Когда-то Гром был моим другом детства. Теперь он — зазнавшийся мажор и мой самый худший кошмар. Кошмар, который решил вернуться в родные края с одной единственной целью: заполучить мою сестру любой ценой. Грязным шантажом Гром вынуждает помочь ему вернуть Лолу. А потом целует меня на глазах у сестры, разрушив этим не только мою жизнь, но и то, что осталось от нашей дружбы… КНИГА ВЫШЛА В ПЕЧАТЬ В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ АСТ ПОД НАЗВАНИЕМ "ГРОМЧЕ, ЧЕМ ЧУВСТВА"
Я поправляю нелепую юбку с рюшами и короткий белый топ под фартуком. Вздыхаю, но ничего не могу поделать — униформа требует жертв.
А лучше бы требовала полицию моды.
— Заказ готов, — кричат с кухни, и я бегу, чтобы отнести его за десятый столик.
Песок под ногами раскалился до предела, но я уже не обращаю внимания — привыкла за два месяца работы в пляжном кафе. И даже в какой-то мере наслаждаюсь тем, как жар пронизывает все тело от стоп до самой макушки.
— Прошу, приятного аппетита и чудесного отдыха, — желаю гостям, красиво расставив все блюда на деревянном столике, который расположен у береговой линии.
Парни, сделавшие заказ, как на подбор — все красавчики. Высокие, загорелые, подтянутые. В аляпистых рубашках и свободных шортах. Один из них привлекает мое внимание тем, что похож на старого знакомого, но я быстро отвожу взгляд, прижимаю к груди поднос и разворачиваюсь, чтобы уйти.
Даже если это и вправду Гром, вряд ли он оценит попытку заговорить с ним. Иначе не избегал бы меня почти два года, делая вид, что мы незнакомы.
— Ника? — прилетает в спину рокочущий бас.
Я до рези в глазах хочу остановиться и обернуться, потому что соскучилась, но…
Мысленно посылаю Олега к черту и стремительно уношу ноги. И только оказавшись внутри кафе, сделанного в карибском стиле, позволяю себе на мгновение остановиться и перевести дух.
— Вероника, прими заказ у второго столика, — торопит меня админ, намекая, что скоро вечер и сейчас не самое подходящее время, чтобы расслабляться.
Смена обычно длится до полуночи, так что я работаю не покладая рук до самого закрытия.
К десятому столику я больше не подходила — они ничего не заказывали и просили их не беспокоить. А когда все же набралась смелости проверить, показалось мне или нет, обнаружила пустой стол и пару крупных купюр под одним из пивных бокалов.
Ну, хотя бы щедрые чаевые оставили…
Возможно, это и к лучшему. Скорей всего, мне просто солнце голову напекло, а знакомый голос, произносящий мое имя, — послышался.
Конец рабочего дня я не люблю больше всего. Вместо того чтобы выдохнуть, переодеться и уйти домой, приходится относить всю грязную посуду обратно на кухню, а после усердно драить столики под бдительным надзором строгого админа.
Из кафе я выхожу далеко за полночь. Полная луна, повисшая в небе серебряным диском, освещает мне путь. Даже фонарик включать не надо. Ночная прохлада и легкий морской ветерок освежают голову после трудного дня, поэтому я иду не спеша, в полной мере наслаждаясь прогулкой.
А потом и вовсе решаю остановиться.
Первым делом разуваюсь. Стелю на песок вязаную сумку, и усаживаюсь на неё так, чтобы волны омывали босые ноги. Кладу подбородок на колени и задумчиво смотрю на гладь воды, поблескивающую в лунном свете.
Интересно, почему Гром решил резко оборвать все связи? Почему ни разу не ответил на мои сообщения, хотя я столько раз писала ему. Спрашивала, как дела и как ему живется в новом городе?
Зазнался? Или между нами, по сути, никогда и не было настоящей дружбы?
А может, я вообще себе все придумала и он общался со мной только ради сестры? А когда в этом отпала необходимость — перестал?
— Привет, Веснушка.
До меня не сразу доходит, что мне не послышалось. Я несколько раз моргаю, приходя в себя, и лишь после оборачиваюсь.
Чтобы рассмотреть долговязого кудрявого парня, который сидел за десятым столиком и который так сильно был похож на моего друга детства, Олега Громова, приходится сильно задрать голову.
— Завтра град пойдет. Сам Гром объявился в нашей чихуановке, да еще и изъявил желание пообщаться, — флегматичным голосом констатирую я.
Парень неловко чешет макушку, улыбаясь той самой дурацкой улыбкой, которая меня всегда бесила, и присаживается рядом. Виновато пялится из-под модной кучерявой челки, отчего-то не торопясь заверять меня в том, что очень рад встрече и скучал.
Я нагло рассматриваю Грома в ответ. Его зеленые глаза в свете луны отливают ртутью и кажутся темными, но это всего лишь оптическая иллюзия — или игра моего творческого воображения, ведь я точно знаю, что они цвета мха.
— Прости, Ника, я идиот, — только и выдает он.
И это спустя столько лет!
— Тоже мне новость, — фыркаю я и отвожу взгляд.
Море сейчас интереснее, чем встреча со старым другом, который ни минуты не ценил нашу дружбу, как оказалось. А я достаточно себя уважаю, чтобы не купиться на этот трюк второй раз. Использовать меня в своих корыстных целях у него больше не получится.
Мы молчим. И это молчание, как и раньше, не напрягает. Что бесит, естественно. Комфорт — последнее, что я хочу испытывать рядом с зазнавшимся мажором после столь подлого поступка с его стороны.
Раздумья над тем, что завтра не хочется на работу и что пора уже начинать пробовать зарабатывать рисованием, помогают абстрагироваться и забыть о том, что мое уединение нарушено. Но Олег вдруг пихает меня плечом, отвлекая от мыслей и напоминая о своей наглой персоне.
— Как смотришь на то, чтобы завтра прийти на репетицию? Вспомним былые времена…
Я цокаю языком и хмурюсь.
— Пардон, но я на тебя слюнями не истекаю. Так что оставь эти приемчики для своих поклонниц.
— Так ты же бро. — Он снова пихает меня плечом. — Хочу поболтать. Столько всего произошло за два года. Да и, признаться, не ожидал увидеть тебя в кафешке. Значит, сама судьба велела.
Я отсаживаюсь чуть дальше, чтобы между нашими телами было хоть какое-то расстояние.
— Неинтересно, — лениво отмахиваюсь от его предложения.
— Однако ты до сих пор не ушла. Хотя с твоим характером уже бы давно послала.
— Мысленно — раз сто, — хмыкаю я.
— Заслужил, — признает парень. — Город меняет людей.
— Ага, если они изначально были гнилые, — парирую я, давя небольшое ностальгическое удовольствие, возникающее от нашего диалога.
Признаться, я по нему скучала. И сильно. Первый год его «предательства» дался мне очень тяжело. Со временем, конечно, смирилась. Вот только, судя по своей реакции сейчас, не до конца. И это нужно исправлять как можно скорее, ибо чревато. Я отходчивая, и некоторые люди не стесняются этим пользоваться.
— Ника…
— Ладно, мне пора. Завтра снова батрачить. — Поднимаюсь, отряхивая сумку от песка и тем самым показывая, что разговор завершен и дружеского воссоединения не будет. — Была рада повидаться. Желаю тебе хорошенько отдохнуть, набраться сил, а после торжественно вернуться в свой город и дальше обо мне не вспоминать.
Вообще-то, я не планировала говорить последнюю фразу. Все вышло как-то само собой. То ли меня гложет обида, то ли незакрытый гештальт, как это модно сейчас говорить… Но слова уже не вернешь обратно. Так что и жалеть не стоит.
— Ника, мне нужна помощь, — вдруг заявляет он поникшим голосом, и мое жалостливое сердце вынуждает остановиться и хотя бы дослушать до конца. Но уже после следующей фразы я жалею, что это сделала. — Мы с Лолой расстались, а я все никак не могу выбросить ее из головы.
— У вас больные отношения, давно пора прекратить всю эту историю с качельками, — зло припечатываю я. Угасшие некогда чувства вновь всплывают откуда-то из глубины души, но я безжалостно заталкиваю их обратно. И беру себя в руки, возвращая голосу нейтральный тон. — У нее новый парень. Не советую влезать в их отношения. Это будет по меньшей мере некрасиво.
— Вот как… — тянет Олег и замолкает, уставившись вдаль.
Драма квин, твою налево! Еще бы, как в пятнадцать, воткнул наушники в уши и включил постхардкор, чтобы пострадать.
— Повзрослей уже, наконец. И научись принимать чужой выбор, сделанный без твоего согласия. Не только же тебе так можно поступать…
Я прикусываю язык.
Во мне говорит мстительная безжалостность, но сдерживать ее уже нет сил. Хочется ужалить его побольнее. Так же больно, как было мне, когда он в одностороннем порядке оборвал все связи и замолчал на несколько лет.
— Я все равно хочу вернуть ее, — упрямо заявляет друг детства и я ловлю себя на том, что хочу его пристукнуть чем-нибудь тяжелым.
Упрямый осел! Нравится жрать кактус, как небезызвестные мыши? Рэд флаг ему в руки и талончик на посещение психолога. А я — пас!
— Тогда желаю удачи, — саркастично отвечаю я и ухожу.
Точнее пытаюсь, потому что Олег меня быстро нагоняет и преграждает дорогу. Его глаза лихорадочно блестят, когда он вцепляется в мои предплечья.
— Погоди, Веснушка. У меня в запасе есть один весомый аргумент, который убедит тебя помочь старому другу залечить сердечные раны.
Меня слегка напрягает тон Грома и эта безуминка во взгляде, но я не подаю вида. Да и всем моим вниманием уже в следующую секунду завладевает близость его тела и то, как сильно он вымахал.
Почти на две головы выше меня! Только эта кринжовая серьга в ухе портит все впечатление… И разве у него всегда была такая скуластая морда лица?
— Поверь, ничто не убедит меня согласиться на эту авантюру. — Демонстративно одним указательным пальчиком упираюсь в его накаченную грудь и давлю, жирно намекая, чтобы он отодвинулся и прекратил нарушать мое личное пространство.
Парень в ответ на мою фразу нехорошо так улыбается и меня внезапно посещает мысль, что человек-то мог за два года очень сильно измениться. И скорей всего, в плохую сторону, а я тут даже не парюсь, оставшись с ним наедине.
— А как насчет…
— Отодвинься, — перебиваю его, изображая крайнюю степень недовольства.
Изображая, потому что предательское сердце никак не хочет умолкнуть, радостно трепыхаясь от долгожданной встречи.
— Не волнуйся, Веснушка, ты же не море. Да и когда тебя вообще волновала моя близость? — криво ухмыляется Гром и кладет руку мне на плечи, притягивая к себе, как какого-нибудь «братана».
Если бы ты только знал, Олег…
А вслух возмущаюсь:
— Эй! Да ты совсем обнаглел там в своем городе, что ли?
— Я был таким всегда.
— Что-то не припомню.
— Значит, плохая у тебя память, Веснушка.
— Прекрати меня так называть и отпусти, наконец! — Вырываюсь из его нежеланных объятий.
— Ладно, давай с козырей, раз не хочешь мириться по-хорошему.
Парень склоняет лохматую голову, и из его взгляда исчезает всякий намек на дурашливость. Я даже начинаю сомневаться, была ли она вовсе, или я сама себе все додумала.
— Знай, что я очень не хотел этого делать, но ты меня вынудила…
Я даже дышать перестаю на пару секунд, ожидая, что он скажет. Но нутром уже заранее чувствую — мне это не понравится.
Однако я и представить себе не могла масштабы того, насколько подлым и гадким стал Олег Громов.
— Короче, ты помогаешь мне вернуть Лолу, а взамен я обещаю, что Алла Сергеевна никогда не узнает, чем ее дочь занималась на выпускном…
Я беспокойно ворочаюсь в кровати, не в силах уснуть. Горло душат слезы обиды, и я ложусь на спину, чтобы хоть немного расправить тиски, сжимающие грудь.
Как он мог шантажировать меня такими грязными и постыдными вещами? Это точно больше не тот Гром, которого я знала.
Но… черт! Если кто-нибудь в нашем маленьком городке об этом узнает, пойдут ужасные слухи. Моей матери и без того было тяжело растить двух дочерей одной. Что про нее только не говорили тогда… И «нагуляла», и «влезла в чужую семью, а теперь пожинает плоды», и «так ей и надо». Не говоря уже о том, как ее называли за глаза.
Да… Люди в провинциальных городах ужасны.
Вот только, в отличие от Лолы, моей старшей сестры-близняшки, выбраться из нашей дыры мне так и не удалось. Мозгов не хватило, как однажды в сердцах бросила мама, увидев результаты тестов на зачисление в престижный институт.
Я не винила ее за те слова. Она всегда считала, что я занимаюсь ерундой. В чем я и сама убедилась, но много позже.
«
Однако все случилось так, как она и говорила.
Чтобы поступить в институт культуры и искусств, нужен был скилл повыше, чем рисование на уровне любителя. Для этого необходимо было ходить в художку, а лишних денег у нас никогда не водилось.
В итоге я пролетела по всем фронтам: не поступила туда, куда мечтала, и, по очевидным причинам, не покорила мажорский универ, как Лола. Поэтому роль умницы, красавицы и гордости семьи досталась моей близняшке.
Видимо, по праву первенства распределяются мозги, удача и красота. А младшим — по остатку.
К слову, с Громом было так же…
Несмотря на то что мы с Лолой близняшки, похожи не были никогда. Во-первых, разнояйцевые, а во-вторых, характером полярные, как небо и земля. Как огонь и лед. Я — рыжая и синеглазая, с веснушками по всему телу. А она — блондинка (пусть и крашеная) с холодными голубыми глазами и чистой, белоснежной кожей.
Я всегда проигрывала на фоне утонченной, умной и слегка стервозной сестры. Поэтому, конечно, в старшей школе Олег заметил не меня, а ее. Я была влюблена в него по уши, а он или не знал об этом, или просто делал вид, что не знает, четко распределив границы нашей дружбы. Да и, глядя на то, как сам Громов истекает слюной на мою сестру, я уже тогда понимала, что мне ничего не светит.
Но… однажды я все же совершила глупость. И теперь она мне аукнулась.
— Черт! — выпаливаю в сердцах, ударяя ладонью по матрасу.
Я что, перед рождением поставила все на везение и проиграла?
Стискиваю челюсть, чтобы не зареветь от жалости к себе. По-хорошему нужно идти спать, завтра, а точнее, уже сегодня, рабочая смена, и она будет не легче вчерашней. А если я еще и пореву перед этим, то можно спокойно вешаться. Или (что реальнее) увольняться.
Уснуть мне удалось лишь на рассвете. Кажется, что только моргнула, а противный будильник уже решил испортить и без того плохое начало дня. Нащупав телефон, не глядя вырубаю его и поворачиваюсь на другой бок, чтобы доспать законные десять минут.
— Вероника! Ну как можно не слышать орущий будильник?
Я разлепляю один глаз, хватаю смарт с тумбочки и смотрю на время. И только потом на маму, стоящую в дверном проеме и недовольно поглядывающую в мою сторону.
— Черт! — вырывается у меня, в который раз за последние несколько часов.
— Проспала?
— Угу, — обреченно стону, пытаясь стереть с глаз остатки сна.
Выходит хреново.
— Чайник еще горячий. Тосты с джемом на столе. Если совсем не успеваешь, возьми с собой, перекусишь на ходу. — Мама подходит ко мне, целует в макушку и вздыхает, словно смирившись с тем, что я никогда не буду, как моя сестра. Целеустремленной и пунктуальной. — Ладно, давай поднимайся. Только, пожалуйста, не разбуди сестру. Пусть как следует отдохнет на каникулах. Все, я побежала на работу.
Ее взгляд помогает проснуться окончательно.
Не стоило мне бередить старые раны ночью… Теперь запихать это чувство обратно будет сложно.
Натянув топ на тонких лямках, едва прикрывающий пупок, и короткие шорты, которые я обычно всегда ношу под юбкой униформы, подхожу к зеркалу. Оттуда на меня смотрит рыжее лохматое чудовище с курносым носом и слишком пухлыми губами. А еще глубокими синяками под глазами, отдающими чернотой в утреннем свете.
— Да уж, красавица, — шепчу своему отражению и иду в ванную.
Покончив с гигиеническими процедурами, хватаю со стола тост и на ходу отправляю его в рот. Активно работая челюстями, запиваю свой скромный завтрак водой, потому что времени делать чай у меня нет.
Уже на выходе из дома сталкиваюсь с Лолой. Недавно проснувшейся, судя по широкому зевку, но выглядящей так, словно она вышла из салона красоты. Учитывая, что на лице у нее ни грамма макияжа, на затылке — кривой пучок, и она просто умылась.
И нет, я не завидую.
Наверное…
— Не разбудила? — бросаю ей, спешно накидывая на плечи легкую кофточку, чтобы и без того конопатые плечи не сгорели.
— Да нет, — отмахивается сестра, опираясь плечом о стену, и скрещивает руки на груди. — Ни-и-ик… — тянет она многозначительно, и я поднимаю взгляд, отрываясь от шнурования кед. — Тебе не надоело работать за троих на этой неблагодарной работе и получать копейки?
Я растерянно замираю, потому что не ожидала подобного вопроса.
— Маме тяжело одной. А так хоть какие-то дополнительные деньги.
Я встаю, то и дело нажимая кнопку блокировки экрана и подглядывая на время. Но штраф уже влепят, так что ничего страшного, если я приду на пять или десять минут позже.
— Почему спрашиваешь? — уточняю я, когда не слышу продолжения внезапно начавшегося разговора.
Лола поджимает губы. Так, будто не хотела говорить, но я сама вынудила ее произнести это вслух.
— Ты не думала вместо работы в кафе сесть за учебники и еще раз попытаться поступить в универ?
И без того плохое настроение становится совсем мрачным.
— Думаешь, мама потянет нас обеих? Ей и так тяжело оплачивать тебе съемную квартиру в городе. Она почти все до копейки отдает, чтобы еще и продуктами тебя обеспечить, лишь бы только училась и не подрабатывала.
Сестра округляет глаза, словно впервые обо всем этом слышит, а я намеренно, пусть и не напрямую, оскорбила ее. На красивом лице застывает обиженное выражение. В голубых глазах мелькает осуждение.
— Зачем ты так? Я ведь просто хотела, чтобы мы вместе отучились и потом обеспечили маме достойную старость, работая на престижной и высокооплачиваемой работе, — тихо говорит она и уходит на кухню, оставляя меня наедине с тем осадком, что остался после этого неуместного разговора.
В конце смены на телефон приходит сообщение с неизвестного номера. Но по тексту становится понятно, что это не кто иной, как Гром, решивший продолжить террор.
«
Твой «Г.»…
Я бы написала ему в ответ, кто он на эту же букву, но не стану.
«
— Вот же ж! — вырывается вслух. — Бездельник! Сразу видно, что заняться нечем! Нормальные люди ночью спят!
Топать на «базу», как он выразился, да еще и после смены, по ощущениям подобно смерти. Но ничего не попишешь… Он и так дал мне сутки на раздумья. Знал, гад, что соглашусь, выбора-то все равно нет, но решил поиграть в хорошего мальчика. Хотя на самом деле Гром никогда таковым не являлся. Бэд бой — вот это про него.
Но… мало кто знает, что со «своими» он бывает милашкой. И когда-то я входила в этот близкий круг доверенных лиц. Жаль, компромата не насобирала за все время. Дурочка влюбленная. Было бы чем сейчас апеллировать.
До базы добираюсь за двадцать минут. Спускаюсь по лестнице в подвальное помещение и уже отсюда слышу, как гремит барабанная установка. Как невпопад лабает басист, а на фоне этого в разнобой играют ритм и соло-гитары.
Раньше мне здесь очень нравилось. Я любила проводить время с группой Грома. По ночам до дыр заслушивала песни, которые он сочинял. И не пропускала ни одной их репетиции.
А теперь испытываю дикое желание поскорее уйти отсюда.
В помещении накурено. Парни гогочут. Кругом валяются пустые бутылки из-под пива. На единственном протертом диване ютятся две незнакомые мне девчонки, на вид едва достигшие совершеннолетия, и с благоговением пялятся на главную «звезду» собравшегося здесь квартета.
Неужели когда-то я выглядела также?
Морщу нос в отвращении.
Какой кринж… И как мне раньше могло это все нравиться? Или я попросту не замечала подобные… «мелочи»?
— Веснушка! — слишком радостно выкрикивает Гром, едва завидев меня, застывшую в проходе. Убирает соло-гитару в сторону и в подвале становится одним отвратительным звуком меньше. — А ты вовремя! Зацени новую песню.
Олег одет в белую футболку с нечитаемой надписью по центру. Поверх нее наброшена стильная и дорогая даже на вид кожанка, гремящая фурнитурой при ходьбе. Узкие черные джинсы с дырками по всей длине и цепью, свисающей сбоку, вызывают у меня покерфэйс, но я не могу не признать, что весь образ дико ему идет.
Громов подходит вплотную, обвивает плечи своей лапой, снова бесцеремонно вторгаясь в личные границы. И, похоже, его абсолютно не парит, что я думаю по этому поводу.
Или он не привык, что его общество может быть нежеланным…
–
Гром напевает строчки из своей песни невероятно мелодичным голосом, а закончив, ждет моей оценки. Фанатки тихо визжат, растекаясь лужицами по дивану. Парни из группы переговариваются, кивая в нашу сторону. И ржут, стараясь спрятать улыбки.
М-да… не песня, а «шедевр». В стиле «Demon inside».
Взгляд невольно прилепляется к девчонкам, влюбленным в Громова по уши, и ответ приходит сам собой:
— У них спроси, — киваю в сторону юных поклонниц гаражного рока, — если не хочешь, чтобы твоя самооценка пострадала.
По подвалу разносится протяжное «у-у-у» в исполнении участников «Demon inside», которые прекрасно все расслышали.
— Попустила!
— Молодца!
— Смело!
Кудряшка-фронтмен и вокалист по совместительству мрачнеет. На скуластую морду набегают тени. Но я не даю ему перехватить инициативу в разговоре. Чревато.
— Я здесь по делу. Ты хотел видеть меня на репе? Я пришла. И вот ваша еда, — всучиваю парню тяжелый пакет. Тот перехватывает его на автомате, пытаясь допереть, как же посмели возразить не абы кому, а
— Нет уж, Веснушка. Ты, наверное, кое-чего не понимаешь, — очень тихо басит Олег, так чтобы слышала только я. — Или мне напомнить, чем грозит твое непослушание?
От его слов и голоса, пробирающего до мурашек, в животе все сжимается. Но показывать, что у него получилось меня запугать, я не собираюсь.
— Может, это мне напомнить, что я — твой последний шанс? — так же тихо шиплю в ответ. После чего скидываю его руку с плеч и отхожу на шаг, незаметно переводя дыхание. — Жду тебя снаружи.
И покидаю подвал так, будто за мной гонятся все демоны ада.
— Что за сцены? — раздается за спиной.
А ведь я даже дух перевести не успела! Он что, за мной следом рванул?
— Какой привет, такой ответ.
— Ты меня перед пацанами унизила.
Я кривлюсь, скрещивая руки на груди.
— Ой, только не начинай, а? Тебе давно не пятнадцать, чтобы высасывать драму из пальца.
— Ты изменилась, — вдруг выдает он, глядя на меня так, словно видит впервые.
Я иронично хмыкаю.
— Не даю сесть себе на шею и свесить ножки? О да! Я больше никому не позволю использовать себя в своих интересах.
Гром нехорошо щурится.
— Мне позволишь, — уверенно произносит он, нависнув надо мной черной тучей. — Уже…
Я отхожу на шаг назад, зачем-то оглядываясь по сторонам. Олег это замечает и выпрямляется, чтобы немного уменьшить угрожающий посыл, что несла в себе его предыдущая поза.
— Ты слишком много о себе возомнил, — набираю полную грудь воздуха, стараясь говорить так, чтобы мой голос не дрожал от обиды. — Если хочешь вернуть Лолу, говори, что тебе нужно. И давай не будем трепать друг другу нервы, портя все хорошее, что между нами было.
— Хорошо, — как-то слишком быстро соглашается парень. — Устрой нам встречу, но так, чтобы это выглядело максимально естественно. Она не должна заподозрить, что ты в этом как-то замешана.
— И что ты предлагаешь для этого сделать? Устроить ей танец с бубном и сказать, что мне приснился одинокий плачущий Олег Громов? И что ей срочно нужно к нему, если она не хочет, чтобы… А, собственно, чтобы — что?
— Я думал, твоя фантазия безгранична. — Он скептически выгибает бровь. — Ты же художник.
— Во-первых, я не художник, а во-вторых, я не выспалась и устала, как собака, чтобы в принципе думать! — Агрюсь, испытывая крайнюю степень бешенства.
— Ладно-ладно, расслабься, Веснушка. — Сдается парень, чуя, что запахло жареным. — Я уже обо всем позаботился. Держи.
Гром протягивает мне два билета в единственный элитный клуб нашего городка. Это сразу видно по красиво оформленным флаерам и огромной надписи на них. Другой «Богемы» в этих окрестностях попросту нет.
— Ты серьезно? — Я ошалело смотрю на него. — Они же… Эти два пропуска стоят, как моя месячная зарплата! Я не могу их принять.
Парень вскидывает брови, открывает рот и пару минут стоит так, глядя на меня, как на ненормальную.
— Оу-кэй… Считай билетики платой за хавчик. Да и это
От его вдохновленных речей меня аж перекорежило.
— В смысле — «все подобные подставы»? В смысле — «привыкай»?! Я думала, ты с первого раза управишься!
Мысль о том, что мне не единожды придется быть личным «оруженосцем» Грома и подготавливать все к его эффектному появлению, вызывает ужас.
— Ты же знаешь, какая Лола… — Он делает паузу, подбирая приличное слово. — Вредная. Придется попотеть, Веснушка, — скалится парень. И столько в этой ухмылке энтузиазма, что становится тошно.
— Знаешь, я буду молиться, чтобы карма хорошенько так прихлопнула тебя в самом конце! За все мои страдания! — шиплю разъяренной кошкой.
— Чего такая злая? ПМС? Или у Лоло научилась? Плохой пример, фу! Выплюнь каку!
— Если она так тебе не нравится, зачем возвращаешь? — настораживаюсь я, заглядывая в холодные глаза Грома.
— Сердцу не прикажешь. — Об его улыбку можно порезаться. — И давай это, без лишних вопросов. Сама сказала, что друг другу в душу не лезем. У нас с тобой чисто деловые отношения. Ты помогаешь мне, а я держу наш маленький грязный секрет в тайне. —
Пока пытаюсь осознать сказанное, оскал мажора становится откровенно злодейским.
— Завтра отдашь приглашение Лоле, она точно клюнет. Любит все пафосное и дорогое. А ты сама смотри, хочешь — приходи, хочешь — нет, — разводит руками.
— Подкараулишь ее там?
— Ага, после выступления нашей группы.
— Ну и отлично, духу моего там не будет. Деньги за еду гони, — машу ладонью.
Олег хитро щурит глаза:
— Я же расплатился дорогущими флаерами. Шутка, — добавляет, завидев мой взгляд. — По номеру телефона?
Я киваю, дожидаясь, пока придет оповещение о денежном переводе и, не прощаясь, разворачиваюсь, чтобы уйти.
На улице прохладно. Фонари светят через один. Обычно я хожу другой дорогой. Безопасной. Идти по этой стремно, но деваться некуда. Тратить деньги на такси неохота.
— Проводить? — доносится ехидный голос дьявола во плоти.
— Сама дойду. Не хочу видеть твою рожу лишний раз,
Лола сидит на кухне и пьет чай, переписываясь с кем-то в телефоне, когда я захожу домой и по глупости решаю сделать себе какао. Нарываться на кого-то из домочадцев в мои планы не входило.
Сестра отрывается от переписки и оглядывает меня с ног до головы внимательным взглядом. Но, прежде чем заговорить, демонстративно смотрит на часы, висящие на стене.
— Ты всегда так поздно возвращаешься?
— Угу, — бросаю без особого энтузиазма и достаю контейнер с какао-порошком. Наливаю молоко в стакан и ставлю в микроволновку разогреваться.
Разговаривать с сестрой не хочется. Я половину дороги бежала со всех ног, потому что заметила, что кто-то идет за мной следом. Благо, преследователь не решился на то, что планировал сделать. Или же человек попросту шел домой, а паранойя сыграла со мной злую шутку…
Больше никогда не пойду на поводу у Грома, чем бы он там ни шантажировал! Пусть сам ищет меня по всему городу, тем более посреди ночи! Я ему не девочка на побегушках.
Вся буря эмоций отражается на моем лице, когда я поворачиваюсь к Лоло и скрещиваю руки на груди. Видя мой настрой, она поджимает губы и решает воздержаться от продолжения нашего диалога.
— Что? — помогаю ей решиться..
Все равно ведь скажет. Не сейчас, так потом.
— Мама переживала. Ник, она уже не молодая. Зачем каждый раз заставлять ее нервничать? Возьми смены покороче.
— Кто тогда будет оплачивать все твои прихоти? Или ты думаешь, что маме лишние деньги с неба валятся? И вообще… Ты бы лучше сама ей помогла и на подработку устроилась, а не бездельничала все лето, как та стрекоза.
Кульминацией моей тирады становится пищащая микроволновка, оповещающая, что молоко нагрелось до нужной температуры. Вот только закипело тут не оно, а я.
Рот сестры вытягивается буквой «О», но я не собираюсь больше ничего слушать. Разворачиваюсь и ухожу к себе в комнату, так и не сделав желанное какао, которое помогает мне заснуть в подобные нервные дни.
Опасения, что я опять проворочаюсь всю ночь, не оправдываются. Как только голова касается подушки, я вырубаюсь, и просыпаюсь только после обеда следующего дня.
У меня выходной, поэтому еще около часа я тупо валяюсь в постели и деградирую, листая соцсети. Но урчащий от голода желудок твердо стоит на своем. Приходится подняться с кровати и пойти на кухню, надеясь, что дома никого не окажется.
Однако моим мечтам не суждено сбыться. Кухню снова оккупирует Лола. На этот раз она грызет чипсы и смотрит небольшой телик, стоящий на полке.
Я молча прохожу мимо нее. Меня до сих пор колошматит после наших последних двух диалогов. Вот только помириться с ней все равно придется. Нужно отдать билеты, которые мне всучил Гром.
Обречённо вздохнув, готовлю «завтрак» на двоих и настраиваю себя на меланхоличный лад.
Но сестра удивляет, когда первой идет на контакт:
— Я всю ночь думала над твоими словами, и, знаешь, наверное, ты права, — с трудом произносит Лоло, продолжая смотреть какой-то нелепый ситком. — Но во мне нет ничего выдающегося, кроме внешности и умения учиться. С таким раскладом у меня две дороги: либо отучиться по профессии и работать в этой сфере, либо найти богатого мужа и слать деньги семье. Пока, как видишь, с первым проблемы, ведь я все еще учусь. А со вторым… — Она разводит руками, грустно улыбаясь. — Я пыталась.
— Ты про Олега? — интересуюсь я, делая вид, что не злюсь от ее слов еще больше.
Просто… Безвыходных ситуаций не бывает! Она нашла себе приличное оправдание и цепляется за него.
— Не только… — уклончиво отвечает Лола, намекая на тот случай, когда она изменила Громову с его другом, Никитой Резниковым. Просто потому, что тот был птицей более высокого полета.
Но мажорчик Резников оказался не лыком шит и быстро раскусил ее план, узнав, что Лола в тайне бегала обратно к Олегу… Короче, там такая мутная и неприятная история, что даже думать об этом отвратительно.
Говорю же, больные у них отношения! А Лола сама не знает, чего хочет.
— Так, может, нужно было просто выбрать одного и в чужую койку не лезть? Зачем понадобилось ссорить хороших друзей? Гром и Резников теперь постоянно, как кошка с собакой!
— Можешь осуждать меня, сколько влезет, тебе все равно не понять, — фыркает сестра и отодвигает тарелку, которую я поставила перед ней. Резко поднимается из-за стола и уносится к себе в комнату, прямо как я ночью.
Вот и помирилась, блин… Кто меня вообще за язык тянул? Мое дело было маленькое — притвориться, что все хорошо, и всучить Лоло флаер. Она бы обрадовалась до небес и убежала выбирать платье, забыв о разногласиях, корни которых уходят в далекое детство.
Да, мы никогда не дружили с сестрой, и это угнетает меня по сей день. Но ничего не изменишь. Наверное… Слишком уж мы разные.
Вяло пережевывая свой поздний «завтрак», подпираю рукой щеку. Смотрю на злосчастные билеты на концерт в «Богеме». Нога под столом трясется из-за подавленной пассивной агрессии, и я понимаю, что больше так не может продолжаться. Все-таки мы семья.
Стучу перед тем как войти в комнату Лоло. А когда она не отвечает, просто захожу.
— Я не разрешала входить, — огрызается она, вынимая наушники.
Заметив, что у нее красные глаза, я вдруг теряюсь.
— Ты плакала?
— Тебе какое дело?
— Прости, — тихо говорю я и сажусь на край кровати. — Я не хотела тебя обидеть. Ты же знаешь, что у нас разный взгляд на многие вещи. — Пытаюсь улыбнуться, но выходит фигово.
— Извинения приняты, а теперь оставь меня одну, пожалуйста. Не хочу никого видеть, — хрипло произносит сестра, и после этого я ощущаю, как вина начинает обгладывать мой мозг.
— Ты все еще любишь его? — Слова даются мне с трудом. Я будто проталкиваю их через слишком узкое отверстие.
Чувства ревности и обиды от того, что выбрали не меня, все еще скребут по старым ранам. А те саднят, наверняка отражаясь на моем лице.
— Люблю, Ник… И жалею, что поступила так глупо, выбрав деньги, а не чувства, — признается она очень тихо. По ее щеке катится одинокая слеза, которую Лола тут же стирает. — Но все уже в прошлом. Год прошел… Пора жить дальше. — Она пытается улыбнуться, совсем как я недавно. И у нее это получается с бо́льшим успехом, нежели у меня.
— Знаешь, а может, еще не все потеряно? — Я кладу руку сестре на голень и утешающе поглаживаю. — Смотри, что вчера откопала.
Жестом фокусника достаю из кармана два немного помятых флаера. Сестра осторожно берет один из них, но я протягиваю ей и второй.
— Держи, сходишь с кем-нибудь.
— «Богема»?! — пораженно выдыхает Лоло и недоверчиво смотрит на меня. — Откуда, Ника?
— А ты думаешь, чего я допоздна в кафешке околачиваюсь? Хотела сходить вместе, но в последний момент передумала.
Да… Потому что не желаю весь вечер наблюдать за тем, как Гром пускает слюни на Лолу, ведь до сих пор где-то глубоко внутри хочу, чтобы он смотрел так на меня…
Поэтому ноги моей не будет на концерте «Demon inside»!
— Это из-за нашей ссоры? — Сестра делает бровки домиком, в то время как на ее лице отражается неподдельное сожаление.
— Нет… просто… Я работаю в этот день.
Врать нехорошо, но ведь это во благо, верно? Олег и Лола до сих пор любят друг друга, так пусть мирятся и больше не допускают ошибок прошлого. Буду держать кулачки за их счастливое будущее.
— Попроси кого-нибудь тебя подменить.
Сестра предлагает очевидный вариант. Но не в этот раз.
— Некому. А те, кто могут, будут в «Богеме», — ухмыляюсь я.
— Ника…
— Все в порядке. Я не горю желанием туда идти.
— Тогда перепродай их! — Она сует билеты обратно мне в руки.
— Лола! Не обесценивай мой труд и желание помириться. — Я сжимаю ее руку в ладонях. — Позови подружку, надень самое красивое платье и туфли — и вперед, навстречу мечтам!
А вот это было искренне и от всей души.
Все получится! Правда же? Ну вот что может пойти не так?
Гром 23:44
Я протираю глаза, дабы убедиться, что сообщение от «Г» мне не привиделось.
Veronika777 23:44
«
Гром 23:44
Veronika777 23:45
Гром 23:45
— Чего? — вырывается вслух.
До того как я успеваю повернуться, раздается противный скрежет. Олег, изображая кошака по весне, скребется «лапкой» и корчит умоляющую моську, мол, пусти.
Я кринжую, испытывая нечто среднее между волнением и стыдом. Ладошки потеют, потому что выгляжу, мягко говоря, по-домашнему: на мне растянутая и в некоторых местах дырявая футболка времен мезозоя, которая едва прикрывает задницу, а на голове вообще черт-те что.
— Ну писец! — цежу сквозь зубы, поднимаясь с кровати.
Парень же, напротив, выглядит так, словно только что со съемок на пляже вернулся. На нем белая льняная рубашка нараспашку, демонстрирующая идеальный рельефный пресс, и белые шорты чуть выше колен. В ночи он похож на пятно алебастровой краски, которую случайно пролили на черный холст.
В руках появляется привычный зуд, когда хочется достать кисть и краски и нарисовать то, что я вижу. То, что понравилось. Эстет внутри меня растекается лужицей оттого, насколько красив этот демонюка.
Но вместо того, чтобы поддаться порыву, я открываю окно.
— Вот не зря тебе дали кличку «Гром» — вечно портишь чье-то ясное небо! Что опять случилось? — Я облокачиваюсь о подоконник, перегораживая путь в свою комнату.
А то знаю я этого оболтуса… Залезет и глазом не моргнет.
— Веснушка, а Веснушка? Давай мириться? — Олег щурится, повторяя мою позу, и кладет голову на сложенные перед собой руки, скалясь белозубым ртом. Его рост позволяет провернуть подобный трюк, учитывая, что домик у нас старый, одноэтажный и низенький.
Пока парень гипнотизирует меня взглядом снизу вверх, я пытаюсь справиться с непонятно откуда взявшимся волнением.
— А мы разве ругались? — Я выгибаю бровь и делаю невозмутимое лицо.
— Ну ты и лиса, Ника, — цокает он и резко подается вперед, бодая меня лбом, как в детстве. — Давай мириться! — Уже не спрашивает, протягивая мизинец.
— Олег, с тобой все в порядке? Психиатра когда в последний раз проходил? Отставания в развитии не наблюдали? — Я закатываю глаза, потирая легкий ушиб. А сама почему-то улыбаюсь.
— Да харош, Веснушка! — Он строит густые брови домиком и хлопает до ужаса длинными черными ресницами. Любая девка обзавидуется! — Я скучал. Хочу время с тобой провести, как раньше. Помнишь, как всю ночь болтали? Как на гитаре пытался тебя научить играть, а ты все никак руку правильно поставить не могла? А?
В нем столько энтузиазма, что даже становится жаль обламывать парня. Но надо. Годы игнора стереть простым «а помнишь?» не получится.
— Говори, зачем пришел, — прохладно обрубаю его, склоняя голову набок.
Но внутри все буквально горит, обжигая грудь, а сердце пытается выпрыгнуть навстречу этому предателю. Даже за дыханием приходится следить, дабы не выдать себя.
— Я же сказал, мириться. Поболтать. Вспомнить былое. Да и позавчера чутка борщанул. Считай, что я так пытаюсь извиниться. — Кудрявая башка бывшего друга пропадает на мгновение из вида, а потом выныривает обратно с целым пакетом разных вкусняшек. — Это взятка, чтобы задобрить, — снова лыбится прохиндей.
Бросаю короткий взгляд в сторону пакета и замечаю, что там все, что я люблю: фрукты, натуральные соки, шоколадки и даже киндер-сюрприз.
Точно демонюка! Нафига сразу с козырей ходить?!
— Ты думаешь, что пакет с продуктами перекроет два года игнора?
— Я же говорил, дурак…
— Ты просто корыстная сволочь, Гром, а не дурак. Тебе опять от меня что-то нужно, вот ты без мыла в ж… и лезешь туда, куда не нужно!
Олег ржет с моей запинки и качает головой.
— Веснушка, ну ты же не злобная. Давай дружить. Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела или игнорила. Злись, обзывай… Да что хочешь испытывай, кроме этих двух эмоций!
— Раньше думать надо было. Хоть бы раз объяснил, написал, почему хочешь прекратить общение! — Сквозь плотину невозмутимости прорвалось то, что я очень давно хотела ему сказать. — Сказал бы, что нужно время подумать, или тебе так проще — не общаться! Я бы все поняла…
Голос дрожит, и я обрываю себя, чтобы не зареветь от обиды, как маленькая девчонка.
— Ника, прости, я не знал, что тебе было так тяжело. Думал, забудешь, и дело с концом… Я не планировал возвращаться. — С его лица слетает любой намек на веселье. Гром становится хмурым, и я вдруг в полной мере осознаю, что до этого он отыгрывал роль весельчака.
Что мешает ему отыгрывать роль друга, который сожалеет о том, что сделал?
Ничего…
— Забирай свой пакет и шуруй домой, Гром. — Я отворачиваюсь, чтобы он не видел мое выражение. — И больше не приходи. Билеты на твой концерт я отдала, так что жди свою Лолу, скоро снова будете вместе.
Полминуты я стою, не шевелясь, думая, что он уйдет. Но шуршание, кряхтение и мягкое приземление чужих ног в белых кроссах на мой ковер вынуждает обернуться.
— Ты что творишь? — шиплю змеей и выталкиваю его обратно. — Мама может проснуться в любой момент!
— Ни разу такого не было. — Он изображает из себя скалу, которую фиг с места сдвинешь. — Сколько вместе ночевали…
— Не напоминай! — Я с силой жмурюсь, желая забыть о том, какой дурой была раньше.
— Веснушка, Алла Сергеевна так упахивается всегда, что спит, как медведь в зимней спячке. Вот если я тут репетицию перед концертом замучу, тогда еще ладно. А так… — он говорит в полголоса, но мне все равно стремно.
Не дай бог, мама увидит меня с парнем в комнате…
Легко, будто мое давление на идеальный пресс никак на него не влияет, Гром ставит пакет на рабочий стол и оглядывает комнату.
— Все по-старому. Будто никуда не уезжал, — выносит вердикт.
Поняв, что бесполезно выпихивать эту тушу в окно, тяжко вздыхаю и приземляю пятую точку на кровать. Взгляд падает на мои голые ноги и…
Твою налево!!! Я же в одних трусах!
Задрав голову, вижу, что парень тоже обратил внимание на мой прикид.
— А ты секси, Веснушка. — Олег корчит рожу знатока и оценщика женской красоты, прикладывая ладонь к подбородку.
Ну еще бы… Представляю, сколько девушек было у него в постели…
Так, погодите! Он сказал, что я секси?!
Лицо начинает пылать. Да так, что никакая темнота и никакие веснушки не спасут ситуацию.
— Тебе бы немного имидж сменить, да причесываться чаще…
— Оставь мою внешность в покое, придурок! — Да. Лучшая защита — это нападение. — Как хочу, так и выгляжу!
Он в ответ пожимает плечами.
— Просто дружеский совет.
Козел!
Но вслух ничего не говорю, пытаясь незаметно натянуть край футболки на колени.
Олег, зная чуть ли не наизусть планировку моей комнаты, вышагивает по кругу. С ностальгическим выражением рассматривает рисунки над рабочим столом. Мини-кактус на книжной полке. И ту самую гитару, пылящуюся в углу, на которой когда-то он учил меня играть.
Проводя пальцами по корешкам книг, половину из которых мы читали вместе, Гром замирает, заметив рядом с ними то, чего там не было раньше. А когда я вспоминаю
Боже, да за что мне все это?!
— Я уже и забыл об этой фотке, — очень тихо произносит он, беря в руки белоснежную рамочку с фотографией, на которой нам по пятнадцать и мы с ним стоим в обнимку с улыбками от уха до уха.
Фото делала мама. Два года назад я обнаружила ее в папке «фрэнды», когда чистила наш старенький комп. И не смогла удержаться. Распечатала и поставила на полку.
Зачем? Понятия не имею. Просто так было легче.
Я не прятала рамку от Лолы. Она прекрасно знала, что мы с Громом просто друзья и кем-то бо́льшим никогда не станем. Да и домой сестра приезжала редко. Ко мне почти не заходила. Вот я и…
Резко вскочив с кровати и уже не заботясь о том, увидит Гром мои трусы или нет, подхожу к парню вплотную и отбираю у него рамку. Которая тут же отправляется в мусорку, стоящую под столом.
— Забыла выкинуть. Все никак руки не доходили. Спасибо, что напомнил, — ехидно улыбаюсь я, отряхивая ладони, словно от чего-то грязного и пыльного.
Олег застывает, как своей фамилией пораженный, и вылупляется на меня, открыв рот. Секундное замешательство внезапно перерастает в непонятную мне злость. На его лицо набегают тени, а брови сходятся на переносице.
— И кого ты пытаешься обмануть, меня или себя? — бросает он с несвойственной ему злостью. В два шага преодолевая расстояние между нами, нависает, окутывая своим запахом. Дерево, цитрус и корица. Кажется, что этот аромат навсегда запечатлелся на подкорке. — Что за детская обида? Я думал, мы давно выросли из…
Гром замолкает. Его взгляд палит что-то за моей спиной и, резко подавшись вперед, он хватает это «что-то» со стола. При этом на его лице расплывается о-очень неприятная ухмылочка, когда он выпрямляется. Я же с опаской поворачиваю голову и смотрю на то, что в его руках.
А разглядев обложку личного дневника, понимаю, что пропала…
— Что тут у нас? — заинтересованно тянет мажор, отскакивая от меня в сторону.
Я же с ужасом смотрю на то, как Олег быстро листает страницы, на которых сокрыто практически все, о чем я когда-либо думала.
Еще никогда в жизни Штирлиц не был так близко к провалу… И даже то, что произошло между мной и Громом на выпускном, не идет ни в какое сравнение с тем, что он может узнать обо мне прямо сейчас.
Надо что-то сделать…
Но я стою как вкопанная и не могу заставить себя сдвинуться с места. Пытаюсь успокоить сердце, колотящееся где-то в области горла, и молюсь, чтобы парень просто пролистал все те страницы, на которых описаны мои чувства к нему.
Нет, лучше сделать вид, что мне все равно. Своей реакцией я могу сделать только хуже. Это подобно охотничьему инстинкту. Стоит показать малейшую слабость, повернуться спиной, побежать — и все, ты станешь жертвой. А такие, как Громов, тонко улавливают эмоции и быстро соображают, за что можно ухватиться и чем воспользоваться.
Поэтому я собираю всю силу воли в кулак, протягиваю руку вперед и спокойно прошу:
— Отдай. Это личное.
— Зачем тогда на виду держишь? — задает резонный вопрос.
Вообще, я прекрасно понимаю, что такие вещи нужно хорошо прятать или вообще сжигать по прошествии лет. Но творческий Плюшкин внутри меня и мысль «мне это надо» убедили доводом, что кроме как бумаге, я больше никому не могу доверить свои размышления, боль и чувства. Вот и берегла блокнот, как память.
А еще как варп 2 во времени, с помощью которого можно заново пережить дорогие сердцу дни.
— Кто знал, что ты вломишься ко мне домой и начнешь совать свой нос в чужое нижнее белье? — Я скрещиваю руки на груди, стараясь выглядеть невозмутимо.
Гром скептически хмыкает, внимательно вглядываясь в мое лицо. Проверяя, боюсь ли я, что он может найти что-то интересное в личном дневнике.
И почему я раньше не замечала, какая он мразота?
Как много всего начинаешь подмечать только с возрастом…
— Да не парься ты, выглядишь так, словно вот-вот пар из ушей пойдет, — он игриво подмигивает мне и протягивает блокнот обратно. — Держи. Я не такой подлый, как тебе могло показаться, — говорит он, будто отвечая на мои недавние мысли. — А вот дразнить тебя, Веснушка, — всегда отдельный вид удовольствия. — Олег скалится и тычет указательным пальцем в кончик моего носа.
Запрещая себе думать о том, что я в который раз купилась и доставила мажору удовольствие своей реакцией на его издевки, вырываю дневник у него из руки. Но что-то идет не так и гадкий блокнот (который я обязательно спалю к чертям собачьим!) выскальзывает, падая на пол и раскрываясь примерно на середине.
Гром присаживается, помогая поднять его, но взгляд мажора невольно цепляется за то, что там написано.
— Не читай! — ору громче, чем нужно, и кидаюсь на опережение.
Однако уже поздно. Я вижу это по зеленым глазам парня.
— Ника, ты… — растерянно произносит он, но закончить фразу ему не удается.
От моих воплей проснулась мама, и ее шаги теперь набатом стучат по нашим ушам.
— Быстро! — панически шепчу я, активно жестикулируя Олегу, чтобы он прятался под кровать.
В шкафу он попросту не поместится, а так хотя бы есть шанс…
Действуя на опережение, несусь к двери, чтобы перехватить маму в коридоре. Выскочив из комнаты так, словно за мной несутся адские гончие, я чуть не сбиваю родительницу с ног.
— Ника. — Она испуганно округляет глаза и хватается за сердце. — Ты чего кричишь и носишься по дому в два часа ночи?
— Живот прихватило. — Я корчу убедительную рожицу и стремительно несусь в сторону туалета, прижимая к груди многострадальный дневник.
— Ох, дорогая, в аптечке есть все необходимое, — доносится мне в спину. Но я уже закрываю дверь дамской комнаты на замок, опускаю крышку унитаза и усаживаюсь сверху.
Ладони дико влажные и слегка подрагивают. Подушечки пальцев онемели — так сильно я вцепилась в страницы блокнота, не позволяя им закрыться. Желая узнать, что именно Олег успел прочитать.
— Черт! — тихо выдыхаю я. Роняю голову на сложенные руки и с силой зажмуриваюсь. В носу першит от того, что хочется плакать.
Почему именно эта страница?! Почему?.. Что он успел прочитать? Ту самую строчку, выдающую меня с потрохами? Или Гром видел только начало?
— Ника, все хорошо? — спрашивает мама, стучась в дверь.
— Да, не переживай, — хрипло отвечаю ей, сглатывая комок слез, застрявших в горле.
— Я на всякий случай оставила таблетку от живота и стакан воды на столе. Если совсем плохо, обязательно выпей, не мучайся.
— Хорошо, — выдавливаю я, ощущая, как по щекам все-таки катятся злые слезы.
— И температуру померь, — говорит она, прежде чем уйти. — Если до утра не пройдет, буди меня, отвезу в больницу.
— Не переживай, мам, просто что-то не то съела, — шмыгаю я.
— И все равно…
— Ма-ам, — тяну настойчиво и прошу ее: — Отдыхай и ни о чем не волнуйся.
Раздаются удаляющиеся шаги, но перед этим я слышу, как она тяжело вздыхает.
Мне страшно возвращаться в свою комнату, но надо. Еще и в спешке не успела телефон схватить, поэтому сообщением «проваливай, Громов!» не отмажешься.
Да и разве на него может хоть что-то повлиять? Всегда поступает, как ему вздумается…
Дверь спальни открываю с опаской. Глаза, не привыкшие к темноте после света в уборной, выхватывают лишь очертания мебели в комнате. Первым делом смотрю в сторону кровати, но там никого не оказывается. За рабочим столом тоже никто не сидит. И даже рядом с гитарой, стоящей в углу за шкафом, не замечаю никаких силуэтов.
Ушел?
Вздох облегчения вырывается из груди раньше, чем я успеваю подумать. Адреналин, который поддерживал меня все это время, спадает. Тело становится ватным, руки и ноги отнимаются, и я оседаю на ковер.
Отдышавшись и немного успокоившись, первым делом поднимаю взгляд на окно. Ветер колышет тюль, влетая сквозь открытые створки. Но даже это не может быть гарантией того, что Громов не притаился где-нибудь и не выскочит прямо сейчас, пытаясь напугать.
Или затеять разговор на тему того, что он успел прочитать…
С горем пополам заставляю себя встать. Иду к кровати и сажусь на нее, протягивая руку к телефону. Он валяется на одеяле там же, где я его и оставила, прежде чем попробовала прогнать незваного гостя.
Кнопка блокировки подсвечивает экран, и первое, что я вижу — сообщение от Олега. Все во мне противится тому, чтобы я в принципе открывала его. Но убегать вечно не получится, поэтому я бесстрашно смотрю своим страхам в лицо. Прямо здесь и сейчас.
Гром 02:23
Гром 02:25
Гром 02:29
Гром 02:33
Гром 02:40
Гром 02:41
И как это понимать? Он правда не успел ничего прочитать, и мне просто показалось из-за того, что у страха глаза велики? Или Гром только делает вид, что не в курсах?
Или… он что-то задумал? Недаром же в гости напрашивается!
А может, я вообще попусту себя накручиваю, и ничего страшного не произошло? Вдруг Олег всегда догадывался или знал о моих чувствах к нему? Ему же ничего не мешало косить под дурачка все это время…
Смартфон вибрирует. Я апатично кошусь на светящийся экран.
Гром 02:45
«
Я обреченно вздыхаю, понимая, что поезд под названием «Олег Громов» уже не остановить. Он без тормозов. Так что пойду-ка я лучше высплюсь перед завтрашним днем.
Уже в обед жалею, что сегодня не рабочий день.
— Вероника! Поднимай свою ленивую задницу и пошли полоть грядки! — в третий (или пятый?) раз за последние десять минут тарабанит в дверь ма.
— У меня же выходной! Можно я посплю, а? Пожалуйста! Грядки никуда не денутся до вечера, — канючу я и накрываю голову подушкой, чтобы не зарыдать от обиды и нежелания что-то делать.
Эта неделя вышла слишком тяжелой. В частности из-за Громова, который усложняет и без того нелегкую жизнь обычной провинциалки. То есть меня.
Вот только мама об этом не знает и поэтому…
— Вероника! Сейчас же вставай! Вечером Лола хочет познакомить нас со своим молодым человеком, поэтому грядки нужно прополоть сейчас, чтобы освободить вечер. Да и я хочу пирог с клубникой испечь, так что все равно придется идти на огород.
— Ну так соберите только клубнику, приготовьте свой пирог и устраивайте застолье! Я и одна прекрасно справлюсь с сорняками. Не говоря уже о том, что не горю желанием знакомиться с очередным парнем Лоло, — вырывается у меня, после чего мама открывает дверь и заходит в комнату.
— Сейчас же прекрати. — Она упирает руки в боки. — Мы одна семья и не должны разделяться! Никто не виноват в том, что твоей сестре не везет с мужчинами. Мы должны ее поддержать.
Я молчу, зная то, о чем мама и не догадывается. Однако озвучивать горькую правду не спешу. Вряд ли впечатлительная и упахивающаяся до изнеможения ма выдержит, узнав всю подноготную своей любимой дочери. Да и я сама буду выглядеть, как стукачка и гадина, которая точит зуб на свою сестру из зависти.
— А меня, мам? Меня кто поддержит? — тихо спрашиваю ее, так и не найдя в себе силы посмотреть ей в глаза.
Пока тереблю в руках край покрывала, в комнате воцаряется тишина. Но она обманчива, потому что я буквально кожей чувствую, как густеет воздух, а пространство начинает искрить.
Сейчас начнется…
— Я пашу ради вас с утра до ночи! Практически без выходных! Все, лишь бы вы ни в чем не нуждались. Меня хоть раз кто-то пожалел? Кто-то подумал обо мне? Твоя сестра поступила в такой престижный университет! Получила путевку в жизнь! У нее одной будет достойная профессия!
— И поэтому мы должны загубить свои жизни ради ее благополучия? — выкрикиваю я, перебив мать. От злости даже решаюсь посмотреть ей в лицо. — Сколько можно? Лола то, Лола се! Мы с тобой тоже люди! И если бы она была поужимистее, то никому из нас двоих не пришлось бы работать без продыху!
— Ника… что ты такое говоришь… — опешивает она, хватаясь за сердце.
Я вскакиваю с кровати и встаю напротив мамы, скрещивая руки на груди.
Подгоняемая накопившейся за последние года усталостью и хроническим недосыпом, выкрикиваю, давя в себе слезы обиды:
— Тебе давно пора снять пелену с глаз! Она не такая хорошая, какой ты ее выставляешь! А мы не ее рабы! Пусть тоже на подработку устроится, чем валяться в кровати целыми днями да с подругами шляться по барам день через день!
Мама сглатывает, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. В глазах, которые так похожи на мои, мелькает привычное мне разочарование.
— Надо было лучше тебя воспитывать, — сурово бросает она, прежде чем уйти из комнаты. Но я все равно слышу то, что ма бурчит себе под нос уже в коридоре: — Сама виновата, Алла. Вот была бы построже…
Обида клокочет в груди, и я оседаю на пол, чувствуя себя совсем обессиленной.
Жалею ли я о своих словах? Да. Но только потому, что от них никакого толку. Себе только хуже сделала и все. Теперь мама еще и обижаться будет дня два как минимум.
Дверь осталась открытой, поэтому я не сразу замечаю третье действующее лицо во всем этом спектакле.
— Не думала, что в тебе столько яда, Ника, — качая головой, произносит Лола. Она стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди.
Больше ничего не говоря, сестра уходит вслед за мамой, посылая мне напоследок взгляд полный снисходительного пренебрежения.
— Да чтоб вас всех! — кричу им вдогонку и стучу кулаком об пол.
Хочется убежать. Хочется напиться. Хочется сделать что угодно, лишь бы быть отсюда подальше.
Но идти мне некуда. А у алкогольного опьянения бывают ужасные последствия, о которых потом пишут в сводках криминальных новостей. Так что после получасового втыкания в стену я поднимаюсь и иду умываться, чтобы отправиться в огород.
Грядки сами себя не прополют, а если я профилоню, совесть сожрет меня с потрохами. Да и терпеть потом тяжелый взгляд матери в спину и вынужденно извиняться — такое себе. Уж лучше уничтожение сорняков под аккомпанемент угрюмого молчания.
Так и происходит. Часы улетают, а под ногтями скапливается все больше грязи. Лола работает в перчатках, чтобы не испортить маникюр и кривится после каждой вырванной травинки. Мама же работает быстрее всех и уходит пораньше с лукошком клубники.
— Я тоже пойду, помогу испечь пирог, — через пять минут вслед за ней поднимается и Лола, бросая мне свои перчатки. Я, будучи не на шутку взвинченной, смотрю на них испепеляющим взглядом.
Бросила, как собаке кость…
Закусив губу чуть ли не до крови, заставляю себя молчать, хотя на языке вертится столько невысказанных слов и претензий. Оправданных и справедливых.
Но, наверное, только для меня, если судить по реакции родственниц.
Вдруг вспоминая о том, что вечером нагрянет Гром, усмехаюсь. Злорадно и с некоторым предвкушением.
Поднимая ехидный взгляд на сестру, едко произношу:
— Удачи вам, вечер обещает быть… занятным.
— Что ты имеешь в виду? — настораживается она, выковыривая землю из-под ногтя указательного пальца.
— Да так, — пожимаю плечами и продолжаю выдирать сорняки, но с бо́льшим энтузиазмом.
Лола уходит, периодически бросая хмурый взгляд в мою сторону. А я, оставшись, наконец, одна, усаживаюсь прямо на сложенную рядом стопку травы и с облегчением выдыхаю. И лишь теперь осознаю, как сильно была напряжена все это время.
Солнце потихоньку начинает клониться к горизонту, смягчая палящую жару, когда я заканчиваю полоть свои грядки и те, что должна была полоть сестра. Монотонная работа всегда успокаивала меня, и этот раз не становится исключением.
Смахивая крупные капли пота со лба, поправляю кепку на голове и, щурясь, смотрю в сторону калитки. Там уже стоит наш сегодняшний гость с охапкой цветов в руках. Но, к сожалению, это не Олег, а Антон, которого Лола использует как временное утешение, пока сама страдает по Грому.
Сестра первой вылетает из дома. На ее лице улыбка, волосы уложены красивыми волнами кудрей, сияющих в свете закатного солнца белым золотом. Она открывает калитку и бросается парню на шею. Тот ловко обхватывает ее худенькое тельце и кружит, несмотря на то, что ромашкам тут же становится плохо и часть из них осыпается белыми лепестками на траву.
Антон — хороший парень. Это знают все. Высокий, статный. С пшеничными коротко стрижеными волосами и светло-карими глазами. Чуть ли не каждый день он посещает качалку и является первым парнем на деревне. Он красивый, но, как это обычно бывает, необразованный и увлекающийся лишь спортивным питанием да девушками.
Вот только Лолу это не волнует. Она привыкла играть сердцами других, пока ей это необходимо, а затем безжалостно разбивать их, когда надоест. И если бы Антон был чуточку сообразительнее и смотрел выше уровня откровенного выреза в платье моей старшей сестры, то наверняка бы увидел холодные, как два айсберга, глаза.
Этот роман обречен с самого начала. И дело даже не в том, что очень скоро объявится Громов, внеся свою лепту в предстоящее «ламповое» застолье.
— Ника, бросай грядки, айда к нам! — радостно щебечет Лола и машет мне свободной рукой, провожая Антона в дом.
— Привет, — громко говорит мне «Ивашка-дурашка» и тоже машет.
На лице парня дружелюбная улыбка, а я ничего не могу с собой поделать и ехидно оскаливаюсь в ответ, потому что слышу, как к дому подъезжает ревущий байк Олега.
А вот и Гром! Шоу начинается!
Красуясь на всю округу, Олег выжимает из своего четырехцилиндрового монстра все лошадиные силы. Черный байк ревет, выписывая задним колесом круги возле нашего низенького забора. Лола, не успевшая зайти в дом, замирает. На ее красивом личике отражаются неподдельный испуг и волнение.
Но вместо того, чтобы посмотреть в сторону калитки, она стреляет глазами в мою сторону, словно ища помощи… или утешения. Во взгляде Лоло застыл немой вопрос, и я безжалостно киваю головой в ответ.
Да, ты не ошиблась, моя дорогая сестренка, это ОН!
Плечи блондинки опускаются, когда она все же оборачивается и видит там парня, одетого в стиле рокеров из двухтысячных: во все черное и кожаное.
Выпендрежник… Со стороны выглядит, как черная клякса на чистом белом холсте. Ничего красивого. Один сплошной зашквар.
Отряхивая руки от земли, поднимаюсь и спокойно иду к дому. Но взвинченная до предела Лола не дает мне пройти.
Схватив меня за запястье, она яростно шипит:
— Это твоих рук дело?!
Я выгибаю бровь.
— Что именно?
— Олег! Ты ведь знала, да? Об этом «веселье» говорила? Ты позвала его?
Я вырываю свою руку из захвата и, глядя ей прямо в глаза, отвечаю:
— О том, что сегодня нас ждет знакомство с Антоном, я узнала только с утра. А теперь дай пройти. И так настроение не айс.
— Вы друзья, у тебя есть его номер, — настаивает сестра.
— Мы уже давно не друзья.
— Но ты не отрицаешь того факта, что была в курсе про Олега! Специально не предупредила? — Лицо Лолы искажается от гнева и обиды. Она выглядит так, словно вот-вот набросится на меня, поэтому я просто пожимаю плечами и оставляю ее одну на пороге.
Пусть сама разбирается. Да и Гром тоже! Я не собираюсь участвовать в их больных игрищах. Хватит того, что мне придется присутствовать во время этого спектакля.
Бедняга Антон… А ведь он даже не догадывается, что его ждет. Сидит себе за столом, в центре которого красуется клубничный пирог и две вазочки с фруктами, и отвешивает ма комплимент за комплиментом.
Я на время прячусь в ванной. Умываюсь и привожу себя в порядок. В очередной раз плеснув в лицо холодной водой и взглянув на вихрь рыжих волос, которые теперь напоминают пакли, понимаю, что прятаться здесь до конца вечера не смогу.
Выдыхаю и быстрой тенью скрываюсь у себя в комнате, чтобы переодеться. И если поначалу слышны только голоса ма и Антона, то чуть позже к ним присоединяются Лола и Гром. Но разобрать, о чем они говорят, я не могу.
Неспешно натягивая домашний спортивный костюм, оглядываю себя в зеркале. И кривлюсь.
Нет, что-то не то… Не хватает еще одной детали, чтобы завершить образ «как мне начхать на все это показушное собрание».
Собираю волосы в хаотичный пучок и приторно улыбаюсь своему веснушчатому отражению.
Вот так! Съем кусочек пирога, чтобы не сидеть голодной, и откланяюсь.
Так я думаю до того, как захожу на кухню. Но как только переступаю порог, начинается необъяснимая вакханалия. Будто своим приходом я непреднамеренно запустила ситком под названием «шизофрения».
— Веснушка! — Гром подскакивает со стула, улыбается, демонстрируя ровный ряд белых зубов, и сгребает меня в охапку. — Я так скучал, ты просто представить не можешь! — басит он и подмигивает так, чтобы видела только я.
Но кудряшка терпит оглушительное фиаско. Я уже приняла решение не подыгрывать, поэтому просто киваю, похлопываю парня по спине и прохожу к столу, усаживаясь на ближайший свободный стул.
Атмосфера на кухне, мягко говоря, гнетущая. Сестра выглядит, как неправильно натянутый холст — помятой. Мама хмурится, переводя взгляд с одного парня на другого. Антон будто воды в рот набрал, еще и ногой под столом дергает.
Ляпота!
Пирог до сих пор не тронут, поэтому я с аппетитом вгрызаюсь в первый кусочек.
И слишком громко тяну:
— М-м-м, как вкусно, ма! Пальчики оближешь!
Мои старания сгладить обстановку не оценивают. Один только Олег пытается состряпать хорошую мину при плохой игре и усаживается на соседний стул.
Но оно и понятно. Ему выгодно так себя вести. Гром ведь неспроста явился к нам домой.
— Алла Сергеевна, простите, что я вот так, без приглашения…
— Ну что ты, Олег, в нашем доме тебе всегда рады. — Мама произносит фразу таким тоном, что всем вокруг сразу становится ясно: ему здесь категорически не рады. — Угощайся.
А все из-за Лоло. Она несколько раз приезжала домой зареванная год тому назад во время учебного семестра. И, естественно, делилась с ма подробностями их больной личной жизни. Правда, умалчивая о том, что изменила она Громову первой. И что все пошло наперекосяк как раз по ее вине.
И нет, я не выгораживаю Грома. Это факты.
— Вы, как всегда очень гостеприимны. — Бывший друг детства хватает второй кусочек пирога и чуть ли не целиком запихивает его в рот. Благо не додумывается и дальше болтать с набитыми щеками.
Антон куксится все сильнее, но его можно понять. Олег перетянул все одеяло внимания на себя внезапным появлением и раздражающим поведением экстраверта в полнолуние, и теперь до спортивного блондинчика никому нет дела.
Лола смотрит в свою пустую тарелку. На ее лице постепенно появляется непроницаемая, холодная маска. Но по напряженным рукам можно заметить, что она уже не просто злится, а в бешенстве.
— Вам понравились цветы? — Антон пытается сместить фокус внимания мамы на себя, но получается у него не очень.
— О, они замечательные, спасибо, — бесцветно отвечает она и выдавливает из себя улыбку. — Люблю ромашки.
Маму сейчас больше всего волнует состояние старшей дочери, чем гости. Я вижу, как она переживает, бросая на Лолу взгляды, полные тревоги. При этом выгнать Громова тоже не может. Нет предлога.
Но это пока…
— Я привез вам канноли 3 из пекарни на окраине города. Ее владелец — настоящий итальянец. Надеюсь, они вам понравятся. — Мажор демонстративно ведет себя так, словно Антона вообще не существует. — Если не ошибаюсь, вам всегда нравились гиацинты. Специально искал их, чтобы порадовать вас.
— Вкусы со временем меняются, Олег. Раньше мне нравились гиацинты, а теперь — ромашки. Но все равно спасибо за заботу. — Мама поджимает губы и переводит взгляд на притихшего парня Лолы. — Так, чем ты говоришь, занимаются твои родители? — пытается продолжить разговор, который велся до того, как я присоединилась к застолью.
Гром, активно пережевывающий уже третий кусок пирога, нагло и издевательски пялится на Антона с видом «ну, давай, лошок, поведай нам, чем там промышляют твои предки».
— У них своя ферма. Мы разводим животных. — Спортик неловко чешет блондинистую макушку и смущенно улыбается.
— Да ты че? — вклинивается в их разговор Олег, округляя глаза. — Животинок убиваете, что ли? Лола, он тебе не подходит! — Он категорично разрезает ладонью воздух и неодобрительно хмурится. — Ты будешь плакать над каждой свинкой и барашкой. — Парень цокает языком и качает головой.
— Молодой человек! — возмущенно присмиряет его ма, устав делать вид, что ничего не замечает. — Что за возмутительное поведение? Прекрати это немедленно.
Лоло сжимает кулаки и выглядит так, будто вот-вот взорвется. Или заплачет.
Там, где Гром, всегда будет буря… Это я уже давно поняла.
И весь этот театр абсурда тому доказательство.
Лола молчит, потому что все еще хочет вернуть отношения с Громовым. Антон считает, что выпендрежник в кожаных штанах просто приперся навестить свою подругу детства, то есть меня. Мама ориентируется на мнение сестры: раз сама пустила бывшего в дом, значит, на то есть причина. Иначе бы давно выгнала Олега взашей, помня, как сильно Лоло рыдала, когда они окончательно расстались.
А я… Я просто исполняю свой дочерний долг и вместе с тем пытаюсь нивелировать шантаж Грома.
Мол, сидела же на кухне со всеми? Сидела. Прямых указаний, как себя вести, не было. Так что звиняйте, если вы вдруг огорчились. Никаких претензий.
— Упс, — продолжая переигрывать, кудряшка прикладывает ладонь ко рту и показательно бьет по губам. — Простите меня, пожалуйста, не смог сдержать эмоций. Вы же знаете Лоло, она у нас очень ранимая и чуткая натура. А я хочу позаботиться о ее будущем.
— Хватит! — Наконец, сестра не выдерживает, ударяет по столу кулаками и резко встает со стула. — Олег, нам нужно поговорить. Идем! — Она обходит стол и хватает актера без Оскара за кожаную куртку с шипами и клепками, утягивая за собой.
Вот только Громов не собирается подчиняться. Он одергивает кожанку, демонстративно поправляя ее, и смотрит на девушку исподлобья.
— Я приехал к Нике. Нам с тобой не о чем говорить, — очень тихо и угрожающе произносит парень. И тут же начинает мило улыбаться остальным. — Очень вкусный пирог, Алла Сергеевна! Можно мне еще чаю?
Я выпадаю в осадок. Весь мой вид кричит: «Ты что творишь, придурок?!»
Он же хотел помириться с Лоло! Или я чего-то не поняла?!
Сестра бледнеет и едва дышит. Не знает, куда себя деть. И тут уже не выдерживает мама. Схватив Олега за ухо, она вытаскивает его из-за стола.
— Негодник! Все никак не успокоишься! А ну, пошел вон из моего дома! И чтобы ноги твоей я здесь больше не видела!
— Ауч! — кривится мажор, но позволяет ма вывести его за дверь. Правда, перед этим на прощание снова мне подмигивает и трясет рукой у уха, имитируя телефон.
«
В ответ закатываю глаза. И подавляю тяжелый вздох, когда Лола, всхлипывая, уносится к себе в комнату.
Теперь еще идти и утешать ее… Одна морока и мне, и матери…
Вот не могут они по-человечески! Разве нельзя сказать: «Я люблю тебя, давай попробуем начать сначала»? И все!
Нет же… Надо обязательно показательные сцены устраивать.
Надоели их драмокачельки!
Антон растерянно смотрит в коридор, явно ничего не понимая, и поднимается из-за стола, чтобы пойти следом за своей девушкой. Утешить. Но вернувшаяся на кухню ма качает головой и жестом останавливает его.
— Прости за это, Антоша, — устало выдыхает она, прислоняя руку ко лбу. — Иди домой. Она тебе завтра напишет.
— Но…
— Иди, — говорю я настойчиво. — Потом поговорите.
— Проводи гостя… — просит мама, и я неохотно поднимаюсь с места, пряча руки в карманы.
Попрощавшись с Антоном, родительница встревоженно скрывается в коридоре, оставляя меня со спортиком наедине.
— Не спрашивай, — отрезаю я, видя, как он открывает рот, чтобы задать вопрос. И, не церемонясь, указываю парню в сторону выхода.
В итоге последней, кто покинул кухню, была я, несмотря на то что по плану должна была свалить первой. До того, как все начнется.
Хотя нет, не последней: кухню все еще сторожит одинокое, разворошенное Громом в крошку блюдо с клубничным пирогом.
Или тем, что от него осталось…
Слушаю Резникова вполуха, перебирая струны акустической гитары. В голове вертится мелодия, но слова песни никак не хотят ложиться на ноты. Я пробую и так и эдак, но в итоге раздраженно бряцаю по струнам и откладываю гитару в сторону.
Муза — та еще штучка… Непостоянная и ветреная. Завтра попробую снова.
А может, дело в засранце Нике. Отвлекает своей никому не нужной болтовней. Продолжает играть в друганов, хотя я до сих пор не простил его за то, что он трахнул Лолу, пока у нас с ней был перерыв в отношениях.
«
Да уж, самокритика — это диагноз. Пора закругляться.
— …не повторяй моих ошибок, — басит Ник, заканчивая фразу, которую я благополучно прослушал.
— А? — Даже не пытаюсь скрыть тот факт, что пропустил мимо ушей все, что он только что тут наговорил.
— Ля, Гром, для кого я сейчас распинался?
Я беру телефон в руки и пожимаю плечами, глядя на то, как Резников в ответ закатывает глаза по ту сторону экрана.
— Для себя? — Вскидываю ладонь и неопределенно веду ею в воздухе.
— Кончай уже. Я думал, мы все обсудили.
— Ты трахал мою девушку! — рычу я, понимая, что какого-то хрена взвинчен до предела. И на этот раз Ник тут ни при чем. — Ждешь, что я так быстро все забуду?
— Полтора года прошло. Да и вы разбежались на тот момент, вроде как насовсем. И сбавь обороты. — Он дергает щекой и тревожно оглядывается. — Если Катя услышит, я лично приеду в вашу деревеньку и прикопаю тебя на ближайшем кладбище. Понял? — Тычет указательным пальцем в экран. — Она только успокоилась со своей ревностью…
Друган, как всегда, образец ледяной ярости — на роже каменное выражение, а глаза красные, как у бычары. Был бы рядом, молча бы втащил, чтобы я заткнулся. И непременно схлопотал бы в ответ.
В такие моменты утихомирить нас может только Аид, но он не всегда бывает рядом. А вот Рэн — любитель подлить масла в огонь. Хорошо, что он свалил обратно к себе в Корею. Хоть поспокойнее стало.
Всегда его недолюбливал…
— Ты обязательно маякни, если расстанетесь, — скалюсь я, желая подначить Резникова. Спровоцировать. И еще раз напомнить о том, какой он ушлепок.
Нахрена? Хз. Просто настроение такое. Дебильное.
Ник откидывается в кресле, вскидывает брови и трет переносицу.
— Как детсадовец… Ладно, считай, что я сегодня мать Тереза, поэтому попробую спасти твою задницу от будущих факапов: не шантажируй Веронику, это плохо кончится. Не повторяй моих ошибок, которые я совершил с Катей. Да и вообще, присмотрелся бы ты лучше к младшей, если уж тебя так тянет на семейство Астафьевых. К тому же они близняшки… — тянет он с намеком.
— К Нике? Прикалываешься? — иронично хмыкаю я. Но в груди что-то екает, стоит вспомнить ту ночь, когда вломился в ее комнату без спроса.
— А чем она плоха? Добрячка, милашка, умеет вкусно готовить…
— Тебе лишь бы пожрать! — перебиваю его, отмахиваясь.
Вот только взгляд невольно прилипает к белой рамке с нашей общей фоткой, которую я стащил прямиком из мусорной корзины Ники, делая ноги. Там она совсем нескладная, костлявая, лохматая девчонка с неровным каре. Наивная до безобразия.
Зато сейчас… Рыжая копия стервозной Лоло.
Хотя нет. Блондиночка — мстительная и хладнокровная, расчетливая, а Веснушка просто вспыльчивая. Причем всякий раз она удивительным образом сочетает свою огненную натуру с обезоруживающей логикой и нетипичным для девятнадцатилетней девушки мышлением. Но при этом Ника не кажется холодной и бесчувственной рыбешкой, как Лола.
Признаться, это цепляет.
Да и внешне подруга детства сильно изменилась. Из плоскодонки превратилась в изящную гитарку. Волосы отрастила до поясницы. Некогда круглое личико потеряло всю детскость, заострилось, а губы стали пухлее, будто она в них гиалуронку вкачала.
И эти синие глазищи… Как море в ясную погоду.
— Гляжу, задумался, — довольно лыбится Резников, ехидно поглядывая в мою сторону.
— Да пошел ты… — Откидываю телефон в сторону, не заботясь о том, будет Ник меня видеть или нет.
Но друган не сдается.
— Да сдалась тебе эта сучка! Че ты в нее так вцепился? Девушек на свете мало? Или ты мазохист и любишь получать граблями по лбу?
— Отвали, а! Бесишь.
— Кто еще, кроме меня, тебе мозги вправит? У Аида там свои проблемы. Отец женить его пытается, чтобы бизнес передать. Смотрины устраивает чуть ли не каждый день. Егор уже не знает, как отбрехаться. Ему явно не до нас и уж точно не до твоих загонов на тему больных отношений.
— И этот туда же… — бормочу под нос, мысленно проклиная себя за то, что вообще продолжил тему Лолы — Вероники.
Но, оказывается, у Резникова прекрасный слух.
— И куда же?
— Шел бы ты спать, — слишком резко выпаливаю я.
— И пойду. Со своей любимой девочкой, да, ветерок? — Он начинает сюсюкаться с женой, и я кривлю лицо. Благо парочка этого не видит — смартфон перевернут экраном вниз.
Буэ! Какие же они до тошноты милые.
— Отключись хотя бы, извращенец, — ворчу я, но ответом мне служит тишина.
Я даже удивляюсь. Тянусь за телефоном и вижу, что собеседник завершил видеосвязь.
Ля… Он это специально! Чертила.
Лан, и вправду пора закругляться. Вдохновение не идет. Настроение на букву «Г». Секса в гребаной деревне — кот наплакал. Да и стремно чет местных красоток шпилить. Еще и Ник со своими советами и демонстрациями счастливых отношений дегтя в бочку подливает.
Собираюсь отправиться на боковую, но из башки не выходят слова Резникова:
«
К младшей, говоришь?
Беру в руки рамку с фотографией и заваливаюсь на кровать, подкладывая руку под голову. Внимательно рассматриваю Нику, пытаясь понять, что чувствую, но в голову лезут воспоминания не в тему, когда Веснушка напилась на выпускном и…
Вздохнув, убираю рамку в сторону, спотыкаясь о внезапно вылезшую из недр совесть. И кое-какую инфу, которую случайно прочел в розовой книженции девчонки.
Какое мне дело до того, что Ника была влюблена в меня все это время? Будто я раньше не догадывался…
Но одно дело догадываться, а другое — знать точно.
Лучше бы вообще не читал ее сраный дневник! Только башка болеть стала.
Как бы там ни было, я все равно не отступлюсь от намеченного плана. И если Веснушка вынудит меня обнародовать ее постыдный секрет, я это сделаю. Потому что месть — это блюдо, которое подают холодным.
Не так ли, Лоло?
Я заставлю тебя пожалеть.
— Ника! У меня ЧП!
В комнату, словно маленький смерч, влетает сестра. От неожиданности я делаю резкое движение рукой, перечеркивая карминовым оттенком весь пейзаж, над которым трудилась несколько часов подряд.
— Лола… — выдыхаю я, пытаясь сдержать рвущие меня эмоции и не разрыдаться от обиды. На нее саму даже не смотрю, расстроенно потирая веки указательным и большим пальцами.
Картина загублена… Можно выкидывать.
Сестра наконец замечает, что натворила, потому что за спиной раздается уже не к месту тихое:
— Ох… Прости, Ника, мне не следовало так врываться. Это можно как-то исправить? — Она подходит поближе и показывает на жирную красную линию, перечеркнувшую весь холст.
Я поднимаю взгляд, разглядывая Лолу исподлобья.
Волосы собраны в высокий хвост. Глаза густо подведены черной подводкой. На губах ягодная помада. В ушах — длинные золотые серьги, свисающие до самых плеч. Стройную фигурку обтягивает узкое платье-гармошка небесного оттенка.
В общем, про таких девчонок в нашей деревеньке пишут неприличные слова на заборах. А еще их громко обсуждают бабки, собираясь пощелкать семечек на лавочке. Может, для города она выглядит нормально или даже обычно, но точно не для наших мест.
Это как посадить орхидею среди кактусов. Вот та же история.
Хотя откуда мне знать дресс-код «Богемы»? Сестре виднее, она часто тусуется на подобных мероприятиях. А я — полный профан в этом деле.
Вспомнив, что Лола ждет ответа, протяжно выдыхаю, тем самым демонстрируя все, что я думаю по этому поводу.
Уверенно произношу:
— Нет. Только выбрасывать.
— Никуся, прости! — Она делает скорбное выражение лица и порывисто заключает меня в объятия. — Я правда-правда, не хотела! Прости.
Возможно, мне стоило тут же растаять, но…
Во-первых, я с детства ненавижу, когда меня так называют, а во-вторых, если Лола изображает из себя примерную сестру, значит, ей от меня что-то нужно.
Чую, вряд ли я буду в восторге от ее просьбы. Особенно если учесть, что через час она топает в элитный ночной клуб, прямиком в сети Грома. И как вишенка на торте — мы до сих пор не обсуждали случившееся на званом ужине.
Но, судя по всему, сестра не злится и не обижается. Иначе серьезный разговор настиг бы меня в тот же вечер. Она не из тех людей, которые держат все в себе. Сразу в лоб — это про нее. ЧП, с которым Лола ворвалась ко мне, наглядное тому доказательство.
А вот
Этим мы тоже отличаемся. Лоло быстро вспыхивает и так же быстро остывает. Я же долго коплю в себе, терплю, и лишь потом взрываюсь. Да так, что всем места мало становится. Но до такой кондиции меня еще нужно постараться довести.
Терпила — подходящее определение для одной из особенностей характера Вероники Астафьевой.
Я ненавязчиво выбираюсь из объятий сестры и поднимаюсь со стула. Разминаю плечи и затекшую от долгого сидения спину. Намеренно тяну время, давая себе возможность взять себя в руки и успокоиться. Но раздражение, обида и злость не хотят отступать. И уступать. Они копились всю прошедшую неделю, как снежный ком, а испорченный пейзаж стал последней каплей. Чаша терпения переполнена и вот-вот прольется.
Видя мое выражение лица, Лола дует губы и умоляюще смотрит на меня по-арктически голубыми глазами. Которые, к слову, выгодно оттеняет платье.
— Ну, не злись. Я ведь не специально.
— Я не злюсь.
— Злишься, я же вижу! — настаивает она.
— Хорошо, злюсь, — признаюсь я, тщетно продолжая искать дзен, который так усердно прячется от меня. — Но не хочу опять ругаться. У меня нет ни малейшего желания уходить в негатив, которого и так полно в этом доме.
Вопреки моим словам, Лола вдруг начинает хитро улыбаться. В ее взгляде загораются искорки. Так было всегда, когда она собиралась подбить меня на очередную нехорошую авантюру, за которую нам потом доставалось от мамы.
— О нет, даже и не думай. Я заранее отказываюсь. — Предупредительно наставляю на нее указательный палец.
— Ты ведь еще не знаешь, что я хочу сказать. — Сестра закатывает глаза, упирая в бока руки с ультрамариновым лаком на ногтях.
— Да, но уверена, что
— Не будь столь категорична, — фыркает Лола и хмурится, невзначай оглядывая мою комнату. — Ты уже стухла, как старый овощ, сидя дома да батрача официанткой в пляжной кафешке. Тебе стоит развеяться!
Я вижу, насколько ей нравится чувствовать себя спасателем. Героиней. Но горькая правда состоит в том, что меня не нужно спасать. У нас абсолютно разные увлечения и предпочтения.
Мне нравится быть наедине с самой собой. Нравится сидеть в тишине. Я интроверт, в конце концов. А вот она — гребаный экстраверт, не дающий мне покоя!
Не увидев сопротивления, сестра заговорщически прищуривается и кидает многозначительный взгляд на мой шкаф.
О нет! Только не произноси эту фразу…
— Тебе просто необходимо пойти вместе со мной в «Богему»! — Лола распахивает створки старенького шкафа и ныряет в него с головой. —
Я обессиленно падаю обратно на стул. Смотрю на то, с каким энтузиазмом Лоло копается в шкафу, прекрасно зная, что ничего, кроме спортивных костюмов и растянутых стареньких свитеров, футболок и лонгсливов не найдет.
Чуда не происходит, и она убеждается в этом уже спустя пять минут.
— М-да, тухло… — Сестра цокает языком и переводит на меня нечитаемый взгляд.
— Что? — Я развожу руками. — Все в твое обучение вкладываем, наша надежда и гордость, — язвительно произношу я.
— Так, отставить яд, сегодня у нас перемирие, — категорично заявляет блондинка и выпрямляется. После чего скрещивает руки на груди, окидывая меня придирчивым взглядом. — Ну, мы плюс-минус одинаковой комплекции, думаю, выцеплю что-нибудь из своего гардероба.
— Начнем с того, что я никуда с тобой не иду.
Лола искренне теряется, будучи абсолютно уверенной в своих ораторских способностях и харизме.
— Почему? — Она хлопает длинными накладными ресницами.
— Потому что у меня выходной. День релакса. И я хочу провести его в тишине и покое, а не в шумном клубе с дергающимися потными и вонючими телами, пытающимися потереться об тебя. Мне там нечего делать. Подобный отдых меня не интересует.
Я категорична. И уступать не собираюсь.
Вот только Лола не была бы моей сестрой, если бы не знала мои слабости…
— Окей, давай, попробуем еще раз. — Она подмигивает, с громким хлопком соединяя ладошки у груди. — Я куплю тебе новый холст взамен испорченного. И… краски! Те самые, как их? Дорогущие еще которые? — пытается вспомнить, щелкая пальцами. Я услужливо подсказываю ей название одной из компаний, выпускающих потрясающие стойкие пигменты. — Да, вот их. По рукам?
Признаться, о них я мечтала с самого детства, но все деньги уходят либо на нужды, либо на обучение Лолы, либо еще на какие-то непредвиденные траты. Например, на починку холодильника или установку новой поливной системы для огорода.
— Нескромный вопрос: на какие шиши? — скептически выгибаю бровь.
— У меня есть… небольшие сбережения, — уклончиво отвечает она и всем видом показывает, что больше ничего на эту тему не скажет.
Я набираю полную грудь воздуха и шумно выдыхаю, поглядывая то на испорченную картину, то на сестру.
Продаваться за краски не хочется, но… Всегда есть это бесящее «но».
Кто знает, когда мне выдастся возможность накопить на качественные пигменты? А вдруг после их покупки у меня попрут картины, и я разбогатею на собственном хобби?
Да уж, мечтать не вредно.
— А с Анькой что? Ты же с ней хотела пойти, — предпринимаю последнюю попытку убедить себя отказаться от заманчивого предложения.
— В этом и состояло ЧП. Там ее бойфренд заграничный приехал. Слилась в последний момент. — Сестра машет рукой, кривя уголок губ. — Соглашайся, — совращает она голосом искусительницы и кладет ладони на мои плечи, сжимая их. — Завтра же куплю краски! Вместе закажем! — Делает ход конем, умоляюще заглядывая в глаза.
Шах и мат.
Я сдаюсь.
Признаться, где-то глубоко в душе мне и самой хочется хотя бы раз, хотя бы одним глазком взглянуть на ту, «другую» сторону жизни. Не обремененную заработком денег, обязанностями, ответственностью и ранним взрослением.
Поэтому я соглашаюсь.
Лола визжит от радости, кидается мне на шею и радостно чмокает в обе щеки, приговаривая, что я — чудо и самая лучшая сестра в мире. После чего убегает в свою комнату, чтобы найти еще одно приличное платье и принести палетку, которой у меня отродясь не было. Краситься я не умею от слова «совсем».
Эх, надеюсь, я не совершила ошибку, согласившись…
Ничего же такого не случится, если я хоть раз позволю себе расслабиться?
Всю дорогу до «Богемы» и особенно в самом клубе я то и дело одергиваю вниз коротенькое черное платьице на тонких бретельках, пытаясь хоть немного натянуть его до рамок приличия. Босоножки на высоком каблуке усугубляют ситуацию тем, что я банально не умею на них ходить. Если бы не Лола, поддерживающая меня под локоть, я бы давно запуталась в собственных ногах и некрасиво растянулась посреди толпы у входа в клуб.
Эта затея изначально была просто отвратительной! И похоже, вечер будет одним из самых ужасных в моей жизни. В лучшем случае все закончится тем, что я помру от скуки или стыда. А в худшем…
Нет. Даже думать не хочу!
Чтобы чем-то занять мысли, рассматриваю помещение. Аутентичный стиль и разряженные люди вокруг заставляют нервничать еще больше, ведь это совсем не то, что я ожидала увидеть. В моем представлении ночной клуб должен сверкать неонами, долбить басами по ушам, а пришедшие сюда — веселиться и танцевать. Про шаблонные кожаные диванчики и круглые столики, которые показывают в фильмах, я вообще молчу.
Но «Богема», оказывается, не просто так носит свое название. И это вовсе не клуб, а закос под шикарный ресторан в старинном стиле, к которому приляпали широкую сцену, не уступающую своим видом лучшим концертным залам. Гости заведения не орут, не толпятся, не дрыгают телами. Они ведут себя соответствующе царящей вокруг атмосфере — по-светски. Еще и разодеты так, будто на симфонический концерт пришли, а не тусить.
Музыка ненавязчиво льется из динамиков, подобно ручейку, и никому не мешает. Большинство приглашенных сидят за мраморными столиками в белоснежных бархатных креслах или на диванчиках, а остальные либо курят на балконе за закрытыми стеклянными дверьми, либо дегустируют алкогольные напитки у фонтана, стоящего посреди ресторана.
То есть клуба…
Но самой отличительной чертой «Богемы» даже от обычного ресторана являются статуи, как в каком-нибудь музее — белоснежные и высокие, напоминающие греческие. Одна из таких полуобнаженных величественных статуй занимает почетное место на пьедестале фонтана, у которого собрался кружок элегантных дегустаторов.
Лола, ощутив, что я напряжена, склоняется к моему уху и по-змеиному шипит:
— Ни-ика-а! Расслабься, если хочешь выглядеть, как леди, а не как бревно, которое нарядили в платье.
Она, на удивление, чувствует себя уверенно во всей этой обстановке. Я бы даже сказала, как рыба в воде. Сестра лучезарно улыбается незнакомым людям, обратившим на нас внимание, и скромно потупляет взгляд спустя несколько секунд зрительного контакта. Ее глаза светятся радостью и возбуждением, чего нельзя сказать обо мне, транслирующей неуверенность и желание сбежать.
И почему этим богачам обязательно нужно выпендриться? Все не как у людей!
Как знала, что мне тут не место. Жопой чуяла!
— Ника! Соберись! — уже строже, но при этом все равно тихо шикает на меня Лола. — У нас ВИП-места на втором этаже. Веди себя соответствующе!
ВИП?
Гром… Я точно придушу этого гада, как только останусь с ним наедине. Чтобы без свидетелей.
Мы с сестрой поднимаемся наверх. И вот если первый этаж просто впечатляет, то второй — поражает воображение. Небольшие огороженные альковы обустроены с комфортом, достойным верхушки общества. Так, чтобы сидящие в них гости имели возможность не только насладиться видом сверху, но и уединением. Витые лозы огибают каждый альков. Ползут по длинной стене в форме полукруга, лицевая сторона которой выходит на сцену.
— Офигеть… — пораженно выдыхаю я, и получаю тычок под ребра.
— Не выражайся и веди себя естественно. Ты тут
Я закатываю глаза и поджимаю губы.
— Извини, но
Не дожидаясь ответа и стараясь не пялиться на безумно красивую лепнину на стенах, подхожу к нашему столику. И давлю смешок, замечая номер.
Тринадцать. Ну конечно! Персональный стеб от Грома.
Стол ломится от всевозможных закусок, фруктов и небольших статуэток, похожих на статуи снизу, только в миниатюрной версии. А еще тут уже стоит бутылка дорогого вина и два пузатых бокала.
Как только мы с Лолой устраиваемся на мягком диванчике в форме полукруга, к нам подходит услужливый официант и интересуется, будем ли мы делать заказ.
Я не успеваю отказать улыбчивому парню в форме — сестра раскрывает рот раньше меня:
— Стейк прожарки medium well, пожалуйста, и…
За долю секунды грудь охватывают ледяные щупальца ужаса. Она еще не договорила, а перед моими глазами уже стоит счет с космическими цифрами.
Пока Лола не утянула нас на дно, торопливо перебиваю ее:
— И на этом пока все, — выдавливаю из себя улыбку официанту.
Тот вежливо кивает и уходит, а я ловлю сначала удивленный, а после — недовольный взгляд блондинки.
— Ника! — возмущается она. — Ты чего? О нас подумают невесть что! Это правила хорошего тона — заказать несколько блюд.
— Лола, очнись! — Сбрасывая с себя великолепие «Богемы», пытаюсь спустить ее обратно на землю. — Ты чем расплачиваться собралась?
— Наши приглашения — это депозит, расслабься.
— Какой расслабься? — взвиваюсь я. — Какой депозит? Ты тут месяц посуду мыть будешь после того, как нам выставят счет, и все равно не расплатишься!
— Вероника! — в льдистых глазах на секунду мелькает злость, которая тут же скрывается за взмахом длинных ресниц. — Ника… — выдыхает она. — Депозит — это когда в стоимость билета уже входят блюда и напитки. Да, есть лимит, но я изучила этот вопрос заранее и знаю, что можно заказывать. Поэтому, пожалуйста, не вмешивайся и просто наслаждайся вечером. Я пришла сюда веселиться, а не краснеть за тебя.
Последняя фраза задевает, и я быстро отвожу взгляд, который невольно устремляется на сцену. Та видна как на ладони, но я все равно осторожно беру в руки позолоченный бинокль, лежащий на специальной подставке, и внимательно в него вглядываюсь, чтобы отвлечься и не наговорить ничего сгоряча. Да еще и в подобном месте. Тут наверняка камеры на каждом углу.
В общем, я вовсю имитирую бурную деятельность, лишь бы не разговаривать и даже не смотреть на сестру. И словно по заказу, тут же натыкаюсь на знакомую моську в двух- или трехкратном увеличении. Вот только Громов сам на себя не похож. Я ожидала увидеть типичный стиль вокалиста и фронтмена «Devil inside» — кожа, цепи и остальная атрибутика, присущая металлистам. Но Олег прилизан, как мафиози, на нем гладкая даже на вид алебастровая рубашка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами и выглаженные брюки со стрелками. Вместо электрогитар на сцене только одна, акустическая. Еще и группа не в полном составе — лишь Гром и соло-гитарист Даниил по кличке Дым.
Олег вальяжно устраивается на свободном стуле и регулирует микрофон под свой рост. Рядом с ним на соседнем стуле настраивает гитару Даниил. И в этот момент спокойная мелодия, доносящаяся из динамиков, затихает. Из-за кулис выходит мужчина, сверкая стразами, нашитыми прямо на золотистый пиджак, и останавливается сбоку от музыкантов.
Торжественный и громогласный голос ведущего разносится по всему клубу-ресторану:
— Дамы и господа, рад приветствовать вас в нашем особенном ночном заведении! «Богема» — это место, в котором вы можете скрыться от скучных серых будней и отдохнуть душой. Каждый визит в «Богему» — такой же неповторимый, как и вы, наши дорогие гости. А теперь позвольте представить именитых музыкантов, которые будут услаждать ваш слух акустическим звучанием своих песен этим вечером: несравненный Олег Громов, покоривший своим голосом и модельной внешностью не одно дамское сердце, и Даниил Стеклов, пальцы которого играют отнюдь не на гитаре — они порхают по струнам вашей души!
Польщенные гости разражаются аплодисментами, а я превращаюсь в одну из «богемных» статуй. Потому что Гром смотрит прямо мне в глаза и улыбается, как сам Дьявол.
Я будто в бездну проваливаюсь. В бездну этих порочных малахитовых глаз. Подвисаю на чувственном изгибе рта. На слишком красивых чертах лица не просто человека — падшего ангела.
Губы Грома шевелятся, говорят что-то в микрофон, но я ничего не слышу. Во все глаза смотрю на нового, незнакомого мне Олега и ощущаю, как грудь сжимают тиски. До сладкой боли. До ватных рук и ног.
Нет…
А потом он запел так, как не пел никогда раньше. И все звуки вернулись разом. Оглушили. А мой мир взорвался забытыми яркими красками.
Нет…
Мне нужно срочно уничтожить это чувство! Не дать ему пустить корни в своем сердце. Опять…
Я хватаю один из пустых пузатых бокалов, пока Даниил режет струнами акустической гитары мои натянутые нервы, и наполняю до краев то ли вином, то ли шампанским. Залпом выпиваю все до дна, не обращая внимания ни на шокированный взгляд Лолы, ни на презрительно косящихся людей за соседними столиками.
А Гром, вознамерившийся совершить нечто похуже, чем просто испортить мою жизнь своим возвращением и неуместным шантажом, продолжает петь:
Зачем? Почему он смотрит на меня
Как «так», я не хочу озвучивать даже в мыслях. Это яд. Это отрава. Гром — это зло. И если я хотя бы на мгновение приоткрою запертый пыльный ящик, хранящийся в недрах моей души, то не выберусь снова. Без потерь уж точно…
Но руки почему-то все равно трясутся.
— Что с тобой?
Лола кладет свою ладонь поверх моей, и мне удается разорвать немой диалог с Громом, который все равно продолжает смотреть только на меня. Пристально и беспощадно. Я
Ответить на вопрос сестры я не успеваю. Она вдруг хмурится и, наконец, понимает,
— Олег? — произносит на грани слышимости.
В горле пересыхает. Виновен ли в этом стресс или выпитый алкоголь — уже неважно. Сердце колотится, как ненормальное, пытаясь пробить дыру в грудной клетке.
Я загнала себя в ловушку и понятия не имею, как теперь из нее выбираться.
Сестра практически не моргая изучает сцену. А точнее, того, кто все еще поет. На ее лице застывает изумление вперемешку с чем-то темным. Даже злым.
А я хочу закрыть уши руками, лишь бы не слышать эти слова:
Лола никогда не слушала песни Грома. Ей они казались хаотичным, крикливым шумом в сочетании с невыносимой музыкой. Так она отзывалась о его творчестве, сопровождая сказанное коронной усмешкой. Но то, что действительно имело значение, — это слова песен, которые Олег всегда посвящал
Звучит проигрыш, грустный и цепляющий душу, и песня заканчивается.
Около минуты стоит полная тишина. Впечатленные гости «Богемы» блестящими глазами таращатся на сцену. Дамы украдкой утирают слезы, прижимают руки к груди. Некоторые и вовсе охают, все еще находясь под впечатлением, а кавалеры их утешают, пользуясь моментом.
Наконец, зал предсказуемо взрывается аплодисментами. Участники «Devil inside» скромно кланяются, объявляя короткий перерыв перед продолжением вечера живой музыки. А когда они скрываются со сцены, из динамиков вновь разливается умиротворяющая мелодия.
Вот только она абсолютно не соответствует буре, царящей в моей душе.
Нужно уходить отсюда, как можно скорее. Я словно в аду оказалась. Аду, замаскированном под райское место.
На глазах выступают слезы, и я не могу их остановить. Они катятся по щекам, а я боюсь зажмуриться, чтобы не испортить макияж. Чтобы не выглядеть, как всегда — как кикимора болотная.
Но реальность диктует свои жестокие правила. Ловушка захлопывается, придавливая меня к диванчику с бархатной обивкой.
— Почему Олег здесь? Как ты на самом деле достала приглашения в элитный клуб?
Похоже, Лола обо всем догадалась, сопоставив события. Не зря она учится в престижном университете, в то время как я гублю свою жизнь в этой дыре, не в силах выбраться из болота.
Гублю…
Наверное, впервые за все время во мне прорастает зернышко внутреннего бунта, рожденного из сомнений в том, правильно ли я живу. И должна ли губить свою молодость в угоду сестре.
Я не отвечаю на риторические вопросы Лоло, украдкой стирая слезы. Душа в этот миг полна смятений, ведь близняшка даже не замечает моих слез, не замечает, в каком я состоянии. Она полностью поглощена собственными догадками и поиском ответов на свои вопросы.
Остальное ее, похоже, не волнует.
— Это была его идея? — Она кивает в сторону уже пустующей сцены и смотрит на меня, ожидая, что я буду все отрицать. — Он тебя надоумил?
Я собираюсь ответить, но мой ответ, судя по всему, не имеет никакого значения. Эмоции раздирают сестру и, чтобы немного успокоиться, она роняет лицо в сложенные лодочкой ладони. Трясет головой, словно пытается сбросить с себя неприятные переживания. Словно не может поверить в происходящее. А затем шумно выдыхает и вскидывается. Смотрит на меня так, будто я предала ее.
— Или… — Глаза сестры расширяются от охватившей ее догадки. — Или Олег пригласил
Невероятные, нереальные выводы сестры выбивают из колеи. Я открываю рот, чтобы выдавить из себя хоть что-то, но не нахожу и слова.
Лола интерпретирует мое молчание по-своему.
— Ясно, — горько ухмыляется она и подскакивает с места.
— Нам нужно уйти отсюда. — Я прихожу в себя, подскакиваю следом и хватаю ее за руку.
Эффект неожиданности срабатывает, и Лола позволяет увести себя со второго этажа, провести мимо статуй и фонтана. Но стоит нам оказаться снаружи, как она резко вырывает руку, вынуждая остановиться.
— Я никуда с тобой не пойду! Ты — завистливая гадина! И как я раньше обо всем не догадалась?! Он все выступление смотрел только на тебя, Ника! На тебя! — повторяет она еще раз, как будто я с первого раза ее не услышала. — Это из-за тебя он вернулся, не так ли? — И продолжает, не позволяя мне вставить и слова. — Не ради меня, нет. — Она качает головой. На губах Лолы появляется злая усмешка. — Из-за тебя! Он сам сказал об этом тогда на ужине! Это
Я смотрю на сестру, на ее обезображенное ненавистью лицо и не могу поверить своим ушам.
Она обвиняет
Не себя. Не Грома. Не обстоятельства.
Меня.
— Ты хоть понимаешь, как бредово это звучит? — Ночь делает мой голос глухим и отстраненным.
— Ты… — Лола замолкает. Ее грудь ходит ходуном. Ей не хватает дыхания, чтобы сказать фразу целиком, и она делает глубокий вдох. — Ты была в него влюблена! Как же я раньше не догадалась?! Ваши совместные фотки, дружба, эти репетиции… Я видела, как ты на него смотрела, но даже и подумать не могла!
Я сжимаю руки в кулаки. На внутренней стороне ладони наверняка останутся следы от ногтей — так сильно я их сжала. Но сейчас мне все равно на физическую боль. Изнутри рвет сильнее.
Она ищет любой повод, любую причину, чтобы обвинить
Я всегда буду виноватой…
И, словно этого недостаточно, появляется Громов. На скуластом лице широкая улыбка. На Лоло он не смотрит. Его горящие глаза оценивающе скользят по моей фигуре, затянутой в черное платье. В этот момент сестра оборачивается, проследив за моим напряженным взглядом. И вздрагивает, когда Гром проходит мимо нее. Намеренно близко — ее нос почти коснулся его плеча.
— Веснушка! О-хре-неть! Выглядишь, как богиня! — хрипло выдыхает парень, обнимая меня за талию и прижимая к себе. И не успеваю я среагировать на столь наглое отношение, как он склоняется к моим губам, окутывая их интимным шепотом: — Надеюсь, тебе понравилась новая песня, ведь я посвятил ее
Облизнувшись и на корню задавив все мои попытки его оттолкнуть, этот демон, самый настоящий демон, берет и бесстыдно целует меня прямо на глазах у моей сестры.
Я не позволяю себе даже просто подумать о том, каковы на вкус эти губы
А это самое страшное, что может случиться, потому что мои чувства к этому подонку никуда не делись, как оказалось. Они всего лишь уснули на время.
Нужно спасать нас обеих…
Пощечина выходит звонкой. Настолько, что заглушает судорожный всхлип Лолы. Но я все равно его слышу. Он звучит горьким, протяжным эхом в моем сознании.
— Ты чего дерешься? — возмущается Гром,
Но мне нет дела до бывшего друга, его мнения и вопросов. Все мое внимание приковано к сестре, по щекам которой градом льются слезы. Она стоит и надрывно плачет, глядя на нас с болью, обидой и ненавистью.
— Лола…
Я хочу подойти к сестре. Успокоить, утешить. Но она резко выставляет перед собой ладонь, не позволяя к ней приблизиться.
— Нет, Ника. Не надо! Не говори ничего. Лучше… молчи. — Она не дает и шанса оправдаться.
Близняшка на грани, поэтому я остаюсь стоять на месте, дабы не провоцировать ее лишний раз. Девушка набирает полную грудь воздуха и смотрит наверх. Быстро-быстро моргает, пытаясь успокоиться, но у нее не получается. Плач становится лишь громче, сестра в очередной раз всхлипывает, обхватывает себя руками и опускает голову. На ее лице — гримаса боли и отчаянного бессилия.
Я поджимаю губы. Задыхаюсь. В груди пылает злой огонь, когда я поднимаю взгляд на Громова.
— Так вот чего ты добивался, — утверждаю, не спрашиваю. Мой голос звенит от напряжения. — Месть! Ты. Хотел. Отомстить.
Я слишком поздно обо всем догадалась. Слишком поздно поняла истинные мотивы этого гада, притворяющегося тем, кем он не является. От того Олега, которого я знала, не осталось ничего. Особенно человечности.
Возможно, Лола тоже не самый лучший человек на свете, но она не заслужила подобного.
Мажор выглядит спокойным и безразличным. Словно никто не рыдает за его спиной. Словно, кроме нас двоих, никого нет в округе. Однако на дне его глаз цвета хвои тлеет что-то похожее на сожаление.
Но направлено оно на меня. Не на Лоло.
— И это, — он указывает на стремительно краснеющую щеку, продолжая игнорировать все, что касается моей сестры, — вместо: «Спасибо, Гром, песня просто огонь!». Когда ты стала такой черствой, а, Веснушка? Или это защитная маска? Я ведь видел твои слезы, — тихо припечатывает он, подходя ближе и касаясь моего подбородка большим и указательным пальцами.
Мой изумленный взгляд не заставляет себя ждать. Как и еще одна пощечина, которой парень точно не ожидал, судя по выпученным глазам. Я ударила его так сильно, что кожа на ладони начала обжигать, вынуждая меня сжать челюсть.
— Тогда, когда ты продал свою душу дьяволу, Громов! — цежу в ответ на его вопрос и стремительно несусь к сестре, осевшей прямо на землю. Обхватив ее за плечи, помогаю подняться. — Пойдем отсюда, Лоло. Я все объясню, когда ты успокоишься. Он не стоит твоих слез. — И выкрикиваю, обращаясь к Грому: — Скотина! Больше не смей приближаться ни ко мне, ни к сестре, ни к нашему дому! Увижу — убью!
Прядки, выбившиеся из идеально уложенной прически, делают Олега похожим на безумца с горящим взглядом. Он смотрит исподлобья. На губах — привычная усмешка. И даже алые следы пощечин не смогли стереть ее.
Как и непоколебимую самоуверенность…
— Ага. Увидимся, Веснушка. — Он сует руки в карманы брюк и глядит на меня так… снисходительно.
Лола уже ни на что не реагирует, в пустых посеревших глазах лишь боль. Мои руки непроизвольно сжимаются на ее плечах в попытке защитить от самовлюбленного мудака.
— Я предупредила.
— Ты еще передумаешь, — подмигивает он, откидывая со лба липкую от геля прядь, и кривится: — Надоело. Завтра же отрежу к чертям, — бубнит Олег себе под нос, уже не обращая внимания или намеренно игнорируя то, что мы уходим от него и освещенного участка подальше.
Я достаю телефон и вызываю такси. Как назло, нет ни одной свободной машины, а вдалеке сверкает молния. Следом гремит гром, и я позволяю себе выругаться вслух.
Даже погода на его стороне! Подыгрывает!
Зато против меня — всё… Буквально всё!
Чертовы мужики! Чертов мир! Чертова несправедливость и закон подлости!
Отец бросил нас, когда мы еще в утробе были. Даже в глаза его никогда не видели! Мальчишки постоянно смеялись надо мной и моей внешностью. Задирали. В то время как всем остальным, включая Лолу, дарили открытки и цветочки на праздники, я оставалась ни с чем. С возрастом парни прекратили дразнить меня, с некоторыми мы даже подружились, как с Громом, например. Но на этом все. Никто и никогда не предлагал мне встречаться. Я не интересовала их как девушка.
И судя по всему, это к лучшему. Ничего хорошего от этих мужиков не дождешься! Глядя на отношения Лолы и Олега (или то, что от них осталось), я все больше убеждаюсь в собственной правоте.
Такси подъезжает спустя пятнадцать минут. До того, как начинает лить дождь. К тому времени сестра уже не плачет, мыслями находясь далеко отсюда. Я усаживаю ее в машину, сама устраиваюсь рядом. Молчаливый и угрюмый таксист, к счастью, не надоедает ненужными разговорами.
Ехать недолго, но Лола, кажется, засыпает, прислонившись головой к стеклу. Я рассматриваю ее красивый, точеный профиль, грязное платье, испорченную прическу, и думаю, что скажу матери. И как оправдаю себя перед сестрой завтра, когда она придет в себя.
От нервозности начинаю ковырять ногти, и тут мигает телефон, лежащий у меня на коленях. Я почему-то кидаю косой взгляд на Лолу и только потом открываю сообщение.
Гром 22:22
Я аж задохнулась от ярости.
Сволочь!
Какой же он… Наглый, самовлюбленный, эгоистичный, отвратительный, мерзкий!..
— Да пошел ты! — вырывается тихо, но от этого не менее зло.
Пишу в ответ:
Отправляю и блокирую Громова везде, где только можно.
Мне абсолютно и глубоко фиолетово расскажет он матери или еще кому-то мою постыдную тайну. Всегда можно отбрехаться. Это я поняла уже на следующий день после его шантажа, когда эмоции поутихли и включилась логика. Достаточно сказать, что обиженный мажорчик все выдумал, желая насолить мне и испортить репутацию.
Не думаю, что у этого гада есть нечто весомее словесного шантажа.
И почему я раньше обо всем не догадалась? Все ведь лежало практически на поверхности! Стоило лишь немного копнуть и…
Черт! Если бы я знала истинные мотивы Грома с самого начала, если бы догадалась обо всем чуть раньше…
Если, если, столько «если»!
Он знал, что я не поддержу его дурацкий план мести, в каких бы отношениях с близняшкой ни была. Знал, что не займу его сторону. И соврал. В два счета обвел меня вокруг пальца, меняя маски на лице, как сценический грим.
Актер без Оскара…
Я ведь и вправду поверила, что он хочет вернуть Лолу! Купилась, как ребенок…
Уже дома отвожу сестру в комнату, помогаю ей переодеться и укрываю, подоткнув одеяло со всех сторон. Рядом, на тумбочке, оставляю влажные салфетки и тихонько выхожу в коридор.
К счастью, мама уже спит, поэтому объясняться с ней не приходится. Экзекуция откладывается до завтрашнего дня.
Выдыхаю только у себя в комнате — это мой личный оплот спокойствия и безопасности. Не всегда, но чаще всего. Стягиваю опостылевшее за вечер платье и устало падаю в бесформенное кресло.
Рассматривая узоры-блики на потолке. Раз за разом прокручиваю в голове события сегодняшнего дня и размышляю над тем, могла ли я избежать того, что случилось.
И раз за разом прихожу к выводу, что нет. Не могла.
Гром отлично все продумал. Заранее подготовил почву для того, чтобы его гнилой план состоялся при любом раскладе. И если бы я не пошла сегодня с Лолой в «Богему», он бы наверняка придумал еще более изощренный способ подставить меня перед сестрой.
Наверное, он планировал драматичную сцену с поцелуем еще тогда, на ужине, когда близняшка привела Антона знакомиться с мамой. Но что-то пошло не так, и его план сорвался.
Устало вздохнув, прикрываю веки. Отрезаю себя от внешнего мира. Но вырваться из плена размышлений не получается.
И что девушки находят в этом гадком мажоре? Ведутся на внешку? На деньги? На лапшу, которую он вешает им на уши? Или на все вместе? И ладно еще совсем молодые и глупые девчонки ведутся, тут можно понять. Но те, что постарше…
С губ срывается очередной вздох, а тело содрогается от мысли, что я сама едва ли не обманулась Громом в «Богеме». Его образом — открытым и искренним. Притягательной внешностью. А еще — печалью в малахитовых глазах.
Приходится напомнить себе, что он всего лишь лжец. Бессовестный и беспринципный.
Хорошо, что после восемнадцати лет у меня появились мозги и рациональное мышление, от которых все былые чувства разом улетучиваются. Не представляю, как бы иначе справлялась с гормонами, если бы они шкалили рядом с Громом, как в подростковом возрасте.
Меня одолевает сонливость, но я открываю глаза. Взгляд начинает лениво блуждать по комнате. По разбросанным на столе эскизам. По ужасным старым обоям в цветочек. По ветхому шкафу. И, в конце концов, все равно натыкается на полку, где стояла наша с Громом фотография.
До того, как я показательно выбросила ее в мусорную корзину.
Что-то подрывает меня с кресла, какая-то неведомая сила. Нежеланное чувство. Но противиться этому порыву не могу.
Подхожу к урне и…
Моргаю, тру глаза, но картина не меняется. Валяется все: неудачные рисунки, «юбки» сточенных карандашей, фантики от конфет…
На месте все, кроме фотографии!
Я же точно помню, что выбросила рамку! Не могли же у нее вырасти ножки?
Лола, наша королевишна, не стала бы рыться в мусорках. Мама? Так она ни разу за столько лет даже не заставляла меня заняться уборкой, и всегда говорит, что наши комнаты — наше дело. Хоть грязью обрастите, у нее своих забот куча!
Неужели?..
Я качаю головой от абсурдности своего предположения.
Нет, это не мог быть Гром. Зачем ему наша фотография?
Но, кроме него, больше некому.
Вот только, хоть убейте, не могу поверить, что мажор втихаря вытащил ее из урны и забрал с собой! У него нет на это никаких причин.
Да даже моя версия с отросшими ножками звучит убедительнее!
Бред…
Однако фотографии нет.
Не знаю, что задумал Громов, но у него ничего не выйдет. Я больше не та наивная дурочка, влюбленная в первого красавчика школы.
Пусть идет лесом! А если заартачится, то волшебный пендель не только решит наш спорный вопрос, но и придаст ему ускорения.
Монотонная, привычная работа помогает справиться с волнением и хаосом в мыслях. Поэтому сегодня я работаю с таким усердием, что даже наш вечно недовольный администратор странно на меня косится. А под конец дня так вообще отпускает пораньше.
Тут уже я диву даюсь, но не спорю. Отпахала я знатно, аж ноги гудят. Так что заслуженно.
Однако домой собираюсь неторопливо. Неохотно. Долго переодеваюсь, сидя на скамейке у своего шкафчика. Аккуратно разгладив и повесив форму на вешалку, беру телефон и бездумно листаю социальные сети. Зависаю так минут на десять, не меньше.
Прихожу в себя, когда Вера, вторая официантка, заходит в раздевалку и удивленно интересуется:
— А ты чего еще здесь? Витька же отпустил пораньше.
Витька — это наш администратор. Так-то он Виктор Степанович, а за глаза для всех — «Витька» или «Цербер».
Я пожимаю плечами, мол, хз. Смотрю на часы и понимаю, что лучше свалить, а то Виктор Степанович, как беременная женщина, в любой момент может передумать.
Попрощавшись с Верой, закидываю на плечи бессменный холщовый рюкзак, и выхожу на пляж через служебный вход. В глаза тут же бросается рыжий закат, и я замедляюсь, решая прогуляться вдоль берега. Руки чешутся запечатлеть красоту и величие природы, но с собой нет ничего подходящего, даже завалявшегося тетрадного листочка с погрызенным карандашом.
Разочарованно выдохнув, усаживаюсь на горячий песок. Не раскаленный, но все еще обжигающий при первом касании. Мои волосы тут же подхватывает морской бриз и треплет их за спиной. Я зажмуриваюсь и подставляю лицо под ласковое касание ветерка, размышляя о том, что, наверное, счастье — в таких вот простых моментах. Вот только люди часто бегут вперед, не замечая ничего вокруг. Тем более подобные мелочи. От того и чувствуют себя несчастными.
— Так и знал, что найду тебя здесь.
Стоит услышать знакомый голос, как все очарование момента сходит на нет. Грудь топит тревожное, давящее чувство. Даже дышать становится тяжело.
— Совсем страх потерял? — хриплю я, подобно вороне, часто зависающей на тополе напротив моего окна.
— Ты сказала, чтобы я не приближался к твоему дому. Про общественный пляж речи не было.
Взгляд вопреки воле впивается в Грома. Я ищу на его лице следы раскаяния. Хотя бы намек. Но их нет. Парень расслаблен и даже в какой-то степени доволен своей выходкой или словами.
Сегодня Олег выглядит иначе, чем вчера. Модная кудрявая завивка, благодаря усилиям опытного барбера, превратилась в андеркат. Теперь виски и затылок у Грома коротко выбриты, а оставшиеся волосы на макушке небрежно зачесаны вверх и назад.
— А все остальное ты, как обычно, пропустил мимо ушей, — подытоживаю я, с трудом отрывая взгляд от парня.
Вчерашний запал, как и злость, улетучились. Стерлись с первыми лучами солнца. И дело не в том, что я отходчивая. Просто не умею долго злиться на кого-то.
Ненавижу копить негатив и вариться в нем каждый день. А уж тем более — мстить. Это здорово отравляет жизнь. Себе в первую очередь.
Но это не означает, что я забываю о том, какие люди бывают гадкие!
Особенно конкретные индивидуумы…
— Я все прекрасно слышал, Ника, — вдруг тихо произносит Гром, не глядя на меня. — Но не могу обещать, что буду держаться от тебя подальше. От твоего дома, от Аллы Сергеевны, от Лолы — да, пожалуйста! Но не от тебя, — Он поворачивает голову и впивается в меня таким взглядом, что внутри все сжимается.
Воздуха не хватает, несмотря на то что солнце уже зашло за горизонт и рядом с водой стало значительно прохладнее. Я дышу чаще, пытаясь насытить легкие кислородом, но это не помогает. А внутри тем временем сжимается спираль, которая вот-вот лопнет.
— Прекрати играть в эти игры, Гром! — Я подскакиваю с места, чувствуя, как песок забивается в сандалии. — Ты совсем меня за идиотку держишь? На что ты рассчитываешь? Что немного поулыбаешься, окажешь знаки внимания, зальешь сиропа в уши, и я буду тебе в рот заглядывать, как влюбленные дурочки на ваших репетициях?
Мажор неспешно поднимается следом, отряхивает шорты от песка, выслушивая мою обличительную тираду с выражением, достойным буддийского монаха.
— Закончила? — Склоняет голову на бок и улыбается так, что хочется съездить по его фейсу, лишь бы стереть эту наглую ухмылку.
Кем я там себя считала? Не злопамятной мадам? Что ж… Бывший друг стремительно исправляет сие досадное упущение моего характера. Злость буквально топит меня с головой.
— Ничего из перечисленного я делать не собирался и не собираюсь. И ни в какие игры не играю, — серьезно заявляет он и упирает руки в бока. Но вкупе с широкой попугайской рубашкой это смотрится нелепо.
— Уверен? — саркастично тяну я. — А как же твое: «
То есть своими личными обидами и выяснением отношений.
Но я зря переживала.
Парень отвечает уклончиво, предпочитая не развивать скользкую тему выпускного:
— Я не играл, а лишь немного приукрасил действительность.
— Приукрасил? Да ты… — У меня не находится матерных слов в арсенале, чтобы описать этого гада.
— Прекрасен? Неповторим? — уже откровенно ржет Гром. Но, видя в моих глазах обещание скорой расправы, пытается съехать: — Не лопни от злости, Веснушка. Прекращай, тебе не идет. Оставь роль злобной и эгоистичной стервы своей сестренке.
Я закрываю глаза, вскидываю брови и качаю головой, не веря ни ушам, ни органу зрения.
Он вообще знаком с термином «критическое мышление»?
— Возможно, Лола приобрела все эти
— Так, похоже, нам обоим необходимо остыть, прежде чем продолжать эту милую и занимательную беседу, — слащаво скалится парень.
— С меня хватит твоего общества. Даже слушать ничего не желаю! Я — домой. И только попробуй увязаться следом! — Грозно наставляю на него указательный палец.
Но мои угрозы для Грома — пустой звук. Он сам — ходячая угроза, потому что непредсказуем, как бомба замедленного действия.
Не успеваю я сделать и двух шагов, как мажор подхватывает меня и перекидывает через плечо, утаскивая в сторону спокойного моря, наблюдающего за нами все это время.
— Что ты делаешь? Отпусти немедленно! — догадываясь о намерениях подлого создания, выкрикиваю я. И молочу по его спине кулаками. Но куда там. Мышцы у парня, как сталь.
Олег прямо на ходу стягивает с меня рюкзак и бросает его на песок. Рядом приземляется наша обувь. Не проходит и минуты, как мы оба с головой окунаемся в море. Гром — по собственной прихоти, я — по велению чужой дурости.
Прохладная вода обжигает разгоряченную за день кожу. Моментально выбивает из легких весь воздух. Повинуясь инстинкту выживания, я хаотично гребу вверх к поверхности. Но уже через секунду меня обхватывают сильные руки и вытаскивают из воды, помогая выплыть. Однако не отпускают, прижимая к горячему телу, напоминающему вулкан.
Стоит сделать полноценный вздох, как испуг и злость обрушиваются на накаченную грудь, облепленную мокрой тканью, градом ударов:
— А если бы я плавать не умела?!
— Да ты дашь фору любой профессиональной пловчихе, Веснушка, уж мне-то не рассказывай…
— Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что творишь, дубина стоеросовая?! Или ты делаешь первое, что в голову взбредет? Эгоистичный придурок!
Я вымещаю на нем скопившееся напряжение, но вместе с тем вдруг понимаю, что с каждым ударом становится чуточку легче.
— Я решил, что нам будет полезно немного остудить головы. — Он перехватывает мои запястья и дергает их на себя, когда я, лишившись возможности его ударить, пытаюсь выбраться из воды.
Мы с Громом стоим по пояс в воде и боремся взглядами. Точнее, он по пояс. Мне же вода доходит почти до груди. Мокрая одежда неприятно липнет к телу. Ветерок, казавшийся приятным, ласковым бризом, теперь обжигает кожу холодом, и она покрывается мурашками. Подводное течение вместе с разыгравшимися волнами пытается вернуть нас обратно под воду. И если бы не скала по имени Олег море давно бы совершило свою опасную задумку.
— Почему я? Почему ты прилип ко мне, словно банный лист?! Найди себе другую девчонку для буллинга!
— Да с чего ты взяла, что я тебя буллю и уж тем более использую? — Закатывает глаза. — Что за истерики и безосновательные обвинения?
— Безосновательные? А не прифигел ли ты часом, Олежа? — шиплю разъяренной кошкой, прекрасно зная, как его раздражает подобное коверкание имени.
Парень кривится и выдыхает, стремясь снова поймать дзен. Но, судя по поджатым губам, выходит у него плохо.
— Я искал тебя, потому что хотел предупредить. Лола не та, за кого себя выдает. Уже давно. Забудь о том, что ты о ней знала. Она изменилась, и не в лучшую сторону. Лоло и без того была не подарок, но если раньше она не умела прятать свои зубки, то теперь их заточила и умело скрывает за улыбками. Или наигранными слезами, как вчера, например.
Я прекращаю попытки выбраться из его захвата и на мгновение замираю. Во все глаза смотрю на него снизу вверх, пытаясь отыскать признаки того, что он просто пошутил. Но нет, Гром остается предельно серьезным.
С губ срывается смешок. Следом — другой. В конце концов, я начинаю хохотать.
— Что смешного? — В голосе парня прорезаются рычащие нотки.
Я не отвечаю, прислонившись к его груди, чтобы не хлебнуть морской воды во время приступа истеричного смеха.
А ведь совсем недавно я думала про него точно так же! Что он не тот, кого я знала, что он изменился и не в лучшую сторону…
Вот ведь насмешка судьбы!
Но хуже всего то, что бывший друг детства и вправду не видит за собой того же, в чем обвиняет Лолу. Носит белое пальто. Кичится им. И не замечает, что оно уже давным-давно покрыто грязью, и хвастаться там нечем.
Что ж, пора снять с самовлюбленного мажора розовые очки и показать огромное бревно, прячущееся в его собственных глазах.
— А может, за собой будешь следить? — отсмеявшись, огрызаюсь я. — Кому, как не мне, лучше всех знать свою близняшку? Если ты приперся сюда только ради того, чтобы сказать о том, какая Лола плохая, а ты — хороший, то можешь проваливать. Без тебя как-нибудь разберусь.
Крепкое тело парня под моими ладонями напрягается. На его лицо набегают тени, а в мшистых глазах загорается опасный огонь.
— Если ты обо всем знаешь, то какого хрена ее выгораживаешь? Она же пользуется твоей добротой. Играет, как кошка с мышью. Наигравшись или не получив свое, Лола откусит тебе голову.
Давление в груди усиливается. Потому что Гром говорит правду. Она со многими так поступала и, наверное, поступает до сих пор. Вот только я не верю, что она поступит так со своей семьей.
Даже мысли допускать не хочу, что сестра может быть настолько подлой.
Характер у Лолы цвета детской неожиданности, спору нет. Но она — моя семья. Какая бы ни была. Близняшка заслуживает, чтобы хоть кто-то верил в нее и доверял. Пусть со стороны окружающих это выглядит опрометчивым и глупым решением, но я
Мир не делится только на черное и белое. В этом я давно убедилась.
— Держи свое мнение при себе, понял? Лола — моя сестра. А за семью я разбираться не буду — голову тебе отгрызу, даже если она будет не права, — понижаю голос и грозно смотрю на Олега снизу вверх. — Да и у тебя самого руки по локоть в дерьме, — бросаю неприязненно. — Поэтому не смей осуждать других.
Удовлетворившись исказившимся выражением лица мажора, отстраняюсь от него и, с трудом передвигая ноги по песчаному дну, выбираюсь на берег.
Мокрое тело пробирает крупная дрожь. Я медленно выдыхаю, чтобы расслабить мышцы и не трястись так явно. Подхожу к рюкзаку, поднимаю его, отряхивая дно от песка, и обуваю сандалии.
За спиной раздается плеск воды, и мне в спину прилетает:
— А если она тебя подставит? Так же ответишь?
Я оборачиваюсь, чтобы видеть Олега. Смотрю уверенно, прямо в глаза.
— Лола со мной так не поступит.
Несмотря на то что я хочу верить в сестру до конца, мой голос звучит неуверенно. И это злит.
Я сжимаю лямку рюкзака и собираюсь уйти, но Гром, кажется, не планирует заканчивать наш неприятный разговор.
— Все еще впереди, Веснушка, — мрачно ухмыляется он. — Ты пожалеешь о своих словах и о том, что доверилась такому человеку, как Лола. Твоя сестра — конченая эгоистка. Для нее нет разницы, семья не семья, такие люди идут по головам ради собственной выгоды. И когда Лола наступит на тебя, потопчется, а потом перешагнет и пойдет дальше, ни разу не оглянувшись, вот тогда, Ника, ты вспомнишь мои слова. Вспомнишь, что я тебя предупреждал. По старой дружбе, — иронично хмыкнув, добавляет он. — Но будет уже поздно.
Я дышу, словно загнанный зверек. Хочу закрыть уши, как в детстве, лишь бы не слушать Олега. Но что-то во мне надламывается, позволяя сомнениям взять верх. Я пытаюсь отмахнуться от неприятного чувства, но не выходит. Оно грузом ложится на плечи и больше не желает отпускать.
И все же я заставляю себя выдавить:
— Рыбак рыбака видит издалека? — копирую его ухмылку.
— Даже если так, — он небрежно пожимает плечами, скидывая на песок мокрую рубашку. — Тебе я зла не желаю и всего лишь хотел предостеречь. Но раз ты такая упрямая ослица, то пожалуйста. — Он разводит руками. — Жизнь сама расставит все по местам и покажет ху из ху.
Следом за попугайской рубашкой Гром стягивает с себя футболку и безжалостно выжимает из нее всю воду. Я сглатываю, не в силах отвести взгляд от идеального тела парня.
Красивая линия шеи, выступающие ключицы, мощная грудь, плоский живот с кубиками пресса и косые мышцы живота, прячущиеся за резинкой пляжных шорт. На широких плечах — татуировка, которой раньше не было. Молния. Она одинаковая, симметричная с обеих сторон. Змеится, обвивая плечи, захватывает предплечья и доходит острыми концами почти до запястий.
Ловлю себя на том, что любуюсь Громом. И снова злюсь на саму себя. Отворачиваюсь, с трудом вспоминая, что он мне только что сказал.
— А ты, наверное, планируешь жизни помочь? Поэтому продолжаешь разыгрывать спектакли, как вчера? — саркастически тяну я, глядя куда угодно, но не на друга детства. — Скажи хоть, поцелуй — запланированная акция или ты импровизировал?
Не знаю, зачем я задала последний вопрос, но он почти сутки крутился в моей голове и не давал покоя. Я просто не могла промолчать.
— Прости.
Я даже теряюсь на мгновение.
Последнее, чего я ожидала, — услышать нечто подобное от Грома. Не в его характере вот так просто извиняться.
— Что? — переспрашиваю, сводя брови на переносице. — Ты что-то сказал?
Мне послышалось.
Точно послышалось!
Парень воспринимает мой вопрос как издевку. Закатывает глаза. Цокает. И подходит ближе. Но серьезное выражение на его лице не меняется.
— Вообще-то… — Он замолкает и набирает полную грудь воздуха, прежде чем продолжить. Его малахитовые глаза, как и мои недавно, ищут, за что бы зацепиться. Избегают моего лица. — Вообще-то, на самом деле я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать Лолу. Я пришел извиниться. Но у тебя было такое пофигистичное лицо, что я взбесился и сказал то, что не планировал.
Олег неловко трет бритый затылок ладонью. Меня же настораживают его слова.
Почему-то я не верю ему.
Или не хочу верить…
— Я не планировал втягивать тебя в наши разборки, — предпринимает очередную попытку убедить меня.
В ответ я лишь пренебрежительно фыркаю:
— Да конечно.
— Это правда! — горячо восклицает мажор, хватая меня за плечо. — Я. Не. Хотел. Тебя. Втягивать, — чеканит он. — Моя месть зашла слишком далеко… И вчера я… Ай! — Он машет рукой, видя мой иронично-скептический взгляд.
Гром выпрямляется, убирает руку с моего плеча, но оно все равно пылает, словно его ладонь все еще там. Я закусываю губу, стараясь совладать с неуместной реакцией.
Да что со мной происходит?
— Я импульсивен, ты же знаешь. Сначала делаю, а потом думаю. Вот как сейчас: пришел извиниться, а в итоге набросился на тебя со своими никому не нужными предостережениями. — Он устало трет веки двумя пальцами. — Так же и вчера. Я лишь хотел продемонстрировать Лоле тотальный игнор и пренебрежение, а в итоге…
Что-то плещется на дне его глаз, напоминающих два изумруда. И это что-то сильно пугает меня. Заставляет отойти от Грома, шагнув назад. Мокрая одежда почти высохла, но это уже неважно, ведь меня бросает в жар, а сердце трепещет так, будто я готовлюсь с разбега прыгнуть в пропасть.
— Уже неважно, — перебиваю его, не желая слышать то, что он собирался сказать. — Мне пора.
— Ника? — На его лице застывает смятение.
— Я все равно тебе не верю, — припечатываю, отмахиваясь от него и от его слов, как от чего-то незначительного. А нечто, похожее на страх, продолжает топить меня. Подчиняет. — Ты сам только что заливался соловьем, утверждая, что такие люди, как ты или Лола, — эгоисты, которые идут по головам ради собственной выгоды. Так что можешь не стараться. Ты просто лжец, Гром. Вы с Лолой стоите друг друга, но пора бы уже это все прекратить. И если ты действительно не желаешь мне зла, то сделай одолжение и больше не появляйся в нашей жизни.
— Ника…
— Так будет лучше для всех. И для вас в том числе.
Не прощаясь, я ухожу. Оставляю парня наедине с тонким серпом луны, зависшей посреди небосвода, и разволновавшимся морем. Но в глубине души понимаю, что бегу не от него, а от самой себя. И от тех чувств, которые Гром во мне пробуждает.
Возвращаясь домой, молюсь, чтобы все отдыхали. К еще одному серьезному разговору я не готова.
В этот раз Вселенная не только слышит меня, но и исполняет мои прихоти. Старенький дом погружен в сон, даже ночники не горят в окнах. Я крадусь в свою спальню, тихонько прикрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной.
По-хорошему надо бы пойти и принять душ, но мне так лень, что я застываю у двери, раздумывая: лечь так или все-таки помыться. И когда я почти убеждаю себя в необходимости водных процедур, взгляд натыкается на новый запечатанный холст, который примостился на мольберте.
Откуда?..
Додумать не успеваю. В голове моментально всплывает наш вчерашний уговор с сестрой.
Не веря в то, что это правда, перевожу взгляд на свой рабочий стол и пораженно выдыхаю. На нем, запечатанные в красивую подарочную упаковку с бантом, лежат те самые дорогие краски, о которых я так давно мечтала.
Просыпаюсь с тяжелой головой. В глаза словно песка насыпали, щедро и от всей души. Тело изрядно потряхивает от недосыпа. Хочется перевернуться на другой бок и продолжить пускать слюни на подушку, но нельзя. Сегодня в кафе вечеринка в честь праздника Ивана Купалы, и весь коллектив должен быть на работе, так как на мероприятиях часто не хватает рук.
И никого не волнует, что я полночи не могла уснуть, не в силах избавиться от образа полуобнаженного Грома со стекающими по загорелому торсу каплями воды.
А усугубило ситуацию то, что мое тело запомнило его прикосновения слишком отчетливо. Слишком ярко. Слишком…
Комнату оглашает мой страдальческий стон.
Неистово молотя подушку кулаком, представляю на ее месте небезызвестного мажора и приговариваю яростным шепотом:
— Ненавижу тебя! Ненавижу-ненавижу!
Но легче от этого не становится.
Да и кого я пытаюсь обмануть? Саму себя не одурачишь.
С трудом поднимаюсь из постели. Натягиваю первую попавшуюся одежду (все равно в кафе переодеваться в праздничную униформу), висящую на спинке стула, и стопорюсь, зависая взглядом на подарке от Лолы.
Я уже успела забыть…
В груди разгорается желание опробовать новые краски и кисти, которые наверняка шли комплектом к набору «юного» художника. И я даю себе обещание, что завтра обязательно что-нибудь ими нарисую. Или кого-нибудь.
В голову приходит идея, как одновременно и отблагодарить близняшку, и просто порадовать.
Надеюсь, портрет ей понравится…
Кухня уже шумит закипающим чайником и включенным телевизором, несмотря на несусветную рань. Запахи блинов и ароматного кофе заполняют коридор. Желудок жалобно урчит и призывает поторопиться, чтобы мы обязательно успели позавтракать.
— …выбрось эту дурь из головы! Ты не сможешь одновременно учиться и работать.
Я застаю семейство в самый разгар неприятного разговора. Неприятного для мамы, потому что Лола сосредоточено копается в телефоне, вполуха слушая хмурую родительницу, суетящуюся у плиты. Еще и угукает невпопад.
Ма наконец это замечает и тут же шлепает близняшку полотенцем по спине.
— Я с кем разговариваю? Упрямая девчонка!
— Ма-ам, — возмущается Лола, обернувшись. — Прекрати! Я все для себя решила. Хватит уже сидеть у вас с Никой на шее.
— Нет, вы только посмотрите на нее, кошмар какой! — Мама упирает руки в бока. — Кто тебя надоумил, а? — И тут она натыкается на меня взглядом. — Это ты ей мозги промыла?
Спросонья не сразу понимаю, о чем речь, поэтому копирую хмурое выражение присутствующих и молча наливаю себе чай.
— Мама! — Лола убирает телефон в сторону и вдруг начинает меня выгораживать. — Она тут вообще ни при чем! Перестань уже, в конце концов! Зачем портить всем настроение с самого утра?
Я утаскиваю три блинчика из общей тарелки, пока мама увлечена распеканием старшей дочери, и сажусь за стол. Взгляд невольно падает на экран чужого смартфона, и я вижу вкладку с различными вакансиями от работодателей.
Тут-то до меня и доходит, в чем причина их разногласий, а весь спор-разговор наконец обретает смысл.
— Не смей защищать сестру! — Все больше распаляется ма. — Она постоянно только и говорит о том, чтобы ты работала. Но Ника не понимает, что такое учиться на бюджете, да еще и идти на красный диплом! Понятия не имеет, что это тоже труд и колоссальная работа! Ты хоть раз задумывалась о том, каково Лоле? — Последний вопрос адресован мне.
Я сижу к матери спиной, поэтому не вижу ее лица.
Да и не хочу видеть, если честно…
В ответ лишь пожимаю плечами, надеясь, что конфликт угаснет сам собой. Не один год подряд слышу эти упреки.
— Да отстань ты от нее! — вдруг повышает голос сестра, вскакивая со своего места. Уперев ладони в стол, она сурово смотрит на маму исподлобья. — Это
— Не смей повышать на меня голос! — ахает мама. — Воспитала дочерей на свою голову! Совсем субординацию не соблюдают! Одна игнорирует мать, а другая — хамит! Выросли, да? А кто пеленки ваши стирал? Кто работал не покладая рук, чтобы вы не голодали? Неблагодарные девчонки! До нервного срыва решили мать довести?
В сердцах она бросает полотенце на ближайший свободный стул и уходит из кухни. Даже плиту не выключает.
— Мам! — Кричит ей вдогонку Лола, но я-то знаю, что все бесполезно. Такой уж у ма характер — обидчивый.
— Не ходи, только хуже сделаешь, — говорю сестре, когда та собирается пойти следом. — Пусть остынет сначала. Дай ей минут десять, и она успокоится.
Блондинка около минуты мнется в нерешительности, но в итоге подходит к плите и выключает ее. Убирает сковородку с подгоревшим блином в сторону и, тяжело вздыхая, садится рядом со мной. Я же беру пульт от телика и вырубаю его, чтобы фоновый шум не раздражал еще больше.
Какое-то время мы сидим в тишине, ожидая пока негативная атмосфера рассеется сама собой. Я жую блин с малиновым вареньем, а близняшка безжалостно дырявит его собрата зубочисткой.
— Спасибо за краски, — произношу, допив чай, и поднимаюсь из-за стола.
— Я же обещала, — тихо произносит Лоло и выдыхает так, словно устала не меньше моего.
— Но была не обязана. Особенно в связи с тем, что случилось.
Сестра хмыкает, поворачиваясь ко мне:
— Должна же я сделать хоть что-то хорошее для тебя. — И добавляет скороговоркой: — Я знаю, что Олег все подстроил. Это в его духе. Так что можешь не переживать насчет вчерашнего. И прости меня за то, что я наговорила тебе у «Богемы».
От ее слов съеденный блин застревает где-то в горле и не желает продвигаться в желудок.
Или же комок образовался вовсе не из-за них…
Не прошло и суток, а передо мной извинился не только Гром, но и сестра. Два человека, которые считают извинения слабостью и за всю жизнь просили у кого-то прощения от силы пару раз.
Такое ощущение, что Олег и Лоло до сих пор продолжают плести паутину интриг и играть в непонятные нормальным людям игры.
Но, с другой стороны, мои мысли уже напоминают мысли параноика. Пора с этим заканчивать.
Громов добился своего — Лола смирилась с поражением, не желая продолжать холодную войну с бывшим. А я, наконец, могу выйти из игры, в которую мажор затащил меня грязным шантажом.
На этом — все! Остальное — их дело и меня абсолютно не касается.
— Забыли, — сухо произношу я и улыбаюсь, чтобы закрепить эффект. — Все, я ушла. — Машу ей, выходя из кухни и оставляя сестру наедине с мыслями о подработке.
Как бы мама там ни считала, но Лоле будет полезно немного поработать. Хотя бы до конца лета. Только на практике можно узнать цену труду и деньгам, которые не так легко заработать… и так легко потратить.
Утреннее солнце не щадит кожу, жарит ее не хуже, чем наш повар омлет на завтрак. И уже на половине пути я жалею, что не накинула сверху какую-нибудь рубашку с длинным рукавом.
Ветви-косы, свисающие вдоль соседского забора у обочины, манят, и я с облегчением ныряю в спасительное укрытие. Остановившись в тени раскидистой ивы, роюсь в рюкзаке, но солнцезащитный крем в нем не обнаруживается.
Черт! Неужели выложила?
Плечи страдальчески ноют, как бы говоря, что еще половину пути под палящим солнцем они не выдержат. Но в округе нет ни одного даже самого захудалого магазинчика, чтобы купить крем. А возвращаться домой сейчас — значит опоздать на работу.
Выбора нет. Как и облаков на небе. Придется идти и страдать. А после смены — пить таблетку от жара.
Вот только у Ивана Купалы сегодня на меня были другие планы. Он решил сжалиться над рыжей девчонкой, прислав за ней рыцаря на железном коне.
Рыцаря, который рычит выхлопной трубой на всю округу так, что каждая вторая занавеска в окнах стареньких домов шевелится.
Черный лоснящийся байк тормозит рядом. Наездник упирается ногами в землю, не слезая с «коня», и снимает шлем. Окидывает меня, ютящуюся в тени дерева, удивленным взглядом, словно не ожидал здесь увидеть.
— Веснушка? Ты что тут делаешь?
— Только не делай вид, будто не знаешь, что я работаю в кафе неподалеку. — Я закатываю глаза и зачем-то быстрым шагом покидаю гостеприимные объятия раскидистой ивы, оставляя Грома за спиной.
Мотоцикл издает ревущие звуки, подчиняясь газующему парню, и за пару он секунд настигает меня, ровняясь.
— Ты сегодня тоже работаешь? — Парень надел шлем обратно, поэтому я не могу видеть его лица. И не могу прочитать эмоции, с которыми он это произнес.
— Угу, — бурчу, всем видом демонстрируя неистовое желание избавиться от его навязчивого внимания.
— Так у тебя же вчера была смена. Решила на работе загнуться или что? — доносится гулкий бас из-под шлема.
— Слушай. — Я резко торможу и заглядываю в приоткрытый визор, откуда выглядывают по-кошачьи зеленые глаза. Недовольные и прищуренные. — Езжай по своим делам. Мы больше не друзья, поэтому моя жизнь тебя не касается.
— Еще как касается.
— С какого перепуга? — шиплю я.
— С такого, что ты мне нравишься, Веснушка, — припечатывает парень, выбивая у меня почву из-под ног. — Поэтому я от тебя не отстану, даже не надейся. А еще советую привыкать к моему обществу. Теперь мы будем видеться о-очень часто.
Я резко останавливаюсь. Парень проезжает по инерции вперед, а когда понимает, что я продолжаю стоять на месте, неспешно сдает назад. Равняется со мной и ждет реакции.
Около минуты ничего не происходит, а потом меня кроет:
— Опять эти твои приколы? Это не смешно, знаешь ли!
— А разве похоже, что я смеюсь? — Олег сверкает взглядом из-под визора, окончательно вводя меня в ступор. Пока я пребываю в полнейшем шоке, добавляет: — Садись, довезу. Нам по пути. — И кивает на свободное место позади себя.
— Это уже слишком. — Выдыхаю и отвожу глаза, буквально выныривая из гипнотического омута. — Твои игры поперек горла сидят, Громов, — тихо говорю я, словно растеряв все силы разом. — Сделай одолжение, прекрати меня терроризировать. Хотя бы в память о нашей дружбе.
Мой голос дрожит, а тело сковывает холодом, несмотря на палящее солнце. Мне бы забыть его слова, но они цепляются крюками, вгрызаются в сознание, повторяясь вновь и вновь, подобно мантре:
Ладони дергаются в порыве схватиться за голову. Рот приоткрыт, готовый закричать в любой момент от отчаяния. Я поднимаю тяжелый взгляд на Грома, но сказать ничего не успеваю. Меня оплетают сильные руки. Вдавливают в чужое тело. Древесный аромат вперемешку с цитрусом и легким шлейфом бензина ударяет в нос, и я задыхаюсь. Пытаюсь вырваться, но парень мне не позволяет, что-то шепча.
Вот только я его не слышу. Голову уже заполняют образы из прошлого. Те, что я так старательно пыталась выбросить все эти годы. Стереть из памяти, не оставляя даже пепла.
–
Воспоминания проносят за какие-то доли секунд. Я с трудом выныриваю из них, ощущая себя так, будто выбираюсь из болота: грязной и с ужасом в груди, твердящим, что мне не выбраться. Что я погрязла в трясине, и она неотвратимо засосет меня. Рано или поздно.
— Эй, ты чего? Ника? Ты плачешь?
Голос Грома доносится до меня, как сквозь толщу воды. Я часто-часто моргаю и касаюсь пальцами мокрой дорожки на щеке.
Действительно плачу…
— Ника! Скажи хоть что-нибудь! Это я тебя довел?
Бывший лучший друг прижимает меня к себе еще сильнее. Утешающе целует в макушку, но это действует прямо противоположным образом, и я уже осознанно разражаюсь слезами. Позволяю боли и обиде, которые скопились огромным, необъятным комом в груди, выплеснуться наружу.
Но рыдания стихают так же внезапно, как и начались: вот я заливаю футболку Громова соленой влагой, а уже в следующий миг глаза сухие, как песок в пустыне.
Как я могла позволить себе проявить слабость в присутствии такого человека, как Олег?
Ужас. Докатилась.
— Отпусти меня, — бурчу, однако выбраться из его объятий не пытаюсь.
Болото уже засосало меня наполовину. И если я буду дергаться или паниковать, то сделаю лишь хуже.
Нужна другая тактика — спокойная и хладнокровная. И тогда у меня все получится. Я смогу справиться с чувствами к Грому. Смогу не оглядываться на свою старшую сестру и не завидовать ей. Смогу простить маму, которая всю жизнь не обращала внимания ни на меня, ни на мои переживания и всегда выделяла только старшую дочь.
Я освобожусь от всего, что так долго тянуло меня вниз. А потом улечу отсюда. Далеко-далеко. И начну новую жизнь.
Это простое, но болезненное озарение происходит неожиданно, однако приносит с собой не только облегчение, но и принятие. А еще — цель. У меня вдруг за спиной вырастают крылья, которые, я точно знаю, помогут мне достичь той жизни, что промелькнула перед глазами всего лишь на мгновение.
Пока — мечта, но если приложить усилия и научиться летать…
Гром отстраняется первым, будто зверь, который на уровне инстинктов ощутил произошедшую перемену. Внимательно разглядывая мое лицо, он касается уголка моего глаза большим пальцем и стирает последнюю слезу.
— Ты капец как напугала меня, Ника. Ты точно в порядке? — Его взгляд такой же острый, как у ястреба на охоте, и меня внутренне передергивает.
Бывают дни, которые кардинально меняют всю твою жизнь. И похоже, сегодня — один из таких дней.
Не желая быть объектом интереса Олега Громова, уверенно говорю:
— Не обращай внимания, я просто устала. Высплюсь, и все пройдет, — слетает с губ привычная отмазка.
Словно и не флешбэкнуло меня только что. Словно и не было горьких слез.
И мне это нравится. Настолько, что я наглею.
— Ты сказал, что можешь довезти. — Присаживаюсь на сиденье и скрещиваю руки на груди в ожидании.
У меня даже ухмылку получается выдавить!
Но мажор не ведется. Хмурится, словно недовольный старший брат.
Прямо как тогда…
Я трясу головой, сбрасывая с себя паутину ненужных воспоминаний.
— Если это от недостатка сна, то советую как можно скорее взять выходной. У тебя настроение скачет, как у беременной женщины. А это всегда плохой признак.
— Плохой признак — это твое неожиданное появление, — хмыкаю я и закатываю глаза, хотя сердце молотит по ребрам отбойным молотком, мешая нормально дышать.
Гром молчит. Смотрит испытующе, долго. А после молча надевает шлем, застегивает ремешок под подбородком и садится на байк.
Что-то изменилось между нами прямо сейчас. Незримо. Неуловимо. И пусть мозг еще пока не понимает, чувства не обманешь. Как раньше уже не будет.
Поэтому я перекидываю ногу и усаживаюсь позади бывшего друга. Руки привычно обхватывают его за талию, и я всем корпусом прижимаюсь к спине парня. Прячу голову за его широкой фигурой, потому что второго шлема у него нет.
Олег заводит мотор и каменеет всем телом. Я будто статую обнимаю, а не человека. Прежде чем рвануть с места, он газует на холостых, а когда отпускает тормоза, я не могу сдержать восторженного писка.
Так приятно снова ощутить под собой мощь нескольких сотен лошадиных сил, почувствовать ветер в растрепанных волосах и наслаждаться мимолетным ощущением свободы.
Мажор, как и всегда, не сдерживает своего монстра, поэтому мы явно превышаем скорость, стоит нам выехать на трассу. И несмотря на то, что парень дает целый круг, избегая короткой, но ухабистой дороги, по которой я хожу пешком, на работе я оказываюсь вовремя. Даже остается пять минут до открытия в запасе.
Слезая с мотоцикла, я бросаю короткое «спасибо» своему случайному личному водителю, но тот не отвечает, молча глядя мне вслед. Мне не остается ничего другого, кроме как пожать плечами и поспешить в кафе, чтобы успеть переодеться и заступить на смену.
Мне нет дела до странного поведения Грома. И точка!
Почти влетев в раздевалку, на ходу стягиваю с себя одежду, достаю из шкафчика праздничную форму и быстро надеваю. Подхожу к единственному зеркалу, чтобы сделать легкий макияж (по требованию начальства), и зависаю с помадой в руке.
Глядя в синие глаза, сверкающие знакомым лихорадочным блеском, предупредительно тычу своему отражению:
— Мы не наступаем на те же грабли дважды. Поняла меня?
Но рыжая девушка, наряженная в белый сарафан с традиционными красными узорами, выглядит несогласной и глядит на меня волком, голодным до эмоций и приключений.
— Это исключено! — бескомпромиссно отрезаю я, крася губы карминовой помадой. — Гром — это яд. Гром — это запрет. Гром — это хаос. Где он, там и все плохое, что есть в людях! Почему я вообще должна тебе об этом напоминать? Или одна ностальгическая поездка на мотоцикле может вновь вскружить тебе голову? — Я пренебрежительно хмыкаю и качаю головой. — Не будь лохушкой, Ника. Мы уже все решили.
М-да уж. Разговаривать с собственным отражением… Попахивает клиникой.
Однако мне становится легче.
Подвязавшись опояской и нацепив на голову венок из цветов, выбрасываю все лишние мысли и мчусь в основной зал.
Рабочий день проходит в суете и запаре. Людей так много, что я дважды путаю заказы. Опрокидываю лимонад на случайного гостя и получаю выговор со штрафом от Цербера, но гости все равно оставляют щедрые чаевые и прощают любой косяк, если им мило улыбнуться. А к вечеру людей становится еще больше, и всему виной небезызвестные музыканты, приглашенные на летнюю сцену.
Стоит ли говорить, как называется их группа?
Теперь понятно, почему нам с утра было «по пути»…
Интересно, он это намеренно спланировал? Или я зря себя накручиваю и это простое совпадение?
И тут же обрываю себя.
Ага, конечно. Совпадение! Как же!
От охватившего приступа бешенства открывается второе дыхание. И пока Вера и другие девчонки периодически пускают слюни на Грома и подпевают его песням, которые доносятся даже сквозь стены основного зала нашего кафе, я разношу заказы с таким рвением, что начальство решает простить мне штраф. И тут же отыгрывается на остальном женском коллективе, карая их так же, как и меня недавно.
Смена заканчивается чуть позже, чем того требует регламент, но никто не жалуется. Каждый дорабатывает до последнего. В итоге мы с девчонками заходим в раздевалку уставшие, но с хорошими чаевыми, которые раз в пять покрывают штрафной вычет от начальства.
— Девчонки, у меня идея! — воодушевленно начинает Настя, останавливая Таню, которая собиралась переодеться. — А давайте попросим Цербера одолжить нам костюмы на ночь?
— Кринж, — кривится Таня. — Я пас, девчат. Устала как собака. Еще и этот «демон» воет.
Я давлюсь истеричным смешком и прикладываю ладошку ко рту, чтобы не засмеяться в голос.
Видел бы Гром полное отвращения лицо Тани! Надо у нее поучиться. Ничто так сильно не уязвляет фронтмена группы «Devil inside», как антифанатки. Он считает, что его музыка — это дар если не богов, то самого главного и харизматичного падшего ангела уж точно.
— А я за, — Вера почему-то краснеет. — Пойду, скажу Вите, что мы вернем форму послезавтра. Все равно у всех выходной впереди.
— Удачи, — пренебрежительно хмыкает Таня и начинает переодеваться.
Я следую ее примеру, но меня останавливает сильная ладошка Нины.
— Ты с нами, Ника! Волчонком скоро станешь с такой жизнью. Ни с кем не общаешься и людей сторонишься.
— Неправда.
— Правда! — подхватывает Вера, остановившаяся в дверном проеме. — Уйдешь — я обижусь! — И надувает пухлые от природы губы.
Я обреченно вздыхаю и поправляю сарафан.
С Верой у меня хорошие отношения. Нас нельзя назвать подругами, но она тот самый человек, который свой в доску. Девушка со всеми находит общий язык и всегда решает конфликты миром. Не удивлюсь, если в детстве у нее было прозвище «Леопольд».
А еще она — единственная, кто поддерживал меня в трудную минуту. Именно Вера заставала меня плачущей в одиночестве на пляже. Правда, причину моей душевной раны коллега не знает до сих пор.
И не узнает, учитывая то, каким взглядом она всю смену смотрела на Грома…
— Остаешься? — Нина толкает меня плечом и загадочно улыбается, щуря ореховые глаза.
— А у меня есть выбор? — Я развожу руками.
Вопрос риторический и остальные девчонки понятливо хмыкают, прекрасно понимая, что если бы я заартачилась, Вера бы все равно волшебным образом затащила меня на праздник. У нее есть скрытый дар убеждать людей.
И пусть я не поддалась чарам обаятельного демона, впереди долгая ночь солнцестояния. И она, как и мое личное испытание, только начинается. Мне остается лишь надеяться, что главный демон испугался яркого сияния костра и убрался восвояси. Во тьму!
Но, поправляя макияж и перекидываясь общими фразами с девчонками, я даже не догадывалась, что тварям из тьмы закон не писан. И что они сделают все, пойдут на любые ухищрения, лишь бы заманить свою жертву туда, куда не достает спасительный свет от костра…
По всему пляжу разносятся звуки домры, бубенцов и свирели. Слышится смех молодежи, собравшейся у костра. Тени на песке пляшут вместе со своими хозяевами, исполняя незамысловатый танец. Пламя разгорается все ярче, искрится от подбрасываемых в него поленьев, присоединяясь к празднеству.
— Ух, у меня аж мурашки по телу! Здесь так атмосферно! — с придыханием говорит Вера, и, явно нервничая, поправляет венок, запутавшийся в русых локонах.
— А я стесняюсь танцевать, — признается Настя, обхватив себя за предплечья.
— Немного меда, и ноги сами в пляс пойдут, — хихикает Нина и шутливо толкает трусишку в бок локтем.
Инициаторша нашего похода, расправившись с венком, осуждающе закатывает глаза, но решает не читать нотации, зная, что сегодня все попробуют меда вне зависимости от их отношения к алкоголю. Праздник ведь!
Глядя на девчонок и слушая звучные переливы народного ансамбля, приглашенного выступать в ночь летнего солнцестояния, я вдруг ощущаю небывалое воодушевление. Кровь бурлит в предвкушении и меня уже тянет присоединиться к пляшущим парням и девушкам.
Подхватив меня под руку, Вера уводит нас немного в сторону, и шепчет на ухо:
— Мне тут птичка на хвосте принесла, что ты хорошо знаешь Олега Громова. — Ее карие глаза, в которых отражается свет костра, пылают настоящим огнем.
И в то же время тушат мой.
— Кто тебе это сказал? — спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос звучал как обычно.
— Витя. Я когда пошла у него форму клянчить, нечаянно заговорила о творчестве «демонов». Он и сказал, что раз я такая фанатка, то уже бы давно могла попросить свою подружку познакомить меня с Громом. Я не знала, что вы были одноклассниками, — добавляет она и смотрит на меня с укором. Но уже в следующее мгновение на дне карамельных глаз залегает восторг: — Это так круто! Я столько лет мечтала получить у него автограф, а тут прям сама судьба велит!
Я сглатываю вязкую слюну, которая царапает высохшее горло.
— Олег тоже будет на празднике?
— Да! Представляешь? Девчонки в смене шептались, что он вызвался провести благотворительный концерт сегодня и написал об этом в своих соцсетях. Приглашал всех неравнодушных на концерт и автограф-сессию.
Вот оно что…
Значит, Гром все заранее спланировал. Явно, чтобы лишний раз помозолить мне глаза.
Или я слишком плохо о нем думаю?
— Почему ты не говорила, что вы общаетесь?
Я настораживаюсь. Но, не слыша в голосе Веры даже намека на осуждение, только простой интерес, решаю ответить.
— Потому что мы не общаемся, — цежу сквозь зубы и отвожу взгляд, пытаясь утопить его в морских волнах, будто им по силам забрать все мои переживания и даровать столь необходимую душевную гармонию.
— Ой! Никусь, прости меня, я не знала…
Коллега по-своему интерпретирует мои слова, а я не спешу ее переубеждать. Если начну рассказывать, то до костра мы так и не доберемся. Вся ночь уйдет. А чтобы распутать клубок странных и непонятных даже мне взаимоотношений с Громом, вообще помощь психолога понадобится.
— Блин, жаль, я так хотела с ним познакомиться… — с сожалением тянет Вера.
Я пожимаю плечами.
— Что тебе мешает сделать это без моей помощи?
Девушка вздыхает, накручивая кончик длинной русой косы на палец.
— При таком раскладе я не буду выделяться из толпы его фанаток, а с тобой у меня хотя бы был шанс… — Я хмыкаю и смотрю на коллегу таким взглядом, что она тушуется. — Что?
— Гром никогда и ни с одной из своих фанаток не мутил всерьез. Попользоваться на одну ночь — это да. Так что не питай на его счет ложных надежд и иллюзий.
Возможно, мои слова прозвучали безжалостно и даже жестоко по отношению к чувствам Веры, зато правдиво.
Коллега вдруг разом поникает, опускает глаза и останавливается, ковыряясь носком обуви в песке. Поджимает губы, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться. А меня моментально окатывает чувством вины за то, что я сказала.
Вера всегда меня поддерживала, а я вот чем ей отплатила…
Ничего же не случится, если я разочек воспользуюсь своим положением? Гром, конечно, только обрадуется, что рыбка сама приплыла к нему в руки, но я слиняю так же быстро, как и появлюсь. А моя несостоявшаяся подружка пусть развлекается.
— Извини, — в моем голосе слышится искреннее сожаление. Коснувшись ладонью чужой спины, принимаюсь утешающе поглаживать ее. — Я не хотела тебя обидеть. Просто у нас с Олегом… давние счеты.
— Лучше не спрашивать? — Она выдавливает проницательную улыбку, смаргивая так и не пролившиеся, к счастью, слезы.
— Ага.
— Эх, Ника, тебе бы сблизиться с кем-то по-настоящему, а не отталкивать тех, кто от всего сердца желает помочь. — Вера грустно вздыхает и приобнимает меня за плечи.
Но мне нечего ей на это ответить, ведь я знаю, что никому нельзя доверять. Даже себе. Этот урок я выучила давно.
Не желая развивать скользкую тему, тяну коллегу за собой к костру, чтобы присоединиться к Насте с Ниной. Они стоят у импровизированного прилавка и уже пробуют мед у улыбчивого деда в косоворотке.
— Я познакомлю тебя с Олегом, — произношу как бы невзначай до того, как мы подходим к девушкам.
— Ты серьезно?! — удивляется Вера, да так громко, что на нее оборачиваются несколько человек. И Нина в том числе. — Ты же сказала…
— Забудь, что я сказала, — отмахиваюсь.
— Ника, ты просто прелесть! — Вера бросается мне на шею, заливисто смеясь.
— Тише, а то задушишь. — На моих губах сама собой появляется улыбка, когда я пытаюсь высвободиться из чужих объятий.
— Девочки-красавицы, не желаете ли отведать меда? Домашний! Сам делал! — зазывает нас седой дедок. — Всего глоточек, и не сможете оторваться!
— Себя не похвалишь — никто не похвалит, — тихо цокает Нина, подошедшая к нам поближе.
— Неужели невкусно? — Я вскидываю брови.
— Да вкусно, вкусно, это она опять вредничает, — хихикает Настя. Мед и вправду сделал свое дело — от ее робости не осталось и следа.
— Не налегай на алкоголь. Мед хоть и кажется легким и приятным напитком, но он очень коварен. Никогда не знаешь, когда ударит в голову. — Нина с важным видом поднимает указательный палец вверх и щелкает храбрящуюся трусишку по носу.
Нина старше нас всех лет на пять и наверняка знает об этой жизни чуточку больше. Поэтому мы с Верой прислушиваемся к ее совету и пригубляем мед, делая всего один глоток.
Музыка становится ритмичной. К струнным и духовым инструментам присоединяется бой барабанов. Молодежь, толпившаяся возле прилавка, устремляется к хороводу у костра и вливается в него. Все начинают задорно плясать и напевать незамысловатые мотивы.
Настя вцепляется в кружку с медом так, что пальцы белеют. Но по серым глазам видно, как сильно она хочет присоединиться к пляскам. Нина с чисто родительским снисхождением ухмыляется, качает головой и кладет ладонь на белокурую макушку, поглаживая стеснительную коллегу.
— Пошли, горе луковое.
— Но я…
Договорить Настя не успевает, потому что ее безжалостно затаскивают в пляшущую толпу. Но уже через минуту блондинка преображается и вливается в танец так, словно не раз репетировала его у себя дома.
Вера, проследив за ними взглядом, по-доброму смеется.
— Ну что, еще по глоточку и тоже пойдем?
Я киваю, завороженно глядя на волшебство единения людей. Все вокруг начинает казаться нереальным и наполненным счастьем. Этой ночью нет места волнениям, переживаниям и тем более — горю. Во время празднества заботы уходят на второй, а то и третий план. Все веселятся, прогоняя «нечисть», и забывают обо всем, чтобы насладиться моментом.
Три глотка меда, и мы с Верой, взявшись за руки, устремляемся к хороводу. Люди расступаются и с улыбками принимают нас в свой дружный строй. Движения танца простые, их очень легко запомнить. И вот спустя пару минут мы уже лихо отплясываем вместе со всеми.
Голова хмелеет и немного кружится, но бурлящая кровь не позволяет остановиться. Щеки алеют, а губы сами собой растягиваются в широкой улыбке, как и у всех присутствующих.
Когда девушки хватаются за белоснежные юбки сарафанов и размахивают ими, кружась, я делаю то же самое. Когда они подхватывают нечаянного соседа под локоток и задорно пляшут вместе с ним, я лишь радуюсь возможности еще больше разогнать кровь.
В какой-то момент я полностью отпускаю себя. Начинаю смеяться и петь вместе со всеми. Я не знаю слов и порой не попадаю в такт, но никому нет до этого дела. Каждый увлечен собой или своим партнером и это подкупает, раскрепощая еще больше.
Поначалу я пляшу только с Верой. Потом уже и с Настей. Потом с Ниной. Потом с незнакомым парнем. А потом хоровод уносит меня так далеко от девчонок, что я оказываюсь в самом центре у костра, через который прыгают парочки.
Не понимая, что я здесь делаю, оглядываюсь по сторонам, ища знакомые лица, но никого не нахожу. Алкоголь в крови придает храбрости, поэтому я не паникую, когда вокруг моей талии смыкаются чужие руки. Мужские.
— Извините, но вы меня с кем-то перепутали… — вежливо начинаю я и осекаюсь, задрав голову.
— Прыгнешь со мной через костер, Веснушка? — вкрадчиво тянет Гром, обволакивая изумрудной патокой своих сверкающих глаз, как змей из райского сада — своими кольцами.
В этот момент музыка стихает, словно плохое знамение.
Демону не страшен костер и его свет. Не страшны песни и пляски. Он сам и есть пламя. Пламя, которое явно вознамерилось сгубить меня.
Три красивые, шикарные девушки щебечут возле меня о том, что они мои фанатки, обожают мое творчество и очень давно следят за «Пикчеграмом» 4 *, а я не могу отвести глаз от рыжей бестии, пляшущей у костра. Да и слушаю девчонок вполуха, тупо кивая.
— Спасибо, что пришли, — давлю лыбу и машу фанаткам на прощание. — Эти последние на сегодня, остальные на тебе. — Поднимаюсь со стула и хлопаю Дыма по плечу: — Все, я пошел.
Другану не позавидуешь. Очередь собралась впечатляющая. Настолько, что хочется присвистнуть. Но все они собрались здесь из-за меня, так что с моим уходом желающих получить автограф поубавится.
— Че? Куда?! — возмущается Дэн, осознавая, что ему придется отдуваться за двоих. — Мы так не договаривались! Гром! Быром бэкнулся! — прилетает в спину, но я его уже не слушаю.
Как одержимый мотыль, лечу к центру костра. И тем манящим светом для меня является отнюдь не пламя, а девушка, сияющая ярче всех собравшихся на празднике. Она — как маяк в кромешной темноте. Как свет в конце тоннеля. Как согревающий огонь среди суровой зимы. Как солнце, внезапно появившееся из-за туч.
Ее свет затмевает все…
По пути хватаю с прилавка кружку меда и, чтобы залить пустыню, образовавшуюся в горле, залпом опрокидываю в себя пузырящийся напиток. Какой-то дедок возмущается, мол, плати, и я не глядя бросаю ему первую попавшуюся купюру из кармана.
Хмель сделан на совесть, так что пьянею я моментально. И пока еще не до конца понимаю, что тем самым окончательно срываю внутренние тормоза. Сбиваю все знаки «Стоп», которыми когда-то огородил Веснушку от самого себя.
От монстра, которым я являюсь.
Я никогда ее не заслуживал. Ни тогда, ни сейчас. И это понимание высеклось на подкорке в первый же день, когда я решил подружиться с забавной рыжеволосой девчонкой. Тогда же появился и барьер между нами, который я ни разу не переступал.
Ни разу до того сраного выпускного вечера, когда у меня сорвало башню.
Как же я был счастлив свалить в другой город. От себя, от Ники и тех непонятных, чуждых мне эмоций, которые она вызывала. Слишком добрая, слишком светлая, слишком хрупкая… Она никогда не вписывалась в мой мир, в котором царит одна тьма. Никогда не смогла бы принять меня настоящего.
Вот Лола — да. Она из того же теста. Твердая, как сталь. Хитрая, как лисица. Лола живет для себя, и ее нездоровый эгоизм помогает ей не сломаться под гнетом жизненных обстоятельств. Она не кривится, когда я бухаю как не в себя. Не обращает внимания на бесконечных девиц, что постоянно трутся рядом со мной, желая получить хотя бы каплю внимания. Не осуждает, что я изредка курю.
Лола никогда не пыталась меня переделать.
Чего не скажешь о ее сестре, которая одним своим присутствием разворачивает мои мозги на сто восемьдесят градусов, и я становлюсь другим.
Олег-номер-два меня пугает. Он не хочет купаться во внимании фанаток. Не хочет легких интрижек на одну ночь. Он хочет взяться за ум. Хочет изменить свою жизнь. Хочет прекратить бесконечные тусы, где рекой льется алкоголь. И его сильно волнует то, что рыжая бестия кривит свой курносый носик, когда он начинает курить после того, как выпьет.
Только с ней я перестаю быть самим собой — тем Громом, которого знаю всю свою жизнь. А менять в ней я пока ничего не хочу. Меня все устраивает.
Тогда почему прямо сейчас я, словно танк, пру к той, от кого нужно держаться подальше?
Ответа на этот вопрос у меня нет.
Музыка и алкоголь утаскивают меня в пучину. Превращают в зверя. Инстинкты берут верх, и я крадусь сквозь толпу туда, где стоит Веснушка, сверкая рыжими кудрями. Меня она не замечает, хотя оглядывается, пытаясь отыскать кого-то.
Разве она не одна? Тогда с кем?
Неужели… с мужчиной?
В груди закипает знакомое мне чувство. Ревность. Она кислотой обжигает все тело. Заставляет выйти из темноты и напасть на добычу со спины. Взять в плен, из которого она вряд ли выберется без моего на то согласия.
Цветочный, весенний аромат моментально забивается в ноздри, стоит мне приблизиться к девушке. Он заполняет легкие, мешая нормально дышать. Шарашит по нервам, обостряя восприятие не хуже любого допинга.
— Извините, но вы меня с кем-то перепутали… — щебечет Ника, пытаясь ненавязчиво убрать мои руки со своей талии.
Потерпев сокрушительно фиаско в этом деле, она резко поднимает голову вверх, мазнув мягкими локонами по подбородку и шее, и стреляет в меня своими невыносимо красивыми глазищами.
Кадык дергается. Во рту начинает вязать. Хочется выпить ещё, но кружку я посеял где-то по дороге к костру. Остатки трезвого разума предлагают сбежать, пока не поздно. Пока я снова не встрял, как на выпускном.
Но изо рта вырываются совсем другие слова:
— Прыгнешь со мной через костёр, Веснушка?
Ля-я, что я несу?
Какой костер? Какой прыгать? Разве недостаточно было того, что я сегодня какого-то хрена спалился со своей симпатией к ней?
Думал, кринж-мувы в моем исполнении на этом и закончатся, но…
Сюрпрайз-сюрпрайз!
Да и всю эту историю с концертом, если признаться хотя бы себе, я затеял только ради того, чтобы иметь возможность подловить Нику после работы. Опять переброситься подколами-пикировками и…
Зачем я вообще все это делаю?
До этого момента подобные вопросы меня не посещали, потому что я точно знал ответ: я делал это для того, чтобы отомстить Лоле.
А теперь? Что держит меня рядом с Веснушкой теперь?
Да, она мне всегда нравилась, это очевидно. Как человек уж точно! Но не настолько же, чтобы я с катушек из-за нее слетел!
Или… настолько?
— Громов? Опять ты… — разочарованно вздыхает девушка, и я испытываю противоречивые эмоции.
С одной стороны, хочется отпустить ее, выставив руки перед собой, мол, да я прикололся и вообще собирался валить домой. И этот вариант был бы лучшим решением для нас обоих.
Но с другой стороны…
Олег-номер-два неожиданно побеждает. И берет управление на себя.
— Да, это я. К твоему величайшему сожалению. Ну, так что? Прыгнем? — лыблюсь, как влюбленный идиот, пытающийся охмурить девчонку, которая ему уже не просто нравится. Он хочет встречаться с ней всерьез, но не знает, как подступиться.
— И опалить себе волосы? — хмыкает та. — Тебе надо, ты и прыгай. — Машет на искрящееся пламя. — Вечно тебе в голову всякая дурость приходит. — Ворчит себе под нос.
И ты даже не представляешь, насколько права, Веснушка! Мои мысли захватывает одна безумная идея за другой. И я понятия не имею, на какой из них остановиться.
И как спасти нас друг от друга…
А нужно ли вообще спасать?
Чего я парюсь? От чего бегу? От другого себя? От перемен? Или тупо боюсь покинуть зону комфорта?
Почему с теми девчонками, что пришли за автографами, я веду себя раскрепощенно, так, как хочу. Не переживаю, заденут ли мои слова или небрежный ответ, а с Веснушкой слежу за каждой ее реакцией?
Может, Резников был прав? Может, он уже давно заметил то, что я только начинаю понимать, и неспроста пнул меня, чтобы я пригляделся к младшей дочери семейства Астафьевых?
Все же, что бы между нами ни происходило, он всегда был и остается моим лучшим другом.
— Трусишь? — едко ухмыляюсь, наслаждаясь близостью Ники.
Белый сарафан не скрывает, а наоборот, подчеркивает плавные изгибы, и я ловлю себя на мысли, что ладони то и дело дергаются вверх, чтобы подняться выше и обхватить манящие полушария. И я едва успеваю гасить эти импульсы, напоминая себе, что мы не одни.
Вот черт…
Это была единственная цензурная мысль.
— Нет. — Она дерзко, с вызовом смотрит мне в глаза, разворачиваясь в принудительных объятиях. — Просто ты не тот человек, с которым я хотела бы прыгнуть через костер. Я тебе не доверяю.
Теперь я не только вижу лицо Ники, но и ощущаю ее мягкую грудь своим животом.
Ля-я… Это будет сложно. Особенно с учетом алкоголя в моей крови.
Приходится выпустить девчонку и резко отстраниться. Что, естественно, не способствует хорошему настроению.
Но лучше так, чем она ощутит в ответ мой стояк.
— Давай прыгнем? Сожжем все плохое, что между нами было, и начнем с чистого листа? — Почему-то в этот момент мне кажется важным убедить ее. И, видя, что она сомневается, дожимаю: — Хотя бы сегодня, в праздник, давай просто побудем теми, кем мы были когда-то — лучшими друзьями.
— Ты давно потерял право быть моим другом, Гром. — Девушка скрещивает руки на груди, смотрит вниз и хмурится. А потом вообще отходит назад, отдаляясь все больше.
Мне это не нравится, поэтому я тут же шагаю ей навстречу. Обхватываю Веснушку за предплечья. Впиваюсь в нежную кожу пальцами, чувствуя, как сильно бьется сердце в собственной груди. И как непривычно тяжело дается каждый вдох.
Почему мне так важно вернуть доверие Ники?
— А если не другом? — вырывается тихо.
Весь мир перестает для меня существовать, когда невероятно синие глазищи расширяются. Когда длинные ресницы начинают трепетать, а пухлые губки приоткрываются в удивлении и спрашивают:
— А кем нам тогда быть?
— Давай для начала прыгнем, а там и решим, кем нам быть, — говорю я и затаскиваю Веснушку в очередь перед костром, не оставляя ей выбора.
Сегодня я окончательно разберусь во всем и расставлю все точки над «ё». Не дам рыжей бестии сбежать от меня в очередной раз. И если пойму, что рядом с Никой не просто екает в груди, а оглушает, как ударом под дых, то больше не стану думать ни о чьем благе. Просто возьму свое и наконец вылезу из той ямы, в которую сам же себя и загнал когда-то очень давно, не позволив даже думать в направлении Астафьевой-младшей.
— Я не соглашалась! Олег! Отпусти меня, — тихо шипит Веснушка, пытаясь вырвать свою ладошку из моего захвата и постоянно озираясь вокруг. Так, словно боится, что нас увидят вместе.
Это меня и выбесило.
— Я занял чье-то место? — Мрачнею с каждой секундой.
— Занял, я жду кое-кого!
Ревность ошпаривает, прокатывается по венам адреналином.
— И кто же это? — спрашиваю обманчиво спокойным тоном.
Девчонка будто бы и не замечает моего состояния. Что меня колошматит, как припадочного, и что я едва сдерживаю бесов, рвущихся наружу. Что пытаюсь быть правильным для нее. Пытаюсь быть лучше, чем я есть на самом деле.
— Не твое дело, — огрызается рыжая. — Чего ты вообще ко мне пристал? — Она повторяет утренний вопрос и меня перекашивает от злости.
Я ведь все ей уже сказал! Что непонятного? Или она спецом играет на моих чувствах, узнав, что нравится мне, чтобы отплатить той же монетой?
Отомстить…
Да нет, быть не может, Ника на такое неспособна. Она — не Лола. Они всегда были полярно разными. И Ника с тех пор ни капли не изменилась. Разве что внешне стала еще привлекательнее.
— Отвечай на вопрос, Веснушка, — цежу сквозь зубы, стремительно теряя терпение.
Еще и наша очередь прыгать подходит, а спор до сих пор не улажен. Да и люди начинают шептаться, все больше обращая внимание на нашу пару. И если мне по барабану, то вот Нику, судя по всему, волнует мнение окружающих.
— Хорошо! Я прыгну. Тогда ты от меня отстанешь? — сдается она.
— Нет, — скалюсь. — Даже не мечтай.
— Ты и близко не догадываешься, о чем я могу мечтать, Громов. — Зло щурит глаза и зыркает так, будто, не раздумывая ни секунды, толкнула бы меня в костер и смотрела, как я превращаюсь в обгорелую головешку.
Она такая забавная, прямолинейная… и наивная. Ничего не изменилось.
Кроме моих мыслей на ее счет.
— Эту ночь мы проведем вдвоем, даже если мне придется приковать тебя к себе наручниками, Веснушка.
А если объявится ее хахаль, который до сих пор где-то пропадает, то я с удовольствием отправлю его по всем известному маршруту из трех букв.
Пока я не пойму, что происходит между мной и Никой, ни один хмырь не посмеет к ней приблизиться. Уж я постараюсь.
— С ума сошел? — ужасается девушка, услышав мой ответ. И краснеет так сильно, что даже ночь не может скрыть то, о чем она подумала.
Я ухмыляюсь одним уголком рта, давая ей понять, что все прекрасно понял.
— Сошел. И давно, если ты не заметила.
Ника трусливо сглатывает, таращась на меня во все глаза. Не найдя, что ответить, она опускает взгляд на наши переплетенные руки и зажмуривается, словно не верит в реальность происходящего.
— Хватит спать стоя, Веснушка. Наша очередь прыгать. — Утягиваю девушку за собой, отходя как можно дальше от костра.
Нужно взять разбег!
Толпа расходится перед нами, уступая дорогу. Среди мелькающих лиц замечаю и тех двух фанаток, которым расписался на постерах со своим фейсом. Но они смотрят не на меня, а на Нику. Причем с завистью.
Я хмурюсь, отмечая, что на девушках присутствует одна важная деталь, которой не достает у моей спутницы.
Нехорошо. Надо исправлять.
— Жди меня здесь, я сейчас. — Выпускаю ее маленькую ладошку и устремляюсь к ближайшему прилавку, в котором продают венки.
Возвращаюсь я быстро — и двух минут не проходит — цепляю растерянной Веснушке на голову цветочную хрень и, оценив, киваю:
— Тебе идет.
И это правда.
— Громов! Ты… — Судя по лицу, рыжая всерьез опасается за мою менталку.
Зачет! Чаще будет думать обо мне и о моем благополучии.
— Я?.. — спрашиваю, переплетая наши пальцы.
Она снова не находит слов и рычит от досады. Еще немного, и ножкой топнет, как в детстве.
Ловлю себя на том, что лыблюсь ей в ответ, как олух.
М-да. Приехали…
— Лан, хорош тянуть, побежали, — бросаю Нике, и, не выпуская ее руку из своей, беру разбег, но такой, чтобы она за мной поспевала.
Не тратя время на лишние раздумья, Веснушка быстро приходит в себя и стартует вместе со мной секунда в секунду. А я и не удивляюсь — реакция у подруги всегда была что надо. Не зря она часто гоняла с нами, пацанами, мячик во дворе и лазала по деревьям, воруя вишню.
Мы бежим, и на полпути к костру я зачем-то бросаю взгляд на неугомонную бестию.
Время вдруг замедляется, как в гребаном романтическом фильме!
Длинные рыжие волосы развеваются от бега. На ее красивом лице — широкая, радостная улыбка. Ника крепко сжимает мою ладонь и громко смеется. А пламя, такое же красивое, непредсказуемое и горячее, как она сама, отражается в ее глазах.
Фак! Фак-фак-фак!!!
Кажется, я матерюсь вслух. И это можно было бы списать на захлестнувшие меня эмоции от бега и прыжка через костер, но понимаю, что врать самому себе бесполезно.
Отвлекшись на Веснушку, слишком поздно отталкиваюсь от песка, чтобы прыгнуть. Огонь успевает лизнуть штанину, обжигая и оставляя после себя дыру. От тления ногу начинает печь, вот только мне нет до этого никакого дела.
Не горю и ладно. Тем более что Ника все сильнее завладевает всем моим вниманием. Настолько, что все вокруг прекращают для меня существовать.
— Это было круто! И немного страшновато, — признается она, тараторя от переизбытка чувств. — Костер высоковат, я так испугалась, что юбка загорится!
А у меня загорелась. И не только штанина…
Она хихикает от переполняющего восторга. И вдруг порывисто обнимает меня, прижимаясь щекой к груди. Как раньше, когда мы просто дружили. Когда между нами не было никаких условностей и тех косяков, которые я успел сообразить на двоих, испоганив все светлое и хорошее, что между нами было.
Крепко обнимая Веснушку в ответ, тоже смеюсь. Искренне. Наслаждаясь моментом. И ощущаю, как в груди теплится и ширится нечто такое, чего я никогда раньше не испытывал.
Давным-давно так не смеялся…
Но незнакомое чувство не успевает пустить в сердце корни.
Опомнившись, Ника резко отстраняется от меня с потерянным выражением лица. Смотрит затравленно, исподлобья. Обычно так смотрят на врагов.
Это задевает.
Если я и делал дерьмо, то явно не для того, чтобы стать ее врагом. Я готов быть кем угодно, но не тем, кого она ненавидит!
А если судить по эмоциям в этих синих глазах, я ей как минимум отвратителен, а как максимум…
Гася поднимающуюся волну злости на самого себя, призывно расставляю руки в стороны.
Я все исправлю. Так будет правильно. В противном случае моя вечно спящая совесть (но не с рыжей бестией) покоя не даст.
— Не стесняйся. Мои обнимашки, и я тоже, — игриво подмигиваю ей, — всегда к твоим услугам, Веснушка.
— Я не… — Ника замолкает, заметив, что к нам из толпы приближается невзрачная девушка в похожем сарафане.
Я хмурюсь, силясь вспомнить, где до этого видел девчонку. Ее лицо кажется мне очень знакомым.
Главное, чтобы не одна из тех, с кем провёл одну ночь, а на утро забыл её имя … Тогда будет полная и самая настоящая жопа!
Но напрягать память и не требуется, Ника с подозрительным энтузиазмом подхватывает незнакомку под руку и подводит ее ко мне поближе, чтобы представить:
— Гром, познакомься, это Вера, моя подруга.
— Эм… Очень приятно, — нервно хмыкаю, понимая, что вежливо улыбнуться ей у меня не получается. — Наверное, — все же вырывается у меня, несмотря на то что я тактично пытался сдержаться.
Просто это все неожиданно. Как снег на голову! Какая подруга? Какая Вера? Причем здесь…
И тут до меня доходит.
— Так ты с ней пришла?
Закусив губу, Ника кивает. И выглядит донельзя довольной.
Зараза! Намеренно провоцировала меня на ревность!
Погодите-ка… Это ведь значит, что…
— Я так рада с вами… то есть с тобой познакомиться! — выпаливает одна из моих очередных фанаток.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Смотрю на Веснушку многозначительным взглядом, но та лишь незаметно пожимает плечами.
— Вера хотела получить у тебя автограф, — подсказывает она подруге и подталкивает ее ко мне еще ближе.
Я стискиваю челюсть.
— Угу. Автограф, значит…
— Да, я… Ой! — Незнакомая девчонка хватается за голову и растерянно озирается вокруг в поисках чего-то. — Блин! Я забыла купить постер! Вот гадство! — чуть не хнычет она.
Я поджимаю губы. Раздражение потихоньку набирает обороты.
— Не проблема, распишусь на ладони. Ручка или маркер есть? — подкидываю идею, чтобы быстрей избавиться от присутствия этой девицы.
— Но я хотела на память… — Она хлопает ресницами.
— Ника, — тяну, едва не переходя на рык, — мы можем поговорить?
— Можем. — Она с вызовом кивает в ответ. — Говори.
— Наедине. — Понижаю голос, стоя на своем.
— Ну уж нет! Спасибо за временную компанию, но я пришла сюда с Верой и уйду отсюда вместе с ней. После того как ты дашь ей автограф, конечно же.
Кажется, у меня дернулся глаз.
Да моему терпению любой буддийский монах позавидует! Ника даже близко не осознает, как ей повезло. Любую другую я бы уже на хрен послал!
Набрав полную грудь воздуха, и шумно выдохнув, терпеливо повторяю:
— А я настаиваю на приватном разговоре. Твоя, — пауза, — подруга, — пауза, — как раз сходит к сцене и купит постер и ручку. Ее ведь тоже нет, правильно понимаю? — Я скалюсь той, чье имя даже не собираюсь запоминать.
Веснушка злится. Сжимает ладони в кулаки и выступает вперед, чтобы защитить невзрачную девицу, но та ее останавливает.
— Он прав, я схожу, а вы поговорите.
— Я с тобой!
— Нет. Останься.
Кажись, у меня сложилось неверное впечатление об этой… Вере. Она не совсем дура.
— Но…
— Я скоро вернусь, — говорит «подружка» и слишком быстро теряется в толпе.
— Верное решение, молодец, — открыто признаюсь в своем нежелании общаться с какими-то фанатками.
Наобщался после выступления. Поперек горла сидят уже…
— Какой же ты хам, Громов!
Я игнорю праведный гнев рыжей бестии.
— А
Не нужно быть деревенской гадалкой, чтобы предсказать реакцию Ники на мое поддразнивание.
Руку девчонки я ловлю у своего лица. Буквально в сантиметре от щеки.
— Опять дерешься? — Облизываюсь. — А давай пустим твой огненный темперамент в более приятное русло?
Я намеренно провоцирую Веснушку, чтобы слить накопившееся по ее вине раздражение. Но вместе с тем прекрасно отдаю себе отчет в том, что не играю. Я действительно
Но для начала достаточно будет еще раз попробовать на вкус эти пухлые губки.
— Бесовское пение меня не трогает, так что держи свои влажные фантазии при себе, Гром, — шипит Ника, безуспешно выдирая руку из моего захвата. — Пусти! Ты довел Веру до слез! Мне нужно найти ее. Придурок!
— Какое мне дело до ненормальной фанатки? И прекрати обзываться, — морщусь.
Почему она злится? Я ведь только что показал ей, что не заинтересован ни в ком, кроме нее самой!
Девушки…
— Господи! — Ника резко выдыхает. Синие глазищи подозрительно блестят. — И почему с тобой так сложно? Тебе просто нужно было дать Вере автограф и все! Все! Но нет, обязательно нужно все испортить! Да Вера — последний человек, который заслуживает твоего хамства! Если бы не она, я…
Ника захлопывает рот, а я даже руку ее выпускаю, желая узнать, чем же таким сокровенным рыжая не захотела делиться.
Явно ведь случайно проговорилась.
Но не договорила.
— Что? Что «ты»?
Меня не колышет, чем Вера помогла подруге детства. Меня волнует то, что происходило с самой Веснушкой. И я жесть как хочу это узнать.
Девчонка молчит, словно рыбина, выброшенная на берег. Смотрит ненавидящим взглядом. А затем срывает с головы венок и топчет его.
— Ненавижу тебя, Гром! Как же я тебя ненавижу! — выкрикивает она мне в лицо и убегает следом за своей «подружкой».
Я ошарашенно смотрю Веронике вслед, а в голове на репите играет лишь одна мысль:
«
Думать об Олеге, его странных причудах и кринжовом поведении нет ни времени, ни желания. Первым делом нужно найти Веру. И только потом разбираться в собственных чувствах.
А разбираться в них я хочу меньше всего, так что… отложу до поры до времени. Иначе раскисну прямо тут.
Ну не нравится мне, как подозрительно Гром себя ведет! Ничем хорошим это не кончится.
Коллегу нахожу быстро. Замечаю ее у прилавка с медом. Вцепившись в кружку, как в спасательный круг, Вера делает один судорожный глоток за другим. Да так быстро, что к моменту, когда я подхожу к ней, в ход идет уже вторая.
Дедок же, пользуясь случаем, вещает о чем-то своем, абсолютно не замечая состояния девушки:
— …я когда помоложе был, девки тоже за мной в очереди выстраивались, но я не вел себя так нагло! Нет, ну ты представляешь? Схватил у меня кружку, выдул все до капли и не заплатил! А когда я потребовал расплатиться за мед, который, между прочим, из отборных и дорогих ингредиентов, влетевших мне в копеечку, делается, этот мальчишка швырнул в меня купюрой! Как попрошайке какому-то! Что за молодежь пошла…
Царапнувшая интуиция подсказывает, что я прекрасно знаю человека, о котором ведется речь. Перепутать этого гада с кем-то невозможно. Только он у нас здесь «городской». Местные парни так себя не ведут.
Зазнайка мажористый! Как же он достал!
И не только меня, судя по всему.
— Вер, не думаю, что ты хочешь напиться, — мягко говорю я, ненавязчиво отбирая у девушки кружку. — Тебе не стоит обращать внимание на Грома. Я предупреждала, что он… — Делаю паузу, подбирая цензурное слово. — Своеобразный, вот. Теперь ты в этом сама убедилась.
Я пытаюсь улыбнуться, чтобы ободрить ее, но взгляд, которым меня награждает коллега, гасит попытку в зародыше.
— Я видела, как он на тебя смотрит! Только слепой мог не заметить, что между вами что-то есть! Могла предупредить, что вы с ним не просто друзья… — тянет Вера обиженно. — Хотя о чем это я? — хмыкает пренебрежительно. — Ты ведь даже не удосужилась сказать, что вы знакомы!
— Гонишь? Он просто достает меня, вот и все. Ему нравится издеваться над людьми время от времени. Я не собираюсь перед тобой оправдываться, скажу лишь один раз: между нами ничего не было и нет. Мы дружили с детства, а потом выросли, и дружба кончилась. Вот и вся история.
— Это ты гонишь, Ника! — Похоже, алкоголь развязал коллеге язык и она не собирается щадить ни меня, ни мои чувства. — Я наблюдала за тем, как вы прыгали через костер. Он смотрел только на тебя! Или ты реально не замечаешь? Да он слюнями на тебя истекает!
Я отшатываюсь, как от удара. Хлопаю ресницами, находясь в шоке от перемен, произошедших с той, которая обычно мила и добра ко всем вокруг.
Как хорошо, что все это время я не посвящала Веру в причину своих слез! Так и знала, что никому нельзя доверять.
Но легче от этих мыслей не становится. Все равно неприятно, обидно и больно.
Я ведь считала, что действительно могу подружиться с сердобольной коллегой. Не сразу, но все же…
— Предположим, ты права, и что это меняет? Мне нет дела до того, что он чувствует!
Обманщица…
Да и зачем я вообще говорю ей все это?
Дедок за прилавком тактично молчит, но косится на нас с интересом. И не скрывает этого. Заметив мой злой взгляд, пожимает плечами, мол: «А я что? Я — ничего».
— Дурочка ты, Ника. — С губ Веры срывается нервный смешок. — Любая из нас хотела бы оказаться на твоем месте, а ты нос воротишь!
Так вот в чем дело… Она не столько автограф хотела, сколько просто познакомиться с Громом поближе. А если повезет, то и…
Черт! Черт!
Ну почему все всегда кончается… этим!
Сердце в груди начинает биться в ритме отбойного молотка. Глушит кровью, шумящей в ушах. Разносит злость по венам.
Может, зря я нагрубила Олегу? Может, он увидел то, чего не вижу я? Он ведь с такими «фанатками» чуть ли не каждый день общается…
— Да я бы с радостью поменялась с тобой местами, — тихо шиплю я, вынуждая Веру осечься.
Услышав мои слова, она так и не произносит то, что собиралась. Прижимает ладонь ко рту и смотрит на меня с испугом и сожалением в глазах.
— Ника, прости меня, я ляпнула глупость… Мне нельзя пить, я…
— Не оправдывайся. — Гнев еще сильнее заполняет каждую клеточку в теле. — Ты сказала то, что думала. То, что хотела сказать на самом деле. И я благодарна тебе за честность, — ухмыляюсь едко.
— Все мы хотим выбраться из этой дыры… — на грани слышимости тянет девушка, обхватывая себя за предплечья. — Я не исключение.
Окинув коллегу взглядом, вижу в ней вторую Лолу и разочарованно качаю головой.
— Дурочка здесь не я, а все те, кто считают Грома «тем самым». Сними, наконец, розовые очки. Это мой тебе совет напоследок, — бросаю грубо.
— Тогда тоже дам тебе совет, — хмыкает Вера печально. — На твоем месте я бы…
Девушка вдруг замолкает, глядя куда-то поверх меня, и резко меняется в лице.
— Ты не на ее месте. И никогда не будешь, — раздается низкий, раскатистый бас за моей спиной, а мне на плечи покровительственно опускаются две горячие ладони.
Или оберегающе…
Я уже не понимаю. Ни его, ни себя.
Кажется, я окончательно запуталась.
Вера выглядит, как зверек, которого собирается сожрать хищник, а бежать ему некуда. Она мечется взглядом, не зная, куда себя деть. Зато дедок сурово хмурит брови и недобро косится на «мальчишку», дергая седыми усищами. И то и дело прочищает горло.
— Лучше бы ты спокойно пошла за постером и ручкой, а не устраивала эти сцены. На что рассчитывала? — Громов продолжает безжалостно гасить Веру и та все больше неосознанно вжимает голову в плечи.
— Я… — Коллега отворачивается от нас, заламывая руки и закусывая губу. Ее глаза бегают туда-сюда, как маятник старинных часов. Щеки пылают, выдавая то ли стыд, то ли злость — так сразу и не скажешь.
Руки Грома на моих плечах жгут кожу сквозь сарафан, но я даже и не думаю сбрасывать его ладони. От его присутствия, от того, что он вступился за меня, почему-то становится легче. Словно меня окутало защитным коконом и спрятало ото всех недоброжелателей.
Притом что главный недоброжелатель прямо сейчас стоит позади и ненавязчиво делает так, чтобы я прислонилась спиной к его груди. Оперлась и доверилась ему.
Нонсенс!
Однако с тем, что камень, легший на сердце тяжелым грузом, просто взял и исчез вместе с появлением Громова, не поспоришь.
— Ну, и
— Чья бы корова мычала! Вам бы поучиться уважению к старшим, молодой человек, — гремит старичок в косоворотке, вмешиваясь. И я полностью согласна с медоваром.
Да и с Олегом тоже.
Не умею я выбирать друзей.
Гром раздраженно вздыхает за моей спиной и предпочитает игнорировать деда, сосредоточившись на Вере:
— Хороша подружка…
— Олег, прекрати, — выпаливаю я, не желая участвовать в этой травле. Пусть и заслуженной. — Пойдем отсюда.
— Она же твоя подру… — Мой взгляд помогает мажору заткнуться, потому что сам он не умеет делать это вовремя.
А вот на коллегу смотреть не стоило.
Вера награждает меня таким завистливым взглядом, что становится тошно от неприкрытой зависти и ничем не подкрепленной чисто женской ненависти.
Будто я ее соперница!
Или алкоголь действительно так сильно меняет людей, или же девушка намеренно прятала свою гнилую натуру под маской милашки. Третьего не дано. Но выяснять это я все равно не собираюсь.
— Хотела автограф, надо было стоять в очереди вместе со всеми, — издевательски бросает коллеге Гром. — А то ни ручки, ни постера… Знаем мы таких, — хмыкает он.
— Извините, — говорю я старичку вместо Олега. — Вряд ли этот
И, не дожидаясь ответа, бесцельно ухожу вперед. Подальше от всего того, что осталось за моей спиной.
— Я сразу понял, что никакая она тебе не подружка, — цокает парень, догнав меня. Поравнявшись, подстраивается под мой шаг и принимает молчание за согласие с его мнением. — Да и я бы давно узнал, если бы у тебя появились друзья.
— Замолчи! — не выдерживаю я и резко останавливаюсь. — Это все из-за тебя! — Обвинительно тычу пальцем в его грудь. — Все. Всегда. Из-за. Тебя! — выдыхаю, чувствуя, как губы дрожат от едва сдерживаемых слез. — Где ты — там всегда хаос! Ты постоянно разрушаешь все хорошее, чем я пытаюсь себя окружить!
Я тут же жалею о своих словах: не бывший друг виноват в том, что происходит в моей жизни, а я сама. Но забрать их обратно уже невозможно.
На лицо Грома набегают тени, которые и без того царствуют вокруг, разгоняемые лишь блеклым светом далекого костра. Как и Вера чуть ранее, я обхватываю себя за плечи, мечтая спрятаться или сбежать. Или избавиться ото всех этих эмоций, которые постоянно затапливают меня с головой, стоит бывшему другу появиться в поле зрения.
Смаргивая соленую влагу с ресниц, убеждаю себя дышать не через раз, а размерено и спокойно, но ничего не выходит. В груди ворочается непонятное чувство. Оно ширится. Не дает покоя. Заставляет меня тревожиться.
А может дело в парне, который мрачно молчит, поджав губы…
Все выглядит так, будто я задела Громова. И очень сильно. Вскрыла какие-то личные травмы и вывернула их мясом наружу.
— Я знаю, что навалил кринжа и конкретно зафакапился перед тобой, — негромко произносит он. — Но не я виноват в том, что люди, встречающиеся на твоем пути, хреновые. Отвечать могу только за себя. И отвечу. Вот только не надо приписывать мне грехи всех вокруг, когда я всего лишь пытался тебя уберечь.
— Уберечь? Серьезно?
— Уж извините, по-другому не умею! Как могу, так и оберегаю! — рычит он в ответ, наступая. Зеленые глаза «демона» сверкают, словно я несправедливо его обвинила.
Отступать некуда, поэтому я продолжаю твердо стоять на месте. Смело смотрю вверх, всем видом показывая, что не намерена забирать свои слова обратно или просить за них прощения.
— Еще скажи, что было бы лучше, если бы мы вообще не знали друг друга, — басит Гром, нависая надо мной. Лицо парня так близко, что он почти касается своим носом моего, а его дыхание опаляет мои губы.
Желудок делает кульбит, сердце пропускает удар, когда во взгляде мажора я замечаю совсем иные эмоции, прикрытые вуалью раздражения. Иные
Нет…
Не позволю.
— Да. Ты прав! Лучше бы я никогда тебя не знала! Лучше бы ты был недосягаемым кумиром с обложки популярного музыкального альбома.
Я не дам ему сделать это снова! Я не…
Одним резким, порывистым движением Олег обхватывает меня за талию и впечатывает в себя. Я чувствую твердость его мускулистого тела. Его силу. И вопреки воле плавлюсь, как зефир на огне.
Это слишком… Особенно после меда, который все еще циркулирует в крови.
— Не смей! — шиплю в его губы.
— Еще как посмею, — низко мурлычет этот демон, прикрывая веки.
Напряжение в теле достигает пика. Оно рвется наружу, словно натянутая пружина, желающая избавиться от груза. Воздуха в легких катастрофично мало и я приоткрываю рот, чтобы сделать полноценный вдох, но его тут же накрывают чужие губы. Отбирают желанный кислород, чтобы я дышала только им — парнем, сжимающим меня в кольце рук.
Поцелуй выходит отнюдь не нежным. Он страстный и требовательный. А еще — тоскующий. Пальцы мажора впиваются в мою талию, безжалостно сминая ткань платья. А мое сердце трещит по швам там, где он оставил после себя лишь раны, затянувшиеся некрасивыми, грубыми шрамами.
— Поцелуй меня, Веснушка! — Он отрывается от моих губ на мгновение. — Я же чувствую, что ты тоже этого хочешь, — шепчет Гром. Его дыхание рваное и тяжелое, словно он бежал стометровку.
Я не отвечаю. И даже не смотрю на Олега, превратившись в окаменевшую статую. Громов, не услышав ответа и не увидев сопротивления, пытается снова поцеловать меня. Но натыкается на выставленную ладонь.
— Мы оба помним, чем это кончилось в прошлый раз… — Перевожу дух и быстро добавляю: — Ничем хорошим. Для меня, по крайней мере, уж точно.
— Ты не знаешь, о чем говоришь, Ника. — Взгляд Олега, направленный на меня, красноречиво предупреждает о том, что лучше не копать на эту тему.
Но я не из робких.
— Тогда расскажи, чтобы я знала.
Я жду, но парень предпочитается ливнуть.
— Все сложнее, чем кажется. Сейчас не время и не место обсуждать то, что было между нами.
— Так я и думала, — ядовито хмыкаю ему в губы. — Отпусти меня, пока нас никто не увидел вместе. — Оглядываюсь вокруг и радуюсь тому, что тени, ночь и ветви невысокой ивы, растущей прямо у берега, скрывают нас ото всех. — Ты заигрался, Гром.
Со стороны я выгляжу безразличной и даже холодной, но внутри все рвется и обливается кислотными слезами. Часть меня хочет сделать, как просит Олег, и ответить на поцелуй, не думая о завтрашнем дне. Но другая часть предпочитает быть беспощадной реалисткой.
— Я никогда с тобой не играл, — порывисто хрипит бывший друг. Его глаза превращаются в два полыхающих малахита. — Да я даже не врал тебе ни разу! О чем ты вообще говоришь?! Зачем решаешь за меня? Ты была в моей шкуре? Копалась в башке? Нет! Вот и не говори о том, чего не знаешь!
Низкое рычание мажора отдается вибрацией в грудной клетке, и я испытываю противоречивые чувства от его слов и действий.
Опять он пудрит мне мозги…
— Врал! Ты мне врал! — выкрикиваю ему в лицо, отталкивая от себя.
Гром позволяет мне это сделать. Сам отшатывается на пару шагов назад, останавливается и смотрит исподлобья. Ждет.
— И в чем же я тебе соврал? — глухо басит он.
— Сказал, что любишь Лоло, а сам подло мстил! Сказал, что не желаешь мне зла, но делаешь все, чтобы я мучилась! Говорил, что мы лучшие друзья, а сам бросил меня! — Злые слезы прорывают плотину и текут тонкими ручейками по щекам. — Сотворил со мной все те вещи на выпускном, а потом просто пропал! Даже… — Я не договариваю предложение целиком, потому что задыхаюсь. Потому что воздуха не хватает. Мне приходится судорожно вздохнуть, чтобы продолжить. — Даже общаться не стал! Удалил меня из своей жизни, как ненужную папку в телефоне! Да ты хоть на миг задумывался, каково мне? А? Олег? Ты подумал, — напираю на него, подхожу ближе и стучу кулаками по груди бывшего друга, — обо мне?! Да я же… Я же…
— Любишь меня? — так просто говорит он, заканчивая фразу за меня. И обхватывает мои ладони своими лапищами.
Я открываю и закрываю рот, как громом пораженная. Все силы разом покидают меня, оставляя после себя лишь горечь.
Он все знал!
Знал и продолжал изображать из себя идиота!
Но это уже не имеет никакого значения.
Меня трясет. Руки чешутся врезать Громову. Сделать ему так же больно, как и мне самой. Но останавливает то, что таится на дне его мшистого омута.
Это что-то опасное, как и сам парень. Такое, от чего не сбежишь и не скроешься. Что навсегда останется в твоей жизни, стоит узнать об этом.
И это же «что-то» безжалостно добивает меня голосом человека, которого я знаю столько, сколько себя помню:
— Похоже, я тоже люблю тебя, Веснушка. И сколько ни убегай от себя, сколько ни заменяй тебя другими, они никогда не будут
Закончив признание, выбившее почву из-под моих ног, Олег садится на песок и утягивает меня за собой.
На самое дно.
Я вырываю свою руку из его ладони. Не позволяю усадить в свои объятия, как он намеревался сделать.
— Любишь? Твоя? — Я вскидываю брови. А как только все его слова окончательно устаканиваются в голове, запрокидываю голову и громко смеюсь. — Похоже, ты перебрал меда, Громов. — Опускаю взгляд и смотрю на него с горечью. Ее привкус так ярко ощущается на языке, что я морщусь. — И потерял всякую совесть, вместе с пониманием тонкой грани, когда шутки и вправду смешные, а когда они причиняют боль другим людям.
Мажор какое-то время сверлит меня изумрудным взглядом, но, так и не найдя в моих глазах то, что он отчаянно желал увидеть, роняет лицо в свои ладони.
— Это бесполезно. Что бы я ни сказал, ты мне не поверишь, — глухо припечатывает он, сидя на песке.
Его локти упираются в широко расставленные колени. Руки напряжены так сильно, что вены на них змеятся, выступая над уровнем кожи. Легкий ночной ветерок развевает полы его рубахи, и я только теперь замечаю, что Олег одет по правилам сегодняшнего фестиваля: в широкие штаны и черную косоворотку с красным орнаментом, спускающимся вниз от шеи.
Вот только рукава он привычно закатал до локтей. И теперь мне отчетливо видны его татуировки в виде молний, которые служат дополнительным украшением к красиво вздымающимся венам.
А я давно питаю слабость к его жилистым рукам.
К рельефной, накаченной спине.
К мужественным чертам лица.
Жестко очерченным губам, которые сейчас сжаты в тонкую упрямую линию.
Я люблю его. Люблю каждой клеточкой своего тела. Люблю такого, какой он есть. Со своими тараканами и загонами. Хотя мозгами понимаю, что стоило бы давно выкорчевать это чувство из своего сердца. Переключиться на другого парня.
Но Гром — как неизлечимая болезнь. Как приговор. Если один раз с тобой приключился, то это на всю жизнь.
И ничего ты с этим не поделаешь…
— Ты сам разрушил то, что было между нами, — шепчу, отворачиваясь. — Ты. Ни время. Ни обстоятельства. Ни расстояние. Ни Лола. Только ты сам, — чеканю громче, глядя на то, как веселые и счастливые люди потихоньку разбредаются с пляжа и расходятся по домам.
Девчонок с работы среди них не замечаю. И один камень падает с сердца, облегчая мою и без того тяжелую жизнь.
Не хотелось бы сейчас встречаться ни с одной из них… И уж тем более как-то оправдываться, куда я пропала. Поэтому подожду еще немного, а потом вернусь в кафе. Переоденусь, заберу свои вещи и тоже отправлюсь домой.
— Все, что я делал, было ради тебя. И неважно, хочешь ты в это верить или нет, — раздается за спиной.
Я не оборачиваюсь. Так легче — разговаривать с ним, не видя его лица.
— Признался в любви ты тоже ради меня? — хмыкаю иронично.
— Нет. Это единственное, что я сделал ради себя самого, если говорить в контексте
— Но? — подгоняю его.
— У каждого из нас свои демоны, Веснушка, — выдыхает он, цитируя девиз своей группы.
— Как это относится к разговору?
— Напрямую.
— Ничего не понимаю! — Зло трясу головой.
Треш… Я даже сбежать не могу, ибо заложница ситуации! Если выйду за пределы ивы, укрывающей нас от чужих глаз, слухи быстро расползутся по нашему провинциальному городку.
А это последнее, что мне сейчас нужно…
— Ты и не поймешь. А объяснять долго. Как я уже сказал, сейчас не подходящее для этого время. И уж точно не место.
— И что мне теперь делать с твоим признанием?
— Хз. Делай с ним, что хочешь. Я и сам допер только сегодня…
Наш кринжовый и смущающий диалог угас, а я так и не обернулась к нему. Но перенервничала сильно. До дрожи во всем теле.
В конце концов, бывший друг замечает, что меня трясет, как тростинку на ветру.
— Пойдем отсюда. Я провожу тебя.
— Нас не должны видеть вместе. Ты останешься здесь, — отрезаю решительно.
— Не понял? — его голос низко вибрирует, намекая, что парень, мягко говоря, возмущен. — Ты никуда не пойдешь одна в такую темень.
Я все же оборачиваюсь. От удивления.
— Тебя забыла спросить! И вообще, я постоянно хожу одна в такую темень. Не впервой.
— Ну, и дурочка, — рычит Гром, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны от песка. — В прошлый раз за тобой шли два придурка. И если бы не я…
— В прошлый раз? — округляю глаза. — В смысле?
— В ту ночь, когда ты мне хавчик на репетицию притащила. Какого хрена ты пошла пешком, а не вызвала такси?
Я даже офигеваю от его наглости. И невозмутимости.
Он так мастерски нарушает чужие личные границы, словно имеет на это полное право!
— Не все такие богатые, как ты, — шиплю я.
— Эти два отморозка могли… — Гром запинается, подбирая приличные слова, будто мне непонятно, как всякие уроды поступают с девушками. — Они могли сделать с тобой что-то нехорошее! — пытается воззвать к моему разуму.
Но мой здравый смысл на месте. Я все это прекрасно понимаю и без него, поэтому таскаю с собой перцовый баллончик.
Дело в другом.
— Ты же сам
— Я же не думал, что ты свалишь так быстро! — огрызается мажор, сунув руки в карманы широких штанов. И насупливается. — Ты должна была остаться и послушать мою новую песню, а потом я бы отвез тебя домой.
— Да ты, я смотрю, любишь решать за других людей, Громов! Наверное, тяжело тебе в жизни приходится с таким самомнением. — Зло кривлю уголок губ. — Думаешь, что все тебя обожают? Что все должны стелиться перед тобой, прогибаться и делать так, как ты придумал у себя в голове? Жизнь не сценарий и не текст из твоей песни, в которой ты знаешь каждую строчку наизусть. Мы — живые люди, Олег!
— Я это уже понял… — Он играет желваками. — Ты — отличный учитель, Веснушка. И даже сейчас зачем-то продолжаешь бить меня по носу. Садистка… — бурчит парень.
Гром, видимо, хотел надавить на мою совесть, но у него не получилось.
— Зачем ты пошел за мной той ночью?
— Как зачем? Присмотреть! И не зря…
— Да ты напугал меня до чертиков! Я думала, что меня преследует какой-то извращенец!
— И это вместо «спасибо, что не оставил одну»?! Опять? — Он почти переходит на фальцет.
— А чего ты ожидал? — ахаю я.
— Благодарности, как вариант? Не? — язвительно отвечает он.
— За то, что сам же и создал ту поганую ситуацию, не оставив мне выбора? За то, что подверг опасности?!
— Я не заставлял тебя психовать и делать ноги при первой же возможности!
— Чего?! — пищу от возмущения. — Какой же ты все-таки невыносимый, Олег Громов!
— Да-а? А еще?
— Гадкий!
— А что-нибудь из новенького? — кривится он.
— Придурок! — выпаливаю, лишь бы не молчать.
— Кончились аргументы? — На его лице появляется мрачная ухмылка.
— А у тебя подписка на «сегодня я отыгрываю добрячка»?
Парень давится смешком и принимается хохотать так громко, что я озираюсь по сторонам. Но все люди уже разошлись и даже костер потушили, поэтому опасаться больше нечего.
Вот только праздник кончился, а выступление Громова еще нет…
— Не провоцируй
— Я тебя не боюсь. Ты ничего мне не сделаешь, — говорю я, а сама сильно сомневаюсь в этом утверждении.
— Вот как? — Вскидывает темные брови. — А стоило бы. Не со всеми я добренький и хорошенький, Ника, — басит таким тоном, что у меня все внутренности липнут к позвоночнику, а сердце делает кульбит.
— Только не говори, что я особенная. — Бравада не удается — в голосе проскальзывает нервная дрожь, выдающая меня с головой.
— Не буду. Ты и сама вон прекрасно соображаешь.
Гром даже не скалится, и наш разговор окончательно заходит в тупик. Хотя этот странный диалог с самого начала не казался мне наполненным смыслом.
И как итог: признание Олега скатилось в банальную ругань.
Опять.
Что и стоило доказать!
Лыко-мочало — начинай сначала.
Разве это похоже на любовь? Даже близко нет. Какое-то злое противостояние.
Даже не так — выживание!
Или очередная прихоть Олега Громова.
Моча или любая другая жидкость в голову ударила, вот он и прет, как танк! Хотя сам, скорей всего, понятия не имеет, что это такое — любить…
Становится грустно до оскомины во рту. До едкого чувства, разъедающего грудь. Спорить или переговариваться с ним нет сил. Да и не было изначально. Я будто на чистом упрямстве выдержала это противостояние и теперь просто хочу домой, лечь в свою кровать и забыться сном без сновидений.
Такое чувство, словно меня через эмоциональную мясорубку пропустили!
— Если ты действительно любишь меня… — И все же я морщу нос от того, как неестественно это звучит. — Тогда не ходи за мной. Просто… Просто оставь меня в покое, Олег, — устало говорю я и, едва передвигая ноги по песку, ухожу в сторону нашего карибского кафе.
Алкоголь больше не дарит легкость. Выветриваясь, он выматывает до состояния жуткой сонливости. Добивает. В памяти почти не отпечатывается, как дохожу до кафе, как захожу через черный ход. Как переодеваюсь. И как выхожу — тоже.
Я не знаю, шел ли Гром следом все это время, и не собираюсь это выяснять. Мне бы до дома добраться.
Пляж заканчивается. Я добредаю до узкой дорожки, вымощенной старой плиткой, которая покрылась тонкой паутинкой от времени, и замечаю, что мне навстречу идет человек.
Хочу уже взвыть в голос, потому что, кроме надоедливого мажора, никого на пляже не осталось, но человеком, спешащим мне навстречу, оказывается девушка. Ее походка и белые волосы, отливающие серебром в свете луны, мне хорошо знакомы.
Лола…
— Ника! Как хорошо, что ты в порядке! — Осветив лицо фонариком, сестра бросается мне на шею. — Ты так долго не возвращалась и не отвечала на звонки! Мы с мамой чуть с ума не сошли от беспокойства! Ну и напугала же ты нас! — Выдыхает она мне в волосы.
— Телефон остался в шкафчике. Сел, наверное, пока я была на празднике. Прости, что забыла предупредить. — Я чуть ли не заваливаюсь на нее.
Лоло отстраняется и с беспокойством оглядывает меня.
— Ты пила? — Принюхивается.
Я киваю:
— Попробовала немного меда с девчонками. — Выдавливаю из себя улыбку.
— И где эти девчонки? — Лола со скепсисом смотрит на пустой пляж, раскинувшийся за моей спиной.
— Ушли, наверное, — пожимаю плечами.
— Ника, ты что-то не договариваешь, — хмурится блондинка. — С тобой точно все в порядке?
— Точно.
— По тебе незаметно…
— Мне не нужно было пить. Вот и все. Пошли домой, — тороплю ее.
Если Лола сейчас столкнется с Олегом…
— Она была со мной, — гремит над моей головой, словно приговор.
Я обмираю. Леденею. И вдруг понимаю, что нескончаемая ночь Ивана Купала — самая жуткая, что случалась со мной за всю мою жизнь. И что в эту самую ночь нужно было бояться не нечисти, не суеверий, а людей, которые тебя окружают.
Лола отходит на несколько шагов назад. Растерянно переводит взгляд с меня на Грома и обратно. Ее грудь отчаянно вздымается вверх-вниз. Лицо искажает вся та буря эмоций, в которой она варится прямо сейчас.
А мне хочется хлопнуть себя по лбу.
Как же это все надоело…
— Это тоже совпадение? Олег опять все выдумал? Подставил тебя? — Губы сестры искривляются в неприятной усмешке. Ее тон обвинительный, в глазах — уверенность, что я соврала и на самом деле была не с девчонками, а с Громом.
Но ведь я действительно ей соврала. И хотя на это были веские причины, чем я тогда лучше Лолы? Даже если ложь была во благо, это не отменяет того факта, что я не сказала сестре всей правды.
— Это не совпадение, — грубо выплевывает парень и выходит вперед, заслоняя меня от обличительного взгляда арктических глаз. — Ника пришла на праздник с подружками, но я все подстроил так, чтобы провести вечер только с ней. И если хочешь слить на кого-то свой яд, то плюйся в мою сторону. Веснушка тут ни при чем.
Я ошарашенно смотрю на широкую спину бывшего друга и не могу поверить своим ушам. И глазам, ведь он… защищает меня?
И не от абы кого, а от родной сестры!
— Серьезно? Ты ее выгораживаешь? — Лола зло смеется, после чего переходит на ядовитое шипение: —
— Ты и без моей помощи сожрешь любого, кто перешел тебе дорогу, и даже не подавишься, — фыркает парень, скрещивая руки на груди.
— Хватит прятаться за чужой спиной, Вероника, — громче произносит сестра, игнорируя подкол Громова.
Мне скрывать нечего, поэтому я шагаю вперед, равняясь с Олегом. Вставая бок о бок с ним. И несмотря на то, что я все еще не верю в его признание и «доброту», это уже второй раз за вечер, когда он заступается за меня, пока другие брызжут ядом.
На фоне всего, что происходит, Гром не выглядит тем, кто желает мне зла. А я очень нуждаюсь в поддержке прямо сейчас. Пусть даже и от «врага».
— Я и не пряталась, — говорю сестре.
Лола фыркает. Демонстративно закатывает глаза и упирает одну руку в бок, глядя на меня с насмешкой.
— Вот ты и показала свою истинную натуру, — хмыкает она. И многозначительно, с намеком смотрит на то мизерное пространство, что разделяет нас с мажором. — Ты ведь всегда мне завидовала. С самого детства. Думаешь, я не видела этого? Не знала? Ты всю жизнь притворялась паинькой, а на самом деле ненавидела меня! Я и подумать не могла, что все это время ты втихую охмуряла моего парня и пыталась его увести! Ну и кто ты после этого, Ника?
Можно хоть тысячу раз предугадать реакцию родного человека, знать, что он тебе скажет, но быть готовым — никогда.
В груди все сжимается и рвется, а на глаза накатывают слезы. Я опускаю взгляд, не в силах выдержать всю ту ненависть, которой меня щедро обливает близняшка.
Оправдываться не хочется, и я молчу. Прикусываю язык, ибо знаю — разревусь.
Да и какая уже разница? Она давно все для себя решила.
— Кто и показал свою истинную натуру, так это ты,
Блондинка расширяет глаза, приходя в ярость от слов бывшего. Набрасывается на него, словно разъяренная кошка. Без разбора размахивает кулаками. Ей уже все равно, попадет она или нет, главное — бить.
Я не в первый раз вижу сестру в таком состоянии. Но привыкнуть к этому невозможно. Сердце все равно болит от жалости и сочувствия. Заслужила она грубые слова Грома или нет — вопрос второстепенный. Важнее то, что прямо сейчас близняшка, так же как и я, страдает от боли, которую он ей причинил.
И продолжает причинять.
— Я был слеп и глуп, — продолжает Олег, как ни в чем не бывало. Словно никто не молотит его кулаками. Словно Лола — просто надоедливая мошка, которая все никак не может отлипнуть. — Как и Ника, я верил в тебя до последнего. Верил, что ты принимаешь меня таким, какой я есть. Со всеми демонами и чертями. Что хотя бы не предашь…
Он замолкает и шумно выдыхает, прикрыв веки. Близняшка замирает с занесенными для нового удара кулаками. Смотрит на парня с уязвимостью в ярких, голубых, словно небо, глазах.
Ждет приговора.
И мой бывший друг, взяв на себя роль ее палача, безжалостно озвучивает этот самый «приговор»:
— Я решил, что ты лучшая партия для меня. Что ты подходишь мне, как никто другой. Спрятал свои зарождающиеся чувства к твоей сестре, лишь бы быть верным тебе и своему выбору. Я любил тебя, Лоло. Любил, как умел. Всем своим
Я не ослышалась? Он…
— Что ты сказал? — побелевшими губами шепчет Лола, будто вторя вопросам, возникшим в моей голове. Ее глаза прыгают туда-сюда, словно мячик в вышибалах.
Еще немного, и сестра придушит бывшего голыми руками.
— Ты все прекрасно слышала, — он обжигает сестру ненавистью. Склоняется к ней, напирая, как на противника. — Выбрать
Но Лола больше не видит ничего и никого вокруг. Ее взор застилает пелена из жгучего комка ненависти, ярости, боли и агонии. С диким, неистовым, отчаянным воплем она впечатывает свою ладонь в щеку Грома. Бьет второй раз.
А на третий он ловит ее запястья, крепко обхватывает их и рывком отбрасывает девушку от себя со словами:
— Не распускай руки, я тебе не мальчик для битья.
Запутавшись в длинной юбке в пол, сестра оступается и падает назад. Вскрикивает, ударившись о брусчатку и оцарапав ладони. Я вторю близняшке, вскрикивая следом, и, в ужасе от развернувшейся картины, прижимаю ладошку ко рту. Распахиваю глаза, не в силах поверить в то, что вижу. Задыхаюсь от того, как сильно и быстро бьется сердце.
Небольшая заминка, и я бросаюсь к сестре, чтобы помочь. Но, будто на стену, наталкиваюсь на ее взгляд — на злые и полные слез ледяные глаза — и резко останавливаюсь.
— Не смей! Не смей подходить ко мне, Вероника! Прекрати изображать из себя вселенскую доброту! — кричит она. — Ненавижу тебя! Как же я вас всех ненавижу! Ты этого хотела?! Этого добивалась?! Поздравляю! Твоя мечта сбылась!
— Лола… — отчаянно заламываю руки, не зная, куда себя деть и как помочь ей.
Как убедить в том, что, насколько бы сильно я ни была влюблена в Грома, я прятала свои чувства только
Между мной и лучшим другом, которого я все еще люблю, всегда стояла она — моя сестра-близняшка. И я всегда выбирала Лоло и ее благополучие. Знала, чем все обернется, проскользни хотя бы толика тех чувств, которые я испытываю к Громову.
И за все мои страдания, за все то, что я делала ради сестры, я получаю
Моя рука, тянущаяся к Лоле, опускается вниз. Ладонь сжимается в кулак.
Хватит.
С меня хватит.
— Эта змея переживет, — бросает Гром, даже не пытаясь помочь девушке. Стоит позади, наблюдая за тем, как она обливается тихими, но от этого не менее горькими слезами. — Не принимай ее слова близко к сердцу, Веснушка. Может, со временем Лола поймет, что не все такие же эгоистичные и бездушные твари, как она. И что не стоит судить людей по себе.
Тон мажора острый, как лезвие. Он режет им нас обеих.
— Легче мне от этого уже не станет, — хрипло отвечаю я, плача вместе с близняшкой. Так же тихо, но причины у нас полярно разные.
Как и мы сами.
Сегодня я разочаровалась во всех, в ком только могла. И мой мир больше никогда не будет прежним.
Тот, кого я считала бездушным козлом, оказался лучше, чем демонстрировал окружающим и мне в том числе. А та, которую я считала одним из самых близких мне людей на свете, вонзила нож прямо в сердце и никогда на самом деле не пускала в свою душу.
— Похоже, что я понятия не имела, кто вы такие на самом деле. Думала, что знаю вас лучше всех, но… — вырывается тихо. И я тут же прикусываю язык.
Лола, наконец, успокаивается. Небрежно стирает слезы тыльной стороной ладони и, гордо задрав подбородок, поднимается на ноги. Ее грации позавидовала бы любая королева. Но эти глаза, похожие на два айсберга…
Она никогда меня не простит.
— Ты еще пожалеешь об этом, Олег, — холодно произносит девушка, разглаживая невидимые складки на юбке. — И ты тоже,
Нервный смешок придает ей слегка безумный вид. Но даже так я не могу оторвать взгляд от взлохмаченных прядей, которые в свете луны отливают чистым серебром. И не могу избавиться от желания нарисовать сестру.
Возможно, таким странным способом мой организм справляется со стрессом — включает отстраненный взор художника с маниакальным, зудящим желанием немедленно запечатлеть то, что кажется мне прекрасным.
— Я тоже думал, что Лоло знает меня лучше кого бы то ни было, — игнорируя тираду близняшки, фыркает парень, и небрежно сует руки в карманы штанов, — но ошибался. Лучше тебя, Веснушка, меня никто и никогда не знал. И только ты на самом деле всегда принимала меня таким, какой я есть.
Я поворачиваю голову. Смотрю на Грома. И в который раз за эту ночь не верю своим ушам.
Говорят, переломные моменты нашей жизни похожи на звездопад. Сотни, или даже миллиарды метеоров, обломков планет и прочих небесных тел падают внутри нас, сгорая.
И они правы.
Как долго я желала услышать эти слова? Как часто рисовала в фантазиях момент, когда лучший друг признается мне в том, что давно влюблен в меня? Что для него нет никого значимее и ближе?
Множество.
Но я и в страшном сне не могла представить, как это будет на самом деле.
Воистину… Бойтесь своих желаний. Они всегда сбываются самым извращенным способом. Таким, что ты сгоришь, как те самые метеоры, падающие перед твоими глазами.
И твое падение, то, как разрушается твоя личная вселенная, никто даже не заметит.
— Спасибо, что не смогла сдержать свою змеиную натуру, Лоло. Теперь Веснушка больше не будет питать иллюзий на твой счет. А я сам окончательно убедился в том, что полнейший идиот, — словно не замечая моего состояния, продолжает Гром.
— Мы друг друга стоим, Олеженька, — иронично шипит сестра в ответ и подходит к нему намеренно близко. Провоцируя. Показывая, что плевать она хотела на его предостережения. Что не боится жалкого червяка, коим его считает, если судить по презрительному взгляду.
— Хватит… — мой голос срывается и тонет в чужих голосах людей, которые на меня даже не смотрят.
— О, ты так считаешь, Лолочка? — Парень выгибает бровь и облизывает губы, скалясь. — Спешу огорчить, мы на разных уровнях, дорогая. И ты всегда это понимала. Завидовала мне, моей популярности и богатству, — жалит ее тем же, чем она жалила меня недавно.
Слова разные — смысл тот же.
Громов заступается за меня, вот только я не испытываю от этого ни капли радости. Только горечь, застывшую на языке. И боль, что душит с каждым вздохом лишь сильнее.
— Прекратите… — голос крепнет, но недостаточно, чтобы эти двое меня услышали.
— Я? Завидовала тебе? Успокойся, мальчик, — кривит носик сестра. — Я лишь использовала тебя. Ты — обычная ступенька на моем пути к вершине. Ничтожество…
— Да заткнитесь же вы, наконец! — ору я на всю округу.
Лола с Олегом, слава Вселенной, замолкают. Переводят на меня злые взгляды, будто только сейчас вспомнив, что вообще-то не одни.
Втаптывая в тропинку все, что накопилось во мне, я подхожу к близняшке, хватаю ее за руку и, не обращая внимания на возмущения, увожу ее к дороге.
— Ника! Стой, — басит вдогонку Громов, но я не замедляюсь ни на шаг.
— Отпусти меня! — возмущается Лола.
Я резко торможу, и сестра вписывается носом в мою щеку. Но физической боли я больше не чувствую.
— Вызывай такси.
— Я не…
— Вызывай. Такси, — приказываю яростным шепотом. — Сейчас же. Мы едем домой.
Не знаю, что Лола видит в моих глазах, но она вдруг тушуется и послушно лезет в клатч на длинной цепочке, перекинутой через плечо. Достает телефон и, стараясь не смотреть на меня, заказывает машину в приложении.
Гром приближается к нам. Неторопливо. С уверенностью в том, что мы все равно не сбежим от него слишком далеко.
Я кошусь на парня. Тиски вопреки воле сжимают грудь, давят на нее непомерно тяжким грузом. И во всем виноват малахитовый взгляд, на дне которого царят одновременно и ледяное спокойствие, и огненная решимость.
— Останься, Веснушка, — просит он, не моргая. Впиваясь взглядом в мое лицо.
Лола, на удивление, молчит. Не вмешивается. Только шумно дышит.
— Я должна быть дома. Мама переживает. За нас обеих, — отвечаю нарочито небрежно, чтобы он отстал. Дал мне возможность снова дышать полной грудью.
— Я отпущу тебя, но только сегодня. Слышишь? Мне нужно о многом тебе рассказать.
— Ты молчал два года, помолчишь еще. — Отворачиваюсь, заглядывая в телефон сестры.
— Машина подъезжает, — озвучивает очевидный факт близняшка.
— Угу, — бурчу, опустошая мысли. Думаю только об одном — как бы скорее отсюда смыться и запереться в своей комнате.
Свет фар желтого автомобиля, который выскакивает из-за поворота, дарит дикое облегчение. Незаметно для других судорожно выдыхаю и машу водителю, чтобы не проехал мимо.
Не знаю, сколько бы еще смогла выдержать этот взгляд, прожигающий спину…
Стоит такси остановиться рядом с нами, открываю дверцу и ныряю в спасительный салон авто. Хлопаю дверью и тут же извиняюсь перед недовольным водителем, проворчавшим нечто в стиле: «Осторожнее, девушка! Чуть дверь мне не выломали».
Лолу за собой не тяну и даже не зову. Не маленькая. Захочет — останется с Громом. Нет — уедет со мной.
Мне все равно.
Помявшись несколько секунд, сестра все же идет к такси, но садится не на заднее сиденье рядом со мной, а впереди. Подчеркнуто выпрямляет спину и глядит перед собой.
— Он с вами? — уточняет водитель.
— Нет! — отвечаем в унисон.
Мужчина пожимает плечами и трогается. А я не могу удержаться, чтобы не бросить взгляд, просочившийся сквозь тонированное окно туда, где осталось мое сердце.
Гром, словно одинокое дерево, растущее у пропасти, стоит у края дороги и, не отрываясь, смотрит машине вслед. До тех пор, пока она не скрывается из виду.
Я делаю то же самое.
Мерное гудение мотора и тихая, ненавязчивая мелодия, заполняющая салон, действуют лучше всяких успокоительных. И я незаметно проваливаюсь в дрему без сновидений.
Шумные улицы воскресного базара полны людей. Прилавки усыпаны товаром, а продавцы то и дело машут руками, завлекая потенциальных покупателей.
Я плетусь следом за мамой, держа в обеих руках тяжеленные пакеты, доверху набитые всякой всячиной — традиционная закупка продуктов на неделю.
— Сейчас еще мяса купим, и домой, — бодро говорит родительница и следует к павильону, в котором мы чаще всего отовариваемся.
Я вздыхаю, но про себя, больше сетуя на неоправданно ранний подъем, чем на тяжесть в руках. Потому что к весу еще можно привыкнуть, а вот к утренним подъемам — никогда.
Особенно когда ты — сова.
Лола, как всегда, осталась дома. У нее
Зато меня даже не спросили…
— Любочка, дорогая! Как твои дела? — уж слишком радостно восклицает ма. Больше для того, чтобы эта самая Любочка продала нам самый свежий товар по цене «для постоянных покупателей».
— Ой, Аллочка, все хорошо, слава богу! Тьфу-тьфу-тьфу, уже почти все распродала…
Дальше я не слушаю. Отворачиваюсь к выходу и смотрю на прилавок с сочными персиками. Очень их люблю, но каждый раз прохожу мимо, не желая тратить на себя деньги.
Свои же.
Какой же кринж!
Ставлю пакеты на свободную полку неподалеку от мамы и киваю ей, чтобы присмотрела. Сама выхожу под палящее солнце, щурюсь и топаю к желанным фруктам. Они манят так, что сводит желудок, в котором с утра не было ни крошки, а во рту скапливается голодная слюна.
Продавец, мужчина средних лет, завидев, что я иду к нему, начинает агитировать:
— Свежие! Сладкие! Покупайте, девушка-красавица, не пожалеете! Берите сразу парочку кило.
— Нет, спасибо, мне и полкилограмма хватит, — бурчу себе под нос, набирая самые большие и вкусно пахнущие персики в пакет.
— Пожалеете, что не взяли больше, — цокает мужчина. — А я только по воскресеньям торгую.
Бросаю на продавца тяжелый взгляд исподлобья, и тот умолкает. Но осуждающе качать головой не прекращает. Я пожимаю плечами, уже давно привыкнув к рыночным порядкам. Но отдать пакет на взвешивание не успеваю.
Над ухом раздается:
— Бери больше, Веснушка.
— Опять ты, — закатываю очи горе.
— Не опять, а снова.
Воспрявший духом продавец, заслышав «добро» от мажора, принимается за меня докладывать целую гору персиков.
— Обещаю, вы не пожалеете! — заверяет Громова мужчина.
— Сам понесешь этот тяжеленный пакет, — ухватив один самый крупный и спелый фрукт, без зазрения совести оставляю назойливого парня за спиной. Но в глубине души отмечаю, что слишком спокойно отнеслась к его появлению.
Терпения нет, поэтому я тру персик о край легкого кардигана (пришлось накинуть, так как по утрам довольно холодно), и с наслаждением откусываю кусочек. Сок тут же начинает сочиться по пальцам, стекает по ладони и…
Гром появляется слишком неожиданно. Буквально вырастает передо мной. И, захватив мое запястье в плен, прямо на глазах у всего базара с наслаждением слизывает сладкие капли с моей кожи.
По телу тут же проносятся тысячи мельчайших зарядов. Я вся, от макушки до пят, покрываюсь мурашками. А места, где был язык Олега, начинают неистово гореть, вторя взгляду парня.
Пальцы всё же дрогнули. Фрукт выпадает из моей руки и ударяется о брусчатку, теряясь где-то среди чужой обуви. Произошедшее настолько выбивает из колеи, что я не сразу реагирую. Однако осознание того, что мама может увидеть нас двоих вместе, быстро приводит в чувство.
Стрельнув глазами в павильон тети Любы, с облегчением выдыхаю — ма до сих пор увлечена непринужденной беседой с продавщицей.
— Ты что творишь? — шиплю я, оглядываясь по сторонам в поисках знакомых лиц.
К счастью, кажется, никого из них поблизости не наблюдается.
Радуясь такому редкому явлению, как везение, вместо того чтобы привычно выдернуть руку, я клещом вцепляюсь в руку парня и спешу ретироваться в ближайший закоулок, чтобы скрыться от любопытных глаз.
— Это было слишком соблазнительно, Веснушка. Не смог устоять, — хрипло рокочет он, как только мы оказываемся один на один в узком тупиковом проходе. — Прости, но я не испытываю ни малейшего угрызения совести за то, что сделал. — Олег мягко проводит по моей ладони большим пальцем свободной руки. Во второй парень держит пакет с тремя или четырьмя килограммами персиков.
То, что наши пальцы все еще переплетены, становится неприятным открытием. Но больше все-таки по той причине, что я не испытываю никакого дискомфорта от его близости.
Словно… начинаю привыкать к нему.
И его наглости.
Со злостью на саму себя вырываю руку из крепкой сухой ладони и тут же накидываюсь на бывшего друга.
— Ты на глазах у всех взял и… — Я замолкаю и рычу. — Аргх! Ты гребанный провокатор, Гром!
— Ну извини, — тянет он без единой капли сожаления в голосе. — Я привык быть на глазах у толпы, но не привык сдерживать себя. Вот если бы я
Его слова звучат так пошло, что низ живота сводит приятной судорогой, а во рту в одно мгновение становится сухо.
Вот черт. Это вовсе не то чувство, которое я бы хотела испытывать в присутствии Грома.
— Когда же ты, наконец, научишься уважать чужое мнение? — выпаливаю раздраженно. —
Прикрываю глаза и тру веки большим и указательным пальцами, вдруг в полной мере осознав, что моя репутация висела на волоске прямо сейчас.
И все из-за Олега.
Опять. Из-за. Него!
— А ты не думала уехать отсюда? — Вдруг ошарашивает меня.
Первая реакция моего организма — ступор. Вторая — закономерный вопрос:
— Нет. Никогда, — растерянно лепечу правду.
— А хотела бы?
Громов наступает, припечатывая меня к кирпичной стене. Но давит не его присутствие. Не преступная близость. А то странное и непонятное мне выражение глаз Олега, которое появилось в роковую ночь Ивана Купалы.
Слишком серьезное. Слишком решительное.
Слишком привлекательное, чтобы быть правдой.
— Чего ты пытаешься добиться своим поведением? Этими вопросами?
Шум толпы подхватывает мой вопрос. Уносит его вместе с налетевшими порывами ветра, которые разбрасывают мои волосы в разные стороны. Прядки попадают в рот, застилают глаза. Я тянусь, чтобы убрать волосы с лица, но Гром меня опережает. Поставив пакет с персиками на землю, он бережно заправляет прядки мне за уши.
Что-то неуловимо меняется в его взгляде, когда он все также хрипло отвечает:
— Я два дня прокручивал в голове то, что случилось. Думал о тебе. О Лоле. О нас. Прикидывал, пожалею ли о том, что наговорил, захочу ли забрать свои слова обратно? Но… прошло два дня и две невыносимо долгих ночи, а ничего не изменилось, — хмыкает он, качая головой. — Ничего, кроме того, что я жутко соскучился по тебе.
На красивых губах появляется кривая усмешка. А я забываю, как дышать.
— Похоже, Ник был прав. Я — слепой придурок. А еще — упрямый идиот. У меня прямо под носом лежал хайдэн гем 5, а все, что я делал, — цеплялся за фальшивку. Надо было давным-давно сделать то, до чего я допер совсем недавно.
Сердце замирает в груди. Ладони потеют от волнения и от адреналина, ударившего в кровь. Его признание почему-то не оставляет меня равнодушной.
— Сделать что? — шепчу едва слышно.
— Я хочу быть с тобой, Веснушка. Ты станешь моей девушкой?
Не дожидаясь ответа, Гром склоняется к моим губам и слизывает с них остатки высохшего персикового сока. Меня вновь прошибает током, и я вздрагиваю. Теряюсь. Задыхаюсь от грома и молний, что прошили мое тело.
Становится очень жарко. До рези в глазах хочется податься вперед, прикрыть веки и насладиться вкусом чужих, но таких знакомых губ. Ощутить горячие ладони парня на своей коже. Вдохнуть привычный и такой родной запах полной грудью.
Низ живота скручивает так сильно, что я всхлипываю.
— Это можно расценивать как «да»? — тихо рокочет парень, искушая еще больше.
Демон! Он и вправду самый настоящий демон!
Демон порока и темных удовольствий.
— Нет, — выдыхаю в его губы, а сама в тайне наслаждаюсь цитрусово-древесным ароматом его парфюма.
На глаза наворачиваются слезы от обиды. И от злости.
Я так устала сопротивляться не только ему, но и себе и своим чувствам. Почему я должна ему отказывать? Почему не могу хотя бы попробовать?
Даже если обожгусь…
Даже если самые близкие люди будут меня ненавидеть…
Могу я хотя бы раз выбрать себя и свое счастье?
— Почему нет, Веснушка? — мягко произносит Гром, изучая мои губы из-под полуприкрытых век, и проводит пальцами по моей щеке.
Я снова всхлипываю и отворачиваюсь, не в силах выносить свое личное порочное искушение.
Это самая настоящая адская пытка!
Олег так близко, что я чувствую его всем телом. Чувствую, как напряжены его мышцы под одеждой и как он… возбужден.
— Ты знаешь почему, — выдавливаю из себя усилием воли.
— Если ты переживаешь из-за Лолы или матери, я…
— Не хочу ничего слышать! — от отчаяния закрываю ему рот двумя ладошками. Смотрю на него сверху вниз, а сама желаю ущипнуть себя от души.
Это ведь не сон, правда?
Мягко убрав мои руки, Громов обхватывает мои плечи и притягивает к себе. Заключает в кольцо объятий. А я с удовольствием прячу пылающее лицо у него на груди.
— Просто скажи, что подумаешь. Этого будет достаточно, — шепчет мне в макушку и оставляет на ней скромный поцелуй.
Скромный!
Где Гром и где скромность!
Вот только прямо сейчас Олег и вправду другой.
В последний раз потершись щекой о грудь парня и вдохнув напоследок запах, сводящий меня с ума, я зажмуриваюсь и резко отстраняюсь.
— Мама, наверное, уже потеряла меня. Я пойду первой. Побудь здесь какое-то время… пожалуйста, — тараторю, запнувшись в конце.
— Ника…
— Я подумаю, — бросаю ему и убегаю из проулка, не оглядываясь, чтобы не передумать.
Чтобы не вернуться и не сказать такое легкомысленное, но желанное «да».
Иногда, чтобы побыть наедине с собой и привести мысли в порядок, я ухожу в лес порисовать. И сегодня просто идеально подходящий для этого день: меланхоличное настроение и желание сбежать ото всех не отпускают. Так что я не задумываясь начинаю собирать принадлежности для рисования и необходимые мелочи для пребывания на природе в походный рюкзак.
Обычно я не ухожу слишком далеко, располагаясь в кромке леса, но в этот раз хочется уйти немного дальше к речке, поэтому на полноценный завтрак нет времени.
— Куда так спешишь, стрекоза? — спрашивает мама, замешивая тесто. Судя по голосу, она сегодня в приподнятом настроении.
Я хватаю с блюда несколько пирожков и укладываю их в контейнер. Достаю из шкафчиков термос и две баночки с травами, которые сама лично собираю и сушу в свободное время.
— У меня вдохновение, — отвечаю, заваривая чабрец и мяту в чайничке.
Мама показательно громко и обреченно вздыхает, и принимается замешивать тесто с двойным усердием.
— Опять эти твои порисульки. — Добавляет побольше муки. — И даром что никакого толку от твоих художеств. Когда же ты за ум возьмешься…
— Ма, прекрати. Уже тысячу раз обсуждали, надоело. Это просто хобби, — привычно отмахиваюсь от ее ворчания.
Не дав чаю настояться, как следует, переливаю его из чайничка в термос. Аккуратно сложив все добытое на кухне в рюкзак, застегиваю молнию.
Собираюсь побыстрее свалить, но мама вдруг тихо и печально произносит:
— Вот смотрю на тебя, и каждый раз вижу твоего непутевого папашу…
Мое тело деревенеет. Спина выпрямляется так, словно к позвоночнику доску привязали. Внутренности сжимаются и скручиваются от смеси непонятных эмоций, которые пробудили во мне слова матери.
Она практически никогда не говорит об отце. И ничего нам с сестрой о нем не рассказывала, сколько бы раз мы ее ни пытались разговорить. А если все же изредка упоминает его в контексте разговора, то исключительно в негативном свете.
Единственное, что я знаю о своем отце, — это то, что мама повторяет из раза в раз на все расспросы: «Для нас он умер, когда решил бросить свою семью».
И вот теперь она говорит, что я на него похожа…
— Ты — точная его копия. Твой отец такой же безответственный, живущий одним днем и своими каракулями, — безжалостно продолжает родительница.
Я оборачиваюсь, заставляя себя дышать. Взгляд матери — потухший и полностью погруженный в себя. В свои воспоминания.
— Он никогда ни к чему не стремился. Все гнался за своим чертовым вдохновением, ради которого приходилось постоянно переезжать. Ему же новые впечатления нужны! — горько хмыкает мама, вытирая фартуком руки, испачканные в муке.
Я молчу, боясь вымолвить хоть слово. Боясь спугнуть внезапное откровение. Но с каждой ее фразой становится труднее дышать от ненависти, с которой она отзывается не только об отце, но и…
Но и обо мне.
Словно я — это отец. А если быть точнее — его тень, которая каждый день напоминает Алле Сергеевне Астафьевой о самой большой ошибке в ее жизни.
Все вдруг с молниеносной скоростью начинает становиться на свои места.
Ее нездоровая любовь к Лоле. Осуждение моего увлечения. Безразличие ко мне и моей судьбе. Постоянные наказания за незначительные оплошности. Эти постоянные взгляды полные разочарования, которые, как она считает, я не вижу.
— Я так старалась воспитывать вас иначе, но правду говорят, что гены всегда берут свое. Особенно непутевые! Как же я рада, что хотя бы Лола не стала копией своего отца.
— Мама… Что ты такое говоришь? — сиплю я.
Сердце отбойным молотком бьет по груди. Рвется из нее, пытаясь пробить дыру и выпрыгнуть наружу. Я задыхаюсь. Все тело трясет, а по щекам катятся горькие слезы.
— За что ты так со мной? — шепчу едва слышно, когда она не отвечает.
Мама не смотрит на меня, истязая взглядом несчастное тесто.
— Я всей душой ненавижу твоего отца, Ника. Он бросил меня! Сбежал, как только узнал, что я в положении. Он себя-то прокормить не мог своими каракулями, а тут еще один рот. — Она кривит губы в ироничной усмешке. — И вместо того, чтобы бросить эту свою дурацкую мечту стать художником, он бросил нас! Вместо того чтобы устроиться на нормальную работу, он просто сбежал от ответственности!
— Но я же не он! — кричу, со злостью стирая крупные слезы тыльной стороной ладони.
Мама поднимает на меня глаза. Такие же синие, как и мои. Вот только они давно погасли без искры и желания что-то менять в своей жизни. На их дне — старая обида, злость, ненависть и твердая вера в то, что жертва здесь только она одна. И что только ей одной приходится тяжело.
— Я долго убеждала себя в этом, Ника. Что ты — не Паша. Что ты просто похожа на него. Но чем старше ты становишься, тем больше напоминаешь его. Повадками. Взглядом. Манерой общения. Увлечениями, — с отвращением выплевывает мать. — Не могу уже… Не могу… — Она с силой сжимает веки. — Ты даже рыжая, как и он, — всхлипывает и начинает горестно плакать, хватаясь за спинку стула и зажимая свободной ладонью рот.
Паша.
Так вот как зовут моего отца…
Услышав наши крики, на кухню приходит Лола.
— Вы чего ругаетесь? Что случилось? — Таращится на нас недоуменно. — Мама! — вскрикивает сестра и бросается к матери, стремительно оседающей на пол.
— Ох, доченька… — причитает та, продолжая надрывно рыдать, пока Лола помогает ей усесться на стул.
Что-то внутри меня умирает в этот момент. Окончательно и бесповоротно.
Я смотрю на старшую сестру и мать, и испытываю лишь одно желание — бросить все и уйти. Сбежать как можно дальше.
Но меня, словно кирпичом по затылку, оглушает мысль:
— Ника, что ты ей сказала?! Почему она плачет? Ей нельзя так сильно волноваться!
Лола набрасывается на меня, даже не став разбираться. Будто это я виновата во всем плохом, что происходит с матерью.
В этот момент последняя ниточка, связывающая меня с двумя самыми родными людьми на Земле, обрывается.
Стиснув зубы и спрятав очередную рану в темном уголке своей души, я разворачиваюсь и выбегаю из дома. Но
Я не буду такой же, как она. Не стану жить прошлым и вариться в нем, отравляя настоящее.
Но и как отец не стану. Не сбегу от трудностей. Докажу, что мои порисульки — это не пустая трата времени. Скоплю денег и уеду отсюда навсегда.
У меня свой путь.
Может быть, тогда и сестра, и мама поймут, что были неправы. Что ошибались. Но, скорей всего, мне уже будет все равно. К тому моменту я буду жить собственной жизнью.
Лола нагоняет меня на повороте, ведущем к лесной кромке.
— Куда ты собралась?
— Не твое дело.
Я останавливаюсь. С грустью смотрю в сторону опушки, до которой так и не успела добраться.
— Сейчас же вернись и извинись перед мамой за то, что довела ее до слез, — требует сестра.
— Мне не за что извиняться, вы сами виноваты в том, что происходит.
Хохот близняшки разносится по округе. Беспокойные птицы, сидящие на ветках деревьев, пугаются ее смеха и трусливо разлетаются в стороны, громко хлопая крыльями. Я провожаю их взглядом, мечтая тоже иметь крылья и возможность вот так вот легко в любой момент упорхнуть от всего, что тебя пугает.
Или разрушает.
— Тебе не идет белое пальто, Ника, — рычит девушка. — Сними его уже наконец! Хватит изображать из себя святую и поруганную невинность. Давно понятно, кто ты есть на самом деле.
Я усмехаюсь себе под нос и оборачиваюсь, чтобы Лола увидела мою кривую усмешку.
— Это ты своему отражению в зеркале скажи, сестренка.
— О! Неужели ты показала свое истинное лицо! — Она копирует мое выражение лица. И издевательски склоняет голову на бок. — Жутко опротивела твоя притворно-невинная мордашка.
— Возвращайся домой, — цежу я приглушенным тоном.
— Имей в виду, я больше не позволю тебе обижать ни себя, ни маму. И сделаю все от себя зависящее, чтобы ты хлебнула столько же горя, сколько мы по твоей вине!
Для одного дня слишком много ударов…
Слишком много откровений и потрясений…
Почему беда постоянно приходит не одна? Почему все накатывает сразу, как снежный ком, который обязательно должен раздавить тебя в самом конце?
— В чем я виновата? Скажи? В чем? — всхлипываю, едва сдерживая новый поток слез, рвущихся наружу.
— А ты не понимаешь? — нервно смеется Лола. — Вон, маму до слез довела — далеко ходить не надо, — машет она рукой в сторону дома. — Сколько бы мы ни пытались тебе помочь, никогда не хотела нормально учиться. Не старалась даже! Знаешь, сколько раз я заставала маму в слезах по ночам? Знаешь, как сильно она хотела, чтобы ты чего-то добилась? Пока мы с ней из кожи вон лезли, ты жила для себя! Бегала к Олегу на репетиции и получала одни тройки! Но теперь-то я знаю, что ни черта ты не дружила с Громовым. Ты пыталась его соблазнить у меня за спиной! И после этого у тебя еще хватает совести спрашивать, что ты сделала, эгоистичная дрянь?!
— Прекрати! — кричу отчаянно. — Это все вранье! Вы обе не видите дальше своего носа! Все, что я делала, — делала ради вас и вашего блага! Зачем искать во всем негатив и какой-то подвох?
Я так устала…
Я больше не могу…
Сколько можно травить меня со всех сторон?
— Потому что такова жизнь, Ника. А ты — просто маленькая обиженная девочка, которая никак не может повзрослеть!
— Кто из нас не может повзрослеть, так это вы с матерью!
Близняшка стремительно приближается и встает в упор, яростно заглядывая в мои глаза.
— Да что ты говоришь! — шипит мне в лицо. Ее глаза полны жгучей ненависти, когда она выплевывает: — К нему на встречу спешишь, да? Специально пораньше хотела свалить, чтобы я опять не узнала?
Я даже не сразу понимаю, о ком сестра говорит.
А стоит понять…
— Ты бредишь! — Пораженно таращусь на нее. — Достала уже со своей одержимостью, паранойей и ревностью! — выкрикиваю, дыша, словно загнанный зверь, готовый напасть на обидчика в любую секунду.
Но сестру подобным не проймешь. Она собаку на этом съела еще в школьные годы. Лола всех травила первой. На опережение, так сказать. И если раньше я не понимала и даже в какой-то степени гордилась тем, что у меня такая боевая сестра, то теперь вижу, насколько отвратительна моя близняшка как человек.
— Олег мой! Советую зарубить это себе на носу,
Мне нечего ответить на ее тираду. Грудь жжет так, что хоть пожарных вызывай.
Я знаю,
Тут близняшка права.
— Чего застыла? Беги, подстилка. — Она грубо разворачивает меня за плечи и пихает вперед. — Передавай Олегу от меня большой и пламенный привет.
Ее слова пробираются глубоко в душу. Режут без ножа. Огрызаться с сестрой и дальше в попытках достучаться просто нет сил. Как и нет сил идти куда-то. Поэтому я просто стою посреди тропинки, застыв, и уже даже не плачу.
Ситуация патовая. Все внутри меня противится и болезненно ноет при мысли о том, что, так или иначе, придется возвращаться домой. Но идти мне попросту некуда, а долго прятаться в лесу не получится.
Отчаяние и безвыходность захлестывают с головой и, чтобы не свихнуться, я заставляю себя сделать шаг. А затем другой. Чтобы пойти и сделать то, что собиралась, — порисовать. Чтобы унять эту беспросветную боль в сердце и хоть немного успокоиться.
И только потом можно будет подумать, как жить дальше и как выбраться из кипящего котла ненависти
Мазки выходят резкими. Злыми. И капельку — отчаянными. Я час назад выплакала все, что только могла, и теперь пытаюсь излить всю боль на холст. Вот только ничего не выходит.
Вместо красивого пейзажа — мазня. Вместо покоя внутри — всепоглощающая безысходность. Вместо умиротворяющего движения кистей — грубые кляксы.
Я срываю один холст за другим. Рычу. Натягиваю новый. Но каждый раз получается одно и то же — грязная лужа из красок и никакой живописи. Даже отдаленно.
Запустив пальцы в волосы, сажусь на ближайшее бревно и опускаю голову. Раскачиваюсь взад-вперед. Вою, словно одинокая волчица на луну. И радуюсь, что шум речки заглушает мои ужасные вопли.
— Когда моя жизнь пошла по наклонной? — выдыхаю вслух.
И вздрагиваю, слыша хруст ветки позади.
Оборачиваться страшно. Вдруг дикий зверь? Двинусь — моментально кинется на меня.
— Наверное, когда ты решила жить для других, а не для себя. — Знакомый голос избавляет от парочки седых волос, которые обязательно бы появились, продолжи парень молчать.
Я печально хмыкаю, вдруг понимая, что Гром прав. И абсолютно не удивляюсь его появлению. Будто заранее где-то глубоко в душе знала, что он найдет меня сегодня.
Или надеялась на это, но не позволяла себе думать о том, что подобное может произойти.
Тревожа лесной покой хрустом мелких веток под ногами, мажор обходит внушительное старое бревно, лежащее тут еще задолго до того, как мы его впервые обнаружили, и садится рядом со мной.
Я поднимаю голову и сталкиваюсь с малахитовым взглядом. В нем плавает знакомое мне, но давно забытое чувство — забота вперемешку с недовольством.
— Зачем ты ушла так далеко в лес, да еще и одна? Ты не кошка. У тебя не девять жизней, — цедит он недовольно.
Вместо того чтобы ответить, задаю встречный вопрос:
— Как ты меня нашел? Как ты в принципе постоянно меня находишь? Следишь за мной? — Эта мысль впивается занозой в воспаленный мозг.
Гром снисходительно качает головой и, сцепив пальцы в замок, переводит взгляд на буйную речку.
— Ты забыла,
— Я могла быть где угодно.
— Да мы же сто лет с тобой знакомы, Веснушка. Неужели ты думала, что я так быстро забуду все твои привычки, ход мыслей и любимые места?
Думала…
Я думала, что ты забыл меня в тот же день, как уехал отсюда.
— Я бы никогда не смог тебя забыть, Ника, — полушепотом отвечает бывший друг, но я все равно слышу каждое слово, которое тут же вырезается у меня на подкорке. — Это просто невозможно.
Запоздало приходит осознание того, что последнюю фразу я сказала вслух.
Щеки начинают полыхать, и я тоже топлю свой взгляд в речке. Но это мало помогает, ведь мысли — как бешеный поток воды. С ними не справиться, если уж тебя затянуло.
Гром предложил мне стать его девушкой.
Лола сказала, что Олег просто играет в «любовь» и скоро его «отпустит».
Мама говорит, что я — точная копия отца. И ненавидит меня.
Домой не хочется возвращаться, но идти больше некуда.
Олег нашел меня, а значит, искал. Искал — значит, думал обо мне. А раз думал, то я ему совсем небезразлична…
Хаос — вот что творится в моей голове прямо сейчас. И самостоятельно выбраться из него нет ни единой возможности. У меня попросту не получается, как бы сильно я ни старалась.
— Соседи обсуждают вашу с Лолой ругань, — вклинивается в мои мысли Громов, спасая от беспроглядной бездны, готовой поглотить меня в любой момент. — Чем она опять была недовольна?
Парень лезет в душу и не стесняется этого. Словно и не было того времени, когда он сам исключил меня из своей жизни. Словно он имеет право сидеть здесь, на нашем тайном месте, рядом со мной. Словно все точно так же, как и было прежде.
Словно он все еще мой лучший друг.
Я поджимаю губы, чтобы не нагрубить.
— И давно ты записался в ряды сплетников?
— Иногда полезно знать, о чем шепчутся вокруг. — Он небрежно пожимает плечами.
— Так ты просто подслушивал? — фыркаю я.
— Немножко. И не специально, — признается Олег. — Остановился поправить шлем и услышал, как Марьванна со своей дочерью обсуждают очередной скандал в доме Астафьевых. Да так громко, что даже если бы заткнул уши, то все равно услышал каждое слово.
Я вздыхаю и закатываю глаза.
Ненавижу маленькие города!
— А что ты забыл на нашей улице?
— Хотел увидеть тебя. Если бы кое-кто не игнорил мои звонки и сообщения…
— Я еще не готова дать тебе ответ, — перебиваю его, чувствуя, как сердцебиение гулким эхом отдается в ушах. — Ты ведь за этим приехал?
— С чего ты взяла? — Он вскидывает брови, пытаясь поймать мой взгляд. — Я просто хотел тебя увидеть. Ну и, возможно, уговорил бы поехать со мной в одно очень интересное место.
Гром произносит это так спокойно и легко, что напряжение тут же улетучивается, а на его месте появляется любопытство, навострившее ушки. Становится дико интересно, куда он хотел отвезти меня. Но вместо того, чтобы полюбопытствовать, прикусываю язык.
Настроение не то. Да и жизненная ситуация оставляет желать лучшего.
Между нами повисает тяжелое молчание, полное невысказанных слов. Чтобы хоть как-то облегчить эту тягость, я спрашиваю:
— О чем говорили соседи?
— Если вкратце: вы с Лолой не поделили парня.
— Понятно, — мрачнею, прекрасно зная, какими эпитетами Марьванна обычно покрывает всех молодых девушек в округе.
Молчание становится еще более осязаемым и тягучим. Я бросаю взгляд на свой миниатюрный мольберт и на кучу неудачных рисунков, валяющихся рядом. Гром замечает, что я смотрю в сторону и, проследив за моим взглядом, натыкается на серо-буро-малиновую кляксу, заполняющую весь холст.
— Совсем все плохо? — догадывается он.
Я не отвечаю. Мы с бывшим другом всегда понимали друг друга с полуслова и полувзгляда. А иногда и говорить ничего не нужно было.
Как сейчас.
Олегу достаточно просто взглянуть на мою мазню, чтобы понять все то, что прячется в моей душе очень глубоко.
— Я хочу, чтобы ты знала. — Гром плавно перемещается с бревна к моим ногам. Садится на корточки так, чтобы наши лица были на одном уровне. Касается большими, теплыми ладонями моих щек и заглядывает в глаза. — Чтобы между вами ни произошло… Ты. Ни в чем. Не виновата. — Чеканит громко и четко. — Слышишь меня? Ника? — Он настойчиво зовет меня по имени, когда я пытаюсь отвести взгляд.
Спрятаться.
Не заплакать от жалости к себе и от его внезапной доброты.
Но новый поток слез уже душит горло. Дышать становится тяжело. Тело охватывает мелкая дрожь.
А с губ срывается судорожное:
— Мама ненавидит меня, потому что я такая же, как и отец. Она сказала… — договорить не получается. Очередной надрывный всхлип, и я роняю лицо в ладони. Плачу громко и горько. Но лес вновь прячет мою слабость в свои объятия.
Вот только эти объятия слишком теплые, а слова — слишком ласковые и заботливые, чтобы быть частью природы.
— Поплачь, Веснушка. Выплачь все, что накопилось. Пусть эта боль выйдет из тебя вместе со слезами. Сразу полегчает, поверь, — успокаивающе произносит бывший друг, нежно поглаживая меня по голове. — Я не думаю, что Алла Сергеевна на самом деле ненавидит тебя. Люди в большинстве своем выплескивают наружу то, что копится у них внутри. И если она выплеснула на тебя негатив, значит, она сама варится в этом всем. И причина не в тебе, а в ней и твоем отце. Просто ты попала под горячую руку, так сказать. Уверен, она уже тысячу раз пожалела о том, что наговорила тебе.
Мне хочется заткнуть уши и не слушать Грома, сделавшего логически верные выводы. Хочется оттолкнуть его и закричать, что он не прав.
Но он чертовски прав.
И от этого лишь хуже.
— Почему я, Олег? Скажи? Почему они обе меня ненавидят? За что? Что плохого я им сделала? — причитаю я, заливая соленой влагой наверняка дорогущую брендовую футболку, прячущуюся под косухой.
— Потому что ты не такая, как они. Ты видишь мир иначе. Стараешься видеть свет там, где его в принципе быть не должно, — произносит он странным тоном, будто последняя фраза далась ему непросто. — Они не тебя ненавидят. Они ненавидят сами себя. Просто никто никогда тебе в этом не признается. Винить других в своих же недостатках проще. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Сам через это прошел.
Я поднимаю зареванное лицо на Грома и смотрю на него широко распахнутыми глазами. От удивления даже слезы высыхают.
По лицу парня ничего не понять, но от него слишком явно веет сожалением. И злостью, которую он старательно пытается спрятать.
— Поэтому не слушай никого и живи так, как тебе подсказывает сердце, — продолжает он, обводя большим пальцем контур моих губ.
— Сердце подсказывает мне бежать.
— Тогда беги, Веснушка. Беги и не позволяй сожалениям овладеть твоей душой, — хрипло шепчет Олег и склоняется к моим губам для поцелуя.
В последний момент я отворачиваюсь. Прячу лицо в изгибе его сильной шеи. Зарываюсь в нее холодным носом и буквально тону в личном запахе парня, который кутает меня с головой вторыми объятиями.
Кожа вдруг становится сверхчувствительной, реагируя на каждое касание Громова дрожью. Вместе с этим приходит осознание, как непозволительно близко мы находимся друг к другу. Во рту поселяется сухость. Дыхание спирает в груди, когда я отчетливо начинаю чувствовать его руки под своей джинсовкой.
— Мне некуда бежать, — голос звучит глухо и печально.
И этот контраст с тем, о чем мы говорим и с тем, о чем я думаю, взрывает мозг.
— Тогда я заберу тебя с собой, Веснушка. Только попроси. — Он прижимает меня сильнее. Еще ближе. Буквально вжимая в себя.
Словами уговаривает, но действиями кричит: «Не отпущу. У тебя нет выбора».
Сердце в груди сжимается от его слов и заходится неистовым ритмом. То будущее, о котором я так часто грезила, маячит перед глазами. Протяни руку — и вот оно. Бери!
Но…
— Нет, — трясу головой. — У нас нет и не может быть будущего. Ты любишь Лолу. Ты сам мне об этом говорил. Много раз! Ты просто играешь со мной. Когда я надоем, ты опять вернешься к ней. Или к какой-нибудь своей фанатке.
Я не знаю, зачем говорю все это. Не знаю, действительно ли так считаю, или это пагубное влияние моей старшей сестры. Но в груди болит и тянет, и я говорю все, как есть.
— Ника… — Он выдыхает горячий воздух мне в волосы. — Прости, что заставил тебя так думать. Прости, что использовал тебя в своей мести. Я уже говорил, что готов всю жизнь вымаливать у тебя прощение, если понадобится. Но давить тоже не собираюсь. Ты ничем не будешь мне обязана, если я заберу тебя с собой в город. Живи в моей квартире, сколько хочешь. Захочешь, я вообще съеду, — беззлобно усмехается Гром. Я не вижу, но слышу улыбку в его голосе, и от этого почему-то становится теплее.
Только спустя минуту я понимаю, что, оказывается, мои чувства — не мысленная метафора. Я успела замерзнуть и не знала об этом до тех пор, пока объятия Олега не начали сжигать.
— Отпусти меня, пожалуйста, — тихо прошу парня, смущаясь и краснея, как вареный рак.
Он отпускает, но нехотя. С видом недовольного кота, которого так и не покормили. Осталось только демонстративно отвернуться к стенке, поджать уши и пару раз шлепнуть хвостом по полу.
Представленная картина вызывает невольную улыбку. Но я тут же ее прячу, повернувшись к бывшему другу спиной.
— Я все видел, — бурчит Громов.
— И пожалуйста, — показываю ему язык.
Подскочив с бревна, устремляюсь сначала к речке, чтобы умыться от слез, а затем — к мольберту. Сорвав очередную черную кляксу, отправляю ее к остальному «кладбищу». В голове вертятся слова Олега. Не дают покоя. И, чтобы не думать о них прямо сейчас, я натягиваю новый холст, беру в руки палитру и кисть и начинаю бездумно рисовать.
Лазурный сплетается с малиновым, и они оба тонут в ультрамарине. Над ними, раскинувшись яркими лучами, то тут, то там появляются мазки морковного и золотого. В дальних углах притаился угольно-черный, не то выжидая момент, чтобы захватить всю картину, не то позорно прячась.
Подошедшего ближе парня я практически не замечаю, полностью увлеченная рисованием. Его присутствие совсем не напрягает. Наоборот, он — будто занавес между мной и всем остальным миром.
И только когда пейзаж становится полноценной живописью, Гром решает вмешаться в творческий процесс:
— Очень красиво. Я уже и забыл, что обожаю наблюдать за тем, как ты рисуешь. Есть в этом нечто… сексуальное, — понизив голос, добавляет он.
По коже проносится табун мурашек, но я списываю все на лесную прохладу и близость реки.
— Я еще не закончила. — Прикусываю ручку кисти и стараюсь не смотреть на бывшего друга.
Зачем он постоянно вгоняет меня в краску?
— Думаю, небольшая передышка тебе не помешает, — настойчиво говорит парень и подходит ко мне со спины, заключая в принудительные объятия. Я даже возмутиться не успеваю, когда он кладет подбородок на мою макушку и задает интересующий его вопрос, согревая теплом своего тела: — Не пойму только, это закат или рассвет?
Я замираю, вдумавшись. Момент кажется очень важным. Судьбоносным. Таким, от которого зависит все твое дальнейшее будущее. Но стоит всмотреться в блики солнца, которые весело плещутся в море, как ответ приходит сам собой.
— Это рассвет, — говорю я, откидываясь назад. Опираясь на парня, стоящего позади.
Мой жест не остается незамеченным. Гром удивленно и слишком шумно выдыхает.
И прячет свою растерянность за очередным вопросом:
— Рассвет?
Я широко улыбаюсь и уверенно угукаю, ощущая, как легко вдруг стало на душе. И что будущее уже не кажется мне таким беспросветно темным. А все из-за него — парня, стоящего за моей спиной.
Я ошибалась. Гром не стремился разрушить мою жизнь своим появлением. Он решил в корне её изменить. А изменения всегда болезненны. И не всегда мы замечаем, что тонем в болоте. Думаем, что те, кто пытаются вытянуть нас из привычного уклада или указать на то, что мы тонем, — враги. Что они хотят нам навредить и желают только зла.
Но лишь теперь я понимаю, что Гром грянул не для того, чтобы принести с собою сырость и холод, а для того, чтобы смыть все старое. Избавить от грязи, в которой я увязла. Осталось только протянуть руки и с радостью окунуться в этот очищающий ливень.
И даже если Гром уйдет через какое-то время, изменения останутся. Новая
А это значит, что ничего не было зря.
Дождь становится неожиданностью для нас обоих. В лесу не сразу заметны погодные изменения, поэтому ливень застигает врасплох. Мы едва успеваем собрать принадлежности для рисования в рюкзак и, самое главное, спасти мою первую серьезную работу под названием «Рассвет души».
Так я решила назвать новую страницу своей жизни.
— А вот это уже плохо, — Гром задирает голову, щурит один глаз и вглядывается в хмурое небо. — До байка топать далеко, ты промокнешь и замерзнешь. Еще и заболеешь потом, — низко рычит парень и опускает на меня такой взгляд, будто я виновата в том, что у меня слабый иммунитет.
— Есть предложения получше? — Насупившись, встаю под самую толстую ветку раскидистого дерева. Скрещиваю руки на груди, чувствуя, как холод настойчиво проникает под одежду.
Олег прекрасно осведомлен о том, какая я мерзлячка, поэтому без лишних слов стаскивает с себя косуху и накидывает ее мне на плечи. Я собираюсь снять с себя насквозь пропахшую им куртку, чтобы вернуть, но он предупреждающе стреляет в меня глазами.
— Только попробуй. — Выставляет перед собой указательный палец.
— Ты замерзнешь, — настаиваю я.
— Мне не холодно.
— Ты промокнешь.
— Тропический душ еще ни одному парню не навредил.
— Ты не обязан…
— Ника! Прекрати это сейчас же, — устав огрызаться, Олег шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы.
Я поджимаю губы, пряча улыбку.
На самом деле я очень скучала по такому вот времяпрепровождению с ним. Где Гром — там всегда что-то происходит. Где Гром — там нет места скуке или серой обыденности.
— Возможно, это знак, — бормочет парень и слишком горячо закусывает нижнюю губу, задумчиво глядя на меня из-под полуприкрытых век.
— Ты о чем? — вмиг настораживаюсь я. И почему-то краснею.
— Тут неподалеку есть небольшой коттедж, куда я и хотел тебя пригласить сегодня. Он как раз находится в самом центре леса, и идти до него ближе, чем возвращать тебя домой, — тянет мажор и сует руки в карманы джинсовых шорт.
Обычно Олег так делает, когда ему неловко, но он хочет выглядеть крутым и уверенным в себе.
Интересная реакция…
С чего бы это?
— Какое совпадение. — Я шумно сглатываю и жмусь к стволу дерева.
Воздух между нами вдруг накаляется и электризуется. Мы долго смотрим друг другу в глаза, не в силах разорвать этот немой диалог. И чем дольше продолжается наш зрительный контакт, тем сильнее закручивается невидимая спираль внизу живота. И тем тяжелее и осязаемее становится взгляд Олега.
Раньше он никогда так на меня не смотрел.
Кроме того единственного раза на выпускном.
А может… он просто
— Думай быстрее куда двигать, Веснушка, иначе мы вымокнем до нитки, и тогда лечить придется нас обоих, — басит Гром, первым разрушая тишину. — Дождь, кажется, не собирается заканчиваться.
— Ты же сказал, что тропический душ пойдет тебе на пользу. — Я язвительно щурюсь.
— Непродолжительный. Ты разве не знала? Все должно быть в меру и без фанатизма, — подмигивает он, доставая из кармана шорт яблочный смартфон.
— И это говоришь мне ты, король драмы? — хмыкнув, закатываю глаза.
Бывший друг не реагирует на мое саркастичное замечание. Что-то быстро набирает в поисковике, вглядывается в телефон и только потом подходит ближе.
Оставив между нами расстояние в один мужской шаг, поворачивает экран ко мне и показывает прогноз погоды.
— Неутешительно. — Убеждаюсь в правоте его слов относительно дождя, разглядывая темно-синюю тучу на карте осадков.
Но подозрения не оставляют.
Если все остальное Гром мог подстроить, то вот дождь — вряд ли. Хотя кто ему мешал точно так же посмотреть карту осадков дома и спланировать свой коварный план до деталей?
Вот только есть одно жирное но, обеспечивающее парню жесткое алиби: Олег не знал, что я поссорюсь с матерью и сестрой сегодня утром. Не знал, что соберусь порисовать в лесу на нашем тайном месте. И точно не был уверен, что найдет меня у речки.
— Не замерзла? — рокочет Громов, вырывая меня из размышлений о коварстве одного индивидуума.
Не будем показывать пальцем.
Я поднимаю взгляд, и в горле в очередной раз поселяются песочные барханы.
То, как он смотрит на меня, прожигая своими мшистыми озерами. То, как с его завившихся от влаги волос стекают капли дождя на выразительные скулы. То, насколько красивы черты его лица, словно высеченные из камня.
Все это будоражит. Пробуждает во мне чувства, которые я столько лет прячу от окружающих и самой себя. И главное — от самого Грома.
Правда, изменения добрались и сюда: теперь у меня нет внутреннего стопора. Он окончательно осыпался прахом еще утром, после нашей ссоры с близняшкой.
Сделав осторожный шаг мне навстречу, Олег убирает телефон обратно в карман и опирается рукой о ствол дерева. Нависает надо мной.
— И что же ты решила, Веснушка? — Мое прозвище он произносит хрипло и тихо, в то время как его пальцы нежно касаются моей шеи и проводят подушечками по ней вверх и вниз.
Пожар, разгоревшийся в груди от жестов и сигналов, которые он недвусмысленно посылает моему телу, охватывает с головой. Я буквально окунаюсь в эту жидкую лаву и сгораю в ней с каким-то мазохистским удовольствием.
Прикрыв веки, позволяю его пальцам нырнуть ниже, к вырезу майки. Позволяю дразняще обвести контур своей груди, пробежаться по животу и положить ладони на свои бедра.
Сжать их.
— Дыши, Веснушка, — рокочет мне на ухо Гром и нежно прикусывает зубами мочку.
Я вздрагиваю. С губ срывается невольный стон. Ощущений так много и они такие яркие, что хочется дать им выход. Хочется нырнуть в омут под названием «Олег Громов» с головой и никогда больше оттуда не выныривать. Но парень будто специально выдерживает дистанцию между нашими телами, не позволяя им соприкоснуться.
Либо он так внезапно начал уважать мои личные границы, либо продолжает дразнить и соблазнять.
Очевидно, что второй вариант — единственно верный. Но сегодня мне хочется думать, что для бывшего друга я — особенная.
С этими мыслями я делаю судорожный вдох, ловя влажный воздух не только носом, но и ртом.
— Вот так, умничка, — он продолжает шептать мне на ушко и опалять горячим дыханием шею. Что в контрасте с окружающей прохладой вызывает новый приступ дрожи. — Если не хочешь решать, я согрею тебя прямо здесь, — провокационно и двусмысленно произносит парень немного громче.
Что же он творит…
— Ладно! Хорошо! Я выбираю коттедж, — выпаливаю, положив руки на мужскую грудь и отодвинув от себя этого совратителя недоделанного.
Коварная улыбка Грома не заставляет себя ждать.
— Я в тебе не сомневался, — Олег целует меня в щеку и, не дав опомниться, забирает рюкзак, лежащий у моих ног. — Пойдем.
Сердце трепещет, словно крылья колибри. Мысли заполняет рой сомнений, которые гудят, точно пчелы. Широко распахнув глаза, я смотрю на парня и пытаюсь осознать, что все это — реальность.
Мое согласие пойти с Громом.
Принятие своих чувств.
А еще — то, что Олег неровно ко мне дышит.
На лицо падает крупная капля дождя, выводя меня из очередного плена размышлений. Парень, заметив это, хватает мою ладошку, перекидывает рюкзак через плечо и тянет меня за собой.
— А как же байк? — растерянно лепечу я, вышагивая за мажором след в след, чтобы не запнуться о корягу.
Шум дождя, разбивающегося о древесную листву, заглушает его голос:
— Я оставил его в безопасном месте, — доносится в ответ.
В том, что мое решение было правильным, я убеждаюсь уже спустя пять минут нашего молчаливого шествия. Ливень лишь усиливается. Наши волосы и одежда промокают до нитки, вынуждая меня стучать зубами от холода. Единственное, что не дает окончательно замерзнуть — горячая ладонь Грома, сжимающая мою руку уверенно и крепко.
До деревянного коттеджа, стоящего посреди леса, мы добираемся быстрее, чем если бы я решила вернуться домой. Но внезапная и неуместная паника заставляет меня резко затормозить у небольшого озерца под открытым небом.
— Олег, погоди, я…
Вот черт!
Мы же останемся с ним наедине. В одном доме. Возможно, даже в одной комнате!
Понимание того, что может между нами произойти, вдруг шарашит отрезвляющим ударом под дых.
— Ты нас угробить решила? — Парень сводит брови на переносице и пытается утянуть меня в сторону крыльца, под спасительный навес. — Давай ты будешь решать свои моральные дилеммы, лежа в горячей ванне, а не посреди бушующей стихии. Мы уже почти дошли, пара метров осталась! Поздняк метаться, Веснушка. — Он сверкает малахитовым взглядом. — Пока дождь не утихнет, а ты не высохнешь, я тебя никуда не отпущу.
Его слова звучат логично, и я сдаюсь, позволяя увести себя в дом.
Он прав. Мои страхи нам сейчас только мешают. Я уже сделала свой выбор и буду отвечать за последствия, если придется.
Хотя здравомыслие в данной ситуации не помешало бы нам обоим.
— Откуда у тебя ключи и что это за дом? — Мой голос звонким эхом проносится по пустому мирно спящему коттеджу.
Я поднимаю голову и кручусь, разглядывая высокие потолки, панорамные окна в пол и полное отсутствие уюта, будто дом много лет пустовал без хозяина. Однако пыли или затхлости не замечаю — видимо, за ним периодически ухаживали.
Олег проходит в гостиную и бросает связку ключей на стеклянный столик. Я же робко мнусь у двери, сильнее кутаясь в косуху парня, и не спешу следовать за ним.
Гром выразительно приподнимает бровь и бросает:
— Так и будешь стоять там, как бедный родственник?
Я раздраженно рычу себе под нос и, сняв мокрые кеды, шлепаю влажными носками по паркету. Скрестив руки на груди, останавливаюсь прямо перед мажором.
— Ты не ответил на вопрос.
— Думаю, для начала будет логичнее поставить чайник и пойти искупаться, чтобы не простыть, а уже потом обсуждать, что это за дом и почему у меня есть ключи, согласна? — скалится парень. А мокрые пряди, лезущие в глаза, явно не добавляют ему настроения.
— И было бы неплохо разжечь камин. — Я бросаю взгляд на обсидианового монстра с облицовкой из керамогранита.
Гром растягивает красивые губы в усмешке, прекрасно зная, что я обожаю эту деталь интерьера.
— Наглость — второе счастье, да, Веснушка? Я не вижу тут дров или дровосека, — язвит парень, скрываясь на кухне размером почти с весь мой дом. Включает электрический чайник и возвращается в гостиную. — Пошли на второй этаж. Там ванная и сухая одежда. — На мой вопросительный взгляд поясняет: — Успел перевезти неделю назад.
— Перевезти? Ты что, живешь тут теперь? — ошарашенно лепечу неподвижным языком, не в силах даже представить, сколько стоит этот коттедж с самым настоящим озером снаружи.
— Не хотел хвастаться, но да, Веснушка. Поздравишь меня с новосельем, как только мы оба примем душ и согреемся, — держась за деревянный поручень, Олег указывает подбородком в сторону лестницы, призывая идти за ним.
Так вот в каком «безопасном месте» он оставил свой обожаемый байк!
— Ну, ты и гад, Олег Громов! — шиплю ему в спину. — Великий обманщик! Тебе верить — себя не уважать!
— В этом весь мой шарм, Ника. Кому, как не тебе, знать об этом не понаслышке, — он разводит руками, глядя на меня сверху вниз. — Я — гениальный стратег и великолепный импровизатор. Признай, что сюрприз удался.
— Ага, сам себя не похвалишь… — Закатываю глаза, наблюдая за этим позером.
И прежде, чем последовать за бодро вышагивающим по лестнице парнем, снова кошусь на камин. Тот, язвительно улыбаясь кованым ртом, как бы еще раз намекает о том, какая огромная социальная пропасть лежит между мной и парнем, скрывшимся на втором этаже.
Какими бы сильными ни были мои чувства к этому дьявольскому провокатору, никогда не стоит об этом забывать.
— До тебя в этом доме не ступала ни одна женская нога, Веснушка, — довольно мурлыкает этот котяра, показывая мне расположение комнат на втором этаже.
— Еще бы, ты купил его неделю назад, — иронично тяну я, цокая языком. — Да и откуда тебе знать, кем был предыдущий владелец. Может, он был повесой, каких только поискать, и женских ног тут было столько, что с первого раза и не сосчитаешь.
— Умеешь ты испортить впечатление, — дуется парень.
Наш скромный променад заканчивается в более-менее обжитой спальне. Первое, что бросается в глаза, — чемодан, спортивная сумка и чехлы от гитар, небрежно брошенные на полу. Куча неразобранных вещей валяется прямо на кровати. Дверь высокого шкафа, встроенного в стену, приоткрыта и оттуда выглядывает стопка постельного белья вперемешку с полотенцами.
Туда-то парень и устремляется.
— Ты извини, у меня тут небольшой бардак, — говорит Олег чисто для проформы. Я-то знаю, что он терпеть не может уборку и все, что с ней связано. — Держи, — кидает мне серое полотенце, в которое можно укутаться с головы до ног.
Я едва успеваю его поймать, как Гром тут же ошарашивает меня следующим вопросом:
— Вместе или по очереди?
— Надеюсь, ты шутишь, — мрачно отвечаю я, чувствуя, как внутренности липнут к позвоночнику от страха, а зубы вот-вот начнут отбивать чечетку, но уже не от холода.
— Расслабься, Веснушка. — Он достает второе, черное, полотенце и подмигивает: — Я не сделаю ничего такого, чего бы ты сама не захотела.
Наверное, он думал, что после его слов мне станет легче, но происходит с точностью до наоборот.
Сделать полноценный вдох не получается. Сердце колотится где-то в горле. И это все усугубляется тем, что Олег, абсолютно не стесняясь моего присутствия, начинает стягивать с себя мокрую футболку, а затем и шорты.
Оставшись в одних боксерах с фирменным лейблом на резинке, он удивленно смотрит на мое вытянувшееся лицо и невинным голосом уточняет:
— Что?
Естественно, меня бесануло.
— Ты еще и спрашиваешь? Не мог подождать, пока я выйду? — краснею, отводя взгляд от прорисованных кубиков пресса и провокационной дорожки волос, идущей от пупка и невольно заставляющей разглядеть…
О боже!
— Ой, можно подумать, первый раз видишь меня в одних трусах, — отмахивается парень. — Сколько раз мы ночевали вместе? Будто первый раз замужем.
— Это другое! — отчаянно визжу я, жмурясь от смеси кринжа и чего-то еще, от чего бросает в жар.
Усмешка Грома достигает моих ушей. Я вся обращаюсь в слух, когда по полу раздается звук приближающихся шагов.
— Другое? — вкрадчивым тоном интересуется он. — И что же изменилось с тех пор? Я ведь и тогда тебе нравился.
Самодовольное заявление заставляет меня распахнуть глаза и буквально задохнуться. От злости и неожиданной близости полуобнаженного парня.
Слова просто застревают в горле, отказываясь покидать его пределы. Я открываю и закрываю рот, как рыба, выброшенная на берег. И ничего не могу поделать с этим ступором.
— Что такое, Веснушка? — хрипло спрашивает Олег. — Разве я не прав? Разве ты не хотела меня тогда точно так же, как сейчас?
Бесцеремонно взяв мою руку в плен, он кладет ее себе на грудь и я резко, судорожно выдыхаю.
Продолжая удерживать ладонь, которая начинает гореть от прикосновения к чужому телу, Олег сжимает ее своей поверх и шепчет:
— Может, хватит сдерживать себя? Перестань обманывать нас обоих, я же чувствую, что ты…
Он не договаривает. Склоняется к моим губам. Я сглатываю вязкую слюну и моментально закрываю глаза в ожидании поцелуя. Но тот все не наступает. Секунда. Две. Три. Минута. Я робко приоткрываю веки и сталкиваюсь с хвойным лесом в радужке напротив.
— Видишь, Веснушка, — очень тихо произносит Гром, — как бы сильно ты ни противилась чувствам, тело лучше всех знает, чего ты хочешь на самом деле.
Олег выпускает мою руку из плена, и я резко отдергиваю ее. Прижимаю к себе, словно обожженную. Смотрю на бывшего друга волком. Но возразить не могу, ведь он говорит правду.
— Ты всем своим девушкам сироп в уши льешь? — зло сощуриваюсь и тут же вздрагиваю от своих мокрых прядей, неприятно лизнувших ключицы.
— А ты видишь здесь кого-то еще? — В малахитовых глазах сверкает бесовской огонь.
— Нет, но…
— Вот и не заводи свою шарманку, — отрезает Громов, а я всей кожей ощущаю, как резко изменился градус его настроения. — Хотел предложить тебе принять ванну вместе, но, чую, твоему упрямству позавидует любой горный баран. Хочешь и дальше истязать себя надуманными страхами и непонятными играми? Валяй! Я умываю руки. — Он вскидывает ладони перед собой в обезоруживающем жесте. — Сама же потом пожалеешь.
— Чего?!
Мой вопрос остается без ответа, потому что парень выскакивает из комнаты и, зло топая по коридору, скрывается в одной из душевых комнат на втором этаже.
Сказать, что я опешила, — ничего не сказать.
Что это с ним? То сам совращает, то бесится ни с того ни с сего!
Да я даже ничего ему не обещала! Почему он так себя ведет?!
Несносная! Раздражающая!
И до жути сексуальная девчонка!
Запираюсь в душевую кабинку и с обреченной грустью смотрю на оттопыренные трусы.
Не сегодня, друг мой, не сегодня…
Выдыхаю, пытаясь поймать дзен.
Хорошо, что Веснушка смотрела вверх, а не вниз. Предоставляю, как она начала бы орать, завидев стояк, если
Грудак топит смесь обжигающего желания, разносящегося по венам, и злости. Которая как раз таки является побочкой неудовлетворенного возбуждения.
И черт подери, я это прекрасно понимаю, но не могу перестать злиться на рыжую.
Вот какого она такая упрямая?
И слепая…
Упираюсь руками в ледяной кафель. Опускаю голову и закрываю глаза. Включаю холодный душ, но он все равно не приносит облегчения. Перед глазами, словно застывшая картинка, стоит Ника в мокрой просвечивающейся маечке с торчащими острыми холмиками.
Еще там, в лесу, не знал, куда себя деть. Если бы не кожанка, которую я накинул на девчонку, с ума бы сошел и взял ее прямо там, у дерева.
Слишком красивая…
Слишком яркая…
Слишком чувственная…
Стискиваю зубы. Удар кулаком о стену обжигает костяшки болью, но легче все равно не становится.
Я хочу Веснушку до безумия. До одури. До пульсирующего желания в венах. Мне, как дикому зверю, хочется вырваться из клетки и наброситься на эту рыжую заразу. Подмять под себя. Ощутить всем телом без единого клочка одежды. Увидеть ответное желание в больших синих озерах и почувствовать, как она сдается. Хочу слышать, как Ника стонет и выкрикивает мое имя.
Ни одну женщину в своей жизни я так сильно не желал!
Она — как искушение. Наваждение. И даже побег ничего не исправил. Не стер ее образ до конца. Стоило увидеть Нику впервые после разлуки, там в этой непримечательной кафешке, и меня опять понесло. Потянуло к ней так сильно, словно она медом намазана.
И если поначалу месть Лоло как-то перекрывала остальные чувства, то потом…
Струи тропического душа колотят спину. Холодят тело. Но не мысли. В своей башке я уже наваливаюсь на девушку, сдираю с нее мокрые шмотки, рву трусики и врываюсь в горячее податливое тело.
Рычу, ни капли не волнуясь о том, напугают ли Нику странные звуки из душевой.
Как она может так жутко бесить и в то же время быть притягательной до одури?
Диссонанс! Нонсенс! Это как сочетать партию из симфонии Баха с риффами треш-метала.
Как меня может так сильно тянуть к ней, если мозгами я прекрасно понимаю, что недостоин ее?
Мы с Веснушкой — самая несочетаемая пара, которую можно представить. Она — чистая и невинная, как лилии в заброшенном пруду коттеджа, которые я полночи разглядывал вчера в лунном свете. И я — все самое плохое, что можно собрать в человеке.
Демон. Во всех смыслах этого слова.
Если не с виду, то внутри уж точно.
Или я ошибаюсь? Вдруг я, как и Веснушка, зря себя накручиваю? Ведь когда-то я считал, что Лола — идеальная пара для меня. И даже любил ее.
Пусть и не так сильно, как ее младшую сестру… оказывается.
С силой тру лицо. Выключаю душ. Обматываю бедра полотенцем и выхожу в коридор.
Что ж, согреться не получилось.
Но, по правде говоря, мне и холодно-то не было. Горячая от возбуждения кровь всю дорогу превращала тело в раскаленную лаву. Единственное, чего я опасался, — что Ника замерзнет и заболеет. Она плохо переносит холод.
Даже сейчас я буквально сгораю изнутри! Еще немного, и пламя пожрет меня всего.
Эх, как же хочется согреть ее теплом своего тела…
Останавливаюсь возле дверей своей будущей спальни и перевожу дыхание. Если Веснушка все еще там, это станет очередным испытанием. К такому надо подготовиться хотя бы морально.
Пусть она будет в ванной! Пожалуйста!
Но рука так и не касается дверной ручки — коридор оглашает пронзительный женский визг.
Сломя голову, несусь туда, откуда доносится крик. Все происходит на инстинктах. На автомате. Я не думаю, а просто делаю. Поэтому во вторую ванную забегаю без стука. С искренним желанием помочь.
Ника ведь не просто так кричала!
Торможу возле прохода. До ушей доносится четкое и немного истеричное:
— Олег, там огромный паук! Вон он, в углу! Избавься от него, пожалуйста! Ну, чего ты стоишь столбом?! Он же сейчас уползет куда-нибудь!
Похоже, я приплыл…
Стоит мне увидеть выскочившую из ванны голую Веснушку, хаотично укрытую пеной, будто воздушным платьем, как мне окончательно срывает башню. И все мои планы быть джентльменом стремительно летят в адскую бездну.
Я не помню, как поймал бедного паука. Не помню, как выбросил его через узкое окно наружу. Голова включилась лишь после того, как женский визг и хныканье стихли, и стало очень тихо. Даже слишком.
— Я по привычке забыла закрыть дверь, да? — Ее голос эхом разносится по ванной.
Надеюсь, это риторический вопрос.
Я стою к Веснушке спиной и не спешу оборачиваться.
Пока не вижу рыжую бестию, мозг относительно вменяемо мыслит. Но стоит обернуться…
Нет! Только посмей, Громов! Она должна
Стиснув зубы и поиграв желваками, набираю полные легкие кислорода. Шумно выдыхаю. Сжимаю руки в кулаки. Прикрываю глаза и медленно считаю до десяти.
— Эм… Спасибо, что помог избавиться от паука, но… — подозрительно взволнованно шепчет Ника. Ее голосок дрожит, паля все, о чем она успела подумать. И, скорей всего, представить. — Не мог бы ты выйти. Я еще не закончила.
Умиротворяющий шум водопада…
Мелодия бурной реки сливается со звуками арфы…
А играет на ней утонченная рыжая эльфиечка с синими, как море, глазами.
Да твою же налево!
Я так больше не могу!
Резко разворачиваюсь на пятках. Едва не поскальзываюсь на мокром полу, и, чудом устояв, понимаю, что полотенце не выдержало такого жестокого обращения и слетело с бедер.
Ля…
А может, все к лучшему?
Широко распахнутые глаза девчонки, со священным ужасом смотрящие туда, где недавно было полотенце, говорят об обратном.
От всей души матерюсь прямо вслух, потому что у меня стояк.
Рыжая эльфийка в облаке пены не прошла для меня даром.
Чертова фотографическая память!
Ника тяжело дышит, руками прикрывая свои прелести. Щечки красные от смущения. Ротик с пухлыми розовыми губками приоткрыт и…
Цензурных мыслей не находится.
Это настолько сексуально, что по телу проносится судорога возбуждения. В паху все жмет от предвкушения. И естественно,
— Олег! — визжит подруга детства и, наконец, зажмуривается. — Выйди отсюда сейчас же! — Трясет огненными кудряшками. — Ненормальный! Придурок! Ты что вытворяешь, извращенец чертов?!
У меня вырывается нервный смешок.
— Это я извращенец? Ты сама туда посмотрела, а я — мужчина в полном расцвете сил. Как я, по-твоему, должен был отреагировать на обнаженную красивую девушку в своей ванной? И вообще! Стыдно тому, кому видно.
Не воспользоваться ситуацией — грех.
Впиваюсь глазами в упругую, подтянутую грудь, в стройные ножки и фигурку, напоминающую корпус гитары. Моего любимого инструмента.
Интересно, девушка так же отзывчива? Если я решу поиграть на ее
Всем известный токсикоз шпарит по нервам. Нашептывает, что стоит воспользоваться удобной случайностью.
Решено! Не попробую — не узнаю!
Правда, с полноценным сексом подождем. Тут нельзя, да и незачем торопиться. По реакции Ники видно, что она на сто процентов все еще девственница. Но отказываться от удовольствия не вижу смысла. Тем более что иных способов получить его — дофига и больше.
И сейчас я их с радостью продемонстрирую одной рыжей заразе.
Сощурившись, словно хищник на охоте, тихо приближаюсь к Веснушке. Обхватываю хрупкое женское тело, не оставляя ни единого шанса на побег. Девчонка распахивает глаза с невероятно длинными ресницами и от удивления быстро-быстро моргает. Не сразу понимает, что случилось, поэтому не визжит.
— Попалась, — хриплю я, наконец, всем телом ощущая мягкие выпуклости. Такие недоступные и желанные раньше и такие близкие и манящие сейчас.
Жар возбуждения заставляет гореть. И меня, и девушку в моих руках. Она не сопротивляется, доверчиво льнет ко мне и быстро согревается, что приносит дополнительное удовлетворение.
— Олег… — Судя по взгляду, мыслей в этой рыжей головушке столько, что она просто не находит, что сказать.
— Ты же не думала, что я так просто уйду? Не-ет, — дьявольски улыбаюсь. — Я не джентльмен, ты же знаешь, Веснушка. Я всегда получаю то, чего хочу. А прямо сейчас я хочу
И тут же бешусь от того, что она вдруг начинает вырываться, абсолютно не впечатленная моими словами.
Что не так? Что такого я сказал? Мгновение назад она сама ко мне льнула, а теперь опять вырывается, словно бешеная кошка! Другая бы на ее месте зефиркой расплылась от моего спича!
Но…
Зря я по привычке начинаю сравнивать ее с другими. Ника не все. Она такая одна. И проблема в том, что я не знаю, как до нее это донести. Как найти правильные слова и не делать все эти ужасные вещи, которые я иногда творю на автомате. Тупо по привычке.
Я привык брать. Привык думать только о себе. О том, чего хочу
Я не хочу быть таким с Веснушкой.
Но и отпустить ее теперь не смогу. Чисто физически. С ума сойду, если прямо сейчас у нас не будет близости.
А поэтому: терпение, Гром!
Терпение, немного соблазна и щепотка хитрости.
— Не знала, что тебя привлекает сопротивление! — зло шипит рыжая, норовя укусить меня туда, куда дотягивается.
Правда, это лишь сильнее распаляет меня. В особенности ее нестандартная реакция. Ника не строит из себя ту, кем не является, не играет, не манипулирует, как те, что были в моей постели до нее. Она борется изо всех сил. До последнего стоит на своем. До последнего отстаивает свои принципы. И себя.
Но беда в том, что я прекрасно знаю, с кем на самом деле борется Веснушка.
Не со мной.
Она сражается сама с собой. И со своими желаниями.
— Моя воительница. — Целую девушку в висок и крепко-крепко обнимаю. — Не трать силы зря. Обещаю, что отпущу.
Мой Рыжик наконец замирает, и поднимает на меня озера, наполненные праведным гневом. И, скорей всего, желанием придушить.
— Но при одном условии.
— Да ты…
— Скажи, глядя прямо мне в глаза, что не хочешь и никогда не хотела меня. Тогда я отпущу тебя. Выйду из ванной и обещаю, что больше никогда и ни при каких условиях не буду к тебе приставать.
Да хрена с два я так сделаю! Но пусть попробует. Уверен на все стопятьсот процентов, что эта фраза не вылетит из ее прелестного ротика.
Девчонка деревенеет в моих руках. И я прекрасно знаю почему — она не умеет врать. Так что прямо сейчас я услышу либо самую горькую, либо самую сладкую правду в своей жизни.
— Я… Я… — пыхтит Ника, пытаясь собраться с мыслями. Пытаясь сказать то, что не думает на самом деле. — Да пошел ты в жопу, Громов! — отчаянно выкрикивает мне в лицо.
Я умиляюсь с этой валькирии и тихо смеюсь, склоняясь к манящим губам.
— Что ж, так и быть, можешь ничего не говорить. — Целую уголок красивого рта. — Твоя реакция красноречивее любых слов, Веснушка.
Боже, храни этого паука, пожелавшего залезть в ванну к купающейся девушке! И как после такого не верить в то, что случайности не случайны?
Что ж. Больше меня ничего не сдерживает. Никаких тормозов. Только полный вперед!
Все мысли улетучиваются, когда я отпускаю себя. Поцелуй выходит напористей, чем я рассчитывал. А быть может, мой внутренний демон так и планировал, чтобы сломить упрямство этой девчонки до конца. Чтобы ей же самой продемонстрировать то, как сильно она меня хочет.
Поначалу Ника брыкается. Яростно шипит, угрожая кровавой расправой. Но стоит провести ладонями по изящным изгибам чувствительной спины, как ее мнимая воинственность разрушается. Она вся дрожит в моих руках. Всхлипывает и робко отвечает на поцелуй. Неумело касается своими губами моих. И что-то внутри меня, сжимаясь, трепещет.
Такая нежная…
Мягкая…
Хрупкая…
Она целуется точно так же, как и на выпускном. Словно… ни с кем кроме меня больше не целовалась.
Эта мысль взрывается в голове фейерверком. По венам струится поток первобытного чувства. Инстинкта. Желания сделать эту девушку своей. Стать первым и последним.
Но я гашу его.
Еще слишком рано. Ника не готова.
Грудь девчонки непроизвольно трется о мой живот, и стояк уже просто каменный. Маленькие ладошки, неуверенно и неловко изучающие мои плечи и шею, сотрясает мелкая дрожь, но Веснушка больше не отстраняется. Наоборот, прижимается ближе, и я ощущаю, как сильно колотится ее сердце.
Мое, оказывается, бьется так же глухо и сильно, пытаясь пробить дыру в грудной клетке.
Шквал чувств топит меня. Я никогда раньше такого не испытывал. Ни с одной женщиной. Меня самого трясет, как припадочного, когда я касаюсь нежной, бархатной кожи. Провожу по ней своими грубыми ладонями с мозолями на пальцах от постоянной игры на гитаре. И поэтому становится неловко.
Будто дикий зверь царапает когтями шелк.
Все кажется неправильным и кощунственным. Но таким приятным.
Ощущая себя самым настоящим дьяволом, совращающим невинную деву, отрываюсь от сладких губ и целую линию челюсти. Подбородок. Шею. Спускаюсь к ключицам и прикусываю плечо, не в силах выдержать напора страсти.
Возбужденная плоть требует наброситься на девушку. Прижать к стене. Усадить на себя и брать жестко, раз за разом, пока не испытаю насыщение.
Но тот самый неправильный Олег-номер-два вовремя дает мысленный подзатыльник: «
Стопор морозит мышцы. Мой чувствительный, эмпатичный Рыжик моментально чувствует произошедшие изменения.
Шепчет:
— Олег? Что-то не так? — робко, с надрывом. С испугом в глазах.
— Нужно немного притормозить, Веснушка, — утыкаюсь носом в ворох завитых от влажности волос, пахнущих моим шампунем.
Шампунем, который я наспех притащил сюда, когда планировал позвать Нику на ночевку.
Нужно купить ей банные принадлежности. Завтра же закажем все, на что она укажет пальчиком. И даже больше.
Но демоническое
Не откажусь. Ни за что на свете.
Но…
Не сегодня.
— Я сделала что-то не так? — девчонка закусывает губу, не понимая, как это действует на меня. И как это сводит с ума.
Меня корежит от возбуждения. Корежит от мысли, насколько я гадкий и отвратительный, ведь прямо сейчас, в эту самую секунду представляю, как ее губки обхватывают мой....
…Млять!
— Давай начнем с ванны, — каркаю, будто в меня вселился дряхлый ворон. — Иначе я…
Ника понимает, о чем я. Краснеет от макушки до пят. Отводит глаза. Прячется. Не знает, куда себя деть. Старается прикрыться, но я хватаю ее за запястья и резко трясу головой.
— Не надо, я хочу видеть. Ты прекрасна, Веснушка. — Провожу большим пальцем по нижней губе, распухшей от моих поцелуев. — Так прекрасна, что я едва сдерживаюсь.
Треш, нахрен я сам себя извожу?
Чтобы одним махом избавиться от искушения, поднимаю взвизгнувшую девушку на руки и осторожно укладываю ее в ванну. Спокойнее становится не только мне, но и Нике. Дабы не смущать ее видом своего достоинства и дальше, залезаю следом, устраиваясь за изящной спиной девушки.
— Такое ощущение, что я сплю, — шепчет рыжая и подтягивает худые коленки к животу, не позволяя нашим телам соприкоснуться. Ванна широкая, поэтому ей удается провернуть этот трюк.
Но ненадолго.
— Иди сюда, сомнамбула, — хмыкаю и притягиваю Веснушку к своей груди. — Когда уже прекратишь убегать?
— Я… — судорожный вздох, и девушка наконец откидывается на меня. С трудом, но расслабляется, вытягивая ноги. — Дай мне к тебе привыкнуть.
— За столько лет еще не привыкла? — подтруниваю я.
Ника не отвечает, положив голову мне на плечо и задумчиво уставившись в потолок. Только посмотрев вверх, понимаю, что она так пристально разглядывает.
Ох, уж эти художники…
— Нравится? — тихо спрашиваю, боясь нарушить наше хрупкое «перемирие». И не желая варварски вторгаться в ее
В ванной царит полумрак, но несколько настенных бра в виде непонятных мне закорючек создают минимальную видимость. Отсюда необычный световой эффект в виде мерцающего отражения воды на потолке, напоминающего звездное небо.
Наверное, задумка бывшей хозяйки коттеджа.
Впечатляюще. Сам не знал.
— Ты о целой галактике или о… твоей руке на моей груди? — Не знаю, чего в ее голосе больше: возмущения или возбуждения.
— А, ой, — произношу я, но руку не убираю, словно так и было задумано.
Не теряя времени даром, обхватываю вторую выпуклость. Дразняще обвожу темные ореолы большими пальцами, с чисто мужским удовлетворением отмечая, как быстро твердые жемчужинки реагируют на ласку. И как часто и неровно дышит моя строптивая девочка.
— Конечно, я о звездном небе, которое принес сюда специально ради тебя, — игриво шепчу ей на ушко.
— Ты неисправим, — цокает Веснушка, тихо посмеиваясь. И тут же вздрагивает, когда я легонько царапаю тугую горошину. — Ох…
— А хочешь стать частью этой… галактики? — выпаливаю, загоревшись одной о-очень интересной идеей.
— Это как? — искренне удивляется она.
— Сейчас покажу, — растягиваю губы в хитрой ухмылке, которую Ника, к сожалению, или к счастью не видит.
И, не дав ей опомниться и даже просто подумать над предложением, скольжу ладонью по плоскому животику вниз, ныряя между стройных ножек.
Твердые, уверенные пальцы ласкают там, где даже я никогда не прикасалась к себе. Но эти ласки я не смогла бы забыть даже при всем желании.
Словно лишь вчера Гром зажимал меня в алькове, творя непотребства. Словно не было ни минуты разлуки и гнетущего молчания.
Жар внизу живота усиливается. Ширится, грозя взорваться в любую секунду. Вылиться в нечто одновременно и забытое, и первобытное. Высеченное на подкорке.
Воздуха катастрофически не хватает, и я откидываю голову назад, ложась затылком на надежное мужское плечо. Приоткрываю рот в попытках глотнуть больше воздуха, но пью поцелуи парня, которые становятся глубже и смелее.
Чувствительная кожа бурно реагирует на каждое касание. И неважно, вода это или умелые мужские руки. Я вздрагиваю каждый раз, как Гром проводит кончиками пальцев по животу, груди, шее, все больше окунаясь в туман возбуждения.
— Какая же ты отзывчивая, Веснушка, — рычит Олег, проводя языком за ушком. — Я так долго не протяну.
В спину мне упирается весьма ощутимое доказательство того, как тяжело Громову сдерживаться. Но лава внизу живота уже полностью контролирует не только тело, но и разум. Я не просто хочу, а буквально жажду ощутить в себе эту твердость, несмотря на пугающие размеры.
Прогнувшись в спине, начинаю стонать вслух, и парень чертыхается сквозь зубы. По-змеиному шипит. Вместе со мной дышит рвано и с надрывом.
И вдруг убирает руку.
— Нет! — хриплое возмущение вырывается раньше, чем я успеваю прикусить язык.
— Сейчас будет еще приятнее, сладкая, — страстно шепчет Гром, прикусывая чувствительную кожу на затылке и посылая табун мурашек вдоль позвоночника. — Доверься мне и ничего не бойся, — шумно выдыхает он и, обхватив меня рукой под грудью, усаживает на свои бедра.
Теперь его возбуждение оказывает прямо между моих ног и упирается в пульсирующую точку. От неожиданности и неловкости, я начинаю ерзать, но это лишь ускоряет то, что Гром, судя по всему итак планировал.
— О, черт… — шипит он и шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы. — Если не хочешь, чтобы все закончилось быстро, советую замереть, Веснушка.
И, словно в доказательство,
Я зажмуриваюсь, чтобы не смотреть на вздыбленное мужское достоинство. Не бояться того, что происходит между нами.
И не двигаюсь.
— Расслабься, Рыжик. — Гладит меня горячими ладонями, водя ими по всему телу.
Рыжик…
В груди щемит и разрастается такой же лавовый пузырь, как и внизу живота.
Давно Гром меня так не называл. Прекратил с того самого момента, как торжественно объявил мне, что они с Лолой теперь встречаются.
Лола…
Неприятные воспоминания, появившиеся так не вовремя, слегка охлаждают пыл страсти. Но, будто зверь, почуявший беду, Олег не позволяет этим мыслям разрастись. Тянет одеяло внимания на себя.
Рычит недовольно:
— Не смей думать ни о чем, кроме нас двоих, — и властно двигает бедрами между моих ног.
Я вскрикиваю от неожиданности, когда его твердое возбуждение трется о пульсирующую точку всей длиной. Это не похоже на ласки пальцами. Это нечто совершенно иное — ощущения на грани. Острые и порочные. Подчиняющие разум. Воспламеняющие тело. Но мажор не останавливается, продолжая двигаться снова и снова, с силой прижимая мои бедра к своему паху. Имитируя половой акт и сводя меня с ума.
Ванная комната заполняется нашими стонами и неприличными звуками. Вода переливается через бортики, выплескивается прямо на кафель. Но нам все равно.
Уверена, войди сюда кто-нибудь прямо сейчас, мы бы даже не заметили, поглощенные друг другом. Увлеченные страстью и чувствами, которые разрастаются и крепнут, несмотря на непристойность происходящего.
Мы словно закрепляем духовную близость физической. Выписываем приговор друг другу, открываясь и обещая доверять. Обещая принимать друг друга такими, какие мы есть. Обещая научиться искусству быть вместе, во что бы то ни стало.
Когда жар между ног достигает предела, а наши стоны сливаются в унисон, я вдруг чувствую, как все внутри натягивается. Будто стрела перед выстрелом. И кричу, широко распахивая глаза и рассыпаясь на миллиарды звезд. Дрожу всем телом, глядя на галактику, танцующую на потолке мерцающими метеорами. И, пока волны удовольствия продолжают захлестывать мое естество, ощущаю себя ее частью.
Как Гром и обещал…
Хотя, признаться, я ему не поверила. Сочла очередным сиропом для женских ушей. Но, оказывается, ты и вправду можешь стать частью галактики, когда происходит близость с тем, кого ты любишь всем сердцем и желаешь всей душой.
Ты можешь стать кем и чем угодно ради него.
Олег, поняв, что я достигла пика, обхватывает меня двумя руками вокруг талии. Прижимает к себе, ускоряясь там, внизу, и с протяжным стоном изливается мне на живот.
Со священным ужасом глядя на белую жидкость, растекающуюся в воде, я вскрикиваю и пулей выскакиваю из ванны. Хриплый смех Громова, откинувшегося на бортик ванной, вызывает недоумение.
— Над чем ты смеешься?! — возмущаюсь, стараясь контролировать панику, щекочущую ребра.
М-да. Недолго длилась наша идиллия.
— Ты не залетишь, не бойся, — он продолжает откровенно ржать.
— А вдруг… Вдруг что-то попало внутрь?!
Гром хохочет еще громче и заливистее. И так сексуально, что я даже отвлекаюсь, на мгновение забыв обо всем.
— Бред. Чтобы у нас появился ребенок, мне нужно кончить прямо в тебя, Веснушка, — под конец фразы он склоняет голову и смотрит на меня. Горячо. Исподлобья. Непроизвольно облизывает губы, как кот, который только что окончил трапезу вкуснейшим деликатесом.
Меня бросает в жар. Лицо пылает от того, с какой легкостью он произнес столь смущающие слова. Страсть схлынула, и становится жуть как неловко. Особенно под пристальным взглядом потемневших глаз.
Я оглядываюсь в поисках полотенца, чтобы прикрыть наготу, и Олег куксится. Кривит губы.
— Ты меня с ума сведешь своей стеснительностью, — бурчит парень.
В полной мере осознав,
Прихожу в себя только в спальне. Пытаюсь отдышаться, сидя на расчищенной половине кровати, не заваленной вещами.
Что. Это. Было?!
Неужели я…
О, боже…
Я
Мамочки!
Роняю лицо в сложенные лодочкой ладони и вою. Но логика, как это обычно бывает, быстро берет верх над эмоциями.
Так! А ну, взяла себя в руки! Пора взрослеть, Ника! То, что между вами произошло, — это нормально. Давно пора терять девственность. Тем более если собираешься сделать это с тем, кого любишь.
В приоткрытую створку окна дует свежий, прохладный ветер, помогая остудить мысли. Дождя больше не слышно. Только с крыш мерно стучат капли. Солнце борется с тучами, то освещая аскетичную спальню Громова рыжими лучами, то уступая серой хмари.
Удивительно, но вечер только-только вступает в свои права, а по моим ощущениям будто неделя прошла. Я бросаю взгляд на свой рюкзак, притаившийся среди массивных чемоданов Олега, и понимаю, что, несмотря ни на что, должна хотя бы написать матери, что не вернусь сегодня домой.
Это будет правильный поступок. Взрослый. Тем более что возвращаться действительно не хочется.
Сообщение дается не сразу. Буквы все никак не складываются в предложения. Нужные слова не находятся с первого раза и я почти убеждаю себя отбросить «правильную» затею. Побыть бунтаркой.
Но совесть побеждает, и я пишу сухое и лаконичное:
Со вздохом нажимаю на значок бумажного самолетика и спешно убираю телефон обратно в рюкзак.
Не хочу видеть ответное сообщение от матери и портить себе настроение, которое, если убрать в сторону всю неловкость, хорошее.
Не зная, чем еще себя занять, переодеваюсь в первые попавшиеся шмотки Грома и принимаюсь блуждать по комнате, ожидая, пока хозяин дома накупается.
Вниманием тут же завладевают два музыкальных инструмента, сиротливо пристроившиеся в углу. Электрогитара с чёрным лакированным корпусом значительно отличается формами и размером от акустической, которая вырезана из настоящего дерева. Я подхожу к ней и трогаю струны. Без усилителя они звучат глухо и совсем немелодично. Но я не могу не отметить, что ониксовая красотка очень подходит своему владельцу.
Гром наверняка без труда извлекает из нее нужные ноты, складывая их в мелодичные переливы. Знает, какой лад нужно зажать, чтобы…
Краска заливает лицо, стоит вспомнить руки парня, умело играющие на струнах моего тела. И это сравнение, внезапно овладевшее мыслями, вновь заставляет тело пылать жаром возбуждения.
Что же со мной такое…
От мыслей с пометкой 18+ отвлекает трель звонка, внезапно раздавшаяся в комнате. Смартфон Олега обнаруживается среди груды вещей, брошенной им у шкафа. Любопытство приковывает взгляд к экрану. Глушит совесть, твердящую, что нельзя заглядывать в чужие телефоны.
Но имя, которое я там вижу, заставляет сердце пропустить удар.
«Лоло»
Он даже не переименовал ее…
Задавив липкое чувство ревности, высунувшее голову из недр подозрительности, собираюсь отвернуться и сделать вид, что я ничего не видела и не слышала. Но мелодия звонка обрывается, и буквально через секунду яблочный смартфон уведомляет о новом сообщении.
Я борюсь с собой. Пытаюсь унять бешено колотящееся сердцебиение. Успокоиться. Но…
Нервная дрожь и тошнота — вот что я испытываю, когда беру в руки телефон Грома. Удивительно, но сообщения высвечиваются прямо на экране без разблокировки. Поэтому я вижу то, что сестра написала Олегу.
И моя душа стремительно падает в бездну.
В коридоре раздаются шаги, и я на панике швыряю телефон Грома обратно в груду вещей. Пулей устремляюсь к кровати и сажусь на нее, что называется «палевно без палева»: закинув ногу на ногу и обхватив сложенными в замок ладонями колено.
Олег не сразу заходит в комнату. Слышу, как мнется за закрытой дверью. Но в итоге распахивает ее одним уверенным движением. И замирает, так и не войдя внутрь. Стоит на пороге, сверля меня потемневшими изумрудами глаз.
С его появлением комната преображается. Обретает краски. Серость стирается одним уверенным мазком кисти невидимого художника.
А может, все дело в солнышке, которое, в конце концов, победило хмарь и теперь радостно сияет огненными лучами в окно.
— Выглядишь, как накосячившая кошка, — бурчит Олег, отмирая. Дефилирует к шкафу — снова в одном полотенце на бедрах, но, хвала Вселенной, не голый.
Я пытаюсь вести себя нормально, будто ничего не видела и не знаю, но в мысли возвращается хаос. К нему добавляется смущение, потому что я не могу оторвать взгляд от плоского живота и жилистых ног парня.
И не могу не вспоминать то, что было между нами в ванной.
Стыд выдает меня с головой пылающими щеками. Благо Громов не смотрит в мою сторону, пытаясь отыскать нужные ему шмотки. Полотенце на его бедрах снова опасно двигается, и я не выдерживаю. Подскакиваю на ноги и собираюсь выйти из комнаты, но парень меня опережает.
— Куда собралась? — рычит он, преграждая мне путь.
— На… на кухню. — Мой голос дрожит от волнения, смятения и чего-то темного. Порочного. Я отвожу глаза, чтобы не пялиться на его выступающие ключицы и широкие плечи.
И когда я стала уделять так много внимания его физиологии?
— Решила заняться ужином? — хмыкает друг детства.
— Д-да, — запинаюсь. — Не хочу мешать тебе переодеваться.
И хочу подумать над тем, что увидела.
Естественно, последнее я не произношу вслух.
— Ты и не мешаешь, — Олег понижает голос так, что он льется патокой. Разносится вибрацией по моему телу. — Ты можешь даже помочь, — шепчет он, словно змей искуситель.
— Ты давно уже не в том возрасте, чтобы тебе помогали одеться, Олег Громов. Да и слюни вроде не пускаешь, как немощный старик, — ощериваюсь я.
Необоснованная злость начинает набирать обороты. В груди жжет пламя ревности, несмотря на то что все может оказаться очередной подставой от близняшки.
Понятия не имею, как проверить Грома на вшивость.
Может, спросить его прямо?
— Ох, уж эта твоя защитная реакция, Веснушка, — цокает языком парень, выставляя руки по обе стороны от моей головы. И наклоняется ниже, чтобы поймать мой взгляд.
— Отодвинься, — резче, чем собиралась, произношу я, ощущая его дыхание на своей шее. И покрываюсь крупными мурашками.
— Как жестоко, Ника, — басит он у самого уха, оставляя невесомый поцелуй на шее. Там, где неистово бьется жилка.
— Жизнь в принципе довольно-таки жестокая штука. Мы оба уже успели в этом убедиться, не так ли,
— Злючка, — беззлобно фыркает мажор и отодвигается от меня. — Как скажешь. Я буду мятный чай, — говорит он, когда я открываю дверь, чтобы выйти из комнаты.
— С чего ты взял, что я буду готовить для нас двоих? — Выгибаю бровь, понимая, что сердце никак не хочет успокаиваться. Что злость лишь набирает обороты.
И причина этому — сообщение Лолы, а не Олег.
— Окей. Я и сам могу сделать себе чай. Не переломлюсь.
Гром поворачивается ко мне спиной. Красивой. Рельефной. По которой хочется провести ладонями, чтобы ощутить ими каждый выступ, каждую бугрящуюся мышцу.
Правда, отвернувшись, он успевает скрыть то, что таилось на дне его глаз.
И это бесит еще больше. Вынуждает испытать чувство вины за то, как я себя веду. Но и масла в огонь моего недоверия добавляет тоже.
Я сжимаю руки в кулаки. Закусываю щеку. Боль отрезвляет, но не добавляет ясности ума. По-хорошему, мне бы покинуть спальню Громова прямо сейчас, но я не могу заставить себя сделать хотя бы шаг.
На языке вертится вопрос с заявкой на претензию. И куча обвинений, которые тут же сорвутся следом. И мне неважно, имеют они основание или нет, потому что эмоции
Лишь до боли закушенная щека не позволяет мне раскрыть рот.
— Ты еще тут? — Парень с наигранным удивлением топит брови в челке, сейчас свисающей ему на лоб.
— А что, не терпится, чтобы я ушла? Чтобы…
Язык удается прикусить вовремя.
Нельзя сразу ходить с козырей. Нельзя выдавать себя. Нужно понаблюдать. Нужно выждать. И вести себя как ни в чем не бывало. Или как влюбленная дурочка, очарованная им и тем, что было в ванной.
Вот только… врать я не умею. Притворяться — тем более.
Лучше спросить прямо.
Я прикрываю глаза. Кладу холодную руку себе на лоб и тихонько вздыхаю.
Зря я написала матери сообщение. Наверняка Лола увидела его и захотела все испортить. Знает, что я никому не доверяю и что давить нужно именно на эту мозоль. Слишком хорошо меня выучила.
И Грома тоже.
Тишина, воцарившаяся в спальне, настораживает, и я вскидываюсь. Вспоминаю, что не одна.
Олег обнаруживается прямо передо мной. Он внимательно наблюдает за тем, как я стою. За моим лицом. И нет в этом никакого мужского интереса. Только сухой анализ.
— Я видел звонок от Лолы. И сообщение. Ты поэтому себя так ведешь? — слишком спокойно спрашивает он.
Обессиленная, опускаюсь прямо на пол. Скрещиваю ноги и принимаюсь бесцельно перебирать ближайшую кучу неразобранных вещей.
Думать проще, когда руки чем-то заняты.
Классическая рубашка. Дырявые джинсы скинни. Джоггеры цвета хаки. Кеды с популярным лейблом. Берцы из натуральной кожи. Черно-белая футболка с ассиметричными краями. И…
— Откуда это у тебя? — достаю фотографию в знакомой белой рамке, лежащую в куче одежды.
— Это мое. Отдай. — Парень отбирает ее. Хмурится, глядя на меня волком. — Новую себе распечатаешь.
— Ты украл нашу фотку в тот день? Прямо из мусорки? Я, конечно, догадывалась, но…
— Закрыли тему, — обрывает Олег и отходит в сторону, останавливаясь у комода из темного дерева.
— Зачем? — все равно спрашиваю я.
Парень проводит пальцами по белоснежной рамке. Задумчиво изучает фотографию, будто видит ее впервые или пытается найти в ней новые детали.
Солнце как-то резко исчезает, забирая весь свет с собой, и теперь на красивый мужской профиль падают тени. И я замечаю, что у Грома чернильные круги под глазами.
Словно он нормально не спал несколько ночей подряд.
— Тогда у меня не было ответа на этот вопрос, — очень тихо произносит Гром и ставит рамку на комод. — Был порыв. Взбесило то, что ты так легко выкинула память о нас. Понимал, что назло. Демонстративно. И все равно взбесился.
— А теперь? — Мой голос звучит также тихо, чтобы не спугнуть.
— Теперь ты здесь, со мной. В моем доме, в моей одежде. — Он стремительно оборачивается, опаляя меня сверкающим взглядом исподлобья. — Мы с тобой даже ванну принимали вместе. Неужели до сих пор непонятно, для чего я спер эту чертову фотографию? Почему ищу тебя постоянно? Почему навязываюсь, хотя ты отталкиваешь меня? Почему пытаюсь помочь? Почему оправдываюсь за то, что не делал? Я ведь уже говорил…
Олег говорит важные вещи, но я его не слушаю. Или не хочу слушать. Не хочу понимать. Осознавать. А все потому, что в голове пульсирует один-единственный вопрос, отдающий болью в висках. Давящий, угнетающий.
— О чем вы договаривались с Лоло? — Имя сестры выходит ядовитым, а на моих губах появляется злая усмешка. Я специально называю ее так, чтобы увидеть реакцию Грома.
Вот только она нулевая. Абсолютно. Даже веки не дрогнули.
— Ни о чем я с ней не договаривался! — взрывается парень, повышая тон. — Пусть эта стерва катится к чертям. Не знаю, чего она хотела
— Нет, — бурчу неуверенно.
— А ей, как видишь, и необязательно знать наверняка. Главное — вкинуть провокацию. И кажется, ее уловка уже сработала. — Олег подходит ко мне и садится рядом, упираясь коленями в пол. Берет мои ладони в свои. — Неужели ты позволишь ей мешать нам? Управлять нами и нашими эмоциями? — проникновенно заглядывает в глаза. Как человек, отчаявшийся убедить собеседника в своей правоте. — Неужели ты совсем, даже на каплю, мне не доверяешь?
Горло схватывает тисками, ведь я с трудом сдерживаю рвущийся из него ответ: «Нет. Не доверяю».
Я себе-то не очень доверяю, о чем он вообще говорит…
Сидела бы я здесь и параноила, если бы была уверена в том, что делаю? В том, что правильно поступаю? В том, что могу доверять другу детства?
Нет. Я бы просто наслаждалась тем, что имею, с детской радостью и наивностью погружаясь в то, что зарождается между мной и Громом.
— Ясно.
И это его «ясно» звучит как поражение. Причем обоюдное.
— Я… пойду вниз.
Мне хочется верить ему. Так сильно, что сосет под ложечкой. Что болит в груди. Но я понимаю, что Олег сделал слишком много всего, что говорит не в его пользу. Да и сам он называет себя демоном.
А все демоны лгут и предают.
И как я могу довериться тому, кто может безжалостно вырвать тебе душу?
Откуда я знаю, что на самом деле произошло между Громом и Лолой? Я уверена: есть то, о чем я не знаю. То, что лежит на глубине. И именно это разрушит меня в самом конце.
Даже (или особенно) если это будет искренняя любовь бывшего друга к моей сестре, которую он до сих пор хранит в сердце.
Я не хочу быть той, кто временно заткнет дыру в кровоточащей ране. А если учесть, что мы с Лолой близняшки…
Вдруг Олег выбрал меня только поэтому?
Гром выпускает мои руки из своих ладоней. Не глядя на меня, поднимается на ноги и, как и я недавно, берет из стопки вещей то, что первым попадается под руку.
— Если не хочешь стать свидетельницей моего стриптиза, поспеши, — глухо произносит он.
В спальне резко холодает. А ветерок, еще несколько минут назад освежающий, становится промозглым. Пробирающимся под одежду и леденящим кожу.
Я гашу мысль, которая упорно твердит, что я не замечала холода только потому, что парень согревал мои руки. Потому, что
Потупив взгляд, выхожу в коридор. На деревянных ногах спускаюсь по лестнице. И почему-то не могу избавиться от чувства, что своими словами и недоверием разрушила то, что еще не успело окрепнуть.
И что Лола добилась своего.
Мятный чай я все же сделала. Правда, пришлось покопаться в кухонных шкафчиках и перерыть все ящички в столешнице, чтобы найти нужный. Но мне самой не помешала бы мята для успокоения, так что потраченное время того стоило.
Думать о Громе, о том, что теперь между нами, о Лоле и ее провокациях не получается. Мозг противится обрабатывать информацию, отвергая любые попытки. Хочется просто поесть и лечь спать. Без всяких размышлений на тему и обсуждения неприятных моментов.
А то, что Олег скоро тоже спустится — неизбежно.
Громов и тактичность — понятия несовместимые. С молчаливостью — то же самое. Так что разговор все равно состоится. А какой — вопрос второстепенный.
Последний раз угрюмо ткнув омлет лопаткой, снимаю сковороду с плиты и принимаюсь резать свежий салат из огурцов и помидоров. Это все, что удалось отыскать в бескрайнем холодильнике. Фраза «мышь повесилась» — точно про его запасы продовольствия.
Сразу видно, что он еще не обжился.
Сажусь за широкий стол-остров с мраморным покрытием. С наслаждением провожу ладонями по гладкой угольной поверхности с золотистыми вкраплениями волн и немного завидую другу детства.
Так просто взять и купить целый дом. По щелчку пальцев. В то время как мне придется корячиться всю жизнь и даже больше, чтобы выплатить ипотеку на такое жилье.
Что верно, то верно…
Стук вилки о тарелку эхом разносится по столовой. Я ем, практически не ощущая вкуса. Зато мятный чай, дымящийся в кружке, щекочет ноздри. Кажется, что запах успокаивает мысли, но, возможно, это просто самовнушение.
В любом случае, чтобы там ни было, главное — результат.
Я уже почти доела омлет и выпила чай, но Олег так и не появился. В доме стоит абсолютная тишина, звенящая в ушах, однако в моей голове одна мысль громче другой. Меня окутывает целый ворох сомнений. И чем дольше Олег не спускается сюда, тем сильнее давит в груди.
Решил не мешать? Поесть один? Или прямо сейчас они с Лоло обсуждают меня и смеются?
Предположение о том, что Гром мог уснуть, отметаю сразу. Не мог. Он сова: очень поздно ложится и поздно встает. А сейчас только десять часов вечера.
Думать о том, что я банально привыкла к тому, что бывший друг всегда проявляет настойчивость и появляется тогда, когда нужен, не хочется. И то, что эта тяжесть в груди связана с тем, что я жду его, — тем более.
Наливаю вторую кружку мятного чая, обнимаю ее ладонями, поднимаюсь и иду в соседнюю комнату. В гостиной из мебели только книжный шкаф и кресло-качалка напротив молчаливого камина, который теперь простаивает без дела.
Выбор невелик, поэтому я устраиваюсь в кресле. Смотрю в разинутый рот камина с железными зубами-прутьями и представляю, как бы трещали поленья, а огонь согревал озябшие конечности, если бы кое-кто не поленился наколоть дров накануне.
Но, наверное, это уже попахивает наглостью с моей стороны.
Появления Грома я не замечаю, полностью растворившись в каких-то незначительных думах. Или он научился ходить тихо и бесшумно, как кот, или я попросту задремала. Уже не угадаешь.
Только когда рядом с креслом из воздуха появляется стул, я понимаю, что больше не одна.
— Омлет подгорел, ты в курсе? — говорит Олег, пытаясь умоститься на высоком барном стуле с низкой спинкой.
— Не выдумывай. Я его постоянно помешивала, он не мог подгореть. А если тебе попался такой кусок, значит, ты слишком вредный.
Даже поесть успел. Вот это я ушла в себя… Но, если говорить объективно, то всего лишь сильно устала — логичное объяснение тому, что я на время выпала из реальности.
— Просто признай, что готовка — не твое.
Спорить или препираться с ним не хочется, поэтому я соглашаюсь:
— Хорошо. Готовка — не мое. В следующий раз сам будешь готовить.
— Договорились, — довольно щурится Гром, а на его лице появляется знакомая ехидная ухмылка. Словно я о чем-то проговорилась и еще этого не поняла.
Лишь спустя минуту до меня доходит, почему этот гад довольно лыбится.
Следующий раз. Я сказала: «
— Ладно, расслабься, Веснушка. Я пошутил. Омлет был вкусным, спасибо, — улыбается парень, и в комнате вдруг становится тепло. Так, будто в камине загорелся огонь. — И чай тоже.
— На здоровье. Тебе бы продукты купить.
— Завтра этим и займемся.
— Займешься, — поправляю его, не желая ничего слышать об общем досуге. По крайней мере до тех пор, пока не разберемся с пропастью доверия между нами.
Да и просто с тем,
Фыркнув, Гром наклоняется к моей чашке с чаем и отхлебывает прямо из нее. По глазам вижу — провоцирует. Намеренно. Опять. Поэтому не реагирую. Лишаю его удовольствия, ощущая себя по меньшей мере снежной королевой.
И задаю нейтральный вопрос:
— Почему ты решил переехать в этот коттедж? Что стало с загородным домом твоих родителей?
— То был дом бабушки, не родительский. Отец терпеть не может ваше захолустье. Он всегда считал, что ба должна жить в огромном пентхаусе в центре города, как и вся чета Громовых. Но ей было все равно на деньги. Она считала это выпендрежем. Позерством. Поэтому до конца жизни прожила здесь, назло отцу. И занималась тем, что ей нравилось.
— Ты никогда не рассказывал мне об этом. — Хмурюсь, закусывая нижнюю губу.
— А зачем? Поверь, это очередная скучная и душная семейная история из жизни одного богатенького мажорчика, — он пожимает плечами и мрачнеет. Отворачивается, глядя в окно, в котором ничего не разглядеть из-за опустившейся ночи и близости леса.
Он неправ. Мне всегда было интересно, чем живет и дышит друг детства. И до сих пор этот интерес никуда не делся. Но болтливый парень тут же превращался в замкнутого молчуна, стоило заикнуться о его семье.
Поэтому я решаю воспользоваться тем, что Олег сам заговорил о родителях и «ба», как он любил ее называть.
— Чем занималась твоя бабушка?
Анастасия Геннадьевна была хорошим человеком. Добрым и открытым. Она пекла самые вкусные оладьи на свете и заваривала обалденный чай на травах, аромат которого я помню до сих пор. В детстве всегда обращаешь внимание больше на чувства и эмоции, не придавая значения остальному. Но в гостях у Грома я была нечасто. Мы больше зависали на улице или тусили в гаражах.
Или изредка ночевали у меня дома. Тайно.
— Она писала книги. Любовные романы, — он приподнимает уголок губ в ухмылке. И если не обращать внимания на выражение лица, можно заметить отголоски затаенной печали в глазах парня. — Еще одна причина разногласий с отцом.
Писульки…
Порисульки…
Последняя фраза отзывается болезненным эхом внутри меня.
Как же знакомо.
Возможно, будь я на месте Анастасии Геннадьевны, тоже бы сбежала от такой родни.
Отбрасываю от себя мысли, что по-хорошему мне придется поступить точно так же.
— Мне жаль. — Голос надрывается и хрипит от одолевших эмоций.
Я даже представить не могу, через что прошел Гром, когда ее не стало.
— Не стоит. Ба прожила хорошую жизнь. И так, как хотела. Вопреки всему. Вопреки всем. Выбрав себя и свой путь, она стала счастливой. И, в отличие от моей матери, улыбалась каждый день. — Во взгляде Олега намертво застыла тень прошлого.
Прежде чем продолжить, он ненадолго замолкает. Я же не смею его тревожить. Молча слежу за сменой эмоций на лице парня. Опускаю глаза на мужские ладони, непроизвольно сжимающиеся в кулаки. Поднимаюсь вверх, к предплечьям с татуировками молний. Рукава серой толстовки закатаны, и я вижу, как от напряжения на руках выступают синие полоски вен.
— Я стремлюсь к тому же. Хочу выбрать себя и свое счастье. Выбрать свой путь. Не назло отцу, а просто потому, что так велит мне сердце. А теперь и душа. — Он поворачивает голову и пристально смотрит на меня.
Я тушуюсь под его взглядом. Крепче сжимаю в руках чашку с мятным чаем, на ободке которой остался невидимый след от его губ.
Намек слишком жирный. Его сложно не понять. Но я не спешу отвечать на смысл, заложенный между строк.
Вместо этого спрашиваю то, о чем хотела узнать очень давно и все никак не решалась:
— У тебя непростые отношения с родителями?
Бабушка Грома умерла, чуть-чуть не дожив до выпускного любимого внука — всего полгода. Олег тяжело переживал утрату. Пускался во все тяжкие. И едва не ввязался в ужасную историю из-за очень плохой компании.
Но зато творил в этот период просто как бог. Писал настолько душещипательные, запоминающиеся песни, что в конце концов они принесли славу тогда еще никому не известной гаражной андеграунд-группе Devil Inside.
Так Гром и стал популярным музыкантом.
Но, видимо, не тем, кем его видели родители.
Неприятно признавать, но именно Лола вывела Олега из депрессии. Я же оказалась абсолютно бессильна. И бесполезна, несмотря на то что пыталась изо всех сил и делала все что могла. Я старалась поддерживать лучшего друга, но он всячески отталкивал меня и избегал. Скрывал свои пьянки с «друзьями», которых мы с сестрой видели впервые в жизни. И чем сильнее я пыталась вытянуть его, тем сильнее он отдалялся от меня — и все больше сближался с Лолой.
Только ближе к выпускному Гром вновь начал общаться со мной, играя роль сурового старшего брата. Причем с излишним рвением. Тогда же они с Лоло официально стали парой. И, возможно, именно в тот момент он уже не был мне другом, но я этого еще не понимала.
— Непростые отношения, говоришь, — парень хмыкает, делая небольшую паузу, будто задумавшись. — Ну, можно сказать и так. Понимаешь ли, Веснушка, я — та самая паршивая овца. Непутевый младший брат, на которого махнули рукой, продолжая оплачивать капризы, лишь бы не бунтовал и не выпендривался. Не позорил громкую фамилию Громовых в элитных кругах. Мое дело — успешно окончить универ, положить отцу диплом на стол и — желательно — свалить за границу. В идеале — управлять дочерним холдингом компании. И то если повезет. Как говорится: с глаз долой, из сердца вон, — он разводит руками и смотрит на меня ехидно. Прикрывая боль, что сквозит в его изумрудном взгляде.
Меня топит сочувствие. Я, наконец, в полной мере осознаю, почему мы так похожи. Почему, несмотря на разногласия, нам все равно так комфортно друг с другом. И почему за эти годы я так и не смогла избавиться от чувства, будто знаю Олега целую вечность.
— Не надо на меня так смотреть, я знаю этот взгляд. — Он нахохливается, как рябой воробей в зимние холода. Передергивает плечами. — Жалость…
— Я тебя не жалею, — спешно перебиваю его. Сжимаю пальцами кружку, пытаясь получить хотя бы небольшую порцию тепла, но чай давно остыл.
— Сказки не рассказывай, Веснушка. Я знаю тебя достаточно, чтобы заметить очевидное.
— Я уже давно не та девчонка, которую ты знал, — отрезаю бескомпромиссно и сурово свожу брови на переносице.
По крайней мере, хочу, чтобы так выглядело.
— А мне кажется, — он наклоняется ближе, — что где-то глубоко в душе, ты все тот же наивный Рыжик. — Тычет указательным пальцем мне в грудь, за что тут же получает по наглой лапе, но не обижается, убирая руки. — Наивный и ранимый. Так что… У нас намного больше общего, чем ты думаешь. Богатые, бедные, — растягивает слова. — Везде одно и то же. Если не повезло с родителями — это на всю жизнь. — С его губ слетает нервный смешок.
Я не нахожу, что ответить на злую, саркастичную шутку, поэтому замолкаю. В голове становится как-то пусто. Обсуждать тяжелые темы больше не тянет.
Оглядев коттедж в очередной раз, любопытствую:
— Что стало с домом Анастасии Геннадьевны? Почему ты решил переехать? Расскажи, раз уж у нас тут вечер откровений. — Попытка улыбнуться с треском проваливается. Заметив это, парень скалится, демонстрируя ровный ряд жемчужных зубов.
Но даже звериный оскал тускнеет, когда он отвечает:
— Там слишком много воспоминаний о ба и о детстве, — тихо произносит Гром, и я успеваю тысячу раз пожалеть о своем неуместном любопытстве. — Я физически не мог продолжать там жить.
— Поэтому решил купить дом посреди леса? Как в песне про лесника и проклятый старый дом? — Все-таки выдавливаю из себя улыбку, чтобы хоть немного разрядить обстановку.
— А что? Неплохое сравнение, — зловеще лыбится Олег в ответ, не размыкая губ. — Но я предпочитаю сказку про волка и красную шапочку. Для взрослых, — понизив голос и облизнувшись, добавляет он.
— Ну ты и извращенец, — закатываю глаза, радуясь, что мы свернули со скользкой дорожки опасных и травмирующих тем.
— Дело не в этом. Просто «одинокий демон» — звучит как-то слишком печально, не находишь? — вдруг серьезно спрашивает он, пристально глядя мне в глаза, словно пытаясь просверлить взглядом черепную коробку и узнать ответы на все свои вопросы.
— Ты не одинок. У тебя есть родители, друзья, группа. Толпы фанатов. Старший брат, в конце концов. Я знаю, что Дима хорошо к тебе относится.
Вот только правда в том, что Гром одинок в душе. Как и я сама. Но я не хочу, чтобы он так считал, поэтому и говорю все это.
— Тогда почему я сейчас здесь, а не там, с ними? — Он играет желваками. Злится, будто я не хочу понимать его. Не хочу сближаться с ним снова.
И в этом есть доля правды.
Сближение с другом детства грозит очередными проблемами лично для меня. Это мы уже проходили. И я не собираюсь дважды наступать на одни и те же грабли. По крайней мере, пока не буду уверена в том, что Гром искренен в своем порыве.
И в своих чувствах ко мне.
— Потому что решил отомстить Лоло? — все же произношу очевидное.
В гостиной повисает тишина. Такая тяжелая, что ее можно черпать совком для угля, стоящим возле камина.
— Да. Решил. И продать бабушкин дом, и купить дачу на лето я тоже решил по этой же причине, — саркастически выплевывает мажор. — Лоло ведь центр вселенной, не так ли? А пыталась ли ты хоть раз заглянуть глубже того, что лежит на поверхности?
— Однажды я уже заглянула в твой омут, и едва выжила, когда ты решил меня бросить, не объяснив причин! — Я с грохотом ставлю кружку на круглый стеклянный столик рядом с нами. Поднимаюсь с кресла, намереваясь уйти, но что-то во взгляде Грома останавливает меня.
С шумом выдохнув, сажусь обратно. Сжимаю веки, тру большим и указательным пальцами и поджимаю губы. Кусаю их, с силой сжимая ручку кресла-качалки.
— Прости. Моему поступку нет оправдания, — отрезает Олег. — Но если тебя это утешит, тогда я думал, что поступаю правильно.
Моя злость ничем не обоснована. Подпитана уловкой близняшки.
Стоит это понять, как меня накрывают апатия и сожаление.
— И ты меня прости, я на взводе, поэтому…
— Все в порядке. Не бери в голову, Веснушка, — хмыкает парень. — Я привык к ударам. Мою броню не так просто пробить. А ты — женщина, поэтому тебе простительно жалить меня. Тем более заслуженно.
— Это еще почему? — Вскидываю брови.
— В отличие от мужчин, все девушки славятся фонтанирующими и бесконтрольными эмоциями.
— Я тебя сейчас ударю.
— Вот видишь. — Он разводит руками и улыбается тому, что его выводы о женщинах подтвердились так быстро. — Бей, если тебе от этого станет легче.
Гром приглашающе выпячивает грудь и смотрит на меня с прищуром. С ожиданием. И… предвкушением?
— Что-то мне подсказывает, что тебе это понравится, извращенец чертов, — закатываю глаза и чувствую, как бетонная плита, все это время лежащая у меня на груди, растворяется. Бесследно исчезает, не оставляя и следа.
Становится так легко на душе, что хочется плакать.
— К слову об извращениях…
Олег делает многозначительную паузу, и я настораживаюсь.
— Кота за хвост не тяни. Говори уже, что там.
— Кровать в этом доме всего одна, — Гром залпом выпивает холодный чай, оставшийся в кружке, не сводя с меня лисьего прищура зеленых глаз.
Прежде чем лечь спать, пришлось разобрать чемоданы и убрать с пола раскиданные вещи. Все это проходило в тягучем молчании и напряжении, повисшем между нами после того, как мы вновь оказались в спальне.
Память о том, что произошло в ванной, еще слишком свежа. Прикосновения Грома до сих пор пылают на моей коже фантомным огнем, пробуждая приятное, но нервное томление. И каждая минута наедине с другом детства лишь усиливает это чувство.
Невозможно оставаться спокойной, зная, что мы будем спать в одной комнате!
Видимо, с Олегом творится то же самое.
— Ты спишь на полу, — с ходу заявляю я, занимая место посередине кровати. И не смотрю на парня, ибо щеки пылают так, что, умей они светиться, можно было бы обойтись без ночника.
— Ага, разбежался, — по-кошачьи фыркает он в ответ и плюхается с краю. — Нашла дурака на полу спать. Если уж так противно лежать со мной рядом, весь дом в твоем распоряжении. Я не жадный.
— Забыла, что от джентльмена в тебе только внешность и сосиска между ног, — моментально вспыхиваю от злости, стягиваю с кровати одеяло и кочую к чемоданам.
Ими и отгорожусь!
На крайний случай при несанкционированном нарушении границ Гром обязательно заденет один из них. Грохот разбудит меня, и я отвешу наглецу знатного леща.
Пол оказывается твердым и неудобным, а одеяло слишком тонким, чтобы этого не чувствовать, и слишком коротким, чтобы еще и накрыться им сверху.
— Ну, что за вредная девчонка, — бурчит Олег и присаживается на корточки прямо передо мной. Смотрит с осуждением. — Может, хватит?
— Что хватит? — пыхчу я, с бо́льшим рвением пытаясь натянуть на себя чертово одеяло.
— Испытывать меня и мое терпение. Я же далеко не хороший парень.
— Поэтому я и сплю на полу! — Отворачиваюсь.
Это становится моей ошибкой. Увидев спину, хищник моментально переходит к действиям.
— Сама напросилась, — мрачно подытоживает Громов, перекидывая меня, завернутую в одеяло, словно в кокон, через плечо. Я пытаюсь выбраться из плена, но своими подергиваниями вызываю у него только смех.
— Рада, что тебе весело, — цежу сквозь стиснутые от злости зубы. И затихаю. На время, естественно. Чтобы усыпить чужую бдительность.
— Мне ни капельки не весело, Веснушка.
Парень сгружает меня на кровать, как-то обреченно вздыхает и идет к шкафу. Достает оттуда запасное зимнее одеяло, бросая его на пол.
— Можешь не переживать за свою девственность. Я задолбался за день и буду спать, как убитый.
От удивления приоткрываю рот. Глупо хлопаю ресницами, все еще пытаясь обработать произнесенную им фразу и понять ее смысл. Смотрю на то, как Олег сам демонстративно поворачивается ко мне спиной.
И вот клянусь всеми галактиками и вселенными — даже его спина в этот момент меня осуждала!
— Вот так просто? Без единого подвоха? Без приставаний и возмущений? — не верю я.
— Спи уже, — рычит он в мою сторону, не оборачиваясь. — А то передумаю, — добавляет тише, и я, чтобы не спугнуть рыцарский порыв самого Олега Громова, замолкаю.
Какое-то время лежу не двигаясь. Натянув одеяло до самого носа, прислушиваюсь к звукам, даже не надеясь услышать признаки того, что парень уснул. Но странный день оказывается щедрым на сюрпризы: спустя пять минут я слышу сопение, доносящееся с пола.
Неужели реально спит?
Тихонько вывернувшись из кокона, поднимаюсь с кровати и на цыпочках иду к Грому, развалившемуся прямо посреди комнаты. Молюсь, чтобы ни одна половица не скрипнула. Однако коттедж хоть и старый, но ремонт в нем сделан на совесть, поэтому мне удается прокрасться тихо, словно мышь.
Немного помявшись, возвращаюсь в кровать. Вот только сон не идет. Я ворочаюсь с одного бока на другой, но усталость уже достигла своего пика. И теперь из-за напряжения во всем теле и боли в висках уснуть не получается.
Смирившись, пялюсь в потолок стеклянными глазами. Они слипаются, но мозг отказывается подчиняться. Будто мстит за день, полный потрясений.
С тихим вздохом опускаю ноги с кровати, обхожу Олега по широкой дуге и бесшумно закрываю за собой дверь чужой спальни. Выдыхаю, прислоняясь к ней спиной и прикладывая ладонь к груди. Ощутив, как сильно бьется сердце под ней, спешу ретироваться подальше от места, полного соблазна и мучений.
Коридоры спящего дома залиты лунным светом, поэтому включать свет не приходится. Я бесцельно брожу от одной пустой комнаты к другой. Спускаюсь на первый этаж. Изучаю все и там, изматывая тело еще сильнее, чтобы на обратном пути свалиться на матрас и моментально заснуть. Но вместо этого нахожу кое-что интересное.
За домом обнаруживается бассейн. Судя по виду, его чистили накануне. И, зная особую любовь Олега к воде и плаванию, которую мы тоже делим на двоих, я не удивляюсь. Наверное, чистка бассейна — первое, что он вообще сделал, когда только сюда въехал.
На улице прохладно, но я даже не задумываюсь, когда стягиваю с себя футболку Грома и широкие спортивные штаны на завязках. Повесив их на единственный шезлонг, стоящий неподалеку, остаюсь в нижнем белье.
Несмотря на то что луна полная, ее света все равно не хватает, поэтому какое-то время у меня уходит на поиск места, откуда включается подсветка.
Вот она!
Нажимаю на сенсорную кнопку, и дворик теряет свою мрачность, окрашиваясь в яркую фуксию и нежную лазурь, которая цепляет даже деревья. Оглядев эту прелесть, я подхожу к ступеням, плавно уходящим в воду, и тревожу пальцами стопы мирную гладь. Прохладная вода расходится рябью, волнуясь, а я едва сдерживаю восторженный вскрик: все-таки думала, что она будет теплее. Но, скорей всего, свою роль сыграл лес, окружающий коттедж со всех сторон.
Пожевав губы, наконец, решаюсь окунуться и сделать короткий заплыв.
Может, хотя бы это поможет мне не думать ни о чем. А еще — уснуть, когда я поднимусь наверх.
Но плавание не приносит облегчения. Вместо того чтобы отрешиться от всего, я вспоминаю, как Олег усадил меня на себя. Как смело касался моего тела. Как жарко целовал.
И больше не чувствую холода.
Заплыв растягивается. Я ныряю под воду, чтобы замедлить бешеное сердцебиение. Сажусь на самое дно, обхватив руками колени, и держусь столько, сколько позволяют легкие. А вынырнув, вдруг с отстраненной ясностью осознаю, что мне уже ничего не поможет.
Ни заплыв. Ни побег. Ни уговоры и компромиссы. Ни война с собой и наглым мажором.
Ни-че-го!
Моя любовь к Грому никуда не делась. Она лишь притупилась на время. Затаилась, выжидая момент, чтобы с большей силой разгореться вновь или погаснуть навсегда.
К моему ужасу или счастью, случилось первое.
А еще я поняла, что хочу остаться здесь, рядом с ним, навсегда. Что этот островок спокойствия и неприступности только наш, ведь о нем не знает никто.
Надеюсь…
Так хочется верить ему и его словам.
Я устала бороться. Бежать. Сопротивляться. Настолько, что в шаге от того, чтобы вылезти из бассейна и ринуться к нему в объятия. Признаться, что люблю его. Давно. До щемящего чувства в груди. До нежности, опаляющей душу.
И закончить то, что мы начали в ванной.
Зависаю, разглядывая пар, что стелется над водой.
Плохо. Стоит вылезти наружу, и я буду стучать зубами. А шезлонг стоит далековато от ступеней.
Внезапно открывшаяся дверь дома заставляет вздрогнуть. Олег, держа в руках большое махровое полотенце, в которое можно укутать всю меня, идет к бассейну. На его лице отражается моя усталость, но в глазах — бодрость. Словно он на самом деле не…
— Тоже не спится? — подтверждает мою догадку.
Я не отвечаю. В горле застрял комок скопившихся за день эмоций, и я не понимаю, чего хочу больше: плакать или неистово целоваться.
С ним. С этим невероятно красивым мужчиной.
Для меня — единственным.
Думает ли он обо мне так же?
— Ты уже выходишь или я могу присоединиться?
— Гром спрашивает? — Я выгибаю бровь, поддерживая тело на плаву. — Ты точно тот самый Олег Громов, которого я знаю с детства?
— Я уже не уверен. — На его лице застывает странное выражение. Непонятное и нечитаемое.
— А он лучше или хуже Олега, которого я знаю?
— Давай ты скажешь «да», и мы оба узнаем ответ, — сверкает зеленью глаз. И столько в них резвящихся бесят, что по спине пробегают мурашки даже под водой.
Меня накрывает пелена из смеси наших общих воспоминаний, решения, которое я приняла пять минут назад, и пожара внизу живота, что так и не погас. И не собирается. На губах уже застыло такое нужное нам «да», но я не решаюсь озвучить его. Поэтому парень, стянув с себя толстовку, подается вперед, чтобы принять решение за нас двоих.
Я останавливаю его в самый последний момент резким:
— Нет!
Точнее, пытаюсь. Но вижу, как темнеет зелень в мужских глазах и загорается уже знакомый мне огонь. Парень чует мою неуверенность. И молчаливое согласие, которое успел прочесть во взгляде и выражении лица.
— Нет. — повторяю, чтобы мы оба не окунулись в это предрассветное безумие прямо здесь. Сегодня. Сейчас. Чтобы хоть немного дать себе время выдохнуть. — Не сегодня, — добавляю поспешно, заметив, что мрачная тень в его глазах поднимает голову.
Олег раздраженно перекатывает мышцами плеч. Шумно и резко выдыхает. С рыком. Недовольно.
— Ника, ты играешь с огнем, — рокочуще произносит он и принимается наворачивать круги по краю бассейна.
— Ты должен был спать, — отплываю подальше от него.
— А ты должна была лежать рядом, а не плавать ночью одна. Тут, между прочим, волки водятся.
Я бросаю настороженный взгляд в сторону леса, а потом вспоминаю, что их в помине не было в наших краях. Изредка встречаются лисы да зайцы. И те прячутся по норам, вылезая только в суровые зимние холода, когда голод диктует свои правила.
— Единственный волк, который здесь водится, — это ты.
— Так что мне с тобой делать, Веснушка? — Он пропускает мой ответ мимо ушей. — Понимаешь же, что не сбежишь. Не отпущу. Да ты и сама уже не хочешь, судя по всему, — усмехается Олег, сощурившись. — Ты всего лишь оттягиваешь неизбежное.
— Пусть так. Не хочу, чтобы все случилось слишком… быстро.
— Быстро не будет, поверь, — он понижает голос. Рокочет так, что его голос отдается вибрацией в грудной клетке. Манит. — Я буду любить тебя всю ночь. А потом весь день. Снова и снова. До тех пор, пока с постели встать не сможешь.
От его слов я теряюсь. Краснею до кончиков ушей. И пропускаю момент, когда Олег все же ныряет в воду и за долю секунды оказывается рядом.
— Ну вот ты опять и попалась, Веснушка. — Он прижимает меня к бортику бассейна всем своим сильным жилистым телом. — Теряешь хватку.
— А ты — голову, — задыхаюсь от того, как заполошно бьется мое сердце. Хватаю ртом воздух, но мои губы тут же попадают в плен. — Олег, — шиплю я, разрывая поцелуй и впиваясь ногтями в массивные плечи.
Парня это не останавливает. Наглые лапищи властно сжимают мои бедра и приподнимают их, вынуждая меня обхватить мужской торс ногами. Я подчиняюсь, отстраненно размышляя о том, что наши тела идеально подходят друг другу. Как ключ к скважине замка. Как две части единого целого.
И это кажется таким правильным. Таким…
Я обвиваю руками шею и затылок Грома, притягивая его к себе еще ближе. И все только ради того, чтобы
— Ты сведешь меня с ума, — шепчу в его губы. — Уже свел. Я больше не могу и не хочу тебе сопротивляться, — наконец, произношу это вслух, в то время как пропасть между нами сокращается до незначительных размеров.
— Ты даже не представляешь, как я рад это слышать, — улыбается друг детства и трется кончиком носа о мой нос. — Завтра град пойдет. Вероника Астафьева наконец-то покорилась чарам злобного демона! — мрачно хохочет этот идиот, запрокинув голову.
— Еще не совсем, — едва сдерживаю ответную улыбку. Но уголки губ все равно дрожат, выдавая меня. — Вдруг я до утра передумаю?
— Уже нет, я уверен. — Он зарывается носом в мою шею, шумно втягивая воздух. — Ника, я…
Он вдруг замолкает, обрывая фразу, а мой пульс взвивается до самых небес.
Но Олег так и не решается произнести заветные слова. Целует меня в основание шеи, обнимает крепко-крепко. Сжимает так сильно, что, кажется, вот-вот услышу хруст своих ребер.
— Ты права. Не стоит спешить. Пойдем в дом, на рассвете станет еще холоднее. А ты и так вон вся дрожишь. — И он выпускает меня из плена своих рук.
Почему он сделал это именно сейчас? Я так не хотела, чтобы он меня отпускал.
В который раз за день теряюсь, не узнавая Олега Громова. А ведь я знаю его очень давно.
Парень ведет себя так нетипично, что начинает закрадываться мысль: а нет ли у Грома тайного брата-близнеца?
Слишком сдержанный. Слишком рассудительный. Слишком… не такой!
— Ты изменился, — говорю я, стоя на ступенях и ожидая, пока этот морж, который даже мурашками не покрылся, подаст мне полотенце.
— А ты только заметила, — утверждает он, беззлобно хмыкнув.
Я забираю у него из рук махровую ткань. Быстро вытираюсь, делаю тюрбан на голове и наскоро влезаю в одежду, оставленную на шезлонге. Олег же не спешит одеваться или вытираться. Наблюдает за мной. Я наблюдаю в ответ, глядя на то, как по мускулистому торсу стекают влажные капли.
Мысленно облизнувшись, приказываю себе отвернуться.
Завтра. У нас будет завтра. Целый день посвященный тому… что обещает его жаркий взгляд.
Уже дома мы принимаем горячий душ. Предусмотрительно в раздельных ванных комнатах, потому что притяжение и напряжение между нами достигли предела. Еще чуть-чуть — и коротнет.
Подсушив волосы, возвращаюсь в спальню первой. Парень заходит следом буквально через минуту. В кои-то веки одетый: на нем старая растянутая футболка и серые штаны, не оставляющие простора воображению.
И только за Громом закрывается дверь, как осязаемое, дичайшее напряжение между нашими телами натягивается в струну, которая вот-вот лопнет.
— Доброй ночи, Веснушка, — хрипло говорит Олег, усаживаясь на свое одеяло, раскинутое по полу.
— Ты будешь спать там? — спрашиваю я и тут же прикусываю губу, стыдясь того, что собиралась сказать дальше.
На дне мшистых глаз пляшут бесята, когда он вкрадчиво произносит:
— А что? Хочешь позвать к себе? Уже не переживаешь за свою девственность?
— Там ведь неудобно. Ложись рядом. — Чувствую, что краснею, наверняка покрываясь ужасными пятнами.
— Ты не перестаешь удивлять меня, Веснушка.
— Ты меня тоже, — тихо говорю я.
Даже не скрывая того, что рад перебраться с пола на кровать, Олег устраивается слева от меня. Но вместо того чтобы отвернуться, поворачивается лицом и пялится с довольным оскалом Чеширского кота.
— Я победил.
— Ой, иди в баню! — моментально раздражаюсь я, разворачиваясь к нему спиной. Но этот обжигающий взгляд невозможно не чувствовать, поэтому я внутренне содрогаюсь.
Вот только не от страха, а от предвкушения.
И тут же пугаюсь своих мыслей.
Олег тяжело вздыхает. Пару минут даже не двигается — наверняка, чтобы успокоить гормоны и реакцию своего тела, которую невозможно было не заметить в серых спортивках. И только потом прижимается горячей грудью к моей спине, вынуждая вздрогнуть всем телом.
Притянув к себе, Гром заключает меня в объятия и нежно целует в висок. Шепчет на ушко:
— Я защищу тебя Рыжик. Обещаю.
На моем лице расцветает непроизвольная счастливая улыбка.
— Доброй ночи, Олег.
— Сладких снов, Ника.
Стоит прикрыть веки, и меня накрывают покой и умиротворение. И я наконец проваливаюсь в такой желанный сон.
Но уже утром случается то, что лишний раз напоминает: мне никогда не стать по-настоящему счастливой. И что нужно было не убегать от друга детства, а поддаться порыву. Безумию. Вкусить хотя бы немного призрачного счастья, которое сулили его горячие взгляды и жаркие поцелуи.
Пока была возможность.
Пока царствовал день обманчивого спокойствия. Затишья перед неминуемой бурей.
«
А может, и будущее.
— И куда ты собралась?
Я досадливо вздыхаю и на мгновение закрываю глаза.
Сбежать по-тихому не получилось.
— Мне нужно домой, — отвечаю, не оборачиваясь.
— С утра пораньше?
— Да.
— И что такого срочного случилось, что ты решила уйти, не попрощавшись? — голос Олега спокойный, но не заметить в нем тихое недовольство и усталость невозможно.
Я смотрю на пруд с лилиями, на макушку солнца, едва выглядывающую из-за леса, прежде чем ответить:
— Мама в больнице, — тереблю лямку рюкзака, чтобы справиться с нервозностью.
Гром молчит, размышляя о чем-то. Я делаю шаг вперед, надеясь, что он даст мне уйти, ничего не объясняя, но чуда не случается.
— Ника! — рычит Олег, догнав меня в два счета. Хватает за плечо, останавливая. — Кто тебе об этом сказал?
Вопрос, на который я не хочу отвечать. Однако придется.
— Лола.
Парень обходит меня и, скрестив руки на груди, преграждает путь.
— И ты ей поверила? — Он скептически выгибает бровь.
— Лучше убедиться самой. Тут вопрос не в доверии, а в здоровье моей матери. Даже если Лола соврала, это будет на ее совести.
— А вдруг это попытка подставить тебя?
— Как подставить?
— Ну, не знаю. Заманить тебя домой, например, а там Алла Сергеевна подсуетится и посадит тебя под домашний арест.
— С чего бы ей это делать? Если представить, что Лола меня обманула и мама не в больнице, конечно… — закатываю глаза.
— Лола могла рассказать матери, что ты ночуешь у меня. И они обе просто сговорились, чтобы ты вернулась домой. Сама подумай, Алла Сергеевна вдруг ни с того ни с сего попадает в больницу… Именно сегодня. Странное совпадение, — цокает он, качая головой.
— Даже если так, я все равно должна убедиться, что с мамой все в порядке.
Гром поджимает губы. Смотрит на меня неодобрительно.
Но вслух говорит:
— Жди здесь. Я отвезу тебя.
— Но у меня нет времени…
— Хочешь сказать, на своих двоих будет быстрее, чем на мотоцикле? — фыркает он. — Жди здесь, я сказал. Так или иначе, я все равно поеду с тобой. Хочешь ты этого или нет.
Желание топнуть ногой, как в детстве, и возмутиться, чтобы он не лез не в свое дело и оставался дома, — сильное. Но я больше не ребенок. Да и Олег, мягко говоря, не совсем чужой мне человек. Так что порыв приходится загасить.
— Не нужно ехать со мной, — в последний раз пытаюсь убедить его остаться. — Что будет, если Лола увидит нас вместе и убедится в своей правоте? А мама? Что скажет она, узнав, что я соврала ей, будто ночую у подруги?
— Мне все равно, Ника. На Лолу и ее мнение я плевать хотел, а Алле Сергеевне давно пора понять, что младшая дочь выросла. И что теперь ты со мной, — мрачно припечатывает Гром.
И уходит, не дав мне возможность опровергнуть его слова. А кричать ему вслед, что вообще-то официально мы еще не пара — глупо. Особенно после того, что произошло этой ночью.
Ждать пришлось недолго. Не проходит и пяти минут, как из гаража доносится рев железного монстра, а следом появляется и он сам вместе с растрепанным наездником. Олег не переодевался, это заметно по его небрежному образу. На нем все та же вчерашняя толстовка, видимо, накинутая наспех, когда он проснулся и не обнаружил меня рядом. А вместе с серыми домашними спортивками его наряд вообще смотрится кринжово и нелепо. Но парень, судя по всему, класть хотел на свой внешний вид.
Боялся, что уйду, так и не дождавшись его?
В груди, вопреки ситуации и не совсем радужному настроению, разливается что-то горячее. Обжигает лавой и согревает озябшие конечности, подмерзшие от утреннего ветерка и пронизывающей свежести леса.
— Садись. — Олег стреляет глазами из-под визора и я, не став спорить и тратить время зря, запрыгиваю на байк.
Газанув пару раз на месте, Гром дожидается, пока я надену второй шлем и обхвачу его со спины. И только после срывается с места. По проселочной дороге особо не разгонишься, но друг выжимает максимум из того, что можно. В итоге до больницы, адрес которой Лола прислала по моей просьбе, мы добираемся чуть меньше чем за полчаса.
Белое здание времен молодости моей матери навевает неприятные воспоминания об уколах, запахе лекарств и вызывает жуткий спазм в животе. Мне не хочется заходить туда, потому что когда-то в детстве я слегла с пневмонией и здешние врачи и медсестры пытали меня капельницами и бесконечными анализами.
Возраст позволял лежать в стационаре без матери, поэтому все мучения я проходила в одиночку. Мама навещала меня в перерывах между работой, но так редко, что дни казались бесконечными и невыносимыми. Я плакала в подушку по ночам, а мать соседки по койке, которая не отходила от своего чада ни на шаг, шикала на меня. И каждое утро возмущалась врачу на обходе, завершая свою тираду просьбой, чтобы меня переселили в другую палату, потому что «истеричная девочка» мешает ее ребенку отдыхать.
Передернув плечами от внезапно нахлынувших воспоминаний, слезаю с мотоцикла и возвращаю шлем Громову.
— Жди здесь.
— Какая палата? Отделение? — Он спешивается и ставит байк на подножку.
— Пожалуйста, — смотрю умоляюще. — Подожди меня здесь. Я все разведаю и кину смс.
— Ника… — Олег упрямо поджимает губы. — Я хочу быть рядом.
— Если маме и вправду плохо, твое присутствие только усугубит ее состояние. Я вообще думаю, что мама могла сильно стрессануть после нашей ссоры, и как итог у нее действительно случился нервный срыв. Особенно на фоне того, как много она работает.
— Я подожду в фойе, — настаивает Гром.
— Олег, — устало говорю я. — Лола может увидеть тебя в фойе и…
— И что?
— То! Лола слетела с катушек и уже не сдерживает свои эмоции, а у мамы с ней сильная связь. Она сразу заметит состояние Лоло. От твоего присутствия будет только хуже при любом раскладе, — говорю я и прикусываю язык, понимая, что фраза прозвучала не так, как задумывалась. Не в том контексте.
И что Гром меня неправильно понял.
— Хорошо. Я тебя услышал, — чеканит он сквозь зубы. И громко щелкает застежкой шлема.
— Олег, — теперь моя очередь хватать его за предплечье, останавливая. — Черт подери, я не это имела в виду! — раздражаюсь от того, что все происходит не вовремя, и катится на меня невероятно огромным снежным комом, который не остановить.
— Я тебя понял, — доносится глухо. На меня Олег не смотрит.
— Ничего ты не понял! — повышаю голос, но тут же призываю себя к спокойствию. — Мы обязательно поговорим обо всем…
Он скептически косится на меня, и я замолкаю, так и не договорив то, что собиралась.
— Мы обязательно поговорим
К моему счастью, Олег наконец кивает. И на этот раз я не ощущаю от него гнетущей ауры.
— Хорошо. Напиши мне потом, я за тобой заеду.
— Спасибо! — радостно выдыхаю я, бросаясь Грому на шею. Обнимаю его так крепко, как только могу, и чувствую, как парень обнимает меня в ответ. Бережно и аккуратно, чтобы не сдавить. — Скину смс, — неловко отстраняюсь.
Порыв был внезапный. Искренний. Дополнительную роль сыграло то, что, когда мы дружили, такие жесты были в порядке вещей. Но с тех пор между нами многое изменилось, и я могу больше не скрывать свои чувства к другу детства.
Вот только
Мне нужно время. Время, которое у меня жестоко отбирают и не позволяют окунуться в свои чувства с головой.
— Если что-то будет нужно…
— Я скажу, — нетерпеливо киваю и все чаще кошусь в сторону окон больницы.
Вдруг Лола прямо сейчас наблюдает за нами? Вдруг…
— Все будет хорошо, Веснушка. — Он проводит костяшками пальцев по моей щеке.
От ласкового касания перед глазами вновь рождается галактика. Та самая, которую я видела вчера вместе с ним. И все тревоги тут же отступают, трусливо прячась по темным углам.
— Иди, — хрипло произносит Олег.
А я нутром чую — мы подумали об одном и том же.
Регистратура встречает меня шумом и длинной «змейкой» из людей, толпящейся перед стойкой. Я трачу не меньше получаса, ожидая своей очереди, чтобы уточнить у хмурой женщины в прямоугольных очках с цепочкой, в какой палате находится Астафьева Алла Сергеевна.
Лола не соврала. Маму привезли в больницу ночью на скорой с критически высоким давлением. А после того как сняли криз, ее перевели в терапию и теперь она лежит там.
Ориентируясь по табличкам и указателям, я быстро нахожу нужное мне отделение. Внутрь меня пускают сразу же, что не может не удивить. Но врач, молодая женщина лет тридцати пяти, поясняет:
— Вы с сестрой очень похожи.
Точно… Лола.
Постоянно забываю, что, хоть мы и разные по характеру, внешне похожи. Не как однояйцевые близнецы, но очень. Правда, из-за наших полярно разных взглядов на жизнь художник внутри меня видит Лолу абсолютной противоположностью.
Для меня сестра — айсберг. Я же — пламя.
Но я лишь улыбаюсь вежливому доктору и следую за ней.
— Вашей матери давно пора брать отпуск, — тихо говорит она, перед тем как открыть дверь палаты. — А для начала — полежать у нас под наблюдением хотя бы три дня. Поговорите с ней, она ни в какую не соглашается. Настаивает на том, чтобы мы выписали ее сегодня же.
— Это в ее стиле, — печально вздыхаю. — Я попробую.
Женщина, на бейджике которой написано «Шевцова Анна Дмитриевна», заходит в палату первой и улыбается моей маме:
— К вам посетитель.
Судя по хмурому лицу матери, она не особо рада меня видеть. В палате лежат еще двое пациентов, поэтому ма только сурово поджимает губы. Она терпеть не может высказываться на публике, но ее глаза сверкают так, будто она едва себя сдерживает.
Лола сидит рядом с ней на стуле и посылает мне
Дурацкое чувство из детства…
— Как вы себя чувствуете? — интересуется Анна Дмитриевна, не подозревающая о нашем уже состоявшемся немом диалоге.
— Как огурчик! Когда вы меня выпишете? — В голосе мамы сквозит недовольство и нетерпение.
— Когда ваше состояние стабилизируется. Сегодня мы проведем суточное мониторирование давления, завтра посмотрим результаты, а уже потом будем говорить о выписке, — бодро заявляет Шевцова, абсолютно никак не реагируя на тон моей матери.
— Ясно. — Родительница кривит губы и смотрит на Лолу так, будто ищет у нее поддержки.
— Все будет хорошо, мам. — Лицо сестры меняется, когда она берет ее за руку. Становится заботливым и сочувствующим. — Если врач говорит остаться, значит нужно остаться. Не упрямься.
— Меня уволят!
— Не уволят, — фыркает близняшка. — Тебе выпишут больничный. Так ведь? — Она поднимает вопросительный взгляд на Анну Дмитриевну.
Та, отвлекшись от осмотра других пациентов, согласно кивает. А я продолжаю стоять в ногах материнской койки, не зная, что сказать и чувствуя себя здесь лишней.
— Что вчера случилось? — говорю наконец, собравшись с силами.
К тому времени Анна Дмитриевна покидает палату вместе с одним из пациентов, и мы остаемся вчетвером: я, Лола, мама и какая-то женщина, смотрящая юмористическое видео без наушников.
— Где тебя носило? — Видимо, сократившаяся численность невольных свидетелей семейной сцены развязала матери язык.
— Была у подруги. После нашей ссоры я… не хотела возвращаться домой, — отвечаю чистую правду.
Лола укоризненно цокает и закатывает глаза.
— Ты была не у подруги. Говори правду, Ника, — злится ма. Ее голос давит. Пытается чуть ли не клещами вытащить признание, которое она хочет от меня услышать.
— Тебе нельзя волноваться, мам, — обеспокоенно щебечет близняшка. — Подумай о себе.
— Вот только ты обо мне и заботишься, а твоей сестре по барабану! — Мама всплескивает руками. — Уперлась непонятно куда и с кем! Спасибо, что хоть сообщение прислала! — тянет она язвительно. — Я, между прочим, всю ночь из-за тебя не спала! Переживала! А ты…
— А я? — подхватываю внезапно даже для себя. — Что я?
Вопрос выходит грубым. С намеком на вызов. Но я буквально жажду услышать ответ. Нарываюсь. В груди клокочет что-то темное. То, что много лет копилось. Пряталось внутри меня. А теперьоно льется наружу, потому что чаша переполнена.
— Ника!
Лола подскакивает со стула, а смеющая женщина на соседней койке затихает, навострив уши. Пялится на нас, не стесняясь.
— Сейчас не время показывать характер, — шипит на меня сестра сквозь зубы.
— А когда время? Когда
— Паршивка неблагодарная, вот ты кто! — в сердцах охает мать. — Довела меня до нервного срыва, сбежала, домой не вернулась ночевать, а теперь еще и дерзишь?! Можешь не врать мне, я знаю, где ты была!
— И где же? — Я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы заглушить моральную боль физической.
Почему она это делает? Почему продолжает? Зачем?
— Кувыркалась с бывшим парнем своей сестры!
Соседка по палате ахает и прислоняет руку ко рту. Таращится на меня, как на…
Как на шлюху какую-то. Как на хреновую дочь, которая довела мать до больничной койки.
И, черт подери, еще вчера утром я бы приняла слова матери за истину. Считала бы себя
Но после того, что она мне наговорила там, на нашей маленькой кухоньке, после того, что не сочла нужным хотя бы просто промолчать сейчас…
Даже не извиняться, нет! Этого я не ждала.
После того, как я увидела настоящее лицо своей сестры.
После того, как увидела
Больше я не собираюсь это терпеть. Больше не собираюсь позволять им манипулировать собой.
Видит Бог, Вселенная, или кто еще там наблюдает за нами сверху, я пыталась быть хорошей дочерью. Пыталась завоевать любовь матери. Пыталась быть примерной, быть опорой. Даже сейчас, несмотря ни на что, я очень хотела ей помочь. Хотела быть рядом и так же, как и Лоло, держать маму за руку. Утешать ее и видеть этот взгляд, полный обожания и любви, когда мать души не чает в своей дочери.
Но раз я для нее
Пусть будет так. Нужно оправдывать ожидания людей.
Я понимаю, что своим уходом могу сделать только хуже. Но мама и без меня справляется с тем, чтобы навредить себе, срывая злость на неугодной дочери. Опять.
Это не присутствие Грома сделает только хуже. Нет. Я была не права.
Это от
Поэтому и от отсутствия ничего не изменится.
— Выздоравливай, мам, — бросаю ей дрожащим голосом. И только после перевожу взгляд на сестру. — Позаботься о ней. Пожалуйста. Только твои забота и любовь делают маму счастливой. Я пришлю деньги на лечение, об этом можете не переживать.
Задыхаясь от душивших слез, я выхожу из палаты. Проношусь мимо лечащего врача матери. Анна Дмитриевна что-то уточняет, непонимающе глядя мне вслед, но я никого и ничего не слышу. Почти бегу к лестнице, на ходу доставая телефон из рюкзака.
«
Зря я приехала. Зря. Все зря. Ничего и никогда не изменится. Мама всегда будет любить только Лолу. Всегда будет признавать лишь ее. А я… я так и останусь паршивой овцой семейства, похожей на отца.
Она даже не подпустила меня к себе! Сразу набросилась с обвинениями! Слушать не стала!
Так пусть же они будут счастливы без меня. Вдвоем. Как, наверное, мама всегда и хотела.
А я больше не вывожу…
Олег отвечает мне чуть ли не секунда в секунду. Словно сидел все это время в чате и ждал моего сообщения.
«
От того, что в этом мире существует хотя бы один человек, который может вытащить меня из личного ада. И который, несмотря ни на что, не оставил меня одну.
Встречный ветер треплет волосы. Я кричу от восторга, запрокинув голову и раскинув руки в стороны. Мы мчимся по пустующей дороге — и еще никогда в жизни я не чувствовала себя настолько
Гром что-то ворчит спереди и я, чтобы не играть с огнем, снова обвиваю руки вокруг его торса. Прижимаюсь щекой к широкой спине, укрывшей меня от всего мира. И, прикрыв глаза, улыбаюсь.
Я думала, что впаду в уныние или того хуже — депрессию, но слезы кончились там, на парковке, стоило увидеть малахитовые глаза, в которых плескалось неподдельное волнение. Стоило утонуть в медвежьих объятиях Грома.
И почему я раньше этого не замечала? Все ведь было так очевидно. Лежало на поверхности!
Олег всегда был настоящим. Такой, какой есть. Никогда не притворялся. Говорил в лоб, даже если было неприятно. Но зато — правду. Помогал. Спасал. Утешал.
Сейчас, оборачиваясь назад, я понимаю, что на разных этапах моей жизни он был именно тем, в ком я нуждалась на тот момент. Сначала — как брат. Затем — как друг. А теперь…
Теперь он смотрел так, что подгибались коленки. Что не хотелось думать ни о чем и ни о ком другом.
— Олег, — зову его. Трусь щекой о ткань толстовки и провожу ладонью по его груди, чтобы привлечь дополнительное внимание.
У меня получается.
Мотоцикл резко замедляет ход. Тело парня напрягается, становится чуть ли не каменным.
Спрашивает:
— Что такое, Рыжик? — его голос искажается, проходя сквозь шлем. Хрипит так, будто на радио возникли помехи.
— Поехали домой, — произношу слишком тихо для езды на байке.
Но Гром меня слышит.
— Как скажешь, — шумно выдыхает он, сворачивая на одном из поворотов. И чем больше мы углубляемся в лес, приближаясь к коттеджу, тем сильнее бьется мое сердце.
Мы оба знаем,
Олег нажимает кнопку на одном из брелоков, висящих в связке ключей, и перед нами открывается дверь гаража. Мы заезжаем внутрь, и я шустро спрыгиваю с байка. Снимаю шлем, встряхивая примятые волосы.
Темнота гаража встречает нас уютом. Прячет мое смущенное лицо и его жаркий взгляд. Но мне не нужно видеть лицо Олега, чтобы
«Опасность!» — кричат они.
Напряжение витает между нами, заполняя все пространство. Электризует воздух, покалывая искрами кожу. Заставляет томиться в ожидании желанной близости. И неистово жаждать ее.
Дыхание становится тяжелым. Шумным. Мы оба не торопимся покидать гостеприимные объятия темноты. Не хотим упускать ни секунды болезненно-приятных ощущений.
Но, видимо, Олег знает что-то, чего еще не знаю я, потому что его руки ложатся на мои плечи. Сжимают их, посылая волны удовольствия по всему телу. Я жду продолжения, но его не следует.
Он словно сдерживает себя. Намеренно.
— Пойдем в дом, тебе нужно прийти в себя.
Что? Прийти в себя?
Серьезно?!
Мозг, охваченный эйфорией после поездки на мотоцикле и возбуждением, воспринимает его слова как отвержение. Отказ. Явный и безжалостный. Я задыхаюсь, чувствуя, как отступившие было слезы вновь подступают к горлу.
Гром не видит моего лица, стоя позади. Но все равно каким-то невообразимым образом чувствует перемену во мне.
— Ника? Ты чего?
— Я… Да, конечно! Пойдем! — тараторю, прилагая немало усилий, чтобы мой голос не дрожал.
Парень одним ловким движением разворачивает меня и впивается острым, проницательным взглядом.
— Ника, быстро говори, что не так?
— Все нормально. — Мои глаза мечутся из угла в угол, выдавая то, что я так сильно хочу скрыть.
— Ага, по тебе сразу видно, что «все нормально», — мрачнеет Олег. — У тебя глаза на мокром месте. Что я сказал не так? Или, может быть, сделал?
Но как я могу ему объяснить, что он
Не поцеловал? Не взял меня прямо здесь, потому что
Боже, что со мной происходит?
Похоже, я сама себя уже не понимаю. Клубок из эмоций слишком сильно запутался, не позволяя мне определить истинную причину подобного состояния.
Что-то разглядев в моих глазах, Олег выдыхает:
— Рыжик, не смотри на меня так, пожалуйста! Аж сердце разрывается. Лучше иди ко мне.
Его руки укутывают меня, словно самое теплое в мире одеяло. Уютное и очень большое. Я утыкаюсь лбом в каменную грудь Грома и ощущаю, как по щекам катятся тихие слезы.
— Прости, я не понимаю, что со мной происходит, — шмыгаю носом и с силой сжимаю ткань толстовки в ладонях, давя в себе желание утонуть в…
Нет, уже давно не парне. Мужчине.
Олег Громов вырос. Внешне уж точно. Но окончательно парень превратился в мужчину, по крайней мере, для меня, в тот момент, когда отказался от мести. Когда признался в своих чувствах и не отступил, встретив прямой отказ.
Даже тогда Гром понимал меня лучше, чем я сама. Он видел то, что я прятала от других — настоящую меня.
— Зато я понимаю, — вторит моим мыслям, поглаживая ладонью по волосам. — Поплачь, Веснушка. Станет легче. Конечно, я не знаю точно, что произошло в больнице, но догадываюсь, почему ты вернулась ко мне вся в слезах. Тебе нужно разгрузиться. Отвлечься и прийти в себя. Вот что я имел в виду.
Так он просто беспокоился обо мне?
Какая же я дура…
Хотя в свое оправдание могу сказать, что в таком состоянии ни у кого бы не получилось мыслить здраво.
Не успеваю я додумать, как пол уходит из-под ног. Гром подхватывает меня на руки, легко, будто я ничего не вешу, и выходит из гаража.
От неожиданности у меня даже слезы пропадают.
— Отпусти, я могу и сама дойти. — Трясу ногами, цепляясь за мощную шею с выступающими нитями сухожилий.
— Можешь. Но я хочу тебя понести. Примеряюсь. — Он многозначительно подмигивает и обаятельно скалится, отправляя мое сердечко в нокаут.
До меня не сразу доходит,
Нет, этого просто быть не может!
Хватит фантазировать и додумывать за других, Ника!
Я обхватываю руками горячую чашку с чаем и с наслаждением вдыхаю аромат. Малина и облепиха. Одно из моих любимых сочетаний.
Делаю глоток, и напиток обжигает горло.
— Я добавил мяту и мелиссу. — Гром садится рядом, как бы невзначай касаясь меня предплечьем, и тоже отпивает из своей чашки. — Ник как-то заваривал мне такой чай, сказал, что он хорошо успокаивает нервы. Мне тогда помогло, надеюсь, и тебе поможет.
— Когда мы общались в последний раз, ты был фанатом кофе, не говоря уже о том, что даже названия трав не знал. А тут целой смесью угощаешь. — Неверяще качаю головой, давя улыбку и пытаясь выглядеть серьезной.
— В отличие от этого
Мы оба смеемся. Чай, обстановка или близость Грома и его молчаливая поддержка — не знаю, что именно повлияло, может, даже все вместе, но странное предсудорожное состояние отступило.
Правда, оставило после себя опустошение и усталость.
— Спасибо тебе за все, — хрипло шепчу я, разглядывая чаинки, попавшие в бокал.
— Я еще ничего не сделал.
— Сделал и очень много, — не соглашаюсь с ним я. — Хватит обесценивать свою помощь.
— Я преследую корыстные цели, поэтому благодарить меня не нужно. — Он откусывает большой кусок пиццы и начинает слишком активно пережевывать.
— Вот всегда ты так. — Хлопаю ладошкой по его предплечью, задерживая взгляд на татуировках в виде молний. — Зачем пытаешься выставить себя хуже, чем есть на самом деле?
Олег пожимает плечами.
— Привычка? — Искоса поглядывает на меня. В мшистых глазах — бесята. Значит, шутит. — Но если по серьезке, не хочу, чтобы ты обманывалась.
— Хочешь сказать, сейчас ты ненастоящий? — Хмурюсь в ответ.
— Я… — Гром замолкает. Поджимает губы. — Я боюсь, что могу причинить тебе боль, Рыжик.
О да. Я помню. Гром был разным. Но, какой бы ни был, он всегда оставался собой. Не притворялся. И за это я уважала и уважаю его до сих пор.
В груди ширится ком. Большой и горячий. Я чувствую, что нужна ему. Этому бугаю под два метра ростом. Что ему
Со всеми его демонами.
Я всегда его принимала. С самого начала. Вот только ни разу ему об этом не говорила.
Поэтому…
Развернувшись на стуле, касаюсь коленями его коленей. Обхватываю скуластое лицо ладонями и заглядываю в любимые глаза цвета листьев весной.
Внутри все сладко сжимается, когда я произношу слова, которые так долго носила на сердце тяжким грузом. Так долго скрывала.
— Я люблю тебя, Олег Громов. Люблю каждого таракана и беса, что прячется внутри тебя.
По мере того, как я говорю, на лице парня появляется такое по-детски растерянное выражение, что я невольно улыбаюсь. Провожу большими пальцами по его щекам.
— Люблю твой невыносимо упрямый характер, люблю твою улыбку, люблю едва заметные золотистые крапинки в твоей радужке. Люблю, Гром. Всего люблю.
Под конец фразы голос совсем пропадает от эмоций, охвативших все мое естество. Меня потряхивает изнутри, кислорода не хватает, но я не собираюсь прекращать. Все барьеры сняты, и этот бурный поток уже не остановить.
Но вместо того, чтобы рассказать обо всем, что у меня на душе, обо всем, что скопилось за много лет, я подаюсь вперед и целую вконец опешившего парня. Он пребывает в таком шоке, что даже не сразу отвечает на поцелуй. А я, понятия не имея, как правильно целоваться, трусь об его губы своими, обхватываю их и Олег не выдерживает. Смеется мне в губы, мягко и хрипло.
— Охренеть, Ника… — Качает головой, запуская руку в волосы. Сжимая их пальцами. — Ты только что призналась мне в любви?
Гром таращится на меня, словно впервые видит. Его прерывистое дыхание опаляет лицо, грудная клетка ходит ходуном.
— Я сплю? Или завтра конец света наступит?
Я думала, что в очередной раз разозлюсь или обижусь, но вместо этого просто смеюсь.
— Не верится?
Взгляд Грома меняется. Становится голодным. Жадным.
— Рыжик, — хрипло произносит парень. Тянется ко мне сам. Обхватывает широкой ладонью затылок и ласково проводит кончиком носа по моей щеке, с наслаждением прикрыв веки. —
Его губы покрывают мое лицо быстрыми поцелуями, похожими на прикосновение крыльев бабочки. Целуют везде, где только могут дотянуться. Брови, лоб, нос, глаза, подбородок, скулы.
Трепет сплетается с нежностью и проносится вибрацией по нервам. Я успеваю сделать судорожный вдох, прежде чем Олег плавно подается вперед, подхватывает меня снизу и, усадив на себя, поднимается со стула. Боясь свалиться, скрещиваю ноги у него за спиной и цепляюсь руками за широкие плечи.
— Не бойся, я удержу тебя. И всегда поймаю, если будешь падать.
То, с каким выражением он произносит фразу, заставляет сердце пропустить удар.
Я могу поклясться, что Гром имел в виду нечто большее.
Обещание.
Клятва.
— Олег…
— Еще. Скажи еще раз, — басит парень.
— Ч-что сказать?
— Еще раз назови меня по имени этим нежным голоском, — хрипло говорит он и смотрит не моргая. Так, что внизу живота сворачивается узел.
— Олег! — пищу я. Но не потому, что выполняю его ужасно смущающую просьбу, а потому, что он начал идти в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.
— Вот так, хорошая девочка.
Он поглаживает ягодицы, и я снова вскрикиваю, но теперь от стыда. А Громов тем временем уже миновал лестницу и тащит меня прямиком в спальню.
— Репетируй, — порочно рычит мне на ухо и трется головой, словно кот. — Хочу, чтобы ты выкрикивала мое имя, когда я по-настоящему сделаю тебя
У меня дрожат пальцы, когда я стягиваю с Ники кофту. Когда смотрю на нее сверху вниз и тону в этих невероятно синих глазищах, так запавших мне в душу. Когда ощущаю ее пальчики на своей спине, наверняка оставляющие красные борозды.
Поверить не могу, что…
По-настоящему.
Здесь и сейчас.
Такая нежная, маленькая, хрупкая…
Как цветок лилии.
Как мелодия, цепляющая струны твоей души.
Как слова песни о первой любви.
Что-то внутри меня с треском ломается. Скорей всего, моя броня, которой я отгородил себя от всех. У Веснушки получилось растопить толстую корку льда. Проникнуть внутрь и остаться там навсегда.
— Мое прекрасное сокровище, — хрипло шепчу, оставляя засос на тонкой шее. Ныряю ладонью под маечку и неторопливо провожу пальцами по бархатной коже живота, наслаждаясь тем, как Рыжик вздрагивает и стонет от удовольствия.
Инстинкты вопят, требуют, чтобы я не церемонился. Чтобы взял Нику так, как люблю: жестко, властно. А жажда, копившая столько лет, лишь подливает масла в огонь моего возбуждения.
Я всегда хотел эту рыжую девчонку. Теперь я отдаю себе в этом отчет. Та странная одержимость и желание постоянно находиться рядом, защищать — были не чем иным, как криком задавленной влюбленности.
Далеко не дружбы. Нет. Это была симпатия. Страсть. Жажда обладать. Вкусить запретный плод. Присвоить. Но что-то меня всегда сдерживало. Останавливало от последнего, рокового шага.
Наверное, подсознательно я понимал, что уничтожил бы Нику тогда…
А потом появилась Лола. Так похожая на свою сестру внешне. И я с радостью переключился. Лоло заменила мне чистое и непорочное солнышко. Мою Веснушку. Я думал, что влюблен, но то была одержимость, которую я перекинул с Рыжика на ее старшую сестру.
Я столько лет занимался самообманом. Старался держаться подальше от Ники.
И все ради этого момента.
Мы оба изменились. Стали другими. И теперь я точно знаю, что не наврежу своей девочке. Что сделаю все, буквально все, чтобы защитить, уберечь от ее больных на голову родственников. И даже от самой себя, если понадобится.
— Олег… — жарко выдыхает мое имя. Выгибается навстречу моим губам, и мои штаны практически рвутся от стояка.
Я рычу. Скидываю с себя одежду, желая ощущать Веснушку всей кожей. Одним резким движением рву бесящую меня майку, слыша тихий вскрик, и обхватываю ладонями призывно торчащую грудь. Сжимаю ее и поднимаю глаза, чтобы посмотреть на свою отзывчивую, огненную девочку.
Прекрасная Муза, напрочь сносящая башню: веки прикрыты, во взгляде — смесь похоти и невинного стыда, губки приоткрыты, дышит тяжело, рвано.
Слишком. Это слишком эротично.
Убираю ладони и, упершись коленями в матрас, приподнимаюсь над Никой. Обвожу глазами каждый контур. Каждый плавный изгиб тела. Любуюсь ею. И понимаю — одного раза мне не хватит. Я ждал очень долго.
Но выдержит ли она? Это ведь ее первый раз.
Черт…
Ника, стесняясь, что я рассматриваю ее, тянет руки к груди, чтобы прикрыться. Я не позволяю ей этого сделать. Перехватываю тонкие запястья и прижимаю их к кровати. Нависаю, пристально глядя Веснушке в глаза.
— Не смей от меня прятаться, — прорывается тот
По привычке собираюсь загаситься, но…
Рыжик сказала, что любит меня
Так чего ты трусишь, Олег?
Ника смущённо молчит. Смотрит широко распахнутыми глазами. Пугливо, но доверчиво. Не вырывается. Не возмущается. Ждет, облизывая пересохшие от волнения губы.
И я шумно выдыхаю. Отпускаю себя.
Словно зверь, набрасываюсь на ее губы. Терзаю их, чувствуя, как тугие горошины трутся о мою грудь при каждом движении. Блуждаю руками по миниатюрному телу. Ласкаю. Сжимаю. Вжимаю. Изучаю языком ее ротик. Пробую на вкус кожу. Облизываю, кусаю и снова зализываю, срывая со сладких губ стон за стоном.
Рыжик отвечает мне с не меньшей страстью. Впитывает мой напор и отдает столько же огня. Она неумело повторяет за мной. Трогает везде, куда может дотянуться. Но обходит стороной один важный орган.
Не выдержав, беру ее руку в свою и кладу маленькую ладошку на
— Не бойся,
— Мне все нравится, — тоненьким голоском пищит девушка. И я в который раз подвисаю.
Какая же Ника красивая. Невероятная. Эти синие озера, которые сверкают от возбуждения. Припухшие от поцелуев и укусов губы. Слегка курносый носик. Веснушки по всему лицу. Кудрявый огонь, разлетевшийся ореолом вокруг ее головы.
— Проведи по нему, мой ангел, — шепчу ей на ухо, склонившись. И шиплю, словно змей, когда она выполняет мою просьбу. Матерюсь.
Нет, нельзя, чтобы она меня сейчас трогала. Иначе быстро сойду с дистанции.
Хочу видеть, как она кончит первой. Хочу быть
— Я сделала что-то не так?
Мой охваченный возбуждением мозг не сразу допирает, что она только что мяукнула.
Сделала что-то не так? Да я сейчас залью здесь все от одного касания!
— Маленькая моя… — Глажу контур веснушчатой щеки ладонью, не в силах скрыть взгляд, полный обожания. — Все так. Даже… слишком
— Тогда почему у тебя такое лицо, словно тебе больно?
Я кошусь на эти бровки домиком и давлюсь смешком.
— Потому что ты ни разу не видела лицо мужчины, когда ему хорошо. Очень хорошо, — понижаю голос. И, целуя живот, выпирающие костяшки, внутреннюю сторону бедра, спускаюсь вниз.
Паника, появившаяся в синих глазищах, становится наградой. Девчонка пытается свести ножки, но я лишь оскаливаюсь, не позволяя ей это сделать.
— Олег! Что ты…
— Сейчас тебе будет о-очень хорошо, маленькая моя. — Раздвигая девичьи бедра, стягиваю с нее трусики. — Расслабься, — произношу хрипло и приникаю языком к влажной плоти.
Ника вскрикивает от неожиданности, и, надеюсь, удовольствия, но с непривычки пытается оттолкнуть меня. Я усиливаю нажим языком, крепко держу бедра. Ускоряюсь. И писк возмущения плавно перерастает в стоны. Сопротивление исчезает. Хрупкое тело в моих руках дрожит.
— Олег… Олег! — Поднимаю взгляд и вижу, как она мечется по кровати. Кайфую от открывшегося мне вида. От своего имени, произнесенного этим нежным голоском.
Ника не понимает, почему зовет меня. И что просит. Зато
Рыжик — в забытьи. В наслаждении, которое захватило ее разум и тело в плен.
Не проходит и пяти минут, как Ника стонет уже не тихо и скромно, а громко, задыхаясь.
— Олег! О, боже! — Веснушка вся сжимается, по ее ножкам проходит судорога. Голова запрокинута. Руки она давно утопила в моей шевелюре и теперь не отпускает.
Первый пошел!
Я довольно ухмыляюсь.
— Понравилось, моя вкусная, сладкая девочка? — Оставляю влажный поцелуй чуть ниже пупка.
По лицу вижу красноречивый ответ. И это самый приятный комплимент для мужчины.
— Как ты можешь так легко говорить подобное вслух? Извращенец! — выдыхает тихо. Прячет глаза.
— О, это только начало, Рыжик. Верхушка айсберга. — Слизываю капельку пота, застывшую в ложбинке ее груди. — А теперь давай перейдем к основному блюду.
Снова распалить ее, разомлевшую и расслабленную, не составляет никакого труда. Ника — отзывчивый огонек. Стоит коснуться пальцами там, где недавно был мой язык, и приласкать, как она загорается, словно спичка.
Понимая, что если прямо сейчас не возьму Веснушку, то сойду с ума, свихнусь от пожирающего вожделения, ненавязчиво устраиваюсь между девичьих ног. Продолжаю ласки, чтобы туман возбуждения не отпустил эту рыжую головушку. Чтобы она испытала, как можно меньше боли, когда я войду в нее.
Приподняв Нику за бедра, подкладываю подушку ей под поясницу. Глажу все тело ладонями, массирую, продолжая отвлекать. Целую нежный ротик, ластясь, словно какой-то котяра. Испытывая удовольствие, которое никогда раньше не испытывал.
Не физическое. Моральное.
Оно горит внутри. Щемит. Давит. Но так приятно, что хочется еще и еще. Хочется чувствовать
— Ника, — шепчу, отрываясь от сладких губ. Ловлю ее взгляд и произношу то, что никогда не говорил никому до нее. — Я люблю тебя.
Рыжик всхлипывает. В глазах застывшие слезы. Но ей слишком хорошо, чтобы она плакала прямо сейчас.
— Люблю до безумия, — повторяю я. — Всегда любил.
И вхожу в нее.
Внутри горячо и узко. Туго. Хочется ворваться резко, до упора. Одним движением бедер. Но я сдерживаюсь изо всех сил. Слежу за реакцией Веснушки из-под полуприкрытых век. Дышу, словно загнанный зверь.
Она не пытается оттолкнуть, не плачет. Лишь болезненно морщится. А стоит взглянуть в глаза, похожие на самое синее море, и я проваливаюсь. Тону в нежности и любви и подаюсь вперед до упора. Прорываю преграду, соединяя наши тела воедино.
Веснушка вскрикивает. Впивается ноготками в спину. Вжимается лбом в мое плечо, поскуливая. У меня внутри все сжимается. Я хочу забрать ее боль. Впитать в себя. Но в моем арсенале, к сожалению, есть лишь слова и прикосновения.
— Прости.
Обхватываю любимое личико точно так же, как недавно она в столовой. Прижимаюсь губами к ее виску, мечтая внезапно обрести сверхспособность и влить в нее свои ощущения. То, как мне невероятно хорошо. То, какая она тесная, узкая и горячая. То, как она сводит меня с ума своей красотой и невинностью.
— Это последний раз, когда я доставил тебе боль. Обещаю, — шепчу, ловя себя на мысли, что хочу сжать девичье тело в своих руках сильно-сильно и раствориться в ней без остатка.
— Не давай таких обещаний, — отвечает едва слышно. — Жизнь — коварная штука.
Сердце хреначит по грудной клетке, норовя выбить ребра.
Нашла время. Вредная девчонка!
Раз может философствовать, значит, боль утихла.
— Наказать бы тебя, — тяну вслух. — Но не сегодня… Сегодня я буду
Девушка елозит подо мной — непонятно, то ли от того, что хорошо, то ли пытаясь вылезти из-под меня. Но внутреннего демона-собственника уже не остановить. Перед глазами пелена желания. Голода, который наконец будет утолен.
Сколько я ждал? Два года? Три? Пять?
Уже и не вспомнить.
Зато теперь…
— Моя! — рычу, прихватывая губами нежную кожу на шее. — Только моя! Больше ты не ускользнешь от меня, Рыжик. Не отпущу.
— Гром… — лепечет растерянно. Обнимает, запуская пальчики в мои отросшие волосы.
— Ника…
Упираюсь руками по обе стороны от ее головы, чтобы видеть. Чтобы смотреть прямо в глаза, когда начну быстро двигаться в ней.
— Ты тоже только мой! Понял? — Вместо того чтобы смутиться, с вызовом смотрит на меня.
Хрипло смеюсь. Утыкаюсь лбом в ее лоб. И слышу, как она смеется в ответ.
— Моя девочка. — Обвожу контур лица, чувствуя, как становится горячо не только снизу, но и где-то в груди.
— Твоя, — доносится в ответ, и у меня срывает тормоза.
Двигаюсь поначалу неспешно, отмечая, какая Ника влажная и мягкая. Удовольствие нарастает, подводя к грани, и я невольно ускоряюсь, входя до упора. Смотрю ей в глаза, усиливая наш общий кайф. Но она ускользает от меня. Прикрывает веки, жмурясь от удовольствия. Стонет. Хватает ртом воздух.
— Смотри на меня, — не то рык, не то приказ.
И снова подчиняется. Распахивает свои невероятные озера, подернутые страстью. Глядит так доверчиво, что я не выдерживаю. Пара рывков и закончу.
Нет… Слишком рано.
Гашусь. Торможу. Перевожу дыхание и, приняв упор на локте, просовываю руку между нашими телами. Ласкаю ее средним пальцем, и только потом продолжаю двигаться.
Хочу кончить вместе, как вчера в ванной. Это было охренеть! Чуть в космос не улетел.
Ни с кем никогда такого не было.
А я еще думал, что подобному место только в сопливых любовных романах. Но, оказывается, в реале так тоже случается. Когда
Глаза в глаза. Быстрые рывки. Веснушка забывается в экстазе первой, выкрикивает мое имя, и меня уносит следом. Едва успеваю выйти, изливаясь ей на живот. И падаю рядом. Гребу в свои объятия. Целую рыжую макушку, поглаживаю по позвоночнику. Ника вздрагивает от моих касаний, выгибается, и меня вновь ломает от кайфа.
Это противозаконно! Почему никто не рассказывает о том, что заниматься
Вот только разница огроменная. Колоссальная.
Это как наркотик — попробовав раз, больше не захочешь чего-то другого. А точнее — кого-то.
Что ж, по ходу, Веснушка попала, ведь я не планирую выпускать ее из своей постели в ближайшую неделю уж точно. Буду любить, кормить и никому не отдавать.
И пусть весь мир подождет.
Пробуждение несет с собой сладкое томление. Я потягиваюсь всем телом, ощущая приятную боль в мышцах, сравнимую с болью после физической нагрузки. Но, когда мозг окончательно выныривает из сонной неги, я вся закипаю от смущения. Даже корни волос горят.
Мне же не приснилось? Мы с Громом…
Память заполняют образы нашей страстной любви и всяких извращений, которые он вытворял со мной. И то,
Ох…
Вся пунцовая, пытаюсь тихо ускользнуть, но Олег сгребает меня в охапку, обездвиживая.
Ворчит хриплым спросонья голосом:
— Куда собралась?
Мы оба голые. Ни грамма одежды. Лежим кожа к коже. Мне в поясницу упирается красноречивое желание парня, и я чуть ли не пищу от стыда и желания провалиться сквозь землю.
— В туалет! — Учитывая то, как друг детства в меня вцепился, это чуть ли не единственный рабочий аргумент.
Гром недовольно рычит. Вздыхает удрученно. Но все же отпускает, оставляя на моем плече нежный поцелуй.
— Только быстро. У меня на тебя есть планы, — его голос становится ниже, с рокочущими нотками.
Я невольно оборачиваюсь, ловя его потемневший, тяжелый взгляд. Спина мгновенно покрывается мурашками. Ощущая себя, словно под прицелом, подскакиваю и пулей вылетаю из комнаты.
Но вдогонку все равно прилетает:
— Охрененная попка, Веснушка! Такую грех прятать от своего мужчины.
А-а-а! Да чтоб его!
Зеркало в ванной демонстрирует мне взъерошенную рыжую девчонку с лихорадочно горящими глазами. Я набираю ледяную воду в ладони и плещу себе на лицо, чтобы хоть немного охладить алеющие щеки. Но повторный внимательный осмотр себя в отражении приводит к тому, что я вою вслух:
— Капец! И как теперь избавиться от этого засоса? Гад! Мне же на работу завтра!
С ужасом разглядывая синюшно-бордовое пятно на изгибе шеи, не сразу замечаю, что в ванной я больше не одна. И что кое-кто очень любит подслушивать чужие личные разговоры с самим собой.
— С сегодняшнего дня ты не работаешь, — раздается у входа, и я чуть ли не подпрыгиваю.
— Гром! Какого черта подкрадываешься? — Пропускаю его высказывание мимо ушей.
Ага, бегу и падаю.
— Я специально громко топал, но ты тут, оказывается, уже нашла себе собеседника. — Он тычет пальцем в мое отражение в зеркале. — Зря старался!
И смеется. Я недовольно кошусь на него и тут же отвожу взгляд.
Он так и не соизволил одеться! Стоит, опершись плечом о дверной косяк и, скрестив руки на груди, бесстыдно светит своим… органом!
— Прикройся! — прошу его, отмечая, что мой голос стал выше на несколько тонов. Больше похоже на мольбу.
— Веснушка, ну хватит, — мягко произносит Олег, в два широких шага преодолев расстояние между нами. Прижимается грудью к моей спине, обвивая сильными руками мою талию. Кладет подбородок на плечо и смотрит на меня в зеркало. — Мы оба вчера успели рассмотреть все и даже больше.
— Это не значит, что я привыкла к тому, что у тебя между ног. — Я жмурюсь, набирая полные легкие воздуха.
Кислорода катастрофически не хватает!
— Член. Это называется член, — бесстыдно урчит мне на ухо, прикусывая мочку.
— О боже! Олег! Ты просто отвратителен!
— Я, конечно, божественно великолепен, но можно просто «Олег», без «боже», — продолжает потешаться парень, за что получает тычок под ребра. — Ауч! Когда ты прекратишь драться?
— Тогда же, когда ты — подкрадываться.
Сердце трепещет, словно крылья колибри. Хочется стянуть с вешалки полотенце и прикрыться от его жаркого взгляда, но я даже пошевелиться не могу. Стою, словно пленница, заключенная в объятия зеленоглазого демона.
— Что ж, в этом случае наше противостояние будет длиться вечность. — И с довольной усмешкой добавляет: — А мне нравится, как это звучит. Вечность, — пробует слово на вкус, вдумчиво перекатывая его на языке.
— Олег! Мне нужно в туалет, выйди!
— Обманщица, — лукаво смотрит на меня из-под полуприкрытых век. Словно котяра, дорвавшийся до шведского стола. — Ты не умеешь врать, Рыжик. Я знаю, что ты снова пытаешься сбежать. Что стесняешься меня. Но сейчас я покажу один действенный способ, который поможет тебе больше никогда не смущаться в моем присутствии, — слишком пошло тянет парень.
Невозможно не уловить намек. Невозможно не заметить по этой дьявольской усмешке,
Гром делает шаг назад от зеркала и утягивает меня за собой. Теперь я вижу свое обнаженное тело. И как его жилистая рука с выступающими венами скользит к моей груди. Как обхватывает ее пальцами, лаская. Как скользит вниз, обводя пупок, и ныряет между моих сведенных ног.
Зрелище настолько эротичное, что в груди занимается самый настоящий пожар, выбивая остатки кислорода из легких. Я вяло сопротивляюсь, но понимаю, что это бесполезно.
Я
Ловко преодолев мое сопротивление, Олег касается двумя пальцами изнывающего бугорка и принимается мягко ласкать его. Мое тело становится ватным и податливым в его руках. А уплывающее сознание невольно сравнивает меня с любимой гитарой друга детства, с которой он до сих пор не расстается.
Не зря эти пальцы извлекают из струн такие чудесные, захватывающие и неповторимые мелодии. Гром и вправду… виртуоз.
Ой! Похоже, пошлость заразна.
Я ловлю порочный взгляд Олега в зеркале, и возбуждение усиливается.
Что он творит со мной и моим телом? Почему мне так хорошо? Почему я плавлюсь в его руках, словно мороженое, и ничего не могу с собой поделать?
Он в совершенстве владеет умением совращать. Неужели у Громова было
Последняя мысль немного отрезвляет. Я вдруг с острой четкостью осознаю, что сейчас еще даже не вечер — в узкое окошко в ванной пробивается яркий солнечный свет, освещая наши тела, которые сплелись в порочном танце.
— Что ты творишь? — выдыхаю дрожащим от возбуждения голосом. — Сейчас же середина дня!
Не знаю, почему привела именно этот аргумент, но он показался мне уместным.
Все ведь видно! Мы как на ладони! Нет того романтичного полумрака, который описывают в любовных романах…
— А ты думала,
Нет, но…
Я всегда стеснялась своего тела. Казалась себе несуразной, угловатой. Да и мама постоянно твердила, что у меня горб на спине от сутулости, что слишком жирные ляжки, что глаза — бесцветные.
— Глупышка, ты невероятно красивая, — вдруг произносит Гром, вторгаясь в мои мысли. Прекращает ласку, впиваясь в меня взглядом, полным обожания. — Как богиня. Как Муза. — И шепчет уже тише, целуя за ушком: — Моя Муза.
И сжимает в объятиях почти до хруста ребер.
Я пораженно вскидываюсь, чувствуя, как по щеке стекает тихая слеза.
— Олег… — Я хотела что-то сказать, но все слова потерялись в бездонном, необъятном чувстве, охватившем всю меня.
— Я знаю, Веснушка, знаю. Все знаю и вижу.
Гром поворачивает меня к себе лицом, стирая одинокую слезу губами. Кладет пальцы на подбородок, приподнимая его, и целует. Тягуче медленно. Сладко. Так, что подкашиваются колени.
— Никогда и никого не слушай. Ты прекрасна, Ника. Я с ума схожу от того, насколько ты красива, — признается он. — Поэтому не прячься от меня, пожалуйста. Я хочу все время любоваться тобой.
Не в силах выдержать давление в груди, вжимаюсь в Олега. Утыкаюсь лбом в его плечо. Стараюсь привести сбившееся дыхание в норму, ибо еще немного, и сердце выпрыгнет наружу — так сильно оно колотится.
Скопившийся ком из нежности, любви и давно кровоточащей раны взрывается и обжигающим потоком разносится по венам. Мне хочется плакать оттого, как сильно я счастлива и как рада освободиться от всего, что угнетало. Но вместо слез начинаю смеяться.
Истерика вылезла, откуда не ждали.
В итоге Олегу приходится взять меня на руки и отнести обратно в спальню. Он возится со мной несколько минут… или час, а может, и весь остаток дня. Гладит, постоянно целует, шепча что-то утешающее. Рассказывает о своем детстве. О том, как тяжело быть сыном семейства Громовых и во всем соответствовать.
И в конце концов я успокаиваюсь.
— У меня для тебя, кстати, подарок есть. — Внезапно вскидывается парень и, откинув одеяло, которым укрыл нас обоих, идет к комоду. — Думаю, сейчас самое время.
Я удивленно хлопаю глазами, глядя на то, как он роется в ящичке. Не найдя того, что искал, Олег чертыхается, перемещаясь к шкафу. Безжалостно выбрасывает из него вещи, которые мы накануне сложили аккуратной стопкой. И уже беззастенчиво матерится.
— Да где же он?
Гром останавливается посреди комнаты, с силой проводит по отросшим волосам на затылке и растерянно оглядывает комнату. Я же смотрю на его накаченный зад, бугры мышц на ногах и давлю улыбку.
Он такой… домашний. Мы выглядим, как супружеская пара после первой брачной ночи.
Ой!
Хватит мечтать, Ника! Меньше надежд — меньше разочарований. Живи сегодняшним днем и просто наслаждайся!
— Потом найдешь. Лучше иди ко мне. — Тяну руки к парню, но тот неожиданно артачится.
— Это важно. — На его лице отражается бурная мыслительная деятельность. — Точно! Вспомнил!
Олег вылетает из комнаты. Его тяжелые шаги эхом разносятся по всему коттеджу. Я растерянно смотрю на дверь, оставленную нараспашку. Жду. И с каждой прошедшей секундой предвкушение все сильнее подчиняет одну любопытную Варвару.
Что он собирается мне подарить?
Кисти и краски?
Банально.
Новый мольберт?
Слишком очевидно.
Букет цветов и мишку?
Буэ. Да и, к счастью, Гром не настолько мимимишный.
Новую фоторамку с нашими фотографиями взамен той, что стащил?
Сомнительно, но окэ-эй.
Или…
Кольцо?
Он ведь сказал, что это важно!
Да нет, быть не может. Это было бы чересчур быстро и шокирующе. Нетипично для Грома.
К моменту, когда парень возвращается, я успеваю накрутить себя так сильно, что от волнения потеют ладошки. И одеться. Взъерошенный, он тоже возвращается уже в штанах, которые наверняка отыскал по пути сюда.
Мы ведь раздевались на ходу…
— В машине оставил. — Олег сияет, словно начищенный медный таз. И столько в нем искренней детской радости, что я невольно опасаюсь разочаровать его своей реакцией.
Дышать становится тяжело, когда Гром садится рядом и жестом фокусника выуживает из-за спины белую коробочку с сиреневым бантом.
— Сюрпри-из, — голосит своим мелодичным басом, широко улыбаясь.
Я пораженно таращусь на алебастровую коробку и не могу поверить в то, что вижу. Догадываюсь, что прячется за картонной упаковкой, но поверить не получается.
— Олег, это слишком дорогой подарок! — Уверена, мои глаза сейчас похожи на две плошки. — Я не могу его принять.
О Вселенная… Я сейчас задохнусь от волнения!
Дыши, Ника! Дыши!
— Открывай скорее. — Он сует подарок мне в руки. Я беру его дрожащими от волнения пальцами и чувствую, что вот-вот расплачусь.
Графический планшет.
Да, это определенно он. Дорогое удовольствие для меня и копейки для мажора, сидящего передо мной и чуть ли не подпрыгивающего от предвкушения моей реакции.
Я столько лет не теряла надежды скопить денег на планшет. Откладывала и неизменно залезала в копилку, когда мама не вытягивала проживание Лолы в городе. А теперь вот он. В моих руках. Подаренный тем, кто еще неделю назад был для меня предателем.
Жизнь — та еще шутница.
Еще и бант отыскал сиреневый. Как я люблю.
Дергаю за ленточку, и она шелковой змейкой оседает на кровать. Открываю коробку, мечтая ущипнуть себя. Убедиться, что это не сон, а реальность. Сердце ухает и проваливается куда-то вниз, когда я вижу металлический корпус лавандового цвета. Такого нежного, что у меня начинает все плыть перед глазами.
А нет, это я просто плачу…
— С… Спасибо, — хрипло каркаю, торопливо стирая слёзы, текущие по щекам.
Не дай Вселенная еще упадут на планшет и там что-нибудь замкнет!
— Нравится? — спрашивает парень и ласково касается моей руки, вцепившейся в коробку.
— Ты даже не представляешь как! — Выдыхаю, пытаясь не реветь, но у меня не получается.
Никто не делал мне такие дорогие подарки. Никогда. Да я даже на день рождения получала то, что было
Олег мягко обнимает меня, укутывая защитным коконом своих рук. Трется колючим подбородком о мою макушку и невесомо целует в висок.
— Наверное, зря я поторопился. Выбрал неподходящий момент. На тебя и так слишком много всего навалилось за последние дни, — тихо произносит он.
Запах его тела окутывает дополнительными объятиями. Успокаивает. Я чувствую себя маленькой девочкой, спрятавшейся ото всех в домике на дереве. От этого становится так уютно, что слезы мгновенно высыхают, оставляя после себя легкое опустошение. Словно еще одна душевная рана затянулась и больше никогда не будет кровоточить.
— Нет, я в порядке. Правда. — Трусь щекой об его грудь и вывожу абстрактные узоры на загорелой коже. Повторяю линию черных татуировок в виде молний, которые все никак не дают мне покоя. — Просто я не ожидала. Ты попал в самое сердце.
— Нарисуешь меня? — игриво спрашивает Гром.
Я отстраняюсь от него, лукаво щурясь.
— Не только нарисую, но и распечатаю кучу твоих портретов и обвешу ими стены вместо обоев.
— Только глаза мне ручкой не выкалывай всякий раз, когда я буду тебя бесить.
— Эй! Вообще-то я само спокойствие и выдержка!
— Ну-ну, по тебе сразу заметно, особенно сейчас…
Олегу прилетает подушкой. Но парень не желает оставлять это просто так, поэтому между нами завязывается нешуточная битва. И длилась бы она недолго, с вероятной победой хитрого Грома, который решил задавить меня силой, но мой живот издает жалобное урчание.
— Пошли, буду кормить тебя, моя спокойная и выдержанная. — Парень отфыркивается от отросших волос, упавших ему на лоб.
— А еще — надежная и проверенная!
Заливаясь смехом, мы перебежками спускаемся на кухню, продолжая при этом беситься, словно дети. Готовим пасту по рецепту бабушки Громова и за обе щеки приговариваем все до последней крошки.
А вечером заваливаемся в гостиную, растапливаем камин дровами, которые Олег предварительно заказал на маркетплейсе с доставкой в свою чертову обитель посреди леса. И болтаем ни о чем, распивая безалкогольный глинтвейн, приготовленный вместе с пастой.
Но самый магический и запоминающийся момент происходит уже глубокой ночью, когда Гром берет гитару и начинает при мне сочинять новую мелодию, бездумно бренча по струнам. Парень настолько увлекается, что даже не замечает, как я сосредоточенно вывожу стилусом его красивый профиль на экране планшета.
Первый портрет любимого человека выходит немного кривым, но очень похожим. И, так как я все еще не знакома со всеми доступными функциями, решаю отложить рисунок на потом, чтобы довести его до идеала.
— Сыграй мне «Власть любви», — прошу Олега, сидя на пушистом ковре, в котором ноги утопают по самую щиколотку, и кутаюсь в плед, принесенный сверху заботливым парнем.
Прислонившись спиной к спине Грома, слушаю треск поленьев в камине и трепетную мелодию, разносящуюся по гостиной. Прикрываю веки. Становится так тепло и уютно, что я не замечаю, как проваливаюсь в дрему под аккомпанемент собравшегося «оркестра» и сильного голоса, поющего балладу о бесконечной любви демона к его рыжему ангелу.
— Я будильник не поставила, мне завтра на работу, — бормочу сквозь сон, встрепенувшись, когда мелодия и убаюкивающее пение прерываются.
И слышу тихий, но уверенный ответ:
— Спи, мой ангел, тебе больше не нужно работать на этой ужасной работе. Я со всем разберусь.
Август наступает слишком неожиданно. Я замечаю это только по тому, что ночи стали холоднее, а дожди все чаще. За прошедшую неделю с Громом я даже телефон в руки не брала, запутавшись в днях и числах.
Мы ездили на пикники. Гуляли по лесу. Смотрели фильм в кинотеатре, поедая сырный попкорн. Ходили в шикарный ресторан, находящийся за пределами нашего городка. Плавали в бассейне. Занимались любовью и были вместе везде, что бы ни делали.
Еще ни разу в жизни я не была так счастлива.
Но, как известно, рано или поздно все хорошее заканчивается. И сегодняшний день наглядно демонстрирует мне этот дурацкий закон подлости.
Лола 15:10
«
Без смайлов, без точки, без приветствия. Просто, как факт. Как данность. С твердой уверенностью, что я сделаю так, как она просит. Но за прошедшие дни во мне многое изменилось. И все благодаря Грому.
Самые первые изменения я ощутила тогда, когда мы чуть не поругались на следующий же день после нашего первого раза.
Олег, оказывается, не шутил насчет моей работы.
В тот день я встала по будильнику. Собралась и уже даже вышла из дома, когда заспанный парень догнал меня. Ничего не стал говорить или слушать, просто перекинул через плечо и унес обратно в коттедж, словно варвар какой-то! Повалив меня на кровать, он улегся сверху. Придавил своим телом и приказал спать и не выеживаться.
По комнате летели перья подушек и, наверное, моя слюна, потому что я яростно пыталась отстоять свою независимость.
Но Олег сказал мне одну-единственную фразу, которая вышибла весь воздух из моих легких:
— Хочешь работать? Тогда рисуй! Я помогу тебе выйти на нужных людей, чтобы ты смогла продать картины и заработать. Но в тот бар ты больше не вернешься. Я не позволю своей невесте работать в подобном заведении, — прорычал он, подпирая спиной дверь и не позволяя мне уйти.
И все. Меня как переклинило. Окончательно и бесповоротно. И не потому, что Гром назвал меня тогда своей невестой, хотя ни о чем таком мы не разговаривали. Нет. Я поняла, что Олег прав, как никогда.
Именно
Рисование для меня — как отдушина. Как способ самовыражения и выплеска эмоций. Я не могу без него. Это неотъемлемая часть меня. Как дыхание. Как руки или ноги. То, без чего невозможно нормально существовать.
В тот день я будто вынырнула с глубокого дна и вдохнула спасительный кислород полной грудью. А еще поняла, что наконец научилась плавать. И что вода вокруг мне не враг, а друг, который всегда поддержит на плаву и не даст утонуть.
А вода, или точнее, мой личный океан — это
Больше я не сопротивлялась. Не пыталась быть сильной и независимой, не испытывала желание кому-то и что-то доказать. Особенно Грому. Потому что ему это не нужно. Он понимает меня без слов. Чувствует каким-то немыслимым образом.
Что это, если не любовь?
Поэтому теперь, глядя на сообщение сестры, я не испытываю ничего. Ни тяжести в груди, ни волнения, ни переживаний. Только спокойствие и какое-то умиротворяющее безразличие. И я упиваюсь этими эмоциями, понимая, что в кои-то веки не лезу из кожи вон ради других, а выбираю себя. Поэтому мне так легко и хорошо на душе.
Да, наверное, это может показаться эгоистичным, но, черт возьми, я это
Откладываю телефон в сторону экраном вниз и продолжаю выводить кистью на холсте плавные линии. Глубокий оникс и беж встречаются в контрастном сочетании. Беж оттеняю умброй и сиеной 6. Смешиваю и разбавляю, пытаясь вывести идеальный тон кожи. И ненадолго подвисаю, прежде чем выбрать краску, которой смогу передать демонически зеленый оттенок глаз. Но как только взгляд цепляется за «морской зеленый», сомнений не остается.
На то, чтобы завершить картину, у меня уходит еще несколько часов. Но мне все равно нечем заняться, а так хотя бы можно убить время, пока Олега нет дома.
Он уехал куда-то в обед с загадочной улыбкой на губах. А на все мои расспросы, куда он и почему едет один, лишь таинственно ответил:
— Потом узнаешь.
Сердце сладко сжимается, стоит подумать, что, возможно, он готовится к
Поймав себя на очередном мечтательном вздохе, трясу головой.
Но, разглядывая до боли знакомые черты лица, ставшие чуть ли не родными, и любимые глаза, которые прямо сейчас смотрят на меня с картины, я все равно улыбаюсь, словно пришибленная.
Телефон, лежащий на стеклянном столике, вибрирует. Я беру его в руки и снимаю блокировку. Вглядываюсь в экран, надеясь увидеть там сообщение от Олега, но это снова сестра.
Лола 17:33
«
Мы… Мы… Мы…
Как она внезапно заговорила!
Так и хочется набрать в ответ:
«
Вестись на очередную провокацию и попытку манипуляции я не собираюсь, но где-то глубоко внутри все равно что-то екает.
В одном Лола права: оставлять все как есть — нельзя. Разговор обязательно состоится. Рано или поздно. Но лишь тогда, когда
Бросаю задумчивый взгляд на экран смартфона и цепляюсь за цифры на нем.
Пятое августа.
Через четыре дня у Лолы день рождения.
А меньше чем через месяц они с Олегом уедут обратно на учебу в город.
Вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. Прикрыв глаза, с силой тру лицо.
Должна ли я ее поздравить, появившись дома? Или просто сделать вид, что забыла? А может поздравить сухим сообщением?
Как же сложно! Меня совесть заест, если я буду вести себя, как…
Да, как моя сестра… Безразличная ко всем, кроме себя самой.
За окном вечереет. Опускаются сумерки. Я включаю свет в гостиной и дополнительно ставлю рядом с собой светильник. Меняю холст на новый, чистый, бережно убирая в сторону портрет Грома.
Первые капли дождя стучат по крыше, постепенно усиливаясь. А Олега все нет.
Я задумчиво верчу в руках кисточку, запрещая себе волноваться. И уж тем более включать паранойю. Чтобы не думать о том, куда же все-таки уехал Гром, где сейчас пропадает, все ли с ним хорошо и почему он до сих пор мне ни строчки не написал, снова переключаюсь на мысли о сестре.
Проигнорировать день рождения Лолы я не могу. Да и поговорить с мамой все же нужно. Расстались мы с ней, мягко говоря, на не очень приятной ноте. И прежде чем покинуть родную деревню, я хочу услышать ответы на вопросы, которые больно ранят меня по сей день.
Действительно ли она меня так ненавидит? И если так, то действительно ли дело только в отце или причина в чем-то другом?
От этих мыслей в грудь словно кактус с размаха воткнули — там колет, болит и давит. Даже живот неприятно скручивает. Чтобы не забивать себе голову тяжелыми думами, я принимаюсь снова рисовать. И на этот раз беру алебастровый, арктический голубой и амарант — основные цвета, характерные для близняшки.
Несмотря на то что с момента, как я хотела нарисовать портрет Лоло, прошло много времени,
Руки двигаются сами. Резко, быстро. Я практически не думаю, позволяя себе творить так, как того требует душа. Выплескиваю на картину образ сестры вместе со своими эмоциями, которые прячутся глубоко внутри и которые я всегда запирала на десять, а то и больше замко́в.
Еще пару часов уходит на то, чтобы прийти к Лоле на день рождения не с пустыми руками. С прощальным подарком. Теперь я понимаю, что иначе быть не может, по крайней мере, с ней точно. Ведь простить мне то, что я теперь с Громом, она мне не сможет. Никогда.
Я знаю, что единственная слабость моей близняшки — это Олег. Если она когда-нибудь кого-нибудь и любила, кроме себя, то это
Только по Грому Лола плакала в подушку. Только
Портрет сестры выходит холодным. Настолько, что кончики пальцев, которыми я прикасаюсь к холсту, становятся ледяными. И даже кончик носа замерзает.
Закусив нижнюю губу, смотрю в надменные глаза Лолы. Окидываю взгляддом шикарные белые локоны и прекрасные черты лица, и невольно сравниваю свою близняшку со Снежной королевой.
Надеюсь, что Гром — не ее Кай…
В реальность возвращаюсь, будто выныривая из омута. Делаю шумный вдох и резкий выдох. Покрываю портрет сестры лаком и уношу его в нежилую комнату коттеджа.
Накрою тканью, когда высохнет.
Серая полупустая комната с черными тенями по углам навевает жути, а звуки дождя, неистово разбивающегося об окна, и завывающего ветра гонят прочь. Я торопливо спускаюсь по лестнице, но сверкнувшая молния заставляет меня вздрогнуть и застыть на месте.
Сейчас грянет гром.
Так и случается. Спустя несколько секунд за окнами грохочет так, что дрожат стекла.
Растирая озябшие пальцы, я беру смартфон, отмахиваясь от мысли, что могу выглядеть слишком навязчивой.
Пишу Олегу:
«
В груди змеей вьется волнение, когда проходит пять, десять, а затем и двадцать минут, а ответа все нет. Смс висит непрочитанным. Да и в сети Гром был давно, часа три назад.
Колючий страх побеждает. Я принимаюсь наворачивать круги по гостиной, тряся телефоном в руке. Кусаю губы, не зная, куда себя деть и чувствуя себя бессильной.
Чтобы хоть чем-то занять себя, вспоминаю о волшебном чае Резникова и ставлю чайник. Жду, пока он закипит, а сама к мелиссе и мяте добавляю еще и ромашку с шалфеем, смешивая их в заварнике.
Ну Гром! Приедет — лично придушу его! Мог ведь написать два слова, что едет домой или что задерживается!
Волнение достигает своего апогея, когда я выпиваю уже вторую чашку чая, а ответа так и нет. Тем временем буря на улице лишь усиливается. Гнет деревья за окном и хлещет потоками воды по стеклам.
Не раздумывая больше ни секунды, набираю Олега. Горло обхватывает болезненный обруч, мешая дышать, когда я слышу электронный голос автоответчика, говорящий о том, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.
Я каменею, медленно убирая смартфон от уха. Какое-то время тупо пялюсь на слепящий экран — свет в столовой я так и не включила. По спине бегают мерзкие мурашки. Дышу я через раз, с надеждой вслушиваясь в окружающие звуки или надеясь разглядеть в окне свет приближающихся к дому фар.
Балансируя по какой-то острой грани, поднимаюсь со стула. Опираюсь на кухонный остров и под глухие удары сердца плетусь к входной двери коттеджа.
А вдруг с Олегом что-то случилось? Вдруг он попал в аварию и ему прямо сейчас нужна моя помощь?
Что мне теперь делать и куда идти в такую непогоду?
Черт… Черт!
Зачем я отпустила его одного? Зачем позволила таинственным улыбкам и загадочным словам заглушить голос интуиции? Я ведь с самого утра ощущала себя словно не в своей тарелке. Хотела поехать с ним.
Вздрагиваю и подпрыгиваю на месте, когда внезапно по коридору эхом разносится звук смс. Я оставила телефон на кухонном острове, и теперь несусь к нему так, словно от этого зависит моя жизнь. Хватаю смартфон трясущимися руками и холодею еще больше.
Надежда увидеть там сообщение от Олега разбивается на тысячи осколков, которые впиваются в меня болезненными иглами, ведь я снова вижу чат сестры в шапке уведомлений.
Лола 19:45
«
Жму на экран, чтобы открыть чат. Пальцы мелко подрагивают от волнения. Я точно уверена, что не хочу видеть то, что прислала сестра.
Но, как назло, из-за разбушевавшейся стихии фотография подгружается не сразу. Сеть показывает всего одну палочку антенны, подводя меня к краю. А тот самый противный червячок сомнения, который грыз меня с того момента, как Гром уехал, тянет мерзким голоском:
«
Сердце останавливается, стоит отправленной фотографии прогрузиться. Она темная и не сразу понятно, что на ней изображено, но женское нутро уже заранее чувствует, обжигая внутренности кислотой.
Смартфон выпадает из рук экраном вниз, когда я наконец понимаю,
Дома непривычно тихо и как-то пусто. Везде темно, даже наверху не горит свет.
Неужели не дождалась и уснула?
— Веснушка? — Кидаю ключи на обувную полку в коридоре и, усаживаясь прямо на нее, разуваюсь. — Веснушка? Ты спишь? — кричу громче.
Если она отдыхает наверху — не услышит. Так что вряд ли я разбужу ее тем, что горланю на весь первый этаж.
— Представляешь, как назло телефон сел, еще и в пробку попал, когда обратно ехал. Готов принять любо-ое наказа-ание! — Последнее предложение тяну, откровенно фальшивя.
Прислушиваюсь, но мне никто не отвечает. Только молния зловеще сверкает за окном.
По ходу, обиделась…
Шляться по новоприобретенному дому в потемках — так себе затея, поэтому включаю свет. Первым делом иду на кухню, чтобы хлебнуть воды. Но открыть холодильник не успеваю — проходя мимо островка, наступаю на что-то ногой, и тут же раздается противный хруст.
Удивленно смотрю вниз, забыв о сушняке.
Оказалось, что хруст издал телефон Ники, который валялся на полу. И кажется, я его только что добил. Судя по черному треснутому экрану, никак не реагирующему на мои касания, реанимировать его уже не получится. По крайней мере, не сегодня. И уж точно не сейчас, потому что все это попахивает чем-то нехорошим.
Почему смарт Ники валяется на полу, а она сама не отзывается?
К горлу подкатывает тошнота. Так бывает всякий раз, когда приходится давить в себе то, что не положено испытывать «сильному мужчине», — ужас. А он определенно правит бал.
— Ника? — вырывается тревожное.
Поймав себя на этом, гашусь. Запрещаю себе волноваться. Запрещаю думать о том, что в мое отсутствие с Веснушкой могло что-то случиться. Но склизкое, мерзкое чувство все равно пробирается внутрь и с размаху ударяет под дых. Мешает адекватно воспринимать реальность.
Перепрыгивая через одну ступеньку, несусь наверх.
Хоть бы она была дома, иначе я…
Распахиваю дверь нашей спальни, влетаю внутрь, смотрю на кровать и…
Нет!
Ее нет, мать вашу!
— Ника, — хриплый, беспомощный выдох.
Медленно, словно в прострации, сажусь на кровать. За окном издевательским ритмом барабанит дождь по стеклам. Гремит гром, и я ощущаю себя так, словно попал в фильм ужасов.
Мой личный фильм ужасов.
Куда идти? Где, а главное, как ее искать? Единственная зацепка — разбитый телефон Ники, лежащий в моем кармане, — не подает признаков жизни.
С трудом беру себя в руки. Сбегаю вниз.
Идея бредовая, но вдруг Веснушка решила попробовать искупаться под дождем?
Ага. Поэтому оставила на полу разбитый телефон и не вернулась за ним.
Меня начинает нехило потряхивать, когда Ники не оказывается ни на заднем дворе, ни в бассейне, ни в гостиной у камина, ни в гараже.
— Ника! — рву глотку, стоя под проливным дождем у пруда. Чувствую, как ледяные капли затекают за шиворот кожанки, холодя и без того замерзшую кожу. — Ника! Ника-а!
Меня трясет, как в лихорадке. Вокруг темно. Лес. Ничего не видно. Ни одного предположения, что могло случиться, и куда она могла пойти. Коттедж оснащен системой безопасности, а она нетронута.
Значит, Ника ушла сама…
Запускаю руку в насквозь промокшие волосы. Провожу по ним, сжимая от бессилия. Карман жжет то, ради чего я уехал. Что искал почти весь день. И из-за чего попал в пробку. Я так горел поиском, так увлекся, что потерял счет времени. Забыл написать Веснушке, а потом гребаный смарт сел, и я остался без связи.
Еще и Лола…
Меня как током прошибает.
Лола!
Она весь день обрывала мне телефон, умоляя встретиться и поговорить.
Неужели это ее рук дело — что Ники нигде нет?
Нет! Ника не должна была об этом узнать. Эта стерва обещала! Сказала, что в последний раз!
Адреналин огнем проносится по венам. Разжигает неконтролируемую злость. Я сжимаю кулаки и решительным шагом направлюсь в дом. Хватаю ключи от машины с обувной полки и собираюсь помчаться в гараж, но что-то в последний момент заставляет меня сначала проверить нежилые комнаты в дальней части дома.
Оставляя за собой мокрую дорожку, с громыхающим сердцем снова иду наверх. Снова захожу в спальню, убеждаясь, что вещи Ники до сих пор на месте. И только потом направляюсь в самую дальнюю необжитую комнату.
И чуть не оседаю на пол от облегчения.
Кто бы там ни был главным на небесах, спасибо!
Веснушка оказывается там. Укутавшись в плед и свернувшись калачиком, она спит, прислонившись к спинке старого дивана. Ткань, которой он был накрыт, небрежно скинута на пол. А рядом с ней валяется пустая бутылка из-под вина, которую я собирался сегодня торжественно вскрыть, чтобы отметить одно важное событие.
Напилась и уснула. Иначе бы точно услышала мои звериные крики.
Я тихонько захожу в комнату, морщась от едкой пыли, забивающей нос при каждом вдохе. Осторожно присаживаюсь на противоположный край дивана и пытаюсь осознать тот факт, что Ника здесь. В доме. И что ее не нужно искать. Не нужно ехать к ее родне и устраивать им допрос с пристрастием или погром — там уж как карта ляжет.
Вгрызаюсь придирчивым взглядом в лицо Веснушки. Света телефонного фонарика хватает, чтобы заметить спутанные волосы, опухшие глаза и искусанные губы.
Кажется, она плакала…
Нет, точно плакала.
От вида Ники меня рвет изнутри. Хочется узнать, что именно произошло. И хотя догадки уже имеются, кишки скручивает от одной лишь мысли, что эти догадки могут оказаться верными на сто процентов.
Пожалуйста, пусть я буду неправ. Она не должна знать.
Оставаться здесь вредно для здоровья, поэтому я аккуратно, чтобы не разбудить, беру Веснушку на руки и уношу в спальню. Она никак не реагирует на мои манипуляции, продолжая шумно сопеть, и я перестаю осторожничать.
Уложив Нику на кровать, распутываю кокон из пледа. Снимаю с нее одежду и накрываю теплым одеялом. Сам сажусь на край, и какое-то время залипаю в прострации, стараясь избавиться от чувства вины.
Вот только, если Вероника
Утром мне так хреново, что хочется сдохнуть. Голова раскалывается, будто в нее воткнули тысячи цыганских игл. Во рту сухо и мерзко. Глаза слиплись и разлепляться отказываются.
— Ника, ты как? — Прохладная ладонь Олега гладит меня по плечу, и я тут же вспоминаю, что было вчера.
Воспоминания проносятся перед глазами болезненной вспышкой. Становится так мерзко, что я веду плечом и сбрасываю его руку с себя прежде, чем успеваю подумать.
За спиной становится тихо. Настолько, что я даже не слышу чужого дыхания.
— Что-то не так? — интересуется он с осторожностью в голосе.
Все это проносится в голове за долю секунды. Мне хочется кричать и плакать, разбить все до чего смогу дотянуться, устроить скандал, но вместо этого я заставляю себя прохрипеть:
— Голова болит, есть таблетка?
— Есть, сейчас принесу, — говорит он и, поднявшись с кровати, уходит вниз.
Да. Так будет лучше — промолчать. Сделать вид, будто я перенервничала из-за того, что его телефон был отключен. Судя по голосу, если Олег и не знает истинную причину моей вчерашней попойки, то догадывается. Предполагает. Ведь разбитый телефон так и остался валяться на кухне. Но, чтобы не ляпнуть лишнего, он теперь ходит по краю, пытаясь разведать обстановку и не спалиться.
Все это настолько очевидно и мерзко, что живот скручивает спазм. Я подрываюсь и несусь в ванную, где меня выворачивает над унитазом. Сижу там довольно долго, стараясь не обращать внимания на то, что в какой-то момент парень составляет мне компанию и заботливо придерживает волосы.
Вот никогда особо не пила и начинать не стоило! И никакие мужики этого не стоят!
— Ника. — Олег протягивает мне воду в бутылке и сухую салфетку, когда спазмы наконец прекращаются, а желудок слипается от пустоты. — Прости меня за вчерашнее. Я должен был предупредить, но замотался.
Я кошусь на мажора тяжелым взглядом. Молчу. И под ответным внимательным взглядом малахитовых глаз делаю жадные глотки, сминая пластмассу.
— Что вчера случилось? Я нашел твой телефон на кухне разбитым. — Парень следит за мимикой. Я ведь не умею врать, и он это прекрасно знает. Пользуется.
Но зато он не знает, что вчера умерла та Веснушка, которую он знал. И что
Игнорируя протянутую руку Грома, поднимаюсь с колен. Беру с полки блистер с таблетками и достаю сразу две. Забрасываю их, не глядя, и снова запиваю все обильным количеством воды.
— Ника… — звучит тихо, настойчиво.
Не Веснушка. Не Рыжик. Он всегда зовет меня по имени, когда виноват. Или когда мы ссоримся.
По губам ползет ухмылка. Грустная и одновременно злая.
— Все хорошо, — каркаю я, стягивая с себя нижнее белье. — Выйди, пожалуйста, я помоюсь.
— Я с тобой. — Он перебрасывает руку за спину и одним движением стягивает с себя футболку.
Злость топит с головой. Я едва держу себя в руках, чтобы не заорать. Или не расплакаться снова.
Не хочу его видеть. Не хочу разговаривать. Не хочу выяснять отношения. Не хочу смотреть, как он продолжает нагло врать мне в лицо.
Почему все мужчины такие отвратительные лгуны?
— Нет! — отрезаю категорично. — Я… Мне нужно побыть одной.
— Я не оставлю тебя одну в таком состоянии. — Гром стоит на своем. Его голос лишен эмоций, а взгляд ничего не выражает.
— Олег. — Моя рука упирается в его грудь, когда парень делает шаг навстречу. — Пожалуйста.
Громов сжимает ладони в кулаки.
— Ника, что случилось вчера?
— А может, это ты мне скажешь, что случилось вчера? — парирую вопросом на вопрос.
— Я замотался. Искал кое-что в городе. Не заметил, как время пролетело. Телефон сел и я не успел написать тебе, что задержусь. А потом попал в пробку. И прошу прощения за то, что заставил тебя волноваться, — тихо и быстро тараторит он, но на его скулах играют желваки.
Все-таки соврал. Не смог сказать правду. Сделал ставку на то, что я наивная дурочка, которая ни о чем не подозревает и просто злится, что он поступил безответственно и заставил ее волноваться.
— Что же ты так долго искал? Свою совесть? — хмыкаю ядовито. И чеканю, не дожидаясь его ответа: — Выйди!
Гром набирает полную грудь воздуха и шумно выдыхает. Опаляет меня жгучим взглядом, проходясь им по обнаженному телу сверху вниз и обратно.
— Прошу тебя, — вырывается бессильно.
Видимо, в моих глазах все же что-то мелькает, потому что Олег уступает. Но с таким выражением, будто готов убить кого.
— Хорошо, я сделаю завтрак. Буду ждать тебя внизу, — басит парень и наконец оставляет меня одну.
Я встаю под душ. Горячие струи обжигают кожу и прячут слезы, которые текут по щекам без моего разрешения.
Тогда почему сейчас так больно? Почему хочется вырвать сердце из груди и больше ничего не чувствовать? Почему хочется накинуться на Грома и, если нужно, выцарапать из него правду?
Лола предупреждала, что я всего лишь временная замена. Что Олег все равно вернется к ней рано или поздно. Но мне так хотелось верить в…
И как же больно теперь падать с небес на землю.
Я осталась одна во всем мире. Никому ненужная.
Одна…
Одна!
Всегда. Везде. Опять…
Я обхватываю голову руками и беззвучно кричу. Захлебываюсь слезами и своим горем. Сползаю по стене душевой кабинки вниз и так и сижу под струями воды, пытаясь отыскать в себе силы снова подняться.
Где же эта галактика, которую я видела с Олегом? Неужели я все сама себе выдумала? Видела то, что хотела видеть? Отрицала правду?
Уехать… Нужно уехать. Подальше отсюда. От всего, что связывает меня по рукам и ногам. От всего, что тянет вниз.
Да. Так и сделаю. Я уеду. Начну новую жизнь. Забуду обо всем. Особенно о тех, кто сам от меня отказался и так легко вычеркнул из своей жизни.
Но сначала я в последний раз посмотрю в глаза людям, которые были мне дороги. И которых я считала самыми близкими.
Кое-как поднявшись, срываю с крючка полотенце и обматываюсь им. Выжимаю волосы и иду в спальню. Беру из шкафа спортивный костюм с мягкой подкладкой и ныряю в него, заматывая волосы в тюрбан.
В глаза бросается синее платье, которое Гром купил мне специально для похода в ресторан. Мы вместе выбирали его. Долго. Он заставил меня перемерить чуть ли не все платья в бутике. И все время улыбался.
Я тоже улыбалась. Улыбка не сходила с моих губ.
А еще я была счастлива. До небес.
В комоде лежат ножницы. Я видела их вчера, когда прятала портрет Грома. И, как и вчера с портретом, меня посещает желание порезать платье, выместив на нем боль и злость.
Но ничего из этого я не делаю.
Спускаюсь на кухню, откуда доносится запах английского завтрака: яичницы и жареного бекона. Тело реагирует слюноотделением, а вот мозг продолжает утопать в пропасти. В жалости к себе.
Я устраиваюсь за столом напротив Олега.
— Чай или кофе? — спрашивает он, делая вид, будто все в порядке и ничего не произошло. Но напряжение в каждой туго натянутой мышце выдает его.
— Кофе, — безразлично бросаю я и натягиваю манжеты спортивной кофты на пальцы.
Гром косится на меня, но вопросов не задает. Берет турку и тратит еще несколько минут на то, чтобы сварить мне кофе. Напиток, который я терпеть не могу. Но почему-то именно сейчас организм требует эту горькую жижу.
Возможно, чтобы перебить горечь реальности.
Парень ставит передо мной тарелку с завтраком и кофе. Садится напротив, хотя до этого мы всегда сидели рядом, как можно ближе друг к другу.
К глазам тут же подступают слезы обиды, хотя мозгами понимаю, что так будет правильнее. Да и поведение Грома вполне себе понятно и предсказуемо, ведь лучшая защита — это нападение.
Особенно если чувствуешь за собой вину. И особенно если ты мужчина, изменивший той, которой признавался в любви и обещал быть рядом.
Заставляю себя дышать ровно. Кусок в горло не лезет, но я запихиваю в себя весь завтрак, давясь им вместо слез. Сердце колотится отбойным молотком, и мне кажется, что Олег все прекрасно слышит, но…
Ничего не говорит.
И не делает.
— Я заказал тебе новый телефон. За ним нужно съездить в пункт выдачи. — Это первое, что он произносит спустя двадцать минут стука приборов по тарелкам.
Я поднимаю глаза. Уверена, в моем взгляде сейчас отражается вся боль и ненависть, что я испытываю к этому человеку. Но Гром не смотрит на меня, ковыряясь в своем телефоне.
— Не нужно.
— Нужно, я не оставлю тебя без связи. Из-за меня ты лишилась телефона.
Я почти произношу это.
Но Олег вдруг поднимает глаза и смотрит в самую душу:
— Ника, я понимаю, что виноват. Что поступил вчера по-скотски. Ты даже впервые напилась до такого состояния. — Сводит брови на переносице и сжимает ручку чашки так, что белеют костяшки пальцев. — Но…
Вторая его ладонь тянется к моей, лежащей на столе. Не успев подумать, я отдергиваю ее и прижимаю к своей груди. Рука Грома так и зависает над островом. А потом медленно опускается под стол.
Последний раз. Я спрошу в последний раз.
Дам нам еще один шанс. Самый последний. Просто ответь правду.
Пожалуйста…
— Где ты был вчера? — говорю дрожащим голосом. И трусливо смотрю в свою тарелку.
Не могу… Не могу смотреть ему в глаза. Не выдержу…
Минута растягивается. Кажется вечностью. Вечностью, во время которой я запрещаю себе думать о чем-либо.
— Ездил в город..
Я сжимаю веки так, что перед внутренним взором мелькают звездочки. А глупое влюбленное сердце готово выпрыгнуть наружу.
— И все?
— И все, — припечатывает он.
Тело становится ватным. Я словно вот-вот сквозь землю провалюсь. Или исчезну без следа. Растворюсь, как облако в небе.
Вот только ни того ни другого, к сожалению, не происходит. И только боль острыми зубами вгрызается в грудную клетку.
— Вот как… Ясно. — Хмыкаю и резко поднимаю из-за стола. — Завтра я уеду домой.
— Ника, почему ты разбила телефон? — слишком резко произносит Олег. Так, будто бросает мне вызов.
Вопрос с подвохом. Я чувствую. Но не понимаю, в чем заключается этот подвох. Да и думать
— Потому что ты ездил
Но язык так и норовит добавить: «
Мы оба не видим лиц друг друга и, наверное, это к лучшему. Слишком тяжело признаться, озвучить правду. Ее горький вкус и без того витает в этом доме. Душит. Не дает дышать полной грудью.
— Понятно, — мрачно цедит Олег и принимается стучать по тарелке с удвоенной силой. — Я отвезу тебя завтра, если ты этого так хочешь.
— Не утруждайся, — шиплю сквозь зубы.
Не удосужившись убрать за собой со стола, убегаю наверх, стирая горькие слезы рукавами спортивной кофты. А уже в спальне хватаю один из чемоданов Грома и скидываю в него свои скромные пожитки, радуясь, что их не так много.
Но внутри меня сгорают звезды и метеоры галактики, которую Гром создал и сам же безжалостно разрушил.
Надо было развернуться и уйти в тот же миг, когда он сказал мне, что демон не умеет любить. Надо было бежать прочь и не оглядываться.
Невозможно научить любви того, кто не умеет быть искренним даже с самим собой. Теперь я это знаю. И поплатилась за это сполна.
Я не спал всю ночь. Пережил тысячи диалогов в своей голове. А к утру перегорел. Осталась только тихая злость.
Почему Ника не дождалась? Почему не спросила
Едко ухмыляюсь, кидая камешек в речку, и наблюдаю за тем, как он сразу же тонет.
А говорила, что доверяет.
Любит.
Так почему же я
Если бы Ника и вправду доверяла мне и любила, то показала бы сообщение, оставшееся в разбитом телефоне. Она бы обязательно сначала рассказала все
Уж точно не напивалась бы. Она ведь терпеть не может алкоголь!
Но Ника
«
Да уж, конечно.
На словах
В лицо назойливо лезет шмель. Жужжит, пытаясь отыскать на мне что-то полезное, кроме запаха одеколона. Птицы проснулись и уже вовсю горланят песни на своем птичьем языке, раздражая. И если до этого тихое журчание ручейка хоть немного, но успокаивало, то теперь я хочу сбежать из леса.
Поднявшись с бревна, отмахиваюсь от надоедливого шмеля. Бездумно тереблю кольцо в кармане. Вздохнув, достаю уже никому не нужный металлический обруч и смотрю на него.
— И вот что мне теперь с тобой делать?
Лягушка, сидящая на берегу и ожидающая солнца, чтобы погреться, поддакивает моей темной половине.
Прекрасно! Теперь я еще и сам с собой разговариваю!
— Ку-ку! — горланит кукушка, соглашаясь.
Так… Пора валить отсюда. А то такими темпами я сам к вечеру буду «ку-ку».
В последний раз бросив взгляд на кольцо, с очередным тяжелым вздохом убираю его обратно в карман ветровки.
Приказав ему заткнуться, прогулочным шагом возвращаюсь к коттеджу.
Ника вчера весь день со мной не разговаривала. Собрала вещи, заперлась в комнате и легла спать. Я успел съездить за новым телефоном и вернуться, но она так и не проснулась.
Или же просто не выходила из комнаты, не желая меня видеть.
Находиться с ней в одном доме я не мог. Знал — обязательно что-нибудь вытворю. Поэтому после полуночи ушел в лес и просидел там до утра. Счел, что на свежем воздухе в голову придет мысль, как решить нашу проблему.
Но башка как была пустая, так и осталась. И в груди как жгло, так и продолжает жечь.
Легче не стало ни на каплю.
Уже на подходе к дому решаю освежиться прямо в бассейне и, резко свернув, иду на задний двор по дорожке.
Погода «радует» с самого утра: солнце жарит так, будто ливнем накануне и не пахло. Поднявшись к бассейну, щурюсь, словив отражение солнечных зайцев в воде. Они ослепляют меня на несколько мгновений, поэтому Нику, тоже решившую освежиться в бассейне ранним утром, я замечаю не сразу.
— Доброе утро, — произношу грубее, чем планировал.
Рыжая не реагирует, рассекая воду четкими и уверенными (я бы даже сказал злыми) гребками. Купальника на ней нет. Только нижнее белье, которое ничего не скрывает. А я, несмотря на ссору, соскучился: мы почти два дня нормально не разговаривали. И это после того, как целыми днями были вместе! После тотальной гармонии, веселья и приятного времяпрепровождения!
Кто бы мог подумать, правда? А ведь ничего, абсолютно ничего не предвещало.
Зато за два дня я в очередной раз осознал простую истину, которую батя твердил мне с малых лет: инициатива имеет инициативного.
Сидел себе дома, тискал Нику, вот и надо было не рыпаться до самой осени. Потом бы свалили в город вместе, подальше от этого захолустья и будущих родственничков, а там уже бы действовал по обстоятельствам.
Так нет же, поторопился на свою голову!
Хотя, Лола, наверное, и там бы нас достала. Угораздило же учиться с ней в одном универе.
И все равно было бы проще: Алла Сергеевна — тут, мы с Никой — там, уже прошедшие стадию притирки.
Ну, наверное…
Черт! И почему все так сложно?!
— Не против, если я присоединюсь? — Сбрасываю ветровку на шезлонг, предварительно плотно застегнув карманы, и стягиваю с себя футболку.
— Это твой дом, — бросает Ника, спешно вылезая из бассейна, — а я уже закончила. К обеду меня тут не будет.
Что ж, разговаривает — уже хорошо. Я ожидал встретить тотальный игнор.
Рыжая на меня не смотрит. Зато я на нее еще как — не могу оторвать глаз от плавных изгибов женского тела и того, как сексуально она выжимает волосы. Но когда до меня доходит смысл сказанных ею слов, внутри все протестующе сжимается.
Я понимаю, что не могу так — взять и просто отпустить ее. Не могу врубить привычную защитную реакцию рядом с ней. С моим Рыжиком. Она даже демона приручила: как следует психануть или даже просто разозлиться не получается.
Но у всякой медали есть обратная сторона. Неприятная. Потому что отстоять свою правоту и гордость тоже не получается.
Да и не хочется, если честно.
Прямо сейчас я хочу быть счастливым, а не правым, гордым или принципиальным.
И я наконец делаю свой выбор.
— Погоди, — перехватываю Нику за талию у панорамной двери, ведущей в коттедж.
Веснушка не вырывается, но синие глаза топят меня в такой ненависти, что лучше бы она вырывалась или дралась, чем вот это.
Неужели Нике безразлично, что будет с нами? Неужели она готова вот так просто забыть обо всем и уйти, хлопнув дверью? Неужели она слепо доверяет Лоле и не доверяет мне?
Неужели в глазах Ники
Утихшая было злость начинает бурлить снова. Она закипает в венах, отравляя мозг, и сдавливает грудак.
— Что? — чеканит Веснушка, глядя на меня с отвращением. Сощурившись.
— Я не разрешал тебе уходить, — выплевываю совсем не то, что планировал сказать.
— А мне теперь нужно твое разрешение? — Выгибает бровь. — Кем ты себя возомнил, Громов?
Стискиваю челюсть, чтобы не ляпнуть что-то похожее в ответ. Она — девушка, поэтому эмоциональнее. Я должен быть умнее.
Приходится перевести дух и сделать над собой усилие.
Запихнув быдло-придурка обратно туда, откуда он выполз, произношу:
— Ника, это глупо. Война «у кого язык острее» может продолжаться бесконечно. Давай поговорим.
— Нам не о чем больше разговаривать. Я все знаю. Лола прислала мне доказательство того, чем вы занимались позавчера, — шипит, признаваясь, наконец. И смотрит так, словно вот-вот расплачется. Но стоит ей моргнуть, и вместо слез и обиды опять появляется тихая ненависть.
— А в твоей умной головушке вообще был такой вариант, что Лола могла тебя просто забайтить 7?
— Я видела
Хмурюсь.
— Фотографию?
— Да! Фотографию! — хрипло отвечает Ника, часто дыша.
Вот вам и ответ.
Та фотка наверняка была архивной, столетней давности. Еще с тех времен, когда мы с Лолой были вместе. Но увиденное настолько шокировало Нику, что она об этом даже не подумала.
Моя милая, наивная и доверчивая Веснушка.
Все пазлы сошлись. Я понял, что произошло позавчера.
И почему телефон оказался на полу…
И почему Ника напилась…
И почему смотрит сейчас с такой ненавистью и отвращением…
Нет. Она уверена.
И от этого больнее всего.
Меня пробирает безумный смех. Я начинаю смеяться, запрокинув голову. Поначалу тихо, глухо, но потом тональность вырастает. Ника пытается вырваться, вот только держу я ее крепко. Даже слишком.
Она что-то шипит, ругается на меня, бьет кулачками по груди, а я словно оживаю от ее ударов.
Раз моя огненная бестия оттаяла, значит, еще не все потеряно.
— И что же там было? — едко ухмыляюсь. Вижу, что эта ухмылка пробуждает в Веснушке что-то злое и темное, знакомое мне. Но лучше так, чем тихая ненависть или безразличие.
Что угодно лучше этого.
Ника неверно интерпретирует мой вопрос и мимику. Считая, что вывела изменника на чистую воду, выкрикивает:
— А ты не знаешь, да? — Рыжая распахивает свои синие глазищи в притворном удивлении. С ее влажных ресниц на веснушчатые щеки падают капельки воды. И катятся по ним, словно невыплаканные слезы. — Там был ты, Лола и кровать, — шипит она, словно разъяренная кошка. — Вы лежали вместе и…
И она осекается.
Я опять хмыкаю. Гляжу на Нику со злым весельем.
— И-и? — тяну саркастично. Крепче обхватываю мокрую озябшую девушку за талию. Прижимаю к себе в инстинктивном порыве согреть. — Что мы делали еще?
На лице девушки отражается бурная мыслительная деятельность. Она закусывает нижнюю губу и жмется ко мне на автомате, пытаясь впитать тепло моего тела. А я, несмотря на патовую ситуацию, вопреки всему ловлю кайф. Чистый и острый. Адреналиновый. Темный. Возбуждающий.
И черт возьми, я бы взял Нику прямо на этом шезлонге, если бы не одна важная деталь, которую она поняла только сейчас.
— Олег… — Она поднимает на меня растерянный взгляд, в котором отражается понимание. А затем и вина.
— О, теперь я — Олег. — Склоняю голову набок. Смотрю осуждающе. Ничего не могу с собой поделать. — Да, Ника, ты все правильно поняла. Ты поверила своей сестре. Не мне. Неужели
Заставляю себя замолчать. Жду. Но Ника пристыженно молчит, опустив глаза. Поэтому изо рта вырываются остальные вопросы, мучившие меня этой ночью:
— Тогда ответь, если ты мне
Вина, стыд и сожаление — вот что отражается на лице Веснушки. Она молчит не просто так. Знает, что сейчас любой ответ неверный. И что любое слово будет звучать как оправдание.
Да после своих вопросов я уже сам не уверен, нужно ли
Я сглатываю. Кадык на шее неприятно дергается.
Если признаться хотя бы самому себе, Рыжик и ее чистая, искренняя любовь — реально все, что у меня есть.
— Ты не лицемерка, Ника, — говорю тише. — Никогда такой не была. Тогда почему ничего не рассказала? Почему поверила
Я понимаю, что предал Нику как друг, когда перестал отвечать на ее сообщения. Что обманул, вовлекая в свою месть Лоле. У Веснушки были причины не доверять мне, да. Но я уже тысячу раз извинился за это. Доказал, что сделал свой выбор,
Рыжик наконец отмирает. Утыкается лбом мне в грудь и всхлипывает.
— Олег, прости, я… Ты говорил, что любишь ее… А Лола, она… Она тоже любит тебя. Ты ведь всегда выбирал ее. Всегда! И я понимаю почему… Мне далеко до Лолы… Она красивая и… — бормочет сбивчиво.
От ее слов меня накрывает колпаком злости, едва ли не ярости. Схватив Веснушку за подбородок, заставляю посмотреть мне в глаза.
— Никогда не смей говорить, что ты хуже, Ника. Никогда! — рычу, испытывая дикое желание ее укусить.
Или наказать. В прямом смысле.
Перекинуть через колено и выпороть!
— Кто вбил в тебя все эти комплексы? Сама? Лола? Мать? Кто?! — Я почти ору. Но, видя как рыжая вжимает голову в плечи, осекаюсь. — В одном ты права: до Лолы тебе далеко.
Глаза Ники опять наполняются слезами, поэтому я спешу добавить:
— Нужно постараться, чтобы стать такой мерзкой тварью.
Губы девушки дрожат. Она не может вымолвить ни слова. Только судорожно всхлипывает, а затем разражается новой порцией рыданий.
Притягиваю Веснушку к себе. На этот раз сам прячу ее в коконе своих объятий. Провожу ладонями по изящной спине и влажным волосам, мало понимая: пытаюсь ли таким образом удержать Нику, чтобы не убежала, или утешить.
Наверное, и то и другое.
— Послушай, — выдыхаю ей в волосы, и шумно втягиваю ноздрями воздух. Впитываю в себя запах ее любимого ягодного шампуня. — Лола мне изменила. Просто высеки этот факт себе на подкорке. Как думаешь, хочу ли я иметь с ней что-то общее после этого? Или, испытав такой
— Прости меня, — шепчет Веснушка, заливая мою грудь слезами. Впивается пальцами в кожу на спине.
— Вот и подумай на досуге. У тебя будет много времени, чтобы провести работу над ошибками.
— Что ты имеешь в виду? — хрипло спрашивает она, вскидывая голову, царапая мне душу испуганными синими глазищами.
Серьезно? Теперь
Девушки!..
— То, что нам нужно поработать над доверием и твоими комплексами. Ничего больше. — Провожу пальцами по щеке Ники и заправляю рыжую прядь ей за ухо.
Она даже не пытается скрыть от меня облегчение и стыд, так явно читающиеся на ее лице.
— Олег, я…
— Не говори мне ничего. Уж точно не сейчас, — отрезаю резко.
И заставляю себя выпустить девушку из принудительных объятий.
На этот раз не сбежит. В груди спокойно. Так что, если проблема не решена полностью, то полдела сделано однозначно.
Но наказать Нику все-таки стоит. Проучу немножко. Пусть теперь
Не только же мне одному мучиться и идти на примирение там, где я даже не виноват. А если Рыжик еще и сама придет ко мне в спальню, когда я буду восстанавливаться после бессонной и жутко нервной ночи…
Попросит прощения…
Это ли не идеальный сценарий примирения?
Ухмыльнувшись себе под нос, разворачиваюсь на пятках. Хватаю с шезлонга футболку и ветровку, надежно укладывая последнюю на сгиб локтя, и захожу в коттедж. Слышу, как Веснушка семенит следом, и уже скалюсь от уха до уха.
Да. Все мы совершаем ошибки. И все мы не идеальны. Ника не исключение. У нее тоже есть
Но как же хорошо, что я не стал пороть горячку и не совершил самую большую ошибку в своей жизни там, у ручья.
У каждого из нас свои демоны. Я всегда так считал и считаю до сих пор.
Но слушать их однозначно не стоит.
Я не умею извиняться. От слова «совсем». Всегда теряюсь или запинаюсь. Не могу подобрать правильные слова и не знаю, что сделать, чтобы загладить свою вину.
Но больше всего боюсь, что другому человеку это будет не нужно.
Гром сейчас выглядит именно так: руки в карманах серых спортивок, лицо каменное, не выражающее никаких эмоций, взгляд отсутствующий.
— Олег? — Закусив щеку изнутри, смотрю на его широкую спину с четкими, словно прорисованными мышцами. На линии татуировок, спускающихся от плеч к запястьям. — Ты голодный?
— Угу. — Идет в сторону гаража, не выпуская из рук ветровку, в которой пришел. Притом что футболку он только что кинул в стирку.
Собирается ночевать в машине? Или просто провоцирует меня на чувство вины?
— У тебя такой вид, будто ты не спал всю ночь, — пытаюсь поддержать диалог, чувствуя себя по-идиотски.
— Не спал, угу, — подтверждает сухо. И скрывается за дверью, ведущей в гараж, оставляя меня одну посреди коридора.
Да, я знаю, что сглупила. Знаю, что виновата. Но видя, как Гром законно дуется, не могу избавиться от чисто женского инстинкта — обидеться в ответ.
Ну не привыкла я бегать за кем-то! Не привыкла навязываться! Обычно это он…
И тут меня накрывает осознанием:
Подумать только!
Могла ли я предположить, что Гром когда-то будет бегать за мной? Да никогда!
А теперь он бегает
Преследовать Олега так и не решаюсь. Не придумав ничего лучше, скрываюсь на кухне. Вожусь на ней около получаса: готовлю нам завтрак, чтобы хоть чем-то занять себя. И особенно свои мысли.
Вот только это плохо помогает. Я все равно то и дело проваливаюсь в размышления.
Одних извинений недостаточно. Я понимаю. Но как теперь все исправить?
Я позволила близняшке себя обмануть. Повелась на провокацию. Сказала, что доверяю Олегу, — и чуть не разрушила все своими же руками!
А если бы Гром не стал разговаривать со мной? Если бы просто промолчал, как вчера?
Я бы уехала, ненавидя его.
Боже…
Какая же я импульсивная дурочка!
Закончив печь блинчики, наливаю мед в небольшое стеклянное блюдце и варю кофе на две порции.
Снова кофе. Уже становится плохой привычкой.
Надо поговорить с Лолой. Я должна бороться за свое счастье. А она не имеет права вмешиваться в мою жизнь. Да и разве сестры так поступают? Когда Лола встречалась с Олегом, я делала все, лишь бы она была счастлива.
Так почему же теперь сестра делает все, чтобы разрушить мое счастье? Мы же семья…
От этой мысли руки начинают дрожать, и я случайно разливаю кофе на столешницу. Капли разлетаются во все стороны, а самые крупные попадают мне на руку, обжигая. Я шиплю ругательства на всю кухню. Бросаю турку в раковину, включаю холодную воду и подставляю под нее обожженное предплечье.
Олег решает появиться ни раньше, ни позже, именно сейчас. Каменное выражение испаряется, стоит ему заметить красное пятно на моей руке и услышать жалобное хныканье.
Кинув какую-то коробку на кухонный остров, он подлетает ко мне.
— Ника, ты в порядке? Сильно болит? Дай посмотрю! — По-весеннему зеленые глаза мечутся от моего лица к ожогу и обратно.
А я…
Я готова расплакаться от того, что он больше на меня не злится. И что его малахитовые глаза снова полны эмоций, когда он смотрит на меня.
— Уже не болит. — Смотрю на то, как парень дует на ожог, и улыбаюсь сквозь подступающие слезы.
Я не чувствую его дыхание на своей коже — мешает сильный поток воды из крана. Зато ощущаю всем сердцем. Рана на нем затягивается, оставляя после себя едва заметный красный след. И уже не больно. О той агонии, которая крыла последние два дня, напоминают лишь слегка опухшие веки.
Вдруг становится так грустно, что я судорожно всхлипываю.
— Ну, ты чего, Веснушка? — Во взгляде парня мелькает неподдельное беспокойство и тревога. — Не плачь, слышишь? Нервное истощение заработаешь. Столько плакать! Любимая моя, хорошая моя, родная… — шепчет он, заглаживая и покрывая поцелуями всю меня.
Я забываю про воду. Про ожог… Вообще обо всем забываю.
Есть только я и Гром. И эти глаза, полные беспокойства за меня. И любви. Такой сильной, что она распирает грудь и сдавливает ребра.
— Олег, — цепляюсь за его предплечья. Всматриваюсь в такое родное и любимое лицо. В каждую его черточку. — Ты меня любишь?
— Конечно, люблю! Люблю, Ника! — хмурится он, отвечая в ту же секунду. Берет мою обожженную руку и, легонько подув на нее, осторожно целует красные пятнышки.
И вот как тут не плакать, когда он такой искренний и настоящий?!
Как можно быть такой многогранной личностью, в которой сочетается несочетаемое? Безграничная нежность и бессердечие. Человечность и агрессия. Терпеливость и бунтарство. Творчество и разрушение. Помощь другим и мстительность.
И это все — Олег Громов.
— Ты делал для меня так много хорошего, — шепчу едва слышно, — а я ничего не замечала.
Парень потрясенно молчит. Сводит брови на переносице и больше не шевелится, застыв, словно статуя. Мышцы под моими ладонями деревенеют. А беспокойство в его взгляде лишь усиливается.
— Я ревновала тебя к Лоле и думала лишь о том, как спрятать свои чувства, чтобы ни ты, ни она не заметили. А когда ты прекратил общаться со мной… Я чуть с ума не сошла. Но потом ты вернулся, и все так резко изменилось. Эта твоя месть, а затем признание в любви… Мне, Олег! Не Лоло… Мне! Оно просто накопилось… В такое трудно поверить, понимаешь?
Гром отмирает. Прислоняет указательный палец к моим губам и сипит:
— Тш-ш, не надо, Ника. Не продолжай. Я все понимаю.
— Это была ошибка. Я не должна была… — Не могу остановиться, сильнее сжимая пальцы на его предплечьях.
Олег заключает мое лицо в свои ладони. Смотрит, пронзая своими демонически пленительными глазами.
— Сделанного не вернуть. Мы накосячили. Это факт. Но на то она и жизнь, чтобы ошибаться, вставать, делать работу над ошибками и идти дальше, Ника. Мы неидеальны. Никто не идеален.
Я печально усмехаюсь.
Пусть он скажет это моей матери, которая всю жизнь требовала от меня соответствия своим ожиданиям.
— Ты самый добрый демон, которого я встречала, — шмыгаю носом и улыбаюсь. Смеюсь, сквозь подступающие к горлу слезы. Трусь щекой о его ладонь, прикрыв веки.
— Я часть той силы, что вечно хочет зла…
— …но вечно совершает благо, — подхватываю я.
Мы прислоняемся друг к другу лбами и смеемся. Как-то тихо, но счастливо.
В окно льется теплый солнечный свет. Согревает, освещая кухню и нас заодно.
Или это душевное тепло «
— Помнишь, ты говорил, что у каждого из нас свои демоны? — Я стараюсь выглядеть серьезной. Но уголки губ все равно предательски ползут вверх.
— Помню, — вкрадчиво тянет Гром, догадываясь, что в моей фразе есть подвох.
— Так вот. — Держу томительную паузу, сохраняя немного интриги. И выпаливаю, краснея: — Меня только что осенило.
— Кажется, я уже догадываюсь, — бормочет парень, а его грудь сотрясается от тихого смеха.
— Мой демон — это ты.
Я хихикаю, скрывая за смехом смущение, а Олег демонстративно закатывает глаза.
Фыркает:
— Долго же ты соображала, Веснушка. — Чмокает меня в щеку и притягивает к себе. — Иди сюда, мой Гёте. Тут где-то была мазь от ожогов, — Гром тянется к кухонным шкафчикам, сюсюкаясь со мной, как с маленькой. — Сейчас намажем руку, и все пройдет.
А я и не против.
Никто никогда не относился ко мне с такой заботой, как он. Даже когда я была ребенком.
Достав аптечку, парень находит нужную баночку. Я послушно протягиваю руку, улыбаюсь, слушая, как он мило бормочет что-то, заговаривая мне зубы, чтобы я не чувствовала боли. Его нежные пальцы так аккуратны, что щемит сердце.
— Значит, я прощена,
Олег поднимает на меня внимательный взгляд. Щурится, продолжая удерживать мою руку в своем плену. А потом наклоняется и целует чувствительную кожу на запястье, не сводя с меня глаз.
— Да, но тебя ждет
Я с вызовом смотрю на него в ответ. Впервые мне не хочется спрятаться.
— Сначала мы позавтракаем, — отвечаю я, прижимаясь к Грому всем телом. И приникаю губами к бьющейся жилке на его шее. — А потом я приму от тебя любое наказание.
Голос охрип, а тело плавится от близости любимого мужчины. Да и Олег не остается равнодушным к моим действиям — пульсирующая жилка под моими губами стремительно ускоряется.
Он шумно выдыхает и также хрипло интересуется:
— Прям любое? — Взгляд становится по-лисьи хитрым, а на дне малахитовой радужки черти принимаются выплясывать самбу.
— Любое, но без фанатизма!
Меры предосторожности не помешают: мало ли что этому извращенцу в голову взбредет.
— Эти твои вечные «но», — поджимает он губы, кривляясь. И наконец, замечает блинчики на столе. — Ого! Ты испекла мне блины?
Парень подскакивает к столу и хватает с тарелки сразу два, с блаженным выражением на лице запихивая их в рот.
Я на мгновение теряюсь от такой стремительной перемены. Но быстро вспоминаю то, что узнала за неделю совместной жизни. Этот хитрый гаденыш намеренно так делает. Сам тоже сгорает от желания, но предпочитает, чтобы
— Не подавись, жуй помедленнее! Олег! — ворчу я, чтобы снять напряжение.
— Та фую я, фую!
Не выдержав, хохочу. Подойдя ближе, прислоняюсь к горячему боку парня, и обвиваю руками его за талию. Чувствую, как он обнимает меня в ответ, не прекращая усиленно двигать челюстями, чтобы я не переживала.
Нежно поцеловав Олега в плечо, собираю большим пальцем капельку меда с его подбородка и очень медленно слизываю ее.
Поймав его пристальный, тяжелый взгляд, выдыхаю:
— Дурак ты, Громов. Но я так тебя люблю.
Стоит ли говорить, что после моей откровенной провокации мы не только не поели и не настроили телефон, но и даже не отдохнули, начав сразу
Олег паркует машину недалеко от моего дома. Я смотрю на перекошенный низенький заборчик, обвалившуюся штукатурку на стенах, ржавый шифер и окна, которые я так и не успела покрасить.
Меня накрывает мрачное чувство, похожее на уныние.
Все такое старое и мрачное. Давящее. Мы столько лет здесь живем, — лет двадцать, не меньше, — а с тех пор ничего не изменилось.
— Ты уверена?
Гром кладет руку поверх моей, поглаживает ее большим пальцем, как бы говоря: «
— Да. Я должна поговорить с ней и сказать, что уезжаю. Ну, и вещи собрать тоже.
Перевожу дыхание. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди — настолько мне страшно входить в этот дом и разговаривать с матерью. Но это
— Если я вдруг услышу крики… — Он замолкает, многозначительно косясь на меня. — Прости, Веснушка, но я не смогу просто стоять и ничего не делать.
— Знаю. Но ничего не случится. Правда. У Лолы завтра день рождения, вряд ли мама будет портить ей настроение скандалом со мной, — горько ухмыляюсь.
Настает моя очередь ободряюще держать Олега за руку и успокаивать поцелуями. Радует, что в его машине тонированные стекла, а то по деревне уже бы пошел интересный слух.
Хотя он и так пойдет. Точнее, полетит! Сразу же, как только я выйду из дома с чемоданом и сяду в черный мустанг Громова.
— Ладно, все. — Отрываюсь от его губ, но глаза не открываю. Уходить не хочется. — Я пошла.
— Может, пойдем вместе?
— Нет, там Лола. Она точно закатит истерику, увидев нас вместе. Да и мама…
— Понял-понял, — вздыхает он, отрываясь от меня. Но руку мою не отпускает. Откидывается на кожаное сиденье и проводит рукой по затылку, глядя сквозь лобовое стекло. — Не хочу, чтобы ты шла туда одна. В прошлый раз я еле тебя успокоил.
— В этот раз я не буду плакать. И готова если не ко всему, то ко многому, — ободряюще улыбаюсь. Хотя на самом деле не чувствую такой уверенности. Скорее, храбрюсь.
— Смотри мне. — Олег хмуро изучает меня еще минуту. И только убедившись в чем-то, открывает центральный замок. — Топай, пока я не передумал.
И я тоже…
Гром отпускает мою руку, и я выхожу из машины, не дав себе ни минуты на размышления. Достаю небольшой чемодан с заднего сиденья, перехожу дорогу и толкаю перекошенную на бок калитку. Та скрипит, словно не хочет, чтобы я сюда возвращалась. Но я не обращаю внимания на знаки, будучи уверенной в том, что все делаю правильно.
Оказывается, мама меня ждала. Наверное, заметила незнакомую иномарку через окно. Едва я переступаю порог, как она выходит навстречу и останавливается в коридоре, загородив проход. Скрещивает руки на груди, проходясь по мне взглядом, полным отвращения.
Выплевывает:
— Явилась? Уже выгнал тебя? — указывает подбородком в сторону улицы.
Я теряюсь, вдруг осознав, что обманула не только себя, но Олега. Я ни черта не готова к этому разговору.
Тело вдруг резко становится ватным. В горле застревает жгучий ком. Я пытаюсь сглотнуть его, но не могу. Меня всю трясет, а желудок скручивает неприятный спазм.
Я смотрю на маму и понимаю, что она даже не переживала. Ей было все равно, где я и с кем я.
Все-таки прав был Олег. Нервное истощение не прошло для меня даром, и если раньше нужно было постараться, чтобы довести меня до слез, то теперь любое неприятное событие ранит очень сильно.
Кусая губы и щеки изнутри, ищу хоть какой-то намек на то, что мама рада меня видеть. Но она вся напряжена и выглядит так, словно вот-вот кинется на собственную дочь. Или начнет кричать.
— Мам, я…
Договорить мне не дают:
— Не мать я тебе больше! А ты мне — не дочь! — яростно машет рукой, разрезая воздух. — Не смей больше переступать порог этого дома, после того как сбежала и закатила концерт в больнице, поняла меня?! Вырастила шлюху неблагодарную на свою голову!
Я задыхаюсь, не в силах сделать полноценный вдох. Мне будто нож в сердце всадили.
Но мать ничего не замечает, продолжая:
— Проваливай, кому говорю! — Она распаляется еще сильнее.
Подойдя ближе, мама начинает выталкивать меня из дома, не заботясь о том, больно мне или нет.
— Пошла отсюда, тварь неблагодарная! Живи теперь, где хочешь!
— Мам… — сиплю пораженно, и слышу, как воздух со свистом выходит из легких.
Она отпихивает чемодан в сторону, хватает меня за грудки и встряхивает. Орет на весь дом:
— Не смей меня так называть! Ты хоть знаешь, через какой ад я прошла на этой неделе? А сколько таблеток выпила? Я тебе тысячу раз говорила, что деревня у нас маленькая! Все уже в курсе, чем ты занимаешься! Только о тебе и говорят, знаменитость хренова! Что по рукам пошла, что тебя видели в каких-то гадюшниках непонятно с кем! Я уже устала краснеть из-за тебя! На меня все осуждающе косятся на базаре! Спрашивают о тебе, а мне даже ответить им нечего, потому что все так и есть! Даже в глаза никому посмотреть не могу! Стыдно! Позорище! — кричит мать, сверкая злыми глазами.
Так мне казалось раньше. Но сейчас эти глаза такие чужие и незнакомые.
— Выбрала мужика, а не семью, вот и проваливай к нему! Нет у тебя больше ни матери, ни сестры! И дома тоже! Знать тебя не хочу!
Глаза застилают слезы. Я уже ничего не вижу. Но
Как мать выпихивает меня на улицу, стараясь ударить или задеть побольнее. Как жалит словами, кроша то, что осталось к ней хорошего и теплого. Как болит мое сердце. Как я задыхаюсь от того, насколько мне плохо.
Поскользнувшись от очередного удара, я падаю в лужу, оставшуюся после вчерашнего ливня, с трудом успев подставить руки. Вся в грязи, морально и физически, я даже не пытаюсь подняться, потому что больше нет сил.
Мне хочется исчезнуть. Хочется заткнуть уши, лишь бы не слышать то, что мать продолжает верещать на всю улицу.
Я сомневалась, что мама меня ненавидит? О нет, я глубоко заблуждалась. Она не просто меня ненавидит. Она считает меня шлюхой. Неудачницей. И позором семьи.
— Лучше бы я тебя вообще не рожала, — шипит мать, и меня будто током поражает, обездвиживая.
В груди давит уже так сильно, что я непроизвольно тянусь к ней рукой, пытаясь выцарапать все, что заставляет меня испытывать эмоции к этой женщине.
— За что, мам? — шепчу, подняв на нее глаза. Но больше не вижу там синеву, которую видела раньше. Которую считала похожей на свою.
Глаза матери — кроваво-красные от злости. И чужие. Дикие. А морщинистое лицо такое уродливое, что я отворачиваюсь.
Не могу на нее смотреть…
Зачем я вообще вернулась?
Мне же ничего не нужно… Ничего! Ни от нее, ни от кого бы то ни было! Я бы заработала себе на вещи!
Но ведь дело не в них, а в том, что это был лишь предлог, чтобы увидеться с родными.
Меня трясет, как в лихорадке. Губы высохли и потрескались. По щекам текут слезы — оказывается, я давно плачу.
Как унизительно и больно.
Как же больно…
Я наклоняю голову, понимая, что больше не хочу бороться. Не хочу продолжать. Не хочу. Ничего не хочу.
Я так мечтала услышать от матери слова любви. Похвалу. Хотя бы раз увидеть одобрение и поддержку. Но даже представить не могла масштаб неприязни и ненависти к себе.
— За что? — запоздало верещит в ответ эта женщина. — Ты еще, паскуда, спрашиваешь за что? — Тянет пальцы к моим волосам. — Воспитывать тебя надо было! Бить, как советовала Митрофановна, когда с этим непутевым пропадала! Пока Лола училась, ты…
— Замолчите сейчас же! — рычит Олег, появившийся словно из ниоткуда. Он загораживает меня от монстра в облике моей матери спиной. А потом рывком поднимает меня из лужи и прижимает к себе. Так крепко, что трещат ребра.
Эти сильные руки защищают меня от всего мира, и я уже ничего не замечаю и не слышу. Я в какой-то прострации, словно это происходит не со мной. Словно это ужасный сон. Кошмар. И лишь знакомый, успокаивающий запах Грома и тепло его тела заставляют меня цепляться за реальность.
— Ты еще и
— Мне плевать и на вас, и на то, что скажут мои родители, — зло бурчит Олег.
— Вспомнишь еще меня, Вероника, когда этот сатанист наиграется с тобой и бросит. Пожалеешь, что мать не слушала! Пожалеешь, что променяла семью на деньги!
— Не слушай ее, маленькая моя. Я здесь. Я рядом. Дыши, Ника. Вот так. Все хорошо. Сейчас все прекратится. — Его голос словно маяк, который выводит меня из тьмы. Из тумана, полного самых страшных монстров.
Я вжимаюсь в грудь Олега. Делаю, как он просит — дышу им. Слушаю бешеный стук его сердца. И краем сознания понимаю: единственное, о чем я действительно жалею — это о том, что вернулась сюда.
— Так больше не может продолжаться. Это кошмар какой-то! То, что я видел — настоящая шиза, Ника! Мы завтра же уедем отсюда, — заявляет Олег, стоит нам переступить порог коттеджа. — Ты только и делаешь, что страдаешь, находясь рядом с ними.
Гром бросает ключи на обувную полку. Злится, но я вижу, что он пытается держать себя в руках и не беситься лишний раз из-за моего состояния.
Я потерянно смотрю перед собой и с трудом нахожу в себе силы согласно кивнуть.
Завтра…
Уже завтра я начну жизнь с чистого листа. Как и собиралась.
Но одно дело хотеть и собираться, а другое — встретиться с суровой реальностью лицом к лицу.
К
В груди болит так, что невозможно дышать. Мне хочется вырвать сердце, чтобы не было так больно. Я до последнего верила и надеялась на то, что дорога́ матери. Что она любит меня не меньше, чем Лолу. Несмотря ни на что.
Но реальность оказалась
Как можно за один день осознать и принять тот факт, что у тебя больше никого не осталось? Что ты одна в целом мире?
Теперь у меня есть Олег, да. Но ведь мы с ним еще даже не муж и жена. И я не знаю, станем ли ими.
Вдруг он поживет со мной месяц-другой, и поймет, что ему хочется другой жизни? Другой девушки рядом?
Я верю ему сейчас, но где гарантия того, что в будущем мы будем вместе? Меня ведь даже родной отец бросил…
Кое-как стянув обувь, плетусь в сторону спальни. Я так устала, что даже думать нет сил, не то что плакать.
— Ника? — зовет Олег, и я останавливаюсь, осознав, что прошла мимо него, словно была одна в доме.
— Ты что-то говорил? — сиплю я.
Громов подходит ближе и берет меня на руки. Относит на второй этаж, в спальню. Укладывает на кровать и, нависнув надо мной, произносит:
— Тебе нужно отдохнуть. Поспи. Я сам соберу вещи. Остальное купим уже в городе. Хорошо?
Я опять киваю, сворачиваясь в клубочек. Прячу лицо, уткнувшись в подушку, чтобы не видеть сочувствие в его глазах. Это лишний раз напоминает мне о том, что случилось полчаса назад.
И, видимо, моя психика настолько истощилась, что я отключаюсь, едва прикрыв веки.
Один раз просыпаюсь среди ночи по нужде, а вернувшись в комнату в полудреме, понимаю, что Олега нет. Но единственное, чего мне хочется — это спать.
На следующий день я открываю глаза после обеда, если верить солнцу, цепляющему дном оконную раму сверху. Состояние, как и настроение, отвратительное. Я потягиваюсь, но тело ломит, словно я вчера забиралась на самую высокую гору, а потом в слезах спускалась вниз. Внутренняя тряска тоже никуда не исчезла, да веки тяжелые и опухшие.
Рукой пытаюсь нашарить телефон на прикроватной тумбочке, но натыкаюсь на кое-что другое. Записка, оставленная Громом, гласит:
«
Со стоном поднимаюсь с кровати, чувствуя небольшое головокружение и опостылевшую за последние дни усталость. Возвращаю клочок бумажки на тумбочку и беру в руки телефон, чтобы
Лола 10:21
«
«
«
«
«
«
Я читаю сообщения от сестры с желанием выбросить телефон в окно. Но призрачная надежда на то, что близняшка перебесилась и одумалась, не отпускает. Ковыряет глупую веру в людей и все хорошее. Мне не хочется думать, что
Вот только я еще не отошла после вчерашнего, поэтому первым делом звоню единственно важному человеку в моей жизни.
— Проснулась? — в голосе Олега слышится улыбка, и я тоже начинаю непроизвольно улыбаться. — Как спалось? Снилось что-нибудь?
— К счастью, ничего не снилось. Спалось хорошо, но мало. Я бы, если честно, дальше легла спать.
— Ну, у тебя еще целый час до моего приезда, так что успей отдохнуть по максимуму, потому что у нас грандиозные планы на вечер.
— У
Гром откровенно гогочет, и я тихо хихикаю вместе с ним.
— Для
— Ты можешь думать хоть о чем-то, кроме
— Я о чудесном романтичном вечере с любимой, а ты о чем? А, Рыжик? — глумится парень. — Каждый думает в меру своей испорченности, знаешь?
— Ой, иди ты, — фыркаю в ответ.
— Не просто иду, а лечу! А ты пока отдыхай.
Я отключаю вызов и, пока жду Олега, то и дело бросаю на телефон мрачные взгляды: обедая, складывая в чемодан оставшиеся мелочи и читая книжку в кресле. Ничего не могу с собой поделать. Меня буквально гложет тот факт, что я могу упустить реальный шанс помириться хотя бы с сестрой.
Я ведь хотела поговорить с Лолой в последний раз, чтобы расставить все точки над «ё». Наша вражда не может продолжаться вечно. Да и портрет нужно ей отдать.
Будто услышав мои мысли, Лола присылает еще пару сообщений, которые я читаю не сразу, но любопытство в итоге побеждает.
«
«
К моменту, когда приезжает Олег, я принимаю решение: мы заедем к Лоле на пару минут. Я поздравлю ее с днем рождения, выслушаю, что она хотела сказать, скажу то, что сама давно не решалась, и мы с Громом уедем, что называется, «в закат» строить свое «долго и счастливо».
Вот только парень с огромным букетом белых лилий и фиолетовыми ирисами между ними заставляет меня забыть обо всем на свете. Я прихожу в такой дикий восторг, что все печали отходят на второй план.
— С днем рождения, Рыжик! — громко басит Гром с порога, улыбаясь так широко, что, кажется, его щеки вот-вот треснут.
Я пищу от восторга. Откуда-то берутся силы броситься к Олегу и повеситься ему на шею. В итоге парень держит и тяжеленный букет, и меня в придачу. Мы долго целуемся. А когда, наконец, отлепляемся друг от друга, Гром жестом фокусника достает из-за спины еще и бутылку красного полусладкого.
Пока я наполняю вазу водой и ставлю в нее цветы, парень разливает напиток по бокалам. Дождавшись, когда сяду рядом, он произносит тост, и мы на брудершафт приговариваем сто грамм «седативного» из пузатых бокалов. По телу моментально разливается тепло, и я наконец чувствую, что расслабляюсь.
— Готова начать новую жизнь? — спрашивает Олег, окутывая меня своими медвежьими объятиями.
— Не скажу, что на сто процентов, но готова, — выдыхаю тихо, откидывая голову ему на плечо. Он целует меня в щеку и я, собравшись с духом, добавляю: — Правда, для начала нужно закончить с тем, что осталось.
Спиной ощущаю, как Гром напрягается. Все его мышцы каменеют.
Прежде чем задать уточняющий вопрос, он набирает полную грудь воздуха:
— Только не говори, что…
— Олег, я должна встретиться с Лолой. У нее сегодня тоже день рождения. Она написала мне. Извинялась. Сказала, что хочет увидеться и поговорить. Это ненадолго. По пути. Мы заедем на полчасика в кафе, я поговорю с ней, и мы уедем.
Тишина в гостиной стоит долго. Она густая настолько, что ее можно черпать ложкой. Я знаю, что Олег злится, поэтому не решаюсь сказать что-либо еще. Даю ему время все обдумать.
Если он будет против, я не стану настаивать.
— Хорошо, — с тяжелым выдохом рычит он наконец.
— Спасибо, — говорю на грани слышимости.
Для меня это важно. Очень. В груди все еще теплится маленький огонек надежды, что хотя бы с близняшкой у меня получится сохранить нейтральные отношения.
Да и Олег будет рядом, что может случиться?
Упаковав последние вещи, мы идем в ванную. А после собираемся в дорогу. Я надеваю зеленый сарафан с белым цветочным узором и ухожу в соседнюю комнату наводить марафет. Чтобы скрыть следы усталости и вчерашних слез на лице, наношу тональный крем и подкрашиваю ресницы и губы, желая выглядеть сегодня красивой. Даже волосы укладываю легкими волнами.
Когда я спускаюсь, на улице уже сгущаются сумерки. Олег сидит в гостиной и что-то усердно ищет в телефоне. Все чемоданы он, судя по всему, давно отнес в машину, и ждет только меня. Мои тихие шаги он не слышит, и я, чтобы полюбоваться этим шикарным мужчиной, останавливаюсь на лестнице.
Гром тоже приоделся. На нем черная приталенная рубашка с закатанными до локтей рукавами, демонстрирующими узор из татуировок, черные брюки с широким кожаным ремнем и туфли. Волосы он уложил гелем, убрав их назад.
— Я готова.
Гром тут же отвлекается от телефона и поднимает на меня восхищенный взгляд. Подскакивает с кресла и спешит подать мне руку, чтобы помочь спуститься с лестницы.
— Я уже говорил, что ты шикарна, моя богиня? — с придыханием рокочет он, буквально поедая меня глазами.
— Вся в тебя, — отпускаю ему встречный комплимент, смущаясь.
Наши губы сплетаются в страстном танце. Мы тратим еще какое-то время на нежности, не в силах оторваться друг от друга. Не в силах насытиться этим распирающим чувством всепоглощающего счастья.
Но время не ждет. До города ехать пять часов, а Олег сказал, что нужно успеть к определенному времени. Так что нам все же приходится оторваться друг от друга.
Уходя, я ловлю себя на том, что мне немножко грустно прощаться с домом, за последнюю неделю ставшим мне роднее, чем тот, в котором я прожила двадцать лет.
Не сговариваясь, мы с Громом совершаем круг почета: от парадного входа по аллее мимо пруда и до бассейна на заднем дворе.
— А как же мотоцикл? — интересуюсь, открывая дверь черного мустанга.
— Я уже продал его вчера. Оставлять было жалко, а везти в город так себе затея. Проще купить новый, — пожимает плечами.
— Со своей любимой гитарой ты бы так не поступил, — подкалываю его.
— На то она и любимая, — подмигивает Олег, многозначительно косясь в мою сторону.
На этой философской ноте, мягко рыча, машина увозит нас через лес в сторону главного шоссе, оставляя старенький, но уютный коттедж позади.
До кафе, в котором я работала, мы добираемся быстро, буквально минут за двадцать. Всю дорогу Гром держит меня за руку, не выпуская ее ни на миг. И по мере приближения к заведению, все интенсивнее играет желваками, сверля демоническим взглядом лобовое стекло.
— Опять скажешь мне не идти? — хмуро косится, как только мы останавливаемся у дорожки, ведущей в кафе. Даже сквозь закрытые стекла до нас долетают звуки громкой музыки, играющей на торжестве.
— Не скажу, — тушуюсь я. А сердце в груди начинает неистово стучать, стоит представить, что я выхожу из машины и появляюсь на празднике под руку с Олегом.
Но это
— Рад это слышать, — улыбается парень, поглаживая меня большим пальцем по тыльной стороне ладони.
Мы выходим из машины. Нас встречает теплый августовский ветерок и басы музыки. Но вместо этого напоследок мне бы хотелось услышать шум морских волн, разбивающихся о берег.
Подойдя ближе, Гром берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Держит крепко, молчаливо поддерживая. Напоминая о том, что я больше не одна и что, в случае чего, меня есть кому защитить.
— Готова?
— Угу, — неуверенно тяну в ответ.
Но отступать уже некуда.
Карибское кафе встречает нас бурными танцами. Целая толпа знакомых и не очень знакомых мне людей выплясывает на площадке под открытым небом. Бывшие коллеги бегают от столика к столику, с трудом успевая разносить заказы. Меня они не замечают — и слава Вселенной.
Зайдя внутрь, я сразу же нахожу глазами Лолу. Она выглядит, как принцесса: яркая, в розовом платье в пол и с шутливой короной на голове. В ее светлых волосах блестят серебристые ленты. Она смеется с подружками у барной стойки и выглядит точно так же, как когда-то в далеком детстве — открытой и веселой. Настоящей.
Что-то подталкивает меня посмотреть на Грома. Я незаметно поднимаю взгляд, боясь увидеть в нем то же восхищение, с каким он смотрел на меня чуть меньше часа назад. И сталкиваюсь с малахитовыми глазами, неотрывно любующимися… мной.
Я на мгновение теряюсь, выпав из реальности. Потому что все сомнения, что существовали до этого момента, развеиваются. Теперь я уверена, как никогда: Олег любит меня.
Любил всегда. Как и я его.
И пора перестать сомневаться в нем и его чувствах.
Ободряюще улыбнувшись, я снова смотрю на сестру. Теперь и она видит меня. Вместе с Олегом. Лола не может скрыть болезненную судорогу, пробежавшую по ее лицу. Улыбка близняшки меркнет, но уже через секунду возвращается вновь. А я вспоминаю, что забыла подарок в машине. И то, что я его забыла, — даже хорошо.
Перед тем как мы поговорим втроем, мне нужно выслушать сестру наедине. Да и самой сказать Лоле то, что не предназначено для ушей Грома.
— Олег, — сжимаю его руку, дожидаясь, пока парень наклонится ко мне, — я забыла подарок в машине. Сходи, пожалуйста. И не торопись. — Поднимаю на него умоляющий взгляд.
Он закатывает глаза, но не спорит. И, поджав губы, скрывается в толпе, оставляя меня один на один с сестрой.
До барной стойки я иду на негнущихся ногах. Все подружки сестры рассасываются, словно по мановению волшебной палочки. Лола поворачивается ко мне спиной, подзывая к себе бармена, и заказывает нам два коктейля.
Пытаясь утихомирить бешеное сердцебиение и волнение, я сажусь на свободный стул. Близняшка на меня не смотрит, вертя в руках бокал с каким-то красным напитком. Однако это не мешает ей заговорить первой.
— Мне тяжело смотреть на вас двоих. Прости меня за это. — Топит взгляд в коктейле. — И за все остальное тоже, — добавляет она, сделав приличный глоток.
— Я бы хотела оставить все в прошлом. Все обиды и ссоры. Я тоже люблю тебя, Лоло, — отвечаю на ее дневное сообщение. Говорю тихо, но так, чтобы перекрыть музыку.
— Мама не должна была тебя выгонять и говорить все те отвратительные слова. — В голубых глазах сестры настоящая, неподдельная печаль и бессильная злость. — Она рассказала мне все. И это… это ужасно, Ника! Мы же семья! Так не должно быть!
Близняшка вдруг подается ко мне и сжимает в крепких объятиях. Я чувствую влагу у себя шее, и мне самой становится как-то слишком грустно и тошно от реальности, к которой мы в итоге пришли.
— Семья… — повторяю глухо. Неуверенно. И неловко обнимаю сестру в ответ.
— Скажу честно, мне было сложно смириться с тем, что Олег выбрал тебя. Но, в конце концов, я поняла, что парни уходят и приходят, а семья — единственное, чем действительно стоит дорожить.
Ее слова неприятно царапают грудь. Заставляют совесть высунуть голову. Но я тут же безжалостно запихиваю ее обратно.
Когда
Так что, даже если Лола осознала все лишь сейчас, ничто не изменит того, что мы с Громом любим друг друга. И что сегодня мы уедем. Вместе.
— Когда-то я тоже так считала, но порой жизнь преподносит неприятные уроки. — Я стараюсь говорить мягче, но голос звучит твердо. — И я их выучила.
Пояснений не нужно. Лола понимает, о чем идет речь.
Поджав губы, она пододвигает мне второй коктейль.
— Наверное, ты права. Я погрязла в детских обидах, не замечала, что мама уделяла мне больше внимания и выделяла среди нас двоих только меня. Нужно было что-то сделать, как-то повлиять на это. Но прошлого не изменить. Зато у нас есть будущее, которое я хочу исправить.
Сестра грустно улыбается, но в ее глазах, позе и понуром выражении лица читается надежда на то, что все еще можно исправить. Что
Обхватив свой бокал, Лола салютует мне и бодро выкрикивает:
— За нас, сестренка! С днем рождения! Настоящего рождения, — добавляет она, растягивая губы в искренней улыбке.
Я беру второй бокал, поддерживая тост.
— За нас! С днем рождения!
Мы пьем коктейли за светлое будущее, которое теперь становится близким и более реальным. Лола подскакивает со стула и, радостно прыгая, стискивает меня в объятиях. Все напряжение куда-то улетучивается. Становится легко и хорошо.
Сказав, что приготовила сюрприз, сестра утягивает меня подальше от барной стойки и веселящейся толпы… И несмотря на неприятное чувство сосущее под ложечкой, я иду за ней без задней мысли.
Олег скоро вернется. Повсюду люди. Да и мы с Лоло только что объявили о начале новой жизни. Что может случиться?
Не станет же родная сестра мне вредить…
Что бы между нами ни происходило, в первую очередь мы — семья.
— Это здесь, — говорит Лола, останавливаясь у подсобного помещения. — Я до последнего сомневалась, что ты приедешь, поэтому спрятала твой подарок.
В ответ на мой вопросительный и полный сомнений взгляд она закатывает глаза и слегка приоткрывает дверь.
— Да заходи уже, не бойся!
Встав за спиной, сестра кладет руки мне на плечи и буквально заталкивает внутрь.
Подумать, что же за сюрприз такой можно было спрятать в подсобке, не успеваю — как только я оказываюсь внутри, Лола вдруг быстро захлопывает дверь. А когда глаза, наконец, привыкают к темноте, с удивлением обнаруживаю, что стою посреди подсобного помещения одна.
Испугавшись не на шутку, бросаюсь к выходу. Но слышу, как в замке проворачивается ключ.
— Лола? Лола! Это не смешно, открой, — кричу, тарабаня в дверь кулаком.
Но по-настоящему страшно мне становится, когда внезапно понимаю, что в темной подсобке я
— Ну, привет, рыжуля, — произносит чудовище голосом Антона. И чужие руки обхватывают меня сзади, утягивая во тьму.
— …она только что была здесь, сказала, что сходит в туалет и вернется, — заверяет меня стерва, глядя снизу вверх честными глазками.
Вот только я ни черта ей не верю. Чуйка воет волком: что-то не так!
— Быстро говори, где она! — чуть ли не ору, хватая Лолу за грудки. — Я оставил ее на десять минут! Десять минут с тобой, и она пропала! Какое забавное совпадение, не находишь?
— Ты уже свихнулся со своей паранойей! — Она стряхивает мою руку со своего нелепого поросячьего платья. — Хватит выставлять меня вселенским злом! Не веришь — пойдем вместе сходим и убедимся, что она в порядке! — Лола окидывает меня презрительным взглядом.
— Веди, — мрачно говорю я, мечтая придушить эту гадину.
Лола демонстративно цокает и закатывает глаза, спрыгивая с барного стула. Ее подружки стоят в сторонке и игриво косятся на меня, хихикая. Но я сатанею с каждой секундой все больше.
И это чревато.
Я разнесу весь этот хренов бар, если с головы Ники упадет хоть один волосок! И точно урою блондинистую стерву, если выяснится, что она причастна.
А она
Эта тварь даже не взглянула на подарок Ники: портрет, на котором Лола изображена невесомой прелестью. На картине она намного красивее, чем в жизни — лишнее доказательство тому, что Веснушка слишком добрая и светлая для этого мира. И видит — или пытается видеть — в людях то, чего в них нет: свое отражение.
А в данной конкретной особи, что плетется впереди, вся внутренняя красота давным-давно сдохла и разложилась. И это сильно портит ее внешнюю красоту. Хочется сплюнуть, глядя на рожу Лолы, полную зависти и злости.
Мы тащимся к туалетам. Естественно, Ники там не оказывается. Стерва изображает испуг и недоумение, но получается у нее плохо.
И впервые это преимущество, а не бесполезный навык.
— Где она? Я третий раз повторять не буду, Лола, — рычу, окидывая гадину жутким взглядом. — И уже не посмотрю на то, что ты девушка.
— Да откуда мне знать?! — Она заламывает руки, хныча. Оглядывается по сторонам. — Она была здесь, Олег. Правда! Я не знаю! Может…
— Прекрати разыгрывать этот спектакль! — реву не своим голосом, но громкая музыка заглушает все. — Если с ней что-то случилось, я придушу тебя, слышишь?!
Сжав ткань платья в кулаке, дергаю Лолу на себя. Оно рвется, издавая жуткий звук, и стерва, наконец, понимает, что я не шучу.
Ее холодные рыбьи глаза округляются в ужасе, и она верещит не своим голосом:
— Олег! Успокойся! Я тут не причем… Ты просто… просто не знаешь Нику! Она изменилась за те годы, что вы не общались. Она сохла по Антону, моему парню, а тут они встретились и… я ни при чем! — Лола начинает рыдать, царапаясь и пытаясь вырвать платье из моего кулака. — Ни при чем! Я просто хотела помириться, быть хорошей старшей сестрой. Олег! Отпусти, прошу…
Перед глазами встает красная пелена.
Какой-то Антон…
Ника…
Сохла…
О чем эта тварь блеет?
— Значит, ты в курсе, где Ника, — мрачно тяну я. — Веди. — Отпускаю поросячье убожество, с трудом разжав кулак, и Лола тут же мчится к каким-то помещениям. Я — следом.
Остановившись перед дверью, по всей видимости, подсобки, она продолжает блеять трясущимися губами:
— Ника там, но они закрылись. Я могу сходить к управляющему, попросить ключ. Ника тут работала, у нее, наверное, есть свои ключи от этого заведения…
Дальше я не слушаю, потому что до меня доносится приглушенный вскрик моей Веснушки. Моей девочки, которой требуется помощь. И только это смещает фокус моего агра с Лолы. Иначе бы я просто закопал ее здесь же. В эту же секунду.
Дверь выношу с ноги. Она слетает с петель и с грохотом падает на пол, запуская в подсобку свет. И то, что я вижу, хреначит по оголенным нервам. Срывает на хрен тормоза.
Ника, моя Ника, заплаканная, трясущаяся, с разорванным сарафаном, прижата к стене смутно знакомым додиком.
Мозг отключается. Есть только инстинкты, которые я выпускаю с неким извращенным удовольствием. Схватив ублюдка сзади, отдираю его от Веснушки. Вышвыриваю его в коридор и, чувствуя, как меня всего трясет от ярости и ненависти, выхожу из подсобки.
Подсос стервы проезжается мордой по полу и не успевает встать. Стонет. Что-то мямлит выставляя руки перед собой, защищаясь, когда я отдираю его от пола и принимаюсь бить морду.
Удар. Второй. Третий.
Я сбиваюсь со счета.
Единственное желание, что топит меня с головой, — убить его. За то, что посмел прикасаться к моей девочке. К моей солнечной Веснушке. Чистой, доброй и без того настрадавшейся.
Слышу, как кто-то орет, визжит. Музыка давно стихла. Но мне все равно. Как только я закончу с этим уродом, настанет очередь той, кто все это устроил.
— Олег, прекрати, ты его убьешь! — оглушает децибелами гадина. Пытается оттащить меня от парня, лица которого уже не узнать. Но я рывком отбрасываю Лолу в сторону.
И тут слышу тихое:
— Олег…
Застываю с занесенной для удара рукой. Голос Ники, умоляющий, просящий, напуганный, выводит меня из кровавой пелены. Перед глазами проясняется. Я вижу кровь на полу, ублюдка без сознания и толпу, с ужасом пялящуюся на происходящее. Кто-то снимает все на телефон, кто-то просто смотрит, кого-то выворачивает от того, что они увидели.
Но все это — ничто.
Я чувствую дрожащие ладони на своем плече. Слышу тихий шепот:
— Олег, не надо.
Сглатываю. Кадык на шее неприятно дергается. Ярость все еще топит грудак и требует выхода. Но слезы, катящиеся по лицу Веснушки, как ведро ледяной воды — отрезвляют. Я готовлюсь увидеть страх и презрение в глазах Ники, но вижу только боль и страх
— Давай просто уйдем отсюда, — просит она, пытаясь оттащить от урода на полу.
Я выпрямляюсь, срываю с себя рубашку. Пуговицы разлетаются во все стороны, пугая и без того напуганных людей. Они шарахаются от нас еще на шаг дальше, а я накидываю рубашку на Нику, закрывая от любопытных глаз разорванное платье. И прижимаю к себе. Вдыхаю ее запах, чтобы успокоиться. Но понимаю, что нужно отсюда уходить. Не хватало, чтобы хозяин заведения ментов вызвал.
Если еще не…
Ника всхлипывает у меня на груди, но не плачет. Выглядит как-то странно: вяло и безэмоционально. От её вида внутренности скручивает в бараний рог.
— Зачем? — реву не своим голосом, испепеляя взглядом чудовище в розовом платье. — Отвечай!
Я впиваюсь пальцами в кожу Веснушки, чтобы она удержала меня от ошибки.
Лучше и пальцем не прикасаться к этой суке.
— Ты думал, я так просто это оставлю? Позволю вам быть такими… счастливыми до тошноты? — изо рта Лолы вырывается безумный смех.
— Не на что тут смотреть, расходитесь! — разгоняет кто-то толпу. — Вы мне все возместите! Весь причиненный ущерб и убытки! — орут уже нам. — До единой копейки! А вы расходитесь! Расходитесь! Я уже вызвал полицию.
После слов, предположу, хозяина заведения толпу как ветром сдувает. Остаемся лишь мы впятером: Лола, ублюдок на полу без сознания, мужик, разогнавший толпу, и я с Никой, жмущейся ко мне так, словно она хочет во мне раствориться.
— Ты больная, Лола, тебе лечиться надо, — выплевываю презрительно. — На тебя смотреть тошно. Ты хоть понимаешь, что натворила? Осознаешь последствия?
— А что я натворила? — Ее лицо кривит неприятная ухмылка. — Ты избил моего парня до полусмерти. Меня ударил… — Она стоит с таким победным выражением, что я в удивлении вскидываю брови.
— Ты серьезно? Если мы сейчас поедем в участок, ты сядешь вместе со своим
Лола резко белеет и, кажется, вот-вот упадет в обморок. Ника вдруг судорожно вздыхает. Поднимает на меня глаза, полные осознания происходящего и ужаса. Отвращения… А когда она поворачивает голову в сторону сестры, на ее лице мелькает целый спектр эмоций.
Подскочив к Лоле, Веснушка неожиданно со всего размаха бьет ее по лицу. Стерва вскрикивает и хватается за щеку. Не знаю, откуда у Ники берутся силы, но она в таком гневе, что даже я теряюсь. Не то что та, кто только что получил по морде.
— Повзрослей уже, наконец! Хватит думать только о себе! Хватит. Портить. Всем. Жизнь! — громко кричит Веснушка, сжимая руки в кулаки. — Как бы я хотела вас возненавидеть! Но вы… Вы просто жалкие! Ты, Лола, жалкая завистливая гадина! И получишь по заслугам.
В коридоре между служебными помещениями воцаряется тишина. Такая, что слышны звуки полицейских мигалок.
— И знаешь, — Ника тычет пальцем в грудь Лолы, — это
А после эмоционального выплеска у нее будто разом заканчиваются силы. Я едва успеваю подскочить к Веснушке и подхватить ее на руки.
— Ника? Ты меня слышишь? Ника?
Рыжик не реагирует, и у меня холодеют внутренности.
Я перевожу безумный взгляд на гадюку.
— Я тут не причем! — Та истерично машет руками. Смотрит на меня со слезами. — Она выпила со мной, совсем чуть-чуть, и все! Все, Олег! Я говорю правду!
Прислушавшись к мерному, но тихому дыханию Ники, понимаю, что Лола не врет. У Веснушки сильное нервное истощение, приведшее, судя по всему, к обмороку.
Она всего лишь без сознания… И это даже хорошо, потому что уже через минуту для нас всех начинается настоящий бюрократический ад.
На то, чтобы прийти в себя уходит целых две недели, пять дней из которых на дом приходила медсестра и ставила мне восстанавливающие капельницы.
«Соматоформная дисфункция вегетативной нервной системы» — такой диагноз мне поставили в больнице после дня рождения, о котором я бы хотела навсегда забыть.
Впрочем, я и так мало что помню из того дня, что не может не радовать
Заканчивая рисовать картину «Вид из окна моего нового дома», я улыбаюсь, потому что слышу, как в дверном замке проворачивается ключ, а следом в коридоре зажигается свет.
Олег вернулся.
Поднявшись со стула, убираю кисти и краски. Бесшумно выхожу из комнаты, подкрадываюсь к парню и запрыгиваю ему на спину.
— С возвращение-ем! — оглашаю холл радостным возгласом.
Гром привычно подхватывает меня под коленками и кружит. Я хохочу, вцепившись ему в шею. Трясу ногами.
— Все-все! Хватит, а то меня сейчас укачает.
— Быстро же ты сдалась, Веснушка. — Он опускает меня на пол и сразу же целует.
Теперь это наша маленькая традиция.
Маленькая, но очень приятная традиция.
Мы сладко целуемся. Нежимся. И только потом Гром берет пакеты с продуктами и уносит их на кухню.
— Как все прошло? — аккуратно интересуюсь я, заходя издалека.
Олег вздыхает, достает два яблока из пакета, ополаскивает их и, дав мне самое красное, вгрызается в свой фрукт. Отвечает не сразу, медленно пережевывая приличный кусок. Я же к своему не притрагиваюсь, чувствуя, как неприятно тянет живот.
— Из-за того, что ты не стала писать заявление, ее посадят на несколько суток. — Мы оба теперь не произносим ее имя, но прекрасно понимаем,
— Мне все равно, что с ней, — жестом останавливаю Олега. — Я спрашивала о тебе.
Гром в тот день подрался и сильно избил Антона. И до сих пор ходит в участок. Но мне запрещает ходить с ним.
— А что со мной? — Он пожимает плечами, отводя взгляд. — У меня все хорошо.
— Олег… — тяну настойчиво, мрачнея.
— Ладно-ладно. — Парень поднимает глаза к потолку. — Я его припугнул. Надавил, где надо. Он не будет писать ответное заявление. Лечение я ему уже оплатил.
У меня как отлегло. Все эти дни я была бессознательно напряжена. И переживала за то, что из-за меня Грому впаяют статью.
Расслабленно откинувшись на стуле, прикрываю глаза.
— Я же говорил: не стоит переживать. Я столько раз в жизни участвовал в драках и в том, что не нужно знать твоей светлой головушке… Уже собаку на этом съел.
Он подходит сзади, обнимает меня со спины и кладет подбородок на макушку.
— Нашел чем гордиться, — фыркаю я и все-таки откусываю яблоко.
— Нашел. — Он целует меня в шею. — Тобой. Моей драгоценностью.
Я смущенно закашливаюсь.
Никогда к этому не привыкну. Олег такой ласковый и постоянно раскидывается комплиментами направо и налево. Да я за всю жизнь столько не слышала!
— Не подавись. — Гром заботливо постукивает меня по спине и проводит ладонью по волосам. Нежно. Медленно.
Но минутой позже я своими женскими фибрами начинаю чувствовать, что нежность плавно перерастает в кое-что погорячее.
— Ника, — тяжело басит Гром, принимаясь разминать мне плечи.
— Я еще не ходила в душ! — предупреждающе вскидываю палец.
Кто бы знал, что у этого демонюки зверские аппетиты!
— Кому нужен этот душ? — мурлычет Олег и игриво кусает меня за мочку.
— Мне!
— Тогда сходим вместе. — Он настойчиво стягивает с меня футболку, испачканную в краске. — Рисовала?
— Рисовала. — Дыхание тяжелеет, когда парень проводит горячими ладонями по моему животу.
— Рисуй-рисуй, Рыжик, я тебе еще троих заказчиков нашел.
— Правда?
— Правда.
Наш диалог начинает напоминать разговор двух повторюшек, поэтому я сдаюсь и позволяю Олегу утянуть меня в ванную, где мы пропадаем на два часа, занимаясь любовью.
Жизнь в городе стала для меня настоящей мечтой, воплотившейся в реальность. И все благодаря Грому. Моему лучшему другу детства, который по непонятным стечениям обстоятельств решил выбрать меня.
Благодаря ему я поняла, насколько ущербная жизнь меня ждала, если бы я так и осталась в родной деревне. Благодаря ему я увидела истинные лица своих родных и поняла, что семья — это не всегда узы крови, текущей у тебя по сосудам. Благодаря ему я поняла, что нужно безжалостно отрезать то, что тянет тебя на дно.
Даже если это близкие люди.
И если я скажу, что счастлива с Олегом, как никогда, то совру. Нет такого слова, которое бы описало радость и легкость, свободу, что я испытываю теперь. Рядом с ним.
Гром — моя семья. И я обязательно научусь быть сильной. Построю свою жизнь заново с тем, кого любила и люблю до небес. И больше
По углам расставлены мерцающие в полумраке свечи. На полу разбросаны лепестки роз. Я иду по этой алой дорожке, ощущая ступнями бархатистость лепестков. Сердце колотится в груди и трепещет от волнения. Олег сказал, что дома меня ждет сюрприз, который я так и не получила на день рождения. Но
Мягкие звуки скрипки и арфы ведут меня вглубь четырехкомнатной квартиры Громова. Я нервничаю, предчувствуя, что сейчас произойдет нечто важное. Значимое. То, что навсегда перевернет
На мне брючный костюм изумрудного цвета и белая блузка. И я рада, что Олег решил сделать мне сюрприз именно сегодня, когда я возвращалась со встречи с заказчицей и поэтому одета соответствующе.
Дорожка из роз приводит гостиную с панорамными окнами в пол. Как только я вхожу в комнату, девушка, играющая на арфе, начинает петь. Ее нежный голос льется, словно ручей, добираясь до самой души. На глаза набегают слезы, потому что я вижу Олега, стоящего посреди комнаты при полном параде: на нем черная рубашка и брюки, вызывающие приступ дежавю.
А ведь в мой день рождения он был одет так же…
Неужели?..
— Ника, — произносит он с волнением.
— Привет, — говорю я, и мой голос тоже дрожит от волнения.
Олег прочищает горло. Подходит ближе, целомудренно чмокает меня в губы (Гром — и вдруг целомудрие!) и берет за руки. Сжимает мои ладони и опускает взгляд.
— Я хотел сделать это давно. В тот день, когда я уехал и попал в пробку, а потом и на твой день рождения… Я давно все обдумал и сделал свой выбор, Веснушка. Теперь твоя очередь сделать свой.
Он тогда…
О боже…
Олег опускается на одно колено, не сводя с меня завораживающе блестящих глаз цвета весенних листьев. Отпускает мои ладони и достает из кармана брюк гладкую многогранную коробочку нежно-лилового цвета.
— Ника, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Хочу, чтобы мы с тобой официально стали семьей. Хочу каждый день засыпать и просыпаться рядом с тобой. Хочу, чтобы ты знала… Ты для меня — все. Мое сокровище. Моя Муза. Моя Веснушка! И сегодня я тоже хочу стать
В горле стоит ком слез. Они прорываются наружу, и я счастливо всхлипываю, прижимая холодные ладошки ко рту.
Ветер колышет занавески, цепляет огонь свечей и он мерцает, дрожа. Нежная мелодия продолжает литься по комнате, превращая происходящее в самое настоящее таинство.
Таинство двоих.
Гром не торопит. Смотрит с такой всепоглощающей любовью, что не нужно никаких слов. Его взгляд ласкает. Обнимает. Защищает. Гладит. Я чувствую это даже несмотря на то, что он не касается меня физически.
И выдыхаю хрипло:
— Согласна. Я согласна.
Музыка нарастает. Гром достает кольцо, в котором сверкает отблеск свечей, и трясущимися пальцами надевает мне на мизинец.
Переживал. Боялся.
Дурной…
Разве я могла отказать?
Бросаюсь ему на шею. Сжимаю крепко-крепко, чувствуя, что он делает то же самое.
— Теперь ты тоже мой, навсегда, — шепчу ему на ухо. Слышу, как плавно стихает музыка, и девушки тихонько уходят, оставляя нас наедине.
Не только я одна ощутила, как атмосфера вокруг нас резко изменилась, накалившись. Стала тягучей и искрящейся. Проносящейся разрядами тока по телу при каждом касании.
Белоснежная кровать, усыпанная лепестками роз, сминается под тяжестью наших тел. Мы стягиваем одежду друг с друга так, словно не виделись вечность и, наконец, встретились вновь.
Единение — вот что я ощущаю, когда он входит в меня. Не просто двух сердец и тел, а душ.
И понимаю, что Олег оказался прав.
У
Мой в итоге стал любящим мужем. Единственным и неповторимым. Тем, кто оберегает нашу любовь и воспевает ее в своих песнях.
Защитником, с которым остальные
1
Слова песни Грома написаны автором книги.
Вернуться
2
Перемещение (молодежный сленг).
Вернуться
3
Итальянские пирожные.
Вернуться
4
Аналог известной социальной сети. Название выдумано автором.
Вернуться
5
Скрытое сокровище.
Вернуться
6
Умбра, сиена — названия оттенков коричневого пигмента.
Вернуться
7
Байтить (от английского to bait) — провоцировать на что-то, заманивать.
Вернуться