Идут без воды трое суток! Груз до четырёхсот килограммов!» Покупатели подходили, трогали горбы, смотрели зубы. В загоне для овец и коз было тесно: женщины в синих паранджах приводили животных, мальчики держали их за верёвки, торговцы кричали цены. Запах козьего молока смешивался с запахом жарящегося мяса от жаровен.

По площадке ходили продавцы еды: мальчики с медными подносами разносили пиалы с чаем, лепёшки, сушёные абрикосы, иногда — шашлык на шампурах. Бертольд купил пиалу чая с мятой — горячий, обжигающий губы. Выпил медленно, глядя на людей.

После обеда жара стала невыносимой. Многие торговцы ушли в тень навесов, оставив помощников. Бертольд проверил животных: все напились, поели ячмень, стояли спокойно. Он решил не гнать их в город сразу — слишком много глаз на дороге в середине дня. Подождал до четырёх часов, когда солнце начало клониться к западу и тени удлинились. Тогда подозвал двух молодых погонщиков из Лагмана — крепких парней лет двадцати, знавших толк в животных. Заплатил по три афгани каждому. Они взяли верёвки, построили караван: мулы впереди, лошади за ними, ослы замыкали.

Дорога обратно была пыльной. Животные шли ровно, только один молодой мул пару раз дёрнул головой от мух. Бертольд шёл рядом с ведущим мулом, держал верёвку. По пути встречались другие караваны: кто-то гнал овец на убой в город, кто-то вёз мешки с пшеницей на арбе. Один раз проехал всадник в военной форме — кивнул, оглядел животных, но ничего не спросил и поехал дальше.

К вечеру они вошли в Кабул через южные ворота. Улицы уже пустели — торговцы закрывали лавки, женщины возвращались домой с кувшинами. Бертольд отвёл животных в старый двор за домом Мирзы — там был загон из глиняных стен высотой в человеческий рост, с яслями из камыша и глубоким колодцем в углу. Мирза вышел навстречу, помог разместить животных. Они напоили их из ведра, насыпали свежего сена. Лошади и мулы сразу начали жевать, ослы встали в угол и задремали.

Бертольд сел на глиняную ступеньку во дворе. Солнце садилось за холмы на западе, небо становилось оранжевым, потом фиолетовым. Дым от тандыров поднимался вертикально — ветра не было. Где-то вдалеке лаяли собаки, скрипели деревянные колёса арбы. Он сидел долго, думал о караване. Животные крепкие — выдержат две недели пути, понесут по двести килограммов каждая. Теперь главное — разведать тропу на севере, убедиться, что старая дорога через Шер-Гали не просматривается британскими постами. И следить за людьми. После Фарида лучше десять раз проверить, чем один раз ошибиться.

Он достал из-под рубахи маленький блокнот, открыл на новой странице. Записал зашифрованными знаками: «Май. Приобретено: 2 осла, 3 мула, 4 лошади. Животные в загоне у Мирзы. Состояние отличное. Следующий этап — разведка северной тропы через перевал. Проверить слухи о постах на Джелалабадской дороге».

Закрыл блокнот, спрятал в карман. Встал, прошёл в дом. Завтра на рассвете нужно выйти снова — послушать, о чём говорят на базаре, узнать, не замечены ли чужие люди в кварталах у реки.

Город затихал. Кабул готовился ко сну. А Бертольд — к следующему шагу.

Утро пришло с первым азаном — голос муэдзина разнёсся над крышами, отразился от холмов и вернулся приглушённым эхом. Бертольд проснулся ещё до него. В задней комнате было жарко, хотя солнце только-только касалось края восточных гор. Он умылся, намотал на голову чалму, взял пустую сумку и вышел через задний двор.

Животные уже проснулись. Две кобылы жевали сено, мерин стоял у колодца и смотрел в небо, будто ждал дождя, которого не будет ещё месяца три. Один из ослов лягнул стену копытом. Мирза спал на циновке у входа в загон, свернувшись под старым одеялом. Бертольд не стал его будить.

На улицах нижнего квартала уже ходили люди. Женщины несли кувшины, мальчишки гнали коз к пастбищам за городом, старики сидели на порогах и курили. Бертольд шёл неспешно, держась тени. К базару он подошёл около восьми — в это время там уже было людно, но ещё не тесно. Запах специй, жареного мяса, свежих лепёшек и конского навоза смешивался в один плотный фон, который ощущался сразу, как только переступаешь южные ворота.

Он прошёл ряд с фруктами — абрикосы лежали целыми горами, жёлтые, спелые. Потом свернул к тканям. Там всегда можно было постоять, не привлекая внимания: торговцы разговаривали громко, покупатели торговались, никто не смотрел по сторонам.

Хабибуллу он заметил сразу. Тот стоял у прилавка с коврами — не покупал, а просто держал в руках край одного из них, будто приценивался. На нём была выцветшая синяя рубаха и тёмно-зелёный пояс с вышитым узором. Когда их взгляды встретились, Хабибулла чуть повернул голову в сторону чайханы «У старого минарета» — той самой, где они встречались в прошлый раз.

Бертольд не подал виду. Прошёл ещё два ряда, купил горсть кунжута в бумажном кульке, потом медленно направился к чайхане. Хабибулла уже сидел в дальнем углу, у низкого столика. Перед ним стояла пиала с чаем и тарелка с двумя лепёшками. От одной он отломил совсем маленький кусок и теперь вертел его в пальцах.

Бертольд сел напротив. Хозяин принёс чай, поставил пиалу, кусок халвы на блюдце и ушёл.

— Салам, — сказал Хабибулла тихо.

— Ва алейкум ассалам.

Они помолчали. Бертольд отхлебнул чай — горячий, с привкусом кардамона и гвоздики.

— Ты вчера был на скотном базаре, — начал Хабибулла. — Люди видели. Говорят, много скота купил.

— Нужно для торговли, — ответил Бертольд, подмигнув. — Хлопок в Газни, фрукты в Кандагар. Обычное дело.

Хабибулла кивнул, отложил лепёшку.

— Сколько голов?

— Достаточно, чтобы вьюки несли.

— И когда?

Бертольд посмотрел на него спокойно.

— Скоро.

— Скоро — это когда? Через неделю? Через десять дней?

— Когда всё будет готово.

Хабибулла откинулся назад, прислонился к стене, посмотрел в сторону входа — там только что вошёл пожилой торговец с мешком шафрана на плече.

— Люди спрашивают, — сказал он. — Не прямо, но спрашивают. Говорят: Абдулла-джан что-то затеял, животные стоят в загоне, погонщики уже наняты. Ждут сигнала.

— Пусть ждут, — ответил Бертольд. — Сигнал будет, когда придёт время.

— А время когда придёт?

Бертольд взял кусок халвы, откусил, прожевал.

— Не торопи события, Хабибулла. Всё идёт по плану. Животные куплены, корм есть, люди на месте. Но если двинемся раньше срока, британцы заметят. Они уже смотрят на северную дорогу. Если караван выйдет слишком рано, его встретят на перевале. Лучше подождать.

Хабибулла помолчал. Потом сказал:

— После истории с Фаридом стало тише. Никто больше не говорит про караваны вслух.

— Хорошо, что тише, — сказал Бертольд. — Значит, урок пошёл на пользу.

— Зарифа держат в городской тюрьме. Говорят, скоро суд. Родня Фарида молчит — не подают жалобу. Видимо, не хотят лишнего внимания.

— Тем лучше.

Они снова замолчали. В чайхане было человек восемь: двое спали у стены, трое ели плов из общей тарелки, хозяин протирал пиалы за прилавком. Никто не обращал на них внимания.

Хабибулла понизил голос:

— Мне нужно знать хотя бы примерный день. Не для себя — для тех, кто ждёт груз на той стороне. Они тоже готовят людей, лошадей. Если мы задержимся на две недели, им придётся кормить лишних ртов. А кормить дорого.

Бертольд посмотрел ему в глаза.

— Скажи им: не раньше чем через две недели и не позже чем через четыре. Точная дата будет известна позже — когда я увижу, что дорога чиста.

— А если кто-то начнёт нервничать?

— Пусть нервничают. Лучше нервничать две недели, чем сидеть в британской тюрьме пять лет.

Хабибулла кивнул, допил чай, отодвинул пиалу.

— Я передам.

— Передай. И ещё одно: пусть не собираются большими группами, не обсуждают ничего в чайханах. Если услышу, что кто-то опять начал болтать — как Фарид, — разговор будет короткий.

Хабибулла чуть улыбнулся уголком рта.

— Понял. Без шума.

Бертольд доел халву, оставил монеты на столе.

— Когда снова увидимся?

— Когда будет что сказать, — ответил Бертольд. — Не раньше.

Хабибулла поднялся первым, вышел через главный вход. Бертольд подождал минут семь, потом вышел через задний проход в узкий переулок, прошёл два поворота, убедился, что за ним никто не идёт, и направился к дому Мирзы другой дорогой.

Дома он сразу прошёл в заднюю комнату, достал блокнот из-под половицы. Записал коротко: «Хабибулла спрашивал дату. Сказал: не раньше двух недель, не позже четырёх. Просил не торопить. Передать остальным — без сборищ, без разговоров вслух. Наблюдать за ним ближайшие дни».

Закрыл блокнот, спрятал. Потом вышел во двор, проверил животных. Мерин пил воду из корыта — медленно, с наслаждением. Одна из кобыл стояла рядом и смотрела на Бертольда большими тёмными глазами. Он потрепал её по шее, проверил подпругу — всё на месте.

Он вернулся в дом, лёг на циновку. Нужно было обдумать следующий шаг. Северная тропа через Шер-Гали — старая, почти заброшенная. Последний раз по ней ходили давно, и то небольшим караваном. Британцы ставили посты на Джелалабадской дороге, но до Шер-Гали их патрули доходили редко. Если там тихо — можно вести груз. Если нет — придётся менять маршрут, а это ещё неделя на разведку.

Он закрыл глаза. Завтра на рассвете нужно выйти на север — одному, без лишних глаз. Посмотреть тропу, послушать, о чём говорят в кишлаках. И вернуться к вечеру.

День прошёл медленно. К вечеру он вышел на базар ещё раз — купил немного муки, сушёного лука, проверил, не видно ли новых лиц. Всё было по-старому: те же торговцы, те же покупатели, те же разговоры о цене на ячмень и о том, что воды в этом году мало.

Ночью он спал мало. Проснулся за два часа до азана. Умылся, собрал сумку: лепёшка, финики, фляга. На голову намотал другую чалму — серую, потрёпанную. Вышел через задний двор.

Дорога на север начиналась сразу за городскими воротами. Сначала шли сады — гранатовые, тутовые, абрикосовые. Потом сады кончились, началась открытая равнина. Справа тянулись холмы, слева — сухое русло реки. К девяти утра он был уже в десяти километрах от Кабула. Здесь дорога становилась уже, уходила в ущелье.

Он шёл один. Иногда попадались погонщики с ослами — везли дрова или уголь в город. Здоровались коротко, расходились. Бертольд отвечал спокойно, не задерживался.

К полудню он добрался до первого кишлака — десяток домов из глины, плоские крыши, дворы с навесами. У колодца сидела старуха в синей парандже.

Он поздоровался, пошёл дальше.

Тропа поднималась выше. В одном месте он увидел старый знак — вырезанный в скале полумесяц и звезду. Кто-то когда-то обозначил путь. Теперь знак почти стёрся.

К трём часам он вышел к перевалу Шер-Гали. Отсюда открывался вид на долину — далеко внизу лежали поля, кишлаки, нитка реки. Он присел за большим камнем, достал флягу, отпил. Посмотрел вниз.

Постов не было. Ни солдат, ни патрулей. Только два пастуха гнали овец по склону — далеко виднелись маленькие точки. Бертольд посидел ещё полчаса, убедился, что дорога пустынна. Потом повернул обратно.

Обратно он шёл быстрее. Солнце уже клонилось к западу, тени удлинились. К вечеру он был в Кабуле. У южных ворот купил пиалу чая у мальчишки с подносом, выпил стоя. Потом пошёл домой.

Во дворе Мирза кормил животных. Бертольд помог насыпать ячмень. Потом прошёл в комнату, достал блокнот.

«Шер-Гали. Тропа чиста. Постов нет. Патрули не замечены. Можно готовить выход через 12–14 дней. Проверить ещё раз через неделю».

Он закрыл блокнот, спрятал. Сел на циновку. Завтра нужно встретиться с погонщиками — сказать, чтобы были готовы. И послушать, не начал ли кто-то снова болтать.

Бертольд лёг. Закрыл глаза. Завтра будет новый день и новые задачи.

Май 1938 года. Пешавар.

Утро выдалось ясным. Абдур Рахим вышел из дома вскоре после первой молитвы. На нём была свежая белая курта из тонкого хлопка, поверх — серый жилет без рукавов, на голове — чалма цвета слоновой кости, завязанная привычным узлом. В кармане лежал кожаный кошель с несколькими рупиями и мелочью в аннах — хватит на покупки и на рикшу, если устанет ходить пешком. Он прошёл через двор, где Рам Лал уже поливал клумбу с жасмином, кивнул слуге и вышел на улицу.

Базар уже оживал. Торговцы раскладывали корзины: финики в плетёных лотках, сушёный инжир, миндаль в белой кожуре, шафран в крошечных стеклянных банках. Воздух был наполнен запахами свежего наана, жареных семечек, специй и лёгкого дыма от мангалов, на которых готовили первые порции кебаба. Абдур Рахим шёл неспешно, здороваясь с знакомыми лавочниками короткими кивками. Он остановился у ряда с сухофруктами — своего основного товара — и поговорил с молодым приказчиком, который следил за его складом неподалёку. Всё шло как обычно: поставки из Кабула задерживались на два дня из-за дождей в горах, но ничего серьёзного не произошло.

Проходя мимо лавки с коврами, Абдур Рахим заметил высокую фигуру в тропическом костюме цвета хаки. Капитан Реджинальд Мэлоун, помощник окружного комиссара, стоял у прилавка и разглядывал образец с традиционным пуштунским узором — красные и синие ромбы на кремовом фоне. Мэлоун был мужчиной лет сорока пяти, широкоплечим, с аккуратно подстриженной бородкой, шлемом, зажатым под мышкой, и спокойным взглядом человека, привыкшего, что его слушают. Они познакомились три года назад на приёме у старшины квартала Якут-хана — тогда Мэлоун интересовался поставками сушёных абрикосов в Лахор, и Абдур Рахим дал ему несколько надёжных имён.

Мэлоун повернулся, заметил Абдур Рахима и широко улыбнулся.

— Мистер Абдур Рахим! Вот это встреча. Как поживаете?

Абдур Рахим ответил приветствием, слегка наклонив голову.

— Капитан Мэлоун. Рад вас видеть. Выбираете ковёр?

— Жена просила что-нибудь для гостиной. Говорит, старый уже выцвел. Но я, честно говоря, не очень разбираюсь в этих узорах. Всё кажется красивым.

Они поговорили минут десять. Абдур Рахим объяснил разницу между машинной и ручной работой, посоветовал ковёр из Балха — плотный, с хорошей шерстью. Мэлоун послушал внимательно, кивнул торговцу, выбрал небольшой ковёр с бордовыми ромбами и заплатил. Потом повернулся к Абдур Рахиму.

— Слушайте, у меня появилась мысль. Приходите сегодня к нам домой на чай. Миссис Мэлоун будет очень рада. Мы живём в кантонменте недалеко от офицерского клуба. Часов в четыре вас устроит?

Абдур Рахим на мгновение задумался. Отказаться было бы невежливо, а поводов для отказа не имелось. Он кивнул.

— С удовольствием, капитан. В четыре часа буду.

Мэлоун вынул из кармана блокнот, записал адрес на оторванном листке и протянул.

— Вот. И если не трудно — прихватите те сухофрукты, о которых вы говорили в прошлый раз. Миссис Мэлоун очень любит миндаль в сахаре.

Абдур Рахим улыбнулся.

— Обязательно.

Он купил килограмм очищенного миндаля в белой глазури, завернул в бумагу и вернулся домой. Переоделся в более строгую одежду — чистую белую курту из лучшего хлопка, жилет потемнее, новую чалму. В четыре часа взял рикшу и поехал в кантонмент.

Улицы здесь были широкие, тенистые, обсаженные эвкалиптами и акациями. Дома стояли на небольшом расстоянии друг от друга, каждый окружён садом и невысокой белой стеной. Рикша остановился у ворот с чёрной табличкой «Residence, Capt. R. Malone». Садовник в белой униформе и тюрбане открыл калитку, поклонился и провёл гостя по дорожке, посыпанной красным гравием.

Дом был одноэтажным бунгало в колониальном стиле: белые стены, широкая веранда с белыми колоннами, крыша из красной черепицы, низкая ограда вокруг участка. На веранде стояли плетёные кресла-качалки с подушками в сине-белую полоску, на полу — циновки из камыша. Слева журчал небольшой фонтан, окружённый розовыми кустами и горшками с геранью. Справа виднелась клумба с английскими маргаритками — миссис Мэлоун явно старалась воссоздать кусочек Англии.

Слуга в белой униформе и красном поясе провёл Абдур Рахима внутрь. В прихожей стоял высокий деревянный шкаф с резными дверцами, на полке — фарфоровые фигурки пастушек и пастухов, рядом — большая фотография в серебряной рамке: Мэлоун в форме, миссис Мэлоун в шляпе с пером, на фоне английского поместья. Пол был из тёмного полированного дерева, стены выкрашены в светлый кремовый цвет. С потолка медленно вращался потолочный вентилятор с четырьмя широкими лопастями.

Из прихожей вела длинная галерея — коридор с дверями по обе стороны. Слева располагалась гостиная. Абдур Рахим вошёл следом за слугой.

Комната была просторной, залитой мягким светом. В центре стоял овальный стол из тёмного махагони, вокруг — шесть стульев с высокими спинками, обитыми тёмно-зелёным бархатом. На столе уже лежала белая льняная скатерть с вышитыми монограммами, рядом — серебряный поднос с чайным сервизом. По стенам висели картины в позолоченных рамах: сельские пейзажи Сассекса, сцена охоты с гончими, большой портрет короля Георга VI в парадной форме. Над камином — овальное зеркало в тяжёлой резной раме, на каминной полке — напольные часы с маятником, две серебряные подсвечницы и ваза с белыми лилиями.

Справа от камина стоял книжный шкаф из красного дерева со стеклянными дверцами. За стеклом виднелись ровные ряды книг: собрания сочинений Киплинга и Диккенса, «История Северо-Западной пограничной провинции», несколько томов по ботанике и путеводители по Индии. Рядом с книжным шкафом стоял низкий столик с шахматной доской из слоновой кости и эбена — фигуры были расставлены в начальной позиции, словно кто-то только что начал партию.

Пол покрывал большой персидский ковёр бордового цвета с кремовыми и золотистыми узорами. В углах комнаты стояли плетёные корзины с журналами «The Illustrated London News» и «Punch». У окна — диван с подушками в хлопковых чехлах с цветочным рисунком, рядом — торшер с шёлковым абажуром. На подоконнике стояли несколько горшков с фикусами, папоротниками и аспарагусом, которые миссис Мэлоун явно холила.

Миссис Мэлоун вышла из соседней комнаты — женщина лет сорока, в светло-голубом платье с короткими рукавами, с жемчужным ожерельем и аккуратной причёской. Она улыбнулась.

— Мистер Абдур Рахим, как приятно, что вы смогли прийти. Проходите, пожалуйста, садитесь.

Они расположились за столом. Слуга принёс серебряный поднос, на котором был большой фарфоровый чайник с чёрным чаем, молочник, сахарница в виде кубика, тарелки с тонкими бутербродами с огурцом и лососем, свежие сконы, баночка клубничного джема, миска с манговым чатни и маленькие пирожные с кремом. Рядом стояла ваза с фруктами: спелые манго, бананы, апельсины, несколько гроздей винограда.

Мэлоун налил чай сначала гостю, потом жене, потом себе.

— Молоко, лимон или без ничего?

— Лимон, спасибо, — ответил Абдур Рахим.

Они пили чай, ели сконы с джемом, разговаривали о погоде, о том, как рано в этом году началась жара, о ценах на рынке. Миссис Мэлоун рассказала, как она пытается вырастить английские розы — «дамасские» и «чайные гибриды», — но солнце и пыль постоянно всё портят. Абдур Рахим посоветовал мульчировать корни сухой травой и поливать вечером.

Разговор постепенно стал серьёзнее. Мэлоун отставил чашку, посмотрел на Абдур Рахима внимательно.

— Знаете, мистер Абдур Рахим, я часто размышляю о будущем этой страны. Индия — огромная земля, с тысячелетней историей, с невероятным разнообразием. Британская администрация принесла сюда железные дороги, телеграф, школы, систему права, которая защищает всех одинаково. Я искренне верю, что впереди — большое и светлое будущее. Для индусов, мусульман, сикхов, парсов — для всех общин. Но только при одном условии: если мы будем работать вместе, уважать друг друга и не позволим разногласиям перерасти в открытую вражду.

Абдур Рахим кивнул, держа чашку в руках.

— Многие здесь хотят того же, капитан. Мирного развития, торговли, спокойной жизни для детей.

— Именно. Но сегодня нужно проявлять особую внимательность. Межнациональные и межрелигиозные трения — это как сухая трава у дороги. Одна искра — и пламя может распространиться очень быстро. Мы видим это в других провинциях: слухи, мелкие стычки, недопонимание. Если не остановить вовремя, последствия будут ощутимы для всех — для базаров, для караванов, для семей, для порядка на улицах.

Абдур Рахим аккуратно поставил чашку на блюдце.

— Вы правы. Беспорядки никому не выгодны.

Мэлоун наклонился чуть ближе через стол.

— Скажите откровенно, мистер Абдур Рахим. Вам не доводилось слышать о каких-то волнениях? Может, странные разговоры на базаре, среди купцов, среди караванщиков? Что-то необычное, что выходит за рамки обычных сплетен?

Абдур Рахим почувствовал, как кровь прилила к щекам, но внешне остался совершенно спокоен. Он посмотрел на Мэлоуна прямо.

— Нет, капитан. Ничего подобного я не слышал. Я занимаюсь своим делом — торговля сухофруктами, поставки, проверка складов. Волнения никому не нужны. Они разрушают торговлю, останавливают караваны, пугают людей. Все хотят одного — чтобы жизнь шла своим чередом.

Мэлоун кивнул, откинулся на спинку стула.

— Я так и думал. Вы человек разумный, с головой на плечах. Но если вдруг до вас дойдёт что-то важное — что-то, что действительно может привести к неприятностям, — я надеюсь, вы дадите мне знать. Неофициально, просто как знакомые, которые желают друг другу добра. Мы ведь знакомы уже не первый год. Это поможет сохранить спокойствие для всех.

Абдур Рахим помолчал несколько секунд, потом кивнул.

— Если услышу что-то действительно серьёзное, капитан, я дам вам знать.

Миссис Мэлоун улыбнулась и предложила ещё чая. Разговор вернулся к лёгким темам: о новом фильме с Кларком Гейблом, который идёт в кинотеатре кантонмента, о планах на лето — многие семьи собирались в Симлу или Мурри. Абдур Рахим посидел ещё минут сорок, поблагодарил за угощение, попрощался.

Мэлоун проводил его до веранды.

— Спасибо, что пришли. Заходите ещё, когда будет время. И передайте привет вашей семье.

— Спасибо за чай и за приятную беседу, капитан. Спокойного вечера вам и миссис Мэлоун.

Абдур Рахим вышел за ворота. Рикша ждал на улице. Он сел, и они поехали обратно в город. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевый и розовый. По пути Абдур Рахим смотрел на аккуратные дома кантонмента — белые стены, флаги на флагштоках, сады за низкими оградами. Всё выглядело мирно, размеренно.

Но внутри оставалось тяжёлое ощущение. Слова Мэлоуна звучали вежливо, почти по-дружески. Однако за ними стояла ясная просьба — следить, прислушиваться, сообщать. Теперь каждый разговор на базаре, каждый вопрос знакомого будет восприниматься по-другому. Каждый взгляд торговца, каждая задержка каравана будет казаться подозрительной.

Дома он прошёл прямо в кабинет. Зажёг настольную лампу. Достал блокнот из-под стопки старых счетов. На новой странице написал мелким почерком:

«Май. Встреча с капитаном Мэлоуном у него дома в кантонменте. Приглашал на чай. Говорил о будущем Индии, о необходимости внимательности, о межобщинных трениях. Спрашивал прямо, не слышал ли я о волнениях. Я ответил — нет. Обещал сообщить, если узнаю что-то важное.»

Закрыл блокнот, убрал на место. Вышел во двор, сел на деревянную скамью под инжирным деревом. Вечерний ветер принёс запах дыма от очагов, ароматы готовящегося плова и свежего хлеба. Где-то неподалёку тихо играл рубаб — медленная, протяжная мелодия.

Абдур Рахим смотрел, как на небе зажигаются первые звёзды. Город жил своей жизнью — базары закрывались, семьи собирались за ужином, дети бегали по переулкам. Но его волновали слова, произнесённые за чаем в английском доме. Слова, которые могли в любой момент изменить всё.

На следующий день Абдур Рахим проснулся раньше обычного. Ночь прошла беспокойно: он несколько раз просыпался, глядя в темноту потолка, и снова засыпал под далёкий лай собак за городом. Утро пришло с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь резные ставни. Он совершил омовение, надел вчерашнюю чистую курту и жилет, завязал чалму тем же узлом, что и всегда, и вышел из дома.

Улицы старого города были почти пустыми. Только несколько ранних прохожих спешили к мечети — пожилые мужчины в белом, молодые с ковриками под мышкой. Абдур Рахим шёл знакомым путём мимо узких переулков, где уже открывались первые чайные.

Он вошёл в мечеть Джами через главные ворота. Двор уже заполнялся людьми. Абдур Рахим расстелил свой коврик в привычном месте — ближе к задней стене. Молитва прошла в обычном порядке: ряды выстраивались ровными линиями, имам читал суры спокойно и размеренно. Когда такбир завершился, люди начали расходиться медленно, переговариваясь тихими голосами.

Абдур Рахим сложил коврик, сунул его под мышку и направился к выходу. У арки его окликнули.

— Ассаламу алейкум, Абдур Рахим-бхай.

Он обернулся. Перед ним стоял Хафиз Гулям Расул — человек лет пятидесяти, высокий, худощавый, с аккуратно подстриженной бородой, тронутой сединой. Хафиз был известен в городе как человек, который много лет занимался поставками через Хайбер и знал всех, кто имел дело с караванами из Афганистана. Они встречались нечасто, но всегда уважительно здоровались. Хафиз торговал тканями и иногда помогал с деньгами тем, кто попадал в трудное положение.

— Ва алейкум ассалам, Хафиз-сахиб, — ответил Абдур Рахим, слегка наклонив голову. — Рад вас видеть.

Хафиз улыбнулся уголками губ.

— И я рад. Давно не встречал вас. Идёте домой?

— Да, но не спешу.

— Тогда пойдёмте посидим в чайхане напротив. Там тихо по утрам, и чай свежий. Хочу пару слов сказать.

Абдур Рахим кивнул. Отказываться не имело смысла — Хафиз не звал просто так. Они пересекли улицу и вошли в небольшую чайхану под навесом из циновок. Внутри пахло свежезаваренным зелёным чаем и углём. Хозяин, старый пуштун с белой чалмой, поставил перед ними две пиалы и чайник, не спрашивая. Они сели на деревянную скамью у стены.

Хафиз налил чай сначала гостю, потом себе. Отпил глоток и поставил пиалу.

— Вчера на базаре говорили об одном необычном деле. Британцы усилили проверки. Это уже не просто обычные досмотры на заставах — они ищут оружие. Целенаправленно. Говорят, в последние недели несколько караванов задержали, грузы перерыли сверху донизу.

Абдур Рахим молча слушал, держа пиалу в руках.

— И не только на дорогах, — продолжил Хафиз, понизив голос. — В городе тоже. Вчера вечером в квартале Якут-хана обыскали два склада. Ничего не нашли, но людей допрашивали долго. А сегодня утром один мой знакомый из Джамруда рассказал: офицеры из кантонмента обещают награду. Хорошую. Кто принесёт точные сведения — где хранится, кто перевозит, кто покупает, — получит деньги сразу. И защиту, если понадобится. Говорят, суммы называют такие, что простой торговец может год жить без забот.

Абдур Рахим поставил пиалу на стол. Он смотрел на Хафиза спокойно, но внутри всё сжалось. Вчерашний разговор с Мэлоуном теперь обретал другой смысл. Капитан говорил общими словами — о трениях, о слухах. А теперь получалось, что ищут конкретно оружие. И платят за информацию.

— Откуда такие сведения? — спросил он тихо.

— От тех, кто сам слышал. Один караванщик из Мохманда сказал: к нему подходили двое в штатском, но с военной выправкой. Показывали фотографию винтовки — новую, с магазином. Спрашивали, не видел ли подобных в городе. Обещали пятьсот рупий за любое имя, тысячу — если приведёт к тайнику.

Абдур Рахим кивнул.

— Люди говорят разное. Кто-то верит, что это из-за событий в Вазиристане. Там неспокойно уже третий год. Факир из Ипи не сдаётся, его люди получают оружие откуда-то. Британцы думают, что часть идёт через Пешавар. Через наши базары, через склады.

Хафиз отпил ещё чаю.

— Поэтому будьте осторожны, Абдур Рахим-бхай. Вы человек заметный. Сухофрукты — хороший предлог для встреч, для разговоров с караванщиками. Если кто-то увидит, что вы с кем-то долго беседуете, могут подумать… неправильно. А теперь, когда деньги обещают, найдутся желающие заработать. Даже среди своих.

Абдур Рахим смотрел в пиалу. Чай остывал. Он вспомнил вчерашний кабинет Мэлоуна — серебряный сервиз, портрет короля, запах лилий. Всё выглядело мирно. А за этим — сеть осведомителей, проверки, обыски. И награды.

— Спасибо, что сказали, Хафиз-сахиб, — произнёс он наконец. — Я понял.

Хафиз кивнул.

— Я сказал потому, что вы всегда поступали честно. И потому, что беспорядки никому не нужны. Ни вам, ни мне. Если услышите что-то — лучше держите это при себе. Или говорите только тем, кому доверяете полностью.

Они посидели ещё немного в молчании. Потом Хафиз поднялся.

— Пойду по делам. Если что — знаете, где меня найти.

— Знаю. Храни вас Аллах.

Хафиз ушёл. Абдур Рахим остался за столом. Он допил чай, расплатился и вышел на улицу.

Солнце уже поднялось выше. Базар оживал: торговцы раскладывали товар, кричали разносчики, звенели колокольчики на шеях ослов. Абдур Рахим шёл домой неспешно, но теперь каждый встречный взгляд казался внимательнее обычного. Он заметил, как двое молодых людей в европейской одежде прошли мимо, оглядываясь по сторонам. Может, просто прохожие. Может, нет.

Дома он сразу прошёл в кабинет. Достал тот же блокнот из-под стопки счетов. Открыл на новой странице и написал:

«Разговаривал с Хафизом Гулям Расулом. Он сказал: британцы активно ищут оружие в городе и на заставах. Обещают деньги осведомителям — до тысячи рупий за точные сведения. Связывают с событиями в Вазиристане и поставками через Пешавар. Советовал быть осторожным. Сказал, что я человек заметный.»

Он закрыл блокнот, убрал его обратно. Потом вышел во двор, сел на ту же скамью под инжирным деревом. Рам Лал поливал цветы. Где-то неподалёку стучали молотки — работал кузнец. Дети кричали в переулке.

Абдур Рахим сидел неподвижно. Теперь он знал: вчерашнее приглашение на чай не было случайным. Мэлоун проверял его. А сегодня Хафиз подтвердил — поиски идут полным ходом. Каждый разговор на базаре, каждая встреча с караванщиком могла стать поводом для подозрений. Если кто-то из приказчиков или носильщиков решит заработать — достаточно одного слова.

Он подумал о своих складах. Там лежали только сухофрукты — ящики с абрикосами, миндалём, финиками. Но если придут с обыском… Люди боятся. А страх делает людей болтливыми.

Он поднялся, прошёл в дом. Сказал приказчику, который зашёл с утренним отчётом:

— Сегодня пойду на склад один. Работайте как обычно, но без лишних разговоров с посторонними.

Приказчик кивнул, не задавая вопросов, и ушёл.

Абдур Рахим вышел на улицу снова. День продолжался. Базар шумел. Караваны приходили и уходили. Но теперь каждый разговор казался опаснее.

Он знал: нужно быть предельно осторожным. Не отвечать на лишние вопросы. Не задерживаться с незнакомыми людьми. Следить за теми, кто вдруг начал задавать слишком много вопросов о караванах из Кабула или Джамруда.

Вечером, когда солнце село и город окутался синими сумерками, Абдур Рахим вернулся домой. Он поужинал один. Потом снова вышел во двор. Сел под дерево. Звёзды зажигались одна за другой.

Он думал о том, как сохранить равновесие. Сегодня снова заиграл рубаб — это была та же медленная мелодия, что вчера. Абдур Рахим слушал. Музыка успокаивала. Но тревога оставалась.

Он знал: следующие дни потребуют внимания, какого раньше не требовалось. И он не должен оступиться.

Май 1938 года выдался тёплым. В Берлине установилась ясная погода, воздух прогревался до двадцати четырёх градусов. Мужчины ходили в рубашках с закатанными рукавами, женщины — в лёгких платьях с короткими рукавами и открытыми воротниками. В парках играла музыка из репродукторов, а по Тиргартену неспешно прогуливались семьи с детьми.

Хансен и Зейдлиц выехали из города рано утром на старом Opel, который Хансен взял у знакомого из министерства, чтобы не привлекать внимание. Машина катила по шоссе в сторону Потсдама, потом свернула на узкую дорогу вдоль Хавеля. Они выбрали место чуть дальше Тiefwerder — тихий участок реки, где вода текла медленно, а берег порос ивняком и камышом. Здесь редко встречались другие рыболовы.

Они припарковались у старой просеки, вытащили удочки, складные стулья и корзину с провизией. Хансен разложил на траве брезент, поставил термос с кофе и пару бутылок пива. Зейдлиц уже наживлял крючок — червяки копошились в жестяной банке, которую он прихватил из дома.

Они забросили удочки почти одновременно. Поплавки качнулись на поверхности, течение мягко потянуло их вниз по реке. Вокруг щебетали птицы, изредка плескалась рыба. Солнце стояло высоко, но деревья давали достаточно тени.

Хансен закурил сигарету, выпустил дым в сторону воды.

— Хорошо здесь. Давно не выбирался. Последний раз уже и не помню, когда рыбачил.

Зейдлиц кивнул, глядя на поплавок.

— Да. Помню нашу прошлую рыбалку. Тогда ещё Канарис был более открыт. А сейчас… в Абвере всё изменилось.

Хансен сделал глоток кофе.

— Изменилось — мягко сказано. Люди шепчутся, что адмирал почти не выходит из своего кабинета. Говорят, он теперь предпочитает работать ночью. Днём — только совещания с Герингом.

Зейдлиц поправил леску.

— А полковник Ланге? Он теперь везде. Вчера видел его в коридоре на Тирпицуфер — шёл с папкой под мышкой прямо к рейхсканцлеру. И это не просто так. Все последние доклады по Африке и по караванам через Афганистан идут через него. Он докладывает Герингу лично, минуя обычную цепочку.

Хансен прищурился, глядя на воду.

— Да. Ланге стал его правой рукой по особым делам. Всё, что касается внешних операций — Индия, Абиссиния, даже мелкие поставки через Турцию, — теперь в его ведении. Он появляется на совещаниях, где раньше бывал только Канарис или Пикенброк. И всегда с какими-то особыми бумагами.

Зейдлиц взял удочку, слегка подмотал катушку.

— Я слышал от одного из наших в отделе Востока, что Ланге недавно вернулся из Рима. Неофициально. Через Венецию, потом на машине до Берлина. И сразу направился к Герингу. После этого в Абвере начались странные перемещения. Несколько офицеров из секции II перевели в его группу. Без объяснений.

Хансен кивнул.

— Они вдвоём что-то задумали против Муссолини. В Африке. И это не просто наблюдение — это активные меры. Подброс информации итальянцам, чтобы те начали чистки среди местных вождей и миссий. Якобы британские агенты в Аддис-Абебе, в Огадене, у озера Рудольф. Всё оформлено так, будто источник надёжный — из Каира или от перебежчика. Ди Монтальто уже клюнул, по нашим данным. Аресты пошли волнами. Итальянцы нервничают, усиливают гарнизоны. А британцы в ответ вынуждены активизировать свою агентуру. Всё это постепенно разгорается, и неизвестно, к чему приведёт.

Зейдлиц медленно повернул голову к Хансену.

— И параллельно они налаживают контакты с британцами. Не через Идена, а через другие каналы. Через банкиров, промышленников, людей из Сити. Геринг рассчитывает, что Лондон отвлечётся на Индию и Африку, а мы тем временем получим свободу рук в Европе. Судеты, Данциг — всё пока на паузе, но ненадолго.

Хансен выпустил дым, глядя на поплавок.

— Именно. Он думает, что сможет использовать британцев. Подкинуть им забот в колониях, чтобы они не смотрели на континент. А Ланге для него прекрасный исполнитель. Самый удобный. Не болтает лишнего, делает всё быстро и чисто.

Зейдлиц покачал головой.

— Британцы не так глупы. Они видят дальше, чем кажется Герингу и Ланге. Если рейхсканцлер считает, что сможет держать их на коротком поводке — подкармливать проблемами в Африке и Индии, а взамен получать молчаливое согласие на Восточную Европу, — то всё получится ровно наоборот. Лондон примет помощь, но потом использует её против нас. Они уже сейчас усиливают позиции в Каире и Найроби. А когда итальянцы увязнут в репрессиях, британцы получат повод для большего вмешательства. И тогда Геринг окажется в ловушке, которую сам же устроил.

Хансен молчал несколько секунд, глядя, как поплавок слегка дёрнулся и снова замер.

— Согласен. Британцы всегда играют на длинной дистанции. Они не станут рисковать континентом ради сиюминутной выгоды в колониях. Если Геринг думает, что может их отвлечь караванами оружия в Индию и фальшивыми документами для Рима, — он ошибается. Они возьмут то, что им дают, а потом повернут это против Берлина. Возможно, уже повернули.

Зейдлиц взял бутылку пива, открыл её о край стула.

— И Канарис это понимает. Поэтому он закрылся. Не доверяет теперь никому. Даже нам с тобой говорит только то, что необходимо. Боится, что Ланге доложит обо всём рейхсканцлеру. А если адмирал начнёт возражать открыто — его просто отстранят. Или хуже.

Хансен кивнул.

— Адмирал всегда был осторожен. Но сейчас осторожность перешла в подозрительность. Он видит, что Абвер превращается в личный инструмент Геринга. Ланге — это проводник. Всё, что идёт через него, получает зелёный свет сразу. Без обсуждений в отделах. Пикенброк уже жаловался в узком кругу — его секция почти не получает заданий по Африке. Всё ушло к Ланге.

Зейдлиц отпил пива, поставил бутылку на траву.

— А что, если это не просто игра против Муссолини? Что, если Геринг готовит почву для чего-то большего? Разделить итальянцев и британцев, ослабить обоих, а потом диктовать условия всем сразу. Но для этого нужно, чтобы британцы поверили в свою выгоду. А они поверят только до определённого момента.

Хансен улыбнулся.

— До момента, когда поймут, что их использовали. А понять они умеют быстро. Помнишь, как они отреагировали на Рейнланд? Сначала протесты, потом тишина. Но тишина была хуже протестов — они начали готовиться по-настоящему. Здесь будет то же самое. Только масштаб уже будет другой.

Поплавок Зейдлица дёрнулся сильнее. Он подсёк — удочка согнулась, леска пошла в сторону. Через минуту на берегу оказался приличный окунь. Зейдлиц аккуратно снял рыбу с крючка, положил в садок.

— Первый есть. Твой черёд.

Хансен усмехнулся.

— Подождём. Рыба сегодня ленивая. Как и вся наша разведка.

Они замолчали на некоторое время. Вода тихо плескалась о берег, солнце отражалось в реке тысячами бликов. Где-то вдалеке проехал грузовик по дороге — звук мотора быстро затих.

Зейдлиц заговорил снова, тише.

— Я слышал ещё одну вещь. Ланге недавно встречался с человеком из британского посольства. Неофициально. В ресторане на окраине, в Грюневальде. Это был не дипломат, а кто-то из торгового отдела. Обсуждали поставки меди и каучука. Но говорили не только об этом. Наш человек из наружного наблюдения видел, как он передал конверт. Небольшой, но плотный.

Хансен нахмурился.

— Конверт?

— Да. И потом Ланге сразу поехал в Рейхсканцелярию. Геринг был там до позднего вечера. На следующий день пришла новая директива по караванам. Увеличить объём через Герат, но изменить маршруты. Якобы из-за утечек.

Хансен затушил сигарету о подошву ботинка.

— Значит, они обмениваются информацией. Не просто посредники — это прямой канал. Геринг даёт британцам кусочек правды про Муссолини, а взамен получает гарантии, что Лондон не будет вмешиваться в ближайшие месяцы. Но это опасно. Если Иден узнает — или Черчилль, который уже сейчас громче всех кричит в парламенте, — этот канал сразу же закроют. И тогда Геринг останется без прикрытия.

Зейдлиц кивнул.

— Именно. Британцы не глупы. Они будут брать всё, что дают, но в удобный момент используют против нас. А Ланге… он слишком глубоко в этом увяз. Если что-то пойдёт не так, Геринг свалит вину на него. Как на исполнителя.

Хансен посмотрел на воду.

— Поэтому Канарис молчит. Он знает, что любое слово против рейхсканцлера — это конец карьеры. А может, и жизни. Но молчать тоже опасно. Если британцы переиграют Геринга — Абвер окажется в центре скандала. И адмирал будет крайним.

Зейдлиц подмотал леску, проверил наживку.

— Мы в сложном положении. С одной стороны, у нас долг перед страной. С другой — то, что происходит сейчас, может привести к катастрофе быстрее, чем любой ультиматум по Судетам. Если Геринг просчитается с британцами — мы получим войну не в тот момент, когда будем готовы.

Хансен допил кофе, закрыл термос.

— Войну мы получим в любом случае. Вопрос только — когда и на каких условиях. Геринг хочет выиграть время. Но время работает не только на нас.

Они просидели ещё несколько часов. Поймали ещё двух окуней и одного леща. Разговор переходил с темы на тему — о новых правилах выдачи бензина, о том, как изменились цены на табак, о кинотеатрах в Шарлоттенбурге. Но мысли возвращались к одному и тому же.

Когда солнце начало клониться к западу, они собрали вещи. Сложили удочки, убрали садок с рыбой в багажник. Хансен завёл мотор.

— Назад в город?

Зейдлиц кивнул.

— Да. Но нам надо быть осторожными. Если Ланге узнает, что мы встречались вдвоём за городом…

Хансен усмехнулся.

— Он узнает. Но пусть думает, что мы просто рыбачили. Иногда правда — это лучшая маскировка.

Машина тронулась по просеке. Позади осталась река, тихая и спокойная. А впереди ждал Берлин — город, в котором каждый день мог изменить всё.

Май 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Свет из высоких окон падал длинными полосами на ковёр с тяжёлым бордовым узором. На столе перед Герингом выстроились четыре бутылки коньяка — три тёмно-янтарные, с золотыми этикетками «Hennessy XO», четвёртая чуть меньше, «Rémy Martin Louis XIII», которую он приберёг для особых случаев. Рядом стояли два широких бокала на тонких ножках, уже наполненные на треть. Аромат напитка — сухофрукты, дуб, лёгкая пряность — распространялся по кабинету мягкой, обволакивающей волной.

Геринг сидел в своём любимом кресле с высокой спинкой, китель был расстёгнут на две верхние пуговицы, галстук сдвинут чуть в сторону. В пепельнице дымилась свежая сигара, пепел пока держался аккуратным столбиком. Когда дверь открылась, он даже не повернул голову сразу — только улыбнулся уголком рта.

Ланге вошёл, закрыл дверь за собой бесшумно и подошёл к столу.

— Добрый день, господин рейхсканцлер.

— Заходи, Ланге. Садись. Сегодня я решил вернуться к прекрасному французскому напитку. Бурбон хорош, но иногда хочется чего-то более… цивилизованного. — Геринг указал на бутылки. — Выбирай. Hennessy или Rémy. Или оба, если хочешь сравнить.

Ланге сел напротив, взял бокал, который уже был налит, и слегка покачал его в руке, наблюдая, как коньяк оставляет тонкие дорожки на стекле.

Геринг сделал глоток, поставил бокал и похлопал себя по животу.

— Знаешь, Ланге, мне кажется, я уже похудел килограмма на два. Правда, не взвешивался, но чувствую. Пояс стал свободнее сидеть. Иногда так хочется холодного пива — знаешь, такого, с белой шапкой, из погреба, прямо запотевшего. Но от него одни калории. Никакой пощады.

Ланге кивнул, сохраняя серьёзное выражение лица.

— Да, господин рейхсканцлер. Пиво полнит.

Геринг посмотрел на него, прищурился и вдруг рассмеялся — коротко, но искренне.

— Тебе ли говорить про «полнит», Ланге. Ты вон какой худощавый, поджарый. Сколько ты весишь?

— Семьдесят два с половиной, господин рейхсканцлер. При росте сто восемьдесят два.

— Ну вот видишь. А я вот… — Геринг снова похлопал себя по бокам. — Ладно, хватит о фигуре. Давай к делу.

Он откинулся в кресле, взял бокал и сделал ещё один глоток.

— Как там Канарис?

Ланге отпил коньяк — напиток обжёг горло мягко, оставив долгое послевкусие ореха и сухого изюма.

— Адмирал всё время работает. Иногда я поражаюсь, как человек может обходиться без нормального отдыха. Ночью свет в кабинете горит до трёх-четырёх часов, а утром он уже проводит совещания. Люди говорят, он почти не спит.

Геринг кивнул, глядя куда-то поверх головы собеседника.

— Пусть работает. Нам сейчас нельзя расслабляться никому. Но Канарису… знаешь, Ланге, мне кажется, мы могли бы подыскать ему что-то другое. Более спокойное занятие. А на его место… — он сделал паузу, покатал бокал в руке, — как думаешь, ты бы справился с ролью главы Абвера?

Ланге поставил бокал на стол очень аккуратно.

— Я не думаю об этом, господин рейхсканцлер. Я выполняю ту работу, куда вы меня пошлёте.

Геринг улыбнулся и покачал головой медленно, удовлетворённо.

— Умный ответ. Ты всегда даёшь умные ответы. И пока прекрасно справляешься со своими обязанностями. Ладно, оставим это пока. Что у нас по американцам? Ты связался с тем человеком, с которым планировал?

— Да. Мы поддерживаем постоянную связь. Когда необходимо.

Геринг кивнул одобрительно.

— Это правильно. Нам необходимо иметь канал на той стороне. Пока это крохи. Но главное — чтобы он существовал. И чтобы они знали: мы не закрываем дверь.

Они помолчали, потягивая коньяк. Геринг взял сигару, затянулся, выпустил дым в сторону потолка.

— Пакет, который ты готовил для Рима, уже ушёл?

— Позавчера. Через наш канал в Ватикане, потом через доверенное лицо в МИДе. Ди Монтальто получил его вчера утром. По первым сообщениям, поверил полностью. Уже начались аресты в Аддис-Абебе и Дыре-Дауа. Два британских миссионера взяты под стражу, хотя формально их отпустили через шесть часов. Но слухи пошли моментально. Местные вожди в Огадене теперь отказываются встречаться с итальянскими офицерами без лишних свидетелей.

— Отлично. Пусть нервничают. А британцы?

— Реагируют. Пока тихо, но заметно. В Найроби увеличено число сотрудников резидентуры. Через Могадишо пошёл дополнительный поток оружия — небольшие партии, но регулярные. Два дня назад наш человек в порту видел ящики с маркировкой «сельскохозяйственное оборудование», но по весу и форме — там явно винтовки. Итальянцы пока не перехватывают — боятся дипломатического скандала.

Геринг допил бокал и сразу налил обоим ещё — на этот раз из Rémy Martin. Аромат стал гуще, с нотами старого дуба и цветов.

— Пусть боятся. Чем больше они будут трясти Абиссинию, тем глубже увязнут. Муссолини уже пишет мне письма с упрёками — мол, почему сократились поставки угля. Я ответил вчера: «Дорогой дуче, мы сами испытываем временные трудности с транспортом из-за наводнений в Силезии». Пусть глотает эту пилюлю.

Ланге отпил из нового бокала. Коньяк Louis XIII действительно отличался — он был бархатный, почти без жжения.

— Он злится. Наш посол передаёт, что дуче в узком кругу назвал вас «ненадёжным партнёром». Но пока не переходит к открытым угрозам.

— И не перейдёт, пока у него язва и давление скачут. А они скачут. Врачи прописали ему полный покой, но он каждый день принимает парады, потом орёт на генералов. Скоро сломается. И тогда нам будет проще диктовать условия.

Геринг встал, подошёл к глобусу, покрутил его пальцем — сначала нашёл Средиземное море, потом Красное, потом Индийский океан.

— Караваны через Афганистан. Идут как надо?

— Последний вышел из Герата позавчера. Маршрут сменили — теперь через Кандагар, потом на юг к Кветте. Потери ожидаем не больше двадцати процентов. Британцы знают, но пока не трогают.

— Хорошо. Мы даём им иллюзию контроля. А на деле каждый караван — это дополнительный батальон, который они вынуждены держать в Пенджабе и Белуджистане. Вместо того чтобы перебрасывать их в Европу.

Он вернулся к столу, сел, снова налил коньяк.

— А что с французскими контактами? Муссолини всё ещё обедает с Даладье?

— Да. Третий раз за две недели. На этот раз в закрытом ресторане на rue Royale. Присутствовал Боннэ. Говорили о Корсике и Тунисе. Ничего конкретного, но Муссолини явно зондирует почву: если Берлин продолжит давить, Рим может стать «свободным игроком» в Средиземноморье.

Геринг фыркнул.

— Пусть зондирует. Французы сейчас сами еле держатся. Даладье боится правых больше, чем нас. Дадут ли они Муссолини хоть что-то серьёзное? Нет — максимум красивые слова и пару фотографий для газет.

Ланге кивнул.

— Согласен. Но сам факт встреч уже раздражает дуче меньше, чем отсутствие наших поставок. Он рассчитывает, что мы испугаемся и вернём объёмы.

— Пусть рассчитывает. Мы вернём — но на десять процентов меньше, чем в марте. И только уголь. Сталь оставим на прежнем минимуме. Пусть почувствует, что рычаги у нас.

Они выпили ещё. Геринг закурил новую сигару, Ланге отказался — предпочитал не курить во время разговора.

— Теперь о внутреннем. Абвер. Канарис молчит, но люди всё замечают. Пикенброк жалуется, что его секция почти не получает заданий по Африке. Всё уходит к твоей группе. Офицеры шепчутся об этом, как я слышал.

Ланге спокойно посмотрел на Геринга.

— Это естественно. Вы сами решили сосредоточить операции по южному направлению в одних руках. Я лишь исполняю.

— Знаю. И ценю. Но Канарис… он слишком осторожен. Иногда это полезно, иногда это мешает. Если он начнёт возражать открыто — будет неприятно. Поэтому я хочу, чтобы ты присмотрелся к людям вокруг него. Кто лоялен, кто нет. Не для репрессий — для понимания картины.

— Уже присматриваюсь. Двое из секции Восток проявляют излишнее любопытство к вашим личным распоряжениям. Я веду дневник их перемещений. Пока ничего серьёзного.

— Хорошо. Продолжай. И ещё. Тот канал с американцами… насколько он надёжен?

— Насколько может быть надёжен любой канал через океан в наше время. Человек мотивирован деньгами и страхом разоблачения. Пока он передаёт именно то, что мы просим: настроения в Госдепе, слухи из военного министерства, перемещения флота в Тихом океане. Ничего сверхсекретного, но достаточно, чтобы понимать общую линию.

Геринг кивнул.

— Нам пока и не нужно сверхсекретное.

Ланге допил коньяк, поставил бокал.

— Я передам ему новый список вопросов. Через неделю получу ответ.

Геринг улыбнулся.

— Отлично. А теперь скажи честно, Ланге. Тебе нравится эта работа? Все эти караваны, пакеты, встречи в ресторанах на окраинах?

Ланге помолчал секунду.

— Работа как работа, господин рейхсканцлер. Главное для меня — результат.

Геринг рассмеялся.

Они продолжали говорить ещё долго. О поставках через Трабзон, о новых шифрах для связи с Кабулом, о том, как лучше замаскировать очередной караван под торговлю коврами. Геринг периодически возвращался к коньяку, наливал себе и Ланге, иногда комментировал вкус — «вот этот год лучше», «а здесь больше дуба». Бутылка Hennessy опустела первой, перешли на вторую.

За окнами уже темнело. В кабинете зажгли только настольную лампу — свет падал тёплым кругом на стол, бутылки и пепельницу. Геринг выглядел расслабленным, но глаза оставались внимательными.

— Знаешь, Ланге, иногда я думаю: если бы Муссолини не был таким упрямым, мы могли бы играть вместе по-настоящему. Один фронт на юге, один на востоке. Но он всё хочет быть первым. А первым может быть только один.

Ланге кивнул.

— Он сам себя загоняет в угол. Язва, давление, нервы. И теперь ещё Абиссиния.

— Именно. Пусть загоняет. А мы пока выиграем время. Месяц, два, три. Этого хватит, чтобы подготовить всё по Судетам. Когда британцы увязнут в Африке и Индии, они будут рады любой сделке, лишь бы не открывать второй фронт.

Он поднял бокал.

— За время, Ланге. За то время, которое мы у них отбираем.

Ланге поднял свой бокал.

— За время.

Они чокнулись. Коньяк мерцал в свете лампы золотисто-коричневым. За окном Берлин зажигал огни — город жил своей жизнью, не подозревая, какие разговоры ведутся в этом кабинете.

Геринг поставил бокал, потянулся.

— Ладно. На сегодня хватит. Пакет по следующей партии для Рима готовь к середине недели. И следи за здоровьем дуче. Если он сляжет — сразу докладывай. Это может стать поворотным моментом.

Ланге встал.

— Будет сделано, господин рейхсканцлер.

Они пожали руки. Ланге вышел, тихо прикрыв дверь.

Геринг остался один. Допил остатки коньяка, закурил новую сигару. Посмотрел на глобус, провёл пальцем по Абиссинии, потом по Индии, потом по Чехословакии. Улыбнулся. Всё шло по плану.

Май 1938 года, Бруклин.

Дождь закончился к вечеру, оставив после себя блестящий асфальт. На углу 4-й авеню и 53-й улицы стоял двухэтажный бар «The Anchor» — узкое заведение с облупившейся коричневой краской на рамах и единственной неоновой вывеской, у которой уже несколько лет не горела буква «о». Внутри всегда было полутемно: лампы под жестяными абажурами давали ровно столько света, чтобы различать лица за столиками, но не настолько много, чтобы кто-то захотел фотографировать. Посетители здесь не задерживались надолго — пара пинт, быстрый разговор, и уходили по одному или по двое. Бармен, пожилой ирландец по имени Колм, знал почти всех по имени и никогда не задавал вопросов.

Макгрегор пришёл первым, как всегда. Он выбрал столик в самом дальнем углу, где стена сходилась под прямым углом и где никто не мог подойти сзади. На нём был тёмно-синий костюм без жилета, белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, галстук завязан свободным узлом. На столе стояла бутылка «Harp» и пустой стакан. Он не пил — просто держал бутылку за горлышко, поворачивая её время от времени на четверть оборота.

В 19:42 вошёл Шон Патрик Макграт. На нём был твидовый пиджак и тёмно-зелёный галстук в едва заметную клетку. Он прошёл через зал, кивнул Колму и направился прямо к столику Макгрегора. Телохранитель встал у стойки спиной к залу, заказал пиво и принялся медленно его пить, поглядывая в зеркало за барменом.

Макграт сел напротив. Не стал здороваться за руку — просто коротко кивнул.

— Добрый вечер, мистер Макгрегор.

— Шон. Садись удобнее. Колм уже знает, что тебе налить.

Через минуту перед Макгратом появился стакан тёмного эля и маленькая миска с солёными орешками. Он сделал глоток, поставил стакан на стол и посмотрел прямо на собеседника.

Макгрегор заговорил первым.

— Ты понимаешь, Шон, с кем я веду дела. Это не мелкие лавочники с Нижнего Ист-Сайда и не профсоюзные боссы из порта. Это люди, у которых капитал измеряется миллионами, а влияние — не только в Нью-Йорке, но и дальше, за океаном. Они не приходят сюда, в Бруклин, чтобы выпить пива. Они встречаются в кабинетах на Уолл-стрит, в особняках на Лонг-Айленде, в номерах «Плаза». Но даже там, за закрытыми дверями, им могут помешать. И помешать очень серьёзно.

Макграт кивнул.

— Я понимаю.

— Им могут мешать другие. Те, кто хочет знать, с кем они разговаривают, куда идут деньги, кто входит в их круг. Эти другие могут выслеживать, фотографировать, подслушивать, пытаться выйти на их помощников, на их курьеров, на их водителей. Иногда они делают это сами. Иногда нанимают таких, как ты — только менее аккуратных. Иногда работают на тех, кто сидит в Вашингтоне. Иногда — на тех, кто сидит в Лондоне. А иногда — просто на конкурентов, которым не нравится, что кто-то другой получает преимущество.

Макгрегор сделал паузу, отпил из бутылки маленький глоток и продолжил.

— Поэтому я хочу, чтобы у этих людей всё было чисто. Абсолютно чисто. Чтобы вокруг них не крутились лишние люди. Чтобы никто не делал снимки через улицу. Чтобы никто не записывал номера машин, которые стоят слишком долго у их домов. Чтобы никто не спрашивал барменов, официантов, швейцаров — кто приходил, кто уходил, во сколько. Я хочу, чтобы эти люди могли жить спокойно. А для этого мне нужны глаза и уши, которые видят улицу лучше, чем любая нанятая ищейка.

Макграт поставил стакан на стол.

— Ты хочешь, чтобы я и мои люди проверили их окружение.

— Именно. Я дам тебе список. Небольшой — там семь имён. Каждое имя — это человек, который сейчас находится в Нью-Йорке или приезжает сюда регулярно. У всех у них есть охрана. У всех у них есть водители, помощники, иногда даже люди, которые ходят впереди и осматривают место встречи. Но твоё преимущество в том, что твои ребята знают эти улицы. Они знают, где можно встать так, чтобы тебя не заметили. Они знают, как выглядит человек, который пришёл просто выпить, а как выглядит тот, кто пришёл смотреть за другими. Они слышат обрывки разговоров в метро, в баре, у газетного киоска. Они видят, когда кто-то слишком долго держит газету перед лицом, когда кто-то делает вид, что завязывает шнурок в третий раз подряд, когда машина проезжает один и тот же квартал уже четвёртый круг.

Макгрегор достал из внутреннего кармана пиджака тонкую сложенную пополам страницу. Положил её на стол между ними, но не стал разворачивать.

— Здесь семь имён. Я не буду произносить их вслух. Ты прочтёшь сам. Прочитаешь один раз — и запомнишь. Потом сожжёшь бумагу.

Макграт взял лист, не разворачивая полностью. Только чуть приоткрыл верхний край — достаточно, чтобы глаза пробежали по строчкам. Имена были напечатаны на машинке, чётким, ровным шрифтом. Семь строк. Только имена и фамилии. Он смотрел на них секунд десять, потом закрыл лист и положил его в нагрудный карман пиджака.

— Всё сделаю, — сказал он спокойно.

Макгрегор кивнул.

— Я знаю, что сделаешь. Но повторю ещё раз, чтобы не было недопонимания. Это не обычная работа.

Макграт сделал ещё один глоток эля. Пена осталась на верхней губе — он вытер её тыльной стороной ладони.

— Мои люди не делают ошибок. Я их сам выбираю. Они работают тихо. Если кто-то из них заметит что-то подозрительное — он сообщит мне.

— Хорошо. Тогда вот что ещё. Проверяй по каждому из списка. Начинай с первого. Дай мне знать, когда закончишь с первым — коротким звонком по номеру, который я дам тебе позже. Только одну фразу: «Первая проверка завершена». Никаких имён, никаких деталей по телефону. Потом переходи ко второму. И так далее. Если по кому-то из списка будет хоть малейший признак, что вокруг него уже кто-то крутится — фотограф, человек с блокнотом, машина, которая слишком часто появляется в одном месте, — ты докладываешь мне сразу. Не ждёшь, пока закончишь. Сразу.

Макграт кивнул.

— Понял.

Макгрегор откинулся на спинку стула. Впервые за вечер позволил себе чуть расслабить плечи.

— Оплата будет частями. Конверт будет в почтовом ящике на углу 7-й и 9-й. Ты знаешь, где. И ещё одно: если всё пройдёт безупречно, через месяц-два может появиться новая работа. Крупнее. С другими цифрами. Но только если всё будет чисто.

Макграт посмотрел на него.

— Я сделаю.

Макгрегор достал из кармана маленькую карточку — обычную визитку без имени, только семь цифр и буква «М» в углу. Положил её на стол рядом со стаканом Макграта.

— Это номер. Звони только с уличного автомата. Не из дома, не из бара, не из аптеки рядом с домом. И только после полуночи. Одна фраза — и кладешь трубку. Если нужно встретиться — скажешь «нужна консультация». Тогда я назначу место и время.

Макграт взял карточку, посмотрел на цифры, убрал в тот же карман, где лежал сложенный лист с именами.

— Всё ясно.

Они посидели ещё несколько минут молча. Колм принёс вторую бутылку «Harp» для Макгрегора и ещё один эль для Макграта. Никто из них не торопился уходить. В баре было тихо — был слышен только приглушённый разговор двух портовых грузчиков у стойки да стук бильярдных шаров из задней комнаты.

Макгрегор допил бутылку, поставил её на стол.

— Начинай с завтрашнего утра. Первый в списке уже в городе. И будет здесь ещё минимум десять дней. У тебя есть время, но не слишком много.

Он встал. Положил на стол две смятые пятидолларовые купюры. Макграт тоже поднялся.

— До связи, мистер Макгрегор.

— До связи, Шон.

Макгрегор вышел первым. Прошёл мимо телохранителя Макграта, даже не взглянув на него. Тот проводил его взглядом в зеркале, но не двинулся с места.

Макграт остался у стола ещё минуту. Допил эль. Потом достал из кармана сложенный лист, ещё раз пробежал глазами по семи строчкам. Запомнил. Сложил обратно. Вышел через главный вход, кивнул Колму. Телохранитель оторвался от стойки и пошёл следом — в двух шагах позади.

Макграт остановился у края тротуара, закурил. Выпустил дым в сторону, посмотрел на огни 4-й авеню. Где-то вдалеке проехал трамвай.

Он знал, что работа начнётся завтра на рассвете.

Май 1938 года, Манхэттен. Отель «Уолдорф-Астория», президентский номер на двадцать восьмом этаже.

Вечер только начинался, но за высокими окнами уже сгущались сумерки. Свет с Парк-авеню проникал сквозь тяжёлые шёлковые портьеры цвета спелой сливы, отбрасывая на паркет длинные золотистые полосы.

Комната занимала почти весь этаж. Полы из тёмного дуба покрывали персидские ковры с бордовым и кремовым узором. По центру стоял длинный стол из красного дерева на восьми резных ножках, сейчас накрытый белой скатертью, но без посуды — на нём стоял только графин с виски, два низких стакана и серебряная пепельница. По обе стороны от стола стояли два глубоких кресла с высокой спинкой, обитые тёмно-зелёным бархатом. На стене напротив камина висел портрет Вашингтона кисти Стюарта в тяжёлой позолоченной раме.

Барух сидел в кресле слева от стола, чуть повернувшись боком к окну. На нём был тёмно-серый костюм-тройка, жилет застёгнут до последней пуговицы, белая рубашка с высоким воротником. Галстук — узкий, почти чёрный, завязан идеальным виндзорским узлом. В левой руке он держал тонкую сигару, ещё не зажжённую, просто перекатывал её между пальцами. Правая рука лежала на подлокотнике, пальцы расслабленно постукивали по бархату.

Дверь в коридор открылась ровно в 19:50. Вошёл сенатор — высокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти восьми, с аккуратно зачёсанными назад седеющими волосами и круглыми очками в тонкой золотой оправе. На нём был костюм тёмно-синего шевиота, слегка помятый на локтях. В руках он держал кожаный портфель, который тут же поставил у ножки кресла напротив Баруха.

— Мистер Барух, — произнёс сенатор, чуть склонив голову. — Благодарю, что нашли время.

Барух улыбнулся уголками губ.

— Садитесь, сенатор. Виски уже налит. Если хотите воды — скажите, принесут.

Сенатор сел. Движения у него были осторожные, словно он боялся нарушить невидимую границу вокруг собеседника. Он взял стакан, сделал маленький глоток и поставил обратно.

— Я ценю, что вы пригласили меня сюда, — начал он. — В такие времена… каждая минута на вес золота.

Барух кивнул.

— Время действительно дорого. Поэтому я не буду ходить вокруг да около. Мы оба знаем, зачем вы здесь.

Сенатор закивал — быстро, несколько раз подряд.

— Да, сэр.

Барух положил сигару на край пепельницы, не зажигая.

— Изоляционизм, сенатор. Это слово сейчас звучит почти как патриотический гимн. Люди повторяют его на митингах, в газетах, в радиопередачах. «Америка прежде всего». Красиво. Просто. Понятно. Но это ловушка. И чем дольше мы в ней сидим, тем глубже увязаем.

Сенатор подался чуть вперёд.

— Я полностью с вами согласен, мистер Барух. Полностью. Но вы знаете, как обстоят дела в комитете по иностранным делам. Там сейчас доминируют те, кто считает, что любой контакт с Европой — это билет в новую войну. Они приводят цифры: сколько мы потеряли в 1917–1918, сколько долгов висит.

— Я знаю цифры лучше, чем они, — спокойно ответил Барух. — Я их считал. И не только на бумаге. Но давайте посмотрим дальше этих цифр. Геринг уже давно облизывается на Австрию. И если он всё-таки решится, то возьмёт её без единого выстрела. После неё, месяц-два — и он возьмёт Судеты, тоже без выстрела, потому что Иден и Даладье отдадут ему всё на блюдечке. А потом? Польша. Румыния. Балканы. И каждый раз, когда он будет брать очередной кусок, наши изоляционисты будут говорить: «Это не наше дело. Пусть европейцы разбираются сами».

Сенатор снял очки, протёр их платком, снова надел.

— Они действительно так говорят. Каждый день. И аудитория их слушает. Особенно на Среднем Западе. Там люди боятся, что нас снова втянут, чтобы спасать британские банки и французские заводы.

Барух постучал пальцем по подлокотнику.

— Именно поэтому нам нужен голос, который будет звучать громче. Голос, который сможет сказать: изоляция — это не сила. Это слабость. Это отказ от будущего. Америка не может оставаться островом в мире, который уже горит. Если мы не установим своё влияние в Европе сейчас — на наших условиях, с нашими деньгами, с нашими идеями, — то потом нам придётся устанавливать его пулями и тысячами кораблей. И это будет стоить вдесятеро дороже.

Сенатор смотрел на Баруха не отрываясь. В его взгляде читалось не просто согласие — почти благоговение.

— Вы правы, мистер Барух. Абсолютно правы. Президент тоже так считает. Я был у него на прошлой неделе. Он… он очень обеспокоен. Но Конгресс — это другое. Там каждый боится потерять голоса на следующих выборах.

— Поэтому мы должны дать им другую историю, — сказал Барух. — Не историю страха. Историю силы. Историю лидерства. Америка не должна прятаться за океаном. Америка должна задавать правила игры. А для этого нужно, чтобы в Сенате и Палате появились люди, которые будут открыто говорить: изоляционизм вреден. Вреден экономике. Вреден нашей безопасности. Вреден нашему месту в мире.

Сенатор сделал ещё глоток виски. На этот раз чуть больше.

— Вы хотите, чтобы я… начал выступать в этом ключе?

— Не просто выступать, — ответил Барух. — Выступать системно. Подготовить речь. Несколько речей. Включить туда конкретные примеры: как немецкие субсидии уже душат наших фермеров на экспортных рынках. Как Италия и Германия вместе перевооружаются, а мы продолжаем резать военный бюджет. И главное — связать всё это с именем президента. Показать, что Рузвельт видит дальше, чем пишут сегодняшние газетные заголовки. Что он готов вести страну к роли, которой она достойна.

Сенатор медленно кивнул.

— Я могу это сделать. У меня есть доступ к трибуне. И у меня есть… определённый вес в комитете. Не решающий, но достаточный, чтобы начать разговор. Я могу предложить резолюцию — не обязывающую, а просто выражающую мнение Сената. Что Соединённые Штаты не могут оставаться в стороне от европейских дел, если хотят сохранить своё влияние.

Барух улыбнулся — на этот раз чуть шире.

— Именно. Резолюция — хороший первый шаг. Её можно подать как жест доброй воли. Как сигнал Европе: мы не спим. Мы смотрим. И мы готовы говорить. А дальше… дальше можно будет двигаться к кредитам. К поставкам. К технической помощи. Всё постепенно. Без резких движений. Но каждый шаг будет в нужном направлении.

Сенатор поставил стакан на стол. Пальцы у него слегка дрожали — не от страха, а от возбуждения.

— Мистер Барух, позвольте мне быть откровенным. Я… я горжусь, что вы считаете меня достойным такого разговора. Я сделаю всё, что в моих силах. Речь я подготовлю к концу недели. Покажу вам черновик, если позволите. И резолюцию… я найду соавторов. Несколько человек из Среднего Запада уже начинают сомневаться. Им нужно только дать толчок.

Барух наклонился чуть ближе к столу.

— Черновик я посмотрю с удовольствием. Но помните одно правило: ни слова о личных встречах. Ни слова о том, кто именно вас поддерживает. Всё должно выглядеть так, будто это ваша собственная позиция. Выросшая из убеждений. Из анализа. Из заботы о стране.

— Конечно, — поспешно ответил сенатор. — Я понимаю. Никто не узнает. Даже мои помощники будут думать, что идея моя.

Барух откинулся назад.

— Хорошо. Тогда давайте обсудим детали. Первая речь — в середине июня, перед летней сессией. Тема: «Будущее американского лидерства в меняющемся мире». Никаких прямых упоминаний Геринга в первых абзацах — пусть начнётся с экономики. С того, что наши фермеры теряют рынки. С того, что наши заводы стоят без заказов. А потом уже плавный переход: стабильность в Европе — это стабильность наших рынков. Безопасность в Европе — это безопасность наших границ.

Сенатор достал из внутреннего кармана маленький блокнот и карандаш. Стал быстро записывать.

— Стабильность… рынки… безопасность границ. Отлично. Я добавлю статистику по экспорту зерна за 1936–1937 годы. У меня есть свежие данные от департамента сельского хозяйства.

— Добавляйте, — кивнул Барух. — Цифры работают лучше любых лозунгов. А в конце — призыв к президенту. Не прямой, а косвенный. Что Сенат готов поддержать любые разумные шаги, которые Белый дом сочтёт необходимыми для защиты американских интересов за рубежом.

Сенатор записывал ещё быстрее.

— Поддержать разумные шаги… защита интересов… Я понял.

Они говорили ещё почти два часа. Барух говорил. Сенатор отвечал коротко, уважительно, иногда переспрашивал, чтобы убедиться, что ничего не упустил. Он ни разу не возразил. Ни разу не попытался предложить свой вариант. Он слушал. И учился.

Когда часы на каминной полке пробили половину одиннадцатого, Барух посмотрел на гостя.

— Думаю, на сегодня достаточно. Вы знаете, как меня найти, если понадобится.

Сенатор встал первым. Взял портфель.

— Мистер Барух, я… я не могу выразить, насколько я благодарен. Вы дали мне направление. И уверенность.

Барух тоже поднялся. Протянул руку.

— Делайте свою работу, сенатор. Делайте её хорошо. И помните: мы не торопимся. Но мы не останавливаемся.

Сенатор кивнул — несколько раз, быстро.

— Да, сэр. Доброй ночи.

Он вышел тихо, почти бесшумно. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Барух остался один. Подошёл к столу, взял графин, налил себе ещё немного виски. Поднёс стакан к губам, но не выпил — просто подержал в руке, глядя на огни за окном.

Где-то внизу, на Парк-авеню, проехал автомобиль с открытым верхом. Смех молодых людей разнёсся по улице и быстро растворился в ночи.

Барух поставил стакан обратно. Взял сигару, зажёг её. Сделал первую долгую затяжку.

За окном Манхэттен продолжал жить своей жизнью — шумной, яркой, уверенной, что завтра будет похоже на сегодня.

Но в этом номере, на двадцать восьмом этаже, уже начиналось другое завтра.

Май 1938 года. Мумбаи.

Абдул Хаким проснулся до рассвета. Он лежал на циновке, слушая, как в соседнем дворе кто-то уже разжигает очаг. В доме было тихо: Аиша ещё спала, дети тоже. Фатима раскинулась на своей стороне, обнимая подушку, Мариям свернулась калачиком под тонким одеялом, а Юсуф посапывал в низкой деревянной кроватке, которую Абдул Хаким смастерил сам прошлой осенью.

Он встал тихо, умылся холодной водой из кувшина, надел курту и лунги и вышел на веранду. Небо на востоке уже светлело серо-голубым. Абдул Хаким присел на низкую скамью, посмотрел на узкую улочку: первые рикши уже катили к главным дорогам, где можно было поймать ранних пассажиров. Он решил сегодня выйти в город. Не по срочному делу — просто чтобы услышать, что говорят люди. После разговора с имамом Ахмедом на рынке в апреле он старался быть ещё осторожнее, но полностью закрыться дома значило бы привлечь внимание: человек, который внезапно перестал появляться, всегда вызывает вопросы.

Аиша проснулась вскоре после него. Она вышла на веранду с Юсуфом на руках — мальчик уже проснулся, сосал кулачок и смотрел на отца большими тёмными глазами.

— Ты сегодня куда? — спросила она, качая сына.

— На Кроуфорд-маркет. Нужно посмотреть, какие цены на кожу и нитки. Может, возьму немного специй и фруктов. Гуава должна быть хорошая.

Аиша кивнула. Она не стала спрашивать подробнее — за годы совместной жизни научилась различать, когда муж говорит правду, а когда часть правды. Она только сказала:

— Фатима вчера просила принести цветные карандаши. Если будут — возьми хотя бы один красный.

— Постараюсь.

Он поцеловал Юсуфа в макушку, потрепал по голове Мариям, которая уже проснулась и сидела на пороге, теребя край платья, и вышел.

До трамвайной остановки он дошёл пешком. Утро было ещё терпимым, но солнце уже грело затылок. Трамвай подошёл почти сразу — старый, красный, с облупившейся краской по бокам. Абдул Хаким занял место у окна. Вагон заполнялся постепенно: заходили торговцы с узлами, женщины с корзинами на голове, несколько школьников в белых рубашках и коротких штанах. Он смотрел на проплывающие улицы — высокие здания в европейском стиле чередовались с низкими домами индийских кварталов, пальмы склонялись над тротуарами, где-то вдалеке дымили фабричные трубы.

На Чатрапати Шиваджи Терминус он вышел и пошёл к рынку пешком. Кроуфорд-маркет встретил его привычным гулом: продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались, носильщики пробирались сквозь толпу с корзинами на голове. Под высокими арками было чуть прохладнее — вентиляторы на потолке медленно разгоняли воздух. Абдул Хаким прошёл к ряду кожевенных товаров. Остановился у лавки Рамеша — старого индуса, который всегда узнавал его первым.

— Хаким бхай! Опять подошвы? — Рамеш улыбнулся, показывая щербатый рот.

— Подошвы, сумки, ремни.

Они поговорили о погоде, о том, что дожди запаздывают, о ценах на хлопок. Абдул Хаким выбрал два куска буйволовой кожи — тёмной, плотной, — добавил моток чёрных ниток. Пока Рамеш упаковывал товар, он оглядывался: в соседнем ряду продавали специи — горы куркумы, красного перца, кориандра. Дальше — фрукты: манго, гуава, папайя, бананы.

Он купил килограмм гуавы — спелой, с розовой мякотью внутри. Продавец завернул в газету. Абдул Хаким уже собирался уходить, когда услышал знакомый голос:

— Абдул Хаким!

Саид шёл к нему через толпу, пробираясь между покупателями. Невысокий, коренастый, с короткой бородой, в светлой курте. Они знали друг друга через мечеть и через общих знакомых по Матунге.

— Саид бхай, ассаламу алейкум.

— Ва алейкум ассалам. Хорошо, что я тебя встретил. Пойдём, посидим. Здесь недалеко есть забегаловка.

Абдул Хаким согласился. Они вышли через боковой проход, свернули в переулок. Под брезентовым навесом стояла небольшая чайная, где стояли длинные деревянные скамьи, низкие столики, печь на угле. Держали её отец и сын — оба в белых дхоти, оба улыбчивые. Место было простым, но чистым. Здесь ели в основном грузчики со складов и мелкие торговцы.

Они сели в дальнем углу. Саид заказал два стакана чая с молоком и кардамоном, порцию бхаджи и ещё немного пакоры — луковые кольца в кляре. Продавец принёс всё быстро: чай в глиняных стаканах, горячие оладьи на банановом листе, посыпанные солью, перцем и мелко нарезанной кинзой.

Абдул Хаким отпил чай — он был сладкий, горячий, с пряным послевкусием. Саид ел медленно, глядя на улицу.

— Слышал про Рашида? — спросил он наконец.

Абдул Хаким поставил стакан на стол.

— Нет. Что с ним?

— Вчера ночью британцы пришли к нему домой. В Дхарави. Перевернули всё. Нашли винтовку. Одну. Немецкую.

Абдул Хаким молчал несколько секунд. Рашид был не из самых близких, но надёжный человек. В прошлом году он помогал несколько раз — перевозил мешки с мукой, которые прикрывали другие грузы. Ничего серьёзного он не знал о последних поставках, но всё равно…

— Кто-то заложил, — продолжил Саид. — Пришли точно по наводке. Обыскали подвал, сарай, даже крышу проверили. Винтовка лежала в старом сундуке, завёрнутая в тряпки. Немецкая, старая, но смазанная и в порядке.

— За что именно взяли? Только за винтовку?

— Пока да. Держат в Ярвадской тюрьме. Жена в панике, дети плачут. Соседи собрали немного денег, чтобы купить и передать еду.

Абдул Хаким отломил кусок бхаджи. Картофель внутри был мягким, корочка хрустела.

— Он что-то знает? — спросил он тихо.

Саид пожал плечами.

— Не уверен. Рашид всегда был молчалив. Делал своё дело, но не болтал. Но если начнут давить… Кто его знает.

— Вряд ли он расскажет что-то ценное, — сказал Абдул Хаким. — Он не из тех, кто сдаётся с первого раза. Скорее будет молчать, чем выдаст чужое имя.

Саид кивнул.

— Надеюсь. Но британцы сейчас злые. После всех этих слухов о поставках оружия они обыскивают дома в Дхарави, в Матунге, даже в Бандре. Платят информаторам. Кто угодно может продать соседа за несколько рупий.

Они замолчали. Абдул Хаким допил чай. В голове быстро прокручивались имена, даты, места. Рашид знал о старых каналах — о муке, о тканях. О ящиках, которые пришли недавно, он не знал ничего. Но если кто-то из носильщиков или из тех, кто прятал груз, заговорит… Одна ниточка может потянуть за собой другую.

— Ты был у его жены? — спросил он.

— Был. Она просила передать, чтобы все держались подальше. Боится, что будут следить за теми, кто приходит.

Абдул Хаким кивнул.

— Если услышишь что-то ещё — скажи. Только осторожно.

Саид согласился. Они расплатились — Саид настоял, чтобы заплатить за обоих. Вышли на улицу. Солнце уже жгло. Переулок был узким, тень от домов падала короткой полосой.

— Береги себя, брат, — сказал Саид. — Город стал опасным.

Абдул Хаким пожал ему руку и пошёл обратно на рынок. Чтобы не выделяться, он прошёл ещё по двум рядам: купил немного куркумы и кориандра, поговорил с продавцом бананов о том, что в этом году их мало из-за сухой весны.

Обратно он вернулся трамваем. Вагон был полон — люди ехали домой на обед. Абдул Хаким сидел у окна, смотрел на улицы. Город жил своей жизнью: рикши кричали, дети бежали вдоль тротуаров, полицейские в хаки стояли на перекрёстках. Ничего не изменилось. Но внутри он чувствовал, как воздух стал тяжелее.

Дома Аиша уже готовила. Запах риса, дал и жареной рыбы доносился из кухни. Фатима и Мариям сидели на циновке — Фатима рисовала на старой фанерке, Мариям рядом раскрашивала её же рисунки пальцем, обмакнутым в воду. Юсуф ползал между ними, тянулся к карандашам.

— Папа! — Фатима вскочила, показала рисунок: дом, две девочки, мальчик в кроватке, пальма и море вдалеке. — Это мы.

Абдул Хаким улыбнулся, погладил её по голове.

— Красиво. А я принёс красный карандаш. Вот.

Он достал из корзины маленький красный огрызок. Фатима запрыгала от радости. Мариям тут же потянула руку:

— Мне тоже дай!

Аиша вышла с подносом. Они поели вместе — рис, дал с кардамоном, кусочки рыбы, гуаву на десерт. Юсуф сидел у Аиши на коленях, тянулся к ложке. Абдул Хаким ел молча. Аиша посмотрела на него раз, другой, но ничего не спросила.

После обеда он лёг в тени веранды. Дети играли рядом. Фатима рисовала теперь красным карандашом. Мариям пыталась повторить за ней. Юсуф хватал её за подол, смеялся. Абдул Хаким лежал с закрытыми глазами, но мысли не давали уснуть. Рашид. Немецкая винтовка. Донос. Если начнут копать, то могут выйти на кого-то из цепочки. Не сразу, но постепенно.

Он решил: в ближайшие недели — только дом и ближайшие улицы. Мастерская, молитва в маленькой мечети неподалёку. Никаких дальних поездок, никаких разговоров сверх нужного. Груз лежит на местах. Сигнал ещё не пришёл. Значит, время ждать.

Вечером, когда солнце село и стало чуть прохладнее, Аиша села рядом на веранде. Дети уже спали внутри. Она положила руку ему на плечо.

— Ты сегодня был далеко в мыслях, — сказала она тихо.

— Просто слухи, разговоры.

— Рашида взяли?

Абдул Хаким посмотрел на неё. Она всегда знала больше, чем он говорил.

— Да. Винтовку нашли. Немецкую.

Аиша молчала несколько секунд.

— Он не выдаст.

— Нет. Но другие могут.

Она кивнула.

— Тогда будем жить тихо. Остальное — Аллах знает.

Абдул Хаким взял её руку, сжал.

Наступил вечер. Город вокруг шумел: слышались гудки поездов, голоса соседей, далёкий лай собак. В их маленьком дворе была тишина. Фатима во сне что-то пробормотала. Юсуф вздохнул во сне. Мариям перевернулась на другой бок.

Абдул Хаким долго думал о случившемся. Потом уснул.

Май 1938 года. Мумбаи. Спустя три дня после разговора с Саидом на рынке.

Абдул Хаким почти не покидал квартала. Утро начиналось одинаково: он вставал до первых петухов, умывался из медного кувшина, надевал курту и выходил в маленькую мастерскую, пристроенную к дому. Там стоял низкий верстак, на нём лежали куски кожи, мотки ниток, старые подошвы, ожидающие ремонта. Он садился на табурет, брал в руки шило и начинал работать. Руки прокалывали, протягивали нить, затягивали узел, забивали маленький гвоздь.

Каждый раз, когда очередной заказ был готов, он аккуратно складывал его в корзину у входа.

Аиша наблюдала за ним. Она не спрашивала лишнего. Утром готовила завтрак — тонкие чапати, немного дал, чай с имбирём. Дети ели на веранде. Фатима уже научилась ровно разрывать чапати пальцами, Мариям всё ещё мазала дал по всему лицу, Юсуф тянулся к еде руками и смеялся, когда Аиша вытирала его тряпочкой.

Сегодня утром небо было тяжёлым, серым, без просвета. Абдул Хаким сидел за верстаком, когда услышал скрип велосипедных колёс по пыльной улице. Звук приближался медленно, потом затих прямо у их ворот.

Он поднял голову. Ибрагим. Тот самый Ибрагим, который когда-то привозил вести из Матунги, а потом пропал на полгода. Теперь он выглядел иначе: борода тронута сединой, кожа на щеках обветрилась. Он прислонил старый велосипед к глиняной стене и вошёл во двор.

Аиша вышла из кухни с мокрыми руками. Увидела гостя, вытерла ладони о край сари.

— Ассаламу алейкум, Ибрагим бхай.

— Ва алейкум ассалам, Аиша бибихан. — Он кивнул ей, потом перевёл взгляд на Абдул Хакима. — Можно тебя на пару слов? Это не займёт много времени.

Абдул Хаким отложил шило. Встал. Отряхнул кожаную стружку с курты. Жестом показал на веранду. Они прошли туда и сели на длинную деревянную скамью, которую он сам сколотил два года назад. Аиша забрала Юсуфа в дом, но дверь оставила чуть приоткрытой — чтобы слышать.

Ибрагим заговорил без предисловий.

— Рашида нашли повешенным. В Ярвадской тюрьме. Вчера утром, перед сменой караула.

Абдул Хаким не ответил сразу. Он смотрел на улицу: по переулку медленно шла старуха с вязанкой хвороста на голове, за ней двое мальчишек гнали обруч палкой.

— Кто рассказал?

— Человек, который моет полы в тюремном крыле для индийцев. Он не из наших, но надёжный — брат его когда-то работал с нами на складах. Видел тело собственными глазами. Сказал: верёвка сделана из разорванной простыни, завязана на железной решётке окна. Камера на втором этаже, окно высоко, но Рашид был высокий. Официально объявили самоубийство. Тюремный врач подписал бумагу. Тело уже отдали семье — вчера вечером.

Абдул Хаким вздохнул.

— Рашид не мог этого сделать.

Ибрагим кивнул.

— Я тоже так считаю. Он был из тех, кто держится за молитву крепче, чем за жизнь. Он молился пять раз в день. Он говорил: «Аллах дал жизнь — Он и заберёт, когда захочет». Сам бы никогда не отнял её у себя. Это грех тяжёлый. Он бы ждал. Выдержал бы допросы, побои, голод — всё выдержал бы. Но вешаться… нет.

Абдул Хаким повернулся к нему.

— Тогда кто, как ты думаешь?

Ибрагим опустил взгляд на свои ладони — они были в мелких трещинах от долгой работы на солнце.

— Вот поэтому я здесь. Приехал прямо к тебе домой, хотя знаю, что лучше не показываться. Но ты должен услышать это от меня, а не через третьи уши на рынке. Извини, что нарушил спокойствие твоего дома.

Абдул Хаким кивнул.

— Говори дальше.

— Британцы могли бы его убить, но не так. Одна старая немецкая винтовка — это не повод вешать человека в камере и оформлять как самоубийство. Они действуют иначе. Если хотят убрать — делают тихо. Или просто держат годами без суда. Но здесь — верёвка из простыни, аккуратно завязанная, тело оставили висеть до утра, чтобы все видели. Это не их почерк. Слишком… демонстративно. И слишком удобно для кого-то другого.

Абдул Хаким молчал. В голове медленно складывалась картина.

— Значит, кто-то не хотел, чтобы он заговорил.

— Да, — ответил Ибрагим. — Кто-то, кто боялся, что Рашид, даже не выдав ничего важного, случайно упомянёт имя, дату, место. Или что под давлением он вспомнит какую-то мелочь, которая потянет за собой ниточку. А ниточка может привести к грузу. К тем ящикам, что лежат сейчас в разных местах.

Абдул Хаким вспомнил: Рашид знал только про старые каналы — когда возили муку, ткань, иногда патроны мелкими партиями. О последних поставках он не должен был знать ничего. Он даже не знал, откуда пришёл этот груз и куда пойдёт дальше. Но всё равно… одна случайная фраза на допросе могла бы дать британцам направление.

— Получается, кто-то из наших, — произнёс он тихо.

Ибрагим не стал спорить.

— Выходит, что да. Либо кто-то из цепочки решил подстраховаться. Либо кто-то, кто знает больше, чем мы думаем, и не хочет, чтобы цепочка порвалась случайно. Либо… — он сделал паузу, — кто-то, кто уже работает на другую сторону и теперь убирает свидетелей.

Абдул Хаким посмотрел на него внимательно.

— Ты кого-то подозреваешь?

Ибрагим покачал головой.

— Пока нет. Но имена крутятся в голове. Абдул Карим — он в прошлом году пропадал на неделю, вернулся и сказал, что был у родных в Гуджарате. А вдруг нет? Саид — он всегда много знает, всегда первый приносит новости. Имам Ахмед — он не вмешивается, но всех видит и слышит. Даже носильщики с Кроуфорд-маркета — они за пару рупий могут рассказать, кто куда ходил и с кем говорил.

Абдул Хаким молчал очень долго. Дети во дворе теперь строили что-то из пустых банок: Фатима командовала, Мариям подносила банки, Юсуф сидел и хлопал в ладоши, когда башня падала.

— Что теперь делать? — спросил он наконец.

— Ничего не делать, — ответил Ибрагим. — Ждать. Не встречаться. Не передавать ничего. Не говорить лишнего даже самым близким. Если кто-то из наших — он будет смотреть, кто как себя ведёт. Кто придёт с вопросами о Рашиде — тот под подозрением. Сейчас лучше всего сидеть дома. Вот как ты.

Он встал.

— Я завтра уезжаю в Калькутту. Там родственники жены. Вернусь через месяц, может, через полтора. Если что-то услышишь важное — оставь записку у старого муллы в мечети на углу базара. Он знает, кому передать.

Абдул Хаким тоже поднялся. Они пожали друг другу руки.

— Береги себя, брат.

— И ты себя береги.

Ибрагим вывел велосипед на улицу. Сел. Педали скрипнули. Звук постепенно затих за поворотом.

Абдул Хаким вернулся в мастерскую. Сел за верстак. Взял в руки недоделанную подошву. Но шило так и осталось лежать на столе. Он смотрел на кожу, но видел другое: камеру в Ярвадской тюрьме, верёвку из простыни, тело Рашида, висящее в тишине.

Аиша подошла бесшумно. Стала рядом.

— Что он сказал?

Он рассказал. Всё, слово в слово. Она слушала, опустив глаза. Когда он закончил, она положила руку ему на плечо.

— Рашид был хорошим человеком. Он бы не стал этого делать.

— Нет.

— Тогда кто это сделал?

Абдул Хаким не ответил. Он думал о людях, которых знал годами. О тех, с кем молился в одной мечети. О тех, с кем разгружал мешки ночью. О тех, кто улыбался ему на рынке.

День прошёл медленно. Он всё-таки доделал три пары обуви. Дети играли во дворе. Аиша готовила обед — рис, дал с кардамоном, жареную рыбу. Они поели вместе на веранде. Фатима показала новый рисунок: теперь там был дом, семья, велосипед у ворот и серое небо. Абдул Хаким похвалил её, погладил по голове. Но мысли были далеко.

Вечером, когда солнце село и стало чуть легче дышать, Аиша села рядом с ним на веранде. Дети уже спали внутри. Она молчала долго, потом сказала:

— Мы будем жить, как жили. Дом. Дети. Работа. Молитва. Остальное — пусть Аллах рассудит.

Он взял её руку. Сжал.

— Да. Пусть рассудит.

Пришла ночь. Абдул Хаким лежал без сна. Думал о Рашиде. О верёвке. О том, кто мог войти в камеру ночью. О том, кто мог заплатить охраннику. И главное — зачем.

Если это свои — то ради чего? Чтобы защитить груз? Чтобы спрятать что-то своё? Или чтобы замести следы чего-то большего?

Он закрыл глаза. Сон пришёл только под утро — короткий, тяжёлый, без сновидений.

Май 1938 года. Нанкин. Район к югу от города, лагерь 88-й дивизии.

Утро выдалось ясным. Солнце стояло высоко. В воздухе витал запах от полевых кухонь. На широком плацу, выровненном до последней пылинки, выстроились батальоны. Ряды серо-зелёных мундиров тянулись ровными линиями, штыки на винтовках блестели в лучах солнца. Флаги с синим небом и белым солнцем колыхались на ветру.

Чан Кайши прибыл в открытом автомобиле «Бьюик». За рулём сидел водитель в форме, рядом расположились двое адъютантов. Машина медленно проехала вдоль фронта построения. Чан сидел прямо, в тёмно-синем френче с высоким воротником, левая рука в чёрной перчатке лежала на колене. На голове была фуражка с кокардой. Лицо спокойное, без улыбки, но и без тени сомнения. Он смотрел вперёд, изучая ряды.

Когда автомобиль остановился у трибуны, покрытой зелёным сукном, Чан вышел. Движение было уверенным. Он уже не опирался на трость, которую адъютант держал наготове позади. Шаги ровные. Правая рука поднята в приветствии. Дивизия ответила единым движением — тысячи правых рук взлетели к головным уборам.

Командир дивизии, генерал-майор Сунь Юаньлян, подошёл быстрым шагом, отдал честь и доложил:

— Господин главнокомандующий, 88-я дивизия построена для смотра. Личный состав — двенадцать тысяч семьсот сорок человек. Вооружение и обмундирование в наличии согласно штату. Готовы к осмотру.

Чан кивнул.

— Начинайте.

Сунь повернулся к войскам и скомандовал:

— Смир-р-рно!

Ряды замерли. Чан пошёл вдоль первой шеренги. Он двигался медленно, рассматривая каждого солдата в лицо. Иногда останавливался, задавал короткий вопрос:

— Откуда родом?

— Из Чжэцзяна, господин.

— Сколько служишь?

— Два года и три месяца.

Чан кивал и шёл дальше. За ним следовали Сунь, начальник штаба дивизии и несколько офицеров особого отдела. Они держались на расстоянии двух шагов.

Через полчаса Чан дошёл до конца первой роты. Он повернулся к Суну: — Покажите артиллерию.

Дивизия была выведена на позиции. Два дивизиона 75-мм орудий стояли в линию, расчёты у лафетов. Чан подошёл к ближайшему орудию, провёл рукой по стволу, проверил прицел. Артиллеристы стояли навытяжку.

— Когда получали?

— В марте, господин. Из американской партии.

Чан кивнул.

— Хорошо. Пусть стреляют холостыми. Два залпа.

Команда прошла по цепочке. Орудия открыли огонь. Два залпа прогремели подряд, эхо отразилось от холмов. Дым быстро рассеялся на ветру.

Чан повернулся к офицерам.

— Теперь пехота. Марш-бросок на две тысячи метров с полной выкладкой.

Сунь отдал приказ. Два батальона отделились от построения и двинулись бегом по обозначенному маршруту. Солдаты бежали. Чан смотрел с трибуны через бинокль. Когда батальоны вернулись, он спустился вниз.

— Молодцы, — сказал он улыбаясь. — Видно, что вы тренируетесь.

Потом подошёл к группе генералов, собранных у трибуны. Там были Хэ Инцинь, начальник генштаба, Чэнь Чэн, командующий военным округом, Бай Чунси, прибывший из Гуанси, и несколько командиров корпусов. Все отдали честь.

Чан поздоровался с каждым по имени.

— Хэ Инцинь, как идут дела в генштабе?

— По плану, господин. Переброска частей на запад завершена на семьдесят процентов.

— Чэнь Чэн?

— Мои дивизии в полной готовности. Ждём вашего приказа.

— Бай Чунси?

— Гуансийские части прибыли в полном составе. Дисциплина на уровне.

Чан кивнул каждому.

— Хорошо. Разговор продолжим после обеда. Сейчас общая фотография.

Фотографы — двое из центрального информационного бюро и один иностранец из агентства — уже приготовили аппараты. Чан встал в центр. Справа и слева — генералы. Позади — ряд офицеров и флаг. Снимок сделали несколько раз: общий план, ближе, потом Чан отдельно с поднятым кулаком.

— Ещё один, — сказал он. — С солдатами.

Привели группу из первой роты — молодые лица, серьёзные. Чан встал среди них, положил руку на плечо ближайшему солдату. Щёлкнули затворы.

После фотографий Чан прошёл к офицерской столовой — длинному бараку с деревянными столами, покрытыми белой клеёнкой. Внутри уже накрыли: стояли миски с рисом, овощи по-сычуаньски, курица в соусе, рыба на пару, суп с тофу. Запах еды распространился по помещению.

Чан сел во главе стола. Рядом сели Сунь Юаньлян и Хэ Инцинь. Остальные расселись по званию. Он взял палочки, положил немного риса в миску, добавил овощей.

— Ешьте, — сказал он. — Солдаты тоже получают то же самое?

— Да, господин, — ответил Сунь. — Меню одинаковое для всех.

Чан кивнул и начал есть. Разговор за столом шёл тихий и деловой.

— Как снабжение? — спросил он у Чэнь Чэна.

— Хватает. Американские поставки приходят регулярно. Винтовки, патроны, гранаты.

— А форма? — Новая партия пришла в апреле. Солдаты переоделись полностью.

Чан повернулся к Бай Чунси.

— У тебя в Гуанси как?

— Тоже нормально. Люди мотивированы. Ждут вашего приказа, господин главнокомандующий.

Чан ел медленно. Иногда отвечал коротко, иногда просто слушал. Когда миска опустела, он отодвинул её.

— Я вижу, что армия жива и подготовлена. Это главное. Прошлые месяцы были тяжёлыми. Многие ждали, что центр ослаб. Некоторые даже начали считать, сколько мест им достанется. Но центр власти на месте. Я на месте. И буду на месте.

Генералы молчали. Чан продолжил:

— В июне я поеду в Америку. К президенту Рузвельту. Подпишу соглашения. Привезу кредиты. Привезу оружие. Привезу подтверждение, что Китай остаётся единым. Поэтому мне нужны ваши дивизии в порядке. Чтобы никто не посмел сказать, что Китай разделён.

Он посмотрел на каждого по очереди.

— Если кто-то думает иначе — пусть скажет сейчас.

Никто не сказал.

Чан встал. Все поднялись следом.

— После обеда — награждение. Подготовьте списки.

Они вышли на плац. Солнце уже клонилось к западу, но жара спала. Дивизия снова была построена. Чан поднялся на трибуну. Адъютант подал коробки с орденами.

Он начал вызывать поимённо. Первым — командир батальона, который отличился во время вооружённого конфликта в Шанхае. Чан приколол орден, пожал руку.

— Спасибо за службу.

Потом — младший офицер, который вынес раненого под огнём. Потом — рядовой, который захватил вражеский пулемёт.

Каждый получал орден. Процесс занял сорок минут. Когда последний награждённый солдат вернулся в строй, Чан обратился ко всем:

— Вы — основа армии. Не генералы. Не штабы. Вы. Пока вы держитесь — держится вся страна. Помните это. И знайте: я с вами. Всегда.

Он поднял руку в приветствии. Дивизия ответила криком:

— Главнокомандующему — слава!

Чан спустился с трибуны. Подошёл к Суну.

— Через неделю жду рапорт о боевой подготовке. Лично.

— Будет исполнено.

Чан сел в машину. Автомобиль тронулся. Солдаты провожали взглядом, пока он не скрылся за поворотом дороги.

Вечером того же дня Чан вернулся в резиденцию. В кабинете уже лежали свежие сводки. Он сел за стол, открыл первую папку. Там был список арестованных за апрель и май. Сто двадцать семь человек. Среди них — трое бывших чиновников из окружения Т. В. Суна, двое из шанхайских банков, один из аппарата особого отдела. Все обвинялись в причастности к переводам денег и передаче информации посторонним кругам. Доказательства — показания, документы, перехваты.

Чан пробежал глазами имена. Двоих он знал лично. Подписал приказ: передать дела в военный трибунал. Без промедления.

Потом открыл вторую папку — отчёты о настроениях в войсках. Рапорты ротных командиров. Большинство писали одно и то же: после появления главнокомандующего на прошлых смотрах разговоры о его отсутствии прекратились. Солдаты верят, что центр власти крепок.

Чан отложил бумаги. Взял чистый лист. Написал короткое распоряжение: подготовить следующий смотр — в 36-й дивизии, через десять дней. И ещё одно — для Хуан Жунтина: собрать все материалы по американской ноте. Ответ должен быть готов к концу месяца.

Он положил ручку. Посмотрел на календарь на стене. Июнь приближался.

За окном темнело. Нанкин зажигал огни. Где-то в казармах солдаты чистили винтовки и обсуждали сегодняшний день. Где-то в чайных уже не говорили о «пустом кресле». Где-то в кабинетах люди, ещё вчера считавшие варианты, теперь жгли лишние бумаги.

Чан знал: важный шаг сделан. Теперь главное — не останавливаться.

Май 1938 года. Нанкин. Резиденция Чэнь Гофу, квартал Сяньлинь.

Кабинет на втором этаже был освещён только настольной лампой с зелёным абажуром. Свет падал кругом на полированную поверхность стола, оставляя остальную комнату в тени. За окном уже стемнело.

Чэнь Гофу сидел в своём обычном кресле с высокой спинкой. Перед ним лежала раскрытая газета «Чжунъян жибао» от позавчерашнего числа. На первой полосе была крупная фотография: Чан Кайши среди офицеров 88-й дивизии, правая рука поднята в приветствии, лицо спокойное. Под снимком подпись в четыре строки: «Главнокомандующий провёл смотр частей. Армия приветствует возвращение руководителя к активной деятельности».

Чэнь Лифу вошёл без стука, как всегда. На нём был лёгкий серый костюм, галстук завязан аккуратно. В руках — небольшая картонная папка. Он положил её на край стола, сел напротив брата и сразу взглянул на газету.

— Видел уже? — спросил Гофу, не поднимая глаз от фотографии.

— Видел. И вчерашнюю тоже. Там он с Хэ Инцинем и Чэнь Чэном на ступенях штаба. И ещё одну — с солдатами у полевой кухни. Сегодня утром вышла третья: награждение в 36-й дивизии. Уже пять публичных появлений за три недели.

Гофу отодвинул газету в сторону.

— Он решил показать себя. И показывает. Каждый раз — новая дивизия, новая фотография, новая заметка. Офицеры получают ордена из его рук. Солдаты слышат его голос. Генералы стоят рядом и кивают. Всё выглядит так, будто ничего не произошло и он всегда был на виду.

Лифу открыл папку, вытащил несколько листов с машинописным текстом.

— Наши люди в 88-й пишут: после смотра настроение в частях изменилось. Разговоры о «пустом кресле» прекратились. Теперь обсуждают, сколько американских винтовок придёт в июне и какие части первыми получат новое обмундирование. В ротах уже ходят слухи, что главнокомандующий летом поедет в Вашингтон и вернётся с крупными кредитами.

Гофу провёл пальцем по краю газетного листа.

— Это хорошо. Очень хорошо. Он воспрял духом. Видно по тому, как держится на снимках. Плечи расправлены. Движение уверенное. Даже перчатка на левой руке уже не выглядит как напоминание о слабости. Он снова чувствует себя главой.

Лифу кивнул, сложил руки на столе.

— Пусть чувствует себя уверенно. Это всем на руку. Чем выше он поднимется сейчас, тем заметнее будет падение потом.

Гофу посмотрел на брата. В комнате наступила короткая тишина.

— Сколько у него осталось? — спросил Гофу тихо.

— Месяц-полтора, если всё пойдёт по плану. Июнь — это самое позднее. Он поедет в Америку. Подпишет бумаги. Получит обещания. Деньги начнут поступать летом и осенью. Кредиты, оружие, боеприпасы, медикаменты. Всё, что сейчас так нужно армии и стране.

Лифу сделал паузу, потом продолжил спокойным голосом:

— А дальше мы найдём, как ими распорядиться.

Гофу откинулся в кресле. Его пальцы медленно постукивали по подлокотнику.

— Деньги будут идти через несколько каналов. Часть — напрямую в военное министерство. Часть — через банк Китая. Часть — через компании, которые контролирует Т. В. Сун. Но самая крупная линия всё равно останется под нашим наблюдением. Мы уже три года держим связь с американскими поставщиками. Они знают наши имена. Знают, что мы можем обеспечить доставку без лишних вопросов.

— Именно поэтому он и не трогает нас сейчас, — добавил Лифу. — Ему нужно, чтобы американцы видели стабильность. Чтобы они видели знакомые лица. Если он начнёт арестовывать нас в мае или в июне — в Вашингтоне сразу спросят: что происходит? Почему исчезли люди, через которых шёл контакт? И тогда кредиты могут задержаться. Или вообще пойти через другой маршрут — через гуансийцев, через шанхайских банкиров. А этого он допустить не может.

Гофу взял со стола чашку с чаем. Сделал глоток. Поставил обратно.

— Он думает, что контролирует ситуацию. Думает, что публичные появления укрепляют его позиции. Думает, что армия снова смотрит только на него. И в чём-то он прав. Солдаты действительно смотрят. Офицеры действительно докладывают. Генералы действительно приезжают на смотры и отдают честь. Но всё это — внешняя оболочка. Под ней ничего не изменилось.

Лифу вытащил из папки ещё один лист — сводку за последнюю неделю.

— Вот свежие данные. За апрель и май особый отдел задержал сто шестьдесят четыре человека. Все по линии переводов из Гонконга и Макао. Среди них — семеро из окружения Т. В. Суна, четверо из шанхайских банков, двое из аппарата военного министерства. Но ни одного нашего человека. Ни одного близкого к нам. Он обходит нас стороной. Потому что знает: если тронет — сразу получит проблемы с американцами.

Гофу кивнул.

— Он играет в открытую игру. Показывает силу. Показывает единство. Показывает, что центр на месте. И пока он это делает — мы можем спокойно готовиться. Наши люди в министерстве финансов уже получили доступ к предварительным расчётам по кредитам. Суммы впечатляющие. Если всё пройдёт, как обещают, — в течение года армия получит не меньше ста миллионов долларов в виде займов и поставок. Это огромные средства. Даже если половина уйдёт на прямые военные нужды, вторая половина всё равно останется в распоряжении тех, кто контролирует каналы.

Лифу сложил листы обратно в папку.

— Контроль будет за нами. Потому что мы уже встроены в систему. Мы подписывали контракты. Мы встречались с представителями компаний. Мы знаем, как оформлять документы так, чтобы деньги проходили без лишних проверок. Когда Чан вернётся из Америки и начнёт распределять средства — часть из них неизбежно пойдёт через наши структуры. И тогда мы решим, сколько оставить на армию, сколько направить в другие места.

Гофу улыбнулся — едва заметно, уголками губ.

— Он думает, что использует нас как запасной вариант. А на самом деле мы используем его как проводника. Он поедет. Он всё подпишет. Он привезёт всё, что нужно. А дальше начнётся наша работа.

Лифу посмотрел на газету.

— На следующей неделе он собирается провести ещё один смотр — уже в 74-й дивизии. Потом планирует встречу с представителями иностранных корреспондентов. Говорят, он хочет дать интервью сразу нескольким американским газетам. Чтобы закрепить образ доступного лидера перед поездкой.

— Пусть даёт интервью, — ответил Гофу. — Чем больше он будет появляться, тем сильнее будет выглядеть. Чем сильнее он будет выглядеть — тем легче нам будет работать после. Никто не станет задавать вопросы, если деньги пойдут на «усиление обороны». Никто не станет копать, если часть средств уйдёт на «восстановление тыла». А мы уже знаем, куда их можно направить с большей пользой.

Лифу кивнул.

— У меня есть список. Я выделил три направления. Первое — укрепление наших собственных людей в провинциях. Второе — поддержка тех генералов, которые в будущем смогут стать союзниками. Третье — создание резерва на случай, если центр начнёт слабеть быстрее, чем мы рассчитываем. Всё это можно будет объяснить патриотическими целями. Никто не посмеет обвинить нас в разворовывании военных средств, если на бумаге всё будет выглядеть правильно.

Гофу встал. Прошёл к шкафу, открыл дверцу, достал бутылку коньяка и два стакана. Налил по чуть-чуть. Один стакан поставил перед братом.

— За май, — сказал он.

Лифу взял стакан.

— За май. И за июнь.

Они выпили. Коньяк был мягким, с долгим послевкусием.

Гофу вернулся в кресло.

— Ещё один момент. Наши люди в посольстве сообщают: американцы уже готовят программу визита. Официальная часть — встреча с Рузвельтом, переговоры в госдепартаменте, ужин в Белом доме. Неофициальная — встречи с банкирами, с представителями компаний, которые поставляют оружие. Чан хочет привезти не только обещания, но и конкретные контракты. И он их получит. Вопрос только в том, кто будет контролировать выполнение этих контрактов потом.

Лифу допил коньяк.

— Мы будем. Потому что мы уже там. Потому что наши имена стоят под половиной документов. Потому что американцы предпочитают работать с теми, кого знают давно.

Гофу посмотрел на часы.

— Завтра утром я встречаюсь с нашим человеком из министерства финансов. Он покажет предварительный проект распределения первого транша. Мы посмотрим, какие статьи можно будет скорректировать. Ты же займись связью с Шанхаем. Нужно, чтобы люди там были готовы принять дополнительные средства, когда они пойдут.

Лифу поднялся.

— Сделаю. И ещё одно. Если Чан вдруг решит расширить круг доверенных лиц перед отъездом — мы должны быть в первых рядах. Пусть он сам нас назначит. Тогда никто не сможет сказать, что мы действуем за его спиной.

Гофу кивнул.

— Именно. Мы остаёмся полезными. Мы остаёмся рядом. Мы помогаем ему выглядеть сильным. А когда придёт время — мы возьмём то, что он привёз.

Лифу взял папку.

— Тогда до завтра. Если что-то изменится — пришлю записку через чайную.

— Хорошо.

Лифу вышел. Дверь закрылась.

Гофу остался один. Он взял газету, ещё раз посмотрел на фотографию. Чан Кайши стоял среди солдат, окружённый генералами. Всё выглядело правильно. Всё выглядело убедительно.

Он отложил газету. Выключил лампу.

В комнате стало темно. Только слабый свет уличных фонарей проникал через шторы.

Гофу сидел неподвижно. Он думал о том, как быстро может измениться картина. Как быстро может смениться подпись под фотографией. Как быстро могут поменяться имена тех, кто стоит рядом с главнокомандующим.

Июнь приближался. А после июня начнётся другое время.

Май 1938 года. Аддис-Абеба.

Утро выдалось душным ещё до рассвета. Марко проснулся в пять минут шестого, когда небо за ставнями только начинало сереть. Он плеснул воды в лицо из кувшина, надел рубашку, пристегнул кобуру и вышел на улицу. Дарио уже ждал у машины с заведённым мотором.

— Сегодня берём Таддесе, — сказал Марко, садясь на переднее сиденье. — Вечером, когда поедет от своего дома. Возьмём его на полпути. Там, где переулок выходит к старой мельнице. Место открытое, но безлюдное после шести.

Дарио кивнул и тронулся.

В участке Марко собрал людей в маленькой комнате за кабинетом. На столе лежала карта, стояли три кружки с чаем.

— Риччи и Бьянки берут его на велосипеде. Дарио — ты будешь в машине за углом. Подъезжаете тихо, без сирены. Как только он проедет поворот, перекрываете дорогу. Риччи — с левой стороны, Бьянки — с правой. Сумку и велосипед сразу кладёте в машину. И постарайтесь обойтись без выстрелов. Если побежит — догоняйте, но аккуратно. Нам он нужен живой и способный разговаривать.

Риччи спросил:

— Обыск его дома проведём сразу после задержания?

Марко кивнул.

— Ордер у меня уже есть. Капитан юстиции подписал. Как привезёте Таддесе — сразу едете туда. Двое солдат поедут с вами. Обыскиваете всё: комнаты, двор, глиняные горшки, под половицами — везде, где только возможно. Ищете деньги, бумаги, оружие, радиостанцию — хоть что-то. Если найдёте что-то срочное — докладывайте по рации.

Бьянки добавил:

— Если он окажет серьёзное сопротивление?

— Не должен. Он тихий. Но если начнёт — действуйте по обстановке. Я думаю, всё обойдётся без лишних проблем.

Они разошлись. Марко остался один. Он знал: генерал ждёт результата уже сегодня.

День тянулся медленно. Ахмед вышел в семь тридцать пять, пошёл на рынок. Разложил сёдла и попоны. Торговал без спешки. Али купил хлеб и лук около восьми. Таддесе появился на окраинном базаре в восемь сорок — разгружал мешки, взвешивал зерно, помогал покупателям. Всё было как обычно.

Марко получал короткие доклады по рации. В шестнадцать тридцать Бьянки передал:

— Таддесе закончил работу. Сел на велосипед. Сумка на багажнике. Пока едет домой.

В восемнадцать сорок пять:

— Вышел из дома. Сумка та же. Едет в сторону центра. Направление — по-видимому, дом Ахмеда.

Марко ответил:

— Берите на повороте к мельнице.

В девятнадцать ноль три рация ожила снова. Риччи заговорил:

— Видим его. Едет спокойно. Дистанция пятьдесят метров. Подходим.

Марко ждал в кабинете, глядя на часы.

В девятнадцать ноль семь:

— Взят. Без сопротивления. Руки связали. Сумку забрали. Велосипед положили в машину. Едем.

Марко вышел на крыльцо. Машина подъехала через шесть минут. Таддесе сидел сзади между Риччи и Бьянки. Руки за спиной, верёвка была туго затянута. Лицо взволнованное, губы дрожат, глаза бегают. Он смотрел то на одного солдата, то на другого, потом на Марко. Велосипед торчал из багажника, сумка лежала на полу кузова — пустая, плоская.

Его вывели из машины. Ноги подкашивались. Риччи подтолкнул вперёд.

— Иди.

Таддесе сделал несколько шагов, споткнулся о порог, чуть не упал. Бьянки подхватил его под локоть.

В комнате для допросов стояли стол, два стула и лампа с железным абажуром. Таддесе посадили на стул. Руки оставили связанными за спиной. Он сидел, опустив голову, дышал часто и вздрагивал.

Марко вошёл последним, закрыл дверь. Сел напротив. Положил блокнот на стол.

— Таддесе. Ты знаешь, зачем тебя привезли?

Тот поднял глаза. В них был только страх, без примеси злости или вызова.

— Я… ничего не делал плохого.

Марко открыл блокнот.

— Ты ездил ночью к Ахмеду. С сумкой. Полной на входе, пустой на выходе. Мы видели это. Теперь говори. Кто платит тебе за эти поездки?

Таддесе вздохнул.

— Я просто возил товары. Мне сказали — это просто торговля.

— Какая торговля? — спросил Риччи, стоя у стены.

— Обычная. Я возил сахар, чай, сигареты, ткани, соль. Иногда лекарства, керосин.

Марко наклонился ближе.

— Сахар и чай можно купить на любом базаре. Зачем везти ночью через весь город?

Таддесе молчал. Губы шевелились, но слов не было слышно.

Бьянки шагнул вперёд.

— Мы сейчас поедем к тебе домой. Обыщем. Если найдём что-то — будет только хуже. Говори сейчас.

Таддесе посмотрел на него, потом на Марко.

— Я… я не знаю. Мне их приносили, эти товары, платили. Я брал и вёз.

Марко кивнул.

— Кто приносил?

— Разные люди. Старик с тележкой. Мальчишка. Женщина в хиджабе. Я не спрашивал имён.

— А деньги? — Риччи показал несколько фунтов, которые обнаружили при задержании. — Эти иностранные деньги у тебя откуда?

Таддесе уставился на банкноты. Глаза расширились.

— Это… мне дали вперёд. За работу.

Марко взял одну купюру.

— Британские фунты. Новые. Прямо из-под станка. Почему именно фунты?

— Мне их дал тот сомалиец. Тот, который нанял.

— Какой сомалиец?

— Он пришёл на базар. Два месяца назад. Сказал: будешь возить грузы в один дом. Плачу десять талеров за рейс. Иногда пятнадцать, если тяжёлый. Я согласился. У меня мать в деревне болеет. Деньги нужны.

Марко записывал.

— Имя?

— Не назвался. Сказал только: приходи в такое-то время, забирай сумку у такого-то места.

— Где именно?

— У старого колодца. Или на рынке, у прилавка с финиками. Всегда по-разному.

Риччи спросил:

— И каждый раз надо было возить только к Ахмеду?

— Да.

— Что вы делали внутри?

Таддесе опустил голову ниже.

— Я сидел в углу. Они начинали с обычных расспросов о жизни, предлагали чай. Потом открывали сумку. Вынимали всё. Взвешивали на маленьких весах. Считали. Записывали в тетрадь. Иногда пересчитывали деньги. Потом клали в другую сумку. Или в ящик. Давали мне пустую — и я уезжал.

— Кто был внутри? — спросил Марко.

— Обычно Ахмед. Иногда Ахмед и ещё один. Постарше. С бородой. Говорили тихо. На сомалийском. Я не всё понимал.

Марко кивнул Бьянки.

— Езжай. Проводи обыск. Сейчас же.

Бьянки вышел с двумя солдатами. Машина уехала.

Марко продолжал:

— Ты понимаешь, что возил не просто чай и соль?

Таддесе молчал долго. Потом тихо сказал:

— Я думал… может, они прячут от налогов. Или от патрулей. Я не спрашивал. Мне сказали — это торговля. Я выполнял поручения.

Риччи фыркнул.

— Торговля с британскими деньгами?

Таддесе вздрогнул и опустил голову, ничего не ответив.

Марко подал знак всем выйти и поднялся сам. Решили подождать, когда Бьянки вернётся после обыска.

Прошло пару часов. Дверь открылась. Вошёл Бьянки. В руках он держал металлический ящик, обитый жестью. За ним солдат нёс свёрток из грубой ткани. Бьянки поставил ящик на стол, открыл.

Внутри лежали пачки фунтов. Пять, шесть, семь. Аккуратно перевязанные. Рядом — письма в простых конвертах. Тетрадь с записями на амхарском: столбцы цифр, короткие слова — «чай 12 кг», «хинин 300 г», «керосин 5 л», даты, суммы в талерах и в фунтах.

Марко взял тетрадь. Полистал.

— Это твоё?

Таддесе покачал головой.

— Нет. Это… они записывали. Я не трогал.

Риччи взял одну пачку.

— Сколько здесь?

Бьянки ответил:

— Около тысячи ста восьмидесяти фунтов. Плюс мелочь в талерах — шестьдесят три.

Марко посмотрел на Таддесе.

— Говори дальше. Что ещё ты возил?

— Иногда… маленькие ящики. Деревянные. Запечатанные. Я не знал, что внутри.

— Оружие?

Таддесе быстро замотал головой.

— Не знаю. Клянусь. Никогда не видел патронов. Никогда не слышал, чтобы говорили про ружья.

Марко молчал.

Вошёл сержант Карло. Огромный, плечистый. В руке он держал короткий металлический прут. Встал у стены за спиной Таддесе.

Тот оглянулся. Увидел прут. Сжался весь. Плечи задрожали.

— Я… я всё сказал. Я только возил. Мне велели. Платили. Я думал — это не страшно.

Марко закрыл тетрадь.

— Ты возил британские деньги. Это уже не торговля. Это помощь врагу. Британцы. Ты знаешь, что сейчас происходит на границе?

Таддесе кивнул, почти незаметно.

— Слухи ходят… про листовки. Про людей из Найроби.

— И ты возил им деньги.

— Я не знал!

Голос сорвался. Он дёрнулся вперёд.

— Я простой человек. У меня мать. У меня сестра младшая. Я хотел заработать. Отправить им. Я не думал…

Марко смотрел на него долго.

— Кто нанял тебя первым? Опиши.

— Высокий. Худой. Шрам на левой щеке. Говорил по-амхарски с акцентом. Сомалийский акцент. Пришёл вечером. На базар. Когда уже лавки закрывались.

— Имя?

— Не назвался. Сказал только: «Будешь работать на нас — не пожалеешь».

Марко записал.

— Где он сейчас?

— Не знаю. После первого раза я его больше не видел. Сумки приносили другие.

Марко встал.

— Посидишь здесь до утра. Мы проверим.

Он вышел в коридор. Бьянки и Риччи вышли за ним.

В кабинете Марко сел. Открыл блокнот на новой странице. Записал.

Доклад генералу. Задержан Таддесе в 19:07. Без сопротивления. При нём пустая сумка. В доме — фунты, тетрадь с учётом грузов, письма. Сознался, что возил грузы Ахмеду и Али. Получал от разных лиц. Оплата 10–15 талеров за рейс. Нанят сомалийцем со шрамом на щеке.

Бьянки спросил:

— Что дальше?

— Ночью будет наблюдение у Ахмеда и Али. Если кто придёт — берём. Таддесе держим здесь. Утром решим: брать остальных или ждать ещё одну передачу.

Риччи посмотрел на дверь допросной.

— Он боится. Ещё немного — и расскажет больше.

Марко кивнул.

— Пусть посидит и подумает.

Он зажёг лампу. Посмотрел на карту. Крестик на доме Таддесе теперь соединялся линиями с Ахмедом и Али. И где-то дальше — с тем, кто нанял. Ночь только начиналась. Завтра будет труднее. Но теперь, если генерал его вызовет, у него уже было хоть что-то — и это обнадеживало.

Марко пришёл в участок в шесть утра. Коридор ещё был пуст, только дежурный у входа кивнул ему и протянул журнал с ночными происшествиями.

Таддесе спал в камере — или делал вид, что спит. Марко прошёл в кабинет, включил настольную лампу, разложил вчерашние записи. На столе уже лежали принесённые из дома Таддесе фунты, тетрадь, несколько конвертов. Он сел, открыл блокнот на чистой странице и начал перечитывать показания.

В шесть тридцать пять в дверь постучали. Вошёл адъютант генерала.

— Синьор лейтенант, генерал ждёт вас через двадцать пять минут.

Марко закрыл блокнот, кивнул и допил кофе из кружки. Он знал, что разговор будет коротким, но решающим.

В семь ровно он постучал в дверь кабинета Витторио ди Санголетто. Адъютант впустил его. Генерал стоял у стола, просматривал донесения. На нём был мундир без единой складки, воротник застёгнут до последней пуговицы.

— Доброе утро, Марко. Садись. Докладывай.

Марко сел, открыл блокнот.

— Задержан Таддесе вчера в девятнадцать ноль семь. Без сопротивления. При нём была пустая сумка. В доме нашли тысячу сто восемьдесят фунтов, тетрадь с учётом грузов: там записаны чай, сахар, хинин, керосин, даты, суммы в талерах и фунтах. Несколько писем в конвертах. Таддесе дал показания: нанят сомалийцем, высоким, худым, говорил по-амхарски с акцентом. Возил грузы только к Ахмеду. Получал десять—пятнадцать талеров за рейс. Утверждает, что думал, будто это просто торговля, уклонение от налогов. Перевозку оружия отрицает.

Генерал кивнул, не отрывая взгляда от стола.

— Деньги новые?

— Да. Купюры свежие, не мятые.

Витторио прошёлся вдоль стола.

— Ахмед и Али. Бери их сегодня. Обыски домов проведите сразу после задержания. Допросите их хорошенько. Мне нужны имена, маршруты, получатели сведений от них.

Марко поднял глаза.

— Если взять их сейчас, вся сеть может насторожиться. Курьер перестанет приходить. Мы только подошли к Ахмеду и Али. Ещё одна передача — и мы возьмём человека с деньгами на руках.

Генерал остановился.

— Ты так можешь следить за ними месяцами. А маршал ди Монтальто звонил вчера вечером. Требует результатов по британским каналам немедленно. В Риме считают, что деньги идут прямо на формирование отрядов у границы. Бери их сегодня. Это приказ.

Марко выдержал паузу.

— Слушаюсь.

Он вышел. В коридоре ждали Риччи и Бьянки. Марко коротко изложил разговор с генералом.

— В полдень берём Ахмеда, когда вернётся с рынка. Потом сразу берём Али. Две группы по четыре человека. Две машины. Надо обойтись без стрельбы, если это возможно.

Они разошлись по позициям.

К одиннадцати сорока пяти группа заняла места. Двое в штатском у входа на рынок, двое в переулке. Ещё четверо в машинах на соседних улицах. Марко сидел в первой машине, в ста метрах от переулка. Риччи был с ним. Бьянки командовал второй группой.

Ахмед всегда возвращался в двенадцать тридцать — двенадцать сорок. Сегодня он появился в двенадцать тридцать две. Шёл медленно, нёс большую плетёную корзину, прикрытую тканью. На голове белая шапочка, на плечах лёгкая накидка.

Марко отдал приказ по рации.

— Он идёт к дому. Берите его.

Риччи и двое солдат вышли из тени переулка. Они шли быстро, но без суеты. Ахмед уже поставил корзину у порога, когда Риччи оказался рядом.

— Ахмед?

Ахмед обернулся. Посмотрел на форму, на пистолеты в кобурах.

— Да.

— Вы задержаны. Следуйте за нами.

Ахмед стоял и не двигался. Риччи взял его за локоть.

— Не сопротивляйтесь.

— Что я сделал?

— Потом объясним. Идём.

Риччи аккуратно, но крепко повёл его к машине. Ахмед шёл, не упираясь, только голова была опущена. Корзину подхватил третий солдат и понёс следом. Когда Ахмеда посадили на заднее сиденье между двумя солдатами, он повернулся к Марко, сидевшему впереди.

— Это ошибка. Я просто торговец.

Марко не ответил. Машина тронулась.

Вторая группа уже ехала к дому Али. Его взяли у ворот, когда он возвращался домой с рынка. Бьянки вышел из машины первым.

— Али?

Али остановился, держа в руках свёрток с хлебом.

— Да.

— Ты задержан. Руки вперёд.

Али положил свёрток на землю. Солдаты надели на него наручники. Он не сопротивлялся, только спросил тихо:

— За что?

Его посадили в машину.

К четырнадцати ноль пять оба сидели в участке, в разных комнатах для допросов. Таддесе оставался в своей камере.

Марко начал с Ахмеда.

Ахмед сидел, руки лежали на столе. Марко вошёл, сел напротив, положил блокнот.

— Ты знаешь Таддесе?

Ахмед кивнул.

— Знаю. Привозил мне товары.

Марко достал из папки пачку фунтов, найденных у Таддесе.

— Это твои?

Ахмед посмотрел.

— Нет.

— А чьи?

— Не знаю.

Марко открыл тетрадь.

— Здесь записи. Чай — двенадцать килограмм, хинин — триста грамм, керосин — пять литров. Даты совпадают с приездами Таддесе. Что в маленьких ящиках?

Ахмед смотрел на стену.

— Товары.

— Какие?

— Разные.

Марко положил на стол фотографию пачки фунтов.

— Британские деньги. Новые. Откуда?

Ахмед молчал.

Марко встал.

— Сейчас начнём обыск у тебя дома. Если найдём что-то подозрительное, будет намного хуже. Говори сейчас, чтобы облегчить свою вину.

Ахмед поднял взгляд.

— Я ничего не знаю про деньги. Мне приносили грузы. Я передавал.

— Кому передавал?

— Человеку. Приходил раз в неделю.

— Имя?

— Не назывался.

Марко кивнул Риччи.

— Начинайте обыск.

Обыск начался в пятнадцать десять. Солдаты и двое полицейских вошли в дом. Хозяйка дома Фатима бинт Саид стояла в дверях лавки на первом этаже. Её попросили отойти в сторону. Она отошла, но осталась наблюдать.

Поднялись на второй этаж. Комната Ахмеда была обычной: кровать, низкий стол, шкаф, сундук у стены, ковёр на полу. Сначала осмотрели шкаф — там была одежда, несколько книг на арабском. Потом сундук. В нём лежали одеяла, посуда.

Один из солдат поднял угол ковра. Под ним — три половицы, одна слегка приподнята. Поддели ножом. Под половицами оказался жестяной ящик. Они открыли его.

Внутри лежали пачки фунтов, аккуратно перевязанные бечёвкой. Солдат начал считать. Две тысячи четыреста тридцать. Рядом — ещё одна коробка, деревянная, размером с книгу. В ней — револьвер «Наган», шесть патронов в барабане, ещё двенадцать в коробке отдельно. Рядом — небольшой кинжал в ножнах.

Бьянки, руководивший обыском, взял револьвер в руки, проверил.

Он по рации доложил Марко:

— Нашли. Две тысячи четыреста тридцать фунтов. Револьвер «Наган», патроны. Кинжал.

Марко ответил:

— Запечатайте всё. Привозите в участок.

У Али обыск начался в пятнадцать сорок. Дом маленький. В подвале — жестяная банка, в ней семьсот двадцать фунтов и пачка талеров. Весы, пустые мешки. Оружия не нашли.

К семнадцати тридцати все вещи лежали на столе в кабинете Марко. Пачки денег, револьвер, кинжал, тетради, конверты. Марко вернулся к Ахмеду.

— Две тысячи четыреста тридцать фунтов под половицами. Револьвер. Патроны. Объясни мне, как это у тебя оказалось?

Ахмед смотрел на стол. Глаза остановились на револьвере.

— Деньги… мне приносили. Я хранил. Передавал.

— Оружие?

— Это… для защиты. На всякий случай.

Марко сел.

— Защиты от кого?

Ахмед промолчал.

— Кому передавал деньги?

— Одному человеку. Высокий. Приходил вечером.

— Сомалиец?

Ахмед кивнул.

— Да.

— Что ещё передавал?

— Бумаги. Иногда ящики.

— Что в ящиках?

— Не открывал.

Марко взял один из конвертов, найденных у Ахмеда. Внутри был лист с координатами, короткие фразы на английском, список имён.

— Это твоё?

Ахмед покачал головой.

— Нет. Мне дали это на хранение.

Марко записывал.

— Ты понимаешь, что это британские деньги? Они идут на операции в Аддис-Абебе. На людей, которые работают против Италии.

Ахмед опустил голову.

— Мне сказали — это просто торговля. Платили хорошо. Я не спрашивал.

Марко встал.

— Посидишь здесь. Мы проверим остальное.

Он вышел. В коридоре ждал Бьянки.

— Али повторяет то же. Хранил, передавал. Оружия у него нет.

Марко кивнул.

— Держим всех троих.

Он пошёл к генералу. Доложил подробно.

Витторио слушал, стоя у карты.

— Оружие — это уже серьёзно. Продолжай допросы. Нам надо выйти на тех, кто их курировал с британской стороны, либо на тех сомалийцев, интересы которых они здесь представляют.

Марко вернулся в кабинет. На столе лежали деньги, револьвер, кинжал, письма. Он открыл ещё один конверт. Внутри была схема маршрута через границу, пометки карандашом. Он не знал английский в совершенстве, но цифры и названия мест узнал: Кения, Найроби, несколько деревень у реки.

Он сел, закурил. Завтра придётся работать с письмами. Искать переводчика. Искать сомалийца. Искать того, кто стоит выше Ахмеда.

Ночь опустилась на город. Марко смотрел на карту. Крестик на доме Ахмеда теперь соединялся линиями с Али, с Таддесе. Линии тянулись дальше — к границе, к людям, которые получали эти деньги и эти бумаги.

Он знал: генерал дал приказ. Маршал ждал результатов. Он зажёг ещё одну сигарету. Впереди было много работы.

Токио.

Май 1938 года выдался на редкость тёплым. Солнце стояло высоко, воздух прогрелся до двадцати пяти градусов, и лёгкий ветерок приносил с собой запах свежей зелени из парков и цветущих садов.

Кэндзи Ямада закончил рабочий день в редакции «Асахи симбун» чуть позже обычного — пришлось ещё раз просмотреть гранки утреннего выпуска, где все материалы о новых достижениях в тяжёлой промышленности и о патриотическом подъёме молодёжи стояли на своих местах без малейшего отклонения от полученных указаний. Он аккуратно сложил бумаги, попрощался с ночным дежурным и уже собирался выйти на улицу, где вечерний свет начинал мягко золотить фасады зданий.

Кэндзи уже подошёл к выходу из здания, когда в коридоре зазвонил телефон на столе у секретаря. Аппарат звонил настойчиво, и секретарь, уже тоже собиравшийся уходить, снял трубку, послушал несколько секунд, потом повернулся к Кэндзи.

— Ямада-сан, это вас. Говорят, срочно.

Кэндзи вернулся, взял тяжёлую чёрную трубку. На том конце провода раздался спокойный уверенный мужской голос.

— Добрый вечер, Ямада-сан. Прошу прощения за поздний звонок, но дело не терпит отлагательств. Меня зовут Ивасаки Каору. Возможно, вы слышали это имя. Я хотел бы предложить вам встречу, которая может оказаться весьма интересной для человека вашего положения и ваших взглядов. Разговор будет конфиденциальным, и я гарантирую полную безопасность.

Кэндзи на мгновение замер. Ивасаки Каору — фамилия, которую знал каждый, кто хоть немного разбирался в делах империи. Один из самых влиятельных людей в стране, наследник огромного состояния, связанного с судостроением, тяжёлой промышленностью и финансами. Человек, чьё влияние простиралось далеко за пределы официальных кабинетов.

— Ивасаки-сан? — переспросил Кэндзи, стараясь говорить спокойно. — Чем могу быть полезен? И откуда вы узнали, что я в редакции в такое время?

— У меня есть свои способы узнавать необходимые вещи, Ямада-сан. Не стоит беспокоиться по этому поводу. Я предлагаю вам приехать ко мне сегодня же вечером. Через десять минут у входа в вашу редакцию будет ждать неприметная чёрная машина — обычный седан без каких-либо опознавательных знаков. Водитель отвезёт вас прямо ко мне домой. Мы поговорим за ужином, и вас отвезут домой в удобное для вас время. Никто не увидит, никто не узнает. Это будет просто встреча двух людей, которые ценят откровенный разговор.

Кэндзи посмотрел на часы. Вечер только начинался, дома его ничего не ждало, кроме тишины и чашки чая. Любопытство журналиста пересилило осторожность.

— Хорошо. Я приеду. Но только если это действительно останется между нами.

— Разумеется. Машина уже в пути. Спасибо, что согласились.

Трубку повесили. Кэндзи вышел на улицу. Ровно через девять минут подъехал чёрный седан «Тойота», ничем не выделяющийся среди других автомобилей. Водитель — молодой мужчина в простом тёмном костюме — открыл заднюю дверь, коротко поклонился и ничего не сказал. Кэндзи сел, и машина плавно тронулась.

Они ехали через центр, потом свернули в сторону юго-запада. Улицы становились шире, дома — реже и выше, окружённые садами за высокими оградами. Район относился к числу тех, где селились люди, чьи имена упоминались в газетах только в разделе экономики или в списках пожертвований на военные нужды. Здесь жили те, кто мог позволить себе пространство, тишину и роскошь, скрытую от посторонних глаз.

Машина остановилась у кованых ворот с простым узором в виде переплетающихся листьев. Ворота открыли слуги, и они въехали на территорию усадьбы. Двор был огромным — мощёный гравием, с аккуратно подстриженными соснами и каменными фонарями, которые уже зажигались мягким светом. В центре стоял фонтан с бронзовой фигурой карпа, из пасти которого текла вода. По бокам тянулись дорожки, усыпанные белым гравием, и несколько каменных скамеек под старыми клёнами. Воздух здесь казался чище, чем в центре города.

Дом возвышался в глубине участка — большое двухэтажное здание, сочетавшее традиционную японскую архитектуру с элементами западного стиля тридцатых годов. Фасад из тёмного дерева и светлого камня, широкие окна с тяжёлыми рамами, крыша с мягкими изгибами черепицы. Входные двери — массивные, лакированные, с резными панелями, изображавшими сцены из природы: журавли среди сосен, волны у скал. По бокам от дверей стояли два каменных льва, отполированных до блеска.

Водитель открыл дверь. Кэндзи вышел. Навстречу уже шёл слуга в тёмно-синем кимоно — мужчина средних лет с ровной осанкой.

— Добро пожаловать, Ямада-сан. Господин Ивасаки ждёт вас в главном зале. Прошу следовать за мной.

Они вошли. Прихожая была просторной: пол из полированного дерева, стены обшиты панелями из светлого кедра, потолок с открытыми балками. В нише стоял старый свиток с каллиграфией — крупные иероглифы пожелтевшей туши. Слева и справа — низкие шкафы с фарфоровыми вазами эпохи Мэйдзи, заполненными свежими ирисами. Воздух наполнял лёгкий аромат сандалового дерева от курительных палочек.

Слуга провёл Кэндзи через коридор в главный зал. Комната занимала почти весь первый этаж — огромная, с высокими потолками, где висели массивные бумажные фонари с шёлковыми абажурами. Пол был покрыт татами высшего качества, по краям — широкие полосы паркетного дерева. В центре — длинный низкий стол из чёрного дерева, инкрустированного перламутром. Вокруг стола лежали подушки с шёлковой обивкой цвета слоновой кости. На стенах висели несколько свитков с пейзажами: горы в тумане, водопады, цветущая сакура. Один из свитков — огромный, почти во всю стену, изображал морской пейзаж с кораблями под парусами — намёк на семейное дело хозяина.

Ивасаки Каору поднялся навстречу. Ему было около пятидесяти пяти — высокий худощавый мужчина с аккуратно подстриженной седеющей бородкой клинышком. На нём был тёмно-серый хаори из тончайшего шёлка поверх белого кимоно. Глаза тёмные и внимательные.

— Ямада-сан, рад вас видеть. Прошу садиться. Надеюсь, дорога не утомила вас.

— Благодарю, Ивасаки-сан. Дорога прошла спокойно. Ваш дом производит сильное впечатление.

Они сели за стол. Слуги начали подавать ужин. Сначала принесли маленькие фарфоровые чашечки с тёплым влажным полотенцем для рук, ароматизированным лимоном и зелёным чаем. Потом — первые блюда: сакидзуке — изысканные закуски на маленьких тарелках из синего фарфора Арита. Там были тонкие ломтики сырого морского ежа с капелькой васаби, маленькие шарики из крабового мяса в желе из даси, маринованные ростки папоротника и кусочек копчёного угря, нарезанного так тонко, что просвечивал свет.

Ивасаки налил сакэ — из бутылки без этикетки, прозрачного, чуть золотистого. Это был редкий «Дайгиндзё», выдержанный в погребах семьи, с мягким ароматом дыни и цветов.

— Я читал ваши статьи ещё в те годы, когда вы были простым репортёром, Ямада-сан. Вы писали о рабочих на верфях в Кобэ, о забастовках в Осаке, о том, как люди живут на самом деле, а не так, как это рисуют официальные отчёты. У вас всегда была ясная позиция. И я знаю, что нынешний курс премьера Накамуры вам не по душе. Генерал слишком увлечён своими авантюрами, а страна нуждается в стабильности и разумных решениях.

Кэндзи отпил сакэ — оно было бархатным, оставляло долгое послевкусие.

— Мои статьи давно остались в прошлом, Ивасаки-сан. Теперь я подписываю то, что велят подписывать. Мнение редактора «Асахи симбун» интересует власти ровно настолько, насколько он выполняет директивы. Кого бы я ни поддерживал в душе, жить приходится в той реальности, которая есть сейчас. Иначе номер просто не выйдет.

Ивасаки кивнул, беря палочками кусочек морского ежа.

— Понимаю вашу осторожность. Но послушайте меня внимательно. У меня есть связи в парламенте — люди, которые всё ещё могут говорить громко, когда это нужно. Депутаты, министры, даже несколько генералов, которые устали от бесконечных авантюр. Мы не собираемся устраивать революцию — это было бы глупо и опасно. Но мы хотим, чтобы разумные голоса звучали чуть громче. Вы можете быть полезны, Ямада-сан. Не как заговорщик, не подумайте, а как человек, который видит больше, чем другие, и умеет подбирать слова.

Кэндзи поставил чашечку.

— Парламент в нашей стране давно мало что решает. Реальная власть сосредоточена в других местах — в штабах, в министерствах, в кабинетах, где принимают директивы. Я ценю ваше доверие, Ивасаки-сан, но таких людей, как вы, много — тех, кто не поддерживает нынешний курс. И всё же лучше сегодня не играть в заговоры. Это может закончиться плохо для всех нас. Для вас — потерей влияния, для меня — потерей места, а то и хуже. Мы оба знаем, как быстро меняется обстановка.

Ивасаки улыбнулся — спокойно, без раздражения.

— Вы говорите разумно, Ямада-сан. Именно поэтому я и хотел встретиться с вами лично. Я не предлагаю вам ничего, что могло бы поставить вас под удар прямо сейчас. Просто знайте: если однажды вы решите, что настало время сказать чуть больше правды, или если вам понадобится защита от чьего-то чрезмерного внимания — вы можете положиться на меня. У меня есть возможности помочь. Не только деньгами — хотя и ими тоже, — но и людьми, которые могут отвести ненужные вопросы. Нас таких, кто хочет сохранить страну от ненужных рисков, действительно много. И мы не исчезнем по одному только желанию правительства.

Кэндзи кивнул.

— Я ценю ваши слова. И запомню их. Но пока я предпочитаю оставаться на своём месте и делать то, что могу в рамках существующих правил.

Слуги убрали первые блюда и принесли следующие — хассун: большую квадратную тарелку из чёрного лакированного дерева. На ней лежали тонко нарезанный фугу в соусе из понзу с натёртым редисом, жареные листья периллы с солью, маленькие кусочки осьминога в маринаде из мисо, свежие побеги бамбука в уксусе, икра лосося на листе водоросли нори. Всё оформлено так, будто это натюрморт: цвета контрастировали — ярко-оранжевое с зелёным, белое с чёрным.

Ивасаки налил ещё сакэ — теперь чуть прохладнее, из другой бутылки, с более выраженным фруктовым ароматом.

— Попробуйте фугу. Повар готовит её только для самых близких гостей. Яд удалён полностью, вкус чистый, как горный ручей.

Кэндзи взял кусочек. Мясо было нежным, почти тающим, с лёгкой сладостью и освежающим послевкусием.

Далее подали суп — прозрачный даси с кусочками белой рыбы, грибами мацутакэ и тонкой стружкой юдзу. Чашка была из старинного фарфора с синим узором в виде облаков. Суп подавали горячим, но не обжигающим — была подобрана идеальная температура.

Потом — сашими: на длинном блюде из бамбука лежали ломтики тунца, жирного, почти кремового, морского леща, блестящего, как серебро, и морского окуня, почти прозрачного. Рядом — васаби, натёртый на мелкой тёрке и соевый соус в маленькой чаше.

— Я всегда считал, что сашими — это зеркало сезона, — сказал Ивасаки, беря кусочек тунца. — Сейчас май, и рыба уже идёт северная, но ещё сохраняет весеннюю нежность. Вы согласны?

— Полностью. В такие моменты понимаешь, насколько природа щедра, даже когда люди усложняют себе жизнь.

Следующее блюдо — нимоно: тушёная в соусе из мирина и соевого соуса камбала с ломтиками дайкона и моркови, нарезанными так тонко, что просвечивали. Соус был густым, сладковато-солёным, с лёгкой кислинкой от цитрусовой цедры.

Затем — якимоно: жареный на углях морской окунь, покрытый блестящей глазурью из мисо и сахара, с хрустящей кожей и сочной мякотью. Рядом — овощи темпура: цветок тыквы, лист периллы, ломтик батата — всё в лёгкой золотистой корочке.

Они продолжали разговор — о погоде, о новых технологиях на верфях, о том, как меняется Токио с каждым годом. Ивасаки говорил спокойно, без давления, просто поддерживая беседу.

Наконец принесли рис — белый, блестящий, с маленькой порцией маринованных овощей: огурцы, редька, слива умэ. И мисо-суп с тофу и водорослями вакамэ.

На десерт — маленькие моти с начинкой из сладкой бобовой пасты и свежей клубники, покрытые тонким слоем киноко-ко.

Они выпили ещё несколько чашечек сакэ — теперь уже тёплого, с более насыщенным вкусом. Ивасаки поднял чашечку.

— За то, чтобы разум всегда находил правильный путь, даже в сложные времена.

Кэндзи чокнулся.

— За это и выпьем.

Ужин закончился около полуночи. Ивасаки проводил гостя до прихожей.

— Спасибо, что пришли, Ямада-сан. Водитель отвезёт вас домой. Если захотите поговорить снова — просто позвоните по номеру, который вам оставят.

Они пожали руки. Кэндзи вышел. Та же машина ждала у ворот. Ночь была тёплой, звёзды яркими над тихим районом. Водитель молча довёз его до дома.

Кэндзи вошёл в квартиру, заварил чай и сел у стола. Вечер оставил послевкусие — не только от изысканных блюд, но и от слов, которые могли значить гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Он знал: такие встречи не бывают случайными. Но пока он решил просто наблюдать. Завтра снова придут директивы, снова нужно будет подписывать номер. А сегодня хотя бы был разговор без цензуры. И это уже немало.

На следующий день Кэндзи проснулся рано. Ночь прошла спокойно — без снов о вчерашнем ужине, без мыслей о предложении Ивасаки. Он решил отложить все размышления об этом на потом. Сегодня ему хотелось просто провести вечер с Мицуко.

В редакции день прошёл обыденно. Директивы пришли вовремя: акцент делался на росте производства стали в Явате, на успехах авиастроения в Нагое, на добровольных сборах средств для армии. Кэндзи проверил материалы, расставил их по полосам, подписал номер без единой правки. Всё соответствовало ожиданиям. Он вышел из здания в шесть тридцать, переоделся в лёгкий серый костюм, надел шляпу и направился к телефону-автомату у ближайшего перекрёстка.

Мицуко ответила почти сразу.

— Добрый вечер, Мицуко-сан. У меня сегодня свободный вечер. Не хотите ли прогуляться после семи? Я мог бы встретить вас у вашей библиотеки.

— С удовольствием, Ямада-сан. Я закончу как раз в семь. Буду ждать у входа.

Он повесил трубку и улыбнулся. В семь часов он уже стоял у ступеней библиотеки. Мицуко вышла ровно в назначенное время — в бежевом платье с короткими рукавами и лёгкой шалью на плечах. Волосы собраны в низкий узел, на лице лёгкий румянец.

— Добрый вечер, Ямада-сан.

— Добрый вечер. Вы сегодня особенно красивы.

Она улыбнулась и слегка опустила взгляд.

Они пошли по тихим улочкам, потом свернули в сторону Гиндзы. Вечер выдался тёплым — около двадцати двух градусов, лёгкий ветерок шевелил листву на деревьях вдоль тротуаров. Люди возвращались с работы: мужчины в костюмах несли портфели, женщины с сумками из магазинов шли парами или небольшими группами. Трамваи звенели, проезжая мимо, и их свет отражался в витринах.

По пути они говорили о мелочах. Мицуко рассказала о новой партии книг, которые поступили в библиотеку, — несколько томов современной прозы и сборник эссе о путешествиях по Корее. Кэндзи поделился, что в редакции сегодня обсуждали планы по расширению тиража воскресного выпуска. Ничего важного, просто обычные будничные темы.

Они дошли до Гиндзы. Улица уже зажигалась огнями: неоновые вывески магазинов тканей и ювелирных изделий мерцали мягким розовым и синим, фонари вдоль тротуаров отбрасывали круглые пятна света на асфальт. Прохожие замедляли шаг, рассматривая витрины с новыми моделями шляп, шёлковыми шарфами и часами импортного производства. Из открытых дверей ресторанов доносились ароматы жареной рыбы и мисо-супа.

— Красиво здесь вечером, — сказала Мицуко, глядя на отражения в стёклах.

— Да. Особенно когда нет спешки.

Они прошли ещё квартал, потом Кэндзи предложил:

— Может, зайдём куда-нибудь посидеть? Есть одно кафе неподалёку, называется «Лунный свет». Там тихо, и подают хороший кофе.

— С удовольствием.

Кафе находилось в переулке за главной улицей — небольшое заведение на первом этаже старого здания. Вход обозначала скромная вывеска с нарисованной луной и надписью кистью. Внутри было уютно: деревянные столики на двоих, стулья с мягкими сиденьями, стены обшиты тёмными панелями, на которых висели несколько гравюр с видами Фудзи. Свет давали настольные лампы с матовыми абажурами — тёплый, не слишком яркий. За стойкой стоял хозяин средних лет в белой рубашке и фартуке, протирал чашки. Посетителей было немного: пара молодых людей в углу читала газету, пожилой мужчина пил кофе в одиночестве, за соседним столиком сидела женщина с книгой.

Они выбрали столик у окна. Официант принёс меню: кофе, чёрный чай, сэндвичи с ветчиной и огурцом, пирожные с кремом, мороженое. Мицуко заказала кофе с молоком и кусочек бисквита с клубникой. Кэндзи — чёрный кофе и сэндвич.

Пока ждали заказ, Мицуко посмотрела на него внимательнее.

— Вы сегодня какой-то задумчивый, Ямада-сан.

Он улыбнулся.

— Всё хорошо. Просто день был длинный. А теперь вот сижу с вами — и уже легче и веселее.

Она кивнула, но в глазах осталось лёгкое беспокойство.

Кофе принесли горячим. Аромат свежемолотых зёрен распространился по кафе. Мицуко добавила немного молока, размешала ложечкой. Кэндзи отпил глоток — кофе был крепким, с горчинкой, но приятным.

Они поговорили о планах на выходные. Мицуко хотела посетить выставку гравюр в музее, Кэндзи — просто отдохнуть дома с книгой. Потом разговор перешёл на повседневное: цены на продукты по карточкам, новые трамвайные линии, которые теперь доходят до окраин.

Мицуко отставила чашку.

— А чего вы хотите на самом деле, Ямада-сан? В будущем, когда всё немного успокоится.

Кэндзи посмотрел в окно — там мелькали силуэты прохожих.

— Хотел бы купить домик. Небольшой, где-нибудь в тихом районе. С садом, пусть даже крошечным. Чтобы можно было посадить несколько деревьев, сделать веранду. Но денег всё никак не скопить — зарплата редактора уходит на текущие расходы, а сбережения растут медленно.

Мицуко улыбнулась.

— Если главный редактор крупнейшей газеты не может себе позволить домик, то что говорить о таких, как я.

Кэндзи рассмеялся тихо.

— Я ведь не так давно редактор. Раньше получал меньше. Но вот куплю когда-нибудь. А там нужна будет хозяйка. Чтобы дом ожил, чтобы вечерами было с кем поговорить. Вы бы хотели ею быть?

Мицуко опустила взгляд в чашку. Щёки порозовели. Она молчала несколько секунд, потом подняла глаза.

— Да. Хотела бы.

Кэндзи почувствовал тепло в груди. Он протянул руку через столик и коснулся её пальцев — лёгким, осторожным движением.

— Тогда будем к этому идти. Не спеша, но уверенно.

Она кивнула, улыбка стала шире.

Они продолжили разговор уже легче. О том, какой могла бы быть веранда — с деревянным полом и видом на маленький садик. О том, какие деревья посадить: может, сливы или персик, чтобы весной цвели. О том, как здорово будет по вечерам читать вслух стихи или просто сидеть молча, слушая цикад. Мицуко рассказала о своей мечте — иметь полки с любимыми книгами от пола до потолка. Кэндзи добавил, что непременно поставит там стол для письма — вдруг когда-нибудь получится написать что-то своё, не для газеты.

Время летело незаметно. За окном стемнело окончательно, огни Гиндзы стали ярче. В кафе заиграла тихая пластинка. Хозяин принёс счёт. Кэндзи расплатился.

Они вышли на улицу. Воздух стал прохладнее, но всё ещё приятным. Лепестки с деревьев вдоль тротуара падали медленно, кружась в свете фонарей.

— Пойдёмте к остановке трамвая, — сказал Кэндзи. — Провожу вас.

Они шли медленно, не торопясь. По пути Мицуко взяла его под руку без лишних слов. Трамвайная остановка была недалеко. Они встали под навесом, ждали вагон. Мицуко смотрела на приближающиеся огни.

— Спасибо за вечер, Ямада-сан. Он получился очень хорошим.

— И вам спасибо. Завтра позвоню.

Трамвай подошёл с мягким звоном. Двери открылись. Мицуко поднялась на ступеньку, обернулась.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Мицуко-сан.

Вагон тронулся. Кэндзи смотрел вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом. Потом повернул домой.

Дорога заняла около получаса. Он шёл пешком, наслаждаясь тишиной боковых улиц. Мысли были светлыми: о словах, которые прозвучали сегодня, о будущем, которое вдруг стало чуть ближе и реальнее. Домик, сад, Мицуко рядом по вечерам — всё это больше не казалось далёкой мечтой.

Дома он заварил чай, сел за стол. На столе лежала книга — сборник стихов, который он взял из библиотеки. Открыл на случайной странице, прочитал несколько строк. Потом закрыл и просто посидел в тишине.

День закончился спокойно. Завтра снова работа, директивы, гранки. Но сегодня в сердце осталось тепло от простого разговора и простого «да». И этого хватало, чтобы жизнь казалась прекрасной, несмотря на все её повороты.

Май 1938 года, Манхэттен. Отель «Уолдорф-Астория», президентский номер на двадцать восьмом этаже.

За окнами уже полностью стемнело. Парк-авеню внизу светилась цепочками фонарей и редкими фарами такси. В комнате горел только настольный светильник с зелёным абажуром.

Барух сидел в кресле, на нём был тёмно-синий костюм-тройка, а в руке он держал пустой стакан. Графин с виски стоял на столе рядом с двумя чистыми высокими бокалами для содовой. На столе с тёмно-зелёным сукном лежали две тонкие папки без надписей и серебряная пепельница.

В 21:15 дверь открылась без стука. Вошёл Уинстон Черчилль. Невысокий, плотный, в чёрном пальто с бархатным воротником, в руках у него была шляпа и трость с серебряным набалдашником. За ним следовал помощник с небольшим кожаным саквояжем, но Черчилль махнул рукой — помощник поклонился и вышел, закрыв дверь.

Черчилль снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула у двери, шляпу положил рядом. Подошёл к столу, протянул руку.

— Бернард, — произнёс он просто, без лишних приветствий.

Барух поднялся, пожал руку.

— Уинстон. Рад видеть тебя в добром здравии. Садись. Виски уже ждёт.

Черчилль опустился в кресло напротив. Он расстегнул пиджак, поправил жилет, взял бокал, который Барух уже наполнил на треть.

— За Атлантику, — коротко сказал Черчилль и сделал глоток.

Барух ответил тем же.

Они молчали несколько секунд, просто слушая далёкий гул города за стёклами.

— Перелёт был долгим, — наконец произнёс Черчилль. — Но «Куин Мэри» идёт быстро. Я провёл время за чтением твоих последних писем. И газет, разумеется.

Барух кивнул.

— Газеты сейчас пишут одно и то же. Иден грозит, Геринг улыбается и заверяет в миролюбии.

Черчилль поставил бокал на стол.

— Геринг не просто улыбается. Он уже разослал приглашения на «дружеский» визит в Вену. Австрийцы нервничают, но делают вид, что ничего не происходит. А наш премьер-министр продолжает слать дипломатические ноты. Очень вежливые. Очень длинные. И бесполезные.

Барух откинулся в кресле.

— Иден не изменится. Он верит, что слова могут заменить действия. А Геринг верит в обратное. Поэтому мы и говорим здесь, а не на Даунинг-стрит.

Черчилль взял бокал снова, повертел в пальцах.

— Я жду этого момента уже несколько лет, Бернард. С тех пор, как меня отодвинули в сторону. Каждый раз я думал: сейчас или никогда. А оно всё откладывалось.

— Откладывалось не зря, — ответил Барух. — Всему своё время. Сейчас оно подходящее. К концу года ты будешь премьер-министром. Я в этом уверен.

Черчилль поднял взгляд.

— Ты всегда был увереннее меня в таких вещах.

— Потому что я вижу цифры и людей, а не только парламентские кресла, — Барух улыбнулся. — Мы работаем по нескольким направлениям одновременно. Финансовые круги Сити уже устали от нерешительности Идена. Промышленники Манчестера и Бирмингема видят, как немецкие субсидии отбирают у них рынки. Пресса — «Таймс», «Дейли телеграф», даже часть «Миррор» — постепенно меняет тон. Не резко. Постепенно. Но это заметно. А главное — то, что происходит в партии. Там уже есть группа, которая готова поддержать смену лидера, если будет подходящий повод.

Черчилль сделал ещё глоток.

— Поводом станет очередной провал в переговорах с Берлином. Или Вена. Или и то, и другое вместе. Геринг не остановится на Австрии. Он уже смотрит на Прагу. Иден выдаст ещё одну ноту протеста, а потом скажет парламенту, что «диалог продолжается». Народ это проглотит ровно до того момента, пока не проголосует кошельком.

— Именно, — подтвердил Барух. — А когда кошельки начнут пустеть быстрее, чем раньше, партия вспомнит, что у неё есть человек, который предупреждал об этом ещё в 1933-м. Человек, которого не слушали. Но который оказался прав.

Черчилль поставил бокал.

— Я готов ждать ещё год. Ещё два, если потребуется. Но если ты говоришь — к концу года, — значит, ты видишь что-то, чего не вижу я.

Барух наклонился чуть ближе к столу.

— Я вижу движение денег. Деньги двигаются быстро, когда чувствуют опасность. А сейчас они чувствуют её всё сильнее. Немецкие облигации уже не покупают так охотно, как год назад. Французские тоже. Британские — пока держатся, но маржа сужается. Когда начнётся паника — а она начнётся, если Геринг двинется на Вену без серьёзного ответа, — тогда все вспомнят, кто говорил о необходимости твёрдой линии. И кто может эту линию провести.

Черчилль кивнул.

— Ты давно меня поддерживаешь. Не только словами. Я это ценю. И не забываю.

— Это не благотворительность, Уинстон, — ответил Барух. — Это инвестиция. В будущее, которое нам обоим нужно. Америка не может позволить себе слабую Британию. А Британия не может позволить себе слабого премьера. Иден талантлив. Но он дипломат, а не лидер. Нам нужен человек, который видит дальше ноты и дальше меморандума. Который понимает, что если не остановить Геринга сейчас — словами, деньгами, угрозой силы, — то потом придётся останавливать его танками. И это будет стоить вдесятеро больше.

Черчилль взял сигару из портсигара, который лежал на столе. Барух поднёс спичку. Черчилль затянулся, выпустил дым.

— Геринга давно надо поставить на место, — сказал он тихо. — Он жаден. Австрия для него — это не только идеология. Это заводы, рудники, деньги. Потом Чехия — танки «Шкода», золото, плацдарм. Он не станет воевать, если и так сможет взять всё без войны. А Иден даёт ему именно такую возможность.

Барух кивнул.

— Поэтому мы и ускоряем процесс. Твоя задача — быть готовым. Когда парламент начнёт искать выход, ты должен быть тем единственным, кто будет казаться спасителем. Не нужно громких заявлений прямо сейчас. Нужно точные речи. Несколько ключевых выступлений в ближайшие месяцы. О торговле. О безопасности морских путей. О том, как британская промышленность теряет позиции из-за немецких демпинговых цен. О том, что империя не может существовать в изоляции от континента. И главное — о том, что Америка готова говорить с сильной Британией. Не с правительством, которое только пишет ноты.

Черчилль улыбнулся.

— Ты уже подготовил текст для меня?

— Не текст. Направление, — Барух открыл одну из папок, вынул несколько машинописных листов. — Здесь основные тезисы. Экономика в первую очередь. Потом безопасность. Потом — намёк на союз. Без конкретики. Пока без конкретики. Но достаточно, чтобы Сити и пресса тебя услышали.

Черчилль взял листы, пробежал глазами первые страницы.

— Хорошо выстроено. Начинается с цифр. Это правильно. Люди верят цифрам больше, чем словам.

— Именно поэтому я и прошу тебя говорить о зерне, стали, судоходстве.

Черчилль отложил листы.

— Я выступлю в начале июня. В палате общин. Тема — «Торговля и безопасность Британской империи». Без упоминания Геринга по имени. Только факты. Потом ещё одна — в июле. Уже с переходом к политике. А в сентябре… если Вена падёт, тогда можно будет говорить открыто.

Барух кивнул.

— Сентябрь — это ключевой месяц. Если Аншлюс произойдёт, а Лондон ответит только бумагой — тогда партия начнёт искать виноватых. Иден будет первым в списке. А ты — тем, кто предлагал другой путь.

Черчилль допил виски, Барух налил ещё обоим.

— Ты уверен, что Рузвельт поддержит такой поворот? — спросил Черчилль. — Он осторожен. Конгресс у него не железный.

— Рузвельт поддержит сильную Британию, — ответил Барух. — Он уже поддерживает. Не словами пока. Деньгами. Когда ты станешь премьером, разговор пойдёт открыто. Кредиты. Технологии. Сырьё. Всё, что нужно, чтобы Британия могла держать свою линию. А Америка — для того чтобы не пришлось потом посылать дивизии.

Черчилль посмотрел на огонь в камине.

— Я давно этого жду. Готов подождать ещё несколько месяцев.

Барух поднял бокал.

— За конец года, Уинстон.

Они чокнулись. Тихо звякнуло стекло.

Черчилль откинулся в кресле.

— Расскажи мне о сенаторе, с которым ты встречался недавно. Тот, что из комитета по иностранным делам. Он надёжен?

— Надёжен, — ответил Барух. — И мотивирован. Он уже готовит речь. К середине июня. О том, что изоляция — это потеря рынков. Потеря влияния. Потеря будущего. Он упомянет статистику экспорта. Свяжет её с Европой. Не прямо с Герингом. Но достаточно ясно.

Черчилль кивнул.

— Хорошо. Если американский Сенат начнёт говорить в этом ключе — это дойдёт до наших газет. А наши газеты дойдут до палаты общин. Всё связано.

— Всё связано, — подтвердил Барух. — Поэтому мы двигаемся к цели одновременно. Ты — в Лондоне. Наш друг в Вашингтоне. Я — здесь, между вами. Деньги, слова, люди. Всё должно сойтись в одной точке.

Черчилль взял сигару, снова затянулся.

— Тогда давай обсудим детали. Первая речь в июне. Я хочу добавить туда абзац о морских путях. О том, как немецкие субсидии уже влияют на фрахтовые ставки. Это заденет судовладельцев Ливерпуля и Глазго. Они влиятельны.

Барух открыл вторую папку, вынул ещё несколько страниц.

— Здесь данные по фрахту за последние восемнадцать месяцев. Сравнение с 1935-м. Всё готово. Можешь взять с собой.

Они говорили до полуночи. Черчилль записывал. Задавал вопросы. Барух отвечал. Иногда наливал ещё виски. Иногда просто слушал.

Когда часы пробили двенадцать, Черчилль закрыл блокнот.

— Думаю, на сегодня хватит. Завтра у меня встреча с издателями. Нужно выглядеть бодрым.

Барух улыбнулся.

— Ты всегда выглядишь бодрым, Уинстон. Даже после трансатлантического перелёта.

Черчилль поднялся, застегнул пиджак.

— Спасибо, Бернард. За виски. За разговор. И за веру в то, что я смогу.

Барух тоже встал.

— Ты сможешь. Потому что другого выхода нет. Ни у тебя. Ни у меня. Ни у наших стран.

Они пожали руки.

Черчилль взял пальто, шляпу, трость. Направился к двери.

— До встречи в Лондоне, — сказал он на пороге. — Или здесь. Где бы ни пришлось.

— Где бы ни пришлось, — ответил Барух.

Дверь закрылась.

Барух остался один. Подошёл к столу, взял свой бокал, допил остатки. Поставил бокал на место. Посмотрел на папки, на пепельницу.

За окном Нью-Йорк продолжал жить своей жизнью. Город не знал, что в этой комнате только что договорились о том, каким будет следующий год. И следующий премьер-министр.

Барух выключил настольную лампу.

Он сел обратно в кресло. Закрыл глаза на минуту. Потом открыл. Взял чистый лист бумаги и начал писать короткую записку — для человека в Вашингтоне.

Завтра утром записка улетит в конверте без обратного адреса.

А в Лондоне уже начинали считать дни до новой эпохи.

Май 1938 года. Москва, Кремль.

На столе перед Сергеем лежала раскрытая папка с последними телеграммами из Лондона и Берлина, а рядом — чашка с недопитым чаем. Он только что закончил читать донесение из Парижа, когда раздался стук.

— Войдите, — сказал он, не поднимая головы.

Дверь открылась. Первым вошёл Павел Судоплатов, за ним — Вячеслав Молотов. Оба в строгих костюмах, оба с папками в руках.

— Доброе утро, товарищ Сталин, — произнёс Судоплатов.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович, — добавил Молотов чуть тише.

— Доброе утро, Павел Анатольевич. Вячеслав Михайлович. Садитесь.

Они сели по разные стороны стола. Судоплатов положил свою папку прямо перед собой и сразу открыл её.

— Разрешите начать с главного, товарищ Сталин.

Сергей кивнул.

— Наши проверенные каналы в Лондоне передали Энтони Идену сведения о том, что ряд влиятельных лиц в британском истеблишменте ведут тайные переговоры с Герингом. Не через официальные линии МИДа, а через посредников в Швейцарии и Голландии. Упоминаются имена: лорд Халифакс, сэр Самуэль Хоар, несколько банкиров из Сити и два человека из окружения Чемберлена. Переговоры касаются возможного раздела сфер влияния в Восточной Европе и гарантий ненападения в обмен на невмешательство в австрийские дела.

Судоплатов сделал паузу, переложил лист.

— Мы передали Идену не только имена и даты встреч. Были приложены копии двух писем — одно от Халифакса к неофициальному представителю Геринга в Берне, второе — ответное. Письма подлинные, получены нами через агента, который обслуживает счета нескольких участников. Также передана фотография встречи Хоара с немецким коммерсантом в Гааге.

Сергей задумался.

— Иден получил всё это?

— Да, товарищ Сталин. Пакет был доставлен ему лично через доверенное лицо позавчера вечером. По нашим данным, он уже ознакомился с содержимым. Вчера в 14:40 он вызвал к себе постоянного заместителя Ванситтарта и провёл с ним закрытое совещание продолжительностью сорок семь минут. Сегодня утром в его приёмной замечены люди из службы безопасности — их было больше обычного.

Сергей кивнул.

— А что если Иден решит, что это наша работа? Что это попытка дезинформации, чтобы посеять раздор внутри британского руководства?

Судоплатов немного наклонился вперёд.

— Мы учли такую возможность. Поэтому материалы оформлены так, чтобы выглядеть как утечка с немецкой стороны. На копиях писем стоят пометки, характерные для внутренней переписки Абвера: определённый штамп, способ нумерации, даже мелкая опечатка в дате, которую немцы допустили в оригинале и которую мы сохранили. Иден может поверить или не поверить, но доказательства достаточно весомые, чтобы он не смог просто отмахнуться. Решение остаётся за ним.

Сергей откинулся в кресле, посмотрел на карту, висевшую на стене.

— Хорошо. Пусть решает. Продолжайте, Павел Анатольевич.

Судоплатов кивнул и закрыл папку.

— Пока всё по этому направлению. Дальше остаётся наблюдение за реакцией.

Теперь заговорил Молотов.

— Иосиф Виссарионович, на днях в Нью-Йорке состоялась встреча между Бернардом Барухом и Уинстоном Черчиллем. Встреча проходила в отеле «Уолдорф-Астория», продолжалась около трёх часов. Наш источник в окружении Баруха присутствовал в соседнем помещении и фиксировал всё, что возможно. Черчилль приехал на «Куин Мэри», официально — для чтения лекций и встреч с издателями. На деле — для согласования действий.

Молотов открыл свою папку, достал один лист.

— Американцы явно намерены продвигать Черчилля на пост премьер-министра уже в этом году. Барух прямо сказал, что к концу года Иден будет смещён, а Черчилль займёт его место. Они обсуждали конкретные шаги по достижению этого.

Сергей кивнул, не отрывая взгляда от карты.

— Это давно известно, Вячеслав Михайлович. Барух и Черчилль работают вместе уже не первый год. У них получится. Скорее всего, к зиме Черчилль будет сидеть на Даунинг-стрит. Но время до зимы можно использовать.

Он обратился к обоим.

— Мы можем спровоцировать политический кризис в Британии. Небольшой, но достаточно громкий, чтобы отвлечь внимание Идена и его окружения на внутренние разборки. Пусть они несколько недель занимаются поисками предателей и утечек, а не континентальными делами. Но при этом главное — не дать Герингу усилиться за это же время.

Судоплатов сразу спросил:

— Какого рода кризис вы имеете в виду, товарищ Сталин?

Сергей постучал пальцем по столу.

— Нужно, чтобы Иден получил ещё один удар — но уже не от нас напрямую. Пусть это будет внутреннее дело. Например, утечка о том, что часть консерваторов в парламенте собирает подписи за вотум недоверия по индийскому вопросу. Или что кто-то из его ближайших помощников встречался с представителями индийских националистов в Париже. Мы можем подбросить материал через нейтральные каналы — скажем, через французскую прессу или через кого-то из депутатов в палате общин. Главное, чтобы это выглядело как предательство внутри его собственной команды.

Молотов добавил:

— Есть ещё вариант через экономику. В Сити уже нервничают из-за падения курса фунта на азиатских рынках. Если одновременно всплывёт информация, что несколько крупных банков тайно скупают немецкие облигации, это ударит по Идену как по человеку, который не может удержать финансовую дисциплину. Пресса подхватит быстро.

Сергей кивнул.

— Оба варианта можно запустить почти одновременно. Один — через парламент и партию, второй — через Сити и газеты. Пусть Иден две-три недели тратит силы на то, чтобы доказывать свою лояльность и чистить окружение. За это время Геринг не получит от Лондона ни одного реального сигнала о готовности договариваться по Австрии. А нам это и нужно.

Судоплатов записал что-то в блокноте.

— Сроки?

— Начать подготовку немедленно. К середине июня первый материал должен появиться в печати. К концу июня — второй. Иден должен почувствовать, что земля горит под ногами именно тогда, когда Черчилль начнёт свои выступления. Пусть они дерутся между собой, а Геринг в это время смотрит и не понимает, на кого можно опереться в Лондоне.

Молотов закрыл папку.

— Есть ещё один момент, Иосиф Виссарионович. В Берлине Геринг получил донесение от своего человека в Вене. Австрийское правительство Шушнига готово провести плебисцит по вопросу о независимости — но только если получит британские и французские гарантии. Геринг пока не ответил. Если он решит двинуть войска до того, как Лондон окончательно запутается, — это может произойти уже в июле.

Сергей посмотрел на карту, где синим были отмечены возможные маршруты через Австрию.

— Значит, у нас есть окно — июнь и июль. Нужно, чтобы Иден в эти два месяца был занят собой. Пусть думает, что его предают со всех сторон. Пусть ищет шпионов в своём кабинете. Пусть ссорится с Халифаксом и Хоаром. А Геринг пусть ждёт ясного сигнала из Лондона — и не получает его.

Судоплатов кивнул.

— Мы можем усилить работу в Вене. У нас там есть люди, близкие к Шушнигу. Если подтолкнуть австрийцев объявить плебисцит раньше, чем Геринг будет готов, — это тоже выиграет время.

— Подтолкнуть, но аккуратно, — сказал Сергей. — Чтобы Шушниг поверил, что за ним стоят британцы.

Молотов добавил:

— И ещё одно. Если Черчилль станет премьером к зиме, он начнёт жёсткую линию. Но до зимы Геринг может успеть взять Австрию и подойти к Чехословакии. Поэтому нам выгодно, чтобы и Черчилль, и Иден сейчас выглядели слабыми. Пусть Геринг почувствует, что Британия разобщена, и решит двигаться дальше без оглядки на Лондон, — и тогда он получит жёсткую реакцию уже от Черчилля. А мы получим лишние месяцы на подготовку, пока британцы будут драться с немцами.

Сергей встал, подошёл к карте.

— Всё правильно. Пусть дерутся. Иден с Черчиллем. Черчилль с Иденом. Геринг с обоими. А мы в это время будем смотреть и готовить свои ходы.

Он повернулся к ним.

— Павел Анатольевич, займитесь утечками в Лондон. Две-три недели — и пусть там начинается буря. Вячеслав Михайлович, подготовьте шифровку для Вены. И следите за Берлином. Как только Геринг начнёт отдавать приказы по австрийской границе — я должен знать в ту же минуту.

Оба кивнули.

— Будет сделано, товарищ Сталин, — сказал Судоплатов.

— Всё будет подготовлено, Иосиф Виссарионович, — добавил Молотов.

Они встали. Сергей пожал им руки.

— Идите. Работайте.

Дверь закрылась.

Сергей вернулся к столу, взял чашку с остывшим чаем, сделал глоток. Потом открыл ящик, достал чистый лист и начал писать короткую памятную записку:

«Май 1938. Лондон: подбросить Идену внутренний заговор и финансовый скандал в Сити. Цель — парализовать его на июнь–июль. Берлин: ждать реакции Геринга. Главное — не дать Лондону выработать единую позицию до сентября. Время работает на нас».

Он сложил лист, убрал в папку «Особая», запер ящик.

Потом подошёл к карте и долго смотрел на тонкую линию, которая шла от Москвы через Киев, Львов, Вену, Прагу и дальше — к Берлину.

Два месяца. Два ключевых месяца.

Если всё сделать правильно — к осени карта будет выглядеть совсем иначе.

Он вернулся к столу, взял следующее донесение из стопки и начал читать. За окном уже начинался дождь. Май в этом году был непредсказуем.

Почтовый ящик хлопнул в 7:04 утра. Джейкоб уже стоял у плиты, ждал, пока закипит вода. Он выключил газ, оставил чайник, прошёл в коридор босиком. Конверт лежал на коврике — кремовый, тяжёлый, без марки, без обратного адреса.

На кухне он вскрыл его перочинным ножом. Один лист, машинописный текст, без подписи.

«Мистер Миллер. Объект: мужчина, около 58 лет, рост 6 футов, худощавый, седые волосы зачёсаны назад, всегда в тёмном костюме-тройке, белая рубашка, бордовый галстук с мелким узором. Наблюдение начинается сегодня в 9:15 утра. Место старта: главный вход отеля „Pierre“, Пятая авеню, между 60-й и 61-й улицами. Задача: фиксировать весь день — все перемещения, остановки, встречи дольше трёх минут. Особое внимание — любым контактам на улице, у входов в здания, у автомобилей, в вестибюлях. Лица спутников чётко, крупно. Негативы передать сегодня в 23:00 у северо-восточного угла Центрального парка, 59-я улица и Пятая авеню, под третьим фонарём от входа в зоопарк. Человек подойдёт сам. Оплата 450 долларов наличными. Будьте предельно осторожны. Охрана объекта: двое, один всегда впереди на десять-двенадцать шагов, второй сзади на таком же расстоянии. Меняются местами каждые сорок минут. Уничтожьте письмо немедленно.»

Джейкоб прочитал дважды. Сумма выше обычного. Охрана — уже двое, и смена позиций. Это означало, что они не просто ходят рядом — они перекрывают сектора обзора.

Он сжёг лист над раковиной, смыл пепел. Потом вернулся к камерам. «Contax» с 50-мм, «Leica» с 90-мм, плюс запасной 35-мм широкоугольный объектив. Положил шесть кассет, записную книжку, две пачки «Lucky Strike», спички, маленький бинокль, бутерброд, яблоко, термос с чаем. Оделся в тёмно-серый костюм, белую рубашку, галстук цвета мокрого асфальта, шляпу с опущенными полями.

В 8:12 он уже был в вагоне IRT Lexington Avenue Line, стоял у двери, держал портфель у ноги. На 59-й пересел на локальный, вышел на 60-й улице в 8:47. Прошёл квартал пешком, купил газету у мальчишки на углу, встал у витрины ювелирного магазина через дорогу от «Pierre». Отсюда виднелся весь козырёк входа и часть тротуара.

В 9:17 объект вышел.

Высокий, с прямой осанкой, движения как у уверенного в себе человека. Тёмный костюм, бордовый галстук, в руках — тонкий кожаный портфель. Спереди шёл мужчина лет тридцати пяти, в сером костюме, плечи широкие, взгляд скользил по лицам прохожих. Сзади — второй, чуть ниже ростом, но плотнее, в коричневом пальто, шляпа надвинута низко.

Джейкоб сделал первый кадр — трое на ступенях, общий план. Потом отвернулся к витрине, будто выбирает запонки. Когда троица направилась к чёрному «Cadillac» у тротуара, он двинулся следом, держа дистанцию в квартал.

Машина поехала на юг по Пятой. Джейкоб поймал такси у перекрёстка с Мэдисон.

— За чёрным «Кадиллаком», — сказал он, показав доллар. — Не ближе квартала.

Они миновали 50-ю, 42-ю, повернули на 34-ю на запад. Остановились у здания с колоннами на углу с Шестой. Объект вошёл, передний охранник — следом, задний остался у машины.

Джейкоб отпустил такси за полтора квартала, прошёл пешком, занял место у газетного стенда напротив. Купил «Times», развернул, смотрел поверх. Сделал четыре кадра: выход через двадцать восемь минут — объект с мужчиной в светлом костюме, лет пятидесяти, с тонкой золотой цепочкой на жилете. Разговор у дверей длился пять минут. Джейкоб поймал момент рукопожатия и передачи тонкой папки.

Дальше на юг, к Уолл-стрит. «Кадиллак» остановился у здания с бронзовыми дверями на Бродвее. Объект вошёл один, охранники остались снаружи — один у входа, второй обошёл квартал и вернулся. Джейкоб переместился к телефонной будке через дорогу, сделал семь кадров выхода в 11:41 — объект с двумя мужчинами, один постарше, другой моложе, оба в дорогих костюмах. Разговор на тротуаре продлился семь минут. Джейкоб успел снять лица крупно, когда они повернулись к свету.

Потом обед. Ресторан «Delmonico’s» на Бивер-стрит. Джейкоб вошёл через четыре минуты после них, сел за столик у колонны, откуда виден был зал. Заказал суп и кофе. Камера лежала на коленях под салфеткой. Сделал пять кадров: общий план стола на шестерых, два крупных лица собеседников, момент, когда один передал небольшой свёрток под столом. Охранники сидели отдельно — один ближе к выходу, второй у боковой двери.

В 13:22 они вышли. Джейкоб расплатился, вышел следом. Дальше поехали на север, к 23-й улице. Джейкоб поймал такси и поехал за ними. Остановились у четырёхэтажного дома с табличкой «Maritime Trust». Объект пробыл внутри сорок одну минуту. Джейкоб снимал с кафе напротив — шесть кадров выхода, объект с мужчиной в очках, седые усы, портфель в руках. Короткий разговор у машины.

К 15:10 они доехали до 47-й улицы, ювелирный квартал. Объект зашёл в магазин с зелёной вывеской. Охранники встали у входа. Джейкоб прошёл мимо, сделал три кадра через витрину — отражение объекта за прилавком, разговор с пожилым продавцом. Потом встал у соседней витрины, будто смотрит на часы.

В 15:48 вышли. Дальше пешком на восток, к Мэдисон. Остановились у небольшого клуба. Объект вошёл, охранники остались снаружи. Джейкоб занял позицию у книжного лотка через дорогу. Сделал четыре кадра выхода в 16:55 — объект один, но с новой папкой в руках.

К этому моменту Джейкоб уже отметил, что один из охранников чаще смотрит назад — не на улицу вообще, а именно в его сторону. Дважды их взгляды почти встретились. Он сменил позицию, перешёл на другую сторону, встал у фонаря, раскрыл газету.

В 17:12 «Кадиллак» поехал на север по Мэдисон. Джейкоб поймал другое такси.

— Следуйте за чёрным «Кадиллаком», — сказал он. — Держитесь подальше.

Они миновали 57-ю, повернули на восток. Остановились у здания на Лексингтон, между 60-й и 61-й. Объект вышел, охранники вышли следом. Джейкоб отпустил такси за квартал, пошёл пешком.

И вот тогда он заметил.

Мужчина в бежевом плаще, серой фетровой шляпе стоял у газетного киоска в тридцати ярдах позади. Когда Джейкоб двинулся вперёд — мужчина тоже пошёл. Когда Джейкоб остановился у витрины — мужчина перешёл на другую сторону улицы и замер у телефонной будки, будто ждёт звонка. Но взгляд был направлен точно на Джейкоба.

Джейкоб сделал вид, что смотрит на часы, повернулся спиной. В отражении витрины увидел, как мужчина поправил шляпу и пошёл следом — не быстро, но уверенно, держа ту же дистанцию.

Джейкоб ускорил шаг. Мужчина тоже. Джейкоб свернул на боковую улицу — 58-ю. Мужчина последовал за ним. Джейкоб перешёл на другую сторону — мужчина сделал то же самое через десять секунд.

Это была не случайность.

Джейкоб дошёл до Лексингтон, спустился по ступеням в метро. Купил жетон, прошёл через турникет. Поезд подошёл через минуту — downtown local. Джейкоб вошёл в средний вагон, встал у поручня, спиной к двери. Поезд тронулся.

Мужчина вошёл в тот же вагон, но в другом конце. Стоял, держась за поручень, смотрел в пол, но иногда поднимал глаза.

На 51-й Джейкоб вышел. Мужчина тоже. Джейкоб пошёл к выходу на восточную сторону, потом резко развернулся и пошёл обратно по платформе. Мужчина остановился, сделал вид, что читает объявление. Джейкоб спустился на другую платформу — uptown express. Поезд подошёл почти сразу. Джейкоб вошёл, встал у противоположной двери.

Мужчина успел вскочить в последний момент.

Джейкоб вышел на 59-й — Columbus Circle. Поднялся наверх, смешался с толпой у выхода. Мужчина вышел следом, но теперь держался дальше — ярдов сорок. Джейкоб свернул к Центральному парку, прошёл вдоль зоопарка, потом резко нырнул в боковую аллею, где кусты стояли плотнее. Остановился за деревом, присел, будто завязывает шнурок.

Мужчина прошёл мимо, замедлил шаг, оглянулся. Джейкоб ждал десять секунд, потом побежал в противоположную сторону — к выходу на Пятую авеню. Выскочил на улицу, поймал такси.

— На 14-ю улицу, быстро.

Машина рванула. Джейкоб смотрел назад — мужчина стоял на тротуаре, смотрел вслед, но не побежал.

Он выдохнул. Камера всё ещё была при нём, но последние два часа он не сделал ни одного кадра. Объект давно ушёл из виду.

В 19:40 Джейкоб был в знакомой аптеке на 48-й в Бруклине. Проявил то, что успел снять — двадцать семь негативов. Остальные кассеты остались пустыми.

В 22:50 он стоял на углу 59-й и Пятой, под третьим фонарём от входа в зоопарк. В руках держал конверт с негативами. Он отснял не полный день, только утро и день до 17:00.

В 23:01 подошёл мужчина в тёмном пальто, мягкая шляпа, воротник поднят.

— Вечер сегодня тихий, — сказал он тихо.

— Обычный вечер, — ответил Джейкоб.

Мужчина взял конверт, открыл, быстро посмотрел на негативы под светом фонаря.

— Это съёмка не за весь день.

— Нет, — сказал Джейкоб. — После половины пятого я попал под слежку. Мужчина шёл за мной от Лексингтон и 60-й. Пришлось уходить. Он не отставал до самого Columbus Circle. Я бросил объект. Не смог продолжить.

Мужчина молчал несколько секунд.

— Вы уверены, что это была слежка именно за вами?

— Он повторял каждый мой манёвр. Когда я менял сторону улицы — он тоже. Когда я спустился в метро — он пошёл следом. Когда я вышел на 59-й — он вышел. Это не совпадение.

Мужчина кивнул.

— Сколько кадров всего?

— Двадцать семь. Утро, Уолл-стрит, обед, Maritime Trust, ювелиры, клуб на 47-й. Лица спутников чёткие. После уже ничего не снимал.

Мужчина закрыл конверт.

— Вам было обещано четыреста пятьдесят долларов.

— Но я не закончил, — сказал Джейкоб. — Берите за то, что есть. Триста хватит.

Мужчина посмотрел на него внимательно.

— Вы отказываетесь от остатка?

— Я не выполнил задание до конца. Триста — и мы в расчёте.

Мужчина достал пачку, отсчитал три сотни, протянул.

— Хорошо. Но в следующий раз — если заметите кого-то, уходите раньше. Не доводите до погони.

— В следующий раз я подумаю, брать ли такое задание вообще, — сказал Джейкоб.

Мужчина ушёл в сторону парка. Джейкоб постоял ещё минуту, сунул деньги в карман, повернулся и пошёл к метро. Ночь была тёплой, но ветер дул с реки — холодный и порывистый. Он поднял воротник и ускорил шаг.

Джейкоб проснулся в десять минут одиннадцатого. Свет уже давно пробивался сквозь тонкие занавески, ложился длинными полосами на деревянный пол. Сегодня он собирался отдыхать весь день. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как где-то внизу по улице проезжает грузовик, а потом снова становится тихо.

Вчерашний день казался теперь далёким и слегка размытым, как фотография. Он вспоминал бежевый плащ, серую шляпу, повторяющиеся движения того мужчины — и каждый раз приходил к одному и тому же: риск стал слишком явным. Не абстрактным, не тем, о котором предупреждают в письмах, а вполне конкретным, с шагами за спиной и взглядом, который ловит тебя в толпе.

Он решил, что сегодня не будет ни камеры, ни записной книжки, ни чужих маршрутов. Сегодня он просто побудет обычным человеком в городе, который всё ещё позволяет себе иногда забыть о работе.

Он встал, прошёл на кухню босиком. Заварил кофе в старой эмалированной турке, выпил его стоя у стола, глядя на пустую жестяную банку. Потом умылся холодной водой, побрился без спешки, надел светло-голубую рубашку с коротким рукавом и лёгкие серые брюки. Пиджак и шляпу оставил висеть на вешалке.

На улице было тепло — почти семьдесят девять градусов по Фаренгейту, — и верхняя одежда не требовалась. Вышел из дома он ближе к половине первого. Люди двигались неспешно, словно город сам замедлил темп. Мужчины в рубашках без галстуков, женщины с открытыми плечами, дети, бегающие с воздушными шариками. Никто никуда не спешил по-настоящему.

Джейкоб пошёл на запад, к Бруклинскому мосту, но не дошёл — свернул в маленький сквер у набережной. Там уже было полно народу: кто-то читал газету на скамейке, кто-то кормил голубей крошками, кто-то просто сидел, подставив лицо солнцу.

Он прошёл мимо лотка с мороженым — старый итальянец в белом фартуке крутил ручку машины, выдавливая мягкие спирали в вафельные стаканчики. Джейкоб купил два шарика — ванильного и шоколадного, — заплатил четвертак и отошёл к перилам. Мороженое таяло быстро. Он ел его медленно, слизывая капли с пальцев, глядя, как на Ист-Ривер скользят буксиры и маленькие прогулочные катера. Вода блестела, отражая небо и верхушки зданий Манхэттена. На противоположном берегу силуэты небоскрёбов казались почти нереальными — слишком высокие, слишком ровные.

Он доел рожок, вытер руки платком и пошёл дальше. Через двадцать минут он оказался у пруда в Бэттери-парке. Утки плавали лениво, иногда ныряли, оставляя за собой круги на воде. На берегу уже сидело несколько человек с пакетами хлеба и специального корма.

Джейкоб подошёл к пожилой женщине, торговавшей маленькими бумажными кульками с зерном. Купил один за десять центов, присел на корточки у кромки воды. Утки сразу подплыли — сначала осторожно, потом стали смелее. Он бросал корм по одной горсти, наблюдая, как они перехватывают зёрна в воздухе, как дерутся между собой за еду. Маленькие утята толкались, пищали, взрослые отгоняли их в сторону. Джейкоб улыбался. Просто смотрел, как они плавают, как качаются на волнах от проходящего катера, как встряхивают перья.

Когда корм закончился, он встал, отряхнул ладони. Утки ещё какое-то время крутились у берега, потом поплыли по пруду. Он постоял ещё немного, глядя на воду, потом развернулся и пошёл обратно в город.

К шести часам вечера он оказался в Нижнем Ист-Сайде. Солнце уже клонилось к горизонту, но жара почти не спадала — только воздух стал чуть мягче. Джейкоб зашёл в бар на углу Орчард и Деланси — это было старое место с облупившейся вывеской, длинной стойкой из тёмного дерева и вентилятором под потолком, который лениво гонял тёплый воздух. Внутри было прохладнее.

За стойкой стоял бармен с закатанными рукавами. Несколько завсегдатаев сидели по углам: один читал спортивную газету, другой разговаривал с кем-то по телефону-автомату в глубине зала. Джейкоб сел у стойки, заказал пиво и виски в качестве добавки. Он пил медленно. Пиво было холодным, с лёгкой горчинкой, виски обжигало горло. Через полчаса он заказал вторую порцию. Бармен молча поставил стакан, кивнул и отошёл обслуживать нового посетителя.

Вскоре рядом появилась женщина. Лет тридцати пяти, тёмные волосы собраны в свободный пучок, лёгкое платье в мелкий цветочек, на плечах тонкая кофта. Она села через два табурета от Джейкоба, попросила джин с тоником. Когда бармен отошёл, она повернулась к Джейкобу.

— Жарко сегодня, правда? — сказала она просто.

— Очень, — ответил он. — Но вечером уже легче дышать.

Она улыбнулась.

— Я Элис. Живу неподалёку.

— Джейкоб.

Они разговорились. Она рассказала, что работает в маленькой типографии на Бауэри, печатает меню для ресторанов и рекламные листовки. Он сказал, что занимается фотографией — не стал уточнять, какой именно. Она спросила, любит ли он гулять летом. Он ответил, что любит, когда удаётся не думать о делах.

Через час они уже смеялись над историей, как она однажды напечатала тысячу меню с опечаткой в слове «lobster» — получилось «lobester», и владелец ресторана сначала пришёл в ярость. Джейкоб угостил её вторым джином, потом третьим. Она не отказывалась.

В девять часов вечера она посмотрела на часы.

— У меня дома есть ещё бутылка джина и немного льда. Если хочешь — пойдём.

Он кивнул.

Они вышли на улицу. Прошли несколько кварталов до станции метро, спустились вниз. Поезд пришёл быстро — он был почти пустой. Они сели рядом, она положила голову ему на плечо. Он чувствовал запах её волос — лёгкий, цветочный.

До Бронкса ехали долго. Пересели на другой поезд, потом вышли на 149-й улице. Прошли пешком по тихим улицам — здесь было меньше шума, чем в центре, дома были ниже, окна светились мягким жёлтым светом.

Элис открыла дверь старого кирпичного дома, поднялись на третий этаж. Квартира оказалась небольшой: гостиная с диваном, накрытым пледом, кухня за занавеской, спальня с большим окном на улицу. Она налила джин в два стакана, добавила тоник из бутылки, которая стояла на подоконнике. Они выпили стоя у кухонного стола.

Потом она подошла ближе, поцеловала его — сначала осторожно, потом смелее. Он ответил, чувствуя, как тепло её тела проходит сквозь тонкую ткань платья. Они переместились в спальню. Свет не включали — только уличный фонарь бросал длинные тени через занавески.

Когда всё закончилось, она прижалась к нему, положила руку ему на грудь. Он лежал на спине, глядя в потолок, слушая, как она дышит. Они не разговаривали. Просто лежали рядом.

Через какое-то время она заснула — он почувствовал это по тому, как её дыхание стало глубже. Джейкоб ещё долго не мог уснуть. Он смотрел на тени от веток, которые качались за окном, слушал далёкий шум поездов надземки. Он закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Но сейчас он позволил себе просто лежать и слушать дыхание женщины рядом. Этого было достаточно.

Май 1938 года, Кабул.

В Кабуле жара всё усиливалась. Бертольд вставал до рассвета, когда звёзды ещё висели над холмами на востоке. Умывался водой из кувшина, надевал выцветшую рубаху и шаровары, наматывал чалму так, чтобы края падали на плечи. Животные в загоне у Мирзы уже привыкли к нему: кобылы поднимали головы, когда он входил, мерин тихо фыркал, ослы стояли в углу, жуя сено. Он проверял верёвки, корыта с водой, ясли — всё должно было быть в порядке к моменту выхода.

Каждое утро он шёл на базар. Проходил ряды с фруктами, где абрикосы лежали жёлтыми кучами, а торговцы зазывали покупателей и предлагали попробовать. Потом сворачивал к мясным лавкам, где висели туши баранов, а мясники рубили мясо тяжёлыми топорами на деревянных колодах. Бертольд покупал немного лепёшек, сушёных фиников, иногда — горсть миндаля в бумажном свёртке. Он не спешил, останавливался у прилавков, прислушивался к разговорам. Люди говорили о цене на пшеницу, о том, что в этом году река Кабул обмелела раньше обычного, о караванах, которые идут в Газни и дальше. Никто не упоминал ничего подозрительного. После случая с Фаридом все стали осторожнее.

В один из дней, ближе к полудню, когда солнце стояло высоко и тени почти исчезли, Бертольд направился к чайхане. Прошёл через узкий проход между лавками с тканями, где торговцы раскладывали яркие отрезы хлопка и шёлка. Хабибулла уже сидел в дальнем углу у низкого деревянного столика. Перед ним стояла пиала с чаем, рядом лежала лепёшка, от которой он отломил кусок и теперь держал в руке. На нём была синяя рубаха, потемневшая от пота на спине, и зелёный пояс с вышитым узором. Когда Бертольд сел напротив, Хабибулла поднял глаза и коротко кивнул.

Хозяин принёс чай без слов — горячий, с сильным запахом кардамона. Поставил пиалу, положил рядом кусок халвы на блюдце и ушёл к другим посетителям. В чайхане было тихо: двое стариков курили кальян в углу, третий спал, прислонившись к стене, хозяин протирал пиалы тряпкой за прилавком. Никто не смотрел в их сторону.

— Салам алейкум, — сказал Бертольд тихо.

— Ва алейкум ассалам, — ответил Хабибулла. Он отхлебнул чай, поставил пиалу обратно. — Ты пришёл. Значит, время близко.

Бертольд кивнул, отпил из своей пиалы. Чай обжёг губы — слишком горячий.

— Караван готов. Животные хорошие, корм запасён, вьюки почти собраны. Через семь-восемь дней выходим. Не позже. Тропа через Шер-Гали чиста, патрулей не видно. Нужно, чтобы всё прошло без шума.

Хабибулла посмотрел на него внимательно.

— Хорошо. А то люди спрашивают. Не часто, но спрашивают. Говорят, Абдулла-джан купил много скота, держит в загоне, погонщики ждут. Хотят знать, когда.

— Скажи им: через неделю. Но не всем сразу. Нужно нанять людей проверенных. Желательно многих взять не из Кабула. Из Панджшера, из Лагмана, из Чарикара — откуда угодно, только не из нижнего квартала и не из тех, кто болтает в чайханах. Чем меньше местных в караване, тем меньше слухов разойдётся по городу до выхода. Ты справишься? Найдёшь таких? Успеешь за оставшиеся дни?

Хабибулла откинулся назад, прислонился к стене. Посмотрел в сторону входа — там только что вошёл мальчишка с подносом, разнёс чай нескольким посетителям и ушёл.

— Справлюсь. Это не проблема. Много людей ищут работу. После прошлогодней засухи в кишлаках осталось мало корма для скота, крестьяне идут в город, ищут, чем заработать. Я знаю нескольких из Баглана — крепкие парни, ходили с караванами раньше, молчат, когда нужно. Ещё троих из Панджшера приведу — они родню там имеют, но в Кабуле почти не бывают. За пару дней соберу шестерых-семерых. Если нужно больше — тоже найду. Главное, чтобы платили вовремя и не обманывали с едой в дороге.

Бертольд кивнул.

— Хорошо. Бери тех, кто уже ходил через перевалы и знает, как вести мулов в горах. Пусть каждый принесёт свою еду на первые дни — лепёшки, сушёное мясо, финики. Пусть оденут простую одежду, без ярких цветов. Оружие будет только то, что спрятано в вьюках. Никаких винтовок на виду. И скажи им: кто будет говорить лишнее до выхода — останется в Кабуле без платы.

Хабибулла улыбнулся.

— Понял. Без лишних слов. Я поговорю с каждым отдельно, в разных местах. Не в чайханах, не на базаре. Встречусь у колодца за городом или в саду у реки. Чтобы никто не видел, что собирается толпа.

Бертольд отломил кусок лепёшки, прожевал.

Хабибулла спросил:

— Ещё один вопрос. Оружие уже пришло?

Бертольд понизил голос до шёпота.

— Да. Две ночи назад. Винтовки Lee-Enfield, патроны в ящиках под сушёными фруктами. Ещё гранаты — старые, британские, но работают. Всё спрятано в складе у старого караван-сарая за рекой. Охраняют двое проверенных людей. Когда караван выйдет, загрузим в середину, под мешки с хлопком. Никто не догадается.

Хабибулла кивнул.

Бертольд допил чай, оставил монеты на столе.

— Через три дня встретимся здесь же, в это же время. Расскажешь мне про людей, которых нашёл. Если что-то пойдёт не так — сразу скажи. Не жди.

Хабибулла кивнул.

— Хорошо. И ещё: если нужно, могу найти одного проводника — старик из Шер-Гали, знает каждую тропу лучше, чем свою бороду. Ходил по ней сорок лет.

— Приведи. Но только если ты доверяешь ему полностью.

Хабибулла поднялся первым, вышел через главный вход. Бертольд подождал десять минут, потом вышел через задний проход в переулок. Прошёл два поворота, убедился, что за ним никого нет, и направился к дому Мирзы окружным путём — через ряд с тканями, потом мимо мясных рядов.

На базаре было людно. Торговцы выкрикивали цены на абрикосы, мальчишки носили подносы с чаем, женщины в синих паранджах шли с кувшинами на плечах. Бертольд остановился у прилавка с сушёными фруктами, купил горсть урюка. Рядом двое мужчин — один в белой чалме, другой в серой рубахе — разговаривали тихо, но достаточно громко, чтобы он услышал.

— Слышал? В Кабуле опять немцы активизировались. Говорят, приехали двое — инженер и врач, якобы для какой-то миссии по борьбе с болезнями. А на самом деле смотрят на дороги, спрашивают про тропы на север, про перевалы. Люди видели их у старого караван-сарая, разговаривали с торговцами.

— Да ну? Откуда слухи пошли? Опять британцы пугают?

— Не знаю. Но один купец из Джелалабада рассказывал: немцы предлагали деньги за карты старых троп. Говорят, хотят строить дорогу или что-то такое. А может, и не дорогу. Время сейчас такое — все смотрят друг на друга. Британцы на севере посты усилили, русские тоже не спят. А немцы вот суются.

— Если суются — значит, что-то затевают. В прошлом году тоже приезжали, технику привозили, трактора. А теперь вот опять. Не к добру.

Бертольд отошёл от прилавка медленно, не подавая вида. Прошёл дальше, купил пиалу чая у мальчишки, выпил стоя, глядя на толпу. Разговор двух мужчин крутился в голове. Откуда пошли слухи? Может, кто-то из местных заметил настоящих инженеров или врачей, которые приехали по официальным делам? Или это британцы сами пускают слухи? Или кто-то из торговцев хочет поднять цену на информацию? Нужно проверить.

Он вернулся домой к вечеру. Во дворе Мирза чистил корыта, животные жевали сено. Бертольд помог насыпать еду, потом прошёл в заднюю комнату. Достал блокнот из-под половицы, открыл на новой странице. Записал зашифрованными знаками: «Встреча с Хабибуллой. Нанять погонщиков не из Кабула — из Панджшера, Лагмана, Чарикара. Оружие пришло — винтовки, патроны, гранаты. Спрятано на складе. Выход через 7–8 дней. На базаре слухи о немцах — приехали двое, спрашивают про тропы на север. Проверить источник. Возможно, отвлекающий манёвр британцев. Разведать ещё раз через три дня».

Закрыл блокнот, спрятал. Сел на циновку, закрыл глаза. Нужно подумать, как проверить слухи, не привлекая внимания. Может, пойти к старому караван-сараю, посмотреть, кто там бывает. Или послушать в чайханах у реки — там собираются те, кто ходит на север. Главное — не дать слухам разрастись. Если немцы действительно здесь — это может помешать. Если нет — значит, кто-то сеет страх заранее.

Он лёг. Завтра на рассвете он выйдет снова — послушает, посмотрит. Караван должен уйти тихо. Без лишних глаз и без ненужных разговоров.

Прошло два дня после той встречи в чайхане. Бертольд вышел из дома Мирзы на рассвете, когда воздух ещё сохранял ночную прохладу. Он оседлал своего мула — крепкого, коротконогого животного с серой шерстью, которое Мирза называл просто «Серый». Мул привык к таким выездам: шагал ровно, не спотыкаясь на камнях, и только иногда мотал головой, отгоняя мух. Бертольд направился на юго-запад, в сторону холмов за городом. Дорога вилась между глиняных дувалов, мимо садов с гранатовыми деревьями и редких кишлаков, где женщины в синих одеждах месили тесто на плоских камнях. Он не торопился — ехал спокойно. В седельной сумке лежали лепёшки, финики и фляга с водой. Под рубахой, в потайном кармане, находился небольшой передатчик — устройство размером с книгу, завёрнутое в тряпку и кожу, чтобы не звякало.

Через три часа пути он добрался до нужного места — узкого ущелья между двумя невысокими холмами, где росли несколько чинар и журчал ручей. Здесь никто не жил, только пастухи иногда приводили овец на водопой. Бертольд спешился, привязал мула к дереву и достал передатчик. Он развернул антенну — тонкую проволоку, которую протянул между ветками, — и настроил частоту. Приём начался ровно в назначенное время. Сообщение пришло короткими группами цифр. Бертольд записывал их карандашом в блокнот, потом расшифровал с помощью ключа, который запомнил наизусть. Текст был простым и ясным: «Отложить выход каравана на две недели. Активизация британцев на границе. Усилены посты в районе Хайбера и Кветты. Дополнительные патрули. Возможны проверки караванов. Подтвердить получение. Конец».

Он стёр карандашные записи, сжёг бумажку в маленьком костре из сухих веток и затоптал угли. Передатчик уложил обратно в сумку. Мул смотрел на него спокойно, жуя траву у ручья. Бертольд постоял минуту, глядя на холмы. Две недели вместо одной — это означало дополнительные расходы на корм, на людей, на то и на это, и главное — чтобы не поползли слухи. Но приказ есть приказ. А британцы на границе… Это могло быть связано с теми разговорами на базаре. Или нет. В любом случае, караван не должен попасть под их наблюдение.

Он вернулся в Кабул к середине дня. Город кипел обычной жизнью: базар гудел голосами, ослы тащили телеги с арбузами, мальчишки шли с кувшинами. Бертольд оставил мула в загоне у Мирзы, дал ему воды и овса, потом пошёл искать Хабибуллу. Он прошёлся по базару, потом по чайханам, но его нигде не было.

Хабибуллу он в итоге нашёл в маленьком саду за рекой, недалеко от старого моста. Тот сидел на корточках под деревом, чистил ножом яблоко. Рядом лежали его сумка и палка. Когда Бертольд подошёл, Хабибулла поднял руку в приветствии, но вставать не стал.

— Салам алейкум, — сказал Бертольд, садясь напротив на камень.

— Ва алейкум ассалам. Ты пришёл раньше срока. Что-то случилось?

Бертольд кивнул.

— Караван придётся отложить. Пойдём не через пять-шесть дней, а через две недели. Причины серьёзные.

Хабибулла отрезал кусок яблока, протянул Бертольду. Тот взял, но есть не стал — просто держал в руке.

— Я уже собрал людей, — сказал Хабибулла. — Семерых. Трое из Панджшера, двое из Лагмана, один из Чарикара и один из Баглана. Все, как ты просил: ходили с караванами, знают горы, не болтливы. Я говорил с каждым отдельно — у колодца, в поле, подальше от любопытных глаз. Они ждут сигнала. Но если тянуть, они начнут спрашивать. Некоторые уже спрашивают. Говорят: «Работа нужна сейчас, а не потом». Им нужно чем-то кормить свои семьи.

Бертольд кивнул.

— Я понимаю. Нужно дать им задаток. Небольшой, чтобы держались. Скажи — по пять афгани каждому на первое время. Остальное получат после выхода, когда караван тронется. Полностью рассчитаемся в Газни или дальше, как договоримся. Но пусть потерпят пару дней. Я соберу деньги сегодня-завтра.

Хабибулла подумал, пожевал яблоко.

— Пять афгани — это мало, но всё же лучше, чем ничего. Они согласятся. Я скажу, что задержка из-за погоды в горах. Снег сошёл поздно в этом году, тропы ещё не везде чисты. Что-нибудь придумаю. Они поверят. Главное для них — увидеть деньги.

— Деньги будут, — сказал Бертольд. — Завтра к вечеру принесу тебе тридцать пять афгани. Раздай сам по одному, чтобы не собирать всех вместе. И напомни: если кто начнёт болтать в городе — задатка он не получит и в караван не пойдёт.

Хабибулла кивнул.

— Сделаю. Ещё проводник — тот старик из Шер-Гали. Он тоже ждёт. Говорит, что тропа через перевал сейчас спокойная, но если тянуть, могут появиться люди из Газни — проверять, кто идёт. Он знает, как обходить посты.

— Пусть ждёт тоже. Задаток ему — десять афгани. Он опытный, ему нужно дать больше.

Хабибулла улыбнулся.

— Хорошо. Он обрадуется. Старик любит деньги, но и работает честно.

Они посидели ещё немного в тени. Река текла медленно, вода была мутной от дождей в горах. Где-то вдалеке кричали ослы. Бертольд смотрел на воду и думал о британцах. Посты на Хайбере всегда стояли, но если их усилили, значит, ждут чего-то. Может, слухи о немцах дошли до них. Может, кто-то из индийских торговцев донёс. Или это просто обычная осторожность перед сезоном караванов. В любом случае, две недели дадут время присмотреться.

— Ещё одно, — сказал Бертольд. — Слухи о немцах на базаре. Ты слышал что-нибудь новое?

Хабибулла покачал головой.

— Ничего конкретного. Те же разговоры: мол, приехали двое, спрашивают про тропы. Один купец из Джелалабада говорил, что видел их у караван-сарая — якобы осматривали дорогу. Но я проверил: в сарае сейчас только наши люди. Никто чужой не приходил. Может, это британцы сами распространяют слухи, чтобы нас напугать. Или чтобы отвлечь от чего-то другого.

— Возможно, — согласился Бертольд. — Но если они действительно здесь, нужно знать. Через пару дней пойду к караван-сараю сам. Посмотрю, кто там бывает. Ты тоже прислушайся в своих местах. Если услышишь имя или описание — скажи мне сразу.

Хабибулла кивнул.

— Прислушаюсь. Люди говорят много, особенно когда собираются большими компаниями.

Они поднялись. Хабибулла ушёл первым — через мост, в сторону нижнего квартала. Бертольд подождал, пока тот скроется за поворотом, потом пошёл другим путём — вдоль реки, потом через сады. Он не заметил слежки, но всё равно сделал два лишних круга по переулкам, прежде чем вернуться к Мирзе.

Вечером он сидел в задней комнате. Достал блокнот, записал: «Сообщение получено. Отложить на 14 дней. Британцы усилили границу. Хабибулла нашёл 7 погонщиков + проводника. Задаток 35 + 10 афгани. Раздать завтра. Следующая встреча через 4 дня». Он спрятал блокнот, лёг на циновку. Завтра нужно будет найти деньги — часть у него была, часть придётся взять из тайника. Главное — не привлекать внимания. Караван уйдёт тихо, как и планировалось. Только позже.

Май 1938 года. Пешавар.

Прошло несколько дней после разговора с Хафизом. Абдур Рахим старался держаться прежнего распорядка: рано вставал, проверял склады, торговался за свежие партии абрикосов и миндаля, аккуратно записывал приход и расход в толстую книгу. Но теперь каждый раз, когда мимо проходил британский офицер в хаки или появлялся незнакомец в слишком чистой европейской рубашке, он замечал, как собственные пальцы сильнее сжимают край курты.

В тот день он сидел в тесной комнате за складом. Здесь стоял низкий деревянный стол, несколько подушек на полу, старый шкаф с бумагами и лампа с зелёным абажуром. Приказчик принёс чай в пиале и молча ушёл. Абдур Рахим развернул утреннюю «Пешавар Трибьюн», которую купил у мальчишки-разносчика на входе в базар. Обычно он пробегал глазами только колонки с ценами на хлопок, зерно и шерсть. Сегодня взгляд остановился на короткой заметке в правой нижней части третьей страницы.

«Аресты в городе. Власти сообщили о задержании пяти человек в разных частях Пешавара по обвинению в незаконной торговле оружием. При обысках изъято несколько десятков винтовок иностранного производства, в том числе образцы Mauser и другие европейские марки. Задержанные доставлены в центральную тюрьму кантонмента. Расследование продолжается».

Абдур Рахим прочитал заметку дважды, потом третий раз. Немецкие Mauser. Пять человек. Имена в заметке не назывались — только районы: один в Хаштнагари, один около Кабули-гейт, один в старом городе, двое в пригородах на севере. Ни одного из этих имён он не слышал — никогда: ни на базаре, ни в разговорах с караванщиками, ни от Хафиза. И всё равно внутри всё сжалось так, будто кто-то медленно повернул рукоять тисков.

Он отложил газету на стол. Мысли бежали одна за другой: британцы нашли не просто старые Lee-Enfield или трофейные Martini-Henry, а именно немецкое оружие. Значит, они вышли на цепочку, которая тянется далеко — возможно, через Кабул, возможно, через кого-то, кто получает деньги из Берлина. А если они уже добрались до такого уровня, то скоро начнут проверять всех, кто хоть раз разговаривал с караванщиками из тех же мест, всех, кто держит склады недалеко от дорог, всех, кто заметен.

Он поднялся, прошёл в дальний угол комнаты. Отодвинул нижний ящик старого комода, где лежали пожелтевшие счёта и пустые коробки из-под чая. Под стопкой бумаг лежал небольшой свёрток в промасленной бумаге. Он развернул его. Внутри стояла бутылка шотландского виски — нетронутая до этого дня. Теперь она казалась единственным способом хотя бы на время заглушить голос в голове.

Абдур Рахим вернулся к столу, достал чистый стакан, который обычно использовали для чая. Налил немного — жидкость плеснулась на дно. Сделал глоток. Горло обожгло, тепло разлилось по груди. Он поморщился, но налил ещё — на этот раз чуть больше.

Через полчаса бутылка опустела почти на треть. Голова стала тяжёлой, но мысли не отпускали. Он вспоминал капитана Мэлоуна — его спокойные глаза за чайным столом, вежливую улыбку, когда тот говорил о «необходимости внимательности», о том, как важно «не допустить искры». Тогда слова звучали почти по-дружески. Теперь они казались частью чего-то другого. Приглашение на чай — не случайность. Проверка. А теперь аресты. Пять человек. Немецкие винтовки.

Он поставил стакан, поднялся, приоткрыл дверь на склад. Приказчик сидел на корточках у входа, пересчитывал ящики с сушёным инжиром.

— Саиб? — поднял голову приказчик.

— Всё нормально. Работай.

Абдур Рахим закрыл дверь, вернулся к столу. Достал блокнот — тот, что всегда лежал под стопкой старых счетов. Открыл на новой странице и записал:

«Арестовали пятерых. Торговля оружием. Немецкие Mauser. В разных районах. Имена не знаю. Но ищут дальше. Нужно проверить каждый ящик лично. Никому не доверять лишнего».

Он закрыл блокнот, спрятал его обратно, допил остаток из стакана.

Вечером он вышел со склада позже обычного. Солнце село, небо стало тёмно-синим с оранжевой каймой на западе. Улицы заполнились людьми, возвращавшимися домой с базара. Он шёл медленно, стараясь не оглядываться слишком часто. Прошёл мимо чайханы, но внутрь не зашёл — просто кивнул хозяину и пошёл дальше. Он бродил бесцельно и никак не мог успокоиться. В конце концов добрался домой.

Дома его ждал ужин: плов с кусочками баранины, свежий наан, миска йогурта с мятой.

Мысли возвращались снова и снова: аресты, немецкие винтовки, Мэлоун, Хафиз, склады, караваны из Джамруда и Моманда. Кто-то мог доложить — за тысячу рупий, как предупреждал Хафиз. Или просто из страха.

Голова кружилась. Он вышел во двор, сел на деревянную скамью под инжирным деревом. Ночь была тёплой. Абдур Рахим закрыл глаза. Он пытался представить, как всё останется по-прежнему. Но картинка не складывалась. Вместо неё вставали другие образы: солдаты у ворот склада, перевёрнутые ящики, вопросы, на которые нет ответа, лица арестованных.

Он открыл глаза. Звёзды горели ярко. Поднялся, вернулся в дом, лёг спать. Сон пришёл тяжёлый, прерывистый. Несколько раз он просыпался, глядя в темноту потолка, и снова засыпал.

На следующий день он встал рано. Голова болела от вчерашнего виски, во рту остался металлический привкус. Совершил омовение, надел чистую курту, завязал чалму. Вышел на улицу. Базар уже оживал: раскладывали корзины с финиками, жарили семечки, звенели колокольчики на шеях ослов.

Он прошёл прямо к складу. Саид — молодой парень, который помогал с разгрузкой, — уже был там, пересчитывал ящики.

— Всё в порядке, саиб, — сказал он, увидев Абдур Рахима.

Абдур Рахим кивнул. Сам открыл несколько ящиков, посмотрел внутрь, потрогал пакеты с абрикосами, проверил днища.

Днём пришёл старый знакомый — торговец тканями из Кабула. Они поговорили о ценах на шёлк, о дожде в горах, о том, что караваны теперь идут медленнее из-за проверок. Абдур Рахим отвечал коротко, не развивал темы. Когда гость ушёл, он почувствовал, как отпустило в груди.

Вечером он снова достал бутылку. Налил немного. Выпил. Потом ещё немного. Бутылка опустела почти до конца.

Он сидел в кабинете, глядя на блокнот. Написал новую строчку:

«День прошёл без происшествий. Слухи не утихают. Люди говорят, ждут новых арестов. Нужно говорить меньше. Встречаться только по делу».

Он вздохнул. Надо было пройти через все эти испытания и не сломаться.

Конец мая 1938 года. Мумбаи.

Абдул Хаким проснулся раньше обычного. Небо за окном оставалось тёмно-серым, без намёка на рассвет. В доме было тихо, только Юсуф посапывал во сне, уткнувшись в плечо Аиши. Абдул Хаким лежал несколько минут, прислушиваясь к дыханию семьи, потом осторожно поднялся. Умылся, оделся, взял корзину и вышел во двор.

Он прошёл по узкой улочке до трамвайной остановки. Первые рикши уже катили к большим дорогам, их колёса оставляли тонкие следы в пыли. Трамвай подошёл почти сразу — старый, с облупившейся краской, с открытыми окнами, через которые врывался ветер. Абдул Хаким занял место у окна, поставил корзину на колени. Вагон постепенно заполнялся: заходили торговцы с узлами ткани, женщины с корзинами овощей, несколько мальчиков в школьной форме.

Он смотрел на улицы, проплывавшие мимо. Высокие здания европейского стиля сменялись низкими домами индийских кварталов. Пальмы склонялись над тротуарами, где-то вдалеке дымили фабричные трубы. Город просыпался медленно, но уверенно. Люди спешили по делам.

На Виктория-терминус Абдул Хаким вышел и пошёл к Кроуфорд-маркету пешком. Утро ещё не стало невыносимо жарким, но солнце уже чувствовалось. Рынок встретил его привычным гулом голосов. Продавцы расставляли товар, выкрикивали цены, покупатели торговались, носильщики пробирались сквозь толпу с корзинами на голове. Под высокими арками было чуть легче дышать — потолочные вентиляторы лениво разгоняли воздух.

Абдул Хаким направился прямо к фруктовым рядам. Там уже высились аккуратные пирамиды манго: жёлтые Альфонсо с красноватым бочком, зелёные снаружи Лангдо, которые внутри оказывались ярко-оранжевыми, маленькие ароматные Кесар. Рядом лежали папайи с нежной жёлто-зелёной кожурой, гуавы разных оттенков, ананасы с колючими листьями, тяжёлые гроздья бананов. Запах спелых плодов смешивался с ароматом специй из соседних рядов.

Он остановился у лавки Мохана. Тот узнал его сразу, улыбнулся, показав ровные белые зубы.

— Хаким-бхай, рано ты сегодня. Манго только что привезли с побережья. Самые сладкие в этом году.

Абдул Хаким кивнул, начал осматривать плоды. Выбрал восемь штук Альфонсо — спелых, но упругих. Добавил килограмм гуавы, две крупные папайи, связку бананов. Мохан помогал отбирать, складывал всё в корзину, перекладывая мягкими листьями, чтобы ничего не помялось.

Пока Абдул Хаким расплачивался, рядом остановились трое мужчин. Двое — торговцы из соседнего ряда, третий — покупатель с мешком риса на плече. Они говорили негромко, но слова были слышны отчётливо.

— Вчера в Дхарави опять обыскали четыре дома. Всё перевернули вверх дном. Искали ящики, говорят.

— Не только там. В Матунге ночью забрали двоих. Один был носильщик с рынка, другой — из тех, кто раньше работал на складах в Бандре.

— Список у них есть. Настоящий список. Имена, адреса, даже кто с кем встречался в последние месяцы. Говорят, вице-король подписал приказ: хватать всех, на кого есть хоть малейшее подозрение. Оружие ищут — винтовки, револьверы, патроны. Немецкие, итальянские, даже старые британские, которые пропали со складов.

— А скольких заберут?

— Не меньше сотни за раз. Может, и больше. На следующей неделе начнут. Или даже раньше — если кто-то скажет точное место, где лежит что-то запрещённое, сразу пошлют отряд. Платят информаторам щедро. Так говорят.

— Люди боятся. Сосед соседа теперь боится. Вчера один старик на нашей улице сказал жене: «Не ходи к соседям за солью, вдруг они уже продали нас».

Абдул Хаким продолжал делать вид, что складывает фрукты в корзину. Руки двигались медленно. Он запоминал каждое слово. Список. Массовые аресты. Следующая неделя. Рашид знал только про старые поставки. Но если начнут хватать всех подряд, кто-то из цепочки может сломаться. Или уже сломался.

Мохан заметил его молчание, но ничего не спросил. Просто протянул сдачу и тихо сказал:

— Береги семью, бхай. Сейчас лучше лишний раз не выходить.

Абдул Хаким кивнул, поблагодарил и пошёл к выходу. Чтобы не выделяться, он прошёл ещё через два ряда. Купил горсть свежих фиников — дети любили их жевать после обеда. Поговорил с продавцом о том, что в этом году манго рано созрели из-за сухой весны. Потом вышел на улицу.

Обратно он ехал тем же трамваем. Вагон был уже полон — люди возвращались после утренних покупок. Абдул Хаким сидел у окна, смотрел на город. Полицейские в хаки стояли на перекрёстках, рикши кричали, дети бежали вдоль тротуаров. Всё выглядело как всегда. Но теперь каждый человек в форме казался ближе к нему, каждый взгляд — внимательнее.

Домой он вернулся ближе к полудню. Солнце уже стояло высоко, жара накрывала улицы. Аиша была во дворе — стирала бельё в большом медном тазу. Увидела мужа с полной корзиной, вытерла руки о край сари.

— Манго принёс?

— Да. И гуаву, и папайю, и бананы. Финики ещё.

Она заглянула в корзину, улыбнулась.

— Фатима будет счастлива. Она вчера весь вечер спрашивала, когда будут манго.

Абдул Хаким прошёл на веранду, поставил корзину у стены. Сел на длинную деревянную скамью. Дети играли во дворе: Фатима строила из пустых жестяных банок башню, Мариям подносила ей камешки и веточки, Юсуф сидел на земле и пытался поймать бабочку, которая кружилась над его головой.

Аиша вышла через несколько минут. Принесла глиняный стакан с водой и ломтиком лимона. Поставила перед ним.

— Ты сегодня вернулся позже обычного.

Он отпил воды.

— На рынке задержался. Разговоры слышал.

Она села рядом, сложила руки на коленях.

— Про что?

— Про аресты. Британцы готовят большие облавы. Говорят, список людей у них уже есть — имена, адреса. На следующей неделе начнут. Или раньше. Ищут оружие по всем кварталам. Дхарави, Матунга, Бандра. Заберут многих.

Аиша посмотрела на детей. Фатима что-то объясняла Мариям, показывая, как правильно ставить банку на банку. Юсуф наконец поймал бабочку — она села ему на ладошку, он смотрел на неё широко открытыми глазами.

— Сколько человек могут забрать? — спросила Аиша тихо.

— Не сказали точно. Но много. Сотню, может больше. Если найдут хоть что-то — они весь квартал перевернут вверх дном.

Она молчала долго. Потом спросила:

— Ваш груз могут найти?

— Пока он лежит спокойно. Но если начнут хватать всех подряд… Кто-то может заговорить. Или уже заговорил. Информаторам платят хорошо.

Аиша опустила взгляд на свои ладони. На них остались следы от мыльной воды.

— Что будем делать?

— Жить, как жили. Остаётся только это. Всё в руках Аллаха.

Она кивнула.

— А если обыщут дом?

— Дома нет ничего, что могло бы их заинтересовать.

Аиша встала, пошла в кухню. Через минуту вернулась с небольшой тарелкой — нарезала одно манго. Положила перед ним кусочек.

— Ешь. А то всё делаешь для нас, а про себя забываешь.

Он взял кусок. Мякоть была мягкой, сладкой, сок потёк по пальцам. Он ел медленно, глядя на двор. Дети теперь ели гуаву — Аиша дала им по одной. Фатима откусывала маленькими кусочками, Мариям жевала с открытым ртом, Юсуф тянул ручки и смеялся, когда сок капал ему на живот.

День тянулся долго. Абдул Хаким сидел в мастерской, чинил старые сандалии. Руки работали привычно: шило прокалывало кожу, нить проходила через отверстия, узел затягивался. Но взгляд то и дело уходил к двери. К улице. К любому звуку шагов.

После обеда семья ела вместе на веранде. Был рис, дал с кардамоном, кусочки жареной рыбы, манго на десерт. Фатима рассказывала, как она сегодня нарисовала море и корабль. Мариям показывала, как она умеет складывать пальцы в форме цветка. Юсуф сидел у Аиши на коленях, тянулся к ложке. Абдул Хаким ел молча. Аиша посмотрела на него несколько раз, но ничего не спросила при детях.

Когда солнце начало клониться к закату, жара немного спала. Дети уснули внутри дома — Фатима свернулась калачиком на циновке, Мариям обнимала подушку, Юсуф посапывал в своей кроватке. Аиша вышла на веранду, села рядом с мужем.

— Всё думаешь об этих разговорах? — сказала она тихо.

— Думаю.

— Я вижу. Даже когда Фатима показывала тебе рисунок, ты смотрел сквозь неё.

Он вздохнул.

— Прости.

— Не извиняйся.

Он взял её руку.

— Если меня заберут… — начал он.

— Не говори так.

— Нужно сказать. Если заберут — ты знаешь, где лежат деньги. Под половицей в мастерской. Там хватит на несколько месяцев. Потом продашь инструменты. И дом… если придётся.

Аиша сжала его пальцы.

— Не придётся. Мы будем жить тихо. Аллах нас оберегает.

Он кивнул.

— Да.

Ночь опустилась на город. Гудки поездов доносились издалека, голоса соседей постепенно стихали, где-то лаяла собака. Во дворе было тихо. Абдул Хаким лежал без сна. Мысли возвращались снова и снова: список, аресты, информаторы, груз. Он закрыл глаза, но сон пришёл только под утро.

Май подходил к концу. Прошло несколько дней с того утра на Кроуфорд-маркете, когда Абдул Хаким услышал разговоры о списке и предстоящих облавах. Город жил своей жизнью. Но под поверхностью обыденности нарастало ощущение, будто воздух стал тяжелее. Люди реже здоровались на улице, быстрее отводили взгляд, когда проходили патрули в хаки.

В ночь с 30 на 31 мая британская полиция начала операцию. Приказ пришёл из вице-королевского дома: захватить подозреваемых в хранении оружия, в связях с подпольными группами, в контрабанде боеприпасов. Список действительно существовал — составленный на основе донесений информаторов, показаний ранее арестованных, перехваченных писем. Имена шли по районам: Дхарави, Матунга, Бандра, Дадабхай Наороуджи Роуд, некоторые улицы в Байткулле. Около ста двадцати адресов. Отряды разделили по секторам, каждому выдали точные координаты, время для ареста — обычно предрассветные часы, когда люди спят крепче всего.

В Дхарави операция началась в три часа ночи. Двадцать полицейских в форме, с фонарями и дубинками, плюс двенадцать вооружённых констеблей-индийцев под командованием британского сержанта вошли в квартал с северной стороны. Они двигались тихо, без сирен, без лишнего шума. Двери ломали прикладами или просто вышибали плечом.

Первый адрес: дом № 47 по главной линии, где жил бывший докер по имени Карим. Его вытащили из постели в одной рубашке, жена закричала, дети проснулись и заплакали. Полицейские перевернули всё: матрасы вспороли, половицы оторвали, глиняные горшки разбили. Нашли только старый кухонный нож и несколько патронов к винтовке — без самой винтовки. Карима связали верёвкой, повели к грузовику, стоявшему на краю квартала. Жена бежала следом босиком, умоляла отпустить, но её оттолкнули.

Через три дома — другой адрес. Там жил молодой парень Абдулла, который когда-то работал на складе в порту. Он услышал треск двери, выскочил в заднее окно, побежал по крышам. Полицейские заметили движение, двое полезли следом. Абдулла прыгал с одной плоской крыши на другую, скользил по мокрой от росы черепице, падал, вставал и бежал дальше. Он знал эти крыши лучше, чем свои пять пальцев — бегал по ним с детства. Перепрыгнув узкий проулок, он приземлился на соседнюю крышу, поскользнулся, но удержался за край. Полицейские отставали, один поскользнулся и упал, выругался по-английски. Абдулла спустился по водосточной трубе в переулок, побежал дальше.

Он добежал до канавы, куда сливали отходы, нырнул туда, затаился среди мусора и грязи. Дыхание вырывалось короткими толчками. Сверху послышались шаги — полицейские обыскивали ближайшие дома, стучали в двери, спрашивали: «Где Абдулла? Говорите, или всех заберём». Кто-то из соседей молчал, кто-то указывал ложное направление. Абдулла лежал неподвижно почти час. Ноги затекли, спина болела. Когда шаги удалились, он выбрался, переоделся в старую рубаху, которую нашёл среди отбросов, и пошёл к родственникам в другой конец Дхарави. Но там его уже ждали — информатор сработал быстрее. Дверь открыли, и сразу четверо мужчин в форме набросились на него. Он сопротивлялся недолго: один удар дубинкой пришёлся по колену, второй — по плечу. Его скрутили, надели наручники, поволокли к грузовику. Соседка стояла в дверях, закрывала рот краем сари, стараясь не закричать.

В Матунге облаву проводили одновременно в шести домах. Один из них принадлежал человеку по имени Рамеш, бывшему железнодорожнику, которого подозревали в переправке ящиков с патронами. Когда полиция ворвалась, он спал в задней комнате. Жена проснулась первой, попыталась закрыть дверь телом — её оттащили в сторону, она упала на пол, ударилась головой о порог. Рамеш вскочил, схватил стул, отмахнулся — стул разбился о плечо констебля. Его повалили, били сапогами по рёбрам, пока он не затих. Обыск длился два часа: разбивали шкафы, вытряхивали содержимое сундуков, вспарывали подушки. Нашли спрятанный под полом револьвер — старый, но заряженный. Рамеша унесли на носилках — он уже не мог идти. Жена сидела на полу среди обломков мебели, качалась вперёд-назад, повторяя имя мужа шёпотом.

В Бандре отряд вошёл в квартал около четырёх утра. Здесь дома стояли плотнее, улицы уже. Они начали с дома на углу — там жил торговец тканями, которого внесли в список за встречи с подозрительными людьми. Дверь выломали без предупреждения. Хозяин попытался бежать через задний двор, но там уже стояли двое полицейских. Его схватили за руки, прижали к стене. Жена и трое детей проснулись от шума, выбежали во двор. Младший мальчик, лет шести, вцепился в ногу отца, плакал. Полицейский оттолкнул ребёнка ногой — мальчик упал, ударился локтем. Отец рванулся, но его ударили по затылку. Обыск шёл методично: перевернули все ящики с тканью, вспороли матрасы, разбили глиняные кувшины. Нашли несколько пачек листовок — старых, пожелтевших, с призывами к бойкоту британских товаров. Этого хватило. Мужчину увели, детей оставили плакать на полу.

Абдул Хаким проснулся от далёких криков — они послышались где-то в соседнем квартале. Он лежал неподвижно, прислушивался. Аиша тоже не спала — села на циновке, обняла колени. Дети спали спокойно. Абдул Хаким встал, подошёл к двери, приоткрыл её. Улица казалась пустой, но в конце переулка мелькнули фигуры в форме — шли быстро, с фонарями. Он закрыл дверь, вернулся к семье.

— Они начали, — сказал тихо.

Аиша кивнула. Она уже поняла.

Они не стали будить детей. Сели на веранде, держась за руки. В пять утра в их квартале раздались первые удары в двери — не к ним, а к соседям через три дома. Абдул Хаким вышел во двор, посмотрел. Дверь соседа выломали, человека вытащили — это был старый Мохаммед, который продавал на рынке орехи. Его вели, он спотыкался, просил отпустить. Жена бежала следом, кричала: «Он ничего не делал! Он старый человек!» Полицейский толкнул её в грудь — она упала на колени в пыль.

Абдул Хаким вернулся в дом. Аиша уже собрала детей — Фатима прижималась к матери, Мариям держала Юсуфа за руку. Все молчали.

К ним пришли в шесть тридцать. Дверь не ломали — постучали сильно, требовательно. Абдул Хаким открыл. На пороге стояли четверо: британский офицер, двое индийских констеблей и один в штатском — вероятно, информатор. Офицер показал бумагу с печатью.

— Абдул Хаким? Обыск. По приказу.

Абдул Хаким отступил. Они вошли. Офицер сразу прошёл в мастерскую — туда, где Абдул чинил обувь. Констебли начали переворачивать всё: инструменты посыпались на пол, кожаные заготовки разлетелись. Один поднял половицу — ту самую, под которой раньше лежали деньги. Но там было пусто — Аиша вчера ночью перепрятала всё в кухне, под очагом.

Обыск продолжался долго. Они искали оружие, документы, письма. Разбили глиняный кувшин в кухне, перерыли рис в мешках, вспороли подушки в детской. Один констебль заглянул в детскую комнату, увидел детей, но ничего не сказал — просто продолжил осматривать сундук. Фатима широко раскрыла глаза и заплакала тихо, без всхлипов. Аиша подхватила её на руки, прижала к себе, прикрыла Мариям и Юсуфа одеялом.

Полицейские обшарили двор, сарай, даже колодец проверили — опустили фонарь на верёвке, посмотрели вниз. Ничего. Офицер ходил по комнатам, заглядывал в каждый угол, перелистывал старые счета и записки. Ничего подозрительного. Он остановился перед Абдулом, посмотрел прямо в глаза.

— Где ящики? Где оружие? Говори сейчас — будет лучше.

Абдул Хаким смотрел спокойно. Он ничего не ответил.

Офицер постоял ещё минуту, потом махнул рукой.

— Ничего. Уходим.

Они вышли так же быстро, как вошли. Дверь осталась открытой. Абдул Хаким закрыл её, прислонился спиной к дереву. Аиша отпустила Фатиму, та подбежала к отцу, обняла его за ноги. Аиша стояла рядом, смотрела на разгром в доме: перевернутые сундуки, разбитые горшки, рассыпанный рис на полу.

— Они ушли, — сказала она тихо.

— Ушли, — подтвердил он.

Солнце уже поднималось. Улица начала оживать: соседи выходили из домов, смотрели на следы обыска у других ворот, переговаривались шёпотом. Кто-то плакал, кого-то уже увели. Грузовики с арестованными проезжали по большим дорогам, направляясь в участки.

Абдул Хаким и Аиша начали убираться. Он собирал инструменты, она подметала рис, складывала подушки. Дети помогали: Фатима носила маленькие кусочки глины в ладошках к матери, Мариям пыталась поставить на место упавшую табуретку. Юсуф сидел на полу и катал по доскам пустую жестянку.

В тот день по Мумбаи забрали больше ста человек. Кого-то отпустили к вечеру — не нашли ничего. Кого-то держали, били на допросах. Груз Абдула так и не нашли — Рашид успел предупредить, и ящики перепрятали глубже в порту. Абдул Хаким остался дома. Он сидел на веранде, смотрел на двор, где дети снова играли — как будто ничего не произошло.

Город продолжал жить. Но что-то изменилось навсегда. В каждом взгляде на полицейского теперь оставалась тень того утра. В каждом шорохе ночью — ожидание стука в дверь. Люди стали осторожнее говорить. Но в глубине души каждый знал: борьба не кончилась. Она только начиналась по-настоящему.

1 июня 1938 года. Нанкин. Район к северо-западу от города, позиции 74-й дивизии.

Утро выдалось безветренным. Туман, висевший над полем с рассвета, рассеялся к восьми часам, открыв чистое небо. Площадка для смотра была выровнена до последней кочки: земля утоптана, пыль прибита водой из шлангов. По периметру стояли посты военной полиции — чёрные ремни через плечо, винтовки с примкнутыми штыками.

Дивизия стояла в полном составе. Двенадцать тысяч восемьсот двадцать человек выстроились ровными линиями: первая шеренга на правом фланге, за ней вторая, третья — до дальнего края поля. Штыки блестели. Флаги с синим небом и белым солнцем висели неподвижно. Офицеры в начищенных фуражках замерли у своих мест.

Чан Кайши прибыл точно в девять тридцать. Открытый «Бьюик» въехал по грунтовой дороге, сопровождаемый двумя мотоциклами с пулемётами на колясках. Машина остановилась у деревянной трибуны, обитой зелёным сукном. Водитель заглушил двигатель. Чан вышел первым. Он оглядел построение одним взглядом.

Командир дивизии, генерал-майор Ван Чжунлян, шагнул вперёд и отсалютовал.

— Господин главнокомандующий, 74-я дивизия построена для смотра. Личный состав — двенадцать тысяч восемьсот двадцать человек. Вооружение и обмундирование в наличии согласно штату. Готовы к осмотру.

Чан кивнул.

— Начинайте.

Ван повернулся к войскам.

— Смир-р-рно!

Ряды вытянулись. Чан поднялся на трибуну. За ним — адъютанты, Хэ Инцинь и двое офицеров особого отдела. Он встал в центре, положил руки на перила.

— Товарищи! — голос разнёсся над полем через расставленные рупоры. — Сегодня я вижу дивизию, которая выдержала тяжёлые испытания и сохранила силу. Это значит, что армия жива. Мы продолжаем борьбу. Помощь от союзников близка. Мы её получим.

Он сделал паузу. Тишина стояла абсолютная.

— Покажите, на что вы способны.

Ван отдал команду. Первый батальон отделился и пошёл в марш-бросок — две тысячи метров с полной выкладкой. Солдаты бежали ровным темпом. Чан смотрел через бинокль. Когда батальон вернулся без отстающих, он кивнул.

— Хорошо. Теперь я хочу увидеть артиллерию.

Два дивизиона 75-мм орудий выкатили на позиции. Расчёты стояли у лафетов. Чан спустился, подошёл к ближайшему орудию. Провёл рукой по стволу, проверил прицел.

— Когда получали?

— В апреле, господин. Из партии через Гонконг.

— Сделайте два холостых залпа.

Орудия выстрелили подряд. Два хлопка, вспышки, дым. Эхо ушло за холмы.

Чан удовлетворённо кивнул.

— Теперь пехота. Штыковой бой.

Два взвода вышли в центр. Сошлись врукопашную с учебными винтовками. Послышались удары прикладов, выкрики, быстрые перемещения. Чан стоял в стороне, наблюдая. Когда один солдат красиво парировал и контратаковал, уголки его губ дрогнули в одобрении.

Смотр продолжался. Чан прошёл вдоль нескольких шеренг. Останавливался, спрашивал коротко:

— Откуда ты родом?

— Из Хунани, господин.

— Сколько служишь?

— Три года.

Он кивал и шёл дальше.

Через сорок минут подошло время фотографии. Фотографы расставили аппараты. Чан встал в центр. Справа — Хэ Инцинь, слева — Ван Чжунлян. Позади — офицеры и флаг. Сделали несколько снимков.

— Теперь фото с солдатами.

Привели двадцать человек из первой роты. Чан встал среди них, положил руку на плечо ближайшему. Щёлкнули затворы.

После фотографий началось награждение. Адъютант принёс коробки с орденами. Чан вызывал поимённо. Первым — командир роты, отличившийся при обороне переправы. Приколол орден, пожал руку.

— Продолжай служить так же.

Потом — младший лейтенант, вынесший раненого под огнём. Потом — рядовой, уничтоживший вражеский пулемёт.

Каждый получал награду под вспышками фотокамер. Когда остался последний — солдат, захвативший знамя в ночной вылазке, — Чан приколол орден и сказал громко:

— Вы — те, кто держит фронт. Пока вы стоите — стоит Китай.

Он повернулся к строю, поднял руку. Дивизия ответила криком:

— Главнокомандующему — слава!

Чан спустился с трибуны. Решил пройти ещё раз вдоль передней шеренги — посмотреть на лица вблизи. Адъютанты следовали в трёх шагах позади. Он шёл медленно, глядя в глаза солдатам.

На уровне пятой роты, примерно посередине шеренги, стоял рядовой среднего роста. Лицо обычное, мундир как у всех. Когда Чан поравнялся с ним, солдат шагнул вперёд — резко. В правой руке мелькнуло лезвие. Нож — короткий, армейский, с чёрной рукоятью.

Удар пришёлся в левую сторону шеи, снизу вверх. Лезвие вошло глубоко. Кровь ударила струёй — яркая, пульсирующая. Чан инстинктивно прижал левую руку в перчатке к ране. Перчатка мгновенно стала алой. Он сделал полшага назад, глаза расширились.

Солдат ударил второй раз — в грудь. Лезвие скользнуло по рёбрам, разрезав ткань френча. Третий удар не дошёл — адъютант справа бросился вперёд, сбил нападавшего ударом приклада в лицо. Второй адъютант выхватил пистолет и выстрелил дважды в упор. Пули вошли в голову и грудь. Тело рухнуло в пыль, нож выпал из разжавшихся пальцев.

Всё произошло за четыре секунды.

Крик разнёсся по рядам. Кто-то из солдат дёрнулся вперёд, но офицеры уже кричали:

— Стоять! На месте!

Хэ Инцинь подбежал первым. Схватил Чана под локти.

— Господин!

Чан стоял, прижимая руку к шее. Кровь текла между пальцами, капала на землю, на сапоги. Лицо побелело. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но вышел только хрип. Глаза закатились. Колени подогнулись.

Адъютанты подхватили его под руки, не дали упасть. Ван Чжунлян кричал в рупор:

— Медицинскую команду! Быстро! К машине главнокомандующего!

Чана понесли к «Бьюику». Усадили на заднее сиденье, голова откинулась на спинку. Кровь продолжала течь, пропитывая воротник и сиденье. Водитель рванул с места. Машина помчалась в город, поднимая столб пыли. За ней — мотоциклы и грузовик охраны.

В военном госпитале Нанкина хирурги ждали уже десять минут — их вызвали по телефону сразу после первого выстрела адъютанта. Чана внесли на носилках в операционную. Рана на шее оказалась серьёзной: повреждена яремная вена, артерия задета, но не перерезана полностью. Кровотечение остановили зажимами и швами. Перелили две банки крови из запаса. Старший хирург вышел к Хэ Инциню, стоявшему в коридоре.

— Жив. Но без сознания. Потеря крови критическая. Перелом основания черепа исключён. Минимум двое суток — и тогда будет ясно, выйдет ли он из комы. Пока дышит сам, но состояние тяжёлое.

Хэ Инцинь кивнул. Он стоял с каменным лицом.

— Никто не входит без моего разрешения. Охрана у дверей круглосуточно.

Вечером в резиденции Чана собрались Хэ Инцинь, Чэнь Чэн и Бай Чунси. Они стояли в кабинете у стола, на котором лежали свежие сводки. Никто не садился.

Хэ Инцинь заговорил первым:

— Официально: главнокомандующий ранен злодейским ударом, но находится под наблюдением врачей и продолжает руководить. Газеты выйдут завтра с этим текстом. Фотографию сделаем послезавтра — его в постели, с повязкой, но с поднятой рукой.

Чэнь Чэн кивнул.

— Армия должна видеть, что центр власти не дрогнул. Смотры продолжаем по графику. Следующий будет через десять дней. Я приеду лично.

Бай Чунси добавил:

— В Гуанси уже знают. Люди встревожены, но дисциплина держится. Нужно срочно дать понять, что приказы идут от имени главнокомандующего. Никаких пауз.

Хэ Инцинь посмотрел на присутствующих.

— Он не говорил после удара. Ни слова. Врач сказал — возможно, голосовые связки задеты. Или шок. Если не очнётся через двое суток… будем решать, как объявлять регентство. Но пока — ни слова о коме. Только «тяжёлое состояние, но под контролем».

Они замолчали. За окном пошёл дождь — тяжёлые капли застучали по крыше и подоконнику.

В городе слухи распространялись мгновенно. Кто-то шептался о японском шпионе. Кто-то — о коммунисте в рядах. Кто-то — о мести за Шанхай. Но официальные сообщения были едины: главнокомандующий жив, ранен, но руководит страной.

Через пару дней газеты вышли с крупными заголовками: «Злодейское покушение на главнокомандующего. Чан Кайши ранен, но остаётся на посту». Под фотографией — Чан в постели, глаза закрыты, шея в бинтах, правая рука поднята в приветствии (руку придерживал адъютант за кадром).

Июнь начался с крови. Но государственная машина продолжала двигаться — даже без того, кто должен был быть за рулём.

2 июня 1938 года. Нанкин. Резиденция Чэнь Гофу, квартал Сяньлинь. Кабинет на втором этаже.

Утро следующего дня после покушения выдалось пасмурным. Небо закрывали низкие серые облака, но дождя не было. Чэнь Гофу сидел за столом в кресле с высокой спинкой. Перед ним лежала стопка свежих газет — все с одинаковыми заголовками крупным шрифтом: «Злодейское нападение на главнокомандующего», «Чан Кайши ранен, но держит управление в руках», «Армия сохраняет верность».

Чэнь Лифу вошёл без стука. Он закрыл дверь, подошёл к столу и сел напротив брата. Положил на край стола тонкую папку с донесениями, полученными за ночь.

Гофу поднял взгляд от газеты.

— Читал сводки из госпиталя?

Лифу кивнул.

— Читал. Ночь прошла без изменений. Дышит сам. Сердце работает стабильно. Кровь перелили ещё раз под утро. Врачи говорят: ближайшие двадцать четыре часа решат, выйдет ли он из бессознательного состояния. Пока ответа нет.

Гофу отодвинул газету в сторону.

— Никто из нас этого не планировал.

Лифу коротко кивнул.

— Никто. Ни один наш человек не был в той роте. Ни один не знал солдата, который ударил. Особый отдел уже проверил: это рядовой из Хунани, служил три года, до вчерашнего дня никаких замечаний не было. Ни связей с японцами, ни с красными, ни с кем-то из наших противников. Просто… взял и сделал это.

Гофу провёл ладонью по краю стола.

— И сделал в тот момент, когда Чан стоял среди солдат. Без охраны ближе трёх шагов. Без кольца вокруг. Он сам решил пройти вдоль шеренги в последний раз. Сам.

Лифу открыл папку, вытащил один лист.

— Допрос адъютантов и Ван Чжунляна закончен час назад. Никто не заметил движения ножа заранее. Солдат шагнул вперёд ровно в ту секунду, когда Чан поравнялся с ним. Всё произошло слишком быстро. Четыре секунды — и всё.

Гофу посмотрел на брата.

— Мы хотели, чтобы он ослаб. Мы готовили другое. Медленное. Контролируемое. Через деньги, через назначения, через американцев. А теперь… теперь он лежит там, и никто не знает, откроет ли глаза завтра.

Лифу сложил руки на столе.

— И это меняет всё. Визит в Америку назначен на 14 июня. Двенадцать дней осталось. Рузвельт ждёт. Госдепартамент готовит программу. Банкиры уже назначили встречи. Если Чан не сможет поехать — поездка либо отменяется, либо кто-то едет вместо него.

Гофу помолчал.

— Отменять нельзя.

— Согласен. Отмена будет означать, что Китай в кризисе. Что центр власти парализован. Американцы сразу начнут искать других адресатов. Гуансийцы, юньнаньцы, шанхайские группы — все они уже шлют телеграммы в Вашингтон через свои каналы. Если мы не покажем, что линия преемственности сохраняется, кредиты уйдут в другие руки.

Гофу взял со стола чашку с чаем. Сделал глоток.

— Значит, ехать необходимо. И ехать должен кто-то, кого Рузвельт знает. Кто уже встречался с их людьми. Кто подписывал предыдущие контракты.

Лифу посмотрел прямо на брата.

— Это ты.

Гофу поставил чашку обратно.

— Да. Я.

— Ты встречался с их представителями в Шанхае и Гонконге. Твоё имя стоит под половиной документов по поставкам оружия за последние два года. Ты разговаривал с людьми из State Department ещё в тридцать шестом. Если поедешь ты — они воспримут это как продолжение действующего курса. Не как переворот.

Гофу кивнул.

— Но официально я не могу представлять главнокомандующего. Пока он жив — только он глава правительства и армии. Значит, нужно объявить, что я еду по его прямому поручению. С его мандатом. С письмом, подписанным им… или хотя бы подготовленным от его имени.

Лифу открыл папку на другой странице.

— У нас есть образцы его подписи. Адъютанты знают, как он пишет отдельные распоряжения. Можно подготовить документ задним числом — датировать 31 мая. Там будет сказано, что в случае невозможности личного участия Чан Кайши уполномочивает Чэнь Гофу вести переговоры в Вашингтоне от имени национального правительства. Хэ Инцинь и Чэнь Чэн подпишут как свидетели. Они уже понимают, что без американских денег армия не продержится даже до осени.

Гофу задумался.

— Хэ Инцинь согласится?

— Он уже согласился утром. Разговаривал с ним по телефону в шесть часов. Сказал, что видит в этом единственный способ сохранить видимость непрерывности власти. Чэнь Чэн тоже. Они боятся, что если визит сорвётся — Бай Чунси или кто-то из южных генералов начнёт действовать самостоятельно.

Гофу откинулся в кресле.

— Хорошо. Тогда я еду. 14 июня. С той же программой. Встреча с Рузвельтом, переговоры, ужин, банкиры, контракты. Всё будет по составленному плану. Но параллельно нужно решить, что происходит здесь, в Нанкине.

Лифу кивнул.

— Здесь остаюсь я.

— Именно это я и хотел предложить. Ты берёшь на себя контроль над тем, что будет происходить в ближайшие недели. Если Чан выживет — мы просто говорим, что я выполнял его поручение. Если нет…

Лифу закончил фразу:

— Если нет — никто не должен захватить власть быстрее нас.

Гофу посмотрел на брата.

— Кто может попытаться?

— Первыми — Хэ Инцинь и Чэнь Чэн. Они сейчас ближе всех к этому. У них армия. У них штаб. Если они объявят регентский совет или временное руководство — многие генералы их поддержат. Просто потому, что привыкли видеть их рядом с Чаном.

— Бай Чунси?

— Бай тоже. Он уже телеграфировал из Гуанси — спрашивает, как здоровье главнокомандующего и кто отдаёт приказы. Если дать ему паузу — он двинет свои дивизии ближе к Чанша. Под предлогом «защиты тыла».

Гофу постучал пальцами по подлокотнику.

— Значит, первое — держать госпиталь под контролем. Только наши врачи и наши люди в охране. Второе — ежедневные бюллетени о состоянии. Всегда передавать одно и то же: «стабильно тяжёлое, но без ухудшений, главнокомандующий продолжает руководить через штаб». Третье — смотры продолжать. Пусть Чэнь Чэн или Хэ Инцинь ездят по дивизиям. Пусть раздают ордена от имени Чана. Пусть солдаты видят, что ситуация контролируется.

Лифу добавил:

— Четвёртое — особый отдел. Нужно, чтобы он смотрел за всеми, кто начнёт собирать совещания без нашего ведома. Аресты только по нашей команде. Никаких самостоятельных действий. Пятое — пресса. Все газеты должны выходить с одним текстом. Никаких слухов о смерти. Никаких намёков на борьбу за власть.

Гофу кивнул.

— Шестое — американское посольство. Нужно, чтобы они получали информацию только от нас. Пусть знают, что я выезжаю с мандатом Чана. И последнее — это деньги. Как только первые транши начнут поступать — они должны идти через наши каналы. Министерство финансов уже предупреждено. Банк Китая тоже.

Лифу закрыл папку.

— Если Чан умрёт до 14 июня — мы объявим траур после твоего возвращения. Не раньше. Объявим, что он скончался от последствий ранения уже после того, как ты подписал соглашения. Тогда кредиты и контракты уже будут на нашей стороне. А внутри страны мы скажем, что власть переходит к временному совету национального правительства. И возглавит его тот, кого поддержит большинство корпусных командиров.

Гофу посмотрел на фотографию в газете.

— А если он очнётся?

— Тогда мы продолжаем работать как раньше. Он слаб. Он ранен. Он будет зависеть от тех, кто рядом. А рядом будем мы. Ты вернёшься с деньгами и оружием. Он не сможет отказаться от нашей помощи. Не сейчас.

Гофу встал. Прошёл к шкафу, достал бутылку коньяка и два стакана. Налил немного в каждый.

— За ближайшие двенадцать дней.

Лифу взял стакан.

— За них. И за то, чтобы всё прошло по нашему плану.

Они выпили. Коньяк оставил тёплое послевкусие.

Гофу вернулся к столу.

— Собери мне список людей, которые поедут со мной. Секретари, переводчики, военные атташе, представители банка. Все должны быть наши. Или хотя бы проверенные.

Лифу кивнул.

— Уже готовлю. Ещё нужно подготовить текст выступления для Рузвельта. Чтобы звучало так, будто говорит Чан. Патриотизм, единство, борьба с агрессором, благодарность Америке.

— Сделаем. И ещё одно. Если в госпитале ему станет хуже — сразу сообщи мне. Даже если это будет ночью. Я должен знать раньше остальных.

— Конечно.

Лифу поднялся.

— Я поеду в штаб. Поговорю ещё раз с Хэ Инцинем. Нужно убедиться, что он не начнёт собирать генералов без нас.

Гофу кивнул.

— А я займусь письмом с мандатом. К вечеру оно должно быть готово. Подпись поставим сегодня.

Лифу взял папку.

— До вечера. Если что-то изменится в госпитале — пришлю записку через обычный канал.

— Хорошо.

Лифу вышел. Дверь закрылась.

Гофу остался один.

Открыл ящик стола. Достал чистый лист бумаги. Взял ручку. Начал писать черновик письма.

«Я, Чан Кайши, главнокомандующий национальными вооружёнными силами и председатель национального правительства, в связи с временным ухудшением состояния здоровья уполномочиваю Чэнь Гофу…»

Он писал медленно. Взвешивал каждое слово.

За окном облака стали ещё ниже. Армия ждала. Американцы ждали. Июнь только начинался, и каким он будет — никто ещё не знал.

Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Прошла неделя с ареста Ахмеда, Али и Таддесе. Трое сидели по отдельности, каждый в своей камере, и каждый день их выводили на допросы. Марко менял тактику: иногда говорил спокойно, почти по-дружески, предлагал сигарету, иногда повышал голос и хлопал ладонью по столу, иногда просто молчал, глядя в упор. Но результат не менялся.

Таддесе повторял историю про больную мать в деревне, про десять—пятнадцать талеров за рейс, про то, что думал, будто это просто торговля, уклонение от налогов. Ахмед твердил, что получал сумки и передавал их дальше, никогда не открывая, никогда не спрашивая, кто придёт за ними. Али добавлял детали: мол, деньги приносили ему на хранение, а он просто считал и ждал. Ни один не назвал ни одного нового имени. Сомалиец со шрамом на щеке оставался тенью — приходил один раз, нанял, исчез.

Марко проводил ночи в кабинете. Свет керосиновой лампы падал на стол, заваленный уликами: пачки фунтов в банковских обёртках, тетради с аккуратными столбцами цифр, конверты с координатами на английском, револьвер «Наган», кинжал с потемневшей рукоятью. Он перечитывал записи, рисовал схемы связей, пытался найти хоть одну зацепку, которая выведет дальше по цепочке. Ничего. Всё обрывалось на Ахмеде и Али. Выше — пустота.

Он думал о вариантах. Но генерал уже трижды вызывал его за последние дни. Каждый раз один и тот же разговор: Рим ждёт имён, маршрутов, доказательств, что деньги идут прямо на формирование отрядов у границы. Маршал ди Монтальто звонил лично. Время уходило. Если в ближайшие дни ничего не произойдёт, придётся оформить дело на троих как на мелких исполнителей и отправить в лагерь под Асмэрой. Сеть останется жить и продолжит свою подрывную деятельность.

Марко вышел на крыльцо участка поздно ночью. Город спал. Только редкие патрульные машины проезжали по главной улице, да где-то вдалеке лаяли собаки. Он вернулся в кабинет, зажёг ещё одну сигарету и снова открыл тетрадь. Завтра будут новые допросы. И снова то же самое.

В тот же вечер, в другом конце города, капитан Луиджи Бьянкини сидел за угловым столом в забегаловке «У Франческо». Место было тесное, с низким потолком, наполненное табачным дымом. Стены глиняные, когда-то покрашенные белой краской, теперь пожелтевшие и местами облупившиеся. На полках за стойкой стояли бутылки: местный арак в мутных стеклянных бутылках, итальянская граппа, несколько бутылок дешёвого красного вина из Тосканы. Две керосиновые лампы горели на стенах, одна электрическая висела над стойкой — генератор сегодня работал, и свет был относительно ярким.

За столами сидели в основном свои. Двое солдат из гарнизона играли в карты, громко споря о каждой взятке. Чиновник из налоговой службы пил один, уставившись в стену. Механик из автобазы рассказывал историю про сломанный грузовик кому-то из новеньких, только что приехавших из Неаполя. Франческо, хозяин, стоял за стойкой в засаленном фартуке и наливал без лишних слов. Иногда он бросал взгляд на Луиджи — капитан приходил уже четвёртый раз за неделю и каждый раз оставался до закрытия.

Луиджи начал с граппы. Потом перешёл на арак — он был дешевле и жёг сильнее. К восьми вечера к нему подсели двое лейтенантов из его роты. Они пили вместе, говорили о патрулях, о листовках, которые опять появились в квартале за рекой, о том, что в Риме обещают скорое повышение, но здесь всё по-прежнему. Потом лейтенанты ушли — у одного было дежурство, у другого жена ждала дома. Луиджи остался.

Он заказывал ещё и ещё. Франческо наливал молча. К десяти часам в забегаловке стало тише. Картежники ушли, чиновник заснул, уронив голову на руки. Механик допивал последнюю кружку и собирался домой. Луиджи сидел один. Голова гудела, но мысли были ясными — слишком ясными. День выдался долгим: утренний патруль, потом рапорт в штаб, потом ещё один вызов по поводу пропавшего ящика с патронами. Всё одно и то же. Жара, пыль, отчёты. Он пил, чтобы заглушить это однообразие.

В одиннадцать пятнадцать он расплатился. Поднялся. Ноги слушались, но неохотно. Франческо кивнул ему на прощание. Луиджи вышел на улицу. Ночь была тёплая, без ветра. Луна светила ярко, фонари горели через два дома на третий. Он пошёл по узкой дороге, которая вела мимо глиняных стен и редких пальм. Шаги отдавались в висках.

На полпути, у поворота в переулок, он увидел троих. Двое абиссинцев стояли вплотную к третьему. Один держал его за рукав рубашки, второй что-то говорил быстро, зло, тыкая пальцем в грудь. Тот, третий, с сумкой через плечо, пытался отойти назад, но его не отпускали. Луиджи остановился. В голове шумело, но глаза видели ясно.

— Эй! Что здесь происходит? — крикнул он громко.

Один из двоих повернулся. Увидел форму, кобуру.

— Всё в порядке, синьор офицер. Этот человек должен нам деньги. Мы просто просим их нам вернуть.

Луиджи подошёл ближе. Третий смотрел на него с опаской, губы сжаты. Сумка висела на плече.

— Поднимите руки. Все трое. Медленно.

Они подняли. У того, с сумкой, руки дрожали, сумка осталась висеть на локте.

Луиджи вытащил пистолет. Держал его низко, но ствол смотрел в их сторону.

— Ты. Что у тебя в сумке?

— Личные вещи, синьор. Ничего особенного.

— Кинь на землю. Медленно.

Человек медленно снял сумку с плеча, опустил её на пыльную землю.

— Пинай сюда.

Сумка подкатилась ближе, подняв небольшое облачко пыли. Луиджи присел на корточки, не спуская глаз с троих и держа пистолет наготове. Левой рукой открыл сумку. Под старой выцветшей рубашкой лежали пачки банкнот. Английские фунты. Новые, ровные, аккуратно сложенные. Он увидел верхнюю пачку — десять фунтов, потом ещё одну, ещё. Сердце стукнуло сильнее.

В этот момент один из двоих — тот, что держал рукав, — рванулся вперёд. Прыжок был внезапным, отчаянным. Луиджи отпрянул влево, нога поскользнулась на пыли. Пистолет дёрнулся вверх. Выстрел — громкий и резкий — разорвал тишину ночи. Пуля вошла прыгнувшему в голову. Тот рухнул на землю, тело дёрнулось дважды и затихло. Кровь начала растекаться по пыли чёрным пятном под луной.

Второй абиссинец вскрикнул коротко, развернулся и бросился в переулок. Третий — тот, что был с сумкой, — побежал в другую сторону, вдоль стены дома. Луиджи не стал стрелять вслед. Ноги подкашивались, в ушах звенело от выстрела. Он стоял, тяжело дыша, глядя на тело.

Потом быстро присел над сумкой. Засунул руку внутрь. Вытащил пачки с деньгами, запихнул за пояс под рубашку. Ещё несколько — в боковые карманы брюк. Ещё — в нагрудный карман кителя. Сумка опустела, там осталась лишь одежда. Он застегнул клапан, оставил её лежать рядом с телом. Оглянулся. Улица была пустая. Только собаки залаяли где-то далеко.

Он пошёл прочь быстрым шагом, насколько позволяло его состояние. Добрался до ближайшего поста через семь минут. Ворвался внутрь, тяжело дыша.

— Нападение! Абиссинец бросился на меня с ножом! Я еле успел выстрелить!

Сержант вскочил. Луиджи рассказал коротко: шёл домой, увидел драку, вмешался, один из них прыгнул с ножом, пришлось стрелять. Сержант кивнул, вызвал патруль. Луиджи сел на стул, попросил воды. Руки тряслись.

Домой он добрался к двум часам ночи. Квартира была маленькая и душная. Он запер дверь на два поворота ключа. Включил настольную лампу. Сел на кровать. Медленно вытащил деньги. Разложил на одеяле. Считал пачку за пачкой, пальцы скользили по свежей бумаге. Одна, две, три… Триста двадцать пять купюр по десять фунтов. Плюс несколько мелких. Больше трёх тысяч.

Он сидел долго, глядя на деньги. В голове крутилось: если про эти деньги узнают — ему несдобровать. Надо послушать разговоры, и если что — отдать их полиции. Но тогда придётся объяснять, почему не доложил сразу. Почему взял себе. Нет. Проще оставить всё здесь. Никто не видел. Никто не знает. Три тысячи фунтов — это больше, чем он заработает здесь за долгое время. Можно отправить половину семье в Италию. Можно купить землю под Неаполем. Можно просто жить спокойно, не считая каждую лиру.

Он встал, открыл жестяную коробку. Уложил пачки аккуратно, одну на другую. Закрыл коробку. Лёг на кровать, не раздеваясь. Несмотря на волнение, алкоголь давал о себе знать, и он крепко заснул.

Марко вошёл в участок в семь пятнадцать, когда солнце уже поднялось над крышами и начинало припекать. Дежурный сержант, не отрываясь от журнала, протянул ему тонкую пачку свежих бумаг.

— Доброе утро, синьор лейтенант. Ночное происшествие. Капитан Бьянкини применил оружие. Один абиссинец мёртв.

Марко взял верхний лист. Прочитал, не садясь. Время — примерно двадцать три минуты двенадцатого ночи. Место — узкий переулок за кварталом Меркато, там, где старая стена огораживает заброшенный двор бывшей кожевенной мастерской. Капитан возвращался пешком после забегаловки «У Франческо». Увидел троих местных мужчин: двое прижимали третьего к стене, один держал его за рукав, второй что-то быстро говорил, тыкая пальцем в грудь. Луиджи вмешался. Тот, кого держали, попытался отойти. Один из двоих нападавших бросился на капитана. Капитан выстрелил в упор. Убитый упал сразу. Двое других разбежались в разные стороны. Капитан добрался до ближайшего поста и доложил о происшествии. Патрульные прибыли через двенадцать минут, забрали тело и сумку с одеждой.

— Тех двоих, что убежали, нашли? — спросил Марко, не поднимая глаз.

Сержант покачал головой.

— Пока нет. Капитан сам сказал, что выпил больше обычного и не особо их помнит. Патруль обошёл переулки до четырёх утра — ни следа. Только лужа крови и сумка.

В это время в участок зашёл Риччи.

Марко положил рапорт на стол.

— Нападения на офицеров в городе происходят нечасто. Особенно в центре. Надо установить личность убитого. Имя, возраст, чем занимался, где жил. Поручаю тебе, Риччи. Возьми Карло и ещё одного. Сначала езжайте в морг, потом расспросите людей — может, кто-нибудь опознает. И проверь, не мелькал ли он в наших старых списках. Деньги, контрабанда, подозрительные знакомства — всё, что может всплыть.

Риччи кивнул, уже поворачиваясь к двери.

— К обеду постараюсь вернуться с именем.

Марко остался в кабинете. Почему трое местных дерутся именно там? Почему один из них бросается на итальянского капитана с ножом? И почему сумка пуста, хотя на первый взгляд кажется, что в ней должно было что-то быть?

В девять пятьдесят в дверь постучали. Вошёл Бьянки.

— Слышал про Луиджи?

— Уже читаю рапорт. Ты был ночью на месте происшествия?

— Нет. Меня подняли в два часа. К тому времени патрульные всё убрали. Тело отвезли в морг. Луиджи сейчас в штабе гарнизона — пишет объяснительную. Говорит, что действовал в пределах самообороны.

Марко кивнул.

— Сумка дала какую-нибудь зацепку?

— Почти ничего. Там только одежда — старая, застиранная. Луиджи утверждает: перерыл её на месте, ничего не нашёл. Ни документов, ни денег.

Марко посмотрел ему в глаза.

— Следи за ним сегодня. Если начнёт суетиться, звонить кому-то лишнему или менять показания — сообщи мне сразу.

Бьянки коротко кивнул и вышел.

К одиннадцати сорока пяти Риччи вернулся. Вошёл без стука, закрыл дверь за собой.

— Убитый — Муса Абди. Двадцать семь лет. Жил в квартале за рекой, в одноэтажном доме с плоской крышей и маленьким двориком. Последние пять месяцев работал грузчиком на итальянском складе у северной выездной дороги — там, где разгружают керосин и муку для гарнизона. До этого два года торговал тканями на базаре Меркато. Соседи говорят, что примерно два с половиной месяца назад он стал реже появляться дома днём. Ночью уходил, возвращался под утро. Иногда приносил сумки или небольшие свёртки. Никто не спрашивал, откуда.

Марко записывал, не прерывая.

— Семья?

— Жена Амина и сын четырёх лет. Жена сказала: муж говорил, что нашёл ещё работу получше. Платят наличными, сразу. Не спрашивала подробностей — радовалась, что деньги есть. Вчера ушёл после ужина, около восьми. Сказал: «Вернусь поздно, не жди».

— Те двое, что были с ним, их кто-нибудь видел?

— Видели люди, живущие неподалёку. Но описания размытые. Один высокий и худой, другой коренастый, ниже ростом. Ушли в разные стороны: высокий — к реке, коренастый — в сторону старого рынка.

Марко отложил карандаш.

— Сходи на склад. Поговори с управляющим, с рабочими. Узнай график, привычки, с кем общался. Потом вернись к жене — ещё раз, спокойно. Если упомянёт имена, суммы, встречи — записывай дословно и сразу ко мне.

Риччи ушёл.

День тянулся медленно. Марко подписывал рапорты, выходил на крыльцо покурить, смотрел, как патрульные машины проезжают по главной улице. Но мысли возвращались к переулку. Нож. Выстрел. Пустая сумка.

В шестнадцать десять адъютант генерала принёс короткую записку: Витторио ждёт в семнадцать тридцать. Марко собрал бумаги по текущим делам, но в уме держал ночное происшествие.

Генерал стоял у стола, просматривал донесения с границы.

— Докладывай.

Марко начал с обычного: патрули, листовки, слухи. Потом перешёл к ночному происшествию.

— Нападение на капитана Бьянкини. Он застрелил одного местного. Убитый — Муса Абди, грузчик на складе. Двое других скрылись. Пока связи с нашими основными каналами нет. Но само нападение на офицера в центре города — это уже не бытовая драка.

Витторио кивнул, не отрываясь от бумаг.

— Разберись. Но не распыляйся. Рим требует результатов по основному направлению. Ди Монтальто звонил утром — наше время уходит.

Марко ответил:

— Я поручил Риччи копать по Мусе. Если ниточка потянется к нашим задержанным — доложу немедленно.

Генерал махнул рукой: иди.

Вечером Марко вернулся в кабинет. Зажёг лампу. Разложил на столе рапорт по ночному случаю, чистый лист, карандаш. На карте поставил маленький крестик — дом Мусы Абди за рекой. От него провёл тонкую линию к складу у северной дороги.

В дверь постучали. Это был Риччи.

— Жена Мусы добавила кое-что. Говорит: последний месяц муж уходил ночью два-три раза в неделю. Возвращался с пустой сумкой или небольшим свёртком. Приносил деньги — иногда десять талеров, иногда больше. Говорил: «Работа спокойная, платят сразу». Ещё видела однажды высокого сомалийца у дома. Шрам на левой щеке. Приходил днём, стоял на улице, разговаривал с Мусой минут десять. Потом ушёл. Больше не появлялся.

Марко записал.

— Когда это было?

— Примерно пять недель назад.

— Продолжай. Следи за домом жены — вдруг кто придёт с соболезнованиями или с деньгами. И склад обыщи завтра с утра. Все помещения, ящики, сараи рядом. Людей, которые работали с Мусой, опрашивай отдельно.

Риччи кивнул и ушёл.

Ночь прошла тихо. Город спал под редкими фонарями. Марко лёг на кушетку в кабинете, но сон пришёл только под утро.

В шесть тридцать пять телефон зазвонил резко. Это был Бьянки.

— Синьор лейтенант. Только что нашли второго. Коренастого. Переулок у реки, в ста метрах от моста. Он мёртв. Нож в спине. Убит ночью или рано утром.

Марко сел.

— Еду.

Тело лежало под стеной, кровь уже высохла в чёрное пятно. Риччи ждал рядом.

— Его звали Хасан Геди. Тоже работал на складе. Иногда подменял Мусу — носил грузы по ночам.

Марко присел рядом с телом.

— Кто убил?

— Пока неизвестно. Нож простой, не армейский. Следов нет. Удар точный — между лопаток.

Марко поднялся.

— Кто-то убирает свидетелей. Или внутри группы началась разборка.

Он повернулся к Риччи.

— Сегодня нужен обыск на складе. Полный. Всё, что можно открыть — открывайте. Людей, которые знали Мусу и Хасана, допрашивайте отдельно. И патрули на северной дороге необходимо усилить. Если убийца где-то рядом — он может попытаться уйти.

Риччи ответил:

— Уже собираю людей.

К полудню склад обыскали. Ничего явного не нашли: там были только старые мешки, пустые бочки, несколько ящиков с гвоздями. Но один из грузчиков, под конец, когда остальные отошли, тихо сказал:

— Сюда приходил мужчина раза три-четыре. Высокий сомалиец, шрам на щеке. Его зовут Фарах Ибрагим. Забирал маленькие деревянные ящики. Говорил мало. Уходил всегда на север.

Марко отметил на карте: северная дорога. Переправа через реку. В сторону границы.

Вечером генерал вызвал его снова.

— Есть что-то по ночному происшествию?

— Есть имя возможного организатора. Фарах Ибрагим. Сомалиец. Шрам на щеке. Забирал грузы у Мусы Абди и, видимо, у Хасана Геди. Исчез примерно месяц назад.

Витторио кивнул.

— Значит, всё-таки сеть. Найди его.

Марко вернулся в кабинет. Зажёг вторую лампу. Посмотрел на карту. Крестик дома Мусы. Линия к складу. Линия к Фараху. Линия к северу, к границе.

Он знал: завтра начнётся настоящая работа. Патрули по дороге. Засады у переправ. Опросы на базарах. Разговоры с информаторами. И, возможно, скоро будет первая встреча с человеком, который стоит за этой цепочкой.

Город затих. Ночь опустилась на улицы. Марко сидел за столом, глядя на карту. Он ждал утра.

Июнь 1938 года. Токио.

Кэндзи вышел из редакции чуть раньше обычного — в половине седьмого. День выдался спокойным: гранки были подписаны без задержек, материалы о новых заводах в Манчжурии и о росте экспорта в Юго-Восточную Азию заняли положенные места. Никаких неожиданных правок сверху не пришло. Он прошёл пару кварталов пешком, наслаждаясь тёплым воздухом и запахом жареных каштанов от уличных торговцев. Вечер обещал быть тёплым и без дождя.

Встреча была назначена в небольшом заведении под названием «Сосна у ручья». Это был старый итидзая — два этажа, деревянные панели цвета мёда, низкие столики, бумажные фонари с тёплым светом. Хозяин знал Кэндзи ещё со времён, когда тот был простым репортёром и приходил сюда с коллегами после ночных смен. Теперь место стало тише — большинство завсегдатаев перешли в более модные кафе с западной музыкой.

Фудзивара Ёсихидэ уже сидел в угловом закутке на втором этаже. Перед ним стояла бутылка сакэ и две чашечки. Ёсихидэ работал в «Майнити симбун», в отделе внешней политики. Они познакомились пять лет назад на пресс-конференции в МИДе и с тех пор встречались раз в месяц-два — выпить, обменяться слухами, поговорить по душам. Ёсихидэ был чуть старше Кэндзи, лет сорока двух, с круглым лицом и привычкой говорить быстро, словно боялся, что его перебьют и он не успеет сказать всё, что хотел.

— Ямада! — Ёсихидэ поднял руку, когда Кэндзи поднялся по лестнице. — Уже думал, ты сегодня не придёшь. Садись, я заказал «Дзюдайгиндзё» из Хёго. Хорошее, не слишком сладкое.

Кэндзи снял шляпу, повесил её на крючок у стены, сел напротив. Официант принёс горячее полотенце в плетёной корзинке. Кэндзи протёр руки и лицо.

— Спасибо, что подождал. День затянулся, но ничего серьёзного.

Ёсихидэ налил сакэ в обе чашечки — жидкость была прозрачной, с едва заметным золотистым оттенком. Они чокнулись без слов. Первый глоток прошёл мягко, оставив послевкусие груши и цветов.

— За то, чтобы начальство не читало наши заметки слишком внимательно, — сказал Ёсихидэ и усмехнулся.

Кэндзи улыбнулся в ответ.

— За это всегда стоит выпить.

Они заказали еду: сначала принесли маленькие тарелки с закусками — тонкие ломтики копчёного кальмара, маринованные побеги папоротника, кусочки жареного тофу в соусе из мисо. Потом принесли большую квадратную тарелку с сашими: тунец, морской лещ, камбала — всё нарезанное так ровно, что края просвечивали. Рядом — натёртый васаби и соевый соус в фарфоровой чашечке с синим узором. К блюду подали горячий рис в деревянной кадке и миску с супом мисо, где плавали кусочки тофу и водоросли вакамэ.

Ёсихидэ ел аккуратно, палочками брал по одному кусочку, запивал сакэ маленькими глотками. Кэндзи ел медленнее — ему нравилось растягивать вечер.

После второй бутылки разговор перешёл на новости. Сначала о погоде — май выдался тёплым, но июнь принёс больше влажности, скоро начнутся дожди. Потом о новых линиях трамвая, которые теперь доходят до Синдзюку без пересадок, и о том, что транспортная сеть Токио становится всё более удобной. Потом Ёсихидэ отставил чашечку и понизил голос, хотя в зале кроме них было занято всего три столика, и все посетители сидели далеко.

— Ты слышал про Чан Кайши?

Кэндзи кивнул, беря палочками кусочек тунца.

— Конечно. Все про это слышали. Покушение на смотре войск. Ножом в шею. Газеты пишут, что он ранен, но держит управление в руках.

Ёсихидэ наклонился ближе.

— А ты веришь тому, что пишут?

Кэндзи пожал плечами.

— Газеты пишут то, что им разрешают писать. Китайцы всегда держат такие вещи в тайне. Пока нет фотографии с гробом — значит, жив.

Ёсихидэ усмехнулся, но без веселья.

— Это наших рук дело.

Кэндзи замер с чашечкой в руке. Посмотрел на приятеля внимательно.

— Наших? В смысле японских?

— Да. И не просто каких-то там одиночек. В этом замешан Накамура.

Кэндзи поставил чашечку на стол.

— С чего ты взял?

Ёсихидэ налил себе ещё сакэ, выпил залпом.

— Слухи ходят. Не в редакции, там молчат. Но среди людей, которые близко к военным кругам. Говорят, что готовили несколько вариантов. Один — взрыв на смотре, другой — яд в еде, третий — вот этот, ножом от своего же солдата. Выбрали подходящий момент. Солдат из Хунани, без связей, без прошлого — идеальный исполнитель. А потом его сразу убрали, чтобы не допрашивали.

Кэндзи взял палочками кусочек камбалы, но есть не стал. Положил обратно.

— Там вроде был обычный солдат. И Чан сам пошёл вдоль шеренги вновь. Если бы он не поравнялся именно с этим человеком — удар бы не состоялся. Слишком много случайности. Не похоже на подстроенное покушение.

Ёсихидэ покачал головой.

— Именно поэтому и не похоже. Всё выглядит естественно. Никто не поверит, что генерал Накамура или кто-то из его окружения мог спланировать такое… грубо. Но именно грубость и делает версию правдоподобной. А солдат — расходный материал. Его убили на месте — и концы в воду. Если бы оставили в живых и допросили — может, и выплыло бы что-то. А так — герой-одиночка, фанатик, месть за что-то личное. Удобно для всех.

Кэндзи отпил сакэ. Оно вдруг показалось чуть горче.

— Не верю. Слишком рискованно. Если бы раскрылось — был бы скандал на весь мир. Американцы, англичане, да кто угодно подняли бы шум. Накамура не дурак. Он предпочитает работать более тонко. Зачем ему такой открытый шаг?

Ёсихидэ пожал плечами.

— Может, и не он лично. Может, кто-то из его людей решил проявить инициативу. Показать преданность. Или просто убрать Чана, пока тот не укрепился окончательно. Чан всё-таки — символ. Убери символ — и Китай начнёт разваливаться быстрее.

Кэндзи посмотрел в окно. За стеклом мелькали огни фонарей, силуэты прохожих. Тихо играла пластинка — старый фокстрот, почти неразличимый.

— Слухи — это одно. Доказательств нет.

— Доказательств и не будет, — ответил Ёсихидэ. — Потому и слухи. Но люди говорят. В кулуарах МИДа, в офицерских клубах.

Кэндзи молчал. Допил чашечку, поставил её на стол.

— Ты кстати не знаешь — Чан Кайши жив?

Ёсихидэ развёл руками.

— Никто не знает точно. Китайцы это скрывают. Уже неделю идут одни и те же бюллетени: «состояние стабильно тяжёлое, но главнокомандующий продолжает руководить». Фотография есть — в постели, с повязкой, рука поднята. Может, уже мёртв. Может, в коме. Может, пришёл в себя, но молчит.

Кэндзи кивнул.

— Если жив — скоро объявят, что он едет в Америку. Визит готовился давно. Если мёртв — объявят траур. А пока молчат — значит, решают, кто возьмёт власть.

Ёсихидэ заказал ещё одну бутылку. Официант принёс её в плетёной корзинке со льдом. Новое сакэ было чуть теплее, с более насыщенным ароматом дыни.

— А тебе не всё равно? — спросил Ёсихидэ, наливая. — Ты же теперь редактор. Подписываешь то, что велят. Какое тебе дело до Чана?

Кэндзи посмотрел на чашечку.

— Дело есть. Если там начнётся борьба за власть — Китай может развалиться. А если Китай развалится — наши ястребы сразу скажут: «вот видите, без нас там хаос». И начнётся новая атака на Китай, а значит, и новая волна давления тут, у нас. А я устал от этого.

Ёсихидэ кивнул.

— Понимаю. Но что поделаешь. Мы с тобой — винтики. Которые крутятся, пока машина работает.

Они выпили ещё. Разговор перешёл на менее опасные темы: новая книга, которую Ёсихидэ читал, о путешествиях по Сиаму; планы на лето — Ёсихидэ хотел съездить в Киото с семьёй; слухи о том, что в «Асахи» скоро введут новую систему премий за материалы без замечаний цензуры.

К одиннадцати часам бутылки опустели. Ёсихидэ расплатился — настоял, сказал, что в прошлый раз платил Кэндзи. Они вышли на улицу. Ночь была тёплой, воздух пах жасмином от ближайшего сада. Трамваи уже ходили реже, но Гиндза всё ещё светилась огнями.

— Береги себя, — сказал Ёсихидэ, пожимая руку. — И если услышишь что-то интересное про Чана — дай знать. Я тоже послушаю.

— Обязательно, — ответил Кэндзи. — И ты тоже.

Они разошлись в разные стороны. Кэндзи пошёл к остановке, Ёсихидэ — в сторону Синдзюку.

Дорога домой заняла сорок минут. Кэндзи шёл медленно. Мысли возвращались к разговору. Слухи о Накамуре, о подстроенном покушении, о вариантах событий. Всё это звучало слишком похоже на истории, которые он слышал в кулуарах ещё пять лет назад — когда армия давила на правительство, когда менялись кабинеты. Тогда тоже ходили слухи, и почти всегда оказывалось, что правда проще и грязнее.

Но одно он знал точно: если Чан действительно мёртв или не встанет — Китай изменится. А с ним изменится и то, что пишут в газетах Токио. И то, что приходится подписывать ему, Кэндзи Ямаде.

Дома он заварил чай — простой бантя, без аромата. Потом выключил свет.

Утро придёт с новыми директивами. А пока можно просто поспать.

На следующий день после встречи с Ёсихидэ Кэндзи проснулся от яркого солнца, пробивавшегося сквозь тонкие бумажные сёдзи. Часы показывали семь утра. За окном уже чувствовалась жара — воздух был тёплым, как перед полуднем. Он быстро умылся, надел лёгкую белую рубашку и серые брюки, взял шляпу. В редакции сегодня не требовалось его присутствия: материалы на завтра были уже подготовлены, цензура прошла без замечаний.

Он позвонил Мицуко из автомата у дома.

— Доброе утро. Как насчёт встречи в парке Уэно? Часов в одиннадцать. Там сейчас красиво и прохладно под деревьями.

— С радостью, Ямада-сан. Я возьму с собой немного хлеба для уток. До встречи.

Он вышел на улицу. Термометр на ближайшем здании показывал уже двадцать четыре градуса, а к одиннадцати обещал подняться выше. Люди спешили по делам: мужчины в костюмах, школьники в форме, женщины с корзинками. Трамваи шли часто, звеня колокольчиками. Кэндзи сел в вагон, доехал до станции Уэно.

Мицуко ждала у главных ворот парка — в светло-голубом платье с белым воротничком, соломенной шляпке и маленькой сумочке через плечо. В руках она держала бумажный пакет.

— Доброе утро, — сказала она, улыбаясь. — Вы вовремя.

— Доброе утро. Вы, как всегда, выглядите прекрасно.

Они прошли через ворота. Парк был полон людей: семьи с детьми, пожилые пары на скамейках, студенты с книгами. Воздух наполняли запахи цветущих ирисов и свежескошенной травы. Деревья — старые сосны, клёны, вишни — давали густую тень. Температура уже приближалась к двадцати семи градусам, но под кронами было комфортно.

Они направились к пруду Синобадзу. Вода блестела на солнце, по поверхности плавали листья лотоса. Утки и лебеди медленно плавали у берега, иногда ныряя за кормом. Несколько детей бросали хлебные крошки, смеясь, когда птицы подплывали ближе.

Мицуко открыла пакет.

— Вот, возьмите. Я вчера специально сушила хлеб.

Кэндзи взял горсть крошек и бросил в воду. Утки тут же повернули головы, подплыли ближе. Одна, с ярко-зелёной головой, ловко поймала кусочек в воздухе. Мицуко засмеялась.

— Смотрите, как они быстро плавают. Словно знают, что мы пришли именно к ним.

Они шли вдоль берега, бросая корм понемногу. Утки следовали за ними, иногда выходя на мелководье. Солнце отражалось в воде тысячами искр. Вдалеке виднелась пагода храма Тосёгу — красная, с золотыми деталями, окружённая зеленью.

— Здесь всегда спокойно, — сказала Мицуко. — Даже когда в городе шумно, в парке будто другой мир.

— Да. Иногда я прихожу сюда один, просто посидеть на скамейке. Забываешь о времени.

Они дошли до места, где пруд расширялся. Там было несколько скамеек под ивами. Мицуко села, Кэндзи устроился рядом. Они продолжили кормить уток, наблюдая, как птицы дерутся за крошки.

— Помните, как в прошлом году здесь цвели лотосы? — спросила она. — Белые и розовые. Я тогда фотографировала их маленьким аппаратом.

— Помню. Вы показывали мне снимки. Один получился особенно красивый — лотос с каплями росы.

Она кивнула.

— Хотела бы снова приехать сюда в июле. Может, вместе?

— Обязательно. Запишем в планы.

Они посидели ещё немного, пока пакет не опустел. Утки, поняв, что больше еды не будет, медленно уплыли к центру пруда. Мицуко сложила бумагу и убрала в сумочку.

— Пойдёмте куда-нибудь попить? Жара уже даёт о себе знать.

— Есть кафе неподалёку, у выхода к музею. Там подают холодный чай и мороженое.

Они пошли по аллее. По пути попадались киоски с прохладительными напитками — люди покупали бутылки содовой и лимонада. Дети бегали с воздушными шариками. Где-то играла музыка — граммофон в одном из павильонов.

Кафе находилось в небольшом деревянном домике с верандой. Столики стояли под навесом из бамбука, вокруг висели бумажные фонарики. Хозяйка — женщина в фартуке — приветливо поклонилась.

Они выбрали столик в тени. Мицуко заказала холодный зелёный чай и порцию мороженого с красной фасолью. Кэндзи — чёрный чай со льдом и простое ванильное мороженое.

Напитки принесли быстро — в высоких стаканах с тонкими ломтиками лимона. Чай был прохладным, с лёгкой горчинкой. Мороженое таяло медленно, оставляя сладкий вкус.

Мицуко отпила глоток, посмотрела на Кэндзи.

— Вы сегодня тоже немного рассеянный. Иногда смотрите куда-то вдаль, будто думаете о чём-то важном.

Кэндзи поставил стакан.

— Извините. Не хотел вас расстраивать.

— Нет-нет, я не расстраиваюсь. Просто замечаю. Понимаю, что работа главного редактора занимает много мыслей. Все эти материалы, сроки, указания… Должно быть тяжело.

Он кивнул.

— Работа, конечно, отнимает силы. Но сейчас меня беспокоит не только она. Всё, что происходит в стране в целом… Иногда кажется, что события идут своим чередом, а мы только наблюдаем.

Мицуко молчала несколько секунд, глядя в стакан.

— Я вижу, как вы меняетесь, когда читаете газеты или слушаете новости. Лицо становится серьёзным. Но я не спрашиваю деталей — знаю, что вы не можете всё рассказать.

Кэндзи улыбнулся чуть виновато.

— Спасибо за понимание. Но давайте не будем об этом сегодня. Лучше поговорим о чём-то приятном. О том же домике с садом, который мы обсуждали в прошлый раз.

Она оживилась.

— Да! Я вчера думала об этом. Если сад маленький, можно посадить несколько кустов азалий. Они цветут ярко, и уход за ними несложный. А ещё — несколько горшков с хризантемами на веранде. Осенью будет красиво.

— Хорошая идея. И обязательно сливу. Чтобы она цвела. Представляете: сидишь на веранде, пьёшь чай, а вокруг белые цветы.

— И птицы поют. Может, даже синицы поселятся.

Они продолжили разговор: о том, какой должна быть кухня — с хорошей плитой и местом для хранения посуды; о полках для книг — Мицуко хотела отдельный уголок для поэзии и прозы. Кэндзи добавил, что непременно поставит там старый радиоприёмник — чтобы по вечерам слушать концерты или просто музыку.

Мороженое закончилось. Они заказали ещё по чашке чая. Солнце поднялось выше, но навес надёжно защищал от жары. Вокруг сидели другие посетители: пара молодых людей читала журнал, пожилая женщина вязала что-то из шерсти.

Мицуко посмотрела на часы.

— Уже почти два. Время летит незаметно.

— Да. Может, пройдёмся ещё немного по парку? Или вы устали?

— Нет, я не устала. Пойдёмте к пруду ещё раз — вдруг утки вернулись.

Они расплатились и вышли. Жара стала сильнее — двадцать семь градусов в тени. Но ветерок с пруда приносил прохладу. Они снова дошли до воды. Утки действительно собрались у берега — видимо, другие посетители тоже кормили их.

Мицуко достала из сумочки несколько оставшихся крошек.

— Вот последнее угощение.

Они бросили крошки. Птицы подплыли, закрякали. Одна утка вышла на берег, подошла совсем близко, глядя на них.

— Кажется, она нас благодарит, — засмеялась Мицуко.

Кэндзи улыбнулся.

— Или просит добавки.

Они постояли ещё, глядя на воду. Солнце отражалось золотыми бликами. Вдалеке слышался смех детей и звон колокольчика на велосипеде.

Потом медленно пошли к выходу. По аллее цвели поздние ирисы — фиолетовые и жёлтые. Мицуко остановилась, наклонилась к цветку.

— Как красиво. Хотелось бы иметь такой в саду.

— Посадим. Обязательно.

У ворот они остановились.

— Спасибо за день, Ямада-сан. Было очень приятно.

— И вам спасибо. Давайте повторим скоро.

— Да. Позвоните, когда освободитесь.

Она слегка поклонилась. Кэндзи проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом.

Он пошёл к станции. Жара усиливалась, но настроение оставалось хорошим. День прошёл спокойно — без директив, без тяжёлых разговоров. Только парк, утки, чай и разговоры о будущем, которое казалось близким и достижимым.

Дома он заварил свежий чай, сел у стола. За окном начинался вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона. Кэндзи открыл книгу со стихами, прочитал несколько строк. Потом просто посидел, наслаждаясь тишиной и спокойствием.

Завтра снова будет работа и редакция. Но сегодня хватило простого счастья — гулять по парку, кормить уток и говорить о мелочах с человеком, который важен. И этого было достаточно, чтобы встретить новый день в хорошем настроении.

Июнь 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Вечер опустился на город. За высокими окнами кабинета небо уже потеряло дневную голубизну и стало почти чёрным, с редкими проблесками первых звёзд. Свет внутри шёл только от настольной лампы с зелёным абажуром.

На столе перед Герингом выстроились четыре бутылки. Две Hennessy XO стояли почти пустыми, с остатками янтарной жидкости на дне. Rémy Martin Louis XIII была открыта недавно, уровень опустился чуть ниже половины. Четвёртая бутылка — Courvoisier Napoleon — ждала, когда до неё дойдёт очередь. Рядом стояли два широких бокала на тонких ножках. Один уже был наполовину пуст. Аромат коньяка заполнял комнату — плотный, тёплый, с нотами ванили, сушёного инжира, старого дуба и лёгкой карамели.

Геринг сидел в своём любимом кресле с высокой спинкой, китель был расстёгнут на три верхние пуговицы, белая рубашка слегка помялась. Галстук давно был снят и брошен на подлокотник, рядом лежала раскрытая коробка сигар. В пепельнице дымилась свежая, пепел пока держался аккуратным столбиком длиной в два пальца. Когда дверь открылась, он не сразу повернул голову — только уголок рта дрогнул в улыбке.

Ланге вошёл, закрыл дверь бесшумно и подошёл к столу.

— Добрый вечер, господин рейхсканцлер.

— Ланге. Наконец-то. Я уже думал, ты заблудился по дороге. Садись. — Геринг кивнул на кресло напротив. — Наливай себе. Или подожди, я сам налью. Сегодня у меня хорошая партия. Есть Courvoisier Napoleon — попробуй, не пожалеешь.

Ланге сел, подвинул пустой бокал ближе. Геринг потянулся за Rémy Martin, плеснул щедро — коньяк плеснулся через край, оставив несколько капель на полированном красном дереве. Ланге знал правило: отказываться нельзя. Он взял бокал, слегка покачал его в руке, наблюдая, как жидкость оставляет тонкие дорожки на стекле, и сделал глоток. Напиток обжёг горло мягко, оставив долгое послевкусие ореха и сухого винограда.

Геринг нажал кнопку звонка на краю стола. Через полминуты вошёл слуга — молодой, в чёрном фраке.

— Принеси закуски. Сыр — камамбер, бри, гауда. Ветчина, тонко нарезанная. Оливки без косточек, маринованные огурцы, свежий багет. И немного копчёной колбасы. Быстро.

Слуга кивнул, поклонился и вышел. Дверь закрылась.

Геринг откинулся в кресле, взял свой бокал, выпил половину одним глотком, поставил с лёгким стуком.

— В Индии всё шло по плану. Караваны доставляли груз через Афганистан, через Кветту, через порты на западе. Оружие распределяли по складам — Мумбаи, Калькутта, Лахор, даже в небольших городках Пенджаба. Мы рассчитывали, что к августу люди получат сигнал. Восстание должно было начаться не одномоментно — это было бы слишком заметно. Несколько очагов вспыхнули бы одновременно. Британцы бы бросили туда дивизии, авиацию, часть флота с Цейлона. Вместо того чтобы смотреть на Чехословакию, они бы дрались на своих же улицах, в своих же кварталах. А мы бы получили три-четыре месяца спокойствия.

Ланге отпил ещё коньяка, поставил бокал на стол.

— Британцы среагировали раньше, чем мы ожидали. Аресты начались в конце мая. Операция прошла по всем крупным городам. Сотни людей забрали за одну ночь. Обыски шли методично — Дхарави, Матунга, Бандра, Дадабхай Наороуджи Роуд. Но это только верхушка. Большинство оружия дошло. Оно спрятано в надёжных местах: под полами складов, в заброшенных колодцах, в подвалах мечетей, в двойных стенах домов. И оно ждёт своего часа. Абвер работает через несколько независимых каналов. Один идёт через Герат и Кандагар, второй — через порты Карачи и Бомбея под видом торговцев тканями и специями, третий — через посредников в Пенджабе и Синде. Всё перекрыть невозможно. Британцы хватают тех, на кого указывают информаторы. Они добираются до исполнителей нижнего звена, но до главных складов и организаторов пока не дошли.

Геринг кивнул, но взгляд оставался тяжёлым, мутным от выпитого.

— Всё равно слишком много совпадений. Маршрут каравана меняют — и через три дня обыски именно в том квартале, куда раньше приходил груз. Людей берут по спискам, зная имя, адрес, кто с кем встречался в последние месяцы. Откуда такая точность? Ты не думаешь, что где-то сидит крыса? Может, в Абвере. Может, среди курьеров. Может, даже кто-то из наших доверенных лиц в Кабуле или в Стамбуле. Утечка могла прийти оттуда.

Ланге посмотрел прямо в глаза Герингу.

— Мы всегда держим в голове такой вариант. Каждый канал проверяем на утечки. Люди под постоянным наблюдением: перемещения фиксируем, разговоры записываем, письма перехватываем. Если предатель есть — он проявит себя. Рано или поздно все проявляют. Пока ничего конкретного не видно. Ни одного явного следа.

Геринг допил бокал, потянулся за Courvoisier Napoleon. Откупорил её медленно, понюхал пробку, плеснул себе и Ланге. Аромат стал гуще — орех и карамель.

— Я тебе доверяю, Ланге. Ты это знаешь. Ты делаешь больше, чем многие на твоём месте. Но послушай внимательно. Если к сентябрю ничего не начнётся — если британцы спокойно выведут свои батальоны из Индии, перебросят их в Европу и будут сидеть наготове, когда мы двинемся на Судеты, — ты меня очень сильно разочаруешь. Очень сильно. Я не люблю разочарований.

Ланге кивнул спокойно, без тени волнения.

— Пока нет поводов для беспокойства. Сигналы идут регулярно. Люди на местах получили оружие, получили инструкции. Восстание не обязательно должно покрыть всю страну одним ударом. Достаточно трёх-четырёх крупных городов. Бенгалия поднимется первой — там уже зреет недовольство из-за налогов и голода. Пенджаб последует за ней. Дальше Бомбей. Британцы вынуждены будут держать там не меньше восьми дивизий. Этого хватит, чтобы мы выиграли нужное время.

Слуга вернулся с подносом. Поставил его на край стола: там были несколько сортов сыра — мягкий камамбер, бри с белой корочкой, твёрдая гауда, ломтики ветчины, сложенные розочками, миска чёрных оливок без косточек, маринованные огурцы, нарезанный багет, копчёная колбаса с белыми прожилками жира. Слуга поклонился и вышел.

Геринг взял кусок бри, намазал на хлеб, откусил.

— Ладно. Оставим Индию. Сегодня я не хочу больше думать о британцах и их списках. Расскажи лучше про охоту. Когда ты последний раз был в лесу?

Ланге взял оливку, положил в рот, прожевал.

— Осенью прошлого года. В Шварцвальде. Там водятся кабаны. Погода стояла сухая, листья шуршали под ногами. Хорошее было время.

Геринг оживился, глаза заблестели.

— Кабаны — это интересно. Я их тоже люблю. Но больше предпочитаю оленей. В горах есть такие места — поляны на склонах, где они выходят пастись на закате. Целыми стадами. В прошлом году подстрелил рогача — двадцать восемь отростков. Повесил в Каринхалле над камином. Приезжай как-нибудь, покажу коллекцию. У меня там уже больше тридцати трофеев.

Ланге улыбнулся.

— С удовольствием. Только если вы не заставите меня таскать вашу добычу на плечах.

Геринг рассмеялся — громко, раскатисто, откинув голову назад.

Июнь 1938 года. Нью-Йорк.

Утром, когда конверт упал на коврик, Джейкоб уже сидел за столом с чашкой чёрного кофе. Он не спешил подходить. Допил, поставил чашку, прошёл в коридор.

Конверт был такой же кремовый, без марки, без обратного адреса. Тяжёлый. Джейкоб вскрыл его перочинным ножом. Внутри лежал один лист с машинописным текстом.

«Мистер Миллер. Объект: мужчина, 42 года, рост около 5 футов 10 дюймов, плотного телосложения, тёмные волосы зачёсаны набок. Наблюдение начинается в 10:45 утра. Место старта: угол 149-й улицы и Брукнер-бульвара, юго-восточный угол. Задача: фиксировать перемещения до 20:00. Все остановки дольше четырёх минут, встречи, передачи предметов. Особое внимание — любым контактам в автомобилях, на скамейках, у подъездов жилых домов. Лица спутников крупно. Негативы передать в 22:30 у восточного входа в парк Мосхолу, скамейка №17 от центральной аллеи. Человек подойдёт сам. Оплата 200 долларов наличными. Опасность минимальна. Охраны нет. Уничтожьте письмо сразу после прочтения.»

Джейкоб прочитал текст трижды. Двести долларов — меньше, чем в прошлый раз, но и задание проще: один человек, без охраны, без смены позиций, без указания на повышенную осторожность. Бронкс. Знакомый район. Это успокаивало и одновременно настораживало.

Он подошёл к раковине, поджёг лист над огнём газовой конфорки. Пепел упал в металлическую миску, потом ушёл в слив вместе с водой. Джейкоб постоял минуту, глядя на пустую миску.

Прошлый раз закончился погоней в метро и парке. Он до сих пор иногда оглядывался на улице, проверял отражения в витринах. Доверять словам «опасность минимальна» не хотелось. Поэтому он выдвинул ящик комода в спальне, достал складной нож с костяной рукояткой — подарок отца. Лезвие четырёх дюймов, острое, но не показное. Положил его в правый внутренний карман пиджака.

Джейкоб надел лёгкую рубашку цвета слоновой кости с коротким рукавом, серые хлопковые брюки, коричневые кожаные туфли. Пиджак — лёгкий, песочного цвета — повесил на руку. Из головного убора выбрал панаму с узкой лентой. Камеру взял «Contax» с 50-мм объективом. Две запасные кассеты, записную книжку, пачку сигарет, спички, маленький блокнот, фляжку с водой, свёрток с бутербродами. Всё уместилось в потрёпанный кожаный портфель.

Выйдя на улицу, Джейкоб дошёл до станции на Фултон-стрит и спустился в метро. Поезд IRT Seventh Avenue Line был переполнен. Он встал у двери, держа портфель между ног, смотрел, как мелькают опоры туннеля.

На 149-й пересел на Jerome Avenue Line. Вагон здесь был полупустой — большинство ехало в обратную сторону, в центр. Джейкоб сел у окна, поставил портфель на колени. За окном проплывали кирпичные дома Бронкса: шестиэтажки с пожарными лестницами, вывески прачечных, маленькие бакалейные лавки, дети, играющие в стикбол на пустырях.

Вышел на 149-ю и Брукнер в 10:18. Джейкоб купил у мальчишки свежую «Daily News», развернул её, встал у газетного стенда так, чтобы видеть весь юго-восточный угол. Панама была надвинута чуть ниже обычного.

В 10:47 объект появился.

Мужчина в светло-сером костюме, соломенная шляпа, коричневые туфли. Плотный, но не толстый. Походка спокойная, руки в карманах. Он остановился у газетного киоска, купил пачку «Camel», закурил, посмотрел на часы. Потом пошёл на запад по 149-й. Джейкоб сфотографировал его три раза.

Джейкоб двинулся следом, держа дистанцию в полтора квартала. Газета в руках, взгляд поверх страниц. Когда объект свернул на Grand Concourse, Джейкоб тоже повернул, но перешёл на другую сторону улицы.

Мужчина шёл не спеша. Остановился у аптеки, зашёл внутрь. Джейкоб прошёл мимо, сделал вид, что смотрит на витрину с зубными щётками. Через стекло увидел, как объект разговаривает с фармацевтом. Вышел через четыре минуты с маленьким бумажным пакетом.

Дальше пошёл на север по Конкорсу. Джейкоб держался сзади, иногда пропуская вперёд прохожих, чтобы не быть слишком заметным. Жара всё усиливалась. Рубашка уже прилипла к телу. Он достал платок, вытер шею.

В 11:22 объект зашёл в небольшое кафе на углу с 152-й. Джейкоб прошёл дальше, нашёл место у газетного стенда напротив. Купил ещё одну газету — теперь уже «Mirror». Сел на низкую скамейку у края тротуара, будто читает.

Объект сидел у окна. Заказал кофе и булочку. Читал газету. Джейкоб сделал несколько снимков. Через двадцать шесть минут объект вышел, пошёл дальше на север.

Джейкоб шёл. Он не заметил ни одного подозрительного взгляда в свою сторону. Никто не повторял его повороты, никто не останавливался, когда он останавливался. Это успокаивало, но полностью расслабиться он не мог. Прошлый раз всё началось именно так — тихо, незаметно, а потом мужчина в бежевом плаще просто оказался рядом.

К 12:40 они дошли до Fordham Road. Объект зашёл в магазин мужской одежды. Джейкоб занял позицию у витрины обувного магазина через дорогу. Сделал два кадра: объект у прилавка, разговор с продавцом, примерка шляпы. Потом мужчина вышел без пакета — видимо, ничего не купил.

Дальше — пешком до Jerome Avenue. Объект сел на скамейку в маленьком сквере у перекрёстка. Джейкоб устроился на противоположной стороне, под деревом. Достал бутерброд, начал есть медленно. Сделал три кадра: объект сидит, смотрит на прохожих, закуривает вторую сигарету. Никто к нему не подходил. Через восемнадцать минут встал и пошёл дальше.

Жара достигла пика. Джейкоб чувствовал, как пот собирается в ложбинке между лопаток. Он снял пиджак, перекинул через руку. Панама спасала голову, но шея горела.

В 14:10 объект вошёл в здание на углу с 170-й — четырёхэтажный дом с вывеской «Bronx Savings & Loan». Джейкоб переместился к телефонной будке напротив. Снял выход через тридцать семь минут: объект вышел один, в руках ничего нового. Пошёл на восток.

Джейкоб отметил в записной книжке время и адрес.

К 15:50 они дошли до Mosholu Parkway. Объект зашёл в парикмахерскую. Джейкоб прошёл мимо, купил мороженое у уличного торговца — два шарика в вафельном рожке. Съел его стоя у дерева, наблюдая за входом. Через двадцать одну минуту мужчина вышел — волосы аккуратно подстрижены, лицо свежее после бритья. Пошёл дальше на северо-восток.

В 17:30 объект остановился у маленького ресторана итальянской кухни на Gun Hill Road. Зашёл внутрь. Джейкоб нашёл место через дорогу — скамейка под навесом аптеки. Съел яблоко из портфеля, запил водой из фляжки. Снял четыре кадра: объект за столом у окна, официант приносит тарелку с пастой, потом кофе. Никто не присоединился. Мужчина ел медленно, читал газету.

В 19:05 вышел. Пошёл пешком на запад, к парку Мосхолу. Джейкоб держался на расстоянии квартала. Солнце уже садилось, тени стали длинными. Жара спала — воздух сделался мягче, хотя всё ещё тёплым.

Объект дошёл до восточного входа в парк в 19:48. Прошёл по центральной аллее, сел на скамейку. Джейкоб обошёл парк с другой стороны, вышел к той же аллее с противоположного конца. Нашёл дерево в сорока ярдах, прислонился к стволу, раскрыл газету. Снял два кадра: мужчина сидит один, смотрит на дорожку. Никто не подошёл.

В 20:12 объект встал и пошёл в сторону выхода на Perry Avenue. Джейкоб сделал последние кадры и закончил слежку.

В 22:25 он ждал в условленном месте. Ночь уже опустилась, фонари горели тускло-жёлтым светом. В парке было тихо — слышались только цикады и редкие шаги вдалеке.

В 22:31 подошёл мужчина в рубашке и мягкой фетровой шляпе.

— Хороший вечер для прогулки, — сказал он тихо.

— Подходящий, — ответил Джейкоб.

Мужчина сел рядом, не близко. Джейкоб протянул конверт с негативами.

— Всё за день. С десяти сорока пяти до двадцати двенадцати.

Мужчина открыл конверт, посмотрел несколько негативов под светом фонаря.

— В этот раз без проблем?

— Без проблем. Никто не следил. Всё спокойно.

Мужчина кивнул. Достал пачку денег, отсчитал двести долларов, положил в руку Джейкоба.

— Благодарю. Если понадобится ещё что-то — придёт письмо.

Он встал и ушёл в сторону аллеи. Джейкоб посидел ещё минуту, сунул деньги во внутренний карман, встал. Он пошёл к выходу из парка, чувствуя, как напряжение дня медленно уходит из плеч.

На Perry Avenue он поймал такси. Сказал адрес в Бруклине. Машина тронулась. Джейкоб откинулся на сиденье, закрыл глаза. Город мелькал за окном. Он приехал домой, принял душ и лёг спать.

На следующий день Джейкоб проснулся позже обычного. Солнце уже пробивалось сквозь жалюзи, рисуя полосы на деревянном полу. Он встал, сварил кофе в старой эмалированной кофеварке, выпил сразу две чашки, стоя у кухонного стола. За окном Бруклин жил своей жизнью: грузовики гудели на Фултон-стрит, где-то вдалеке звенел трамвай, мальчишки кричали, гоняя мяч. Джейкоб решил не сидеть дома. День обещал быть жарким, но не таким изнуряющим, как вчера. Он надел лёгкую хлопковую рубашку в голубую полоску, серые брюки, коричневые туфли. Панаму оставил на вешалке — сегодня хватит и кепки с коротким козырьком. В карман положил пачку «Lucky Strike», спички, немного мелочи. Камеру и портфель оставил дома. Сегодня не было никаких заданий. Просто хотелось прогуляться.

Он вышел на улицу около одиннадцати. Прошёлся по Фултон-стрит, заглянул в лавку на углу, купил «New York Times» и пачку жвачки. Газета лежала под мышкой, пока он шёл дальше — к Бруклинскому мосту. Решил перейти пешком: посмотреть на воду, на Манхэттен, на корабли в Ист-Ривер. Мост был заполнен людьми: рабочие в комбинезонах, женщины с сумками, дети, бегущие впереди родителей. Джейкоб шёл медленно, останавливался у перил, смотрел вниз на баржи и буксиры. Вода блестела под солнцем, отражая небо синего цвета. На той стороне он повернул на юг, прошёл по нижнему Ист-Сайду мимо складов и маленьких фабрик. Запах кофе из обжарочных цехов смешивался с запахом водорослей с реки. Он купил хот-дог у уличного торговца — с горчицей и квашеной капустой — и съел его. Потом пошёл обратно через мост — уже в обратную сторону, наслаждаясь ветерком, несущим прохладу.

К трём часам он оказался в районе Борум-Хилл. Прошёлся по Атлантик-авеню, заглянул в книжный магазин, полистал журналы. Купил тонкую книжку в мягкой обложке — детектив Эрла Стэнли Гарднера. День тянулся спокойно, без спешки. Он чувствовал себя почти обычным человеком — не тем, кто вчера весь день держал в руках камеру и записную книжку.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, Джейкоб направился в сторону Виндзор-Террас. Там, на углу 16-й улицы и Девятой авеню, стоял «Farrell’s» — старый ирландский бар, открытый ещё в тридцать третьем, сразу после отмены сухого закона. Место было обычное, без претензий: длинная стойка из тёмного дерева, зеркала за ней, несколько столиков, тусклый свет от ламп с зелёными абажурами. Джейкоб заходил сюда не часто, но достаточно, чтобы бармен его узнал.

Он вошёл около семи. Внутри уже собралось человек пятнадцать: несколько мужчин в рубашках с закатанными рукавами, один в жилетке, двое в кепках. В баре стоял запах эля, сигаретного дыма и жареного мяса. Джейкоб сел у стойки, заказал пинту эля. Бармен — крепкий мужчина лет сорока пяти по имени Пэт — поставил кружку перед ним и кивнул:

— Давно не заходил, Миллер.

— Дела, — ответил Джейкоб, отпивая. Эль был холодный, с горчинкой, приятный после жаркого дня.

Через десять минут к нему подсели трое. Они стояли неподалёку, разговаривали громко, а теперь придвинулись ближе. Один — высокий, рыжеватый, с широкими плечами и веснушками на носу — хлопнул по стойке:

— Эй, Пэт, ещё три больших! И этому парню тоже, что сидит один, как потерянный.

Джейкоб повернулся. Рыжеватый улыбнулся, протянул руку:

— Том Келли. Это мой брат Джек, а это наш приятель Майк О’Коннор. Ты местный?

— Джейкоб Миллер. Живу неподалёку.

— Тогда ты наш, — сказал Том. — Садись с нами. Одному пить — грех.

Джейкоб пересел за их столик у стены. Принесли большие кружки. Пена поднималась шапкой над краем. Они начали с бейсбола. Сезон был в разгаре, и разговор сразу зашёл о «Янкиз».

— Слушай, — сказал Джек, понижая голос, будто раскрывал тайну, — ДиМаджио в этом году просто зверь. Вчера против «Индейцев» два хоум-рана. Два! А наш парень Гериг всё ещё держит марку — железный человек, ни одной пропущенной игры.

— Гериг уже легенда, — подхватил Майк. — Столько игр подряд, и будет ещё. Если так пойдёт, никто его не догонит до конца века.

Том кивнул, отхлебнул эля:

— Но ДиМаджио — это будущее. Двадцать три года, а уже бьёт как бог. Вчера два хоум-рана, сегодня, говорят, опять в удаче. «Янкиз» в этом году никого не подпустят близко.

— А «Доджерс»? — спросил Джейкоб.

Майк фыркнул:

— «Доджерс» опять в подвале. Макфайл пытается что-то склеить, но пока только деньги теряет. В прошлом сезоне семьдесят восемь побед, в этом, похоже, будет ещё меньше. Наши ребята на поле бегают, будто им за проигрыш премию дают.

— Зато «Джайентс», — сказал Том, — у них Терри всё ещё рулит. Пол Отто вчера три хита против «Кардиналов» выбил. Но всё равно — «Янкиз» в октябре всех порвут. Третья подряд Серия? Легко.

Они заказали виски — по маленькой порции. Джейкоб взял тоже. Разговор перешёл на американский футбол — про «Гигантов» и «Доджерс» из НФЛ, хотя сезон ещё не начался, но уже обсуждали составы и шансы.

— «Гиганты» в прошлом году взяли чемпионство, — сказал Джек. — Кен Стронг опять будет тащить. Если Манн вернётся в форму, их никто не остановит.

— А «Бирмингем Буллдогс» из Американской лиги? — спросил Майк. — Они в этом году опять будут бороться за титул. У них защита железная.

Том поднял кружку:

— За «Янкиз», за Герига и за то, чтобы «Доджерс» хоть раз в жизни не опозорились. И за хорошую компанию.

Все чокнулись. Они пили медленно, растягивая. Том рассказывал историю про своего дядю, который в двадцатых работал на доках и однажды выиграл в карты двести долларов за вечер. Джек спорил о том, кто лучше — Лу Гериг или Джо ДиМаджио в расцвете сил. Майк просто кивал и подливал всем из кувшина с элем.

К десяти часам эль сменился вторым виски. Джейкоб чувствовал тепло в груди, лёгкость в голове. Слова лились легко, смех приходил сам собой. Бар заполнился — пришёл ещё народ после смены, кто-то включил радио, передавали музыку Гленна Миллера. Около одиннадцати Джейкоб встал:

— Пора мне. Завтра рано вставать.

— Да ладно, ещё по одной! — сказал Том.

— Нет, ребята. Спасибо за компанию. Было хорошо.

Они пожали руки. Майк хлопнул его по плечу:

— Заходи ещё, Миллер. Мы тут почти каждый вечер.

Джейкоб вышел на улицу. Ночь была тёплой. Он пошёл к ближайшей станции — 15th Street — Prospect Park, линия F. Шаги были чуть нетвёрдыми, но он держался прямо. Спустился по ступенькам, купил жетон. Платформа была почти пустой — пара человек ждала поезд в сторону Манхэттена. Джейкоб встал у края, посмотрел на часы. И тогда заметил его. Мужчина средних лет, белый, в сером костюме, фетровая шляпа. Стоял в двадцати ярдах, читал газету, но взгляд то и дело поднимался. Когда Джейкоб двинулся к турникету, мужчина пошёл следом — не торопясь, но целенаправленно в его сторону.

Джейкоб сунул руку в карман брюк, нащупал складной нож. Ручка холодная, успокаивающая. Он спустился на платформу. Поезд подошёл — линия IND в сторону Кони-Айленда, но Джейкоб всё равно сел в него. Мужчина вошёл в тот же вагон, но в противоположный конец. Сел, открыл газету, но глаза смотрели поверх страницы. Джейкоб встал, прошёл по вагону, держась за поручни. Остановился рядом с мужчиной. Тот напрягся, но не повернулся. Джейкоб стоял молча, глядя прямо перед собой. На следующей остановке — Seventh Avenue — мужчина резко встал и вышел. Двери закрылись. Он даже не оглянулся.

Джейкоб доехал до следующей станции, прошёлся и сел уже в вагон в сторону дома. Вышел, поднялся наверх. Улицы были тихими. Он шёл домой медленно, обдумывая. Мужчина не был похож на случайного прохожего. Слишком целенаправленно шёл за ним. Но и не профессионал — вышел сразу, как только Джейкоб приблизился. Может, проверка? Или просто совпадение? Вчерашнее задание вспомнилось — «опасность минимальна». Может, кто-то всё-таки следит.

Дома он запер дверь на два замка. Снял туфли, прошёл в гостиную. Включил радио. Поймал станцию, где играл оркестр. Звучал Иоганн Штраус — «Голубой Дунай». Вальс лился мягко, заполняя комнату. Джейкоб сел в кресло, закурил сигарету. Дым поднимался к потолку. Он слушал. Вальс сменился «Сказками Венского леса», потом «Императорским вальсом». Радио играло без перерыва — это была передача классики до поздней ночи. Сигарета догорела в пепельнице. Он налил себе воды из графина, выпил залпом. Часы показывали два пятнадцать, когда музыка стихла — диктор объявил конец эфира. Джейкоб выключил приёмник. Тишина накрыла квартиру.

Он прошёл в спальню, разделся, лёг. Окно было открыто — с улицы доносился шум редких машин. Он закрыл глаза. Мысли о мужчине в сером костюме крутились ещё минуту-другую, а потом растворились. Он уснул.

Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Утро пришло с уже привычным жаром. Солнце стояло высоко, когда Риччи вошёл в кабинет Марко. Дверь осталась приоткрытой, пропуская тонкую полосу света из коридора. Риччи держал в руках тонкую папку с рапортом, но не стал садиться — остановился у стола.

— Нашли третьего. Высокого. Убит. Перерезано горло. Тело обнаружили патрульные на рассвете в сухом овраге за старым рынком. Примерно в четырёхстах метрах от переправы.

Марко отложил карандаш. Он медленно повернул голову к Риччи.

— Время смерти?

— Ночью. Часа два—три. Один точный удар. Нож не оставили. Карманы пустые, документов нет. Одежда простая, рабочая.

Марко взял рапорт, развернул. Несколько строк: место, приблизительное время, характер раны, отсутствие следов борьбы. Он дочитал и положил лист обратно на стол.

— Имя?

— Юсуф Кале. Двадцать шесть лет. Жил один, снимал комнату у вдовы в переулке за мечетью. Работал на том же складе, что Муса и Хасан. Носильщик. Иногда брал ночные смены вместо них. Соседи уже опознали по приметам.

Марко провёл пальцем по карте на стене. Три новые точки легли почти в одну линию: переулок за Меркато — склад — овраг у переправы. Круг замкнулся радиусом меньше двух километров.

— Три человека. Все из одной смены. Все трое были в ту ночь в переулке. Один застрелен капитаном. Двое других зарезаны в следующие тридцать шесть часов. Каждый раз — без шума, без свидетелей, без оставленных следов.

Риччи кивнул.

— Патрульные говорят, что было тихо. Потом только увидели тело и кровь. Убийца пришёл и ушёл. Никто ничего не слышал.

Марко откинулся на спинку стула.

— Это уже не случайная разборка. Кто-то убирает всех. Кроме одного человека.

— Бьянкини, — тихо сказал Риччи.

Марко посмотрел ему в глаза.

— Именно. И если это не совпадение, то либо капитан знает больше, чем написал в рапорте, либо он сам часть этой истории.

Риччи помолчал.

— Что будем делать?

— Пока — собирать информацию. Всё, что можно узнать о Юсуфе. Где был вчера, с кем встречался, когда уходил из дома. Потом алиби капитана за прошлую ночь. Где находился после полуночи, кто может подтвердить. Делай это через тех, кому доверяешь. Никому не говори, зачем спрашиваешь.

Риччи записал в блокнот и вышел. Марко остался один. Он взял чистый лист и начал чертить схему. Три кружка — Муса, Хасан, Юсуф. Стрелка от переулка к Бьянкини. Вопросительный знак над сумкой. Ещё одна стрелка — север, к Фараху Ибрагиму.

К полудню вернулся Риччи.

— Франческо подтвердил: Бьянкини пил много граппы, потом арак. Ушёл в одиннадцать двадцать. Расплатился без сдачи. Повернул в сторону переулка за Меркато — это его обычный путь домой.

Марко кивнул.

— Юсуф?

— Вчера днём выходил из дома около шести. Сказал вдове, что идёт на склад за расчётом. Больше его не видели. Соседи слышали, как он вернулся около десяти вечера, но ненадолго — снова ушёл. Куда — неизвестно.

— Алиби Бьянкини за ночь?

— После двух он был дома. Соседка по лестнице слышала, как хлопнула дверь — примерно два пятнадцать. Утром видела его в семь — выходил на службу. Выглядел как всегда.

Марко записал.

— Значит, у него есть окно между одиннадцатью двадцатью и двумя пятнадцатью. Два часа сорок пять минут. Достаточно, чтобы дойти домой, но и достаточно, чтобы задержаться где-то по пути.

Риччи спросил:

— Думаешь, он мог…

— Я думаю, что трое мертвы, а он жив. И это уже закономерность. Если в сумке были деньги — а я почти уверен, что были, — то кто-то их забрал. Либо Бьянкини, либо кто-то успел раньше него. В первом случае он теперь молчит, потому что боится. Во втором — он видел убийцу и не хочет говорить.

Риччи кивнул.

— Что дальше?

— Поговори с людьми на складе. Неофициально. Кто знал Юсуфа, Хасана, Мусу. Не спрашивай прямо про капитана — просто слушай, не перебивай. Если всплывёт хоть одно имя, хоть одна встреча после той ночи — сразу ко мне.

Риччи ушёл. Марко встал, подошёл к карте. Провёл ещё одну линию — от переулка к дому Бьянкини. Потом к северной переправе.

В пятнадцать тридцать пришёл Бьянки.

— На складе молчат. Никто ничего не видел. Только один старый грузчик сказал, что после смерти Мусы Юсуф и Хасан стали нервные. Переговаривались шёпотом, уходили вместе после смены. Но куда — никто не знает.

Марко записал.

— Следи за Бьянкини. Не явно. Просто смотри, где он бывает после службы. Куда ходит, с кем говорит. Если начнёт тратить больше обычного, покупать что-то дорогое — сразу докладывай.

Бьянки кивнул и вышел.

День тянулся медленно. Марко подписывал бумаги, выходил курить на крыльцо, смотрел, как патрульные машины проезжают по улице. Но мысли возвращались к одному: сумка. Пустая сумка. Одежда внутри — старая, застиранная. Ни документов, ни денег. Но трое местных не стали бы драться насмерть просто так.

В семнадцать сорок пять адъютант генерала принёс записку: Витторио ждёт в восемнадцать ноль-ноль.

Марко собрал рапорты и пошёл в штаб.

Генерал сидел за столом. Перед ним лежали донесения с границы. Он поднял взгляд, когда Марко вошёл.

— Докладывай.

Марко положил три рапорта на стол.

— Ночное происшествие с капитаном Бьянкини перестаёт выглядеть случайностью. Трое местных — Муса Абди, Хасан Геди, Юсуф Кале — были вместе в переулке. Один застрелен капитаном. Двое других убиты ножом в следующие полтора суток. Каждый раз — всё слишком чисто, без следов. Все трое работали на одном складе, все трое получали деньги за ночные поручения. Жена Мусы видела высокого сомалийца со шрамом — Фараха Ибрагима. Теперь все трое мертвы. Капитан — единственный, кто остался.

Витторио просмотрел рапорты.

— Ты считаешь, что это не случайная драка.

— Да. Зачем убивать свидетелей, если это была обычная ссора? Зачем резать горло и колоть в спину тем двоим, которые убежали? Если бы хотели отомстить за Мусу — искали бы офицера. Здесь другая цель. Убрать всех, кто мог сказать, что было в сумке.

Генерал откинулся в кресле.

— Ты подозреваешь капитана?

Марко покачал головой.

— Не обязательно, что он вёл с ними дела. Не обязательно, что знал их раньше. Но что-то здесь не сходится. Бьянкини утверждает, что осмотрел сумку на месте — и там ничего не было, кроме одежды. Но трое не дерутся из-за пустой сумки. И не убивают друг друга после того, как один погиб от пули итальянского капитана. Я думаю, там были деньги. Или документы. Или и то, и другое. И кто-то их забрал. Либо капитан, либо тот, кому он их отдал.

Витторио смотрел на него внимательно.

— Деньги?

— Наиболее вероятно. Возможно, валюта. Если Бьянкини их взял — это объясняет молчание. Если взял кто-то другой — значит, в ту ночь там был ещё один человек. И он теперь убирает всех, кто мог его опознать.

Генерал помолчал.

— Что ты хочешь сделать?

— Проверить капитана. Неофициально. Следить за ним. Слушать разговоры. Смотреть, не начал ли он тратить больше обычного. Поговорить с Франческо ещё раз — вдруг капитан что-то сказал пьяный. Усилить патрули на северной дороге и у переправы. Если Фарах Ибрагим жив и в городе — он может попытаться уйти. Но обыскивать квартиру Бьянкини или арестовывать его без доказательств мы не можем. Только наблюдать.

Витторио кивнул.

— Согласен. Действуй тихо. Никаких обысков, никаких прямых вопросов. Только сбор информации. Если деньги у него — он рано или поздно выдаст себя. Если нет — убийца выдаст себя сам. В любом случае Рим ждёт имён и маршрутов. У нас мало времени.

Марко ответил:

— Завтра утром начну с патрулей на переправе. И поставлю человека следить за Бьянкини круглые сутки.

— Докладывай мне лично. Каждый вечер.

Марко вышел из штаба. Вечер уже опускался на город. Фонари зажигались редко, через два дома на третий. Он вернулся в участок, зажёг лампу в кабинете. Разложил карту. Отметил ещё одно место — дом Бьянкини. Провёл линию от переулка к дому. Потом к северной дороге.

Он знал: доказательств пока нет. Только вопросы. Город затих. Марко сидел за столом, глядя на карту. Завтра начнётся новый день. Патрули, разговоры, наблюдение. И, возможно, появится первая настоящая зацепка.

Ночь была без луны — небо затянуло тонким слоем облаков. Луиджи Бьянкини вышел из квартиры без двадцати пять. Он заранее приготовил всё необходимое: тёмную куртку из грубой шерсти, которую надевал поверх кителя, брюки цвета хаки, заправленные в старые ботинки без шнурков, и холщовую сумку с короткими ручками. Внутри лежала жестяная коробка, обёрнутая сначала в два слоя газеты с объявлениями о продаже мулов, а потом в кусок грубой мешковины от мешков с зерном. Коробку он обмотал ещё и верёвкой.

Дверь закрывал медленно, чтобы не было слышно. Повернул ключ дважды, потом ещё раз потянул ручку вниз, проверяя надёжность. На лестнице останавливался на каждой площадке, прислушиваясь. На втором этаже кто-то кашлял во сне, на первом — тихо поскрипывала колыбель. Больше ничего. Он спустился на улицу и сразу повернул налево, в узкий проход между двумя высокими глиняными заборами. Шёл вдоль стены, ступая на носки, чтобы идти тише.

Первые десять минут пути он двигался знакомыми улочками своего квартала. Прошёл мимо закрытой лавки мясника, где днём всегда стоял запах специй и крови, мимо колодца с деревянным воротом, мимо дома, где на втором этаже всегда горел свет до полуночи — там жила вдова с двумя дочерьми. Никто не выглянул в окно. Никто не должен был его заметить. Город спал.

Через двенадцать минут он вышел к северной границе квартала Меркато. Здесь начиналась зона складов — ряд одноэтажных строений из сырцового кирпича, крытых волнистой жестью, уже покрытой ржавыми пятнами. Между зданиями тянулись пустыри с грудами разбитых ящиков, старыми железными бочками, кучами щебня и обломками досок. Луиджи выбрал четвёртый склад слева — тот, где хранили пустую тару из-под керосина и муки. Днём здесь работали до десяти вечера, разгружали вагоны и грузовики, но после полуночи оставалось пусто. Он знал это место лучше, чем хотелось бы: три недели назад сам приезжал сюда с проверкой, осматривал пломбы на дверях и пересчитывал пустые бидоны.

Подошёл к задней стене с северо-восточной стороны. Присел на корточки, поставил сумку рядом с ногой. Огляделся медленно, поворачивая голову на все стороны. Ни огонька сигареты, ни силуэта патрульного, ни звука шагов. Только далёкий лай собак за рекой да редкий шорох ветра в сухих листьях пальм. Он вытащил свёрток из сумки. Мешковина шуршала едва слышно. Снял её, потом газету. Открыл коробку. Прямоугольные пачки фунтов лежали ровными рядами — триста двадцать пять банкнот по десять фунтов каждая плюс несколько мелких. Он не стал пересчитывать в четвёртый раз. Просто смотрел на них секунду-другую, потом закрыл крышку.

Земля у угла склада оказалась подходящей — здесь когда-то разлили воду из нескольких бочек, и почва осталась рыхлой, почти чёрной. Луиджи достал из внутреннего кармана куртки складной нож с костяной рукояткой. Раскрыл лезвие. Сначала подрезал дёрн аккуратным квадратом тридцать пять на тридцать пять сантиметров. Снял пласт целиком, положил травой вниз на кусок мешковины, чтобы не высох и не потерял цвет. Потом начал копать. Первые двадцать сантиметров шли легко — чистый песок. Дальше началась смесь глины, мелкого щебня и сухих корней. Он работал без спешки: десять движений ножом, потом руками выгребал землю и складывал её на мешковину. Когда яма достигла нужной глубины, он опустил коробку внутрь, прижал её ладонью. Потом начал засыпать обратно: сначала мелкий песок, потом глину с щебнем, сверху — дёрн. Притоптал подошвой ботинка, стараясь распределить давление равномерно, чтобы не оставить глубоких вмятин. Взял обломок доски, валявшийся в пяти метрах, провёл им по поверхности несколько раз, разровнял землю. Получилось почти незаметно: если пройти мимо в двух шагах — просто утоптанная площадка у стены, каких здесь десятки.

Ориентир он решил оставить максимально простым и естественным. В семи шагах от северо-восточного угла склада, прямо под третьей поперечной деревянной балкой крыши, из земли торчала старая чугунная труба — обрезок водостока диаметром десять сантиметров, вкопанный когда-то для отвода дождевой воды. Труба поднималась на сорок пять сантиметров, верх был срезан неровно, с рваными краями. Рядом, в метре пятнадцати к востоку, он положил три плоских камня — два снизу, один сверху, слегка сдвинув, чтобы не выглядели слишком симметрично. Камни были обычные, серо-коричневые, каких на пустыре валялось сотни. Но он запомнил последовательность: три камня у трубы, семь шагов от угла, третья балка сверху. Этого хватит, чтобы вспомнить даже через год.

Он отступил на пять метров, присел на корточки, посмотрел ещё раз под разными углами. Нормально. Без точного указания места рыть здесь никто не станет. А указания не будет. Никто не видел, как он выходил из квартиры. Никто не знал про коробку. Никто не знал, что он вообще куда-то ходил ночью.

В этот момент послышался низкий гул мотора. Далеко, но звук приближался. Луиджи шагнул за угол склада, прижался спиной к кирпичной стене. Свет фар появился через полминуты — два жёлтых луча прорезали темноту, осветили груду бочек, кучу досок, стену. Патрульная машина ехала медленно, прожектор поворачивался из стороны в сторону. Луч скользнул в метре от того места, где он только что закапывал коробку. Луиджи замер, дышал тихо, стараясь не шевелиться. Машина проехала мимо, свернула на северную дорогу в сторону переправы. Звук двигателя постепенно затих.

Он выждал ещё две минуты — на всякий случай. Потом подобрал сумку, газету, мешковину, нож. Всё уложил внутрь. Оглянулся последний раз — площадка выглядела нетронутой. Повернул обратно той же дорогой, какой пришёл.

Обратный путь занял семнадцать минут. Он шёл ещё осторожнее: дважды останавливался, услышав шаги впереди — один раз это был пьяный носильщик, который шатался и бормотал что-то на амхарском, второй раз — просто кошка перебежала дорогу. Ещё раз переждал за углом, пока мимо медленно проехала телега, запряжённая осликом. Когда добрался до своего дома, было уже без десяти два. Дверь открыл тем же ключом, вошёл, заперся на два оборота. Снял куртку и ботинки, повесил всё на крючок у входа. Умыл руки и лицо холодной водой из кувшина. Лёг на кровать в брюках и рубашке. Лежал с открытыми глазами минут пятнадцать, глядя в потолок. Потом уснул.

Утро началось с привычных звуков: хлопанье дверей в подъезде, крики торговцев на базаре, далёкий гудок грузовика, везущего товар на склады. Луиджи проснулся в семь десять. Умылся, побрился, глядя в треснутое зеркало над раковиной.

В штабе провёл утро по расписанию: утреннее совещание в восемь тридцать, короткий доклад о ночных патрулях — ничего примечательного, листовок не обнаружено, подозрительных перемещений тоже. Потом пошёл в канцелярию, подписал четыре рапорта, ответил на запрос из Асмэры по поводу недостачи керосина на складе. Никто не задавал вопросов про ту ночь.

Вечером, без двадцати восемь, он пришёл в забегаловку «У Франческо». Сел за угловой столик. Заказал граппу. Выпил первую стопку медленно, глядя в пожелтевшую стену напротив. Потом вторую. Франческо поставил следующий стакан без слов, только кивнул. К половине девятого подсели двое лейтенантов из его роты — те же, что приходили последние недели. Разговор потёк привычный: жара, которая не даёт спать даже ночью, обещания из Рима о скором пополнении личного состава, анекдот про новобранца из Палермо, который пытался торговаться с верблюдом. Луиджи кивал, иногда вставлял короткую реплику, посмеивался там, где смеялись остальные.

К десяти забегаловка почти опустела. Картежники собрали карты и ушли, чиновник из налоговой спал, уронив голову на сложенные руки. Луиджи заказал ещё одну порцию арака. Выпил половину, оставил стакан на столе. Франческо подошёл, протёр стойку тряпкой.

— Как обычно, капитан?

— Как обычно, — ответил Луиджи и положил на стойку ровно столько монет, сколько платил последние полтора месяца.

Вышел на улицу в одиннадцать ноль семь. Повернул в сторону дома. Прошёл мимо того самого переулка за Меркато. Добрался до квартиры в двадцать минут двенадцатого. Запер дверь. Снял китель, повесил на спинку стула. Лёг на кровать. За окном было тихо. Завтра будет новый день — патрули, рапорты, граппа в забегаловке. И тишина. Пока тишина.

Он закрыл глаза. Три камня у трубы. Семь шагов от угла. Третья балка. Деньги были надежно спрятаны.

В июне 1938 года, спустя несколько дней после покушения, в военном госпитале Нанкина наступил момент, которого ждали и боялись одновременно. Утро выдалось душным, воздух в коридорах казался густым от запаха карболки и эфира. Медицинская сестра, дежурившая у палаты, заметила изменение в ритме дыхания пациента ещё до того, как монитор показал спад. Врачи собрались быстро — старший хирург, два ассистента, специалист по переливанию крови. Они ввели адреналин, сделали искусственное дыхание, массировали грудную клетку. Всё тщетно. Сердце остановилось в девять часов сорок семь минут. Последний вздох вышел слабым, почти неслышным.

Старший хирург снял перчатки, бросил их в таз. Он вышел в коридор, где уже ждали двое из особого отдела и представитель Чэнь Гофу — молодой человек в штатском костюме с аккуратно зачёсанными волосами. Хирург сказал коротко:

— Главнокомандующий скончался от массивной кровопотери и последующего шока. Официальное время смерти — девять сорок семь.

Представитель кивнул, записал в блокнот. Он не стал задавать вопросов. Через пять минут сообщение ушло по закрытому каналу в резиденцию Чэнь Гофу.

Чэнь Гофу находился в своём кабинете на втором этаже дома в квартале Сяньлинь. Он сидел за столом, перед ним лежали подготовленные тексты: проект траурного обращения, список членов временного совета, черновик приказа по армии и гарнизонам. Когда вошёл адъютант с запиской, Гофу даже не поднял взгляд сразу — он дочитал абзац. Потом развернул бумагу, прочёл одну строку и отложил лист в сторону.

— Когда именно?

— Девять сорок семь, господин.

Гофу встал. Прошёл к карте на стене — карте Китая с отмеченными провинциями, железными дорогами и основными гарнизонами. Он смотрел на неё минуту, потом повернулся к адъютанту.

— Собери всех. Лифу, Хэ Инциня, Чэнь Чэна, представителей банка и прессы. Через час здесь. Никто не уезжает из города до моего распоряжения.

Адъютант вышел. Гофу вернулся к столу, взял телефонную трубку и набрал номер брата.

— Лифу. Он умер. Начинаем.

В течение следующего часа резиденция заполнилась людьми. Хэ Инцинь прибыл первым — в полной форме, с орденами, с неподвижным лицом. За ним Чэнь Чэн — он вошёл быстрым шагом, но остановился у двери, словно проверяя, кто уже внутри. Бай Чунси не приехал лично — от него пришла телеграмма из Гуанси: «Жду указаний по дальнейшим действиям». Остальные — военные атташе, чиновники министерства финансов, редакторы главных газет — расселись по стульям вдоль стен.

Чэнь Гофу вышел из внутреннего кабинета в половине одиннадцатого. Он был в тёмном костюме, без орденов, только значок партии висел на лацкане. Он начал говорить:

— Главнокомандующий Чан Кайши скончался сегодня утром от ран, полученных при злодейском покушении. Страна потеряла вождя, но не потеряла управление. Воля главнокомандующего ясна: сохранять единство, укреплять государство, продолжать строительство. В соответствии с его последними распоряжениями власть переходит к временному совету национального правительства. Я беру на себя обязанности председателя совета и главнокомандующего вооружёнными силами до созыва пленума Центрального исполнительного комитета партии.

Он сделал паузу. Никто не перебивал.

— Хэ Инцинь остаётся начальником генерального штаба. Чэнь Чэн — командующим сухопутными войсками и гарнизонами центрального региона. Бай Чунси сохраняет командование гуансийскими дивизиями и получает полномочия по юго-западному направлению. Министерство финансов продолжает работу под моим прямым контролем. Все приказы, подписанные до сегодняшнего дня от имени главнокомандующего, остаются в силе.

Хэ Инцинь встал.

— Армия примет это. Гарнизоны уже получили инструкции сохранять дисциплину и порядок. Смотр в 16-й армии завтра проведу лично.

Чэнь Чэн добавил:

— Войска в провинциях останутся на местах. Мы сообщим командирам сегодня к вечеру.

Гофу кивнул.

— Пресса. Завтра утром все газеты выходят с одним текстом. Заголовок: «Скончался главнокомандующий Чан Кайши. Национальное правительство продолжает дело единства и строительства». Ниже — мой портрет и фотография Чана из последних смотров. Текст обращения зачитаю сейчас.

Он развернул лист.

'Граждане Китая! Солдаты и офицеры! Сегодня мы понесли тяжёлую утрату. Главнокомандующий национальными вооружёнными силами, председатель национального правительства Чан Кайши пал жертвой подлого злодеяния. Его жизнь оборвалась, но его дело живёт. Мы продолжаем путь к сильному, единому Китаю. Единство, дисциплина, порядок — вот наш ответ. Временный совет национального правительства берёт на себя руководство страной. Мы выполним заветы главнокомандующего. Будущее будет за нами.

Чэнь Гофу, председатель временного совета национального правительства.'

Он сложил бумагу.

— Это пойдёт по всем каналам. Радио начнёт передачу через час. Телеграммы в провинции отослать немедленно.

Редакторы записывали. Один из них спросил:

— Господин председатель, будет ли объявлено о трауре?

— Да. Национальный траур — тридцать дней. Флаги на половине мачты. Запрет увеселительных мероприятий. Все театры, кино, публичные собрания отменяются — только траурные митинги. Похороны — через три дня в Нанкине. Мавзолей подготовить на территории военного кладбища. Почётный караул — от всех столичных дивизий.

Чэнь Лифу, сидевший справа от брата, добавил:

— Особый отдел обеспечит порядок в городе. Любые попытки беспорядков или распространения ложных слухов повлекут за собой немедленный арест. Мы не допустим смуты.

Совещание продолжалось ещё сорок минут. Обсудили порядок передачи дел, контроль над складами вооружения и казённых запасов, распределение американских кредитов (первые транши уже шли). Когда люди начали расходиться, Гофу остался с братом и Хэ Инцинем.

— Бай Чунси может начать собирать сторонников, — сказал Хэ.

— Пусть попробует, — ответил Гофу. — Мы уже отправили ему подтверждение полномочий. Если начнёт собирать совещания без нашего ведома — объявим нарушением дисциплины. Но пока он ждёт. Ему нужны деньги на содержание дивизий.

Хэ кивнул.

— Армия примет тебя. Пока примет.

Гофу посмотрел на карту.

— На сегодня обсуждений достаточно. Я соберу совещание, когда потребуется.

К вечеру новость разошлась по Нанкину. Улицы заполнились людьми — кто-то плакал, кто-то просто стоял молча. Радиоприёмники в чайных передавали обращение. Голос диктора звучал торжественно, без дрожи.

На следующий день газеты вышли с новостями. «Центральная ежедневная газета», «Шэньбао», «Дагунбао» — все с одинаковым макетом: чёрная рамка вокруг первой полосы, портрет Чана в траурной кайме, ниже — портрет Чэнь Гофу в форме с подписью «Временный председатель национального правительства». Текст обращения занимал половину страницы. Ниже — список членов временного совета: Чэнь Гофу (председатель), Хэ Инцинь (военные дела), Чэнь Чэн (сухопутные войска и гарнизоны), Бай Чунси (юго-западное направление), Сун Цзывэнь (финансы), Кун Сянси (экономика) и ещё несколько фигур второго плана.

В провинциях новость дошла с опозданием в несколько часов. В Чанша губернатор собрал чиновников в зале администрации. Прочитал телеграмму вслух. Закончил:

— Приказ временного совета: сохранять порядок, продолжать работу по укреплению провинции. Траур объявлен с сегодняшнего дня.

В Куньмине генерал Лун Юнь прочитал сообщение за завтраком. Отложил газету.

— Чэнь Гофу… Посмотрим, сколько он продержится.

В Гуанси Бай Чунси собрал штаб. Прочитал телеграмму от Гофу. Ответил коротко: «Принимаю к исполнению. Жду дальнейших указаний».

По стране начались траурные мероприятия. В Нанкине на центральной площади установили помост, задрапированный чёрным сукном. Каждый день в полдень звучал траурный марш — оркестр играл медленно, солдаты стояли в карауле с опущенными винтовками. Граждане приходили класть цветы — белые хризантемы, ветки ивы. Школьники выстраивались в колонны, учителя читали биографию Чана.

В Шанхае местные власти организовали мемориальные собрания в концессиях. Банки закрылись на полдня. Торговцы вывесили чёрные ленты на витрины.

Чиновники работали круглосуточно — сортировали документы, составляли описи. Временный совет заседал ежедневно в бывшем здании военного министерства. Гофу председательствовал. Решения принимались быстро: усилить цензуру, ускорить набор в гарнизоны, запросить дополнительные поставки через Гонконг.

Через два дня состоялось официальное прощание. Гроб стоял в большом зале военного училища. Почётный караул — по двое от каждой дивизии. Офицеры проходили один за другим, отдавали честь. Солдаты — в строю, без оружия. Гофу стоял у изголовья в полной форме. Рядом — Лифу, Хэ Инцинь, Чэнь Чэн. Бай Чунси прислал делегацию из десяти офицеров.

Похороны провели на следующий день. Процессия прошла по главным улицам Нанкина. Впереди — оркестр, за ним — гроб на лафете, запряжённом шестью лошадьми. По бокам — солдаты с факелами. За гробом — Гофу, члены совета, генералы, дипломаты. Толпы стояли вдоль тротуаров — молчаливые, с непокрытыми головами. Когда процессия прошла, многие опускались на колени.

Мавзолей на военном кладбище был простым — гранитный саркофаг под навесом. Гроб опустили под салют из ста одного орудийного выстрела. Гофу произнёс короткую речь:

— Здесь покоится тело великого сына Китая. Его дух остаётся с нами. Мы выполним его завет.

После похорон Гофу вернулся в резиденцию. Вечером собрал узкий круг — Лифу, двух доверенных генералов, представителя банка.

— Американцы ждут подтверждения. Визит остаётся в силе. Я еду, как планировалось. Мандат теперь мой собственный. Подготовьте письма Рузвельту и Госдепартаменту: Китай продолжает путь строительства под руководством временного совета.

Лифу кивнул.

— Уже отправляем. Они ответили вчера — выражают соболезнования, подтверждают готовность к переговорам.

Гофу посмотрел на карту.

— Казна нуждается в деньгах срочно. Если американцы дадут деньги — укрепим позиции. Если нет…

Он не закончил. Все понимали.

В следующие дни временный совет работал без остановки. Приказы шли в дивизии и гарнизоны: сохранять дисциплину, не допускать самостоятельных собраний без приказа центра. Пресса печатала сводки — награждения, призывы к единству, сообщения о работе по восстановлению порядка. Слухи о возможных переворотах пресекались арестами. Особый отдел докладывал ежедневно: пока всё было тихо.

Чэнь Гофу спал по четыре часа в сутки. Утром получал сводки из провинций. Днём проводил заседания. Вечером — встречи с генералами. Он понимал: власть временная. Но каждый день, который проходил без открытого вызова, укреплял его позицию.

Июнь шёл своим чередом. Страна хоронила вождя и искала нового. В Нанкине флаги оставались на полумачте. А в городах и уездах продолжали работать учреждения.

Раннее утро в Нанкине выдалось душным даже до восхода солнца. В резиденции Чэнь Гофу на втором этаже кабинета уже горел свет. Чэнь Лифу вошёл без доклада — как всегда, когда дело касалось только их двоих. Он был одет в лёгкий серый костюм, воротник рубашки застёгнут до последней пуговицы. Гофу сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка с последними телеграммами из провинций, список членов делегации и расписание перелёта. На краю стола стояла чашка остывшего чая и трубка, из которой ещё поднималась тонкая струйка дыма.

Лифу закрыл дверь и сразу сел напротив.

— Пришли сводки за ночь. Всё хорошо. В Шанхае и Ханькоу порядок. Бай Чунси прислал очередное подтверждение лояльности, но опять напомнил о необходимости средств на дивизии Гуанси. Ничего нового.

Гофу кивнул, не отрываясь от бумаг.

— Пусть напоминает. Деньги пойдут только после того, как американцы подтвердят транш. Иначе каждая копейка сейчас на счету.

Лифу откинулся на спинку стула и продолжил:

— Ты вылетаешь послезавтра утром. Маршрут через Гонконг, потом через океан. А я остаюсь здесь и беру всё на себя. Особый отдел, цензура, ежедневные доклады от Хэ Инциня и Чэнь Чэна. Никто не войдёт в этот кабинет без моего согласия. Любые телеграммы, которые идут в обход центра, будут перехватываться. Если кто-то из командиров начнёт собирать людей без приказа — ты узнаешь первым, я сразу же доложу.

Гофу отложил папку и посмотрел на брата.

— Именно это я и хотел услышать. Пока меня нет, твоё слово равно моему. Совет уже предупреждён. Аресты нелояльных я распорядился проводить без промедления, но только с твоим одобрением. Газеты печатают исключительно то, что мы пропустим. Радио передаёт только официальные сообщения. Никаких вольностей.

Лифу кивнул.

— Враги вряд ли решатся на открытый шаг именно сейчас. Страна ещё в трауре, армия в растерянности, пресса под полным контролем. Они выждут. А вот когда ты вернёшься с кредитами — вот тогда начнётся настоящее движение. Деньги изменят всё. Бай Чунси, Лун Юнь, даже некоторые из наших генералов сразу вспомнят о своих интересах. Если кто-то решит, что может откусить больше, чем ему отмерено, — тогда и проявятся настоящие намерения.

Гофу постучал пальцами по столу.

— Поэтому я и оставляю тебя. Держи руку на всём: казна, склады, гарнизоны. Если слухи о перевороте только начнутся — сразу же пресекать всё немедленно. Американцы не дадут ни доллара, если услышат о разброде.

Они замолчали. Гофу допил остывший чай и поставил чашку.

— Я еду не только за кредитом. Рузвельт должен увидеть, что Китай остаётся единым. Что правительство работает без сбоев. Без этой помощи мы не продержимся до зимы.

— Всё понимаю, — ответил Лифу. — Но если вдруг…

В этот момент телефон на столе зазвонил резким, настойчивым сигналом. Гофу взял трубку.

Секретарь на другом конце произнёс быстро:

— Господин председатель, на проводе Вашингтон. Президент Соединённых Штатов господин Рузвельт лично.

Гофу выпрямился в кресле. Лифу остался сидеть, но подался чуть вперёд.

— Соединяйте.

Щелчок линии, затем голос переводчика в Вашингтоне начал передавать слова президента. Рузвельт заговорил медленно, с расстановкой, чтобы переводчик успевал.

— Господин Чэнь Гофу, я звоню, чтобы передать вам и всему китайскому народу самые искренние соболезнования от имени американского народа и от себя лично. Кончина господина Чан Кайши — это огромная утрата. Он был выдающимся руководителем, который возглавил сопротивление вражеской агрессии. Его вклад в дело свободы и независимости Китая останется в истории. Мы разделяем вашу скорбь в эти тяжёлые дни.

Гофу ответил спокойным голосом:

— Благодарю вас, господин президент. Эти слова очень важны для нас сейчас. Главнокомандующий оставил чёткие указания — продолжать борьбу за единство и независимость. Национальное правительство следует его заветам без отклонений.

Рузвельт продолжил:

— Я полностью осознаю всю сложность момента. Переход власти в такое время требует большой мудрости и твёрдости. Соединённые Штаты всегда стояли рядом с Китаем в его стремлении к независимости и прогрессу. Наши отношения строятся на взаимном уважении и общих целях. Мы видим, что вы сохраняете управление страной и продолжаете работу. Именно поэтому я с нетерпением жду вашей встречи здесь, в Вашингтоне. Мы обсудим все вопросы, которые необходимы для дальнейшего укрепления нашего сотрудничества. Приезжайте как можно скорее — двери Белого дома открыты для вас.

Гофу ответил:

— Я высоко ценю ваше приглашение и слова поддержки, господин президент. Народ Китая никогда не забудет дружбу американского народа. Мы стремимся к тому же миру, стабильности и процветанию. Эта встреча станет важным этапом в развитии наших отношений. Я вылетаю через два дня и рассчитываю на плодотворный разговор.

Рузвельт добавил несколько фраз о надежде на совместную победу над агрессорами и попрощался. Связь оборвалась.

Гофу медленно положил трубку. Он повернулся к брату.

— Меня ждут. Всё подтверждено.

Лифу кивнул.

— Это даёт нам дополнительное время и вес.

Гофу встал, подошёл к карте на стене и провёл пальцем по линии через Тихий океан.

— В случае чего… будь готов занять моё место. Если в моё отсутствие новости начнут искажаться или кто-то попытается воспользоваться ситуацией — действуй от моего имени. Полномочия у тебя уже есть. Совет знает, что ты — второй человек в государстве.

Лифу посмотрел прямо в глаза брату.

— Я не подведу. Но лучше всего, если ты вернёшься с подписанными соглашениями и деньгами.

Гофу вернулся к столу и сел.

— Сегодня вечером собери всех: Хэ Инциня, Чэнь Чэна, людей из банка. Обсудим последние детали перед отъездом. Подготовь текст обращения к армии, я подпишу его перед вылетом. Солдаты должны знать, что центр сохраняет полный контроль.

Лифу поднялся.

— Сделаю всё немедленно. Постарайся хотя бы немного отдохнуть. Дорога будет долгой.

Гофу слегка улыбнулся.

— Отдых будет потом. Сейчас главное — не упустить момент.

Лифу вышел, закрыв дверь тихо. Гофу остался один. Он снова посмотрел на карту, потом на телефон. За окном начинался день. Нанкин просыпался под траурными флагами, но в этом кабинете уже строились планы на месяцы вперёд. Страна ждала решения. А в Вашингтоне ждали его самого.

Июнь 1938 года. Москва, Кремль.

Сергей сидел за столом, перед ним лежала свежая подборка донесений из Нанкина, Шанхая, Гуанси и Гонконга. Последние страницы содержали машинописный текст: подтверждение смерти Чан Кайши, первые приказы временного совета, состав совета, текст траурного обращения и, наконец, запись телефонного разговора Чэнь Гофу с Рузвельтом — одиннадцать минут, расшифровка получена через резидента в Вашингтоне.

Дверь открылась. Вошли Молотов и Судоплатов. Молотов нёс тонкую папку с синей полосой по краю, Судоплатов — обычную серую, без всяких пометок.

— Садитесь, — сказал Сергей, указав на стулья напротив. — Я уже прочитал последние сводки. Чэнь Гофу уже разговаривал с Рузвельтом напрямую. Разговор длился одиннадцать минут. Тон — соболезнования, приглашение, обещание обсудить «всё необходимое для укрепления сотрудничества». Вылет в Вашингтон намечен через два дня.

Молотов положил свою папку на стол и открыл её первой.

— Мы получили полную расшифровку через нашего человека в американском посольстве. Рузвельт дважды повторил фразу: «Двери Белого дома открыты для вас». Чэнь ответил в точности в том же ключе: «дружба американского народа», «общие цели», «плодотворный разговор». Ни одного намёка на самостоятельный курс, ни слова о других вариантах. Всё в рамках линии, которую Чан Кайши вёл последние годы. Братья Чэнь никогда не скрывали своей ориентации. Лифу ещё давно провёл несколько месяцев в Америке, налаживал связи с миссионерскими кругами, университетами и банками. Гофу пошёл дальше — он лично курировал американские кредиты через Шанхай и Гонконг. Смерть Чана для них — не повод менять направление, а возможность закрепить уже выстроенные отношения. Визит в США станет публичным подтверждением: Китай остаётся в американской орбите.

Сергей кивнул, перевернул страницу с текстом обращения Чэнь Гофу к народу.

— То есть вы считаете, что Чэнь Гофу будет вести себя точно так же, как Чан? Полная зависимость от американских поставок и кредитов, никаких попыток играть на противоречиях между великими державами, никаких самостоятельных манёвров?

Молотов откинулся на спинку стула и сложил руки на столе.

— Именно так. Братья Чэнь — это не полевые командиры вроде Хэ Инциня или Бай Чунси. Они партийные организаторы, мастера пропаганды, контроля над кадрами и финансовых потоков. Их сила — в аппарате Гоминьдана, в особом отделе, в прессе и радио. Но вся эта машина последнее время работала на американские деньги. Без регулярных траншей из Вашингтона они не смогут выплачивать жалованье даже столичным дивизиям дольше двух-трёх месяцев. Гофу это понимает лучше всех. Поэтому его первый шаг после похорон — не призыв к армии укреплять самостоятельность, а личный разговор с Рузвельтом. Чем больше кредитов и оружия он привезёт из Америки, тем сильнее будет зависим. Рузвельт получит рычаг, который позволит в любой момент перекрыть поток помощи, если Нанкин вдруг решит проявить самостоятельность.

Сергей повернулся к Судоплатову.

— Павел Анатольевич, ваша оценка. Насколько устойчиво положение братьев Чэнь прямо сейчас? Есть ли в Нанкине или в провинциях силы, которые способны внести серьёзную нестабильность в их управление? Не просто недовольство, а реальные действия — открытый вызов совету, сопротивление провинции, попытка переворота.

Судоплатов открыл свою папку и выложил на стол четыре листа с краткими характеристиками.

— Сил таких достаточно. Начнём с военных. Хэ Инцинь формально остался начальником генерального штаба, но его влияние уже сократилось при Чане — после споров о распределении американской помощи. Сейчас он лоялен, но только до первого крупного провала Гофу. Если кредиты задержатся хотя бы на месяц, Хэ может начать собирать вокруг себя командиров центральных армий. У него сохраняются личные связи в четырнадцатой и восемнадцатой армиях.

Он переложил следующий лист.

— Дальше Чэнь Чэн. Он получил контроль над сухопутными войсками и гарнизонами центрального региона. На словах полностью поддерживает Гофу, но его окружение уже распространяет разговоры, что «старый Чэнь» слишком мягок для текущего момента. Если ситуация в провинциях начнёт ухудшаться, Чэнь Чэн может предъявить претензии на большее влияние. У него есть преданность нескольких дивизий в Хубэе и Хунани.

Ещё один лист.

— Бай Чунси в Гуанси. Самый самостоятельный из всех. Он уже прислал три телеграммы с напоминанием о необходимости средств на содержание дивизий. Формально подтверждает лояльность, но каждый раз добавляет: «ждём дальнейших указаний». Это стандартная формула перед тем, как начать действовать самостоятельно. Если Гофу не переведёт ему хотя бы половину обещанного в ближайшие шесть недель, Бай начнёт искать другие источники финансирования — через британцев в Гонконге или через французские торговые дома в Индокитае. Каналы у него уже налажены.

Судоплатов положил последний лист.

— Кроме них есть группа провинциальных лидеров. Лун Юнь в Юньнани, Лю Вэньхуэй в Сычуани, Шэн Шицай в Синьцзяне — каждый держит свою территорию, свои финансы и свои войска. Они не любят центральную власть в Нанкине, но пока предпочитают сохранять формальное подчинение. При Чане их сдерживала его личная репутация и страх перед карательными мерами. Сейчас этого страха нет. Если Гофу проявит слабость — хотя бы одну заметную неудачу, — они начнут требовать большей автономии и прямых поставок без посредничества Нанкина.

Сергей внимательно посмотрел на разложенные листы.

— Короткий вывод?

— Вывод такой: очагов потенциальной нестабильности хватает, чтобы развалить страну на части. Но все они разрозненные. Бай Чунси не доверяет Хэ Инциню, Чэнь Чэн не желает сотрудничать с Лун Юнем, Лю Вэньхуэй вообще ни с кем не хочет объединяться. Нет ни одной фигуры, способной собрать их под общим знаменем. Нет и общей программы — каждый хочет только свою провинцию, свои деньги и свою автономию. Поэтому братья Чэнь пока держат контроль. Они владеют центром, казной, связью, цензурой и особым отделом. Пока армия получает хоть какое-то довольствие, а провинции не чувствуют прямой угрозы, никто не рискнёт открытым выступлением.

Сергей отодвинул листы в сторону и положил ладони на стол.

— Значит, нестабильность существует, но пока находится в спящем состоянии. И нам нужно решить, как её использовать в наших интересах. Чан Кайши был предсказуем. Он всегда шёл за американцами, всегда просил кредитов и оружия, всегда отказывался от любых контактов с нами, даже когда это могло быть выгодно. Чэнь Гофу, судя по первым шагам, намерен повторить тот же путь. Но если он окажется слабее Чана — а он окажется, потому что у него нет той же личной власти над армией и такой же репутации среди военных, — то для нас открывается окно возможностей. Вопрос в том, как превратить эту внутреннюю слабость в преимущество для Советского Союза.

Молотов ответил сразу:

— Самый прямой путь — ничего активного пока не предпринимать. Пусть братья Чэнь вязнут в американской зависимости всё глубже. Каждый новый транш из Вашингтона будет означать новые обязательства: открыть китайский рынок для американских компаний, дать концессии на добычу полезных ископаемых, разрешить больше свободы миссионерам и американским советникам, согласовывать ключевые решения с Госдепартаментом. Чем сильнее эта привязка, тем меньше у Нанкина остаётся свободы действий. А нам это выгодно. Китай будет оставаться слабым, зависимым, неспособным к самостоятельной политике. Это лучшее, что мы можем иметь на Дальнем Востоке в ближайшие годы.

Сергей покачал головой.

— Это пассивная линия. Она работает, но слишком медленно и к тому же может привести к американским базам на наших границах. А время дорого, риски несоразмерны. Если Чэнь Гофу вернётся из Вашингтона с крупными кредитами и поставками оружия, он укрепит центр и сможет подавить недовольных по одному. Через год-полтора мы получим более сильный Нанкин, полностью привязанный к США. Тогда американское влияние в регионе станет ещё сильнее. Если Китай братьев Чэнь не союзный нам, то нужно, чтобы он оставался слабым, но при этом не распадался полностью. Полный распад — это вакуум, в который сразу войдут другие игроки. Нам нужна контролируемая слабость: чтобы провинции постоянно ссорились между собой, чтобы центр не мог собрать реальную силу, но чтобы никто не добился окончательной победы.

Судоплатов поднял взгляд.

— Тогда правильный подход — это поддерживать всех недовольных одновременно, но очень малыми порциями. Не давать никому из них перевесить. Бай Чунси может получить несколько десятков тысяч винтовок через посредников в Гонконге, но не больше. Лун Юню — радиостанции и шифровальные блокноты, чтобы он мог самостоятельно отслеживать приказы из Нанкина и передавать нам информацию. Чэнь Чэну — сведения о том, что Бай уже ведёт переговоры с британскими торговцами. Хэ Инциню — намёк, что Гофу после возвращения из Америки собирается его сместить. Пусть каждый подозревает другого, пусть пишут доносы, пусть требуют личных аудиенций у Гофу. Пока они заняты внутренней борьбой, центр будет слабеть сам собой.

Сергей кивнул.

— Именно. Но есть ещё один важный уровень — американцы. Если Рузвельт увидит, что его новый партнёр не контролирует страну, он начнёт искать варианты страхования. А вариантов у него немного: или продолжать вкладываться в Чэнь Гофу, или начать работать напрямую с кем-то из провинциальных лидеров. Если мы аккуратно подкинем американцам информацию о том, что Бай Чунси уже готов принять их советников в Гуанси, или что Лун Юнь тайно встречался с их консулом в Куньмине, — Рузвельт может разделить поток помощи. Часть пойдёт в Нанкин, часть — в Гуанси, часть — в Юньнань. И каждый получит ровно столько, чтобы удержаться, но не настолько много, чтобы победить.

Молотов добавил:

— Это рискованно. Если американцы начнут играть на нескольких досках одновременно, они могут случайно собрать коалицию, которая укрепит их позиции в Китае ещё сильнее.

— Поэтому мы будем дозировать информацию очень осторожно, — ответил Сергей. — Не рассказывать всю правду, а ровно столько, чтобы посеять сомнения. Пусть в Госдепартаменте думают, что Чэнь Гофу не справляется с управлением. Пусть они начинают страховать свои риски. Но пусть при этом не получают от нас ничего, что можно использовать против нас. Никаких прямых предложений провинциальным генералам. Только косвенная работа через третьи руки — через французские торговые фирмы, через британских посредников в Гонконге, через наших людей в Харбине, которые уже имеют контакты с контрабандистами.

Судоплатов записал несколько строк в блокноте.

— Понял задачу. Мы можем усилить существующий канал через Ма Чжаньшаня и остатки его людей в северных провинциях. Они до сих пор сохраняют связи. Через них можно передавать небольшие партии медикаментов и обмундирования в Сычуань и Юньнань. Неофициально, так, чтобы это выглядело как частная коммерция.

Сергей посмотрел на карту, где синим были отмечены зоны контроля Нанкина, зелёным — автономные провинции, красным — основные порты и железные дороги.

— Ещё один аспект. Если братья Чэнь начнут слабеть, американцы почувствуют это и ускорят свои усилия по укреплению позиций. Нам выгодно, чтобы они тратили ресурсы впустую — вкладывались в Нанкин, но не получали стабильного результата. Поэтому мы должны дать центру ровно столько, чтобы он не рухнул, но и не смог консолидировать власть.

Молотов закрыл свою папку.

— Итоговая линия: поддерживать слабость центра, разжигать противоречия между военными группировками, дозированно подпитывать американские сомнения, сохранять полную дистанцию. Ни один документ, ни одно имя не должно указывать на Москву.

Сергей кивнул.

— Именно так. Пусть Чэнь Гофу едет в Вашингтон. Пусть привозит кредиты и обещания. Пусть думает, что укрепляет свою власть. А мы в это время будем работать с теми, кто им недоволен. Медленно, тихо, без громких жестов. Через два-три месяца мы увидим, кто из них решится на первый открытый шаг. Тогда и будем решать, кого слегка усилить, а кого вовремя притормозить.

Судоплатов встал.

— Разрешите приступать. Первое — усилим прослушку телеграмм между Гуанси и Гонконгом. Второе — подготовим канал для передачи информации американцам через нашего человека в Шанхае. Третье — отправим шифровку резиденту в Куньмине: пусть Лун Юнь получит подтверждение, что его голос слышен и он в игре.

Сергей кивнул обоим.

— Работайте. Докладывать каждые пять дней. Даже если ничего серьёзного не происходит — всё равно докладывать. Я хочу знать всё, что происходит в Нанкине.

Они вышли. Сергей остался один. Он взял со стола фотографию Чэнь Гофу — официальный портрет из свежей газеты, сделанный сразу после похорон. Посмотрел несколько секунд, потом убрал снимок в папку «Особая».

За окном начинался мелкий дождь. Сергей подумал о том, что игра будет сложной, но у него есть все шансы победить.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.