«Еще до рассвета их поднял пронзительный, как лезвие, крик ключника. Спали тут же, в длинном, пропахшем потом и землей сарае на краю поместья, на подстилках из прелой, остро пахнущей горечью соломы. Спины затекшие, кости ныли от вчерашнего, выворачивая суставы тупой, знакомой болью. Но некогда было размышлять о боли, мыслях не оставалось — только смутный, животный ужас перед предстоящим днем. Сегодня — пик страды, и день этот обещал быть длиною в вечность.

Солнце, только-только выползшее из-за холмов, уже не ласкало, а жгло немилостиво, словно раздувая гигантские мехи ада. Небо раскалилось до белесого, выцветшего от зноя полотна, на котором больно было смотреть. Над бескрайним золотым морем пшеницы стоял густой, сладковатый и дурманящий гул — жужжание тысяч насекомых, спешащих поживиться перед гибелью. Этот гул входил в самое нутро, смешиваясь с гулом в собственной голове.

Мартин, плотно сжав в мозолистой, словно из дуба вырубленной руке, рукоять косы, чувствовал, как под тонкой, словно пергамент, кожей набухают кровью старые волдыри, обещая к вечеру превратиться в кровавые мешки. Первый взмах — и густой, сочный шелест наполнял пространство, на миг заглушая звон в ушах. Стебли падали покорно, устилая землю ровным слоем, и в этом шелесте слышалось что-то горькое — словно это не пшеницу жали, а подрезали крылья самому дню. За ним, отставая на взмах, двигались другие мужики. Не было слышно ни песен, что пели деды, ни разговоров — только тяжелое, свистящее, как у загнанной лошади, дыхание и сухой, безжалостный шепот срезаемой пшеницы, отсчитывающий секунды их жизни.

Жара наливалась свинцом, заливая легкие и пригибая к земле. Пот жгучими струями заливал глаза, соляными дорогами струился по вискам, оставляя белые, как следы слез, дорожки на запыленной, потрескавшейся коже. Рубаха, промокшая насквозь, прилипла к спине мертвым, тяжелым саваном. Каждый раз, разгибаясь с хрустом в позвоночнике, чтобы смахнуть налипшую солому с лезвия косы, Мартин чувствовал, как мир плывет в багровых кругах, и видел вдали — неподвижную, как предвестник беды, фигуру управляющего на вороном коне. Неподвижный, как каменный идол, он наблюдал за ними, и его холодный, отстраненный взгляд был острее и безжалостнее любой косы, пронизывая насквозь, вымеряя каждое движение на предмет лени.

Позади, согнувшись в три погибели, словно сломанные машины, двигались женщины. Их руки в грубых, стертых до дыр перчатках ловко, но с какой-то отчаянной медлительностью, сгребали скошенное, связывали в тугие, тяжелые снопы и ставили их в «домики» для просушки. В их глазах читалась та же свинцовая усталость, что и в мужских, но приправленная еще и вечной тревогой за детей, сновавших между взрослых с кувшинами теплой, пахнущей деревянной смолой воды — единственной, обманчивой благодатью в этом аду, лишь на миг утоляющей огонь в горле.

К полудню казалось, что сам воздух загорелся, колыхаясь маревым зноем. Солнце било в макушку, в плечи, выжигая последние мысли, стирая память, оставляя лишь инстинкт. Оставалось только одно: взмах, вонь пота и усталости, шаг, впивающийся в землю, взмах, шаг. Руки и спина жили своей отдельной, огненной жизнью, превратившись в один сплошной мычащий от боли нерв. Ладони были стерты в кровь, несмотря на мозоли, и эта свежая боль наслаивалась на старую, глухую.

А поле не кончалось. Оно было бесконечным, как божья кара, раскинувшейся до самого края света. Золотое, тучное, прекрасное и ненавистное. Оно кормило их, но не ими засеянное, не их руками взлелеянное с молитвой. Они были лишь слугами, рабами, вложившими в него всю свою силу, молодость, здоровье, чтобы унести в итоге лишь малую, унизительную толику, едва достаточную, чтобы не умереть с голоду до следующего лета, до новой каторги.

Когда солнце, наконец, покатилось к кромке холмов, окрашивая небо в прощальный, яростный багрянец, управляющий, не спеша, дал отмашку. С последним, сдавленным стоном, вырвавшимся из груди помимо воли, Мартин опустил косу. Тишина, наступившая после конца работы, была оглушительной, давящей. В ушах стоял тот самый, вымывший мозги звон, что заменял им музыку целый день.

Они, как стадо обессиленных животных, побрели к сараю, не глядя на результат своего труда — на аккуратные, насмехающиеся своим порядком ряды снопов, что уходили в темнеющую, неумолимую даль. Они были лишь приложением к орудиям, живыми, изнашивающимися машинами, которые завтра, едва забрезжит рассвет, нужно будет снова завести чужим криком и погнать на ту же ненавистную ниву.

И пока последние лучи солнца, как капли расплавленного золота, догорали в западных окнах просторного господского дома, они, не промыв ни кровь, ни пот, смешавшиеся в липкую, отвратительную корку, падали, как подкошенные, на ту же прелую, колючую солому, чтобы набраться хоть толики сил для нового дня, точно такого же, бесконечного, как сама их покорная судьба».

Я закрыла книгу, и тяжелый, кожаный переплет с глухим стуком лег на резную дубовую столешницу. Звук этот прозвучал как точка, поставленная в чужой, выстраданной истории. Я откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно. За свинцовыми стеклами, в обрамлении резных каменных оконниц, тоже светило солнце, но оно было иным — не карающим бичом, а ярким, почти белесым от зноя диском в мареве поднимающегося от земли пара. Последние летние дни были наполнены не просто жарой, а густой, плотной духотой, когда воздух казался нагретым медом, и каждое движение требовало усилия. И разница с прочитанным была лишь в том, что мои крестьяне уже убрали весь урожай зерна. По крайней мере, мой управляющий, Джек, уверял меня в этом еще сутки назад, и в его словах я не имела оснований сомневаться.

— Амбары заполнены, ваша светлость, — гудел он, переминаясь с ноги на ногу в прохладной, поглощающей все звуки полутьме моей гостиной. От его низкого голоса, казалось, слегка вибрировал воздух. — До самых закромов. Осталось дичи побить, рыбы наловить, ну и грибов с ягодами набрать впрок. И можно зимовать с чистой совестью.

Джек стоял, сжимая в своих больших, узловатых руках потертый фетровый берет, и всем своим видом — согбенной спиной, темным, строгим одеянием — напоминал добросовестного, но изрядно потрепанного жизнью ворона, задумчиво наблюдающего с забора за уходящим полем. Высокий, сутулый, он, казалось, навсегда сохранил ту согбенность, что появляется у человека, который всю жизнь то заглядывает в землю, проверяя всходы, то кланяется своему господину, и теперь его поза стала его второй натурой. Его лицо, испещренное сетью морщин, как картой всех непогод и забот, которые ему довелось пережить, было обветрено до красно-коричневого, почти как у старого пергамента, оттенка. Из-под густых, нависших, седых бровей смотрели умные, усталые глаза, привыкшие подмечать каждую мелочь в хозяйстве — будь то пропущенный колосок или тень сомнения на лице госпожи.

Одет он был в добротный, но немодный и отнюдь не новый камзол из темно-зеленого сукна, выцветшего на плечах и спине, на локтях которого угадывались аккуратные, но заметные заплаты, поставленные хозяйственной, но не женской рукой. Жесткий, накрахмаленный воротник его грубого полотняной рубахи был тщательно застегнут на все пуговицы, хоть и явно жало шею, оставляя красную полосу на коже, а из-под коротких, до колен, штанов виднелись крепкие, жилистые, загорелые до темноты икры в грубых шерстяных чулках. Его башмаки, толстые и практичные, с тупыми носами, были густо испачканы засохшей, серой грязью с полей и приставшими былинками — он, видимо, пришел прямо с токов, не заходя даже в свою конторку, чтобы отчитаться передо мной как можно скорее. От него пахло пылью дорог, выжженным солнцем, конским потом и легким, сладковатым, уютным духом амбаров, наполненных зерном, — запахом выполненного долга.

Он гудел свои доклады, переминаясь с ноги на ногу, и в его покорно склоненной голове и сцепленных пальцах читалось не только уважение, но и тихая, вековая, впитавшаяся в кости усталость от этого бесконечного, неумолимого круга: посев, рост, жатва, зима. И так из года в год, из поколения в поколение. Он был живым воплощением этого круговорота, его стержнем и его пленником.

Меня звали Светлана Валерьевна Жарская. Сорокалетняя менеджер среднего звена, я непрерывно работала в одной строительной компании вот уже десять лет, выжатая как лимон до самой последней капли сока бесконечными отчетами, утренними планерками, которые всегда начинались на десять минут позже и затягивались на час дольше, и необходимостью постоянно растягивать губы в улыбке — малозначимому клиенту и чересчур значимому начальнику, чьи шутки следовало встречать подобострастным смехом. Моей вселенной была клетка в семнадцатом этаже стеклянной высотки, из окна которой был виден лишь фасад такой же безликой башни напротив, а главной ценностью — выполненный в срок квартальный план, зеленые столбцы графиков, ради которых я забывала о вкусе утреннего кофе и последних лучах заходящего солнца.

В этот мир, патриархальный, душный от традиций и пропитанный магией, как старинный фолиант — пылью, напоминавший западноевропейскую страну в семнадцатом-восемнадцатом веках, я переместилась несколько недель назад не по своей воле. Не было никакой аварии, магического ритуала или удара молнии, возвещающего о конце одной жизни и начале другой. Все было банально и оттого еще страшнее. Просто однажды я проснулась в своем теле, но не в своей постели, с тем же родинкой на левой ключице и шрамом на колене, но вот запахи, звуки, само пространство вокруг были чужими. Вместо привычного потолка с трещинкой-паутинкой, за которой я следила пятнадцать лет и которая за ночь почему-то никогда не меняла свою форму, надо мной простирался балдахин из тяжелого бордового бархата, расшитый причудливыми золотыми узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказались переплетением диковинных цветов и крылатых зверей.

Вокруг была не моя скромная двушка в хрущевке, доставшаяся от родителей, с книжными стеллажами из дешевых супермаркетов, заставленными потрепанными томиками и безделушками из поездок, которые никогда не случались, и вечным видом на соседнюю унылую панельку, а просторные, высокие покои, заставленные массивной старинной мебелью из темного, почти черного, отполированного до зеркального блеска дерева. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим воском от догоревших за ночь свечей, старой, чуть сладковатой бумагой потрепанных фолиантов на полках и едва уловимыми, холодными нотами дорогих духов — жасмина, ириса и сандала, которые, как я позже узнала, принадлежали моей предшественнице. Под ногами, вместо потертого советского паркета, скрипевшего на определенной доске возле коридора, лежали мягкие, глубокие персидские ковры с замысловатыми цветочными орнаментами, в густой шерсти которых тонули босые ступни, и каждый шаг был бесшумен, как в зале для медитаций.

А еще — прислуга. Например, девушка-горничная Лия, лет семнадцати, с заплетенными в тугую, идеальную косу волосами цвета спелой пшеницы и опущенными долу глазами, которая каждое утро с почтительным, отработанным до автоматизма «Ваша светлость» подавала мне на серебряном, холодном отполированном подносе фарфоровую чашку с дымящимся травяным отваром, горьким на вкус. Пожилой, важный дворецкий Готфрид, чей черный фрак был безупречен, без единой пылинки, а лицо — бледное, с жесткими складками у рта — не выражало ровным счетом ничего, кроме почтительной, ледяной отстраненности. Они двигались бесшумно, как тени, предугадывая любое мое движение, любое мимолетное желание, которое я сама еще не успела осознать — поправить подушку, открыть штору, налить воды. Их предупредительность была жутковатой, лишающей последних остатков приватности.

Сперва я думала, что это чудовищный по размаху и бюджету розыгрыш, организованный коллегами с их убогим чувством юмора. Я искала скрытые камеры в резных рамах мрачных портретов предков, в щелях между темными дубовыми панелями, пыталась разговорить «актеров», задавая им абсурдные вопросы о квантовой физике или цене на бензин, ожидая, что вот-вот их маски дрогнут, и они не выдержат и рассмеются, хлопнув меня по плечу. Потом, когда реальность не рухнула ни через час, ни через день, пришла паника — острая, животная, сжимающая горло. Я просыпалась по ночам в холодном поту, прислушиваясь к непривычной тишине, нарушаемой лишь криком ночной птицы, и пыталась закричать, но из горла вырывался лишь хриплый, беспомощный шепот. А затем — странное, почти предательское спокойствие. Мозг, перегруженный абсурдом, доходящим до тошноты, просто сдался, отключил панику, как некорректную программу, и начал механически, с холодной отстраненностью бухгалтера, принимать правила новой игры.

Теперь, что вслух, что в мыслях, я уже спокойно произношу: «мои слуги», «мои крестьяне», «мои леса». Эти слова обрели плоть и кровь, стали частью моего нового ландшафта, таким же естественным, как дорожки в парке или очертания холмов за окном. Ирония судьбы была в том, что на Земле из своего у меня была лишь та самая двушка, а здесь я с легкостью оперировала понятиями, которые раньше встречала только в исторических романах. Чувство вины за это почти исчезло, вытесненное инстинктивным желанием выжить и… привыкнуть к роскоши иметь что-то большее, чем квартирная клетка. Это было похоже на вхождение в новую должность с неограниченными полномочиями, только масштаб иного уровня.

В усадьбе оказались не только слуги, но и полный комплект документов на мое имя, скрепленных печатями с гербом, из которых я следовала, что являюсь законной владелицей обширного поместья, и просторное книгохранилище на втором этаже. Я всегда любила читать. И потому первым делом засела за книги, как когда-то в детстве, зарывшись в энциклопедии, чтобы сбежать от скучной реальности. Теперь я сбегала в чтение, чтобы понять новую реальность. Это был мой способ составить техническое задание и ознакомиться с проектом под кодовым названием «Моя новая жизнь».

Я узнала, что мир, в который я попала, называется Ортанниар, что в переводе с древнего языка означает «милость богов». Название звучало пышно и оптимистично, но история, описанная в фолиантах, была такой же кровавой и полной интриг, как и земная: бесконечные войны за троны, закрученные династические браки, восстания и эпидемии. Здесь было четыре материка, несколько крупных островов и пять океанов, но ни эльфов, ни гномов, ни орков — никаких иных разумных существ, кроме людей, в летописях не упоминалось. Мир был строго, исключительно и тотально человеческим. Все чудеса, вся магия и весь ужас, описанные в хрониках, творились руками и умами людей.

Я жила в империи Альтрион на самом крупном материке, Арксинике. Мои владения располагались в ее центральной провинции, в десяти днях конного пути от столицы, города Аэриндель. Это было одновременно и далеко, и близко. Достаточно далеко, чтобы ко двору меня не вызывали по каждому пустяку, и достаточно близко, чтобы столичные веяния, указы и моды доходили до нас с завидной регулярностью через курьеров и торговые караваны. Мои предшественники, судя по всему, были людьми практичными и расчетливыми: усадьба, называвшаяся «Алые розы», была не просто резиденцией, а мощным хозяйственным центром. Поля, засеянные пшеницей, ячменем и кормовыми культурами, пастбища с овцами и крупным рогатым скотом, лесные угодья, дававшие строевую древесину и дичь, мельницы, небольшие железорудные шахты, кузницы, кирпичный заводик — все это работало, как отлаженный механизм, и приносило стабильный доход, аккуратно фиксируемый в приходно-расходных книгах.

Читая сухие строки отчетов и пожелтевшие страницы дневников прошлых владелиц, я ловила себя на мысли, что управление этой махиной было в разы сложнее, чем руководство отделом в моей прошлой жизни. Здесь не было компьютерных программ, автоматически сводящих баланс, и электронной почты для мгновенных распоряжений, но были управляющие, старосты, приказчики, и каждый из них мог оказаться как честным профессионалом, так и ловким мошенником, умеющим скрыть реальное положение дел за витиеватыми формулировками. Мне, Светлане Жарской, предстояло разобраться в этой системе, научиться читать между строк и проверять факты на месте. Книги были моим главным оружием и базой знаний. Они были моей картой и компасом в этом новом, странном и бесконечно увлекательном мире, где я была уже не менеджером, а светлостью, от решений которой зависели сотни жизней.

Мои размышления, в которых я пыталась сопоставить налоги с доходов от осенней ярмарки, прервал осторожный, но настойчивый стук в дубовую панель двери. Стук был определенным, ритмичным — три четких удара, выдержавших почтительную паузу. Так стучала только найра Эста.

— Войдите! — крикнула я, откладывая тяжелый фолиант с тисненым гербом рода на обложке. Кожаный переплет был прохладным на ощупь.

Дверь бесшумно отворилась на хорошо смазанных петлях, и в проеме возникла знакомая фигура. Это была найра Эста, экономка. Невысокая, плотно сбитая, она обладала той природной основательностью, что внушала доверие с первого взгляда. Ее темные, с аккуратной проседью у висков волосы были убраны под белоснежный, накрахмаленный чепец, а платье из прочной саржи темно-синего цвета сидело на ней безукоризненно, без единой лишней складки, подчеркивая практичную фигуру. От нее пахло свежим хлебом из утренней выпечки, сушеным чабрецом и легким, но стойким ароматом хозяйственного мыла — запах образцового порядка и безупречного ведения хозяйства.

— Ваша светлость, — ее голос был низким и ровным, как гудение улейного роя. Она совершила точный, почтительный поклон, не опуская надолго глаз — темно-карие зрачки на мгновение встретились с моими, оценивая мое настроение. — Я принесла список продуктов для закупки на ярмарке в Тревильском селе. Как вы и приказывали вчера после обеда.

Я кивнула, смахнув со стола невидимую пылинку. Сегодня найра Эста вместе с двумя самыми расторопными служанками и старым, надежным возчиком на тяжелой грузовой телеге должна была отправиться за покупками — пора было закупать все необходимые для осеннего консервирования и заготовок на зиму ингредиенты и тару.

— Присаживайтесь, найра Эста, — я указала на строгое кожаное кресло с высокими подлокотниками, стоявшее напротив моего массивного письменного стола.

Она опустилась на самый край сиденья, сохраняя идеально прямую спину, и протянула мне аккуратно сложенный в четверть лист плотной бумаги хорошего качества. Я развернула его.

Список был составлен убористым, каллиграфическим почерком, знакомым мне по всем кухонным отчетам. Чернила были качественными, насыщенного черного цвета.

«К закупке на ярмарке 23-го числа месяца августа

1. Сахар-рафинад. Белый, кристаллический, без примесей и желтизны. — Десять камней (для варений и цукатов, в особенности из айвы и груш-дичков).

2. Соль крупного помола, «каменная». — Пять камней (для засолки грибов и овощей в бочках).

3. Уксус яблочный. Крепкий, душистый, от проверенного поставщика. — Четыре больших жбана.

4. Пряности и специи:

Коричные палочки — один мешок (весом примерно с полпуда).

Гвоздика — один килограмм (отборная, с маслянистым блеском).

Душистый перец горошком — два килограмма.

Перец черный горошком — два килограмма.

Имбирь сушеный, молотый — один килограмм.

Мускатный орех цельный — десять штук (для самостоятельного помола).

Лавровый лист сушеный — один большой, плотный пучок (лист должен быть целым, не ломким).

5. Мед цветочный. Темный, густой, с пасеки старого Генри. — Две большие кринки (для медовухи и рождественских пряников).

6. Воск пчелиный для запечатывания крынок. — Пять килограммов (чистый, без примесей прополиса).

7. Горчичное семя. — Два килограмма (для засолки огурцов и приготовления соусов).

8. Хрен. Свежий корень, сочный. — Одна средняя корзина.

9. Лимонная цедра сушеная. — Один небольшой холщовый мешочек.

10. Дубовые бочонки малые, новые, на пробной заливке. — Три штуки (для моченых яблок и капусты с клюквой).

11. Глиняные крынки с широким горлом, глазированные внутри. — Две дюжины.

12. Пергамент чистый, качественный. — Один рулон (для упаковки сухих трав и пряников).

13.  Примечание: по возможности, присмотреть свежих лимонов и айвы, если купцы морские будут и цена будет разумной. Не брать более пятидесяти серебряных за корзину лимонов».

Я пробежала глазами по списку. Все было логично, продумано и, как всегда у найры Эсты, с десятипроцентным запасом на бой, усушку и непредвиденные нужды. Она знала свое дело безупречно, до последней мелочи.

— Отличный список, найра Эста, — я положила лист на отполированную столешницу, рядом с песочницей и пресс-папье из горного хрусталя. — Только лимонов и айвы купите смелее, не экономьте. Пусть для мармелада и лимонных цукатов хватит. И… — я добавила уже от себя, вспомнив тонкий, сладковатый аромат из другого мира, — поинтересуйтесь, нет ли у кого из заморских купцов, с южных островов, семян или стручков ванили. Я слышала, это редкая пряность.

После краткого обсуждения деталей поездки экономка удалилась с почтительным, отработанным поклоном, ее шаги бесшумно растворились в густом ворсе коврового покрытия коридора. Я же, отодвинув тяжелое кресло, поднялась по широкой дубовой лестнице с резными балясинами к себе, в личные покои на втором этаже усадьбы. Прохлада, сохранявшаяся в комнатах благодаря толстым каменным стенам, и мягкий полумглин, царивший здесь даже в полдень, были приятны после утренней активности. Но покой был недолгим. Сегодня вечером должен был состояться торжественный ужин. Приглашены были все мои родственники по линии Д'Эруа.

А их у меня, как оказалось, было видимо-невидимо. Целая россыпь титулованных бездельников, чьи главные таланты заключались в искусстве появляться в нужное время в нужном месте с протянутой рукой и в умении тратить деньги куда быстрее, чем их получать.

Они, эти милые родственнички, стали появляться в усадьбе примерно через неделю после моего «возвращения к свету» после краткой, но нашумевшей болезни, словно стая стервятников, учуявших, что прежняя хищница ослабела или сошла с ума. Приезжали в нарядных экипажах, выходили с маслеными улыбками на тонких, подобранных губах, осыпали меня комплиментами, уверяли в своих самых теплых и исключительно добрых чувствах ко мне, «бедной сиротке, оставшейся без попечения отца», и тут же, не переводя дух, переходили к главному — клянчили деньги по любому, самому нелепому поводу.

Тетушка Аделаида, вся в черном крепе и с вечно влажными, красноватыми глазами, жаловалась, что без моей «скромной лепты» ее бедная Лилиана, моя кузина, так и останется старой девой, ведь приданое просто смехотворное, а жених такой знатный, просто души в ней не чает, но ведь его семья, известные скряги, смотрят только на капиталы…

Дядюшка Годфри, от которого пахло дорогими мужскими духами с нотками амбры и кожи, с пафосом рассказывал о том, что его фамильная карета, та самая, что помнит еще его прадеда-маршала, вот-вот развалится на ходу, позоря весь род Д’Эруа перед всем светом. «Неужели ты, дорогая племянница, допустишь такое унижение нашей фамилии?»

А кузен Робер, молодой щеголь с пустым, как вычищенный кошелек, взглядом, приходил с гениальными идеями «верного обогащения» — то ему нужно было вложиться в торговую флотилию, везущую шелка с Востока, то в новую модную таверну в столице, то выкупить долги одного «несчастного товарища», иначе тому грозит долговая тюрьма и вечное бесчестье!

Я отказывала. Сначала — вежливо, аккуратно, подбирая слова, пытаясь сохранить фамильный покой и не нажить врагов в этом новом, незнакомом мире. Потом — все более резко и почти грубо, когда поняла, что никакие намеки и иносказания они слышать не хотят и не собираются. Не помогало. Они делали вид, что не понимают отказов, или искренне считали их обычными женскими капризами, которые следует терпеливо переждать. Снова приезжали через неделю-другую, словно забыв о предыдущем визите. Снова с сияющими улыбками и новыми, подчас еще более наглыми просьбами.

Тетушки, дядюшки, кузины, кузены — все они, словно пчелы к меду, стекались в эту усадьбу, чувствуя запах денег и мою первоначальную неуверенность. Их настойчивость была поразительной, почти инстинктивной. Они вели себя так, будто мои владения и счета были их законной добычей, а я — лишь временная и не слишком умная хранительница семейных богатств, которую нужно мягко, но настойчиво обирать, пока не случится какой-нибудь «счастливый случай».

И сегодня вечером мне предстояло увидеть их всех снова, за одним длинным столом в главном зале. Предстояло выдержать их сладкие, подобострастные улыбки, оценивающие взгляды, брошенные на фасон моего платья и качество жемчуга на шее, и их театрально-разочарованные вздохи, когда они поймут, что «дойная корова» по-прежнему доиться не собирается. Мысль об этом вечере вызывала неприятную, сосущую тяжесть под ложечкой. Это был не ужин, а очередное поле битвы, где вместо мечей и копий будут использоваться золоченые вилки и льняные салфетки, а вместо смертельных ядов — изысканные колкости, ядовитые комплименты и прозрачные намеки. Мне предстояло снова надеть маску холодной и расчетливой графини, от которой у меня самой сводило скулы.

К ужину пришлось готовиться, причем тщательно, как к важнейшему смотру войск. Он был приурочен к местному празднику, Дню Благодарности Земле, или, как его называли в народе проще, Дню Урожая. Этот праздник отмечали в нашем регионе именно в тот краткий миг затишья и передышки, когда основной урожай был уже снят и убран в закрома, а до осенней распутицы и зимних стуж оставалось еще немного времени. Крестьяне могли позволить себе немного расслабиться: в деревнях накрывали общие столы, ломившиеся от простой, но сытной еды, пекли особый, пышный каравай из муки нового помола, украшенный переплетенными колосьями и гроздьями спелых ягод, пили молодое пиво и медовуху и водили хороводы вокруг высоких костров, благодаря богов и землю-кормилицу за ее щедрость.

А аристократы… Им, в общем-то, было все равно, что именно отмечать. Любой, даже самый незначительный повод был хорош, чтобы блеснуть новыми туалетами, обменяться свежими сплетнями и заключить выгодные сделки под видом светской беседы. Главное — поесть-попить за одним столом с богатой и влиятельной родней, ненавязчиво напомнить о себе и своих насущных (и не очень) потребностях.

Я себя не считала ни богатой, ни влиятельной. В душе я все еще была Светланой Жарской, менеджером, считающей копейки до зарплаты и вздыхающей при виде цен на качественную колбасу. Но народ в округе, и особенно моя вечно голодная родня, думал совершенно наоборот. Потому пришлось играть по их правилам: выбирать соответствующее случаю и статусу платье, позволить горничным себя накрасить и причесать, превратив в респектабельную графиню. Благо, работавшие у меня в усадьбе служанки все это умели делать с искусством, достойным лучших бьюти-блогеров и визажистов моего прошлого мира.

Мою просторную спальню с высоким потолком превратили в настоящий штаб подготовки к предстоящему смотру. Воздух густо пах лавандовой пудрой, воском для волос и легким ароматом жасмина из моей туалетной воды. Горничная Элис, ловкая девица с золотыми руками, принялась за мои волосы. Она бережно расплела мою обычную, простую дневную косу и принялась укладывать пряди в сложную, воздушную конструкцию из локонов и плетений, смочив пальцы в кувшине с розовой водой для послушности прядей. Часть волос была собрана на затылке в элегантный, но не слишком тугой пучок, остальные — искусно завитые с помощью нагретых на жаровне металлических щипцов — ниспадали на плечи и спину мягкими, блестящими волнами. В прическу аккуратно вплели тонкую шелковую ленту цвета спелой пшеницы и вставили несколько миниатюрных серебряных шпилек с жемчужными бусинами, которые мерцали и переливались в свете свечей при каждом моем движении.

Пока Элис колдовала над прической, другая служанка, Мари, сосредоточенно занималась моим лицом. Она разложила перед собой на туалетном столике целый арсенал баночек, кисточек и пузырьков. Макияж, как и требовалось, был сдержанным и благородным, подчеркивающим высокий статус, а не яркую, вызывающую красоту. На веки легли легкие, перламутровые тени, ресницы были слегка подкрашены сурьмой, чтобы взгляд казался более глубоким и выразительным без эффекта театральности. Щеки коснулась легкая, почти невесомая кисть с румянами нежного розового оттенка, чтобы придать лицу легкую жизненную свежесть, а губы бережно подкрасили натуральной помадой на основе свекольного сока и пчелиного воска, придав им мягкий, естественный вишневый тон, который не бросался в глаза, но делал улыбку более четкой.

Наконец, настал черед платья. Его внесли две служанки, бережно неся на вытянутых руках, как драгоценную реликвию, и придерживая тяжелый, переливающийся шелк. Наряд был выдержан в традиционных для праздника урожая тонах, символизирующих богатство и изобилие. Платье было сшито из плотного шелка цвета глубокого бордо, напоминающего спелые вишни, темный виноград или старинное вино — цвет, который подчеркивал статус и говорил о достатке. Лиф был закрытым, с высоким воротником-стойкой, отделанным тончайшим фламандским кружевом ручной работы, но кроен он был так искусно, что облегал фигуру почти по-современному, подчеркивая талию. Длинные рукава, сужающиеся к изящным запястьям, были украшены сверху донизу рядом из тридцати мелких пусковых пуговиц из темного, отполированного до глянца эбенового дерева.

Но главным украшением была, несомненно, юбка. Она была не просто гладкой. По тяжелому, чуть шуршащему при движении шелку был выткан сложный, замысловатый узор — стилизованные колосья, извивающиеся виноградные лозы и резные дубовые листья, выполненные золотыми и охристыми шелковыми нитями. При движении узор оживал: он переливался и играл в свете свечей, мерцая то тусклым, бархатным блеском, то вспыхивая яркими искорками. К платью полагался тонкий, но прочный кожаный пояс с изящной позолоченной пряжкой, на которой был выгравирован все тот же мотив снопа, и небольшой ридикюль из той же ткани, что и платье, отделанный золотой бахромой.

Когда весь туалет был надет, а на шею повесили легкую, но прочную золотую цепь с кулоном в виде миниатюрного, тщательно проработанного снопа пшеницы, я посмотрела в большое зеркало венецианской работы в резной дубовой раме. Отражение смотрело на меня строгим, чуть усталым, абсолютно замкнутым лицом знатной дамы, за маской которой не осталось ничего от живой Светланы Жарской в готовом к вечным компромиссам пиджаке офисного кроя. Передо мной была графиня Светлана Д'Эруа, вынужденная надевать эти великолепные и неудобные доспехи из шелка, бархата и условностей, чтобы выйти на очередную битву с миром, который стал ее новым домом и тюрьмой одновременно. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как тугой корсет сковывает дыхание, и повернулась к двери. Праздник, ставший испытанием, начинался.

К тому времени, как я спустилась по парадной лестнице в холл и перешагнула порог обеденного зала, гости уже собрались. Они сидели за праздничным столом, шумели, общались и с плохо скрываемой жадностью посматривали на выставленные на столе блюда. Их было больше тридцати человек. И за столом они сидели строго по рангу, как солдаты в построении. Ближе ко мне, во главе стола, восседали самые именитые и (якобы) богатые: тетушка Аделаида в траурных бархатах, хотя ее покойный супруг скончался уже лет десять назад, если не больше, дядюшка Годфри с самодовольным блеском в глазах и дорогим перстнем на мизинце, его сын, кузен Робер, уже оценивающе поглядывавший на массивные серебряные канделябры, словно прикидывая их вес. Далее, по мере удаления, — кузины помельче, какие-то дальние родственники, чьих имен и титулов я даже не запомнила, и у самого края стола, почти в сумерках, ютились самые бедные и незаметные, чьи потрепанные камзолы и старательно перелицованные платья красноречивее любых слов говорили об их истинном бедственном положении.

Под гул голосов, который на мгновение стих, затихнув в почтительной, но тягучей паузе, а затем возобновился с новой силой — уже с обсуждением моего наряда, стоимости шелка и уместности такого глубокого цвета, — я прошла к своему месту во главе стола. Каждый шаг в тяжелом платье давался с усилием, словно я шла по колено в воде. Моё высокое резное кресло с гербом рода, увенчанным графской короной, напоминало маленький, но неоспоримый трон. Я уселась, стараясь двигаться плавно, расправила тяжелые, струящиеся складки платья и улыбнулась как можно искреннее, чувствуя, как от этой заученной, неестественной гримасы у меня затекают скулы и напрягаются мышцы шеи.

— Добро пожаловать в усадьбу рода Д’Эруа, — мой голос прозвучал чуть громче и формальнее, чем я ожидала, и последние обрывки разговоров за столом окончательно затихли. — Благодарю вас за приезд в этот праздничный день и предлагаю разделить со мной пищу, которую дарует нам щедрая земля.

Все, ритуальные фразы сказаны. Теперь можно было приступить к главному — поеданию. По моему кивку слуги начали наполнять бокалы, и трапеза началась.

Стол буквально ломился от яств, а воздух в зале стал густым и тяжелым от смешения ароматов жареного мяса, пряностей и сладких десертов. В центре, на огромном серебряном блюде с гравировкой, красовался гигантский запеченный поросенок с румяной, хрустящей кожей, отливавший золотом, и с яблоком в зубастой пасти. Рядо дымился огромный окорок, запеченный в меду и горчице, с поджаристой, почти черной корочкой и торчащими по всей поверхности звездочками гвоздики. Между ними ютились горки жареных фазанов и куропаток, их перья были заменены на искусно подрумяненные гривы из репчатого лука.

Рыбу представляли целый осетр, заливной до блеска и украшенный тонкими лимонными дольками и пушистыми веточками укропа, и серебристая горка речных форелей, томленных в сливочном соусе с каперсами.

Овощи и фрукты были собраны в настоящие архитектурные сооружения: пирамиды из румяных яблок, душистых груш и сине-фиолетовых слив; салаты из печеной свеклы с грецкими орехами; рагу из бобовых с трюфелями (подарок управляющего Джека из ближайшего леса); нежное пюре из пастернака с хрустящим жареным луком.

На отдельном столике высились свежеиспеченные хлеба: темные, плотные ржаные, пшеничные с хрустящей, потрескавшейся корочкой, сдобные булки с изюмом. И, конечно, главный символ праздника — большой круглый каравай в форме солнца, украшенный слепленными из того же теста колосьями и усыпанный маком.

Поведение гостей моментально разделилось согласно их положению. Ближние ко мне родственники набрасывались на еду с видом знатоков, смакуя каждый кусок, но при этом не забывая критиковать.

Тетушка Аделаида, отрезая крошечный кусочек окорока, скептически вздохнула:

— Ох, нынче трюфели не те, что при покойном маркизе помню. Аромат слабый, землянистый. Совсем не та глубина.

Дядюшка Годфри, накладывая себе целую горку мяса, громко согласился:

— Верно, сестра, верно! И поросенок, на мой взгляд, чуть пересолен. Повару твоему, племянница, не мешало бы напомнить о чувстве меры.

— Зато игристое нынче подано отменное, — вступил кузен Робер, смакуя красное из высокого бокала. — «Красностоп», не иначе. С семидесятого года? Чувствуется благородная выдержка. Ты не находишь, отец?

— Действительно, недурственно, — кивнул Годфри, уже наливая себе второй бокал. — Хотя, конечно, до погребов покойного брата ему далеко.

Те, что сидели на дальнем конце, вели себя иначе. Их движения были быстрыми, почти жадными.

— Подвинь-ка тарелку, я еще каши этой гороховой возьму, с салом-то она ничего, — прошипел один из дальних родственников, мужчина в потертом камзоле.

— А ты форельку бери, пока не разобрали, — посоветовала ему соседка, уже накладывая себе третью порцию. — В сливках, видать. Объедение, а не еда.

— Тише ты, слышно же все… — одернул ее супруг, но сам при этом тянулся за большим куском хлеба к окороку.

— Да чего стесняться-то? Раз уж позвали, значит, надо есть досыта. Авось, еще разок через год повезет.

Они ели быстро, почти не разговаривая, лишь изредка издавая одобрительное чавканье, а их глаза блестели от редкой возможности наесться досыта. Слуги едва успевали подливать им напитки из простых глиняных кувшинов.

И над всем этим висел не прекращавшийся ни на минуту гул — причмокивание, звон ножей и вилок о металлические тарелки, громкие, наигранные восхищенные возгласы в мой адрес, которые тут же сменялись шепотом и просьбами, передаваемыми через соседа. Пир был в самом разгаре, и я сидела во главе его, искусственно улыбаясь и почти не притрагиваясь к еде, чувствуя себя чуждым и одиноким наблюдателем в самом центре этого пиршества.

Когда народ насытился и первые глиняные кувшины с вином опустели, начались те самые разговоры, ради которых, я подозревала, многие и приехали. Воздух, еще недавно наполненный аппетитными ароматами жареного мяса и пряностей, теперь гудел от сдержанного шепота, покашливаний и звенящих пауз, явно предвещающих начало хорошо спланированной атаки. Гости отодвинули тарелки, взялись за бокалы и принялись изучающе поглядывать в мою сторону.

Первой, как всегда, подала голос тетушка Аделаида. Она с театральным видом отложила свой костяной нож с изящной резьбой, обмакнула кончики тонких, почти прозрачных пальцев в небольшую серебряную чашу с розовой водой, что стояла перед ней, медленно вытерла их о грубоватую льняную салфетку и, многозначительно вздохнув, словно принимая на себя бремя всех скорбей мира, произнесла голосом, густо замешанным на ложной скорби:

— Ах, милая племянница, поговаривают, урожай в этом году по всей округе совсем неважный. Ливни летние, помнишь, те самые, что в июне были, побили колос, а весенние заморозки на корню погубили ячмень. Многие бедняги, просто слышу, уже плачут в подушку, — останутся без хлеба к зиме. Ужас-то какой. Голод, болезни, детишки малые… — Она многозначительно посмотрела в мою сторону, и ее обычно влажные, невидящие глаза внезапно стали жесткими, цепкими и безжалостно оценивающими, как у ростовщика.

Я вежливо улыбнулась, сделав вид, что не заметила этого колючего взгляда и не уловила ядовитых ноток в ее голосе. Медленно подняла свой бокал из тончайшего стекла (еще одна «ненужная» роскошь прежней хозяйки, которую я не отменила) и сделала из него небольшой глоток прохладного игристого сидра, чувствуя, как пузырьки щекочут небо.

— Вы же прекрасно знаете, дорогая тетушка, — мой голос прозвучал нарочито мягко, бархатно и почти невинно, — я, грешным делом, не слишком сведуща в сельских делах и предпочитаю не вмешиваться в дела управления поместьем, дабы не навредить неопытностью. Всецело доверяю это своему управителю, Джеку. Он человек старый, опытный, из наших краев. Уж он-то знает, что к чему. — Я солгала так гладко и естественно, что даже не почувствовала угрызений совести.

На самом деле Джек докладывал мне ежевечерне, при свечах, обо всем до мелочей — от состояния озимых до количества яиц, собранных в птичнике, и я лично проверяла сводки. Мы вдвоем прекрасно знали, что урожай в нашем конкретном поместье, благодаря грамотному севообороту и своевременным работам, — один из лучших в округе, и амбары наши ломятся от отборного зерна.

Я сделала небольшую, искусную паузу, позволяя тетушке понежиться в лучах мнимого морального превосходства и собственного великодушия, и затем, словно случайно, перевела стрелки, сменив тему на куда более прозаическую и конкретную.

— Зато крышу в восточном флигеле усадьбы мы в этом году наконец-то перекрыли, слава всем богам. Старая-то вся в дырах была, стропила сгнили, в дождь в коридорах прямо-таки лужи стояли, паркет мог запросто испортиться. Двадцать золотых монет да еще с несколькими серебрушками на все вышло. Мастера из столицы, знаете ли, брали дорого, но зато работают на совесть, да и материал привезли отменный — сланец, смолу хорошую. Не то, что наши, местные, вечно схалтурят.

А вот это уже была чистейшая правда, выстраданная и подтвержденная счетами. Я успела появиться в усадьбе как раз вовремя, чтобы застать последние дни, когда с потолка в бальном зале капало прямо на дубовый паркет, угрожая ему полной гибелью. Я вместе с Джеком поднималась по шаткой лестнице на пыльный, заваленный старым хламом чердак, собственными руками трогала сгнившие до основания стропила, осыпавшуюся дранку и скользкую плесень. И лично, скрепя сердце, утверждала смету, вычеркивая оттуда позолоту на водосточных желобах и резные украшения на фронтонах как непозволительную роскошь.

В глазах тетушки Аделаиды, словно от вспышки молнии, полыхнула настоящая, неприкрытая, звериная зависть. Ее бледное, подернутое сетью мелких морщинок лицо на мгновение исказилось судорожной гримасой, будто она откусила самый кислый лимон. Она ясно, до мельчайших деталей, представила себе эти деньги — двадцать целых, полновесных, звенящих золотых монет! — лежащими не в моем, а в ее собственном кошельке. Такие несметные богатства — и потратить на какую-то крышу! На какую-то дранку, смолу и работу грубых мужиков! А ведь на эти средства она могла бы с комфортом содержать себя, свою вечно ноющую дочь-неудачницу и всю их челядь месяца три, не меньше! Этого хватило бы на новое платье с фижмами из столичного атласа, на добрую бочку выдержанного вина и еще осталось бы на пару породистых щенков!

Тетушка Аделаида сглотнула комок ярости, пытаясь вернуть себе маску спокойствия и благородной озабоченности, и ее тон стал пронзительным, тонким и чуть более ядовитым, чем прежде.

— Крыша… Да, конечно, это очень… практично и разумно с твоей стороны, милая моя племянница. Заботиться о собственном крове — долг всякой хозяйки. Но все же… голодающие крестьяне, взывающие о помощи… разве их страдания не важнее сухой постели в пустующем флигеле? Милосердие к ближнему и сострадание — ведь это первые и главные добродетели истинно благородной дамы. Не находишь?

Я снова улыбнулась, на этот раз с легкой, хорошо сыгранной грустью, как бы сожалея о суровых необходимостях управления.

— О, будьте уверены, дорогая тетушка, о милосердии и христианском долге мы тоже не забыли. Уже распорядились, — сказала я, делая вид, что вспоминаю о незначительной детали. — Сразу после праздничных дней, как только народ проспится, начнем раздавать муку из прошлогодних запасов. Она, конечно, уже не первого качества, слегка отсырела, но на хлеб еще сгодится. Надо же, в конце концов, освободить амбары под новое, свежее зерно. — Я произнесла это с легким оттенком хозяйственной досады, будто речь шла о вывозе накопившегося хлама или просроченных припасов, а не о благотворительности, способной спасти десятки семей от голодной зимы.

Наступила короткая, но красноречивая пауза, в которой повис звон ножей и напряжение за столом. Тетушка Аделаида поняла, что первый, разведывательный раунд проиграла. Ее лицо на мгновение окаменело, а тонкие губы сжались в белую ниточку. Она сдержанно отхлебнула вина из своего бокала, и ее взгляд, холодный и скользкий, побежал по столу в поисках новой жертвы или более сильного союзника.

И она мгновенно нашла его в лице дядюшки Годфри, который, кряхтя и отдуваясь, казалось, только и ждал своего звездного выхода. Он театрально откашлялся в кулак, отставил в сторону свою массивную серебряную тарелку с объедками и небрежно вытер губы, заляпанные жирным соусом, крахмальной салфеткой.

— Ах, крыша, крыша… — вздохнул он с глубокомысленным видом, подхватывая эстафету так гладко и синхронно, будто они годами репетировали этот дуэт в своих салонах. — Дело, конечно, богоугодное и необходимое. Сухость и тепло — основа здоровья и долголетия, как говорил мой лекарь. Но вот скажи мне, дорогая племянница, — он обвел томным, но цепким взглядом стол, привлекая внимание всех присутствующих гостей, которые замерли в предвкушении, — как может считаться здоровым, сильным и уважаемым род, если его почтенные представители вынуждены разъезжать по дорогам общего пользования на… на каких-то драндулетах, позорящих саму память наших великих предков?

Он с пафосом воздел руку, унизанную перстнями с дешевыми, но яркими цветными стеклами, имитирующими сапфиры и рубины. Камни безвкусно сверкнули в свете канделябров.

— Моя бедная, верная карета! Ей, я уверен, стукнуло уже добрых два века! Она, небось, еще по щебню Версаля катила! Каждый раз, когда я отваживаюсь выехать в ней за порог, я от всего сердца молюсь всем святым, чтобы колесо не отлетело на первом же ухабе и не покалечило бедных лошадей. Дерево-то трухлявое, железо все в рыжей ржавчине, а кожа на сиденьях порвана так, что конская набивка так и лезет наружу, покрывая мои камзолы вечными желтыми проплешинами! Представь, каково это — являться ко двору или на светский прием к соседям в таком виде? Это же несмываемое пятно на репутации всего нашего гордого рода Д’Эруа! Все пальцами укажут и прошепчут за спиной: смотрите-ка, родственники маркизы, оказывается, совсем нищают, она им даже на новую, приличную карету пожадничала!

Он с нажимом, почти по-отечески укоризненно посмотрел на меня, и его маленькие, заплывшие жиром глазки были красноречивее любых слов. В них читалось простое и наглое послание: «Мол, давай, родственница, не тяни резину, раскошеливайся. Все ведь понимают, для чего мы здесь сегодня собрались, хватит строить из себя бережливую хозяйку».

Вообще, конечно, сама ситуация в ее тотальной абсурдности была дико странной, абсолютно сюрреалистичной для меня, практичной землянки, с детства привыкшей, что каждый сам — кузнец своего счастья и благосостояния, и если уж просить, то только в самом крайнем случае. Вся эта толпа якобы бедных, но при этом невероятно горделивых и чопорных аристократов, судя по всему, совершенно не думала о таких простых и очевидных возможностях, как заработать самостоятельно. Сдать в аренду тот самый последний клочок земли (который, я подозреваю, у многих еще оставался), отправить сыновей на военную или государственную службу, дочерей — во фрейлины к какой-нибудь влиятельной особе, наконец, просто умерить свои аппетиты, продать лишние драгоценности и перестать жить на сто процентов не по средствам!

Нет. Их мозги, казалось, были навсегда заточены под одну-единственную, примитивную и вечно работающую схему: раз за разом наведываться ко мне, к самой «богатой» в их узком мирке родственнице, с театральными вздохами, трагическими историями и укоризненными взглядами, и настойчиво, как дятел, стремились облегчить мой кошелек. Как будто мне самой эти денежные средства падали с неба и были не нужны. Как будто содержание этой гигантской, вечно требующей вложений усадьбы, уплата государственных налогов, жалованье полутора сотням слуг, бесконечные ремонты и грандиозные заготовки на зиму происходили по мановению волшебной палочки, а не требовали постоянных, продуманных и просто огромных финансовых вливаний, за которые я теперь несла личную ответственность.

Вот и теперь дядюшка Годфри завел свою заезженную, до боли знакомую шарманку о «позоре рода», и по столу пробежал одобрительный, подобострастный шорох. Кивки седовласых тетушек, сочувственные взгляды, брошенные в его сторону, красноречивые вздохи — все это создавало идеально слаженный хор. Да, ужас, какой кошмар, конечно, маркиза просто обязана помочь, ведь речь идет о чести семьи! Они все играли в эту давно отрепетированную игру, закрываясь и поддерживая друг друга, как сплоченная стая пираний, почуявших в воде кровь.

Я сделала еще один неспешный глоток игристого, чувствуя, как прохладная жидкость освежает пересохшее от напряжения горло, и давая себе драгоценную секунду на раздумье. Прямо и грубо сказать «нет» или «у меня нет денег» значило бы разом прослыть скупой, бессердечной и плохой родственницей, дав им моральное право плести против меня интриги. Нужно было найти иной, более изощренный способ дать отпор, который выглядел бы как проявление заботы.

— Милый дядюшка, — начала я, наклоняя голову и наполняя голос подобострастным, почти дочерним сочувствием, — я прекрасно понимаю вашу озабоченность. Репутация нашего рода — дело первостепенной важности, его щит и знамя. — Я увидела, как в его маленьких, заплывших глазах вспыхнула уверенность и хищная надежда. Клюет! — И, само собой разумеется, ваша личная безопасность на этих ухабистых дорогах для меня неизмеримо дороже любых, даже самых крупных, денег.

Я сделала паузу, намеренно затягивая ее, наслаждаясь тем, как он мысленно примеряет новый, лакированный экипаж.

— Именно поэтому, — продолжила я своим самым сладким, медовым и заботливым голосом, который только могла изобразить, — я ни в коем случае не могу допустить, чтобы вы, наша опора и гордость, продолжали рисковать жизнью, разъезжая в этой ненадежной, ветхой конструкции. Кстати, мой главный конюх, Игнатий, не только отлично разбирается в лошадях, но и прекрасный, дотошный мастер-каретник. Завтра же с утра я лично распоряжусь, чтобы он отправился в ваше имение и самым тщательным образом осмотрел вашу карету. Спицами постучит, дерево на гниль проверит, ходовую часть изучит. Он оценит, что можно починить, а что необходимо срочно заменить. Мы приведем ее в полный, абсолютный порядок, сделаем безопасной и, насколько это возможно, комфортабельной. Я, разумеется, беру на себя все расходы на работы и самые лучшие материалы. Пусть это будет мой скромный, но искренний вклад в ваше душевное спокойствие и поддержание престижа нашей семьи.

Наступила мертвая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей в канделябрах. Мое предложение — практичное, разумное, но абсолютно лишающее его наличных денег — починить старье вместо того, чтобы дать звонкую монету на новую роскошную карету, было настолько неожиданным и абсолютно непрактичным с точки зрения аристократического кода, что выбило почву из-под ног у всего собравшегося общества. Лицо дядюшки Годфри заметно вытянулось, приобретя выражение глубокой и искренней обиды. Ему отчаянно нужны были свободные монеты на новую, блестящую, способную вызвать зависть игрушку, а не капитальный, пусть и оплаченный, ремонт его действительного, давно отслужившего свой век «драндулета».

— Но… но, милая племянница… — залепетал он, потеряв на мгновение свою обычную напыщенность, — она же уже вся изъедена червями, вся трухлявая! Ее уже невозможно починить, ее только на дрова пустить, спалить, чтобы хоть какую-то пользу извлечь!

— О, вы, как всегда, скромничаете и преувеличиваете, дорогой дядюшка, — парировала я с прежней, непоколебимо сладкой улыбкой, в которой теперь читалась стальная воля. — Нынешние мастера, я слышала, творят настоящие чудеса. Они и не такое восстанавливали. Уверяю вас, после качественного ремонта она будет как новенькая и прослужит вам верой и правдой еще лет двадцать, если не больше. Разве это не прекрасная перспектива? Какая экономия семейных средств в будущем!

На этот раз взгляды, брошенные на меня из-за стола, были уже не столько голодными и требовательными, сколько откровенно удивленными, растерянными и настороженными. Правила их старой, комфортной игры внезапно менялись. Поле битвы, на котором они чувствовали себя непобедимыми, вдруг начало уходить из-под ног. И они, эти привыкшие к легкой добыче хищники, были к этому совершенно не готовы.

Остаток вечера прошел относительно спокойно, если не считать тяжелого, густого, насыщенного невысказанными претензиями и обидами молчания, что висело над столом, словно грозовая туча перед ливнем. Родня окончательно удостоверилась, что их «смирная» племянница может не только улыбаться и кивать, но и вполне способна показать зубы, когда того требует ситуация, и не решилась дальше испытывать мое терпение открытыми, наглыми просьбами. На меня бросали недовольные, косые, исподлобья взгляды, за бокалами игристого, прикрываясь ладонями, шушукались между собой, перебрасываясь краткими, колкими фразами, но открыто выступать против хозяйки дома, нарушая этикет, больше никто не решался.

Когда последние десертные блюда были торжественно унесены слугами в сторону кухонного крыла, пиршество официально завершилось. Гости, томные и сонные от обильной еды и выпитого, с неохотой начали расходиться. Я, как предписывала роль радушной хозяйки, не могла отпустить их ночью по домам, даже если бы мне этого смертельно хотелось — одной тишины и покоя. Мало ли что могло случиться в потемках: лошади чего-то испугаются, понесут, карета перевернется на нашей разбитой, ухабистой дороге. Убиться, конечно, не убьются, но ушибиться, вывихнуть что-нибудь — запросто. А мне потом неделями, если не месяцами, выслушивать бесконечные, изматывающие жалобы и упреки в свой адрес о скупости и бессердечности. Так что пришлось заранее, еще утром, распорядиться подготовить все комнаты в восточном крыле усадьбы для дорогих гостей — как следует протопить камины в спальнях, застелить постели свежим, накрахмаленным бельем, поставить на ночные столики фаянсовые кувшины с чистой водой и небольшие букеты из оранжереи, чтобы скрасить их вынужденное пребывание под моей крышей.

И пока слуги с зажженными оловянными подсвечниками в руках, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, почтительно провожали и показывали каждому гостю его временное пристанище, я, поймав на себе последний, особенно колкий и ядовитый взгляд тетушки Аделаиды, холодно кивнула, развернулась и, не оглядываясь, поднялась по широкой дубовой лестнице к себе. Прохлада, царившая в верхних покоях, и благословенная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине, стали настоящим бальзамом на мою измученную, истерзанную фальшью душу.

Дверь в мою спальню с глухим, мягким стуком закрылась за мной, наконец-то окончательно отсекая суету, притворство и натянутые улыбки большого дома. Я, почти падая от усталости, сбросила изящные, но невыносимо тесные парчовые туфли на высоком каблуке, чувствуя, как гладкий, прохладный каменный пол под босыми ступнями приятно холодит распухшие, гудящие от долгого стояния ноги, и, тяжело вздохнув, подошла к тонкому шелковому, цвета слоновой кости, шнуру с кистью у камина. Резко дернула за него, и где-то в глубине дома, в коридоре для прислуги, прозвенел маленький серебряный колокольчик, призывая дежурную служанку.

Пора было снимать с себя этот неудобный, давящий доспех из бархата и шелка, эту маскарадную личину, и возвращаться к самой себе — уставшей, простой и не желавшей больше никого обманывать. Готовиться ко сну, чтобы с новыми силами встретить завтрашний день в этом странном, бесконечно сложном мире, где я была одновременно и госпожой, и хозяйкой, и мишенью для всех и вся.

Вошедшая почти бесшумно служанка быстро и ловко, привычными движениями, помогла мне освободиться от сложного корсета и многослойных юбок. Переодевшись в длинную, просторную ночную сорочку из мягчайшего отбеленного батиста, я с облегчением улеглась в широкую постель. Подушки, набитые пухом, с легким, успокаивающим ароматом лаванды, приняли мою уставшую, тяжелую голову. Я протянула руку и потушила единственную свечу на мраморном прикроватном столике, погрузив комнату в благодатный полумрак, нарушаемый лишь слабым отсветом луны в окно. Утомленно прикрыла глаза, чувствуя, как отступает, медленно отпуская, напряжение сегодняшнего вечера, сковывавшее плечи и спину. Практически сразу же приятная тяжесть в веках превратилась в пустоту, и я, как в глубокую, темную воду, провалилась в сон.

Снилась мне Земля. Не яркий, праздничный сон-воспоминание, а серая, будничная хроника моей прошлой жизни, прокрученная словно старая пленка. Я снова сидела на своем рабочем месте в кабинке-аквариуме, уставившись в мерцающий синевой монитор. Пальцы сами собой потянулись к затертым клавишам клавиатуры, отбивая привычный, почти машинный ритм — отчет по квартальным продажам, свод цифр и графиков, лишенных всякого смысла, кроме денежного. Воздух пахнет остывшим, горьким кофе из пластикового стаканчика и едкой пылью от принтеров и копировальной техники. За спиной — приглушенный, монотонный гул голосов коллег, назойливый трелью звонок телефона, скрип дешевых кресел.

Я еду в переполненной, душной маршрутке, вжавшись в потные чужие плечи и спины, вдыхая спертый, тяжелый воздух, смешанный с резкими нотами дешевого парфюма и человеческого пота. Ладонью в тонкой перчатке держусь за холодный, липкий от множества прикосновений поручень и равнодушно смотрю на мелькающие за грязным окном темные панели многоэтажек, похожие на гигантские каменные соты.

Я в своей квартире. Поздний вечер. За окном — густая, почти осязаемая темнота и редкие, желтые светящиеся окна таких же унылых панелек. Я сижу на холодном подоконнике, закутавшись в старый потертый плед, пью остывший чай из большой, некогда яркой, а теперь выцветшей кружки с ироничной надписью «Не говори начальнику, что устал, просто медленно умри» и смотрю какой-то бесконечный, бессмысленный сериал на потрескавшемся корпусе ноутбука. Обыденно. Скучно. До слез предсказуемо. Никакой магии, кроме магии рутины.

Не сказать, чтобы я по ней, по той жизни, тосковала или скучала. Там не было ни этой бархатной, давящей роскоши, ни настоящей власти над судьбами людей, ни слуг, предвосхищающих каждое твое желание, пока оно не успело оформиться в мысль. Там была бесконечная, выматывающая гонка по кругу, ипотека, кредиты на отпуск, начальник-самодур, считавший себя земным божеством, и гнетущее ощущение, что ты — всего лишь крошечный, легко заменяемый винтик в огромной, бездушной и равнодушной машине.

Но она была привычной, как заношенный домашний халат. Я знала ее правила наизусть. Знала, чего ожидать от окружающих — вежливого равнодушия. Знала, что лифт может в самый неподходящий момент сломаться, а сосед сверху — забыть закрыть кран и затопить, но это будут проблемы из разряда «вызвать мастера» или «позвонить в ЖЭК», а не заговоры завистливых родственников, жаждущих твоего падения, или реальная угроза магической порчи, от которой не спасут никакие знакомые сантехники. Там был понятный, линейный, пусть и унылый до тошноты, порядок вещей.

И потому, да, там, на Земле, в своей тесной, но своей квартире, с видом на такую же серую коробку, мне было в каком-то странном, извращенном смысле удобней, спокойней, безопасней, чем здесь, в этих бесконечных, позолоченных, но холодных покоях, в этом магическом мире, где каждое мое слово взвешивали на невидимых весах, каждое действие оценивали с точки зрения выгоды или угрозы, а за спиной, в полумгле коридоров, постоянно чувствовался настороженный шепот и чужие, жадно-любопытные, постоянно следящие взгляды. Там я была никем, маленьким человеком, но сама собой. Здесь я была маркизой Д’Эруа, но вечно, ежеминутно играла чужую, незнакомую, чужеродную роль, боясь сорваться и показать свое истинное лицо. И сон о прошлом был не побегом в рай, а просто одним глубоким, ночным глотком того самого, знакомого, прозаического воздуха, которым я уже никогда не смогу дышать по-настоящему.

Утром я проснулась выспавшаяся, отдохнувшая, но с легким, едким осадком на душе, как будто тонкий пепел от сгоревшего во сне прошлого осел на самое дно сознания. Потянулась, с наслаждением чувствуя, как приятно хрустят позвонки, и решительно, почти с силой, отогнала прочь образы Земли. Прошлого не вернуть, да и, если честно, нечего там было возвращать — одна пыль и разочарование. Здесь, по крайней мере, перина была несоизмеримо мягче старого дивана, а воздух в спальне пах не выхлопами и пылью мегаполиса, а сушеной лавандой и воском, и это все же было лучше.

Встав с постели, я несколько раз энергично дернула за шелковый шнур колокольчика, чтобы разогнать остатки сна. Вскоре, бесшумно скользя по паркету, вошла служанка, та самая, что помогала мне вчера, — тихая, проворная Анна, с лицом вечной сосредоточенности. Я принялась с ее помощью приводить себя в порядок, с наслаждением ощущая простоту и обыденность утреннего ритуала после вчерашнего театрального маскарада. Пока Анна, стараясь не плескать, наливала в медный таз с гербом теплой воды из глиняного кувшина, я спросила, стараясь сделать голос как можно более обыденным, будто речь шла о погоде:

— Эрика проснулась?

— Да, госпожа, — почтительно произнесла служанка, подавая мне мягкое, отбеленное на солнце льняное полотенце с тонкой вышивкой в углу — переплетенными лилиями, гербом рода. — Она уже звонила за завтраком. Но просила передать вам, что пока здесь гости, она будет есть у себя в комнате, чтобы никому не мешать.

Я кивнула, смывая с лица теплой водой и ароматным мылом с запахом лаванды остатки вчерашних румян и липкой пудры. Что ж, ожидаемо. Эрика с самого начала сторонилась людей, особенно таких шумных, напыщенных и вечно оценивающих, как моя родня. Их взгляды, полные любопытства и снисходительной жалости, резали ее по живому.

Эрика была моей воспитанницей. По местным суровым и безжалостным реалиям — приживалкой, содержанкой, нахлебницей, милостыней в образе человека. Хотя в душе, в тех глубинах, где еще сохранились заветные уголки моей прежней личности, я относилась к ней скорее как к младшей, нелепо брошенной на мою голову сестре, за которую я внезапно и непредсказуемо стала в ответе.

Она появилась в усадьбе недели две назад, словно испуганный полевой мышонок, случайно забредший в королевские покои и застывший в ужасе от собственной нелепости. Ее привела за руку мать, Дариса, — худая, изможденная до тени женщина с потрескавшимися, в вечных цыпках, руками и совершенно потухшим, выгоревшим взглядом, закутанная в бедное, потертое до дыр платье, от которого тянуло горьковатым запахом деревенского дыма и овчины. Она, громко рыдая, буквально рухнула передо мной на колени в том самом парадном холле, вымощенном холодным мрамором, и, захлебываясь слезами и причитаниями, принялась выкладывать свою горькую историю.

По ее словам, запутанным и обрывистым, она была дальней-предальней моей родственницей, из какой-то побочной, давно отсеченной ветви, обедневшей и забытой и богом, и людьми. У нее — большая, как рой, семья, прокормить которую на их скудной земле было нечем: пятеро малых, вечно голодных детей, трое взрослых, что едва сводили концы с концами, плюс старый, вечно ворчащий и брюзжащий муж и его дряхлые, немощные родители. Еды, даже самой простой — черного хлеба да пустой похлебки, — катастрофически не хватало. И она, Дариса, молила меня, умоляла, забирать в услужение ее старшую дочь, Эрику.

— Она у меня тихая, смирная, работящая, рукодельница! — всхлипывала женщина, судорожно обнимая мои ноги, пачкая дорогую ткань платья своими слезами и уличной грязью. — Все равно из-за нашей лютой нищеты да из-за ее хромоты… врожденный такой порок, одна ножка короче… в жены ее никто не возьмет, пропадет, засушится в девах! А так, девушка она взрослая, недавно семнадцать лет исполнилось, может и по дому вам помогать, и белье штопать, и по вечерам книги читать… да что угодно может! Только приютите ее, госпожа хорошая, светлая наша! Спасите ей жизнь, не дайте пропасть!

Я посмотрела на ту, о ком шла речь. Девушка стояла чуть поодаль, в тени колонны, съежившись, стараясь быть как можно менее заметной, словно пытаясь втянуть голову в плечи и исчезнуть. На ней было старое, выцветшее до неопределенного серо-коричневого цвета, как осенняя грязь, платье, сильно короткое на тонких лодыжках, и грубые, стоптанные на один бок башмаки. Темные, как спелая черника, волосы были туго и бедно заплетены в тонкую косичку. Лицо — бледное, испуганное, с острыми чертами и синяками под глазами, но с удивительно ясными и огромными, как у лесной нимфы, глазами цвета глубокого лесного омута. В ее взгляде читался не просто детский страх, а какая-то взрослая, обреченная покорность судьбе, словно она уже смирилась с любым, даже самым горьким исходом. Когда она, услышав свое имя, сделала робкий, нерешительный шаг вперед, ее походка действительно была неровной, чуть ковыляющей, одно плечо подавалось чуть вперед.

Что-то в моей душе, еще не до конца очерствевшей от внезапно свалившейся знатности и ответственности, болезненно сжалось. Жалость? Да, безусловно. Но не только. Возможно, в глубине я увидела в ней отражение самой себя — такую же чужую, потерянную и совершенно беспомощную в этом новом, пугающем мире. Только мне, волею абсурдного случая, повезло несравненно больше — я проснулась в шелках и бархате, маркизой в собственных владениях.

— Хорошо, — сказала я тогда, чувствуя, как внутри что-то щелкает, и с усилием поднимая с колен рыдающую Дарису. — Пусть остается. Договорились.

С тех пор Эрика жила в усадьбе. Сначала она дичилась каждого шороха, вздрагивала от резких движений и говорила только «да», «нет» и «благодарю», и то чуть слышным шепотом. Но постепенно, в тишине библиотеки, за совместным чтением всенародных саг или за разбором гербария, лед начал понемногу таять. Она оказалась на удивление умной, сообразительной и, что поразительнее всего, для девушки из такой семьи — начитанной, знающей буквы и цифры, научившейся всему сама, по старым книгам, что валялись на чердаке их хижины. И сейчас ее желание отсидеться в своей скромной комнатке под крышей, пока весь дом полон чужих, шумящих гостей, было более чем понятно. Ее тихий, только начавший формироваться мир еще не был готов к новому столкновению с жестокостью и фальшью моего шумного, алчного клана.

Завтракать пришлось с родней, куда же деться? Я же радушная, образцовая хозяйка, обязанная соблюсти приличия до самого конца, до момента, когда последний экипаж скроется за воротами. Надо было лично убедиться, что гости остались если не искренне довольны, то хотя бы искусно это изображают; что они все до единого, без малейшего исключения, покинут усадьбу в ближайшие пару часов, и, что было немаловажно в свете прошлых визитов, что никто ничего не прихватил с собой «на память» или «по забывчивости» — будь то серебряная солонка, позолоченная ложка или вышитая шелками диванная подушка.

Так что ровно к нужному времени, давая всем возможность немного проспаться и прийти в себя после вчерашних возлияний и обильной еды, я с безупречным видом вышла в малую, солнечную столовую, где был накрыт утренний стол. На губах, словно вырезанная изо льда, застыла та самая, отрепетированная до автоматизма, светская и совершенно безжизненная улыбка, не достигающая глаз.

Завтрак, в отличие от пышного, почти языческого ужина, был скромнее, но все же тонко изысканным: на накрытых белоснежными скатертями столах стояли серебряные подносы со свежими, еще теплыми, издающими соблазнительный аромат сливочного масла круассанами и сдобными булочками, фаянсовые тарелки с аккуратно нарезанным прозрачным холодцом с чесноком и нежной запеченной телятиной с розмарином, дымящиеся глиняные горшочки с овсяной кашей на густых деревенских сливках, щедро приправленной корицей и изюмом, изящные фарфоровые вазочки с янтарным абрикосовым вареньем и густым, темным гречишным медом, а также высокие стеклянные кувшины с парным молоком, свежевыжатым мутным яблочным соком и легким, игристым сидром.

Гости, несколько помятые, с отеками на лицах и притихшие, молча клевали носами над своими тарелками, изредка перебрасываясь короткими, бессмысленными фразами. Первой, как всегда, нарушила тягостное молчание тетушка Аделаида, с театральным изяществом отхлебнув крепкого черного чая из тонкой фарфоровой чашки с позолотой.

— Ну и погода сегодня стоит, просто прелесть, — начала она с той сладкой, сиропной ядовитостью, что была ей свойственна, растягивая слова. — Солнышко так и светит, птички поют. Уж на что вчера тучами нахмурилось, ливнем грозило, а вот, пронесло, словно сама судьба благоволит. Настоящая милость богов для завершения уборки. У вас, племянница, я смотрю, все уже идеально убрано, снопы аккуратненько стоят. А вот у нас в имении, — она вздохнула, прикладывая платочек к сухим глазам, — дождик как на грех в самый неподходящий момент помешал, последние скирды чуть не погубил, зерно на корню начало прорастать. Еле-еле, цен неимоверных усилий, спасли. Урожай, я боюсь, будет так себе, очень, очень так себе. Прямо беда.

Она посмотрела на меня с тем наигранным, липким сожалением, который, по ее глубокому убеждению, должен был растрогать даже каменное сердце и вызвать приступ щедрости.

Я медленно подняла на нее взгляд, отламывая крошащийся, воздушный кусочек круассана.

— Да, погода и впрямь сегодня удалась на славу, тетушка. Мы очень благодарны небесам за их неизменную благосклонность к нам в этом году, — ответила я своим самым сладким, медовым голосом, в котором звенела сталь. — Что касается урожая… Мой управляющий, Джек, как раз вчера вечером докладывал, что наши амбары заполнены даже с избытком. Зерна нового помола такого прекрасного качества, что хватит и на оптовую продажу купцам, и на отборные семена на будущий год, и чтобы с лихвой пережить даже самую суровую зиму, не ущемляя себя ни в чем. Очень жаль, что у вас, по вашему слову, возникли такие досадные сложности. — Я сделала небольшую, выразительную паузу. — Может, вам всерьез задуматься о смене управителя? Ведь хороший, грамотный специалист в аграрных делах — поистине на вес золота. Я, если хотите, могу порекомендовать вам пару толковых кандидатов.

Тетушка Аделаида слегка побледнела, и губы ее недовольно поджались, складываясь в упрямую ниточку. Она явно не ожидала такого прямого и делового поворота, который переводил разговор из плоскости «дай денег» в плоскость «найми компетентного сотрудника». Ее план с треском проваливался, и это ее откровенно злило.

Ее тут же поддержал дядюшка Годфри, с преувеличенным аппетитом намазывая сливочное масло на пшеничную булку. Крошки падали на его бархатный камзол, но он не обращал на это внимания.

— О, урожай — штука чрезвычайно непредсказуемая! — провозгласил он густым, чуть хриплым от утреннего першения в горле голосом, словно открывал великую вселенскую истину. — Вон, в северных провинциях, от господина горт Тревиля слышал, вообще градом, размером с голубиное яйцо, выбило все посевы дочиста. Настоящая катастрофа! Голод, говорят, ожидается страшный. Ужас-то какой. Цены на зерно, я уверен, взлетят до самого небесного свода. Очень своевременно, что вы, дорогая племянница, оказались так дальновидны и предусмотрительны и собрали весь хлеб вовремя. Очень своевременно… — Он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде читался прозрачный намек, что моя «предусмотрительность» должна бы щедро распространиться и на его кошелек.

— Да, несомненная удача, — легко согласилась я, делая небольшой глоток прохладного, мутного сока. — И, разумеется, результат тяжелого, ежедневного труда моих крестьян. Без их рук никакая погода не помогла бы. Но вы правы, дядюшка, о бедствии в северных провинциях я тоже получала донесения. Уже отдала распоряжение снарядить и отправить туда в ближайшие дни несколько крупных обозов с зерном как раз из прошлогодних, уже просроченных запасов. По благосклонной, разумеется, рыночной цене. В конце концов, милосердие и помощь страждущим — ведь это первая добродетель истинно благородной дамы, не так ли? — я улыбнулась тому самому, холодному, отработанному оскалу, глядя прямо на побледневшую тетушку Аделаиду, смакуя ее же вчерашние слова, брошенные мне как упрек.

Наступила краткая, но невероятно красноречивая пауза, в которой был слышен лишь треск дров в камине. Мои слова, формально звучавшие благородно и великодушно, на самом деле ясно и недвусмысленно давали понять всем присутствующим: зерно будет не роздано даром, а продано и пущено в хозяйственный оборот, принося доход мне, а не им. Воздух в солнечной столовой снова натянулся, как струна. Иссяк последний, казалось бы, беспроигрышный повод — разговор о погоде и урожае, этот вечный, испытанный светский шифр для завуалированных просьб о материальной помощи, был окончательно и бесповоротно исчерпан. Родственники, переглядываясь, поняли, что козырей в сегодняшней партии у них больше нет.

— Да… милосердие… как же, конечно… — смущенно пробормотал дядюшка Годфри, внезапно с большим интересом углубившись в свою пиалу с абрикосовым вареньем, словно надеясь найти на дне утерянные монеты.

Завтрак продолжился под почтительный, приглушенный стук ножей и вилок о фарфор и подчеркнуто вежливые, пустые расспросы о том, как все спали и не продуло ли кого ночью. Гости явно спешили поскорее закончить эту неудачную трапезу и убраться восвояси, прочь от моих цинично-практичных взглядов. Их миссия, как и вчерашний вечер, с треском провалилась.

После того как с глухим, окончательным стуком закрылась тяжелая дубовая дверь парадного входа за последним, самым медлительным родственником, и грохот удаляющихся по брусчатке карет окончательно затих где-то далеко за резными воротами, я ощутила почти физическое, всеохватывающее облегчение. Мышцы спины и плеч, неосознанно скованные все утро, наконец расслабились. Благословенная, ничем не нарушаемая тишина вновь вступила в свои законные права, наполняя просторные залы, и я, прислонившись на мгновение к прохладной стене, могла, наконец, позволить себе выдохнуть полной грудью, сбросив с себя давящую маску. Без лишних слов, не отдавая распоряжений, я развернулась и твердыми шагами направилась в книгохранилище — мой настоящий, единственный спасительный остров спокойствия и знания в этом бурном, полном архаичного безумия и алчности море.

Учебе и чтению я посвящала по три-четыре часа в день, с методичностью и дисциплиной самого прилежного студента накануне решающей сессии. Я читала все подряд, без особого разбора: сухую, цифрами испещренную экономику поместного хозяйства, скучнейшие географические описания провинций Империи с их климатом, флорой и фауной, запутанную, как клубок змей, историю правящих династий с их браками, предательствами и войнами, мифы и легенды, полные чудес и ужасов… В общем, все, что могла найти в усадьбе. Выбор книг тут, увы, был не то чтобы огромным или изысканным. Видимо, предыдущие владельцы, хоть и знатные, не были большими любителями и ценителями литературы, предпочитая охоту, балы и счетные книги. Но даже такая скромная коллекция была для меня сокровищем. Лучше уж это, чем совсем уж вслепую, без каких-либо знаний, жить. Надо же было хотя бы примерно понимать, где расположено мое поместье на карте, какие природные ресурсы имеются в крае, кому, когда и какие налоги платить, и, что немаловажно в этом магическом мире, кто из местных богов чем управляет и как к нему правильно обращаться. А то ляпну какую-нибудь вопиющую глупость в разговоре с важным визитером или соседом-помещиком — и опозорюсь навеки, подорвав и без того шаткий авторитет. В этом мире патриархата и строгой иерархии формальные требования к образованности женщин были не особо высокими, но мне, землянке, воспитанной на идеях равенства, непрерывного обучения и саморазвития, не хотелось ударить в грязь лицом и прослыть невеждой в шелках и бархате.

Поднявшись по витой дубовой лестнице на второй этаж, я зашла в книгохранилище. Это была не огромная, поражающая воображение библиотека с бесконечными рядами стеллажей, уходящими в полумрак, а довольно просторная, светлая комната с высокими стрельчатыми окнами в свинцовых переплетах, выходящими в парк. Стеллажи из темного, почти черного от времени дерева доходили до самого кессонного потолка, и чтобы добраться до верхних полок, приходилось пользоваться скрипучей, но надежной передвижной лестницей на медных колесиках. Воздух здесь всегда был особенный — прохладный, неподвижный, густо пропитанный сладковатым, терпким запахом старой, пожелтевшей от времени бумаги, сафьяновых переплетов, воска для мебели и легкой, едва уловимой, вездесущей пыли, лежащей вековым налетом на корешках. Тишина стояла глубокая, почти осязаемая, торжественная, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине (его топили даже летом, чтобы бороться с вездесущей сыростью) и мерным, убаюкивающим тиканьем маятниковых часов в бронзовом корпусе, стоявших в углу.

Мои шаги глухо отдавались по темному, отполированному до зеркального блеска паркету. Я подошла к одному из стеллажей, где хранились труды по истории, генеалогии и фольклору. Мои пальцы скользнули по гладким, прохладным корешкам, пока не наткнулись на нужный — толстый, массивный, в твердом переплете из потертой темно-коричневой кожи с шероховатой фактурой.

Это был том под названием «Хроники Старших Веков: мифы и предания Органтанара». Книга была тяжелой и внушительной, весом в несколько килограммов. Переплет из грубоватой, но добротной кожи был украшен потускневшим от времени и частых прикосновений тиснением: в центре — стилизованное древо мира с мощными корнями и раскидистой кроной, чьи ветви сплетались в сложный, гипнотизирующий орнамент, а по углам — символы четырех основных стихий, управляющих миром: язычок пламени, извилистая волна, граненый кристалл камня и спираль ветра. Массивные металлические застежки, когда-то, видимо, серебряные, теперь были покрыты темным, почти черным налетом окиси и слегка подрагивали и звякали, когда я бережно брала древний фолиант в руки, чувствуя его солидную тяжесть.

Я отнесла его к своему любимому письменному столу у окна, на который падал ровный солнечный свет, и осторожно, чтобы не повредить хрупкие страницы, расстегнула застежки. Раздался тихий, но отчетливый щелчок. Текст внутри был набран убористым, угловатым готическим шрифтом, и его было трудно читать непривычному глазу, но меня это не останавливало — я уже начала привыкать. На широких полях то и дело встречались замысловатые рукописные пометки, сделанные чернилами разного цвета — то коричневыми, то фиолетовыми, видимо, предыдущими владельцами или читателями, оставившими след своих размышлений. Книга была богато иллюстрирована великолепными, хотя и несколько наивными, гравюрами. На всю страницу были изображены могущественные боги: грозный Отец-Небеса с пучком молний в деснице и орлом у ног, прекрасная и суровая Мать-Земля с плодами и колосьями в подоле платья, коварный Бог Морей с трезубцем и венком из кораллов, хитрый, ухмыляющийся Божественный Плут, обманывающий доверчивых великанов…

Именно эту книгу, эту сокровищницу древней мудрости и безумия, я и наметила для изучения сегодня. Я погрузилась в чтение, в попытку понять, во что же искренне верят люди этого мира, какие архетипы и истории лежат в основе их коллективного мироощущения и ежедневного поведения. Это было не менее важно, чем знание о размере поземельного налога или правилах севооборота. Ведь чтобы не просто выжить, но и укрепиться здесь, нужно было понимать не только писаные законы империи, выведенные на пергаменте, но и те нерушимые, незримые законы, что были начертаны в самых сердцах людей их богами и преданиями.

Из древних, доисторических, туманных верований о всепорождающей, щедрой Матери-Земле и грозном, карающем Отце-Небе со временем, как кристаллы в перенасыщенном растворе, выкристаллизовалась и оформилась вера в семь основных, верховных и множество «побочных», местных, почитаемых в отдельных долинах или у определенных ремесленных гильдий, божеств. Детьми этих первозданных, стихийных титанов, согласно хроникам, были могучий, не знающий сомнений бог всего сущего, порядка и неумолимого закона Артикус, добрая, терпеливая богиня домашнего очага, семьи и тонких ремесел Дестара, яростный и неистовый, пьянеющий от битвы бог войны, мужества и чести Ортан, и прекрасная, капризная, непредсказуемая богиня любви, красоты и безудержной страсти Ирринаса. Их дети, третье, завершающее пантеон поколение, представляли собой более близкие к людям силы: безудержный и жизнерадостный, вечно юный бог флоры и фауны, охоты и плодородия Гаррис, мрачный и неумолимо справедливый бог жизни и смерти, судьбы и забвения Эрран, и хитроумный, предприимчивый, с быстрыми глазами бог торговли, богатства, дальних путешествий и нерушимых договоров Юнар.

Именно на этой священной семерке, этом каркасе мироздания, и держался весь пантеон, пронизывая собой, словно кровеносная система, все аспекты жизни этого мира — от клятвы солдата, целующего меч и взывающего именем Ортана на поле боя, до тихой молитвы торговца, жгущего благовония перед статуэткой Юнару перед заключением выгодной сделки, от мольбы крестьянки Дестаре о благополучии семьи до страшных шепотов в ночи, обращенных к Эррану с просьбой о скорейшей кончине для мучившего деревню тирана.

Я старательно, почти с благоговением, водила указательным пальцем по шероховатой, пожелтевшей от времени бумаге, шепотом, как заклинание, повторяя имена, титулы и сферы влияния каждого божества, стараясь удержать в уме всю эту сложную, запутанную, но абсолютно необходимую для выживания информацию. Перед моим мысленным взором вставали их лица с иллюстраций-гравюр: суровое, бородатое чело Артикуса, держащего весы и свиток закона; добрые, лучистые глаза Дестары, склонившейся над прялкой; воинственный, пламенный взор Ортана в сияющем шлеме. В голове гудело и звенело от напряжения и обилия новых сведений, будто я вновь готовилась к самому важному экзамену в своей жизни, от которого зависело все. В каком-то смысле, отстранившись от абсурда ситуации, так оно и было — один провал в знании местных обычаев или богословских тонкостей мог стоить мне репутации, влияния, а в худшем случае — и жизни.

Когда в дубовую, массивную дверь книгохранилища постучали — тихо, почтительно, но с настойчивой регулярностью, — этот четкий, реальный звук резко вырвал меня из водоворота божественных родословных, эпических деяний и теогонических войн. Я вздрогнула, словно очнувшись ото сна, оторвавшись от призрачного мира мифов, и почувствовала, как глаза слипаются от долгого напряжения и чтения при тусклом свете.

— Войдите! — крикнула я, с усилием возвращая сознание из заоблачных чертогов богов в прохладную, пропитанную запахом старой бумаги реальность библиотеки.

Дверь бесшумно отворилась, впустив в тишину комнаты легкий скрип петлей. Порог переступила одна из младших служанок, девочка лет четырнадцати по имени Лира, с круглым, румяным лицом и большими, испуганными глазами. Она замерла в почтительной позе, опустив глаза долу и сжимая перед собой подол белоснежного, накрахмаленного фартука своими красными от работы руками.

— Госпожа, обед подан в малой столовой, — тихо, но на удивление четко доложила она, сделав маленький, отработанный до автоматизма поклон. — Повар Генрих почтительно спрашивает, не желаете ли вы сегодня к жаркому из фазана игристого?

Я медленно, с чувством, закрыла тяжелый фолиант, с наслаждением потянулась, чувствуя, как затекли и ноют мышцы спины и шеи от долгого сидения в одной позе. За свинцовым стеклом окна солнце уже стояло высоко, его лучи золотили паркет, безмолвно указывая на то, что полдень давно наступил.

— Спасибо, Лира. Передай Генриху, что игристое пусть подаст, только то, что посветлее и посуше. Я сейчас спущусь.

Девушка быстро, как мышка, кивнула и так же бесшумно ретировалась, бережно закрыв за собой тяжелую дверь, не издав ни звука. Я еще секунду посидела в гулкой тишине, глядя на закрытую книгу, на потускневший от времени тисненый символ Древа Мира на ее потертой кожаной обложке. Зерна новых знаний медленно оседали в голове, перемешиваясь и входя в конфликт с привычными, рациональными земными представлениями. Было странно, непривычно и немного страшно осознавать, что для всех окружающих меня людей эти семь богов и десятки их спутников и детей были не мифами для развлечения, а самой что ни на есть суровой реальностью, живой силой, которая, по их глубокому убеждению, могла как милостиво помочь, так и жестоко покарать за малейшую провинность.

Собравшись с мыслями, отогнав остатки мифических образов, я встала, поправила складки платья и направилась к выходу. Обед, земные яства и повседневные, приземленные заботы ждали своего часа, напоминая, что какой бы волшебной ни была эта реальность, она все же требовала решения самых что ни на есть прозаических задач.

К тому моменту, как я спустилась в малую столовую, где в отсутствие шумной компании накрывали скромный обед, там уже сидела Эрика. Она устроилась чуть поодаль, у самого окна, залитого полуденным солнцем, которое золотило скатерть и выявляло мельчайшие пылинки, танцующие в воздухе. При моем появлении она сразу же поднялась, слегка опираясь тонкими пальцами на резную спинку стула для равновесия. Ее движение было осторожным, но лишенным прежней робости.

— Добрый день, ваша светлость, — ровно, без тени подобострастия, но с четко выверенной, неоспоримой почтительностью поздоровалась она. Голос ее звучал тихо, но уверенно.

Я кивнула, подходя к столу. Льняная скатерть приятно холодила ладони.

— Садись, Эрика, не стой церемонно. Гости тебя не тревожили? — спросила я, усаживаясь на свое место во главе стола и расправляя на коленях тяжелую льняную салфетку.

Эрика качнула головой, снова опускаясь на стул. Луч солнца выхватывал из ее темных волос рыжеватые пряди.

— Нет, все в порядке. Я почти не выходила из комнаты. Слуги приносили еду. — Она помолчала, разглядывая узор на крае столешницы, а потом тихо, почти шепотом, добавила: — Я слышала, как они уезжали. Очень громко. Кареты гремели, будто обрушилась скала.

— Да, они всегда уезжают громко, — вздохнула я, ловя взгляд служанки, готовой начать подачу. — Словно хотят, чтобы их отсутствие заметили так же явно, как и присутствие. И чтобы эхо их отъезда звучало в наших ушах как можно дольше.

Я была искренне рада, что все обошлось без эксцессов и никто не потревожил хрупкий мир Эрики. Впрочем, я сильно удивилась бы, если бы кто-нибудь из моих «дорогих» родственников вообще узнал или вспомнил о ее существовании. Для них каждый, кто находился хоть на ступеньку ниже их самих на социальной лестнице, просто не существовал, был человеческой пылью, не заслуживающей ни малейшего внимания, разве что мимолетного, презрительного взгляда. Они бы скорее заметили и начали обсуждать новую породу охотничьих собак или качество сукна на ливрее лакея, чем живую, дышащую девушку с ее собственными мыслями и страхами.

Слуги тем временем, словно тени, начали подавать обед. В отличие от вчерашнего пышного пиршества, еда была простой, домашней, но от этого не менее вкусной и изысканной: легкий, прозрачный куриный бульон с золотистыми гренками и веточкой петрушки; запеченная до хрустящей корочки речная форель, сбрызнутая лимоном и усыпанная свежим укропом; нежные, тающие во рту тушеные в сливках молодые овощи с грядки — сладкая морковь, сочные кабачки и тонкая спаржа; и на десерт — воздушный, с пылу с жару яблочный штрудель с хрустящей корочкой, подаваемый с душистым ванильным соусом. От каждого блюда тянулся свой, соблазнительный аромат, сливавшийся в общую симфонию, куда более приятную, чем вчерашняя тяжелая смесь дорогих духов и жареного мяса.

Мы ели не спеша, в комфортном, почти созерцательном молчании, изредка прерываемом лишь мерным тиканьем маятника напольных часов в углу да мягким звоном серебряных приборов о фарфор. Солнечный свет, льющийся из высокого окна, рисовал на столе теплые прямоугольники и заставлял играть бликами в хрустальном графине с водой. Я первая нарушила эту умиротворяющую тишину, задав нарочито нейтральный, бытовой вопрос:

— Ну, как твоя книга? «Сказания о великих рыцарях»? Ты вчера собиралась дочитать главу про подвиги Огарната.

Эрика заметно оживилась. Книги были той единственной темой, где ее привычная робость отступала, уступая место искреннему увлечению. Ее глаза, обычно потупленные, встретились с моими, и в них вспыхнул огонек.

— О, да! Я дочитала… — она на мгновение замялась, тщательно подбирая слова, словно перебирая жемчужины. — Это так грустно и так прекрасно одновременно. Как из-за слепой любви можно в одночасье потерять все… и честь, и доверие друзей, и милость собственного короля… Мне его безумно жаль, и королеву Гисару тоже, она ведь тоже стала заложницей его страсти. А Мланет… — она покачала головой, — он такой коварный! Его речи сладки, но за ними скрывается одна лишь холодная расчетливость.

Я улыбнулась, откладывая вилку и отодвигая пустую тарелку из-под десерта.

— Да, классический любовный треугольник, проверенный временем. Трагедия, которую можно было бы избежать, сумей они вовремя обуздать свои пылающие страсти и включить рассудок. Но тогда, — я сделала легкий жест рукой, — не было бы и этой великой, вечной легенды, заставляющей потомков вздыхать вот уже третье столетие.

— А на Земле… у вас там тоже есть такие легенды? О великой, но несчастной любви? — робко, с любопытством, от которого она не могла удержаться, поинтересовалась Эрика, слегка склонив голову набок.

— Есть, — кивнула я, глядя на колеблющееся пламя свечи в серебряном подсвечнике. — И их немало. Практически один в один, те же сюжеты, те же роковые ошибки и разбитые сердца. Только имена, замки и названия королевств другие. Природа человеческих чувств, видимо, везде одинакова.

Мы еще немного поговорили о книгах, сравнивая сюжеты, и потом разговор плавно, сам собой, перетек на спокойные, повседневные дела. Я спросила, удобно ли ей в новой комнате под самой крышей, не нуждается ли она в чем-то из одежды или мелочах для рукоделия, как продвигается ее вышивка — я заметила изящный, тонко прошитый узор из вьющихся побегов плюща на манжете ее простого, но чистого платья.

Эрика отвечала немногословно, обдумывая каждую фразу, но без прежней, съедающей ее скованности. Она рассказала, что горничная Анна, видя ее интерес, сама предложила помочь и подобрала для нее шелковые нитки нежных оттенков из кладовой, и что вид из ее окна на цветущий розовый куст очень вдохновляет ее на новые узоры.

Этот неспешный, лишенный суеты обед, без придыханий, скрытых уколов и постоянных, тягостных просьб о деньгах, был для меня настоящей отдушиной, глотком свежего воздуха после вчерашней бури. Простая, почти семейная, беседа о ничего не значащих мелочах, о книгах и погоде, о розах и вышивке. В такие редкие, драгоценные моменты этот странный и пугающий мир не казался таким уж враждебным и чужим. Здесь, за этим столом, в лучах заходящего солнца, с этой тихой, умной и ранимой девочкой, я могла на время отпустить бдительность, перестать быть маркизой и просто быть собой. Немного уставшей от постоянной игры, немного ностальгирующей по иной жизни, но — собой.

Следующая неделя пролетела в сплошных, суматошных, но на удивление приятных и наполненных смыслом хлопотах. В воздухе, еще теплом и густом от позднего летнего солнца, уже витало неумолимое предчувствие перемен, легкий металлический привкус и прохладный след приближающейся осени. Совсем скоро, по точным прогнозам Джека, основанным не только на приметах, но и на положении звезд и состоянии растений, ожидались первые затяжные, осенние дожди в этом году. И к ним следовало основательно подготовиться, будто к небольшой, но серьезной осаде, загодя укрепив все свои позиции.

В лесах, окружавших поместье густым, пестрым от первых желтеющих листьев кольцом, вовсю кипела работа. Крестьяне, от мала до велика, с плетеными корзинами и лукошками за спиной прочесывали знакомые с детства чащобы, собирая щедрые дары природы — рубиновые брусничные бусины, прятавшиеся под кожистыми листочками, золотистые, как монетки, лисички, крепкие, пахучие боровики с бархатными шляпками и кисловато-горьковатую клюкву, уже набравшую сок на болотистых кочках. На реке и в лесных озерах рыбаки с завидным терпением ставили и проверяли сети, вытаскивая на блестящую от воды траву увесистых, извивающихся щук, серебристых язей и полосатых окуней. Охотники, взявшие с собой не только луки, но и силки, уходили на несколько дней вглубь владений, возвращаясь с ценными трофеями — тушками упитанных диких уток, тетеревами с яркими бровями, а то и молодым, не слишком опасным кабаном. Значительная часть всего этого природного изобилия, как и было договорено изначально, отправлялась ко мне в усадьбу в виде натурального, отработанного веками оброка. Внутренний двор то и дело заполнялся скрипучими телегами, груженными туго набитыми лукошками с грибами, бочками с соленой впрок рыбой, связками ощипанной и выпотрошенной пернатой дичи, от которой шел сладковатый запах свежего мяса и пуха.

Найра Эста, моя неутомимая и энергичная экономка, превратила просторный каменный подвал и прохладные кладовые в настоящий, тщательно продуманный стратегический резерв на долгую зиму. Воздух там теперь был густо и сложно пропитан едкими ароматами уксуса, терпких пряностей, душистых сушеных трав и крупной соли. Она лично, с подоткнутым подолом и засученными рукавами, руководила целой артелью кухонных работниц: засолкой грибов в дубовых кадках, где они укладывались слоями с листьями смородины и хрена; варкой янтарного варенья и густого повидла в огромных медных тазах, над которыми стоял сладкий пар; копчением окороков и жирной рыбы в специальной, сложенной из кирпича коптильне, дымок от которой вился над усадьбой с раннего утра. Ее обычно строгое лицо в эти дни сияло глубоким удовлетворением образцовой хозяйки, видящей, как полнеют на глазах ее закрома.

Джек уже дважды за эту неделю приезжал ко мне с подробными, обстоятельными докладами, скрупулезно расписывая, что, в каких объемах и откуда удалось собрать, привезти и заготовить. Он приходил в кабинет с толстой, потрепанной на углах кожаной тетрадью, пахнущий дымом костров, хвойным лесом и лошадиным потом, и его размеренные рассказы были до предела точны и обстоятельны, подкрепленные цифрами и фактами.

Но самое главное, что случилось на той неделе, — я наконец-то занялась тем, что давно назревало, как нарыв: я набрала себе новых, недостающих людей в усадьбу.

Да, здесь, конечно, уже имелся штат прислуги, и довольно обученной и сноровистой. Но он покрывал лишь базовые, повседневные нужды, далеко не по всем специальностям, необходимым для полноценного, бесперебойного и эффективного функционирования такого большого и сложного хозяйства. Базовые потребности закрывались, но о настоящем комфорте, глубоком порядке и уж тем более о каком-то стратегическом запасе прочности речи не шло.

Например, на всю конюшню, где стояло с полтора десятка лошадей — от выездных рысаков до рабочих тяжеловозов, — имелся один-единственный конюх, старый, знающий Томас, настоящий знаток своего дела, но уже немолодой, с больной спиной и трясущимися от возраста руками. Он физически не справлялся с возросшим объемом работ, а при нем не было ни помощников, ни подмастерья, чтобы как следует ухаживать за всеми лошадьми, ежедневно чистить горы сбруи, своевременно подковывать животных и поддерживать в идеальном порядке кареты, коляски и грузовые телеги. Это была одна из многих брешей, требовавших срочного устранения.

До сих пор в усадьбе, к моему глубочайшему удивлению, не было своих, штатных швей, что казалось вопиющей недальновидностью. А ведь потребности были огромными: требовалась не только повседневная починка и штопка, но и полноценный пошив — огромное количество униформы для слуг, постельного белья, столового текстиля, тяжелых портьер для бесчисленных окон, да и мне самой отчаянно требовались новые, более практичные и удобные платья и нижнее белье, нежели те театрально-роскошные, но неудобные наряды, что составляли гардероб прошлой хозяйки. Все приходилось заказывать у городских портных, что было не только долго и хлопотно, но и разорительно накладно, учитывая объемы и аппетиты мастеров.

И я, отбросив сомнения, решительно взяла дело в свои руки. Через Джека, который, кажется, знал в округе каждого жителя, были разосланы лаконичные, но четкие объявления в ближайшие деревни и села о поиске персонала определенных специальностей. Я лично, к ужасу чопорного дворецкого Готфрида, проводила скромные, но вдумчивые «собеседования» в своей приемной, что вызывало немой, почти панический ужас у самого дворецкого и становилось предметом бурного, затишного обсуждения на кухне и в служительских. Я искала не просто безликих слуг, исполняющих приказы; я искала людей, на которых могла бы положиться, чьи глаза говорили бы об уме и усердии, а не только о покорности. И в конце концов, после долгих раздумий, я наняла тех, кого посчитала нужным. Юного, крепкого, как молодой дубок, парня по имени Лоренц с удивительно честными, светло-карими глазами, который, заливаясь румянцем, признался, что с детства горел желанием работать с лошадьми и знал в них толк. И двух сестер-портних из соседней деревни — Марту и Клару, чьи работы, принесенные на пробу найрой Эстой, говорили сами за себя: мелкие, аккуратные, крепкие швы, сложные вышивальные стежки и виртуозное умение экономно, почти без отходов, раскраивать драгоценную ткань.

Этот процесс был для меня в новинку, непривычен и даже немного пугал — самой выбирать людей, которые отныне будут окружать меня каждый день, чьи судьбы теперь были тесно переплетены с моей. Но вместе с тем это давало и странное, обнадеживающее чувство контроля над собственной жизнью, чувство, что я наконец-то не просто беспомощно плыву по течению абсурдных обстоятельств, а начинаю по-настоящему, осознанно обустраивать свой быт и свое пространство в этом мире.

Но тишина и относительное спокойствие, как я уже успела на своем недолгом опыте понять, не могут длиться в этом полном интриг мире вечно. А потому, в первый же день настоящей, ощутимой осени, не календарной, а той, что приходит с погодой, когда небо на рассвете затянуло сплошной пеленой свинцовых, низких туч и с утра принялось накрапывать холодный, назойливый, пронизывающий до костей дождик, ко мне в кабинет прилетел магический вестник.

Почта здесь, как я с изумлением узнала, доставлялась преимущественно с помощью магии, что было одновременно и удобно, и слегка жутковато. Даже у самых бедных аристократов и купцов средней руки имелись в распоряжении эти странные, неодушевленные, но разумные на свой лад существа — магические вестники. Они появлялись ниоткуда с легким хлопком сжимаемого воздуха и исчезали в никуда, материализуясь прямо в холлах или кабинетах домов, оставляя после себя на резных столиках для корреспонденции или в безупречных ладонях дворецких письма, записки, поздравительные открытки, счета и тому подобные вещи. Если на послание требовался срочный ответ, вестник — обычно это была небольшая, размером с голубя, фигурка из полированного металла или фарфора, покрытая витиеватыми рунами — мог застыть в воздухе, подобно изящной, парящей статуэтке, и добросовестно, недвижно ждать, пока адресат его напишет. Если же ответа не требовалось, он растворялся в пространстве сразу же, как только письмо было вручено, оставляя после себя лишь легкий запах озона и ощущение чуда.

Вестник, прилетевший ко мне в это пасмурное, пропитанное сыростью утро, был особенно изысканным и оттого еще более зловещим. Он был похож на крупную, размером с мужскую ладонь, стрекозу с брюшком из отполированного до зеркального блеска черного дерева и хрупкими, переливающимися перламутром стеклянными крылышками, в которых даже в этот бессолнечный день играл и преломлялся тусклый серый свет. Он беззвучно, как призрак, вспорхнул в холле, сделав несколько неестественно изящных кругов под самым кессонным потолком, а затем спустился и замер в воздухе прямо перед моим невозмутимым дворецким, Готфридом, протянув ему тонкие, словно часовые пружинки, лапки, в которых был зажат сложенный пополам лист плотной бумаги с оттиском сургучной печати. Как только конверт перешел в безупречные белые перчатки слуги, вестник дрогнул, его хрупкие крылья рассыпались на мириады сверкающих, как иней, пылинок, а темное тельце испарилось в воздухе, не оставив ни единого следа, кроме легкого запаха остывшего металла и статического электричества.

Письмо на маленьком серебряном подносе с гербом рода принесли мне в кабинет, где я как раз просматривала хозяйственные отчеты. Я с любопытством, смешанным с легкой тревогой, взяла его в руки, ощущая под пальцами плотную, дорогую, слегка шероховатую бумагу верже. Мой взгляд сразу же выхватил незнакомый, внушительный герб на темно-синем сургуче — стилизованная островерхая башня, о подножие которой бились и разбивались две яростные волны. Я перевернула конверт, удостоверившись, что с адресом и титулом не ошиблись, и холодок пробежал по спине:

«Её Светлости, маркизе Светлане Д’Эруа, в её поместье «Алые Розы»». Сердце почему-то заколотилось чуть чаще и громче, отдаваясь в ушах. Я аккуратно, изящным ножом для бумаги с рукоятью из слоновой кости, вскрыла конверт и развернула сложенный лист.

Почерк был твердым, уверенным, с сильным, почти агрессивным нажимом, оставлявшим легкие вмятины на бумаге. Чернила были густыми, черными, с золотистым отблеском.

«Ваша светлость,

Уведомляем вас, что прибудем в ваше имение завтра вечером.

С совершенным почтением».

Далее следовала размашистая, энергичная подпись:

«Герцог горт Мартанарский, с братом».

Я моргнула раз, второй, третий, ожидая, что буквы поплывут, исказятся и исчезнут, оказавшись дурной шуткой, миражом или последствием переутомления. Но письмо не исчезало, оно лежало в моих внезапно похолодевших руках тяжелым и весьма ощутимым доказательством надвигающейся бури, грозящей смешать все мои недавно налаженные планы.

Никакого герцога горт Мартанарского и его загадочного брата я знать не знала, ведать не ведала. Их имена ничего не говорили ни моей земной памяти, ни обретенным здесь, в записках и хрониках. Герцог! Это был титул на целый порядок выше моего, из другого, высшего эшелона власти. Его внезапный, ничем не спровоцированный визит — событие огромной, немыслимой важности, честь… и колоссальная, непредсказуемая угроза. Что, в каких божественных чертогах, могло понадобиться столь высокопоставленной особе в моем скромном, пусть и процветающем, но все же провинциальном поместье? Откуда этот интерес?

У меня был всего лишь один день. Один день, чтобы подготовиться к визиту высочайшей особы, о намерениях, характере и вкусах которой я не знала ровным счетом ничего, кроме грозного титула и лаконичности его послания.

Первым делом я резко, почти порывисто дернула за шелковый шнурок колокольчика, вызывая экономку. Резкий, тревожный звон прозвучал неестественно громко в утренней тишине кабинета. Когда найра Эста появилась на пороге, ее обычно бесстрастное лицо было вопросительным — она прекрасно знала, что такой звонок не сулил ничего рутинного.

— Найра Эста, немедленная и срочная подготовка, — начала я без каких-либо предисловий, протягивая ей раскрытое письмо. Мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Завтра вечером к нам прибывают высокие гости. Герцог горт Мартанарский и его брат. Немедленно приготовьте для них лучшие покои в восточном крыле — те самые, парадные, что с балконом, видом на парк и собственным каминным залом.

Экономка, бегло пробежавшись глазами по лаконичным строкам, заметно побледнела, пальцы ее слегка сжали край письма. Но ее профессиональная выдержка, отточенная годами, не подвела. Она лишь коротко кивнула, и я буквально видела, как в ее голове с бешеной скоростью закрутился бесконечный список дел, перестановок и поручений.

— Покои для высочайших особ, как вы изволите знать, всегда содержатся в состоянии готовности, ваша светлость, — ответила она ровным, почти механическим тоном, взгляд ее уже стал отсутствующим, обращенным внутрь. — Но мы проведем усиленное проветривание, разожжем камины заранее для полной просушки, застелем постели свежайшим, накрахмаленным бельем с кружевами и поставим в вазы свежие цветы из оранжереи — лилии и белые розы. Прикажете также подготовить банные принадлежности, халаты и базовый гардероб на всякий случай?

— Да, обязательно, на всякий непредвиденный случай. Я понятия не имею, сколько они намерены пробыть и останутся ли ночевать, но лучше быть готовой ко всему, — подтвердила я, чувствуя, как нарастает ком тревоги в горле. — Также немедленно передайте повару — завтрашний ужин должен быть безупречным, достойным высочайших особ. Побольше мясных блюд, дичи из наших лесов, нашего лучшего выдержанного игристого из глубокого погреба. И пусть продумает изысканные десерты. Гостей такого ранга и статуса следует принимать с подобающим их положению радушием и щедростью. Мало ли, кто они такие и с какими намерениями пожаловали.

Найра Эста снова кивнула, уже мысленно составляя разветвленные списки и распределяя задания между кухней, прачечной, горничными и садовниками. Ее поза выражала полную собранность.

— Будет исполнено в точности, ваша светлость, — произнесла она и, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд, бесшумно удалилась, ее шаги поспешили в сторону хозяйственных помещений.

Когда дверь за ней закрылась, я на мгновение откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, пытаясь унять легкую, предательскую дрожь в кончиках пальцев. Затем, с силой выдохнув и взяв себя в руки, я снова дернула за шнур колокольчика, на этот раз вызывая одну из самых доверенных и расторопных служанок.

— Найдите, пожалуйста, Эрику, — тихо, но четко сказала я вошедшей девушке, — и предупредите ее, что завтра нас ожидают очень высокие, важные гости. Пусть пока не выходит из своих покоев без крайней необходимости, чтобы случайно не столкнуться с ними в коридорах. И… — я сделала небольшую паузу, — передайте ей, чтобы она ни о чем не беспокоилась и чувствовала себя в безопасности.

Покончив с самыми неотложными распоряжениями, я глубоко вздохнула, встала и твердыми шагами направилась в сердце усадьбы — книгохранилище. Тревожный холодок беспокойства, словно ледяная игла, гнал меня вперед по знакомому коридору. Мне срочно, до завтрашнего вечера, нужно было освежить в памяти все тонкости и хитросплетения этикета высшего света — кто, кому и при каких обстоятельствах кланяется первым, как правильно представлять гостей разного ранга, какие темы находятся под строжайшим запретом в светской беседе с особами герцогского достоинства. Одна неверная интонация, одна неловкая пауза или неуместная шутка — и можно было нанести непоправимое, смертельное оскорбление, последствия которого были бы абсолютно непредсказуемы и, скорее всего, ужасны.

Но прежде всего меня неудержимо манил гербовый справочник знатных родов Империи — массивный, в потрескавшемся от времени кожаном переплете фолиант с позолотой на торце страниц, хранившийся в самом дальнем, затененном углу книгохранилища. Возможно, в его пожелтевших страницах таилась хоть какая-то крупица информации о загадочных герцогах Мартанарских, их происхождении, истории, политических союзниках и заклятых врагах. Кто они такие? Откуда прибыли? И главное, не дававшее покоя — что могло привести столь высокородных особ в мое, пусть и процветающее, но все же провинциальное и ничем не примечательное поместье?

Я прошла между высоких, темных стеллажей, и знакомый, успокаивающий запах старой бумаги, воска и кожи мягко окутал меня. Здесь, в тишине, среди вековой мудрости и знаний, я чувствовала себя в относительной безопасности, будто за стенами крепости. Весь остаток дня и, вероятно, часть ночи предстояло провести, склонившись над пыльными фолиантами, пытаясь разгадать загадку, принесенную зловещей стеклянной стрекозой. От результатов этих поисков зависело слишком многое — возможно, даже моя дальнейшая судьба в этом мире.

Книга, как я и предполагала, оказалась старой, выпущенной, судя по архаичному шрифту и ломкой, пожелтевшей бумаге, лет двадцать — тридцать назад. Пахла она не просто библиотечной пылью, а именно временем, затхлостью и забвением, и многие страницы местами были подпорчены влагой, отчего изящные виньетки и буквы чернил местами расплылись в синеватые кляксы. Я отдавала себе отчет, что информация в ней могла безнадежно устареть, что гербы могли поменяться, а родственные связи — переплестись иначе, но была безмерно рада и таким скудным крупицам. В моем отчаянном положении любая, даже самая малая зацепка была на вес золота.

С трудом разбирая убористый готический шрифт и порою нарочито витиеватые, напыщенные формулировки, я, пролистав немало страниц, смогла выудить несколько ключевых, сухих фактов о роде герцогов Мартанарских.

Род этот, как утверждал справочник, являлся побочной, но весьма знатной, древней и уважаемой ветвью самого императорского дома Альтрион. Основанный несколько столетий назад младшим, любимым сыном одного из императоров, получившим титул герцога горт — высший среди герцогских титулов, — он всегда сохранял тесные, хотя, как намекал автор, и не лишенные скрытой напряженности, связи с троном. Основная их резиденция располагалась в столице, в величественном дворце из белого песчаника, известном как «Пристанище Приливов», хотя справочник сухо и бесстрастно утверждал, что «род сей имеет многочисленные владения, поместья и концессии в различных частях Империи, кои исправно приносят стабильный и весьма значительный доход».

Наследование в роду, как и у большинства древних аристократических семей, было строго майоратным. Главой рода и единоличным обладателем всего состояния, всех земель, титулов и политического влияния становился исключительно старший законный сын после смерти отца или любого другого старшего родственника. Младшие дети, будь то сыновья или дочери, считай, оставались без значительного наследства и должны были всецело рассчитывать лишь на милость и кошелек нового главы семьи. Для дочерей это означало необходимость как можно более выгодного брака, а для сыновей — поиск собственного пути на службе или в деле.

Именно поэтому, как с некоторым, даже одобрительным, придыханием отмечал анонимный автор справочника, из рода Мартанарских исторически вышло множество прославленных, до безрассудства храбрых военных, отважных мореплавателей и преданных офицеров Императорской Гвардии. Для младших сыновей армия и флот были едва ли не единственным социальным лифтом, способом заработать состояние, славу, земли и хоть какую-то независимость от милости или каприза старшего брата. Они шли на службу, проявляли выдающуюся храбрость (а часто и безрассудную удаль) на полях сражений и в морских походах, пытаясь вырвать у судьбы то, что им было не даровано по праву рождения.

Я откинулась на высокую резную спинку стула, смотря в потолок и размышляя над прочитанным. Нынешний герцог, судя по всему, был тем самым старшим сыном, главой могущественного рода, обладателем всех его богатств и привилегий. А его брат… Скорее всего, одним из тех самых младших отпрысков, вынужденных с мечом в руке или на капитанском мостике искать свой путь и свое место под солнцем. Но что, в каких высочайших сферах, могло привести их сюда, в мою глушь? Какая-то секретная военная кампания? Но мы были далеко от всех неспокойных границ. Дипломатическая миссия? Крайне сомнительно для лица такого ранга. Семейные дела? Наша скромная ветвь Д’Эруа никогда не была близка к императорскому дому и его боковым ответвлениям.

Знакомая, леденящая тревога снова сжала мой желудок в тугой узел. Визит таких людей, игроков на самой вершине власти, редко сулил что-то простое и безобидное. Они были рождены и воспитаны в самой гуще сложной, безжалостной и амбициозной династической игры, правила которой я лишь едва начинала смутно различать. И теперь, волей случая или чьей-то воли, эта чужая, опасная игра приходила прямо к моему порогу.

Я сидела в книгохранилище до самого позднего вечера, пока за свинцовыми стеклами окон не стемнело окончательно, поглотив очертания парка, и пока одна из служанок не принесла несколько толстых восковых свечей в массивных серебряных подсвечниках, чей мерцающий свет рождал на стенах причудливые, пляшущие тени. Я вгрызалась в запутанные, как клубки змей, родословные правящих семей Империи, в которых то и дело всплывали темные пятна — внезапные отравления, предательства, браки по холодному расчету и подозрительно своевременные смерти вполне здоровых еще вчера людей. Я повторяла, как заклинания перед страшным ритуалом, сложные, незыблемые правила придворного этикета: кто, кому и на сколько градусов должен склонить голову первым, как правильно представить гостей разного ранга, чтобы никого ненароком не унизить, какие темы — политика, религия, финансы — категорически запрещено поднимать в светской беседе и тому подобную муть. Буквы постепенно начали расплываться и плясать перед моими уставшими глазами, сливаясь в единые серые, бессмысленные линии, но я с силой терла виски и заставляла себя концентрироваться, сжимая в пальцах перо до побелевших костяшек. Я читала снова, снова и снова, пока слова не переставали иметь какой-либо смысл.

В конечном итоге я, так и не поужинав, побрела в спальню и улеглась спать. Одна мысль о еде вызывала приступ тошноты. В горле стоял тугой, никак не проглатываемый ком тревоги, а в висках отдавалась тупая, монотонная боль от многочасового напряженного чтения при тусклом, обманчивом свете свечей. Желудок болезненно сжимался от нервного голода, но мне было совершенно не до его капризов — все мысли занимала лишь одна, навязчивая и пугающая: завтра.

Ночью мне снилась всяческая муть. Беспокойные, обрывистые, как лоскуты разорванного полотна, сны, в которых я увязала по колено в зловонных, черных, бездонных болотах, тянувшихся до самого горизонта, и пыталась бежать от невидимых, но неумолимо приближающихся преследователей, чье тяжелое дыхание я слышала за спиной. Потом я безнадежно пыталась найти выход в бесконечных, темных, сырых каменных лабиринтах, где стены с грохотом сдвигались, едва я проходила, захлопывая ловушки и отрезая пути к отступлению. А затем — резкий, кинематографичный поворот, и я уже металась, уворачиваясь от свистящих, как змеи, стрел, которые пускали в меня невидимые, но смертельно умелые лучники из непроглядной густой тьмы. Во сне я физически, до тошноты, чувствовала леденящий ужас, свинцовую тяжесть в ногах и бешеный стук собственного сердца, готового вырваться из груди.

Проснулась я еще до рассвета, в ледяном, липком поту, с прерывистой одышкой и в отвратительном, зловещем настроении. Одеяло было сбито в беспомощный комок у моих ног, а подушка валялась на полу — видимо, я ворочалась и боролась с невидимыми врагами всю ночь, не находя покоя. Голова раскалывалась на части, глаза слипались и саднило, а на душе лежала тяжелая, давящая тревога, будто я и правда провела всю ночь в изнурительном бегстве, а не в безопасности собственной мягкой, дорогой постели. Первые бледные, слабые лучи солнца, робко пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, не сулили ничего хорошего — они лишь безжалостно приближали момент неминуемой встречи с пугающей неизвестностью.

Я с трудом заставила себя подняться с постели, чувствуя, как каждый мускул ноет и протестует — и от того, что я совершенно не выспалась, и от накопившегося за ночь нервного напряжения. Ноги были ватными и непослушными. Воздух в спальне казался спертым, тяжелым и несвежим, несмотря на ночную прохладу.

Словно несчастный, плетущийся на мучительную казнь, я дошла до шелкового шнурка колокольчика и дернула его, призывая помощь. В комнату бесшумно вошла горничная. Ее бодрый взгляд сразу же стал профессионально-сочувствующим и настороженным при виде моего, должно быть, помятого, бледного, с темными кругами под глазами лица.

— Ванну, пожалуйста, — тихо, почти сипло сказала я, и мой голос скрипел от бессонной ночи и нервной сухости во рту. — И капните что-нибудь... бодрящее в воду. Чтобы прояснило мысли.

Служанка, не проронив ни слова, почтительно склонила голову и удалилась, а я так и осталась стоять посреди комнаты, бесцельно уставившись в замысловатые, переплетающиеся узоры на ковре, словно надеясь найти в них ответы на свои тревоги. Вскоре вернулись уже несколько девушек, согнувшись под тяжестью больших медных кувшинов с дымящейся горячей водой, неся с собой свежие, резкие ароматы розмарина и перечной мяты, которые должны были прогнать остатки сна и прояснить затуманенную голову. Я безучастно позволила им расплести мои спутанные за ночь волосы и почти безвольно погрузиться в наполненную ароматной водой глубокую медную купель.

Горячая вода вначале обожгла кожу, заставив вздрогнуть все тело, но постепенно проникающее тепло начало разгонять ледяную оцепеневшую дрожь в мышцах. Я закрыла глаза, из последних сил пытаясь отогнать назойливые остатки кошмарных видений, но за веками все равно мелькали смутные тени болот и откуда-то летели тонкие, свистящие стрелы. Резкие, холодные ароматы трав бодрили нервы, но были бессильны против тяжелой, как свинец, тревоги, что лежала на душе. Я мылась почти механически, движениями мочалки и рук, лишенными всякого удовольствия или осознанности, лишь выполняя необходимый, почти ритуальный акт очищения перед испытанием.

После ванны, с наслаждением завернувшись в мягкий, согретый у камина махровый халат, я позволила служанке помочь мне надеть простое, но достойное случая домашнее платье из плотного темно-синего бархата, без лишних кружев и драгоценностей. Она старательно, почти с материнской заботой, причесала мои влажные, тяжелые волосы, убрав их в простую, но элегантную гладкую прическу, не отвлекающую внимания.

Но внутри, под этой внешней оболочкой порядка, все оставалось прежним — сжатым в тугой, болезненный комок тревоги. Смотреть на свое бледное, с синевой под глазами отражение в зеркале не хотелось категорически, будто бы я боялась увидеть в нем подтверждение своих страхов. Следовало бы уже активно готовиться к приему гостей, отдавать последние распоряжения, лично проверять готовность покоев и праздничного стола, но у меня совершенно не было для этого ни физических сил, ни душевного настроя. Казалось, будто на мои плечи давит вся незримая, гнетущая тяжесть предстоящего дня, не оставляя места ни для чего, кроме тягостного, выматывающего ожидания и смутного, но неотступного опасения перед неясным, пугающим будущим.

Завтракала я в полном, почти гнетущем одиночестве, в огромном, продуваемом ледяными сквозняками парадном обеденном зале, сидя в одиночестве за бесконечно длинным, пустым, начищенным до блеска столом. Единственный звук — звяканье моей серебряной ложки о тонкий фарфор — отдавался гулким, укоризненным эхом в звенящей тишине. Эрика снова не вышла из своей комнаты, предусмотрительно прислав служанку с тихими извинениями и просьбой передать еду наверх. Да я, честно говоря, и не настаивала. Было совершенно неизвестно, в какое именно время и с какими именно намерениями явятся эти злополучные, нежданные гости. Так что Эрике и правда было куда разумнее и безопаснее оставаться в своей комнате-убежище, пока вся эта тревожная ситуация хоть как-то не прояснится.

Я почти не заметила и не ощутила вкуса того, что ела — какая-то безликая овсяная каша с медом, холодный кусок ветчины. Все казалось безвкусным и проглатывалось с трудом, комом вставая в горле. Я механически, движимая лишь инстинктом, проглотила то, что лежало на тарелке, отпила несколько глотков ледяной воды из хрустального бокала и, не в силах больше выносить это одиночество, поднялась к себе в кабинет. Уселась в глубокое кожаное кресло у камина, уставившись на ярко пылающие, потрескивающие поленья, тщетно пытаясь сосредоточить все свое внимание на гипнотическом танце языков пламени и их монотонном треске. Я никогда не любила это томительное, вытягивающее все соки ожидание, неважно, чего или кого — автобуса на холодной остановке, результатов медосмотра или высокопоставленных, несущих угрозу гостей. А сегодня, когда от исхода этого визита могло зависеть так много, приходилось просто сидеть, бессильно опустив руки, и ждать, пока в мою, только-только налаженную жизнь с грохотом ворвется нечто абсолютно неизвестное и, я чувствовала это кожей, потенциально опасное.

Гости появились где-то за час до обеда, без лишнего шума и предупреждения, как и подобает людям их статуса, — словно тени, возникшие из осеннего тумана.

Взволнованная, раскрасневшаяся от бега служанка, чуть не споткнувшись о высокий порог, постучала в дверь моей спальни.

— Госпожа, вас спрашивают! Они уже здесь! — выпалила она, задыхаясь и широко раскрыв глаза.

Пришлось с усилием, будто против воли, подниматься со своего кресла у камина и медленно спускаться по парадной лестнице в главный холл. Пальцы рук были ледяными, но внутри царило странное, почти химическое спокойствие, наведенное зельем. Примерно за полчаса до этого я велела позвать домашнего лекаря, и он, щуплый старичок с дрожащими руками, принес мне маленький хрустальный пузырек с мутноватыми каплями, пахнущими мятой и чем-то горьким. «Успокоят нервы, ваша светлость, но сознание не затуманят», — заверил он, кланяясь. Я, не раздумывая, капнула нужное количество под язык, и теперь легкая, ватная отрешенность начала окутывать сознание, словно мягкая подушка, сглаживая острые углы панической тревоги.

Гости уже ждали меня в центре просторного, выложенного мрамором холла, неподалеку от массивной дубовой двери. Их было двое. И даже через легкую дымку успокоительного я не могла не отметить, что это были чрезвычайно видные, внушительные мужчины.

Старший, тот, что был чуть впереди, сделав полшага, — высокий, широкоплечий, с безупречной военной выправкой. Темные, с проседью у висков волосы были коротко и практично острижены, лицо с резкими, волевыми чертами, прямым носом и твердым, квадратным подбородком казалось высеченным из гранита суровым ваятелем. Он был одет в дорогой, но подчеркнуто строгий камзол из темно-синего сукна без лишних украшений, и его пронзительный, холодный, серый взгляд, будто сканирующий местность перед атакой, оценивающе и быстро скользнул по мне с головы до ног, когда я спускалась по лестнице.

Его спутник, чуть моложе и пониже ростом, казался его полной противоположностью. Длинные, густые волосы цвета воронова крыла были небрежно завязаны у него в низкий хвост у самого затылка, а на утонченном, почти женственном лице с высокими скулами и темными, миндалевидными глазами играла легкая, чуть надменная, самоуверенная улыбка. Его одежда была более изысканной и живописной — короткий камзол из узорчатого бордового бархата, тонкие кружева на манжетах белоснежной рубахи, золотая цепь с каким-то кабалистическим знаком на груди. Он стоял, слегка отклонившись назад, с непринужденной небрежностью в позе, изучая обстановку холла с видом искусствоведа в провинциальном музее.

Оба, заметив мое появление, совершили легкий, едва заметный, но безупречно отточенный поклон, в котором читалось и уважение к титулу, и сознание собственного превосходства. Я остановилась на последней ступени, чувствуя, как сила лекарства помогает мне сохранять маску невозмутимости на лице и не позволяет коленям предательски подрагивать.

— Добрый день, — поздоровалась я, спускаясь с последней ступени и делая несколько плавных, размеренных шагов навстречу. Я мысленно радовалась, что мой голос звучал ровно и спокойно, без малейшей дрожи, и поклон получился плавным и достойным, ни слишком низким, ни слишком легкомысленным. — Приветствую вас в моей скромной усадьбе «Алые розы». Я — маркиза Светлана Д’Эруа.

Темноволосый, тот, что был старше, и чья осанка кричала о долгих годах военной выучки, ответил на мое приветствие безупречным, хоть и сдержанным, поклоном, угол которого был выверен с математической точностью. Его движения были лишены всякой суетливости, точными и экономными, как у человека, привыкшего беречь силы для главного.

— Добрый день, ваша светлость, — произнес он, и его голос, низкий и бархатистый, с легкой хрипотцой, идеально соответствовал его импозантной внешности. — Рад наконец-то познакомиться с вами лично. Позвольте представиться: Ричард горт Мартанарский. А это мой младший брат, Дарий.

Дарий, стоявший чуть позади и сбоку, как верный паж или тень, склонил голову в почтительном, но предельно кратком кивке, не поднимая взгляда. Он не произнес ни слова, его тонкие губы были плотно сжаты, а вся поза выражала полную, почти инстинктивную подчиненность воле старшего брата. Типичная картина для младшего сына, лишенного титула и значимого положения, чье присутствие здесь было обусловлено лишь милостью и указанием герцога.

— Вы слишком любезны, — отозвалась я, соблюдая светскую игру, но уже отмечая про себя эту красноречивую динамику. — Дорога, уверена, была неблизкой и утомительной. Не угодно ли вам пройти в малую гостиную? Там куда уютнее, и обед, к счастью, почти готов.

— Мы будем весьма признательны за ваше гостеприимство, — ответил герцог Ричард, делая изящный, но властный жест изящною кистью, позволяющий мне идти первой, указывая дорогу. Дарий молча, как тень, последовал за нами на почтительной дистанции, его шаги были бесшумными.

В малой гостиной, где уже был накрыт стол и пылал камин, царила торжественная, почти давящая тишина, нарушаемая лишь веселым, беззаботным треском поленьев. Я заняла свое место во главе стола, герцог Ричард, дождавшись, пока я сяду, с той же военной точностью устроился справа от меня. Дарий, выдержав небольшую, но заметную паузу, молча занял место напротив брата, держась на почтительной дистанции и уставившись на свою тарелку.

Беседа за обедом была, по сути, умело направляемым монологом герцога, в который я лишь вставляла необходимые, отрепетированные реплики. Он начал с неизменных светских тем — о погоде, о дороге, но его вопросы, даже самые невинные, были точными и несли скрытый, деловой подтекст.

— Ваши владения, на первый взгляд, производят впечатление образцового порядка, маркиза, — заметил он, откладывая вилку после первого блюда. Его пальцы сомкнулись вокруг ножки бокала. — Судя по аккуратным скирдам и полным токам, урожай в этом году был более чем удачным.

— Мы безмерно благодарны небесам за их благосклонность, ваша светлость, — осторожно, словно ступая по тонкому льду, ответила я. — И, конечно, нашим крестьянам за их тяжелый, ежедневный труд. Да, амбары, слава богам, действительно заполнены.

— Это похвально. И весьма разумно, — он слегка наклонил голову. — В северных провинциях, как я слышал из последних донесений, дела обстоят куда плачевнее. Заморозки и град. — Его пронзительный, холодный взгляд, словно буравчик, изучал мое лицо, выискивая малейшую реакцию. — Голод, увы, неизбежен. Цены на зерно, несомненно, взлетят до небес. Очень своевременно… оказаться столь предусмотрительной.

Я сделала небольшой глоток прохладного белого вина из своего бокала, чтобы выиграть драгоценную секунду и скрыть внезапную сухость во рту.

— Предусмотрительность — прямая обязанность любого, кто управляет землями и несет ответственность за вверенные ему души, — парировала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы, следуя долгу, уже отправили несколько первых обозов с излишками на север. По благосклонной, разумеется, рыночной цене.

На тонких, сжатых губах Ричарда на мгновение мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку, но не достигающее его глаз.

— Милосердие, идущее рука об руку с расчетливостью… Редкое и ценное сочетание в наше время, маркиза.

Дарий все это время сидел, словно немая тень, сосредоточенно и методично поглощая пищу. Он не поднимал глаз на меня, не пытался вставить слово в размеренный диалог, не проявлял ни малейшего интереса к происходящему. Он был всего лишь статистом, молчаливым свидетелем этой беседы, и само его присутствие, его почти невидимость, красноречиво подчеркивало статус герцога и необходимость серьезного, безраздельного внимания к его визиту. Эта нарочитая, неестественная тишина со стороны одного из гостей лишь усиливала внутреннее напряжение, заставляя меня с еще большим нетерпением ждать, когда же герцог Ричард перейдет к сути, ради которой он проделал такой долгий путь в мою глушь.

Мы съели первое — прозрачный, золотистый бульон с крошечными, тающими во рту пирожками с грибами, затем — второе, нежного запеченного фазана в винном соусе с гарниром из тушеных овощей, и, наконец, воздушный, с хрустящей корочкой яблочный штрудель, политый душистым ванильным соусом. Беседа за десертом окончательно замерла, повисла в накуренном воздухе, натянутая и звенящая, как перетянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. И тогда Дарий, словно дождавшись невидимого, но четкого сигнала, плавно, без единого лишнего движения, поднялся из-за стола. Складки его бархатного камзола мягко легли, освободившись от веса тела.

— Прошу прощения за беспокойство, — произнес он своим тихим, глуховатым, лишенным всяких интонаций голосом, обращаясь скорее к брату, чем ко мне, как солдат, докладывающий командиру. — Позвольте удалиться.

Ричард, не отрывая взгляда от бокала с вином, который он медленно вращал в пальцах, лишь коротко, по-хозяйски кивнул, не удостоив младшего брата ни взглядом, ни словом. Дарий склонил голову в мою сторону в формальном, безжизненном поклоне и бесшумно, как призрак, вышел из зала, его темный силуэт скользнул в полумрак коридора. В дверях его уже ждала, затаив дыхание, приставленная к нему служанка, готовая проводить высокого гостя в выделенные покои.

Дубовая дверь за ним мягко, но окончательно закрылась, и в просторной, вдруг ставшей огромной и пустынной, столовой воцарилась гробовая, давящая тишина. Единственным звуком, нарушавшим это звенящее безмолвие, был неровный, предательски громкий треск поленьев в камине. Мы остались наедине. Я медленно, чтобы скрыть дрожь в руках, отпила глоток остывшего, горьковатого чая, чувствуя, как к горлу подступает тошнота — и от приторно-сладкого десерта, и от тягостного, леденящего душу предчувствия неминуемого разговора. Воздух между нами сгустился, наполнившись невысказанным вопросом, ради которого все и затевалось.

И вот тогда-то Ричард нарушил молчание, и его слова прозвучали с той же четкостью, с какой отдаются приказы на поле боя — спокойно, весомо и не допуская ни малейших возражений.

— Итак, найра Светлана, я приехал к вам, к своей невесте, чтобы обсудить детали и назначить день нашей свадьбы.

Я моргнула раз, второй, третий, ощущая, как реальность вдруг странно замирает, плывет и искажается, словно я смотрю на мир через кривое стекло. Ричард сидел напротив с абсолютно невозмутимым, высеченным из гранита лицом, его пальцы с безупречно ухоженными ногтями поправляли край льняной салфетки. Никто не выпрыгивал из-за портьеры с дурацким криком «Сюрприз!». Никто не закатывался истерическим смехом. Тиканье часов на каминной полке отсчитывало секунды в гробовой тишине. И все же мой мозг, перегруженный абсурдом, отчаянно отказывался верить и принимать эту информацию, отскакивая от нее, как горох от стены.

— Найр Ричард, — голос мой звучал глухо, отдаленно, будто доносился из-под ватного одеяла, — вы сейчас… о чем изволите говорить? Я — ваша невеста? Вы не ошиблись адресом? Может, вы искали другую, более подходящую маркизу Д'Эруа? — Последнюю фразу я произнесла почти с надеждой, цепляясь за призрачную возможность административной ошибки.

Ричард уставился на меня пристальным, пронизывающим до мозга костей изучающим взглядом. Он смотрел на меня так, словно я была не человеком, а сложной шахматной позицией или шифром, который необходимо было срочно разгадать. Пауза затянулась, стала тягучей и невыносимой, и в его стальных глазах, обычно бесстрастных, промелькнуло неподдельное, искреннее, почти человеческое удивление, смешанное с легким раздражением.

— Хотите сказать, — произнес он медленно, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди, — вы и правда не знаете о брачном договоре, заключенном между нашими покойными родителями? О контракте, скрепленном печатями и подписями двадцати лет назад?

В ушах у меня зазвенело, в висках застучало. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу ледяной. Мои родители. Обычные, простые земляне. Мама — учительница младших классов, пахнущая мелом и детством. Папа — инженер на заводе, с руками, вечно испачканными машинным маслом, и вечной усталостью в глазах. Они погибли пять лет назад в жуткой, бессмысленной аварии на трассе, разбившись насмерть в своем стареньком седане. Их мир был ограничен ипотекой, дачей с картошкой и моим университетским образованием. Они не были олигархами, не были магами, уж тем более — аристократами из другого, фантастического мира. Они оставили мне в наследство лишь старую, видавшую виды двушку в хрущевке, альбом с фотографиями и вечную, ноющую тоску. Я понятия не имела, абсолютно и категорически, ни о каких династических договоренностях, брачных контрактах и уж тем более — о женихах-герцогах из параллельной реальности.

Но Ричарду, этому воплощению власти и уверенности, я не стала ничего рассказывать о разбитых машинах, учительницах и хрущевках. Эти слова застряли у меня в горле колючим, бесполезным комом. Я чувствовала, как подступают слезы от ярости и отчаяния, но сжала руки в кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони. Я лишь медленно, с трудом, как тяжелую гирю, покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Мой взгляд, должно быть, выражал такую немую, животную растерянность, что в ней невозможно было усомниться.

— Довольно необычная и, признаться, досадная ситуация, — нахмурился Ричард, потирая переносицу длинными, уверенными пальцами, словно размышляя над внезапно возникшей логистической проблемой, а не над судьбой человека. — Соглашение о браке было заключено между нашими отцами, покойным маркизом Д’Эруа и моим родителем, еще до нашего с вами рождения. Древняя родовая магия скрепила его нерушимой печатью. Ваши родители, насколько мне известно, пропали при загадочных обстоятельствах много лет назад, что, разумеется, отсрочило исполнение договора. Но сама его суть от этого не изменилась. Как только семейная магия, встроенная в контракт, подала сигнал, что вы, наконец, найдены и пребываете в этом мире, я немедленно уладил все неотложные дела в столице и прибыл сюда, чтобы обсудить детали свадьбы лично, дабы соблюсти все формальности.

Он щелкнул пальцами с непринужденной, почти театральной легкостью, словно вызывая официанта в дорогом ресторане. Воздух перед ним затрепетал, заискрился мельчайшими золотистыми пылинками, и в нем проявился, материализуясь из ничего, свернутый свиток из плотной, желтоватой, состаренной бумаги с видимыми вкраплениями настоящих золотых нитей — гербовая бумага высочайшего качества, используемая лишь для самых важных государственных и династических актов. Свиток мягко поплыл по воздуху ко мне через стол, развернувшись и остановившись так, чтобы я могла удобно прочесть выведенный чернилами с золотой пудрой текст.

Я заставила себя сделать медленный, глубокий вдох и принялась изучать документ, чувствуя, как его магическая аура щекочет кожу. Текст был набран витиеватым, каллиграфическим, но четким и разборчивым шрифтом. Действительно, предыдущий маркиз Д’Эруа, которого в этом мире считали моим отцом, давал свое нерушимое согласие на брак своей будущей дочери — то есть меня — с сыном герцога Мартанарского, как только оба отпрыска достигнут совершеннолетия, определяемого как «двадцать один год от роду для наследника и восемнадцать лет для наследницы». Далее шли многочисленные, дотошные детали, в основном касающиеся приданого: обговаривались конкретные участки леса с ценными породами деревьев, доходы с нескольких мельниц на реке Тревель и эксклюзивное право на добычу железной руды в северной части поместья. Внизу, в специально отведенных кругах, красовались две сложнейшие магические печати — одна, в которой угадывался фамильный герб Д’Эруа с розами и соколом, и другая, с той самой башней, о которую бились две волны. Они не просто лежали на пергаменте — они пульсировали ровным, мягким сапфировым и изумрудным светом, подтверждая свою подлинность и нерасторжимость.

— Любопытно, — задумчиво, с нарочитой отстраненностью произнесла я, откидываясь на резную спинку стула и бесстрашно встречая холодный, оценивающий взгляд Ричарда. — Документ, несомненно, выглядит абсолютно легитимным и… исполненным с величайшей тщательностью. Признаться, найр Ричард, я до сего момента не удосужилась провести полную ревизию фамильного архива на предмет подобных… доселе скрытых обязательств. В суете обустройства и вникания в текущие дела управления это выпало из поля моего внимания. Прошу простить мою непредусмотрительность.

Я намеренно сделала несколько секунд паузы, вращая в пальцах воображаемую ручку несуществующего бокала, позволяя звенящей тишине и тяжести момента сделать свою работу, прежде чем задать вполне резонный, почти деловой вопрос. Мой тон оставался ровным, холодным и отстраненным, словно мы обсуждали не мое замужество, а условия поставки зерна или аренды.

— Что ж, ситуация, несомненно, требует самого тщательного и взвешенного обсуждения, — начала я, тщательно подбирая слова. — Я не против самого института брака как такового, и, признаться, вы производите впечатление человека здравомыслящего и расчетливого, найр Ричард. Однако факт остается неоспоримым фактом: я вас не знаю. Мы — абсолютно чужие друг для друга люди. А вступать в брак с незнакомцем, пусть и по магически скрепленному контракту… это определенный, и немалый, риск. Вдруг вы окажетесь, гм, склонным к странным привычкам или скрытым порокам? — я слегка склонила голову набок, давая понять, что вопрос задан полушутя, но отнюдь не без доли серьезности и обоснованной осторожности.

Ричард поставил темные, широкие брови домиком, и на его обычно непроницаемом, каменном лице мелькнула тень искреннего, хоть и мгновенно сдержанного, изумления, будто он услышал нечто совершенно неожиданное от провинциальной аристократки.

— Довольно… откровенно и прямо, найра Светлана, — произнес он, и в углу его рта дрогнула почти незаметная мышца. — Прямота, граничащая с дерзостью, — качество, которое я, как ни странно, ценю больше слащавой лести.

Он коротко, сухо хмыкнул, откинувшись на высокую спинку стула, и сложил перед собой на столе длинные, сильные пальцы, сцепив их в замок.

— Что ж, я понимаю и в какой-то мере разделяю вашу осторожность. Ибо сам не склонен бросаться в омут с головой. А потому предлагаю пока отложить юридические тонкости и просто пообщаться, как подобает цивилизованным людям. Если вы не против, мы с братом останемся у вас на несколько дней в качестве гостей. За это время у нас будет возможность познакомиться поближе, обсудить все детали без лишней спешки и давления. Ну и, — он сделал легкий, но весомый акцент на следующем предложении, — я смогу помочь вам с более тщательным изучением вашего фамильного архива. Возможно, мы найдем там не только этот злополучный договор, но и другие, не менее интересные документы, способные пролить свет на историю нашего… взаимного обязательства.

Я медленно кивнула, обдумывая его предложение, чувствуя, как в голове складывается головоломка. В его словах, какими бы наглыми они ни были, сквозила железная, неоспоримая логика. Несколько дней под одной крышей с этими нежданными и потенциально опасными гостями — не идеальный и далеко не желательный сценарий, но на данный момент — единственный приемлемый. В конце концов, усадьба была моей крепостью. Древняя, могущественная родовая магия, вплетенная в самые камни фундамента и стен этого места, надежно защищала законную хозяйку от любой физической или магической угрозы в ее стенах. Что бы ни замышлял этот герцог, пока я здесь, я была в относительной безопасности.

— Это… разумное и взвешенное предложение, — наконец согласилась я, чувствуя, как напряженность в плечах немного спадает. — Я распоряжусь, чтобы ваши покои были подготовлены для длительного и комфортного пребывания. Надеюсь, время, проведенное здесь, в «Алых розах», будет для вас полезным и… максимально информативным. А теперь, — я плавно поднялась из-за стола, ощущая, как тяжелые складки платья устремляются вслед за движением, — позвольте мне удалиться, чтобы незамедлительно отдать необходимые распоряжения моей экономке. Уверена, вы понимаете, что столь неожиданное продление визита требует некоторых корректировок в хозяйстве.

Мы расстались с церемонными поклонами, оба — довольные если не друг другом и сложившейся абсурдной ситуацией, то по крайней мере собственным хладнокровием и безупречным соблюдением правил этой странной, вынужденной игры.

Я медленно, почти бесшумно, направилась в комнату Эрики, расположенную в самом отдаленном и тихом крыле усадьбы, куда редко доносились даже звуки с кухни. Подойдя к ее невысокой, скромной двери из светлого дерева, я постучала легонько, едва касаясь костяшками пальцев, стараясь не напугать и без того робкую девушку. Услышав тихое, чуть дрожащее «Войдите», я нажала на железную скобу и перешагнула низкий порог.

Спальня Эрики была такой же скромной и непритязательной, как и она сама. Но это была не просто скромность — это был сознательный, почти инстинктивный аскетизм, привычка, сохранившаяся еще из жизни в большой, вечно нуждающейся семье, где каждая вещь имела свою цену и назначение, а личное пространство и уют считались непозволительной роскошью. Комната была небольшой, с одним узким стрельчатым окном, застеленным простой, но чистой льняной занавеской, пропускающей мягкий рассеянный свет. Мебель — самая необходимая, добротная, но без излишеств: простая деревянная кровать с тонким тюфяком и аккуратно заправленным скромным шерстяным одеялом, маленький комод из ореха с потершимся, мутноватым зеркалом, умывальный столик с глиняным кувшином и медным тазом, и один-единственный плетеный стул у окна. На комоде лежала аккуратно сложенная вчетверо шерстяная шаль, а на столике — деревянный гребень и несколько скромных лент для волос. Никаких безделушек, вышивок, картин или декоративных украшений. Лишь на подоконнике, как самый дорогой экспонат, стоял небольшой глиняный горшочек с неприхотливым полевым цветком, сорванным, вероятно, во время одной из ее редких, украдкой совершаемых прогулок в саду.

— У нас гости, Эрика, и, похоже, надолго. Неделя, думаю, как минимум, — сообщила я прямо, без предисловий, когда мы обменялись тихими, почти шепотом приветствиями. — Тебе решать, будешь ли ты с ними общаться или предпочтешь оставаться здесь, в своей комнате. Но, полагаю, они скоро так или иначе узнают о твоем присутствии от слуг и, возможно, из вежливости или любопытства захотят познакомиться.

Эрика мгновенно покраснела, опустив глаза и уставившись на свои тонкие, переплетенные пальцы. Она всегда очень мило и трогательно смущалась, алая краска заливала ее бледные щеки, шею и даже кончики ушей. Она нервно перебрала жестковатую ткань края своего простого серого платья.

— Я… я понимаю. Это неизбежно, — она тяжело, сдавленно вздохнула, словно готовясь к тяжелой, нежеланной битве. — Я… я выйду к ужину. Нельзя же совсем прятаться, как мышь в норке. Это будет… невежливо.

— Отлично, — мягко кивнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще и спокойно. — Значит, сегодня поедим вчетвером. Не волнуйся, я буду рядом все время.

Попрощалась так же тихо, как и говорила, и вышла, прикрыв за собой дверь, оставив ее наедине с ее тревогами. Теперь мне нужно было многое обдумать наедине с собой, без свидетелей.

Несколько минут неспешной ходьбы по пустынным коридорам — и вот уже я возле своей спальни, этого личного убежища.

Дубовая дверь в мою спальню закрылась с тихим, но окончательным, утробным щелчком, наглухо отсекая внешний мир с его проблемами и незваными герцогами. Здесь, в этих стенах, обтянутых дорогим шелком цвета увядшей розы, в воздухе витал знакомый, успокаивающий запах моего туалетного мыла с лавандой и воска для мебели. Я прислонилась спиной к прохладной, гладкой древесине двери, закрыла глаза и позволила себе на мгновение расслабиться, ощутив, как дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец проступает на поверхность. Маска уверенной в себе хозяйки, сохраняющей ледяное самообладание, сползла, обнажив растерянную, уставшую и напуганную женщину, оказавшуюся в нелепой и головокружительной ситуации.

Сначала я действовала на автомате, движимая мышечной памятью: пальцы сами нашли пряжку тонкого кожаного пояса, сбросили его на туалетный столик, затем расстегнули и сняли чуть тесноватое в плечах домашнее платье из бархата, аккуратно, с привычной бережностью повесив его на резную спинку кресла у туалетного столика. Я налила в матовый хрустальный стакан воды из фаянсового графина, сделала два долгих глотка, ощущая, как прохлада растекается по пищеводу, но не может погасить внутренний жар смятения и нарастающей паники.

Потом я просто опустилась на край своей огромной, мягкой кровати с балдахином, уставившись в замысловатый, переплетающийся узор ковра у своих босых ног. Мысли метались, сталкивались и рассыпались, как перепуганный рой птиц, не находя выхода.

Жених.

Слово звучало в голове гулко, чужеродно и абсолютно нереально, как оклик из другого измерения. Ричард горт Мартанарский. Герцог. Красивый, властный, с лицом, высеченным из гранита, пахнущий дорогим табаком и холодной сталью. Он говорил о браке, о моей судьбе, с той же простотой и деловой отстраненностью, с какой обсуждал бы закупку очередной партии зерна или продажу леса. Дело решенное, договор подписан, магия скреплена. Точка. И все. Ни тени сомнения, ни возможности для возражений. Это было так же неизбежно, как смена времен года в этом странном мире.

А я… я сидела на краю кровати, съежившись, и пыталась примерить это чужое, нелепое слово — «невеста» — на себя, на Светлану Жарскую, рядового менеджера среднего звена, чей самый серьезный и долгий роман закончился три года назад тихим, ничем не примечательным расставанием, потому что он отчаянно хотел детей, а я в тот момент — очередного повышения и одобрения кредита на новую машину. И вот теперь, одним махом — герцог. Пышная свадьба. Брачный контракт, заключенный какими-то призраками до моего рождения, в другом мире.

Я зажмурилась, пытаясь с силой, сквозь нарастающую панику, вызвать в памяти самые обыденные, самые дорогие черты лиц своих настоящих, земных родителей. Мама. У нее были добрые, вечно уставшие глаза учительницы и лучистые морщинки в их уголках, которые становились особенно глубокими и красивыми, когда она смеялась над папиными шутками. Она всегда пахла крепким чаем с лимоном, мелом от школьной доски и яблочным пирогом по воскресеньям. Папа… папа, простой инженер, всегда хотел для своей Светочки только самого лучшего, искренне, до слез радовался моим скромным карьерным успехам, и все его выходные проходили в возне со старой, вечно ломающейся «Ладой» в тесном гараже. Они были простыми, настоящими, земными людьми. Их мир был миром ежемесячных квитанций за квартиру, дачных забот с картошкой и огурцами, и скучных родительских собраний. Они мечтали о хорошем, надежном муже для меня, о внуках, которых можно будет баловать, о тихой, спокойной старости в той самой двушке. Они точно, абсолютно точно не заключали магических брачных контрактов с потомственными герцогами из параллельных вселенных, даже в самых фантастических снах.

Горькая, ироничная, до слез нелепая улыбка медленно тронула мои губы. Что бы они подумали, увидев все это? Мама, наверное, тихо ахнула бы и упала бы в обморок, успев прошептать: «Светочка, что это такое?». Папа… папа бы сурово нахмурился, взял бы Ричарда под руку, отвел в сторону и стал бы обстоятельно расспрашивать этого статного аристократа о его истинных намерениях, о работе, о характере, о том, как он собирается содержать семью и делать его дочь по-настоящему счастливой.

А я? Я не чувствовала себя ни счастливой героиней романтического романа, ни испуганной жертвой обстоятельств. Я чувствовала себя участницей абсурдного, сюрреалистичного квеста, правила которого мне не сообщили, а финальная награда казалась скорее наказанием. Страха, парализующего ужаса не было. Была глубокая, всепоглощающая, опустошающая растерянность. Как себя теперь вести? Что делать? Игнорировать договор, сделать вид, что ничего не было? Но магия в этом мире, как я уже успела понять, — не пустой звук, а такая же реальная и грозная сила, как законы физики. Согласиться? Покорно выдать замуж саму себя, свою личность, свои мечты и страхи, за абсолютно незнакомого, холодного человека только потому, что так когда-то решили два давно умерших аристократа, чьей крови никогда не было в моих жилах?

С громким вздохом я повалилась на спину, уставившись в темноту под бархатным балдахином над кроватью, в этот маленький, безопасный небосвод. Мысли продолжали свой хаотичный, изматывающий танец, не находя выхода. Ричард… он не казался злым или жестоким. Холодным — да, до дрожи. Расчетливым, прагматичным — безусловно. Но в его предложении погостить, познакомиться поближе, была определенная, пусть и сухая, логика и даже… неожиданный шаг навстречу, уважение к моей растерянности. В конце концов, он, обладая всей полнотой власти и правоты по меркам этого мира, мог бы просто потребовать немедленного исполнения договора, не удостаивая меня объяснениями.

С другой стороны, и это осознание стало моим якорем, я была здесь не бесправной пешкой. Я была хозяйкой. Эта усадьба с ее толстыми стенами, эти земли, эти люди, которые на меня смотрели с надеждой, — все это было моей ответственностью. И моей главной защитой. Я не была той бесправной девушкой из бедной семьи, которую можно было бы без лишних слов увезти против воли. У меня было время. Несколько дней, чтобы присмотреться, понять, что он за человек, каковы его истинные мотивы. И, что самое главное, — чтобы решить, хочу ли я вообще, добровольно, связывать свою новую, едва начавшуюся жизнь в этом мире с этим загадочным, властным и чужим человеком.

До ужина я провела время в своей спальне, пытаясь упорядочить хаос мыслей и обрести хоть каплю внутреннего равновесия. Когда стрелки на каминных часах приблизились к назначенному часу, я с помощью горничной переоделась в платье чуть более нарядное, чем дневное — из плотного темно-зеленого бархата, расшитого по бортам и манжетам приглушенным серебром, но без лишней вычурности и декольте, подобающее хозяйке, принимающей важных гостей, но не невесте, выставляющей себя на смотрины. Ровно в назначенный час, смерив в последний раз свое бледное отражение в зеркале, я вышла и спустилась в просторный, освещенный десятками свечей обеденный зал.

Все уже были на своих местах, словно расставленные по неизменному церемониалу фигуры: Ричард восседал по мою правую руку, его поза была безупречно прямой, Дарий — по левую, выглядевший более расслабленным, но не менее внимательным. Эрика, смертельно бледная, но собранная, с прямой спиной, сидела чуть поодаль, в тени высокого резного буфета, стараясь казаться невидимкой и слиться с темной обивкой стула. Они все встали при моем появлении в дверях. Я коротким, вежливым кивком разрешила им сесть и заняла свое место во главе длинного полированного стола.

Повар, следуя моему срочному приказу, действительно приготовил мясные блюда, демонстрирующие достаток и щедрость дома. На стол подали: небольших, зарумянившихся до золотистой корочки фазанов, фаршированных душистыми лесными грибами и их же печенью, политых густым, кисло-сладким ягодным соусом из лесной брусники; нежнейшую телячью вырезку, запеченную в гирляндах душистых прованских трав с тонкими лепестками чеснока, с изысканным соусом на основе густых сливок и хрустящего горчичного зерна; тушеный в цветочном меду молодой картофель с веточками свежего розмарина, нежнейшую спаржу на пару с каплей лимонного сока, бархатистое пюре из пастернака с каплей ароматного трюфельного масла; теплые, только из печи, хрустящие булочки из пшеничной муки тонкого помола, источающие умопомрачительный аромат.

Трапеза началась в почти гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь приглушенным звоном серебряных приборов о фарфор и мерным потрескиванием поленьев в гигантском камине. Первым, как и полагалось по протоколу, нарушил молчание Ричард.

— Удивительно гармоничный и насыщенный вкус, — заметил он, откладывая нож и вилку после первого, безупречно отрезанного куска телятины. — Ваш повар, маркиза, — истинный мастер своего дела. Этот соус… особенно хорош. Чувствуется уверенная рука знатока, умеющего подчеркнуть, а не заглушить вкус основного продукта.

— Я непременно передам ему ваши комплименты, — вежливо кивнула я, откладывая свой прибор. — Он у нас и впрямь искусен, особенно в работе с дичью и сложными соусами. Говорит, главный секрет в том, чтобы дать мясу «отдохнуть» после приготовления, чтобы соки равномерно распределились.

— Мудрое и, увы, не всеми понимаемое решение, — согласился Ричард, его пальцы обхватили ножку бокала. — Вообще, многое в вашем поместье, маркиза, говорит о мудром и внимательном управлении. Поля убраны дочиста, амбары, судя по их виду, полны, а крестьяне выглядят… что редкость, довольными. Нечастое явление в нынешние неспокойные времена.

Он делал изящный комплимент, но его пронзительный, холодный взгляд был пристальным и оценивающим, словно сканером. Он проверял меня, испытывал почву, выискивая слабые места.

— Довольный и сытый человек всегда работает лучше, чем загнанный и отчаявшийся, — парировала я, делая вид, что не замечаю скрытого подтекста и воспринимаю все за чистую монету. — Здоровые и обеспеченные крестьяне — это не только надежная опора поместья, но и лучшая гарантия того, что в голодную или суровую зиму мы все будем с хлебом и без лишних волнений. Это, прошу прощения, не милосердие, ваша светлость, это самая что ни на есть простая, прагматичная расчетливость.

На тонких, обычно сжатых губах Ричарда появилась легкая, едва заметная тень улыбки, не смягчавшая, однако, его стального взгляда.

— Расчетливость, подкрепленная редкой дальновидностью. Качество, которое я ценю превыше многих других. В столице, вы не поверите, многие знатные помещики до сих пор предпочитают сиюминутную выгоду, безжалостно выжимая из своих земель и людей все соки, а потом искренне удивляются, почему те либо бунтуют, либо тихо разбегаются по городам.

— Мне, пожалуй, просто повезло с управляющим, — слегка уклонилась я от прямой похвалы, направленной лично в мой адрес. — Джек — человек старый, опытный и прекрасно знает здешние земли и нравы. Я во многом полагаюсь на его мнение.

— Умение выбирать компетентных людей и доверять им — тоже несомненный признак хорошего правителя, — не отступал Ричард, отпивая небольшой глоток игристого вина, пузырьки которого весело поднимались в его бокале, создавая разительный контраст с тяжелой атмосферой за столом.

Эрика и Дарий все это время ели в почти абсолютном молчании, уткнувшись в тарелки, словно надеясь раствориться в фарфоре. Эрика казалась совершенно поглощенной изучением причудливого восточного узора на краю скатерти, ее тонкие пальцы нервно теребили край льняной ткани. Дарий, напротив, сохранял маску полного безразличия, но я успела заметить, как его темные, быстрые глаза изредка, исподлобья, бросали на брата короткие, ничего не выражающие, но до жути внимательные взгляды, прежде чем он снова опускал ресницы, словно захлопывая невидимую шторку. Они были немыми статистами, тенями в этом медленном, вежливом, но полном скрытых шипов танце вопросов и уклончивых ответов. Атмосфера за столом была натянутой, как тетива, но внешне сохраняла все черты абсолютно светской, даже несколько скучноватой трапезы.

Ужин наконец-то подошел к концу, и все, обменявшись церемонными поклонами и благодарностями, разошлись по своим комнатам. Я с глубочайшим, почти физическим, животным удовольствием заперлась в собственной спальне, повернув тяжелый железный ключ в массивном замке с таким облегчением, будто отгораживалась не просто от коридора, а от целого враждебного мира, несущего одни лишь проблемы.

Я приказала дежурной служанке сбегать в книгохранилище и принести оттуда какой-нибудь легкий, развлекательный романчик — что-то совершенно далекое от брачных договоров, магии, герцогов и управления поместьем. Девушка вскоре вернулась, неся на вытянутых руках небольшой томик в потертом сафьяновом переплете цвета выдержанного вина: «Скитания и победы Серого сокола». С первого взгляда было ясно — это была совершенно невыносимая с точки зрения хорошего литературного вкуса и стиля книга, полная штампов и пафоса, но именно то, что мне отчаянно было нужно в данный момент.

Забравшись под стеганое шелковое одеяло и подоткнув под спину и бок несколько пуховых подушек поудобнее, я зажгла дополнительную толстую восковую свечу на мраморном прикроватном столике и с наслаждением погрузилась в чтение. До глубокой ночи, пока за окном не стало темно и тихо, я с жадностью следила за предсказуемыми, но оттого не менее увлекательными приключениями главного героя — лихого воина-аристократа, который с одинаковой фантастической легкостью и блеском рубился на поле боя с бесчисленными ордами варваров, фехтовал на шпагах на дуэлях из-за мимолетных дамских взглядов и неизменно преуспевал в искусстве любви в чужих, всегда роскошно описанных, усыпанных лепестками роз опочивальнях.

Это был чистый, концентрированный, беспардонный побег от реальности. Я с глупым, детским наслаждением следила за тем, как герой, сверкая ослепительной улыбкой и мускулами, одной левой побеждал злодеев, очаровывал принцесс и пил игристое вино из золоченых черепов поверженных врагов (роман был написан с изрядным кровожадным размахом). Его любовные похождения описывались с таким пафосным жаром и обилием вычурных метафор о бушующих морях страсти и пожирающем пламени желания, что я то и дело негромко фыркала в свою шелковую подушку, но упорно перелистывала страницу за страницей, жаждая новых нелепостей.

И, как это водится в подобных романах, в самом конце неукротимый, казалось бы, герой внезапно и безоговорочно «остепенился». Он встретил ту самую, единственную и необыкновенную женщину (до этого, видимо, все двадцать предыдущих были самыми заурядными особами), женился на ней в ослепительной вспышке финальных титров и завел пятерых детей, которых, судя по беглому и скучному описанию, вроде бы любил, но воспитывала в основном многочисленная, безымянная прислуга.

Закрыв книгу на последней, зачитанной до дыр странице, я с чистой, легкой и абсолютно пустой от мыслей, как вымытый горшок, душой задула свечу и, уткнувшись лицом в прохладную наволочку, почти мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон.

Снился мне, разумеется, все тот же чертовски привлекательный, мускулистый и бесшабашный литературный воин. Но теперь он был… кардинально другим. Он стоял посередине идеально подстриженной, унылой лужайки перед своим родовым, похожим на казарму, замком и с выражением глубокой, экзистенциальной тоски на некогда отважном и беззаботном лице по очереди, с монотонным скрипом, качал на садовых качелях пятерых абсолютно одинаковых, громко и пронзительно визжащих отпрысков. Время от времени он тяжело, от всей груди, вздыхал и с нескрываемой грустью, почти с физической болью, вспоминал ту самую, такую далекую теперь, бурную молодость с бесконечными ордами, дуэлями и благоухающими чужими опочивальнями, пока его жена — строгая дама в чепце — со строгим, неодобрительным видом напоминала ему о необходимости срочно проверить скучные уроки по геральдике у старшего сына и будущего наследника.

Это был очень, очень отрезвляющий и на удивление реалистичный сон.

Следующие двое суток прошли относительно тихо и, можно даже сказать, спокойно, словно водная гладь после бури. Я сознательно погрузилась в привычный, почти медитативный ритм управления поместьем: утренние отчеты с Джеком в кабинете, пахнущем воском и старым деревом, обсуждение меню и хозяйственных нужд с найрой Эстой на кухне, под аккомпанемент звона посуды и ароматов свежей выпечки, неспешные прогулки по засыпающему осеннему парку, где каждый знакомый поворот тропинки дарил иллюзию контроля над собственной жизнью. С Ричардом мы виделись лишь за общим столом во время трапез, обмениваясь отточенными, вежливыми, ничего не значащими фразами о погоде, качестве местного сидра и отдаленных, как гром среди ясного неба, новостях из столицы, которыми он изредка, с видом знатока, делился. Его брат, Дарий, по-прежнему хранил гробовое молчание, а Эрика, словно тень, старалась быть невидимой, растворяясь в интерьере.

Меня такой размеренный, предсказуемый распорядок дня полностью устраивал. Он позволял держать дистанцию, собирать мысли в кучу и чувствовать себя хоть на йоту в безопасности в собственном доме.

Меня — да. Но явно не Ричарда. На третий день, едва мы закончили завтрак и слуги начали уносить пустую посуду, он отложил льняную салфетку и обратился ко мне с неожиданной, словно удар хлыста, инициативой.

— Ваша светлость, я полагаю, нам стоит наконец сменить обстановку и выйти за рамки этих стен. Предлагаю сегодня пообедать не в столовой, а в одном из лучших ресторанов столицы. «Серебряный фазан» — вы, несомненно, знаете это заведение?

— Пообедать в столичной ресторации? — я не смогла скрыть искреннего, оглушительного удивления, и мои брови поползли вверх. — Но… как мы туда доберемся? Отсюда до столицы несколько дней пути даже на самых быстрых лошадях и в самой легкой карете.

На его тонких, обычно сжатых губах появилась легкая, снисходительная, почти отеческая улыбка, будто он слышал вопрос ребенка о том, почему трава зеленая.

— Порталом, ваша светлость, — ответил он с невозмутимой простотой, как если бы объяснял нечто само собой разумеющееся, вроде того, что вода мокрая. — Конечно же, порталом. Это быстро, удобно и избавляет от утомительной дорожной пыли.

А, ну да. Как я могла забыть. В этом мире магия была не просто сказкой, а такой же повседневной утилитой для высшего общества, как для меня когда-то было метро. Богатые аристократы и сильные маги всегда пользовались порталами для мгновенного перемещения между ключевыми точками империи. Мгновение — и ты за тысячи километров. Теперь, наконец, стало кристально понятно, как он так легко и без предупреждения появился на моем пороге, словно возник из воздуха.

— Я понимаю, — кивнула я, стараясь придать своему лицу выражение легкой задумчивости, будто пользуюсь порталами каждый день, а не услышала о них впервые лишь несколько недель назад. — Это… неожиданное, но разумное предложение.

— Прекрасно, — удовлетворенно произнес Ричард, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Тогда позвольте мне позаботиться обо всех организационных моментах. О явке, о забронированном столике с видом на Императорские сады… и, разумеется, о соответствующем наряде для вас. Столичные заведения, должен предупредить, — места довольно чопорные и требовательные к внешнему виду.

Прежде чем я успела что-либо возразить, вставить слово или хотя бы мысленно перебрать свой гардероб в поисках чего-то столично-достойного, он совершил легкий, почти небрежный, но отточенный жест рукой, словно дирижер, задающий начало симфонии.

Воздух рядом с ним затрепетал, заискрился мириадами невидимых частиц и словно свернулся в небольшую, мерцающую холодным серебристым светом воронку, из которой тянуло легким озоновым ветерком. Из этого магического отверстия плавно, бесшумно, будто на невидимых шелковых нитях, выплыли две вещи и замерли в воздухе передо мной, слегка покачиваясь.

Это было платье. И туфли.

Платье было выполнено из ткани цвета самой глубины ночного неба — не просто синего, а глубокого, насыщенного, почти черного сапфирового оттенка, который на свету переливался темно-фиолетовыми, бархатными и даже угольными всполохами. Это был не шелк и не бархат, а некий гибрид — тяжелая, струящаяся, словно жидкая ночь, материя, плотно расшитая крошечными, идеально ограненными кристаллами, имитирующими звезды. Они были рассыпаны по лифу и пышной юбке не хаотично, а выстраиваясь в тонко вышитые, узнаваемые созвездия нашего полушария — Горгону, Полярную Звезду, Дракона. Рукава были длинные, чуть расширяющиеся к запястью, напоминающие крылья летучей мыши, а вырез — скромный, но безупречно элегантный, мягко подчеркивающий линию ключиц. Все в этом платье дышало сдержанной, не кричащей, но безоговорочно дорогой роскошью и безупречным вкусом.

Туфли были сделаны из того же таинственного материала, что и платье, на изящном, но не безумно высоком и, что важно, устойчивом каблуке. Они были украшены одной-единственной, но искусно выполненной брошью в виде серебряной лунной лилии у щиколотки, чьи лепестки были так тонки, что, казалось, дрожали от каждого дуновения воздуха.

Я могла только смотреть, завороженно и с легким ужасом, слегка приоткрыв рот от изумления. Это было одновременно и потрясающе красиво, и до жути пугающе. Он не просто предложил сходить в ресторан — он предоставил мне целый, безупречно продуманный костюм, идеально подходящий для выхода в высший свет, демонстрируя тем самым свою абсолютную власть, неограниченные ресурсы и безупречный, подавляющий вкус. Это был не жест галантности, а демонстрация силы.

— Я… право, не знаю, что сказать, — честно, сдавленно выдохнула я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

— Говорите «да», — мягко, но непререкаемо улыбнулся Ричард, и в его стальных глазах мелькнула короткая, но яркая искорка холодного удовлетворения, будто он поставил галочку в невидимом списке. — Это пойдет вам. Я в этом абсолютно уверен.

Сопротивляться было не только бессмысленно, но и глупо с точки зрения светского этикета. Пришлось, словно во сне, подниматься в свою спальню, вызывать служанку и позволять ей помогать мне переодеваться. Платье, на мое величайшее изумление, село на меня как влитое, будто его действительно шили именно по моим, а не прежней хозяйки, меркам. Тяжелая, прохладная, как ночная роса, ткань мягко облегала каждую линию фигуры, а бесчисленные звезды-кристаллы ловили малейший лучик света и вспыхивали крошечными радужными огоньками при каждом моем движении, каждом вздохе. Туфли, к моему облегчению, оказались идеального размера, изящно обхватывая щиколотку тонкой, но прочной лямкой с той самой загадочной серебряной брошью в виде лунной лилии.

Когда я, сделав глубокий вдох, спустилась в главный холл, где меня уже ждал Ричард, то увидела его довольную, почти торжествующую, но тщательно скрываемую улыбку. Сам он был одет в безупречно строгий, но невероятно дорогой и сложный камзол из черного бархата, расшитый по плечам и манжетам замысловатыми, похожими на руны, узорами серебряными нитями, которые переливались и играли в свете массивных хрустальных люстр, словно живые. Ричард с явной, нескрываемой оценкой, с ног до головы, окинул меня изучающим взглядом, и в его глазах промелькнуло нечто вроде одобрения.

— Я не сомневался ни на мгновение, — произнес он низким, бархатным голосом, изящно протягивая согнутую в локте руку. — Вы выглядите… превосходно. Готовы к небольшому, но, уверяю вас, увлекательному путешествию?

Я молча кивнула, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле, и положила кончики холодных пальцев на его предплечье. Ткань его камзола была удивительно мягкой и гладкой. Он уверенно подвел меня к центру холла, к тому самому месту, где воздух уже начинал дробиться, вихриться и искриться, словно нагретый над пламенем. Беззвучно, без всяких театральных заклинаний вслух или размахивания руками, пространство перед нами буквально распахнулось, разорвав привычную реальность и образуя мерцающий, переливающийся всеми оттенками жидкого серебра и перламутра овальный портал. Внутри него клубился и перетекал таинственный туман, и сквозь его пелену уже угадывались смутные очертания другого места — высоких стрельчатых арок, золотистого мягкого света и далекого гама голосов.

— Прошу вас, маркиза, — Ричард сделал легкий, но решительный шаг вперед, втягивая меня за собой в эту сияющую пустоту.

Переход оказался мгновенным, но до мозга костей странным и неестественным. Ощущение было такое, будто тебя на одно короткое, но вечное мгновение разобрали на миллиарды отдельных молекул, пронесли сквозь ледяной, безвоздушный вихрь, где нет ни звука, ни света, ни времени, и тут же, с невероятной точностью, собрали заново, слегка перепутав что-то в суматохе. В ушах на секунду воцарилась абсолютная, оглушающая тишина, а кожа по всему телу покрылась ледяными мурашками. Но вот уже под ногами, которые на миг потеряли опору, был не знакомый, теплый дубовый паркет моего холла, а гладкий, холодный, отполированный до ослепительного зеркального блеска мраморный пол, в котором тускло отражались огни и наши смутные силуэты. Воздух ударил в нос непривычной смесью ароматов.

Мы стояли в небольшой, уединенной нише, скрытой от посторонних глаз ажурной живой изгородью из вьющихся растений с серебристыми, похожими на лунные колокольчики, цветами, от которых исходил едва уловимый свежий аромат. Прямо перед нами, как занавес в театре, открывался вид на главный зал ресторана «Серебряный фазан», и это зрелище захватывало дух.

Это было потрясающе. Зал располагался под огромным, словно собранным из тысяч хрустальных пластин, стеклянным куполом, сквозь который лился мягкий, рассеянный, почти божественный свет, окрашивая все вокруг в теплые, пастельные тона. Стены были из светлого, почти белого мрамора с золотистыми прожилками, увитые живыми орхидеями невероятных оттенков — от нежно-лилового до глубокого пурпурного, источающими тонкий, пьянящий аромат. Посередине зала бился хрустальный фонтан необычной формы — струи воды стекали по спирали из переплетенных хрустальных стеблей, а в его освещенных изнутри струях плавали настоящие, мелкие, с серебристой чешуей рыбки, отливавшие перламутром и издававшие мягкое свечение. Столы были расставлены на разных уровнях, разделенные изящными коваными ширмами с витиеватыми узорами и водопадами из струящегося, полупрозрачного шелка нежных цветов, чтобы обеспечить гостям уединение. На каждом столе горели не свечи, а маленькие, парящие в воздухе, как светлячки, шарики холодного пламени, меняющие цвет от сапфирового до изумрудного. Серебряная посуда с гравировкой и хрустальные бокалы, тонкие, как яичная скорлупа, сверкали безупречно, отражая мерцающий свет. В воздухе тихо, ненавязчиво играла живая музыка — переливы арфы и томные напевы флейты, — но музыкантов видно не было, звук, казалось, исходил от самих стен, рождаясь где-то в зале.

Метрдотель, одетый в безупречный, с иголочки, фрак из черного бархата, появился перед нами мгновенно, словно материализовался из воздуха, склонившись в почтительном, но не рабском поклоне. Его лицо было бесстрастным и профессиональным.

— Ваше сиятельство, маркиза, ваш столик готов, — произнес он бархатным, тихим голосом. — Прошу пожаловать. Мы польщены вашим визитом.

Он повел нас через зал, и я чувствовала на себе десятки восхищенных, любопытных, оценивающих взглядов других посетителей — знатных дам в не менее роскошных, сверкающих драгоценностями нарядах, и важных господ в строгих, но безумно дорогих камзолах. Их шепот, похожий на шелест листвы, сопровождал наш путь. Мы шли к одному из лучших столиков на невысокой мраморной платформе у самого фонтана, откуда открывался панорамный вид на весь зал. Ричард шел уверенной, властной походкой, легко кивая знакомым аристократам, совершенно в своей стихии, как акула в воде. А я, сжимая веер в ладонях от волнения, старалась идти с таким невозмутимым и слегка отстраненным видом, плавно ступая по мягкому ковру, будто обедаю в подобных местах каждый день, а не впервые в жизни, и мое сердце не колотится, как испуганная птица, пытаясь вырваться из груди.

Мы уселись за столик, который метрдотель с почтительным, отточенным поклоном указал нам — уединенный, в ажурной полутени каменных арок, неподалеку от журчащего фонтана, с поистине прекрасным обзорным видом на весь зал. Пока Ричард негромко, но властно отдавал распоряжения о напитках сомелье, я, притворяясь, что поправляю складки своего платья, украдкой, жадно огляделась. Окружающие нас люди выглядели так, будто сошли со страниц глянцевого, отпечатанного на золотой бумаге журнала о высшем обществе. Шелк, бархат, парча, жемчуга, бриллианты, изумруды и сапфиры размером с голубиное яйцо... Украшения, сверкавшие и переливавшиеся на шеях, запястьях и в прическах дам, могли бы кормить, одевать и содержать в процветании все мое поместье с крестьянами несколько лет, а то и десятилетий. Да, я почувствовала острый, черный, жгучий укол зависти, горькой и беспомощной. Не к их изысканной красоте или высокому положению, а к этим немыслимым, почти вульгарным ресурсам, которые они так небрежно демонстрировали. Мне отчаянно, до боли, нужны были кузнецы для двух деревень, срочная починка мельницы на реке Совь и с десяток-другой опытных каменщиков для укрепления ветшающих мостов. О, все боги этого мира, если бы у меня был хотя бы один такой, сверкающий на свету бриллиант! Или, что еще лучше и практичнее, — связи и влияние, чтобы просто приказать и немедленно получить нужных мастеров!

Увы. Здесь и сейчас мне приходилось играть роль одной из этих сияющих, беззаботных, пустых кукол, чьи главные заботы — фасон нового платья и удачная партия в карты. И хотя на мне не было и намека на подобные драгоценности — лишь скромное золотое кольцо с мелким гранатом, доставшееся в наследство от прежней хозяйки, — я старалась держать спину идеально прямой, подбородок — высоко, а взгляд — наполненным легкой, снисходительной и отстраненной вежливостью, словно я видела подобную роскошь каждый день.

Мой скользящий, беглый взгляд, сам того не желая, упал на одну из таких дам за столиком неподалеку. И я буквально застыла, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а сердце замирает с болезненным толчком. Это была она. И она уже увидела меня. Ее глаза, искусно подведенные яркой, почти синей сурьмой, расширились от мгновенного, безошибочного узнавания, а на ее губах, алых, как свежая кровь, расплылась медленная, ядовитая, торжествующая улыбка, полная предвкушения. Нет, боги, все, кто есть, нет! Только не это! Только не сейчас!

Кузина Алиссандра. Моя то ли четвероюродная, то ли шестиюродная сестра, чья главная и единственная заслуга в жизни заключалась в том, чтобы выгодно, с третьей попытки, выйти замуж за пожилого, но невероятно богатого и влиятельного столичного графа де Монсара. Она бывала в моей усадьбе всего дважды, и оба раза ее визиты заканчивались громкими скандалами, унизительными комментариями о «провинциальной простоте» и «затхлости» и настойчивыми, почти требующими просьбами «одолжить до следующего сезона» то фамильное серебро, то лисью шубу, то гобелены. Мне хватило этих двух визитов, чтобы возненавидеть каждый звук ее сладкого, как сироп, ядовитого голоска, каждую черту ее самодовольного, вечно недовольного лица.

А она тем временем уже плавно поднялась из-за своего стола, с театральным изяществом поправив несуществующую складочку на своем нелепо пышном платье цвета взбитых сливок, усыпанном десятками розовых сапфиров, сверкавших, как слезы. С приторной, слащавой и до смерти ядовитой улыбкой, не сводя с меня глаз, она направилась в нашу сторону, ее высокие каблуки мерно, как молот судьбы, отстукивали по зеркальному мрамору. Каждый ее шаг отдавался в моих висках раскаленным молотом, приближаясь с неумолимой неизбежностью. Она приближалась, и весь мир вокруг — музыка, смех, звон бокалов — словно сузился, потускнел и сошел на нет, оставив только ее фигуру, ее улыбку-оскал и неизбежный, ужасный, публичный скандал, который она сейчас с наслаждением устроит.

Алиссандра тем временем подошла к нашему столику вплотную, ее улыбка стала еще шире и неестественнее, а глаза холоднее, чем воды самого глубокого ледяного озера. Она демонстративно игнорировала Ричарда, все внимание было приковано ко мне, одной. Ее взгляд, словно он был лучом прожектора, выхватил жертву.

— Боже мой, Светлана, дорогая! — воскликнула она нарочито громко, ее голос, сладкий и ядовитый, как испорченный мед, прозвучал на весь зал. — Какая неожиданная и... поразительная встреча! Я чуть не ослепла от изумления, увидев тебя здесь, в «Серебряном Фазане». Уж не ошиблась ли я? Последний раз, когда я имела... удовольствие навещать тебя в твоей усадьбе, ты жаловалась, что даже на новую крышу для скотного двора денег найти не можешь. — Она сделала преувеличенно сочувствующее, скорбное лицо, приложив руку с длинными шипастыми кольцами к груди. — Неужели дела так волшебным образом наладились? Или это платье… — она медленно, с унизительной оценкой окинула мой наряд взглядом, словно осматривала дешевую подделку на рынке — …ты взяла напрокат у какого-нибудь отчаявшегося портного, чтобы произвести впечатление и проникнуть в приличное общество?

Я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки, а ладони сжались в кулаки под столом, но заставила себя растянуть губы в той же холодной, вежливой, ничего не выражающей улыбке, которой научилась за эти недели.

— Алиссандра. Всегда рада тебя видеть. — Мой голос прозвучал на удивление ровно. — Ты, как всегда, осведомлена о состоянии моих амбаров и хлевов лучше, чем мой собственный управитель. Прямо не знаю, то ли тебе докладывают, то ли ты сама считаешь моих кур по ночам. Рада, что мой скотный двор не дает тебе спать спокойно. Нет, платье мое — не прокатное. Это подарок. — Я сделала легкий акцент на последнем слове.

Тут ее хищный взгляд наконец-то скользнул на Ричарда, и в ее глазах вспыхнул нездоровый, жадный интерес, смешанный с переоценкой обстановки. Ее поза сразу же изменилась, став более томной, изящной и подобострастной; она выгнула спину, как кошка.

— О, простите мою непростительную невоспитанность, милорд, — Алиссандра сделала глубокий, почтительный книксен, на который Ричард ответил лишь легким, едва заметным кивком, его лицо оставалось каменной маской невозмутимости. — Я так увлеклась неожиданной встречей с моей бедной, заблудшей кузиной из глухой провинции. Позвольте представиться: Алиссандра горт Монфорон, супруга графа Эдгара горт Монфорона. А вы, осмелюсь спросить?..

Она замерла в ожидании, вся превратившись в слух и зрение, жадно впиваясь взглядом в его лицо, в безупречный покрой его камзола, в дорогие, но сдержанные запонки.

Ричард медленно, с преувеличенной неспешностью, поднял на нее глаза. В его взгляде не было ни капли интереса, ни искры неприязни — лишь абсолютная, ледяная, протокольная вежливость, холоднее арктического ветра.

— Ричард горт Мартанарский, — его голос был ровным, чистым и холодным, как отполированная сталь клинка. — И позвольте вас поправить: маркиза Светлана Д’Эруа в настоящее время находится под моим личным покровительством. — Он сделал микроскопическую паузу, чтобы эти слова повисли в воздухе. — Потому любые разговоры о ее мнимой «бедности» или «провинциальности» я считаю не только крайне дурным тоном, но и прямым оскорблением, направленным уже в мой адрес. Вы ведь, сударыня, не хотите намеренно оскорбить герцога Мартанарского?

Алиссандра побледнела, как свежевыбеленное полотно. Ея сладкая, напускная улыбка замерла, а затем медленно, как маска, сползла с ее лица, сменяясь откровенной, животной паникой. Она сглотнула, и было слышно, как пересохло у нее в горле.

— Г-герцог? Я… я, конечно же, не… я не имела ни малейшего понятия! Тысячу раз прошу прощения, ваша светлость! — Она обратилась ко мне, и в ее визгливом голосе впервые появились нотки настоящего, неподдельного испуга, а не притворной тревоги. — Я просто так… искренне обрадовалась неожиданной встрече!

Ричард продолжил, не давая ей договорить и не повышая тона, все тем же ровным, не терпящим возражений голосом следователя:

— Ваша радость замечена и зафиксирована. Теперь, если вы позволите, вы прерываете наш частный обед. — Он посмотрел на нее поверх бокала. — Я надеюсь, у графа горт Монфорана со здоровьем все хорошо? Непременно передайте ему мои наилучшие пожелания. И мою надежду на его благоразумие.

Это был ясный, недвусмысленный приказ удалиться. Алиссандра закивала, как марионетка, отступая назад мелкими, неловкими шажками, словно от раскаленного докрасна железа, боясь повернуться к нам спиной.

— К-конечно! Простите! Не смею больше беспокоить! Приятного аппетита!

Она еще раз неловко, почти комично дернулась в книксене и, развернувшись, почти побежала обратно к своему столику, сгорбившись под тяжестью унижения и страха.

Я выдохнула, только сейчас заметив, что все это время задерживала дыхание, и сердце колотилось где-то в горле. Ричард повернулся ко мне, и в уголках его глаз, в тех морщинках, что обычно говорили о напряжении, появились едва заметные, но настоящие лучики смешинок.

— Надеюсь, я не переиграл в своем рвении? — тихо спросил он. — Иногда, чтобы оградить покой от назойливых насекомых, нужно говорить на том языке, который оппонент понимает лучше всего — на языке титулов, иерархии и недвусмысленных угроз.

— Нет… нет, это было идеально, — качнула я головой, чувствуя, как волна облегчения разливается по телу. — Спасибо вам. Я боялась, она сейчас вывалит на весь зал всю историю моей «провинциальной нищеты» и «жалкого существования».

Ричард коротко, с легким пренебрежением хмыкнул.

— Не думаю. Отныне она, наоборот, будет с придыханием рассказывать всему столичному свету, что вы находитесь под личной защитой и крылом грозного герцога Мартанарского. — Он отпил вина. — Что, признаться, не так уж далеко от истины.

Он снова поднял бокал, на этот раз в мою сторону, и его взгляд смягчился.

— Так что предлагаю забыть о глупостях и наконец насладиться изысками местной кухни. Вы ведь еще не пробовали их коронного фазана под трюфельным соусом с воздушным картофельным суфле? Говорят, ради этого блюда сюда стоит прийти даже через портал.

Остаток ужина прошел на удивление мирно и даже приятно. После визита Алиссандры вокруг нашего столика образовалась невидимая, но ощутимая зона отчуждения — никто более не решался подойти с пустыми любезностями. Это позволило мне наконец расслабиться и по-настоящему насладиться и изысканной едой, и обществом Ричарда. Без необходимости постоянно держать оборону разговор стал легче; мы обсуждали нейтральные темы — искусство, выставленные в зале редкие бутылки с игристым, даже столичные сплетни, которые он подавал с едкой иронией, что вызывало у меня улыбку. Ричард рассказывал о последней выставке в Императорской галерее с таким знанием дела и тонким юмором, описывая чересчур пафосные полотна, что я смеялась, забыв о сдержанности, прикрывая рот пальцами. Его собственный смех был тихим, грудным, и от него по коже бежали приятные мурашки.

Домой мы вернулись поздно, все тем же мгновенным порталом, который возник прямо в полумраке моего холла. Я чувствовала приятную усталость, смешанную с нервным истощением после эмоциональных качелей дня.

Я добралась до спальни, с наслаждением дернула за шнурок колокольчика и с помощью служанки сняла с себя стесняющее движение, хоть и прекрасное, платье. Оно упало на пол шелковым облаком, и я с облегчением ступила из-за его пределов, чувствуя, как уходит вместе с тканью и скованность в плечах. С облегчением я облачилась в простую, мягкую льняную ночнушку. Ткань, выстиранная много раз, была нежна, как прикосновение, и пахла солнцем и свежим ветром. Смыв с лица следы дня, а вместе с ними и тонкий слой пудры и румян, с чувством освобождения ощутив на коже прохладу ночного воздуха, я с наслаждением упала в постель.

Переутомленная произошедшими событиями, я уплыла в царство Морфея, едва голова коснулась прохладной шелковой подушки. Мне снилась та самая нахальная кузина, но уже не ядовитая и злая, а подобострастная и до тошноты любопытная. Во сне она совала мне свой веер и, идя со мной под руку по какому-то бесконечному розовому саду, допытывалась шепотом:

— Ну признайся, как тебе удалось заполучить такого именитого жениха? Он же герцог! Да еще и какой!

И мы, как две давние подружки, болтали о мужчинах, и ее зависть была таким плотным и сладким сиропом, что вплоть до пробуждения мне казалось, будто я чувствую его приторный вкус на губах.

Проснулась я со странным ощущением облегчения, будто переживший шторм корабль наконец вошел в тихую гавань. Я сладко потянулась, слыша, как хрустят позвонки, зевнула во весь рот и нехотя поднялась с постели. За окном уже светило солнце, окрашивая стены в теплые тона.

Так, ужин прошел. Что будет дальше?

А дальше, как это часто бывает в самый неподходящий момент, оказался визит родственников. Визит, к которому я не только не готовилась, но о котором даже помыслить не могла за завтраком, всего лишь полчаса назад наслаждаясь ароматным чаем и теплым круассаном.

Не успели мы вчетвером — я, Ричард, молчаливый Дарий и все еще бледная Эрика — закончить трапезу и подняться из-за стола, как в дверях обеденного зала возникла фигура дворецкого. Его обычно невозмутимое лицо, напоминавшее маску из отполированного мрамора, было красноречивым воплощением крайней степени служебного стресса. Я заметила, как мелко подрагивает его левый глаз, а пальцы были переплетены так туго, что костяшки побелели.

— Ваша светлость, — произнес он, и в его бархатистом баритоне слышалось легкое, но отчетливое апокалиптическое напряжение, — к вам… прибыли гости. Баронесса Жарина де Валенс… и ее… потомство.

Слово «потомство» прозвучало так, будто он сообщал о нашествии саранчи. Прежде чем я успела что-либо обдумать или спросить, в дверях появилась она сама. И за ней — вся ее орда.

Жарина была в нашем роду, как сказали бы на Земле, «притчей во языцех» и ходячей катастрофой. Она когда-то, давным-давно, вышла замуж по любви за малоземельного и бесталанного барона, родила от него несметное количество детей и теперь кочевала по всем более-менее состоятельным родственникам, выпрашивая то денег, то пристанища, вне зависимости от их желания и уровня доходов. Ее визиты всегда были стихийным бедствием, сравнимым разве что с ураганом, сметающим все на своем пути.

Сама она была бледной, усталой женщиной, чье лицо, должно быть, когда-то было миловидным, а теперь напоминало вылинявшую акварель. Она была облачена в безнадежно вышедшее из моды и чуть тесноватое в талии платье лилового цвета, на локтях которого проступали едва заметные, но узнаваемые для глаза потертости. Поверх него была наброшена потертая бархатная накидка цвета увядшей вишни, полученная явно с плеча одной из дальних родственниц и висевшая на ней мешком. Волосы Жарины, цветом напоминающие пшеничную солому, поблекшую на солнце, были собраны в неаккуратную прическу, из которой уже выбивались пряди, словно испуганные пауки. Но больше всего поражал ее живот — он был огромным, настораживающе большим даже для ее положения, твердым шаром, который она поддерживала снизу рукой, согнутой в запястье. Поговаривали, что она снова беременна, и на этот раз двойней, если не тройней. И, судя по тому, как она тяжело дышала, сделав всего несколько шагов, роды должны были случиться со дня на день.

А вокруг нее, словно рой тревожных пчел, копошились ее дети.

Старшие дочери, двойняшки Юлиса и Нарга, обе двадцати лет, были бледными, худыми копиями матери, словно выцветшие акварельные наброски с несовершенного оригинала. Их платья, хоть и чистые, были сшиты из дешевого, жесткого материала тусклого серо-голубого оттенка, а кружева на манжетах и воротничках были старательно, но много раз заштопаны. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, словно две испуганные овечки на рынке, а их пальцы, тонкие и беспокойные, безостановочно перебирали складки своих юбок. Они смотрели по сторонам с затаенным страхом и вечной, унизительной надеждой — а вдруг здесь, в этом богатом доме, за этим завтраком, найдется хоть один холостой дворянин, который смилуется над их безрадостной участью? Их не брали замуж из-за полного, абсолютного отсутствия хоть какого-то приданого, и эта мысль отпечаталась в их глазах вечной, тихой паникой.

Сын Остин, высокий, угловатый юноша лет семнадцати, стоял поодаль, прислонившись к косяку двери, демонстративно отгородившись от всей этой унизительной сцены. Его поза была кричаще небрежной, но в каждом мускуле чувствовалась зажатая пружина. Он смотрел на всех вокруг, включая и нас, мрачным, исподлобья взглядом, полным юношеской ненависти ко всему миру и его несправедливости. Его костюм, когда-то, видимо, темно-зеленый, теперь был вылинявшим и коротковат в рукавах, обнажая костлявые запястья, и на щиколотках, демонстрируя потрепанные шнурки грубых башмаков. В кармане его куртки угадывался объем книги — возможно, единственное его убежище.

А дальше шла лестница из младших детей разных лет и размеров — от девочки лет десяти, с двумя распускающимися косичками, которая с отчаянным видом пыталась пригладить свои непослушные волосы и стряхнуть пыль с подола, до карапуза лет четырех, упрямо сосущего палец, блестящий от слюны, и уставившегося на нас огромными, синими как незабудки, глазами, в которых застыл немой вопрос. И венчала это все пирамиду материнства самая младшая, Ярочка, которую на руках, как самую драгоценную и хрупкую ношу, держала одна из старших сестер. Девочке не было и двух лет, и она, увидев незнакомую обстановку и чужие лица, надула губки бантиком, ее брови поползли вверх, и она, глубоко всхлипнув, приготовилась разреветься на весь этот чопорный и враждебный мир.

Воздух в комнате, еще минуту назад наполненный тонкими, мгновенно наполнился густой симфонией их присутствия — шарканьем стоптанной обуви по полированному полу, сдержанным покашливанием, перешептыванием старших девочек, пытавшихся утихомирить младших, сопением малыша и тяжелым, почти свистящим дыханием самой Жарины, для которой каждый шаг, казалось, был испытанием.

Она сделала шаг вперед, ее рука инстинктивно легла на исполинский живот, и на ее бледных, сухих губах расплылась слабая, измученная улыбка, в которой читалась и покорность судьбе, и отчаянная надежда.

— Светлана, родная! Прости, что без предупреждения… — ее голос был тонким и немного визгливым, как скрип несмазанной дверцы. — Мы были по соседству, у графа де Лорана, а я подумала — дай заеду, на дорожку, проведать любимую кузиночку! Негостеприимный старый скряга, этот граф, выставил нас буквально через три дня... — это прозвучало как неприкрытый упрек в наш адрес, намек на то, что мы теперь просто обязаны были стать его противоположностью.

Я застыла, чувствуя, как на меня устремляются взгляды Ричарда, Дария и Эрики. Это был кошмар. Идеальный, живой, дышащий, пахнущий дорожной пылью и безысходностью, и очень, очень многодетный кошмар, который только что ввалился в мою, и без того сложную, новую жизнь.

Я заставила себя раздвинуть губы в искусственной, натянутой улыбке. Мышцы лица словно онемели, отказываясь повиноваться, а сама улыбка казалась чужеродной маской, прилепленной к моему лицу. Получилось не очень убедительно, скорее как оскал загнанного зверя, но все же лучше, чем стоять с каменным или изумленно-ужасным лицом. Да и видимые приличия, которые в этом мире значили больше правды, нужно было соблюдать до последнего. Внутренне я содрогалась от масштаба катастрофы, но внешне должна была оставаться радушной хозяйкой. И потому, да здравствует великое искусство притворства!

— Здравствуй, кузина. Рада видеть тебя и твоих… прекрасных детей, — солгала я, не моргнув глазом. Слова «прекрасных детей» дались мне с трудом, пока я наблюдала, как один из младших мальчиков пытался засунуть в рот свою грязную туфлю. Десять лет работы менеджером научили сохранять покер фэйс в самых немыслимых ситуациях, и сейчас этот навык был дороже любого золота. — Мы, к сожалению, только что позавтракали. И я не могу пригласить вас всех за общий стол. При одной мысли о том, чтобы усадить эту ораву за свой изящный стол с фарфором, у меня заныл висок. Но я немедленно распоряжусь, чтобы служба подала вам все необходимое в ваши комнаты. Вам нужно отдохнуть с дороги.

По моему едва заметному кивку из-за спины дворецкого появилась одна из младших служанок, невысокая плотная деревенская девушка лет пятнадцати по имени Марта. Ее круглое, обычно беззаботное лицо, было бледным от ужаса, а глаза, словно у загнанного оленя, метались от детей к дворецкому и обратно. Она мгновенно оказалась рядом, испуганно косясь на весь этот шумящий, многоголовый выводок, и, получив от дворецкого тихий, но твердый приказ, повела не особо почетных гостей наверх. Туда, где другие слуги уже в панике готовили самые дальние и скромные комнаты, растаскивая друг у друга из-под носа простыни и одеяла, словно в осажденной крепости. И я отчаянно надеялась, что у повара в кладовых хватит припасов, чтобы наскрести на обед не на четверых, а на гораздо больше персон, включая вечно голодных детей, чьи аппетиты, судя по всему, не уступали размерам их семьи.

Жарина, сияющая и довольная тем, что ее не выгнали с порога сразу, бросила на меня благодарный взгляд, в котором читалось неподдельное, почти детское облегчение, и, поймав за руку самого непоседливого из младших сыновей, который уже тянулся к дорогой вазе на консоли, начала медленное восхождение по лестнице, аккуратно переваливаясь с боку на бок и опираясь на перила, каждый ее шаг давался с видимым усилием. Эрика с Дарием воспользовались суматохой и бесшумно исчезли — она, подобрав юбки и бросив на меня взгляд, полный немого укора, в свою комнату, он, вероятно, в библиотеку или сад, подальше от детского гама, его темный плащ мелькнул в дверном проеме и растворился в тени коридора.

В опустевшем холле остались только я, Ричард и дворецкий, который, тяжело вздыхая, уже приходил в себя и шепотом отдавал распоряжения о размещении и питании гостей, его голос был ровным, но в уголках губ залегли глубокие складки усталости. Воздух, густой от запаха пыли и детской потливости, висел между нами тяжелым покрывалом. Я не решалась посмотреть на Ричарда, чувствуя на себе вес его молчаливого взгляда, ожидая едкой ремарки, холодного вопроса или просто уничтожающего презрения. Тишина после недавнего хаоса была оглушительной.

— Позвольте провести вас, найра Светлана, — произнес Ричард с легким, но понятным намеком в голосе и галантно подал руку. В его глазах читалось сочувствие, смешанное с изумлением, будто он только что стал свидетелем природного катаклизма, облеченного в человеческую форму.

Я приняла его руку, чувствуя, как под бархатом его рукава напряжена твердая мускулатура, и тепло его ладони стало неожиданной опорой в этом хаосе. Мы неспешно зашагали по широкой лестнице следом за удаляющимся гомоном, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом в наполненной суетой прихожей.

— Они надолго здесь? — задумчиво, глядя перед собой, уточнил Ричард, и в его обычно уверенном голосе я уловила легкую, едва слышную трещинку.

— Понятия не имею, — честно ответила я, прислушиваясь к топоту и возне на втором этаже, где, судя по звукам, разворачивалось настоящее сражение за расселение. — Жарина у меня раньше с таким… эскортом… не гостила. Но, зная ее манеры, думаю, минимум на сутки. Чтобы как следует отдохнуть, отмыть детей и запастись провизией в дорогу, не постеснявшись прихватить с собой половину моих кладовых.

— Минимум? — в голосе Ричарда и правда послышались отдаленные, но вполне различимые нотки паники, которые он тщетно пытался скрыть под маской светского равнодушия. — Вы меня пугаете.

Я только хмыкнула про себя, сжимая его руку чуть сильнее.

«Привыкай, милый. У меня много родни. И вся она, как на подбор, — бесцеремонные люди, видящие в моей усадьбе бесплатный постоялый двор с полным пансионом и возможностью прихватить с собой пару-тройку серебряных ложек "на память"».

Впрочем, усадьба и правда была немаленькой. Эту ораву можно было перетерпеть сутки. А если Ричарду станет невмоготу, он всегда мог воспользоваться своим коронным номером — щелкнуть пальцами и открыть портал прямиком в свой столичный дом, в тишину и упорядоченность его покоев. Мне такой роскоши было не видать, и мне оставалось лишь тушить эти семейные пожары своими силами.

Мы вышли на площадку второго этажа, где царил хаос: слуги бегали с простынями и кувшинами, сталкиваясь на ходу, а из-за одной из дверей доносился возмущенный, требовательный плач Ярочки, смешанный с суетливыми уговорами одной из сестер.

— А если… — Ричард внезапно остановился и повернулся ко мне, его взгляд стал сосредоточенным и острым, каким бывает, когда его ум решает сложную тактическую задачу, — я поговорю с вашей кузиной и предложу ее старшим дочерям места в столице, в качестве фрейлин при дворе? Это решило бы проблему с их замужеством и немного разгрузило бы саму Жарину. По крайней мере, двух ртов у нее станет меньше.

Идея была настолько блестящей и неожиданной, что я на мгновение застыла, ощущая, как в груди что-то замирает от смеси надежды и изумления. Затем я вспомнила угрюмое, бледное лицо Остина, старшего сына, который явно задыхался в этой бедности и безысходности, и чей взгляд был полон немой ярости на несправедливость мира. Движимая внезапной жалостью к парню, которому в этой глуши было попросту нечем заняться и некуда расти, я добавила, глядя Ричарду прямо в глаза:

— Тогда уж, ваша светлость, будьте добры, пристройте и старшего сына. Мальчику семнадцать, ему нужна служба, перспектива. Армия, флот, чиновничья должность в столице… что-нибудь, что даст ему шанс выбиться в люди и перестать смотреть на мир как на заклятого врага.

Ричард на секунду задумался, его пальцы слегка постучали по моей руке, будто отбивая такт размышлений, затем он кивнул, и в его глазах вспыхнула решимость.

— Хорошо. Сделаем и это. Сын барона де Валенса… думаю, место для него в одном из полков или в канцелярии найти можно. По крайней мере, он получит шанс.

Он довел меня до дверей моей спальни, легонько, почти невесомо поцеловал руку в прощальном жесте, полном внезапной твердой решимости, и твердым, уверенным шагом направился в сторону, откуда доносился усталый, но настойчивый голос Жарины, пытавшейся успокоить младших. Я зашла в комнату, прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь и прислонилась к ней спиной, слушая, как его уверенные, быстрые шаги затихают в коридоре, заглушаемые нарастающим детским гамом. Впервые за этот безумный день на моих губах появилась не натянутая, не вымученная, а самая что ни на есть настоящая, широкая и безудержная улыбка, от которой щеки заныли от непривычного напряжения. Возможно, этот визит, этот кошмар с барахолкой и детским криком, обернется не только головной болью, но и чем-то по-настоящему хорошим. Для всех.

Я просидела в своей комнате до самого обеда, уткнувшись в тяжелый фолиант с мифами и легендами, переплет которого был истерт до гладкости бесчисленными прикосновениями. Мне отчаянно нужно было загрузить голову чем-то далеким от реальности — историями о богах, героях и битвах с чудовищами из самой Бездны, — чтобы не думать о навалившихся проблемах, которые, словно назойливые осы, жужжали на задворках сознания. О Жарине и ее орде, о Ричарде с его брачным контрактом, обо всей этой абсурдной ситуации, в которой я оказалась. Буквы немного плыли перед глазами, но упорное чтение, шепот заклинаний и описание подвигов помогали создавать иллюзию контроля, хоть на пару часов запихнуть хаос в узкие рамки древних текстов.

К обеду, почувствовав, как от долгого сидения заныла спина, я заставила себя привести в порядок нервы и внешний вид. Я тщательно умылась прохладной водой, смывая следы утреннего напряжения, и переоделась в простое, но элегантное платье из темно-синего шевиота. Выйдя из комнаты, я казалась самой олицетворенной невозмутимостью — платье лежало идеальными складками, поза была прямой, плечи расправлены, а лицо, благодаря многолетней практике, отражало лишь вежливую, отстраненную учтивость. Однако внутри все сжималось в холодный, тяжелый комок при одной мысли, что следующие несколько дней, а то и недель, придется кормить, поить и развлекать толпу незваных и абсолютно нежеланных гостей, терпя их суету, шум, неизбежные просьбы и унизительную зависимость, которую я читала в глазах Жарины.

Каковым же было мое удивление, когда, войдя в просторный, залитый дневным светом обеденный зал, я обнаружила за полированным столом красного дерева лишь одну Жарину.

Она сидела, уже поджидая меня, наливая себе воду из хрустального графина, и сияла, словно начищенный до зеркального блеска медный пятак. Ее усталое, обычно бледное лицо расплылось в блаженной, почти детской улыбке, глаза блестели от счастья, затмевая даже потускневшее серебро столовых приборов. Остальные члены ее семейства, судя по благословенной тишине, царившей в помещении, предпочли трапезничать в своих комнатах, что уже было маленьким, но невероятным чудом.

— Ах, Светлана, родная моя! — воскликнула она, едва я уселась на свое место во главе стола. Ее голос, обычно визгливый и усталый, теперь звенел от неподдельного, искреннего восторга. — У тебя такой прекрасный, такой добросердечный жених! Представляешь, он уже обо всем договорился! Завтра утром специальный слуга, самый что ни на есть официальный, заберет порталом в столицу моих старшеньких — Юлису, Наргу и Остина — и отправит прямиком в столицу! У девочек уже готовы направления ко двору, а для мальчика — место в канцелярии! Такой поворот дела устраивает их всех! Я так рада, так счастлива! — Она всплеснула руками, чуть не опрокинув свой бокал, и счастливым жестом поправила выбившуюся прядь. — Если ты, конечно, не против, я сама провожу их до портала, а потом и с остальными детками сразу же уеду! Домой, к их отцу! Мне надо срочно обрадовать мужа, бедняга, он там один справляется, а я ему такое известие привезу!

Я смотрела на нее, стараясь не выказывать своего потрясения, медленно разворачивая льняную салфетку. Ричард действовал с пугающей, почти сверхъестественной скоростью и эффективностью. Всего пара часов — и судьбы трех человек, да и всей этой семьи, были кардинально перевернуты. Я медленно кивнула, собираясь с мыслями, чувствуя, как холодный комок тревоги внутри начинает таять, уступая место ошеломленной благодарности и легкой тревоге. Он не просто предложил помощь — он совершил чудо. И теперь мне предстояло понять, какую цену оно может иметь.

— Жарина, я, разумеется, ни в коем случае не стану удерживать вас, — сказала я максимально нейтрально, тщательно подбирая слова, но внутри выдохнула с таким облегчением, что у меня чуть не закружилась голова и ослабели колени. Волна теплой, почти дурманящей радости накатила на меня, смывая груз тревог. — Семейное счастье — прежде всего. Я очень рада, что… герцог смог вам помочь.

— О, да он просто чудотворец! — продолжала восхищаться Жарина, с непривычным энтузиазмом накладывая себе на тарелку крупные куски запеченной рыбы с хрустящей корочкой. — Такая удача для моих детей! Такое положение в свете! Теперь и за них я могу быть спокойна. Юлиса и Нарга будут при дворе, Остин — на службе! Это же просто сон!

Обед прошел под непрерывный аккомпанемент ее восторженного монолога, а я лишь изредка вставляла вежливые реплики, мысленно посылая Ричарду самую искреннюю благодарность, какую только могла собрать в своей измученной душе. Пусть его мотивы были не до конца ясны, словно туман над утренним болотом, но результат был восхитителен. Уже завтра усадьба снова погрузится в привычную, благословенную тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц и скрипом половиц. И это стоило больше, чем любые, даже самые пространные объяснения.

С этими светлыми, почти эйфорическими мыслями я вернулась в свою спальню, как в единственную неприступную крепость во всей округе, и заперла тяжелый дубовый засов с чувством глубочайшего удовлетворения. Я заперлась там на весь остаток дня, не испытывая ни малейшего желания куда-либо выходить. Даже ужин я велела подать себе в комнату. Принести на подносе простой, дымящийся омлет с зеленью и чашку ароматного чая показалось мне куда более приятной перспективой, чем сидеть за общим столом под восторженные, болтливые речи Жарины, которая, казалось, за обедом исчерпала лишь малую толику своего энтузиазма.

Но стены, увы, не были достаточно толстыми, чтобы полностью изолировать меня от происходящего за дверью. Из коридора то и дело доносились оглушительные, пронзительные крики, дикий, неумолчный топот десятка маленьких ног, звуки чего-то тяжелого падающего и звонко бьющегося, вероятно, вазы или подсвечника. Младшие дети Жарины, словно стая диких пони, вырвавшихся на свободу, носились по непривычно просторным залам, явно развлекаясь, как могли, их энергия, казалось, питалась самой разрухой. Я слышала и бесполезные, слабые увещевания самой Жарины: «Дети, тише, ведь мы в гостях! Ведите себя прилично!», — которые тонули в общем гвалте, как щепка в водовороте. Ее голос звучал устало, осипло и без всякой надежды на послушание.

Я старательно пропускала весь этот шум мимо ушей, сжимая в руках книгу так, что костяшки пальцев побелели, а на обложке остались влажные отпечатки. Каждый визг, каждый удар отзывался во мне резкой, нервной дрожью, будто кто-то водил острым ножом по моим оголенным нервам. Это было похоже на медленную, изощренную пытку. Моя усадьба, мой островок спокойствия и порядка, был варварски захвачен и превращен в шумную, хаотичную игровую площадку. Я чувствовала себя загнанной в угол зверьком, лишенной власти в собственном доме. Гнев, горький и беспомощный, кипел во мне, как раскаленная лава, но выпускать его наружу было бессмысленно и глупо — он обжег бы лишь меня саму.

Единственным спасением была мысль о завтрашнем дне. Я цеплялась за нее, как утопающий за тонкую, хрупкую соломинку. Завтра. Завтра они уедут. Завтра эта невыносимая какофония стихнет. Завтра я снова смогу спокойно пройти по своим коридорам, не натыкаясь на ватагу кричащих детей и не видя следы липких пальцев на полированной поверхности консолей. Эта мысль была прохладным бальзамом, который щедро лился на мои издерганные, истерзанные нервы. Я представляла себе тишину, воцаряющуюся после отъезда малолетней банды, — густую, бархатистую, нарушаемую лишь тиканьем часов, — и это сладкое предвкушение помогало мне не сорваться, не распахнуть дверь с криком.

Заснула я, наконец, с этим странным, двойственным чувством болезненного облегчения, смешанного с остатками раздражения, которое сидело где-то глубоко в горле комом. И даже мои сны, увы, стали точным отражением пережитого дня. Мне снились те же дети, только они размножились, как на магическом ксероксе, заполонив собой все пространство усадьбы, от чердака до винных погребов. Они не просто шумели — они методично, с каким-то радостным остервенением разбирали мой дом по кирпичику, с визгом растаскивая шелковую обивку с мебели, срывая портьеры и рисуя углем на стенах. А на фоне этого хаоса, словно на сцене, стояли Жарина с мужем. Они не пытались остановить разрушение, а просто стояли в стороне, безмятежные, и с самодовольными, широкими улыбками обсуждали, как же удачно устроились в столице их старшенькие. Я просыпалась среди ночи от собственного бессильного, беззвучного крика, сжимая в конвульсии простыни, чтобы через мгновение, в полной, гнетущей тишине, с дрожью облегчения понять, что это всего лишь кошмар, и завтра, с первыми лучами солнца, он окончательно развеется.

Утро следующего дня стало долгожданным избавлением, ясным и прохладным, словно сама природа вздохнула с облегчением вместе со мной. Едва мы кое-как пережили завтрак в компании все еще возбужденной Жарины и ее младших отпрысков, чей аппетит, казалось, только возрос от предвкушения дороги, в холле усадьбы воздух затрепетал, заструился и разверзся, образуя знакомое, холодное серебристое сияние портала. Из его мерцающей глубины вышел не кто иной, как личный слуга Ричарда — пожилой, безупречно одетый в строгий темный камзол мужчина с лицом, не выражающим ровно ничего, кроме почтительной, ледяной отстраненности, будто вырезанным из старого, пожелтевшего слоновой кости.

С глубоким, церемонным поклоном, отточенным до автоматизма, он обратился к троим старшим детям Жарины, собравшимся у подножия лестницы с узелками в руках.

— Молодые леди, молодой человек, если вам угодно проследовать, все готово для вашего прибытия. Его светлость герцог де Раскфорд оказал честь распорядиться о вашем размещении лично.

Юлиса, Нарга и Остин, собранные и на удивление опрятные, просияли. На их лицах, обычно бледных и усталых, не было и тени грусти от расставания с матерью и братьями с сестрами — лишь неподдельное, почти пугающее своей силой волнение и предвкушение новой жизни, пахнущей не бедностью и пылью дорог, а столичным блеском и возможностями. Юлиса даже поправила складку своего скромного, но чистого платья, а Остин выпрямил плечи, в его обычно угрюмом, исподлобья взгляде впервые появилась твердая решимость и проблеск надежды. Они без лишних слов, лишь кивнув на прощание матери, шагнули в мерцающий, зовущий проход, даже не оглянувшись. Портальный разлом сомкнулся за их спинами с тихим шелестом, не оставив и следа, будто их никогда и не было.

Этого оказалось достаточно. Едва магия рассеялась, унося с собой три обремененные судьбы, Жарина, сиявшая от счастья, словно рождественская елка, засуетилась, хлопая в ладоши.

— Ну все, родные, собираемся! Едем, едем домой! Папа нас ждет, скучает без нас! — крикнула она оставшимся детям, и те, подхваченные ее внезапным энтузиазмом, бросились к выходу, как стая воробьев. Жарина бросила на меня быстрый, благодарно-просительный взгляд, полный немой мольбы больше не задерживать их, и начала поторапливать младших к выходу, где уже ждала поданная скромная, но крепкая карета с фамильным, потускневшим гербом де Валенсов на дверце.

Сборы заняли считанные минуты — похоже, мои гости, наученные горьким опытом, и не распаковывались толком, их небогатые пожитки так и остались туго перевязанными в узелки. В воздухе витало ощущение стремительного, почти комичного бегства, пока удача, обретенная в лице герцога, не отвернулась, словно они боялись, что я одумаюсь и оставлю их здесь навсегда.

И вот, спустя всего несколько минут, наполненных последними суматошными криками и стуком захлопывающихся дверок, грохот колес по булыжнику затих вдали, за тяжелыми дубовыми воротами. В холле воцарилась оглушительная, звенящая, почти физически ощутимая тишина. Пылинки, взметнувшиеся было в вихре сборов, медленно укладывались в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь высокое окно. Мы остались с Ричардом наедине в этой внезапной, непривычной пустоте. Давление, сжимавшее мои виски стальным обручем с момента появления Жарины, наконец отпустило, уступив место легкой, приятной пустоте. Я почувствовала, как плечи сами собой распрямляются, сбрасывая невидимый груз, а дыхание становится глубже и спокойнее, наполняя легкие чистым, незамутненным воздухом.

— Спасибо, — выдохнула я, глядя на Ричарда с искренней, не скрываемой более благодарностью, позволяя ему видеть все свое облегчение.

Это было больше чем просто «спасибо» за изгнание родственников — это было признание его потрясающей эффективности, странного, но вовремя проявленного рыцарства и того, что он, возможно, единственный, кто понимал ценность моего личного пространства.

В ответ губы Ричарда тронула та самая, редкая, но понимающая улыбка, что на мгновение сглаживала острые углы его обычно невозмутимого лица. В ней читалось не только удовлетворение от хорошо выполненной задачи, но и легкая, почти незаметная ирония над всей этой суматохой, и молчаливое «я понимаю», которое было красноречивее любых слов.

— Всегда к вашим услугам, маркиза, — произнес он тихо, и в его глазах, обычно холодных, как зимнее небо, на мгновение мелькнуло что-то теплое, что-то большее, чем просто вежливость по протоколу. Это был мимолетный проблеск настоящего соучастия, после которого он, как обычно, отступил на привычную дистанцию.

В тот же день, едва утихомирившись после утренней суеты и насладившись несколькими глотками непривычной тишины, я встретилась с Джеком в своем кабинете. Он вошел, пахший холодным осенним воздухом, дымком и лошадиным потом, с толстой, засаленной от частого употребления тетрадью в своих грубых, исчерченных морщинами и работой руках. Его доклад был деловит и обстоятелен, как всегда, каждый факт и цифра отчеканены многолетней привычкой к порядку.

— По части провизии, ваша светлость, можно не беспокоиться, — он откашлялся, перелистывая испещренные аккуратным почерком страницы. — И дичи набили в северных лесах, и рыбы в озере наловили в достатке. Грибы-ягоды в подвалах — закрома так и ломятся. Хватит, чтобы и в усадьбе стол был богатый, и крестьянам раздать на прокорм. Голодная зима нам не грозит.

Я покивала, глядя в окно на пожелтевший, промокший от недавнего дождя парк, но мысли мои были далеко, уносясь вслед за серебристым эхом портала. Если Ричард прав насчет этого брачного договора, то мне лично, да и всему моему дому, о голоде и нужде можно было забыть навсегда. Герцог Мартанарский, без сомнения, сочтет ниже своего достоинства позволить своей невесте считать мешки с мукой или тревожиться о запасах вяленой рыбы. Он самолично обеспечит и меня, и моих людей всем необходимым, и даже больше — шелками, винами, редкими диковинками. Эта мысль согревала изнутри, как глоток крепкого вина, вызывая странное чувство облегчения и даже легкой, стыдливой вины перед усердным, пропахшим потом и землей Джеком.

— Это прекрасные новости, Джек, — сказала я, с усилием возвращаясь к реальности, к запаху воска, старых книг и мокрого сукна, принесенного им с собой. — Вы и люди проделали отличную работу. Передайте всем мою благодарность.

— Спасибо, ваша светлость, — он кивнул, но его лицо, обветренное и серьезное, не просветлело. Он уперся руками в стол, и его голос, всегда басовитый, стал еще глубже, наполненный неподдельной озабоченностью. — Да только вот... Мельницу на реке Совь хорошо бы починить перед самыми заморозками. Нынешние жернова чуть ли не прадедовские, скрипят так, что скоро развалятся в труху. А без своей муки зимой будем как без рук, на милость перекупщиков попадать. Да и кузнецов найти бы… В тех деревнях кузни есть, да мастера-то постарели, учеников толковых нет, молодежь в города на заработки тянет. Подковы ковать некому, инвентарь починить… Боюсь, к весне с сохами и телегами беда будет, не вспахать и не посеять.

Он смотрел на меня своими умными, усталыми глазами, в которых читалась вся тяжесть ответственности за благополучие поместья, за каждый двор и каждую душу. И я понимала, что он прав, как всегда был прав. Магия магией, а земные, простые дела сами себя не решат. Даже если Ричард осыплет меня золотом, нужны были руки, которые починят мельницу, и мастеровые, которые будут день за днем работать в душных, раскаленных кузницах.

— Я понимаю, — вздохнула я, чувствуя, как привычная тяжесть забот вновь ложится на плечи. — Мельница — дело первостепенное. Составьте смету, сколько нужно материалов, бревен, железа и рабочих рук. Насчет кузнецов… поспрашивайте в округе, разошлите весточки, нет ли свободных мастеров, готовых переехать к нам. Предложите хорошие условия, жилье, ссуду на обустройство.

Джек кивнул, делая корявую, но понятную ему одному пометку в своей тетради.

— Будет сделано. Только с мастерами нынче по всей округе туго, все при деле. Но поищем, не первый год живем.

После его ухода, от которого в кабинете надолго остался запах стойкого труда и осенней дороги, я осталась сидеть за столом, размышляя. С одной стороны — призрачная, но такая заманчивая перспектива жизни под крылом могущественного герцога, в сиянии столицы, вдали от этих вечных хлопот. С другой — суровая, простая реальность в лице Джека и его нескончаемых хозяйственных забот, от которых зависели сотни жизней. И где-то посередине, разрываясь между двумя мирами, — я, пытающаяся совместить несовместимое, найти точку опоры.

Мысленно я уже составляла список конкретных, деловых вопросов, которые можно было бы задать Ричарду при следующей нашей встрече. Не как невеста жениху, полная романтического трепета, а как практичная управляющая — опытному управляющему, обладающему несравненно большими возможностями. Вдруг у него, в его обширных владениях, найдутся свободные кузнецы, скучающие без дела? Или знающие мельничные мастера, которых можно было бы на время одолжить? Ведь его ресурсы, его связи, несомненно, куда обширнее моих скромных возможностей. Эта идея, лишенная сантиментов, показалась мне вполне здравой и практичной. Возможно, наше вынужденное «знакомство» и этот странный союз могли принести реальную, осязаемую пользу не только мне лично, но и всему этому краю, который стал мне за это время по-настоящему родным.

— Кузнецы? — изумленно переспросил Ричард, отставляя в сторону изящный фарфоровый чайник с причудливым синим узором. Его брови, тонкие и темные, поползли вверх, нарушая привычную маску аристократической невозмутимости. Мы сидели в малой гостиной, залитой мягким утренним светом, который золотистыми лучами пробивался сквозь высокие окна в свинцовых переплетах, освещая кружащиеся в воздухе пылинки. После завтрака мы остались вдвоем — Дарий, как обычно, бесшумно исчез в неизвестном направлении, а Эрика, брезгливо поморщившись, предпочла уединение своих покоев. — Зачем вам кузнецы, найра Светлана?

Он смотрел на меня с неподдельным, хотя и тщательно скрываемым за вежливой маской, удивлением. В его мире, видимо, было принято, чтобы женщины моего статуса волновались о фасонах новых шляпок, о последних столичных сплетнях или о тонкостях придворного этикета, а не о состоянии кузнечного дела в отдаленных деревнях. Его взгляд скользнул по моему простому, без излишеств, домашнему платью, будто ища намек на шутку.

— Не мне лично, — терпеливо пояснила я, вращая в пальцах свою чашку из тончайшего фарфора, ощущая ее хрупкую теплоту. — Моим крестьянам. В двух деревнях, что на территории поместья, есть добротные кузни, построенные еще моим… предшественником. Но мастера, что работали там, уже слишком стары и немощны, чтобы поднять молот. Их руки, когда-то сильные, теперь дрожат, а спины согнуты годами тяжелого труда. А новых взять неоткуда. Молодежь не стремится к этому ремеслу, считая его слишком тяжелым, а переманить опытного кузнеца из соседних земель — задача не из легких. И решить ее нужно до первых заморозков, иначе крестьянам некому будет подковывать лошадей, чинить плуги и телеги. Это вопрос выживания всего хозяйства, ваша светлость, а не просто моя причуда.

Ричард слушал внимательно, его первоначальное изумление сменилось вдумчивым, сосредоточенным выражением. Он откинулся на спинку стула, обитого темно-бордовым бархатом, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок, смягчавшие его обычно строгий взгляд.

— Признаюсь, это… неожиданный и необычный вопрос, — произнес он, и в его бархатистом баритоне послышалась легкая, одобрительная ирония. — Обычно дамы в вашем положении осыпают меня совсем иными просьбами — о платьях из столичных ателье, о редких духах или изысканных украшениях. Вы же вновь и вновь удивляете меня, найра Светлана. Сначала — практичным, почти мужским подходом к управлению имением, теперь — поистине трогательной заботой о кузнечном молоте и наковальне. — Он сделал небольшую паузу, давая мне оценить его слова, и его пальцы медленно провели по резному краю стола. — Что ж, я не могу отказать в столь… оригинальной и практичной просьбе. Я свяжусь со своим управляющим в столице и наведу справки. Возможно, у нас есть вольные мастера, которых можно было бы направить к вам. Как только получу ответ, немедленно вам его передам.

Чувство глубокого, почти осязаемого облегчения волной прокатилось по мне, разжимая тиски тревоги, сжимавшие мою грудь с момента разговора с Джеком. Это была не просто вежливая отговорка — в его тоне, в твердом взгляде слышалась и виделась непоколебимая уверенность в том, что вопрос будет решен, и решен быстро.

— Благодарю вас, — я кивнула, и на моем лице впервые за этот разговор появилась искренняя, не вымученная улыбка, рожденная настоящей признательностью. — Вы и правда сильно облегчите мне жизнь. Иногда одна пара умелых, знающих рук ценнее целого сундука с золотом.

— О, я начинаю это понимать, — ответил Ричард, и его взгляд, пронзительный и изучающий, на мгновение задержался на мне с новым, неподдельным интересом, словно он увидел перед собой не просто титул, а настоящего человека. — И, кажется, начинаю понимать, что моя невеста — женщина поистине уникальная, с головой, полной не только романтических грез, но и трезвого практицизма.

«О да, — хмыкнула я про себя, с трудом сдерживая саркастическую, довольную улыбку, глядя, как солнечный зайчик играет на позолоте рамы портрета на стене, — и вы, найр Ричард, даже не представляете себе, насколько. И, возможно, вам еще предстоит узнать, что помимо кузнецов меня волнуют еще с десяток столь же "возвышенных" тем, от состояния дорог до цены на соль».

Мысленно я представила его реакцию, если бы вдруг решила рассказать ему правду: «Видите ли, дорогой жених, я не совсем та, за кого себя выдаю. Я из мира, где люди летают в металлических трубах по небу и общаются друг с другом через устройства, помещающиеся в кармане, а вместо магии у нас — электричество и интернет. Так что вопросы кузнецов, логистики и состояния мельниц для меня куда понятнее и ближе, чем ваши аристократические игры в бридж и придворные интриги». Я чуть не фыркнула, представив, как его идеально выбритые аристократические щеки покрываются краской изумления, а в глазах застывает смесь недоверия и паники. Но, разумеется, я этого не сделала. Вместо этого я, еще раз вежливо поблагодарив Ричарда за его готовность помочь, поднялась со своего стула с грацией, которую старательно вырабатывала, и направилась в свое истинное убежище — книгохранилище с дубовыми стеллажами, забитыми фолиантами. Пришло время продолжить свое, срочное и тайное, образование.

Я провела там следующие два часа, уткнувшись в объемистый, пахнущий старой пылью, переплетенной кожей и многовековыми знаниями труд под названием «Основы имперской экономики и ресурсного баланса». Я старательно впитывала информацию, чувствуя, как в голове, словно шестеренки в сложном механизме, выстраивается новая, сложная и все более пугающая картина этого мира. Я водила пальцем по пожелтевшим страницам, заставляя себя запоминать сложные термины и запутанные экономические связи.

Мне было искренне, до дрожи в кончиках пальцев, интересно, чем же дышит и живет империя Альтрион, на просторах которой затерялось мое, такое маленькое и такое хлопотное, поместье. Оказалось, что основа ее благосостояния и военной мощи зиждилась на двух китах: активной, широко раскинувшейся международной торговле и богатых, щедро разбросанных по ее территории залежах полезных ископаемых.

Империя экспортировала зерно, ценную древесину темного дуба, редкие породы меха с северных земель и, что более важно, обладала почти монополией на добычу нескольких ключевых, стратегических ресурсов. Я пробегала глазами по сухому, казенному списку, и мое сердце заколотилось чуть быстрее, кровь ударила в виски, когда я наткнулась на незнакомое название. Нортий.

Согласно тексту, нортий — это тусклый, серебристо-серый металл, довольно хрупкий в чистом виде, но обладающий уникальным, почти мистическим свойством: он был абсолютно инертен к магии. Он не проводил ее, не усиливал и не поглощал, а просто... игнорировал, как скала игнорирует морскую пену. Это делало его незаменимым при создании антимагических браслетов для преступников, защитных оберегов для ценных документов и указов, а также специальной отделки для хранилищ и алхимических лабораторий, где малейшие магические вибрации могли бы нарушить ход тончайших экспериментов или привлечь нежелательное внимание извне.

И самое главное, от чего у меня перехватило дыхание — этот самый нортий, этот серый, невзрачный ключ к безопасности Империи, добывался в том числе и в моих рудниках, расположенных в северной, самой дикой и холмистой части поместья. В книге даже была приложена схематичная, выцветшая от времени карта, на которой мое владение было отмечено небольшим, но четким, как удар кинжала, значком в виде перекрещенных кирки и лопаты.

Я откинулась на высокую, жесткую спинку стула, пытаясь осознать это, глядя на причудливые тени, которые отбрасывали полки на каменный пол. Выходило, что я, Светлана Жарская, бывший менеджер среднего звена, умевший лучше составлять отчеты и мотивировать команду, чем сидеть в седле, была не просто владелицей земли, лесов и нескольких сотен душ. Я была обладательницей стратегического ресурса всей Империи. Пусть не самого крупного или богатого месторождения, но факт, сухой и неоспоримый, оставался фактом. Этот кусок информации, скрывавшийся в пыльном фолианте, менял абсолютно все. Он придавал моей позиции в этом странном мире, в этих переговорах с герцогом, совершенно новый, неожиданный вес. Внезапно брачный союз с ним начал выглядеть не только как обременительная обязанность, навязанная долгом, или романтическая (если это можно было так назвать) авантюра, но и как потенциальный, взаимовыгодный деловой альянс. Очень, очень интересный альянс.

Я закрыла книгу с глухим стуком, разметавшим тишину библиотеки, но мысли, как разбуженный рой пчел, продолжали роиться в голове, выстраиваясь в новые, дерзкие цепочки. Нортий. Теперь мне нужно было узнать о нем все — об объемах добычи, о том, на кого я работаю, сдавая руду, по каким ценам и каким контрактам, и, что самое главное, какую реальную прибыль он приносит в мой, а не в чей-то чужой, карман. Похоже, мои занятия только что вышли на совершенно новый, куда более практический, опасный и бесконечно увлекательный уровень. Игра внезапно стала серьезной.

Ровно через три дня, как и было обещано, в холле усадьбы вновь затрепетал воздух, и знакомое серебристое сияние выбросило из себя двух человек. На сей раз это были не безупречные слуги в ливреях, а двое крепко сбитых, приземистых мужчин в прочных, пропахших потом и огнем кожаных куртках и штанах из грубой ткани. Запах дыма, раскаленного металла и угля, казалось, намертво въелся в их кожу и одежду, составив незримый, но ощутимый ареал их присутствия. Их лица, обветренные и покрытые сеточкой мелких морщин у глаз от постоянного прищура в ярком свете горна, были серьезны. Руки, огромные, с пальцами, похожими на корни старых дубов, покрытые шрамами и ожогами, даже сейчас спокойно висевшие вдоль тела, казались способными с легкостью не то что согнуть подкову, а выковать ее из цельного куска железа. За их спинами виднелись скромные, но туго набитые дорожные мешки, из которых торчали рукоятки молотов и клещей.

Ричард, стоявший рядом со мной в непринужденной, но гордой позе, едва заметно кивнул в их сторону.

— Мастера Иванар и Федран. Рекомендованы моим личным управляющим как одни из лучших в своем деле, известные своей честностью и усердием. Готовы принести клятву верности.

Я кивнула, стараясь выглядеть так же невозмутимо, как и он, хотя внутри все трепетало от смеси волнения и надежды. В моих руках, чуть влажных от нервного напряжения, я держала небольшой, но ощутимо тяжелый свиток из плотного пергамента, скрепленный гербовой печатью из темного воска — магический контракт, который Джек, кряхтя, раздобыл по моему настоятельному приказу в ближайшем городе за немаленькие деньги. Это был стандартный, но надежный документ для приема на службу лиц, пользующихся особым доверием, чья верность должна была быть гарантирована не только словом.

Я развернула свиток с тихим шелестом. В воздухе тут же поплыл сладковатый, терпкий запах закрепленных магических чернил и старого пергамента — запах обета и последствий.

— Мастера, — начала я четким, ровным голосом, ставя ударения так, чтобы они, люди простые, но неглупые, поняли каждое слово. — Вы прибыли в мое поместье, дабы предложить свои навыки и труд. В ответ я, маркиза Светлана Д’Эруа, предлагаю вам кров, сытную пищу, достойную плату и свою защиту от любых посягательств. Но доверие, особенно в таком деле, должно быть скреплено нерушимыми узами. Готовы ли вы принести добровольную клятву, чья сила будет охраняться магией?

Оба мужика, не сговариваясь, как по команде, опустились на одно колено, склонив свои коротко остриженные головы. Их поза была лишена рабского подобострастия — в ней читалась суровая, спокойная решимость людей, прекрасно понимающих вес своих слов и силу данного обещания.

— Готовы, ваша светлость, — хором, низко и хрипло, ответили они, и их голоса, похожие на скрежет железа по камню, прозвучали в торжественной тишине холла с той же неотвратимой силой, что и удар молота о наковальню.

Я подняла свиток так, чтобы падающий свет из высокого окна выхватывал витиеватые буквы, и начала зачитывать текст клятвы, написанный сложным, но четким каллиграфическим шрифтом. С каждым произнесенным словом чернила на пергаменте начинали слабо светиться холодным синеватым светом, и по коже у меня побежали мурашки от осознания происходящего.

«Слушайте слова мои и внемлите им, ибо отныне они станут путами долга и чести, что свяжут вас с этим домом прочнее любой стальной цепи.

Я, [имя], добровольно и в трезвом уме, присягаю маркизе Светлане Д’Эруа, Владычице усадьбы «Алые розы» и всех земель, к ней прилегающих.

Клянусь духом Огня, что пылает в моем горне, и силой Земли, что рождает металл, верно служить ей и дому ее, пока руки мои способны держать молот.

Клянусь вкладывать все свое умение и знание в труд свой, не жалея сил, дабы мечи были острее, доспехи крепче, а орудия труда — надежны в руках тех, кто в них нуждается.

Клянусь хранить секреты дома сего, виденные и слышанные в стенах кузни, и не причинять ему вреда ни делом, ни словом, ни бездействием своим.

Да будет магия сего договора свидетелем и судией. Если нарушу сию клятву по своей воле или по злому умыслу, пусть руки мои отсохнут и потеряют свою силу, пусть огонь в горне моем навеки угаснет, и пусть удача навсегда покинет меня и род мой.

Да будет так».

Когда я произнесла последние слова, свет от свитка вспыхнул ослепительно ярко, вырвав из полумрака холла каждую деталь — суровые лица кузнецов, отблеск на лакированной мебели, легкое испуганное движение дворецкого в стороне. Два тонких луча чистой, сгущенной энергии, похожих на жидкое серебро, вырвались из пергамента и уперлись прямо в грудь каждого из кузнецов. Те на мгновение замерли, выгнувшись в неестественной позе, и по их загорелым, обветренным лицам пробежала судорога, будто они прикоснулись к раскаленному докрасна металлу. В воздухе запахло озоном и жженым пергаментом. Затем свет погас так же внезапно, как и возник, а на свитке, под текстом клятвы, проявились два новых символа — стилизованные, но ясные изображения молота и наковальни, будто выжженные на поверхности магическим раскаленным железом. Это были их личные, нерушимые печати, знак того, что договор заключен и скреплен силами, превышающими человеческие.

Кузнецы медленно поднялись на ноги, слегка пошатываясь, будто сбросив с плеч невидимую тяжесть. В их глазах, поднятых на меня, читалась не только покорность судьбе, но и некое спокойное, суровое достоинство. Теперь они были не просто наемными мастерами, отрабатывающими заработок, а клятвенными людьми, плотью и кровью дома Д’Эруа, чья судьба отныне была намертво переплетена с моей.

— Клятва принята, — торжественно произнесла я, сворачивая все еще теплый свиток и ощущая под пальцами легкое покалывание запечатанной магии. — Дворецкий проведет вас на кухню. Там уже ждет вас управляющий Джек. Он выдаст вам все необходимое, отправит к вашим новым кузням и покажет жилье, что будет отныне вашим. Приступайте к работе без промедления. Добро пожаловать в усадьбу «Алые розы».

Один из кузнецов, тот, что был постарше, с сединой в темных волосах и носил имя Иванара, кивнул, и его низкий голос пророкотал, как отдаленный гром:

— Слушаемся, госпожа. Не подведем. Слово кузнеца — что кованая сталь.

Их проводили, а я осталась стоять в опустевшем холле, сжимая в руках все еще теплый свиток, чувствуя странное смешение эмоций — легкую дрожь от прикосновения к магии, гордость и щемящую тревогу. Это было одно из первых моих по-настоящему самостоятельных и весомых решений как правительницы, подкрепленное не просто словом или обещанием, а нерушимой силой магии. И впервые с моего появления здесь это решение принесло не головную боль и хаос, как с родственниками, а ощутимое, твердое, почти физическое облегчение. Одна из многих проблем была решена. Камень с души свалился.

Ровно через день после того, как кузнецы принесли клятву и в усадьбе вновь зазвучали, пока еще робкие, удары молота по металлу, Ричард, застав меня за утренним чаем в солнечной гостиной, изложил свою «цену» с деловой простотой, без лишних церемоний.

— Итак, кузнецы на месте и, насколько мне известно, уже вовсю осваиваются и наводят порядок в своих новых владениях. Надеюсь, вы остались довольны проделанной работой? — спросил он, поднося к губам свою фарфоровую чашку, и в его глазах, поверх золотистого ободка, плескалась легкая, почти мальчишеская улыбка, выдававшая его удовлетворение.

— Более чем довольна, — ответила я, откладывая в сторону книгу по истории гербоведения. — Вы оказали мне и моему хозяйству неоценимую услугу. Я этого не забуду.

— Прекрасно. Тогда, пользуясь моментом и вашей благодарностью, я позволю себе воспользоваться ею незамедлительно. Сегодня вечером в Императорском театре премьера — «Сага о Падшей Звезде», событие, которого ждет весь высший свет. Я считаю необходимым и крайне приятным составить вам компанию.

Просьба была ожидаемой, но от этого не менее волнительной. Театр. В моей прошлой жизни это слово означало джинсы, попкорн и поход в кино на пару с друзьями. Здесь же, в этом мире, это был сложный, многослойный ритуал со своими строгими правилами, условностями и политическими подтекстами. Выйти в свет с герцогом — это был не просто культурный поход, а заявление, которое увидят все.

— С удовольствием составлю вам компанию, — согласилась я, чувствуя, как по спине пробегают противоречивые мурашки — наполовину от предвкушения чего-то нового и красивого, наполовину от легкой паники перед этим испытанием.

Подготовка началась сразу после завтрака, превратив мои покои в подобие штаба по проведению военной операции. Эста, моя экономка, обычно сдержанная и строгая, пребывала в радостном, почти лихорадочном возбуждении — наконец-то ее хозяйка будет блистать в столице не на скорую руку, а по-настоящему, как подобает маркизе. Она лично, с важным видом полководца, отобрала из моего гардероба вечернее платье — не такое фантастическое и откровенное, как то «звездное» творение от Ричарда, но более чем достойное: из тяжелого аметистового бархата, отливающего в свете глубоким фиолетовым, с открытыми плечами, тонкой талией и длинным, струящимся шлейфом. К нему подобрали длинные, до локтя, перчатки из шелковой файдешин, тонкую серебряную диадему с лиловыми камнями, подчеркивающую прическу, и, что стало приятным сюрпризом, туфли на низком, удобном каблуке — видимо, Ричард учел мой печальный опыт с высоченными, калечащими ноги шпильками.

Служанки возились со мной несколько часов, превращая процесс в настоящий ритуал: они мыли и сушили мои волосы особыми травами, делали сложную прическу с мелкими локонами, уложенными на затылке изящным узлом, который сзади напоминал распустившийся цветок. Потом наносили сдержанный, но безупречно элегантный макияж с акцентом на глаза, подчеркивая их разрез и глубину темными подводками и тенями, оттеняющими цвет платья. Я сидела перед большим овальным зеркалом в резной раме и с трудом узнавала себя в этом отражении: из простой, одетой для удобства хозяйки поместья, пахнущей чернилами и полевыми травами, я постепенно превращалась в ту самую «светскую львицу», изящную, холодноватую и безупречную, которой, по мнению Ричарда и всего этого мира, мне и следовало быть. Это зрелище было одновременно завораживающим и немного пугающим.

Ровно в назначенный час, пересилив легкую дрожь в коленях, я спустилась по парадной лестнице в холл. Ричард уже ждал, прислонившись к мраморному камину. Он был безупречен, как гравюра из модного журнала, в строгом, но безумно дорогом черном фраке, сидевшем на нем так, будто он был второй кожей. Из-под отворота лацкана виднелась ослепительно белая рубашка, а в петлице алел крошечный, словно капля крови, алый цветок. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнув по мне с головы до ног, выразил молчаливое, но безоговорочное одобрение.

— Вы затмите саму приму и, полагаю, все созвездия на небосводе, — произнес он, с легким, почти церемонным поклоном протягивая руку.

— Будем надеяться, прима не станет мстить, обладая связями в артистическом мире, — парировала я, с усилием выдавив из себя легкомысленный тон и кладя кончики пальцев в лайковых перчатках на его руку.

Ричард не стал тратить время на пустые формальности. Легким, отточенным движением свободной руки он описал в воздухе перед собой плавную дугу. Пространство в центре холла, там, где обычно стояла ваза с полевыми цветами, задрожало, как поверхность воды от брошенного камня, и разорвалось с тихим шелестом, превратившись в сияющий овальный портал. На сей раз сквозь него не было видно интерьера — лишь переливающаяся, мерцающая всеми оттенками молока и радуги пелена, похожая на жидкий опал.

— После вас, — сказал Ричард, и его голос, странным образом, прозвучал уже как бы изнутри этого сияния, слегка приглушенным.

Сделав глубокий вдох, я шагнула вперед, в эту сверкающую неизвестность. Ощущение было все тем же — мгновенный, леденящий до костей толчок, будто тебя выдернули из одной реальности за шиворот и грубо вставили в другую. На миг в ушах воцарилась абсолютная, оглушающая тишина, а перед глазами проплыли хаотичные разноцветные пятна, как в калейдоскопе.

И вот я уже стояла не на знакомом каменном полу своего холла, а на мягком, невероятно густом ковре с замысловатым восточным узором, и в ноздри ударил непривычный, густой и сложный воздух — смесь дорогих духов, застывшего воска от тысяч свечей и сладковатой пыли со старой позолоты. Мы оказались в небольшой, уединенной нише, скрытой от посторонних глаз тяжелым малиновым бархатным занавесом с золотой бахромой.

Ричард, появившийся рядом со мной бесшумно, словно тень, мягко отодвинул занавес и вывел меня из ниши. Я невольно замерла, пораженная открывшимся зрелищем.

Мы стояли в главном, поражающем воображение холле Императорского театра. Высоченные, уходящие в невидимую высь потолки были расписаны фресками с изображением богов, муз и героических сцен, а с карнизов на нас взирали мраморные лики древних философов. Грандиозная, сияющая белизной мраморная лестница, разделяющаяся на два изящных марша, вела наверх, в ярусы. Искрящиеся хрустальные люстры, каждая размером с повозку, отражались в отполированных до зеркального блеска полах, а в их свете переливались шелка, бархат и ограненные драгоценности собравшейся аристократии. Гул сотен голосов, сдержанный смех, церемонные поклоны — все это создавало плотную, почти осязаемую атмосферу немыслимой роскоши, скрытой власти и театрального самолюбования.

Ричард вновь предложил мне руку, и мы медленно вышли из нашей укрывающей ниши, сливаясь с пестрой, волнующейся толпой. На нас немедленно обрушился шквал взглядов — любопытных, оценивающих, откровенно завистливых. Воздух, казалось, звенел от напряжения. Я уловила обрывки шепота: «Смотри, это герцог Мартанарский… А с ним кто?.. Та самая маркиза?.. Смотри, как держится…»

Ричард шел невозмутимо и уверенно, едва заметно кивая редким знакомым, его осанка, холодная вежливость и аура непререкаемого авторитета создавали вокруг нас невидимый, но ощутимый барьер, отталкивающий слишком назойливое внимание. Я шла рядом, вцепившись в его руку чуть сильнее, чем следовало, стараясь дышать ровно и держать голову высоко, как подобает маркизе на руке у одного из самых влиятельных герцогов Империи. В этот миг я понимала всей кожей, каждой клеточкой: это — не просто поход в театр. Это было очередное сражение на бесконечном поле светской битвы, первая серьезная проверка на прочность. И судя по едва уловимому удовлетворению в повороте головы моего «жениха», он был явно рад, что его невеста, пусть и провинциальная, в этот раз не ударила в грязь лицом и даже, возможно, превзошла ожидания.

Ричард провел меня по обитому темно-бордовым бархатом коридору, где наши шаги поглощала густая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушенными, доносящимися сквозь стены звуками оркестра, настраивающего инструменты — переливающиеся гаммы скрипок, глуховатые раскаты контрабаса и прозрачные рулады флейты сливались в хаотичную, но полную ожидания симфонию. Он остановился у одной из резных дубовых дверей, увенчанной фамильным гербом Мартанарских — стилизованной серебряной башней, о которую бились яростные волны из синей эмали. Легким, почти невесомым движением он открыл ее, пропуская меня вперед.

Ложа оказалась небольшим, уютным, но дышащим недосягаемой роскошью помещением, скрытым от любопытных глаз прохожих изящной ажурной деревянной ширмой, сквозь которую можно было наблюдать за залом, оставаясь практически невидимым. Здесь стояли всего два глубоких кресла с высокими спинками, обитые темно-синим, почти ночным бархатом, а перед ними — низкий столик из темного полированного дерева, на котором уже были расставлены хрустальный графин с водой, долькой лимона и два удлиненных бокала. С этого места, будто специально созданного для избранных, открывался идеальный, ничем не загражденный вид на огромную сцену с еще опущенным занавесом из тяжелого плюша, расшитого золотыми нитями в виде причудливой карты небесных светил и зодиакальных созвездий. Воздух в ложе был особым, замкнутым — он пах пылью веков, старым деревом, воском и едва уловимым, но стойким ароматом дорогих мужских духов, что витал вокруг Ричарда, — смесью кедра, кожи и чего-то холодного, металлического.

— Наша семейная ложа, — тихо, почти интимно произнес Ричард, прикрывая за нами дверь с тихим щелчком, окончательно отгораживая нас от внешнего мира. — Здесь нас никто не потревожит. Можно расслабиться и насладиться спектаклем.

Я молча кивнула, чувствуя, как знакомое напряжение в плечах и спине наконец-то начинает понемногу спадать, и опустилась в одно из кресел, ощутив, как мягкий бархат с приятной прохладой принимает мое тело. На широком подлокотнике лежал изящный программный буклет из плотной, кремовой бумаги с тисненым золотом названием. Желая отвлечься и понять, в какую именно историю мне предстоит погрузиться, я взяла его и раскрыла, с легким шелестом перелистывая страницы.

«ЛИБРЕТТО ОПЕРЫ «САГА О ПАДШЕЙ ЗВЕЗДЕ»

Музыка: Маэстро Лориэн де Валь

Либретто: Поэтесса Иллена Серебряная

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Аэриэль, небожительница, дочь Бога Небес (сопрано)

Каэлен, смертный воин, принц раздробленного королевства (баритон)

Морвана, Владычица Теней, сестра Бога Небес (меццо-сопрано)

Хор небожителей, духов земли и теней.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ:

Акт I. Небесный Запрет

Аэриэль, дочь всесильного Бога Небес, наблюдает за смертными с высоты и влюбляется в отвагу и скорбь принца Каэлена, сражающегося за свой народ. Она спускается на землю, чтобы помочь ему, нарушая главный закон небожителей — невмешательство в судьбы смертных. Морвана, видящая в людях лишь прах и тлен, предупреждает племянницу о гневе отца, но Аэриэль непреклонна.

Акт II. Союз Огня и Пыли

С помощью магии Аэриэль Каэлен одерживает победы. Между ними вспыхивает страсть, сильная, как ураган, и хрупкая, как утренняя роса. Они клянутся друг другу в вечной верности, невзирая на пропасть между их мирами. Но Морвана, движимая ревностью и жаждой власти, доносит обо всем Богу Небес.

Акт III. Падение

Разгневанный отец требует, чтобы Аэриэль вернулась и забыла смертного. Она отказывается. Тогда Бог Небес объявляет ей свой приговор: «Ты возжелала жизни смертной? Так станешь ею! Лишаю тебя бессмертия, магии и твоего места среди звезд. Ты будешь стареть, болеть и умрешь, как и они. И да познаешь всю горечь их существования!» С Аэриэль срывают крылья, и она, простая смертная, падает на землю к ногам Каэлена.

Акт IV. Цена Любви

Каэлен по-прежнему любит ее, но его королевство охвачено чумой, насланной Морваной. Единственное спасение — кровь небожителя. Аэриэль, теперь смертная, бессильна. В отчаянии она взывает к духам земли, предлагая им свою душу в обмен на спасение людей Каэлена. Духи соглашаются. В финальной арии, пока Каэлен сражается с порождениями тьмы, Аэриэль приносит себя в жертву, и ее кровь, проливаясь на землю, становится целебным дождем, исцеляющим королевство.

Эпилог

Каэлен, ставший мудрым королем, вечно смотрит в небо на самую яркую звезду, зная, что это — душа его возлюбленной, навеки застывшая в поднебесье как напоминание о цене любви и долга».

Я закрыла буклет, чувствуя легкую дрожь в кончиках пальцев и странную тяжесть на душе. Сюжет был на удивление мрачным, лишенным привычных для сказок надежд, и до боли... знакомым. Жертва, долг, принуждение — все это отзывалось во мне глухим эхом моего собственного положения.

— Нашлось что-то близкое? — тихо, почти интимно спросил Ричард, плавно занимая соседнее кресло. Его взгляд был пристальным, изучающим, будто он пытался прочесть мои мысли сквозь тонкую завесу светского спокойствия.

— Довольно... трагичная история, — уклончиво ответила я, отводя глаза к еще закрытому занавесу. — Любовь, за которую приходится платить всем. Свободой, бессмертием, самой жизнью. Высокая цена.

— Иногда долг и добровольная жертва — единственный путь, чтобы обрести нечто большее, чем ты имел, — произнес он задумчиво, его взгляд также устремился на сцену, но видел, казалось, нечто далекое за ее пределами. — Даже если поначалу этот путь кажется тернистым и невыносимым. Истоки величия часто политы слезами.

В этот момент в зале один за другим погасли огромные хрустальные люстры, погружая пространство в трепетный, густой полумрак, и тяжелый занавес с глухим шелестом пополз вверх, открывая таинственные очертания декораций. Оркестр грянул мощную, пронзительную увертюру, в которой переплелись мотивы небесного величия, человеческой скорби и надвигающейся трагедии. Но у меня в ушах, поверх нарастающей музыки, все еще звенели его многозначительные слова, будто отголосок нашего личного, невысказанного диалога.

Свет в нашей ложе приглушили до мягкого, таинственного сумрака, и я полностью погрузилась в фантастическое зрелище, разворачивающееся на подмостках. Незнакомый, певучий язык либретто не стал для меня непреодолимой преградой — универсальный язык эмоций, мощь симфонического оркестра и яркие, запоминающиеся визуальные образы сами складывались в единую, понятную и захватывающую дух историю.

Больше всего меня поразили костюмы, бывшие, без преувеличения, произведением искусства. Платье Аэриэль, когда та была небожительницей, было соткано, казалось, из самого лунного света и струящегося жидкого серебра, и с каждым ее движением по ткани пробегали переливы, как по поверхности воды при легком бризе. Когда же героиню лишали бессмертия в кульминационной сцене, ее сияющий наряд буквально распадался на глазах, ткань тускнела и рвалась, превращаясь из одеяний богини в простое, серое, грубое платье смертной — я невольно ахнула от этого виртуозного сценического трюка, сжимая ручку кресла. Костюмы Морваны, исполненные из бархата цвета грозовой ночи и усеянные мерцающими, как далекие холодные звезды, кристаллами, были полны мрачного, подавляющего величия. Даже доспехи Каэлена не были громоздкими бутафорскими листами, а выглядели как искусно состаренная, чеканная сталь, испещренная настоящими царапинами и вмятинами от невидимых битв.

Правда, игра актеров, при всей ее мощи, показалась мне местами излишне театральной, слишком уж пафосной и декламационной для моего земного, привыкшего к более натуралистичной игре кинематографа вкуса. Жесты были шире, интонации — нарочито драматичнее, паузы — длиннее, рассчитанные на самый дальний ряд галерки. Когда Аэриэль изливала свою любовь в страстной арии, она буквально простирала руки к небесам, а Каэлен в приступе гнева потрясал мечом так, будто хотел сразить не только врагов, но и несколько случайных теней на заднике сцены. Я мысленно сравнила это с яростной, но сдержанной, почти камерной игрой актеров независимого кино и с легкой, понимающей улыбкой признала: здесь, на огромной сцене Императорского театра, где каждое движение и слово должны были достигать сердец тысяч, такой масштабный, почти оперный стиль был, вероятно, единственно верным и уместным. Это была часть магии этого места, условность, которую следовало принять, как правила новой игры.

Но в целом, несмотря на мелкие условности, мне все безоговорочно понравилось. Меня захватила и не отпускала до самого конца эта история о выборе и самопожертвовании, я восхищалась мощью хора, звучавшего как единый, грозный организм, и виртуозностью солистов, чьи голоса, то нежные, то исполинские, казалось, наполняли собой каждый уголок огромного театра, достигая самой глубины души. Я по-детски смеялась над комичными проделками духов земли, затаила дыхание в душераздирающей сцене падения Аэриэль и почувствовала щемящую, светлую грусть в финале, когда Каэлен, ставший седым королем, в гордом одиночестве стоял на башне и смотрел на зажженную в небесах звезду — душу его возлюбленной.

Когда занавес впервые закрылся под гром оваций, встававших с мест зрителей, я аплодировала вместе со всеми, искренне, тепло и восхищенно, чувствуя легкий озноб от пережитых эмоций. Я почувствовала, что Ричард смотрит на меня сбоку, и, бросив на него короткий взгляд, уловила в его глазах молчаливое, но явное удовлетворение. Кажется, моя реакция его не разочаровала.

Возвращение было стремительным и лишенным всякой помпезности. Едва мы вышли из ложи в уже поредевшее, но все еще шумящее фойе, Ричард так же легко и непринужденно, как и прежде, нашел укромный уголок за колонной и открыл портал. Одно мгновение — знакомый леденящий толчок, будто проваливаешься на несуществующую ступеньку в полной темноте, — и мы уже стояли в благословенной, знакомой тишине и прохладе холла усадьбы «Алые розы». Давящая роскошь, густой воздух, напоенный духами и пудрой, и навязчивый гул толпы сменились уютным полумраком, где пахло воском, древесиной и спокойствием.

Я медленно, с наслаждением выдохнула, снова ощущая под тонкими подошвами туфель твердый, надежный паркет своего дома. Контраст был настолько разительным, что на мгновение закружилась голова.

— Это было... поистине потрясающе. Огромное спасибо вам за этот вечер, — сказала я, и в моем голосе, без всякого притворства, звучала неподдельная, теплая благодарность за подаренные впечатления.

— Был искренне рад составить вам компанию, — с легким, церемонным, но на сей раз, показалось, чуть более теплым поклоном ответил Ричард. — Спокойной ночи, маркиза.

Он бесшумно удалился в сторону своих покоев, а я еще какое-то время стояла посреди холла, мысленно возвращаясь к ярким, почти оглушающим образам оперы, к волнующей музыке и к странному, новому чувству, что этот мир, при всей его чуждости и сложности, начинает понемногу становиться для меня не просто местом ссылки, а по-настоящему интересным и многогранным. Я потянулась, наконец-то ощутив во всем теле приятную, сладкую усталость, и пошла наверх, с огромным нетерпением ожидая момента, когда смогу снять и невероятно красивое, но тесноватое платье, и туфли, и, наконец, упасть в объятия мягкой постели, уносясь в сон под аккомпанемент еще звучащих в памяти бравурных арий и тихих, печальных мелодий.

А уже на следующий день, едва мы остались одни за столом после завтрака, в атмосфере, наполненной ароматом свежего кофе и утреннего солнца, Ричард задал вопрос, которого я бессознательно ждала и одновременно опасалась, как ждут приговора.

— Вы нашли наш брачный договор в ваших архивах, ваша светлость? — спросил он, отставляя в сторону изящную фарфоровую чашку с остатками ароматного напитка. Его тон был ровным, деловым, лишенным какого-либо давления, но в глубине его холодных, проницательных глаз я прочла неподдельный, живой интерес, даже некую азартную искру.

Я покачала головой, чувствуя знакомое легкое раздражение и досаду от собственной беспомощности в этом, казалось бы, фундаментальном для хозяйки вопросе.

— Нет. И, если честно, я даже не знаю, как к этим поискам следует подступиться. Во всех документах, что я обнаружила в кабинете после… своего прибытия, — я тщательно подбирала слова, — ничего подобного нет. Я просматривала описи, старые счета, земельные регистры, переписку — ни единого намека, ни одной случайной ссылки. В книгохранилище я даже пробовала обратиться к магии усадьбы с прямым запросом, но получила в ответ лишь ощущение густой, непроглядной пустоты, словно этого документа никогда и не существовало. Больше, как мне кажется, искать просто негде.

Ричард медленно кивнул, как будто предполагал и готовился к именно такому ответу. Его пальцы легонько постучали по полированной поверхности стола.

— Я допускал нечто подобное. Документы такой важности и давности могли быть утеряны во время беспорядков, уничтожены по неосторожности или… намеренно спрятаны вашими предшественниками по каким-то им одним ведомым соображениям. К счастью, — он слегка, почти неуловимо улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики тонкой усмешки, — магия наших домов, как и наши семьи, связана узами старинного соглашения. И по моему приказу она без особого труда отыскала мой экземпляр договора в недрах архивов моего столичного дворца.

Он небрежно, почти лениво щелкнул пальцами. Воздух перед ним на уровне глаз затрепетал, заструился и свернулся, словно нагретый шелк, и в его центре материализовался сверток из плотного пергамента. Он был явно старым — края его были слегка обтрепаны и пожелтели, а чернила на некоторых участках, особенно в вводных параграфах, выцвели до бледно-коричневого, сливаясь с фоном. Но печати внизу документа — фамильная хоругвь Мартанарских, изображающая ту самую башню среди волн, и гордый орел Д’Эруа с распростертыми крыльями — все еще выглядели яркими, четкими и невероятно весомыми, будто отлитыми из расплавленного воска только вчера.

— Вот он, — Ричард мягко, легким движением запястья подтолкнул свиток в мою сторону. Тот не упал, а застыл в воздухе, медленно вращаясь, и от него исходило едва уловимое, теплое свечение, похожее на отблеск далекой звезды в ночи. — Теперь, когда у вас перед глазами есть живой образец, его уникальная магическая сигнатура, прикажите магии вашей усадьбы найти его потерянную пару здесь. Просто сфокусируйтесь на нем. Магия вашего рода, кровь которого течет и в ваших жилах, должна откликнуться на зов его уникальной печати. Это как зажечь один факел от другого.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как сердце заколотилось чаще, а ладони стали слегка влажными. Все это напоминало какой-то странный, древний мистический ритуал, к которому я была совершенно не готова. Я медленно протянула руку, не касаясь парящего свитка, а просто сосредоточившись на нем, на ощущении старой, спящей магии, что исходила от него, словно тихое жужжание. Я представила себе невидимые нити, связывающие этот документ с его пропавшим близнецом, и изо всех сил, позвала свою усадьбу, свои земли, свой новый род — отозваться.

— Усадьба, — произнесла я тихо, но твердо, обращаясь к самому дому, к камням, из которых он был сложен, к памяти, хранящейся в его стенах. — Услышь меня. Я, Светлана Д’Эруа, твоя хозяйка, приказываю тебе. Найди документ, идентичный этому. Покажи мне его.

Первые несколько секунд ничего не происходило. Затем я почувствовала легкую вибрацию под ногами — едва уловимый, глубокий гул, будто проснулся какой-то древний механизм. Воздух в кабинете стал гуще.

И тогда, прямо из пустоты, в нескольких сантиметрах от свитка Ричарда, появилось слабое золотистое сияние. Оно сгустилось, приняло форму, и на свет появился второй свиток. Он был чуть более потрепанным, один угол был надорван, но это был несомненный близнец первого. Он мягко опустился на стол передо мной.

Я медленно взяла его в руки. Пергамент был прохладным и шершавым. Я развернула его и увидела те же строки, те же условия, ту же давущую на полстолетия назад дату. И внизу — ту самую печать моего «отца», маркиза Д’Эруа.

Доказательство было у меня в руках. Теперь уже невозможно было сомневаться или делать вид, что ничего не происходит. Договор существовал. И он был совершенно настоящим.

«БРАЧНЫЙ ДОГОВОР И СОГЛАШЕНИЕ О СОЮЗЕ

Между нижеподписавшимися сторонами:

Его Превосходительством, герцогом Ольгердом Мартанарским, Главой Благородного Дома Мартанарских, владыкой земель Мартанарских, Хранителем Восточных Границ (далее — Дом Жениха)

и

Его Светлостью, маркизом Вальтером Д’Эруа, Главой Благородного Дома Д’Эруа, владыкой «Алых Роз» и прилегающих земель (далее — Дом Невесты)

Заключено сего дня, в эру Четвертого Солнца, в лето 1223-е от основания Империи.

ПРЕАМБУЛА

Сознавая историческую дружбу между Домами и стремясь укрепить их взаимное процветание и влияние, стороны настоящим соглашением скрепляют союз между наследником Дома Жениха, Ричардом горт Мартанарским, и наследницей Дома Невесты, будущей дочерью маркиза Вальтера, коей суждено родиться.

СТАТЬЯ I. О БРАКЕ

1. Брак между вышеупомянутыми Ричардом горт Мартанарским и дочерью маркиза Вальтера Д’Эруа должен быть заключен в течение года с момента достижения Невестой совершеннолетия, коим признается возраст в восемнадцать полных лет.

2. Бракосочетание состоится в Столице Империи, в доме жениха с подобающей знатности Домов церемонией.

СТАТЬЯ II. О ПРИДАНОМ

В качестве приданого за своей дочерью Дом Невесты передает под управление и покровительство Дома Жениха следующие активы и владения:

1. Земли и титул: Право наследования и все сопутствующие титулы на поместье «Алые Розы» со всеми пахотными землями, лесами, водами и населяющими их душами.

2. Рудники нортия: Ключевым активом, передаваемым в настоящем договоре, являются рудники по добыче нортия, расположенные в Северных Холмах поместья, со всей существующей и будущей добычей, и правами на разработку.

3. Доходы: Треть от всех ежегодных доходов с вышеупомянутого поместья, включая доходы от продажи зерна, леса, пушнины и иной продукции, на протяжении последующих двадцати лет.

СТАТЬЯ III. О ВКЛАДЕ ЖЕНИХА

Со своей стороны, Дом Жениха обязуется:

1. Защита и покровительство: Обеспечить полную военную, политическую и магическую защиту поместья, его владельцев и всех жителей от любых внешних угроз.

2. Содержание: Гарантировать невесте и ее будущему потомству содержание, достойное их статуса, включая резиденцию в столице, штат прислуги, гардероб и участие в светской жизни Империи.

3. Инвестиции: Вложить средства в модернизацию и расширение рудников нортия для увеличения объемов добычи, а также в развитие инфраструктуры поместья.

СТАТЬЯ IV. О НАСЛЕДОВАНИИ

1. Первородный ребенок, рожденный в данном браке, независимо от пола, унаследует все титулы, владения и права как Дома Мартанарских, так и Дома Д’Эруа, объединив их под единым правлением.

2. До момента совершеннолетия наследника поместьем от его имени будут управлять опекуны, назначенные Домом Жениха.

СТАТЬЯ V. О НЕРУШИМОСТИ

1. Настоящий договор скреплен магией Крови и Земли, дабы ни одна из сторон не могла нарушить его условия без тяжких последствий.

2. Договор вступает в силу с момента наложения печатей и обретает полную силу после заключения брака.

СКРЕПЛЕНО ПЕЧАТЯМИ И ПОДПИСЯМИ:

За Дом Мартанарских:

Ольгерд Мартанарский [след герцогской печати с башней и волнами]

За Дом Д’Эруа:

Вальтер Д’Эруа [след маркизской печати с орлом и дубовой ветвью]

Свидетельствуем магией:

Архимаг Имперской Канцелярии [след магической печати Империи]»

Документ выглядел аутентично и внушительно. Упоминание рудников нортия, которое я недавно для себя открыла, делало его не просто брачным контрактом, а стратегическим соглашением, что придавало всей ситуации новый, гораздо более серьезный оборот.

Документ лежал у меня в руках, тяжелый, почти что живой от пульсирующей в нем магии. Его физическое присутствие, его несомненная подлинность развеивали последние призрачные надежды. Теперь никакие отговорки не работали. Заверенный магией и печатями, этот брачный договор четко оговаривал сроки — брак должен был быть заключен в течение года после моего совершеннолетия. А мне, если верить документам этого мира, давно перевалило за двадцать. Эти сроки не просто прошли — они остались где-то далеко позади.

Смысла не было доказывать, что я ничего не знала о сделке между давно умершими аристократами, а значит, договор не должен иметь силы. Это был бы аргумент из другой жизни, из мира без магии. Здесь же действовали другие законы. Даже если бы мне удалось убедить в этом Ричарда (в чем я сильно сомневалась), магия, скрепившая контракт, думала иначе. Я была той, кого все — и люди, и сама усадьба — считали дочерью и наследницей предыдущего маркиза Д’Эруа. А раз так, то мне и предстояло исполнять его долгие, пыльные договоренности.

Я отложила пергамент на стол, словно он обжигал пальцы, и подняла взгляд на Ричарда. В горле стоял ком, но голос вопреки всему прозвучал ровно.

— И что теперь? — вздохнула я, чувствуя, как с меня спадает последняя броня сопротивления. — Свадьба?

Ричард сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за мной с тем же непроницаемым спокойствием. Едва я произнесла последнее слово, как его губы тронула легкая улыбка.

— Вы так это произносите, — заметил Ричард, и в его голосе послышалась теплая, живая нота насмешки, — словно вас готовятся принести в жертву какому-нибудь особо злобному подземному демону, а не выйти замуж за герцога империи.

Его слова застали меня врасплох, и я невольно фыркнула — короткий, сдавленный звук, в котором было больше нервного напряжения, чем веселья.

— Просто я еще несколько недель назад понятия не имела ни о каком герцоге, а теперь у меня в руках документ, обязывающий меня выйти за него замуж, — парировала я. — Простите, если мне нужно больше пары дней, чтобы привыкнуть к этой идее.

— Справедливо, — он кивнул, и его выражение лица стало чуть серьезнее. — Я не требую немедленной церемонии. Договор… дает нам некоторую свободу действий, пока мы оба находимся в согласии. Но он же и напоминает, что бесконечно откладывать тоже не получится. Магия, как вы правильно заметили, терпелива, но не бесконечна в своем снисхождении.

Он помолчал, давая мне осознать его слова.

— Так что да, в конечном счете — свадьба. Но мы можем выбрать… удобный для нас обоих момент.

Для меня лично удобный момент был бы лет этак через –дцать. Ну, или хотя бы через полгода, когда я окончательно привыкну к мысли о необходимости выйти замуж за человека, которого практически не знаю. Но я не успела и рта открыть, чтобы произнести что-то подобное — дверь в комнату с треском распахнулась, и внутрь ворвалась запыхавшаяся служанка, с лицом белым, как полотно.

— Госпожа! — девушка едва могла говорить, ловя воздух. — С Эрикой беда! Горит вся, бредит!

Я подскочила со своего места так резко, что кресло откатилось с неприятным скрипом. Этого еще не хватало! Утром за завтраком она была чуть бледнее обычного, но жаловалась лишь на легкую головную боль. Всего несколько часов — и такое!

— Лекаря! Немедленно! — выпалила я, уже направляясь к выходу. В голове стучало: инфекция, воспаление, сепсис — все те ужасы, от которых в моем мире спасали антибиотики, но здесь…

— Так он в дальней деревне, госпожа! — голос служанки дрожал. — Вчера туда выехал! Там полдеревни слегло от какой-то гадости, говорит, не вернется раньше послезавтра!

Чудно. Просто замечательно. Холодная волна паники подкатила к горлу, сжимая его. Я замерла на пороге, бессильно сжимая кулаки. Ну вот что теперь делать?! Я понятия не имела ни о местных болезнях, ни о том, как их лечить. Приложить ко лбу холодную тряпку и молиться? Чувство собственного бессилия было таким острым, что перед глазами поплыло.

Вдруг сзади раздался спокойный, властный голос Ричарда. Я совсем забыла о его присутствии.

— Не тратьте силы на панику, маркиза. Этим вы ей не поможете.

Я обернулась. Он уже стоял, и его лицо было сосредоточенным, а в глазах — не удивление, а решимость. Он поднял руку, и пальцы его сложились в знакомый жест.

— Но… — начала я, но было поздно.

Он щелкнул пальцами. Воздух в центре кабинета заструился и разорвался, открывая портал. Но на сей раз он был меньше и стабильнее. Через него я увидела не холст театра, а стены, заставленные книгами и стеклянными шкафами с пузырьками.

— Доктор Элвин, — произнес Ричард, обращаясь в портал. — Ко мне. Немедленно. Чрезвычайная ситуация.

Не прошло и минуты, как из портала шагнул пожилой, но энергичный мужчина в темном, строгом камзоле, с седыми бакенбардами и пронзительным, умным взглядом. Через плечо у него была перекинута кожаная сумка, набитая, как я поняла, инструментами и снадобьями. Он лишь кивнул Ричарду, даже не удивившись обстановке.

— Ваше сиятельство, чем могу помочь?

— Девушка. Высокая температура, бред. Проведите осмотр, — коротко распорядился Ричард.

Доктор Элвин повернулся ко мне.

— Проведите меня к пациентке, ваша светлость.

Я, все еще не веря своему счастью, кивнула и почти побежала по коридору, ведя его за собой в комнату Эрики.

Следующие двое суток пролетели в тревожном полусне. Доктор Элвин оказался не просто лекарем, а настоящим асом своего дела. Он осмотрел Эрику, поставил диагноз — «лихорадка болотной воды», осложненная воспалением легких — и взялся за работу. Он готовил отвары из трав, которые заставлял Эрику пить даже в бреду, ставил стеклянные банки на спину, чтобы «оттянуть жар», и постоянно менял охлаждающие компрессы. Он работал молча и сосредоточенно, лишь изредка отдавая тихие распоряжения служанкам.

Я дежурила у постели Эрики, когда могла, наблюдая, как ее лихорадочный румянец постепенно спадает, а тяжелое, хриплое дыхание становится ровнее и глубже. К концу вторых суток жар окончательно отступил. Эрика уснула спокойным, исцеляющим сном, а доктор Элвин, вытирая руки, сообщил мне:

— Опасность миновала, ваша светлость. Слабость будет сохраняться еще несколько дней, нужен покой и легкая пища. Но девушка поправляется.

Я стояла в дверях комнаты, глядя на спящую Эрику, и чувствовала, как с меня спадает каменная тяжесть. Затем я повернулась к Ричарду, который все это время находился где-то рядом, обеспечивая работу своего импровизированного медицинского штаба.

— Я… я не знаю, как вас благодарить, — прошептала я, и в голосе моем слышалась неподдельная, глубокая признательность.

Он ответил на это своей сдержанной улыбкой.

— Считайте это… авансом. К нашей будущей совместной жизни.

С выздоровлением Эрики совпал первый в этом году снегопад. Я сидела, закутавшись в теплый плед, у большого окна в своей спальне и смотрела, как белые, пушистые хлопья медленно и величаво укутывают усадьбу, парк, дальние поля. Все вокруг тонуло в безмолвной, чистой белизне, и в этом был какой-то умиротворяющий покой. Именно в этой тишине, под монотонный шепот метели, во мне наконец созрело то решение, которого я так долго избегала.

Надо играть свадьбу. С Ричардом.

Мысль была проста и неумолима, как зимний мороз за стеклом. Это был самый логичный, самый практичный выход. Тогда можно будет разом избежать множества проблем — от назойливых родственников до хозяйственных затруднений. Или решать их быстро и качественно, с герцогской властью и ресурсами за спиной. В конце концов, он уже доказал свою эффективность и на кузнецах, и на враче для Эрики.

Моя свободолюбивая, выпестованная в мире равных возможностей натура возмущенно вскрикивала внутри. «Как так? — вопила она. — Брак по расчету? По принуждению? Из-за какого-то древнего документа? Это средневековье!» И с этим было не поспорить.

Но, увы и ах, выбора у меня и впрямь не оставалось. Магия этого мира, его законы и традиции были против меня. Бороться с ними в одиночку было бы самоубийственно.

Да и, если отбросить упрямство, нельзя было сказать, что Ричард так уж мне не нравился. За эти недели я успела убедиться, что он как минимум щедрый, благородный и на удивление терпеливый мужчина. Он не давил, не требовал, а действовал — твердо, но с уважением. В иных обстоятельствах я, возможно, даже сама бы обратила на него внимание.

Единственное, что яростно отравляло все это, — горечь от осознания, что моего мнения никто и не подумал спросить. Ни «родители», подписавшие меня, словно вещь, еще до моего рождения. Ни сам Ричард, явившийся с готовым контрактом, как забирают заранее оплаченный товар со склада. Это унизительное чувство несвободы было самым тяжелым.

О том, что его самого, вероятно, тоже заставили жениться без особого энтузиазма, я старалась не думать. Это было несправедливо, эгоистично, но я цеплялась за эту мысленную соломинку. Он — мужчина, герцог, ему в любом случае проще. Его жизнь не перевернется с ног на голову. Он не окажется заперт в золотой клетке нового статуса с риском потерять себя.

Я вздохнула, и мое дыхание оставило мутный круг на холодном стекле. За окном метель затягивала последние темные пятна земли. Зима пришла, принеся с собой не только холод, но и необходимость принять неизбежное. Возможно, этот брак и впрямь станет не цепями, а той самой надежной крышей, что укроет от жизненных бурь. Оставалось только набраться смелости и сделать шаг.

И я сделала этот шаг. Тем же днем, когда мы с Ричардом остались одни в опустевшем обеденном зале. Воздух еще хранил ароматы трапезы, а за окном медленно сгущались зимние сумерки.

Глубоко вздохнув, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, я решилась. Отложила салфетку, посмотрела на него прямо и произнесла всего два слова, от которых у меня перехватило дыхание:

— Я согласна.

Он прекрасно понял, о чем речь. Его лицо смягчилось, и на губах появилась мягкая улыбка.

— Я очень рад это слышать. По нашим традициям свадьба состоится через две недели. Но до нее… — он слегка запнулся.

И мне мгновенно не понравилась эта заминка. Внутри все сжалось.

— Что? — выдохнула я. — Что еще?

— Вам придется собрать под этой крышей на несколько дней всех своих родственников. Для официального объявления о помолвке.

Мысль о новом сборище Аделаид, Годфри и прочих жаждущих поживиться родственников показалась мне столь чудовищной, что я не сдержалась. Громко и отчетливо, по-русски, вырвалось:

— Да ё-моё! Опять эта толпа ртов!

Я тут же осеклась, уставившись на него в ужасе. Но было поздно.

Ричард медленно поднял одну бровь. Он, конечно, не понял буквального смысла, но тон, отчаяние и универсальный жест — я провела рукой по лицу — были красноречивее любых слов. На его губах заплясали почти что неуловимые смешинки.

— Маркиза, — произнес он с преувеличенной строгостью, в которой сквозила явная усмешка. — Если не ошибаюсь, это было не совсем по-протокольному. И, если я правильно уловил суть… вы не в восторге от перспективы семейного сборища.

Я покраснела до корней волос, чувствуя себя совершенно разоблаченной. Он уловил суть. Без перевода.

— Я… прошу прощения, это вырвалось, — пробормотала я, отводя взгляд.

— Не извиняйтесь, — он откинулся на спинку стула, и его улыбка стала шире. — Честность, даже выраженная на незнакомом языке, — качество редкое и… освежающее. Так что я правильно понял? Идея вас не прельщает?

— Вы не представляете, насколько, — честно призналась я, все еще сгорбившись от смущения.

— Что ж, — вздохнул он, но в его глазах играл огонек. — Тогда воспримем это как первое совместное испытание. Надеюсь, вы позволите мне и на этот раз помочь его преодолеть?

Конечно, я позволила. Мало того, я была только рада переложить хоть часть этой гигантской головной боли на его плечи. Ричард сразу же продемонстрировал, что значит ресурсы герцогского дома. Уже на следующий день, пока я с утра до вечера писала и рассылала с магическими вестниками срочные приглашения всем своим многочисленным родственникам, в усадьбе началось нечто похожее на развертывание полевого штаба.

Практически без перерыва в холле то и дело вспыхивали порталы. Но на сей раз это были не изящные стеклянные стрекозы, а полноценные «грузовые» врата, через которые слуги в ливреях Мартанарских вносили и вносили припасы. Это было завораживающее зрелище. Двое крепких мужчин входили в сияющий круг в столице и выходили из него в моем холле, неся на плечах целые окорока, связки колбас и огромные восковые круги сыра. Следом несли бочки с вином и пивом, мешки с мукой, сахаром, орехами и сухофруктами.

Найра Эста, моя экономка, сначала металась в растерянности, пытаясь всем руководить, но вскоре появился дворецкий Ричарда — тот самый невозмутимый пожилой мужчина. Он взял организацию на себя, и работа закипела с такой слаженностью, будто готовили не к свадьбе, а к осаде.

Кладовые и подвалы заполнялись с головокружительной скоростью. Не было и речи о том, чтобы «наскрести» на обед. Теперь речь шла о том, чтобы вместить все изобилие. Повар, сияя от счастья, получил в свое распоряжение дичь, рыбу и овощи в таком количестве, что хватило бы на три зимы.

Слуги Ричарда, работая вместе с моими, провели тотальную ревизию всех комнат в усадьбе. Из запасников доставали дополнительную мебель, матрасы, тюфяки. Были подготовлены даже чердаки и летние флигели — на самый крайний случай.

Дворецкий Ричарда ввел строгий учет. Были составлены списки гостей, распределены комнаты, составлено расписание трапез, чтобы избежать давки и хаоса. Мои служанки, широко раскрыв глаза, учились у столичных коллег безупречной организации.

Появились не только продукты, но и элементы декора — рулоны дорогих тканей для драпировки покоев, ароматные свечи, чтобы перебить неизбежный запах толпы, и даже небольшой оркестр, который должен был играть во время ужинов.

Я наблюдала за всем этим, проходя по коридорам. Воздух гудел от деловой суеты, но в нем не было паники. Был четкий, отлаженный порядок. И впервые при мысли о предстоящем нашествии родни у меня не сжимался желудок от ужаса. Вместо этого я испытывала странное, почти детское восхищение. Смотреть, как Ричард решает проблему так же легко и эффективно, как кто-то другой переворачивает страницу книги, было одновременно унизительно и невероятно привлекательно.

Ричард не просто спас меня от голодных родственников. Он подарил мне ощущение, что с ним ни один шторм не будет страшен. И это знание стало моим самым прочным доспехом.

С этим новым, странным спокойствием я и встречала гостей. Они начали прибывать на третий день после рассылки приглашений. В письмах я намеренно не указывала конкретной причины общего сбора, отделываясь туманными фразами вроде «для обсуждения важных семейных дел» и «укрепления уз рода». И потому народ приезжал заинтригованный, но вместе с тем и настороженный — неизвестность будоражила их алчные умы, но и заставляла вести себя чуть сдержанней.

Все они добирались до моей усадьбы исключительно самостоятельно, в каретах или верхом, тратя на дорогу по несколько дней. Никаких порталов для бедной родни, разумеется, не полагалось.

Первой, как и ожидалось, примчалась тетушка Аделаида. Ее карета, черная и старая, как воронье крыло, замерла у парадного входа, словно вынырнув из зимней мглы. Она вышла оттуда, закутанная в траурные бархаты, с лицом, выражающим готовность к немедленной скорби и жертвенности. Рядом, как тень, выскользнула ее дочь Лилиана — худая, бледная девица с потухшим взглядом, вся судьба которой висела на волоске приданого. Взгляд тетушки Аделаиды сразу же стал оценивающим и цепким, выискивая малейшие признаки бедствия или, наоборот, неожиданного достатка, на котором можно было бы сыграть.

За ней, с разрывом в два часа, подкатила более новая, но уже требующая починки карета дядюшки Годфри. Он выкатился из нее, отдуваясь и поправляя камзол на своем брюшке, и с ходу окинул взглядом фасад, явно прикидывая, сколько же я на этот раз потратила на его содержание. Его маленькие глазки блестели любопытством, смешанным с надеждой на новую «ссуду».

Следом, почти по пятам, влетел во двор на резвом скакуне кузен Робер. Он соскочил с седла с показной молодецкой удалью, отряхнул свой щегольской, но уже слегка поношенный плащ и озарил всех ослепительной, но пустой улыбкой. В его глазах читались все те же «гениальные» коммерческие планы, ждущие лишь вливания капитала.

Я встречала их всех в холле, стоя рядом с невозмутимым Ричардом, который предпочел пока оставаться в тени. На мне было дорогое платье, а на губах — та самая, отрепетированная светская улыбка, за которой они не могли разглядеть ни страха, ни раздражения.

— Дорогая тетушка, кузен, как я рада вас видеть, — говорила я, и мой голос звучал ровно и гостеприимно. — Прошу вас, располагайтесь. Слуги проводят вас в ваши комнаты. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной.

Они кланялись, целовали мне руку, но их взгляды беспокойно скользили по холлу, отмечая непривычное оживление, множество слуг и ту самую атмосферу подготовленности и богатства, которую невозможно скрыть. Они чувствовали, что пахнет не бедой, а чем-то гораздо более серьезным. И это сбивало их с толку. Они ждали слез и жалоб, а встречали уверенность и роскошь. И в их глазах читался немой, но жгучий вопрос: «Что здесь происходит?»

А я, глядя на их растерянные лица, впервые за все время нашего знакомства чувствовала не страх, а легкое, почти хищное удовлетворение. Буря собиралась, да. Но на сей раз я была не хрупким деревцем, а капитаном корабля, и у меня был самый надежный штурман, стоявший у меня за спиной.

Этим вечером за длинным столом в столовой собралось человек десять — самый первый, самый нетерпеливый эшелон родни. Остальные, как я знала, подтянутся завтра, и тогда начнется настоящий ад. Но пока что атмосфера была скорее напряженно-любопытной, чем откровенно враждебной.

Все они — тетушка Аделаида, дядюшка Годфри, кузен Робер и прочие — с неотрывным, жадным интересом разглядывали Ричарда, который восседал по мою правую руку. Он был одет в строгий, но безупречно сшитый камзол, и его осанка, холодноватая вежливость и само качество ткани кричали о его статусе громче любых титулов. Никто, разумеется, не решался спросить напрямую: «А это, простите, кто такой?» — но вопросы витали в воздухе, густые, как дым от камина.

Я же внутренне ликовала, что Эрика и Дарий благоразумно отказались от ужина под предлогом нездоровья и усталости. Меньше всего мне нужно было, чтобы кто-то из них в неловкой попытке поддержать беседу проговорился о «женихе» или «помолвке».

Разговор за ужином был образцом светской схватки на рапирах с тупыми наконечниками.

Тетушка Аделаида, отхлебнув вина, начала с привычного ей места:

— Погода нынче совсем отвратная, просто ужас. Дороги такие, что беда. Я уж думала, мы не доедем. А у вас здесь, племянница, так уютно и… оживленно. — Ее взгляд скользнул по Ричарду, словно пытаясь оценить его стоимость. — Не часто в усадьбе увидишь столь… респектабельных гостей.

— Да, нам повезло с гостем, — парировала я, с улыбкой откладывая нож. — Найр Ричард оказал нам честь своим визитом. Надеюсь, дорожные тяготы компенсируются нашим радушием.

Дядюшка Годфри, не в силах сдержать делового интереса, тут же встрял:

— Вижу, вижу! Деловая поездка, не иначе? Торговля? Или, быть может, интересуетесь нашими местными… ресурсами? — Он многозначительно посмотрел то на меня, то на Ричарда, намекая на рудники, о которых, видимо, успел прослышать.

Ричард повернул к нему голову, его взгляд был спокоен и непроницаем.

— В некотором роде, — ответил он, делая глоток вина. — Я всегда интересуюсь тем, что составляет ценность и силу Империи. И, разумеется, тех, кто ею мудро управляет.

Его тонкий комплимент в мой адрес заставил Годфри на секунду замолчать, и он с новым интересом принялся за жаркое.

Кузен Робер, не желая оставаться в стороне, со своей обычной напускной легкостью бросил:

— А в столице, я слышал, сейчас просто бум на строительство! Целые кварталы возводят. Вот бы туда взглянуть, да вложиться в перспективный проект… — Он мечтательно вздохнул, глядя на Ричарда в надежде найти единомышленника.

— Столица действительно не стоит на месте, — сухо согласился Ричард, не предлагая ни взглянуть, ни вложиться. — Требует больших вложений и еще большей осмотрительности.

Беседа продолжала плавно течь по таким безопасным руслам, как качество нынешнего вина, суровая зима и слухи о здоровье стареющего императора. Но под этим слоем светской шелухи чувствовалось всеобщее, почти физическое напряжение. Мои родственники старательно вынюхивали, вычисляли, пытались понять, какую выгоду можно извлечь из присутствия этого загадочного аристократа, и почему я, их вечно отбивающаяся от просьб родственница, внезапно выгляжу так спокойно и уверенно.

А я, отвечая на их колкости вежливыми улыбками, ловила себя на мысли, что впервые за все время подобных сборищ мне не хочется провалиться сквозь землю. Я сидела с высоко поднятой головой, зная, что за моим плечом — не призрачная надежда, а реальная сила. И это знание было слаще любого десерта.

После ужина мы все разбрелись по своим спальням. Ночь прошла спокойно. А вот следующий день…

Если накануне прибытие гостей напоминало неторопливое, церемонное прибытие кораблей в гавань, то на следующее утро начался самый настоящий шторм. Едва я успела позавтракать в относительной тишине своей спальни, как до меня донесся первый крик с подъездного пути.

И понеслось.

Следующие несколько часов превратились в сплошной, оглушительный хаос. Казалось, все дороги Империи вели в этот день в мою усадьбу. Ко двору одна за другой подкатывали кареты, кибитки, а кое-кто и просто на крестьянских телегах. Из них высыпались, вылезали, выпрыгивали десятки людей всех возрастов и состояний.

Воздух наполнился гулом десятков голосов, сливавшихся в один сплошной гвалт:

Радостные (и не очень) возгласы при встрече: «Аделаида, родная, сколько лет, сколько зим!» — «Боже, Годфри, ты растолстел!» — «Смотри-ка, а Робер-то уже здесь!»

Детские крики: Малыши, ошалевшие от долгой дороги и чуждой обстановки, ревели в три ручья. Ребята постарше с визгом носились по снегу, а потом, с мокрыми валенками, врывались в холл, создавая панику.

Родительские окрики: «Антош, немедленно вернись!» — «Маришка, я кому сказала, не бегай!» — «Да где же этот вечно теряющийся шарф?!»

Громкие указания и вопросы: «Эй, человек, куда грузить сундуки?» — «А наша комната на втором этаже или в мансарде?» — «Можно мне покои поближе к уборной?»

Слуги, и мои, и присланные Ричардом, метались как угорелые, пытаясь уследить за всем сразу. Дворецкий с лицом, выражавшим стоическое принятие судьбы, пытался одновременно проверять списки, указывать дорогу и успокаивать разгневанную тетушку, чей багаж почему-то повезли не в ту сторону.

Я стояла наверху, на лестничной площадке, наблюдая за этим бедламом. Картина напоминала муравейник, в который ткнули палкой. Внизу кипела, бурлила и шумела вся моя большая, неугомонная, вечно недовольная и вечно чего-то требующая родня. Были здесь и дальние кузены с семьями, которых я видела лишь на фамильных портретах, и пожилые тетушки с целым штатом приживалок, и молодые дворяне, с интересом оглядывавшие обстановку.

И сквозь этот шум и гам я поймала взгляд Ричарда. Он стоял в дверях библиотеки, тоже наблюдая за происходящим. На его лице не было ни ужаса, ни раздражения — лишь легкая, философская усмешка и поднятая в немом вопросе бровь, словно он спрашивал: «И ты с этим одна справлялась?»

Я ответила ему едва заметным вздохом и покачиванием головы. Нет, не справлялась. Раньше бы этот вид вселил в меня панику и желание сбежать. Сейчас же я чувствовала лишь усталую решимость. Буря обрушилась на нас во всей своей красе. Но на сей раз я смотрела на нее не из хрупкой лодчонки, а с крепкого, надежного корабля. И что самое главное — у меня был капитан, который знал, как вести его сквозь любые волны.

В тот же день, за обедом, я объявила о своей скорой свадьбе с Ричардом.

Обеденный зал, и без того шумный, был переполнен. Воздух гудел от разговоров, звона посуды и смеха. Я дождалась относительной паузы, когда слуги разносили главное блюдо, и мягко, но четко позвонила в серебряный колокольчик, стоявший возле моей тарелки. Разговоры стихли, все взгляды устремились на меня.

Я поднялась с места, чувствуя, как десятки глаз впиваются в меня. Ричард сидел рядом, его лицо было спокойным и невозмутимым, словно высеченным из гранита.

— Дорогие родственники, — начала я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и уверенно. — Я собрала вас здесь, чтобы разделить со мной радостную новость. Через две недели в этой усадьбе состоится моя свадьба.

Я сделала небольшую паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.

— Я выхожу замуж за его светлость, герцога Ричарда Горда Мартанарского.

Наступила мертвая тишина. Абсолютная, оглушительная. Казалось, даже пламя в камине перестало потрескивать. Затем тишину взорвал не единый возглас, а какофония самых разных реакций.

Тетушка Аделаида побледнела, как полотно, и ее вилка с грохотом упала на тарелку.

— Герцога? — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, почти физическая боль. — Но… но как?.. Лилиана… моя бедная Лилиана… — Она с тоской посмотрела на свою дочь, чье и без того бледное лицо стало совершенно восковым. Все ее планы рухнули в одночасье.

Дядюшка Годфри откашлялся, его лицо побагровело.

— Поздравляю, племянница, — произнес он, но в его голосе не было ни капли радости, только ледяная вежливость. — Весьма… неожиданно. И несколько поспешно, не находите? Возникают вопросы о… благоразумии. — Его взгляд скользнул по Ричарду, пытаясь оценить, не шарлатан ли он.

Кузен Робер первым сорвался с места с неестественно широкой улыбкой.

— Вот это новости! Поздравляю, кузина! Ваша светлость! — Он почти побежал вокруг стола, чтобы пожать Ричарду руку, словно надеясь, что удача жениха перекинется и на него. — Это же открывает такие перспективы для семьи! Новые связи, новые возможности!

Но его энтузиазм потонул в нарастающем гуле. По столу прокатился ропот. Слышались обрывки фраз: «…и когда она успела?..», «…герцог, вы слышите?..», «…а приданое? Наверняка все уйдет ему…», «…и где же справедливость?..»

Я видела, как сжимаются губы, как в глазах мелькает зависть, разочарование и злорадство. Ни одного искреннего поздравления. Только расчет, только переоценка собственных шансов и возможностей.

Я стояла, все так же улыбаясь, но внутри все похолодело. Их реакция была предсказуема, но от этого не становилась менее отталкивающей.

И тогда раздался спокойный, властный голос Ричарда. Он не встал, лишь отодвинул свою тарелку и обвел собравшихся взглядом, в котором внезапно вспыхнула сталь.

— Благодарю за столь… теплый прием, — произнес он, и его тихий голос перекрыл гул, заставив всех замолчать. — Что касается благоразумия и поспешности, то эти вопросы лежат исключительно в компетенции маркизы и моей. А что до перспектив… — он медленно перевел взгляд на Робера, и тот невольно отступил на шаг, — то я всегда забочусь о тех, кто искренне предан моему дому. И моей будущей супруге.

Его слова повисли в воздухе, ясные и недвусмысленные. Он не просил одобрения. Он констатировал факт и расставлял приоритеты. Воздух в столовой снова застыл, но на сей раз от страха и осознания собственной никчемности перед герцогской властью.

Объявление было сделано. Буря была запущена.

Но некоторые родственники, к сожалению, не умели проигрывать достойно.

Не прошло и часа после того, как слуги унесли последние десертные тарелки, как ко мне в кабинет почтительно постучал дворецкий.

— Ваша светлость, — произнес он тихо. — Вас желают видеть баронесса Аделаида и лорд Годфри. Настаивают на срочной аудиенции.

Я обменялась взглядом с Ричардом, который поднял бровь с немым вопросом. Я покачала головой. Эта битва была моей, и я должна была выиграть ее сама.

— Проводите их в малую гостиную, — распорядилась я. — Я сейчас подойду.

Они ждали меня, сидя в креслах у камина, но их позы были напряжены, а лица — красноречивы. Тетушка Аделаида сжимала в руках платок, словно это было оружие, а дядюшка Годфри барабанил пальцами по подлокотнику.

— Ну, племянница, — начала Аделаида, едва я переступила порог, не дав мне даже сесть. Ее голос дрожал от правильно подобранного негодования. — Ты, конечно, всех нас огорошила. Герцог! Поздравляю, нечего сказать. — В ее устах это прозвучало как обвинение.

— Спасибо, тетушка, — холодно ответила я, занимая место напротив.

— Не за что, дорогая, не за что, — отмахнулась она, и ее глаза наполнились фальшивой скорбью. — Но понимаешь ли, в свете твоего… возвышения… о нас, твоей родне, как-то и подумать неудобно. Взгляни на мою бедную Лилиану! Ее шансы на удачный брак теперь и вовсе равны нулю! Все будут говорить: «Смотрите, кузина герцогини, а замуж выйти не может!» Позор! Ей срочно нужно новое приданое, достойное ее нового статуса в семье! Хоть десять тысяч золотых!

Не успела я открыть рот, как в разговор вступил Годфри.

— И это еще не все, Светлана, — заговорил он густым, утробным голосом, наклоняясь ко мне. — Твоя поспешная свадьба заставляет задуматься о репутации нашего рода. Мне, как старшему мужчине в семье, необходимо укрепить свой авторитет. Новая карета, соответствующая нашему новому положению, — это не роскошь, а необходимость! И, раз уж ты связываешься с таким… состоятельным домом, — он многозначительно подчеркнул слово, — то пятнадцать тысяч золотых для тебя должны быть сущей мелочью.

Они смотрели на меня, словно два стервятника, почуявших легкую добычу. Их слова были отточены годами попрошайничества: давление на родственные чувства, игра на чувстве вины, прямая атака на мою репутацию.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри закипает гнев, но на поверхности сохраняя ледяное спокойствие.

— Дорогие тетушка и дядюшка, — начала я, и мой голос прозвучал тихо, но отчетливо, как удар хлыста. — Я тронута вашей… заботой о репутации нашего рода. Однако все ваши доводы основаны на одном заблуждении.

Я сделала паузу, глядя им прямо в глаза.

— Мой брак с герцогом Мартанарским не меняет ровным счетом ничего в вашем финансовом положении. Мое состояние — мое. Его состояние — его. Ваши проблемы с приданым Лилианы и состоянием вашей кареты существовали до моего знакомства с герцогом и, увы, никуда не делись. Я не собираюсь решать их за вас.

Наступила гробовая тишина. Лицо Аделаиды исказилось от ярости.

— Как ты можешь! — прошипела она. — Мы же семья! Мы — твоя кровь!

— Кровь, — парировала я, — которая до сегодняшнего дня интересовалась мной лишь тогда, когда требовалось пополнить кошелек. Нет. Мой ответ — окончательный и обсуждению не подлежит.

Годфри побагровел и тяжело поднялся с кресла.

— Это безобразие! Я, как глава семьи…

— Вы — никто в этих стенах, дядюшка, — перебила я его, тоже вставая. Моя фигура, казалось, выросла в его глазах. — Здесь глава семьи — я. И мое решение таково: никаких денег вы не получите. Ни сейчас, ни после свадьбы. Примите это как данность.

Я повернулась и вышла из гостиной, оставив их в ошеломленном и яростном молчании. За дверью я прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат колени. Это было отвратительно. Но впервые за все время я дала им отпор не с позиции слабости, а с позиции силы. И это чувство, горькое и победоносное одновременно, было слаще любой их лести.

Гости уехали ровно через два дня, как только позволили расчищенные дороги. Их отъезд был немногим тише прибытия — нагруженные подарками «на счастье» (которые они, видимо, в спешке скупали в ближайшем городе, пытаясь выслужиться), но с каменными лицами и ледяными прощаниями. Кареты тетушки Аделаиды и дядюшки Годфри тронулись в путь с таким видом, будто увозили не просто обиженных родственников, а оскорбленное достоинство всего аристократического сословия. Я стояла на крыльце и провожала их взглядом, чувствуя, как с моих плеч спадает гиря, которую я таскала на себе все эти дни.

Тишина, наступившая после их отъезда, была звенящей и блаженной. Воздух в усадьбе наконец-то перестал вибрировать от сплетен, притворных восторгов и сдержанного шипения.

И с этой тишиной началась новая, странная и полная предвкушения пора — подготовка к свадьбе.

Теперь порталы в холле появлялись с иной целью. Не для доставки провизии на прожорливую родню, а для бесконечных примерок, обсуждений с портными и ювелирами, привозившими эскизы и образцы. Столичные мастера, рекомендованные Ричардом, осаждали меня с утра до вечера.

Сам Ричард взял на себя всю официальную часть: рассылку приглашений ко двору, переговоры с архимагом, который должен был проводить церемонию, и — что меня особенно тронуло — организацию безопасности. Он без лишних слов окружил усадьбу невидимым, но ощутимым барьером из своей личной гвардии, чтобы никакие «случайные» визитеры не потревожили нас в последние дни перед церемонией.

Мы с ним теперь постоянно совещались. Сидя в кабинете за чашкой чая, мы обсуждали меню свадебного пира, список гостей (я настаивала на максимально коротком, он с пониманием кивал) и даже музыку.

— Я не хочу, чтобы это было похоже на тот помпезный обед с родней, — как-то призналась я, разглядывая эскиз своего свадебного платья. Оно было великолепно — из белого бархата, расшитого серебряными нитями, но без лишней вычурности.

— Этого и не будет, — уверенно ответил Ричард. — Это будет наш день. А не спектакль для них.

В его словах не было привычной мне снисходительности или холодности. Была твердая уверенность, что все будет так, как мы хотим. И эта уверенность понемногу передавалась и мне.

Эрика, окончательно оправившаяся от болезни, с восторгом помогала мне выбирать ткани для подвенечного наряда. Дарий, к моему удивлению, оказался тонким ценителем музыки и подсказал несколько изящных мелодий для банкета.

В эти дни усадьба «Алые розы» преобразилась. Она больше не была полем битвы или постоялым двором для алчных родичей. Она стала местом, где царила деловая, но радостная суета. Слуги, наученные столичными мастерами, украшали залы гирляндами из зимних цветов и вечнозеленых ветвей. Воздух пах хвоей и сладким миндалем — повара вовсю тестировали рецепты свадебных десертов.

И я, наблюдая за всем этим, ловила себя на мысли, что предвкушаю не только окончание всей этой эпопеи с договором, но и само событие.

За подготовкой я и не заметила, как наступило утро свадьбы.

Проснулась я еще затемно, от внутреннего напряжения. За окном царила предрассветная синева, и тишина была особенной, густой и звенящей, будто весь мир затаил дыхание в ожидании предстоящего дня. Я лежала, прислушиваясь к стуку собственного сердца, и пыталась осознать: сегодня тот самый день.

В спальню бесшумно вошли служанки во главе с экономкой Эстой. Их лица были озарены торжественными, чуть взволнованными улыбками. Ритуал начался.

Сначала — длительная, почти церемониальная ванна. Воду наполнили ароматными маслами розы и иланг-иланга, их сладковатый, пьянящий аромат должен был успокоить нервы. Затем — тщательное растирание кожи мягкими полотенцами и легкий массаж плеч и спины, чтобы снять напряжение.

Одевание было подобно облачению в доспехи. Сначала на меня надели тончайшую шелковую рубашку, а поверх — жесткий корсет, который не столько утягивал, сколько создавал идеальную осанку, заставляя держать спину прямо и голову высоко. Затем — нижние юбки, одна за другой, создавая пышный силуэт.

И, наконец, подошла очередь самого платья. Его внесли две служанки, бережно держа в руках тяжелую ткань. Платье было из плотного белого бархата, цвета зимнего снега. Лиф был украшен сложной вышивкой серебряными нитями, изображавшей переплетающиеся ветви и звезды — символы наших родов. Длинные рукава, сужающиеся к запястьям, были прорезаны, и из-под них струился шелк того же серебристого оттенка. Пока служанки застегивали бесчисленные крошечные пуговицы на спине, я смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя. Это была не я — это была маркиза Д’Эруа, невеста герцога.

Затем за работу принялась горничная, искусная в парикмахерском деле. Волосы она уложила в сложную, но элегантную прическу: часть локонов была собрана на затылке в пучок, переплетенный жемчужными нитями, остальные — мягко обрамляли лицо, ниспадая на плечи. В волосы вплели тонкую серебряную диадему с каплевидным бриллиантом, который холодно сверкал при каждом движении.

И, наконец, макияж. Мастер из столицы, присланный Ричардом, накладывал его с ювелирной точностью. Он не скрывал мои черты, а подчеркивал их. На веки легли легкие, перламутровые тени, делая взгляд более глубоким. Ресницы были слегка подкрашены сурьмой, чтобы взгляд казался более выразительным, но без нарочитой театральности. Скул коснулись самые нежные румяна, едва добавляющие жизни бледному от волнения лицу. Губы же мастере оставил почти натуральными, лишь слегка подчеркнув их форму прозрачным блеском.

— Невеста должна сиять своей естественной красотой, ваша светлость, — тихо произнес он, отступая на шаг, чтобы оценить работу.

Я подошла к большому зеркалу. Из него на меня смотрела незнакомка — прекрасная, царственная, собранная. Ни тени сомнения или страха на этом лице. Только спокойная, ледяная уверенность и решимость. В этом образе не было места Светлане Жарской, менеджеру из хрущевки. Была маркиза Светлана Д’Эруа, готовая выйти замуж за герцога.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи под тяжестью бархата и кивнула своему отражению. Я. Была. Готова.

Последний раз я окинула взглядом свое отражение в зеркале прихожей. Белое бархатное платье, серебряная вышивка, холодное сияние диадемы — все было безупречно. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и переступила порог в холл.

Ричард ждал меня у большого камина.

Он был облачен в парадный мундир герцогов Мартанарских — темно-синий, почти черный, с шитьем из серебряных нитей, повторявшим узор на моем платье. Его поза была прямой и собранной, а во взгляде, устремившемся на меня, читалось нечто большее, чем простая церемониальная вежливость. В нем была та сама уверенность, что и в моем отражении, и в его глазах мелькнуло молчаливое одобрение.

Никого больше в холле не было. Ни слуг, ни родни. Только мы двое в звенящей тишине.

— Вы выглядите… подобающе, ваша светлость, — произнес он, и в его обычно холодном голосе прозвучала теплая нота.

— Как и вы, ваше сиятельство, — ответила я, и губы сами сложились в легкую, почти неуловимую улыбку.

Он протянул руку, и я, положив кончики пальцев на его ладонь, почувствовала твердую уверенность его жеста. Затем он свободной рукой описал в воздухе широкую дугу.

На этот раз портал возник не мерцающим овалом, а огромной, сияющей аркой. Сквозь него не было видно интерьера — лишь ослепительный, золотисто-белый свет, обещающий иной мир.

— Готовы? — тихо спросил он.

— Да, — был мой единственный ответ.

Мы шагнули вперед, вместе. Ощущение перехода было иным — не резким толчком, а плавным, словно нас подхватила и понесла могучая, но нежная волна. На миг в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли золотые искры.

И вот мы стояли уже не в холле усадьбы, а в алтарной комнате столичной резиденции Мартанарских.

Дух перехватило. Это было не просто помещение. Это было сердце герцогской власти. Высокий сводчатый потолок был расписан фресками, изображавшими историю рода. Стены из темного мрамора отражали свет тысяч свечей, горевших в массивных золотых канделябрах. В центре зала, на невысоком возвышении, стоял алтарь из черного дерева с инкрустацией из перламутра и серебра. Воздух был густым и торжественным, пахнущим ладаном.

По обеим сторонам от алтаря стояли гости. Не толпа, как на том злополучном обеде, а избранные — высшая аристократия Империи, сановники, несколько генералов в парадной форме. Их лица были серьезными, взгляды — оценивающими, но в них читалось уважение к моменту. Где-то в первых рядах я мельком заметила бледное, но спокойное лицо Эрики и сдержанную фигуру Дария.

Нас встретил архимаг Имперской Канцелярии — древний старец в белых с золотом одеждах, чья длинная борода казалась сотканной из самого света. В его руках пульсировала сфера, созданная из чистой магии.

Ричард, не отпуская моей руки, повел меня к алтарю. Наши шаги отдавались гулким эхом под сводами. Мы остановились перед архимагом.

Церемония была лаконичной и исполненной глубинного смысла. Это был не обмен клятвами в привычном мне понимании, а магический ритуал, сплетающий наши судьбы.

Архимаг воздел руки. Сфера в его ладонях вспыхнула ярче.

— Внемлите, духи Предков, и вы, силы Земли и Небес! — его голос, усиленный магией, заполнил все пространство. — Сегодня пред вами предстают двое, дабы соединить кровь свои и судьбы свои во имя долга, чести и продолжения рода!

Он обратился к Ричарду:

— Ричард горт Мартанарский, наследник крови и власти, клянешься ли ты взять в супруги Светлану Д’Эруа, хранить ее, защищать и быть ей опорой пред лицом богов и людей?

— Клянусь, — ответил Ричард, и его голос был тверд и ясен. От его слов по залу прокатилась легкая волна магии.

Затем архимаг повернулся ко мне:

— Светлана Д’Эруа, наследница крови и земли, клянешься ли ты принять в супруги Ричарда горт Мартанарского, быть ему верной спутницей и делить с ним бремя власти и долга пред лицом богов и людей?

Я на мгновение встретила взгляд Ричарда. В его глазах не было требования — лишь ожидание и та самая уверенность, что дала мне силы дойти до этого момента.

— Клянусь, — произнесла я, и мой голос, к собственному удивлению, не дрогнул.

В тот же миг архимаг соединил наши руки над сферой. Из нее вырвались два тонких луча — один серебристый, другой золотой. Они обвили наши запястья, словно живые нити, на мгновение сжались, ощутимо горячим прикосновением, а затем растворились, оставив на коже легкое, исчезающее свечение.

— Магией Предков и волей Империи объявляю вас отныне мужем и женой! — провозгласил архимаг. — Да будет союз ваш крепок, а род — долог!

Своды зала содрогнулись от торжественных аккордов невидимого органа. Собравшиеся склонили головы в почтительном поклоне новоиспеченным герцогу и герцогине Мартанарским.

Ричард повернулся ко мне, все еще держа мою руку. Его пальцы сжались чуть сильнее.

— Герцогиня, — тихо сказал он, и только я услышала оттенок чего-то нового в этом слове. Не собственности, а… признания.

— Герцог, — ответила я, и впервые этот титул по отношению к нему не вызвал у меня внутреннего протеста.

Он предложил мне руку, и мы повернулись к гостям. Путь вперед был открыт. Церемония закончилась. Начиналась новая жизнь. И, глядя на его профиль и чувствуя твердую опору его руки, я понимала, что впервые за долгое время смотрю в будущее не со страхом, а с вызовом и любопытством.

Прошло десять лет. Иногда я просыпаюсь среди ночи и какое-то мгновение не могу понять, где я. Потом чувствую тепло тела рядом, слышу ровное дыхание Ричарда, и память возвращается ко мне. Не та, что была до этого мира, а наша общая. И я понимаю, что я — дома.

Мне не могло присниться, что брак по магическому контракту обернется… этим. Счастьем. Да, я могу назвать это слово без тени иронии. Ричард оказался не тем холодным тираном, каким я его боялась, а человеком с железной волей и, как выяснилось, таким же железным, но очень верным сердцем. Мы строили наш союз день за днем. Сначала из вежливости и долга, потом из уважения, а после… после появилось нечто большее. Теперь я не могу представить свою жизнь без его спокойной силы за спиной.

У нас трое детей. Старший, Вальтер, — копия отца, серьезный не по годам. Дочка, Ариэль, — мой огонек, непоседливая и любопытная. И младший, Горд, улыбчивый бутуз, который пока что уверен, что весь мир создан для его забав. Когда я смотрю на них, вся та злость на несправедливость судьбы, что копилась во мне вначале, просто испаряется. Они — мое лучшее и самое неожиданное приобретение в этом мире.

Я не сидела сложа руки, довольствуясь титулом герцогини. «Алые розы», моя усадьба, стала моим главным проектом. Я вспомнила все, что могла, о рациональном хозяйстве, и, подкрепленные ресурсами Ричарда, эти знания дали поразительный результат. Мы построили новые дома, школу, наладили быт. Теперь, проезжая по своим землям, я вижу не забитых нуждой крестьян, а ухоженные дома и людей, которые смотрят мне в глаза с уважением, а не со страхом. Это стоит всех драгоценностей света.

Эрика… моя тихая, хромая воспитанница. Она вышла замуж за Дария. Да, за того самого молчаливого брата Ричарда. Они живут вдалеке от столичной суеты, в имении, которое Ричард подарил брату. У них двое детей, и мы часто навещаем друг друга. Это — единственная родня, которую я признаю и с которой хочу поддерживать отношения.

Остальные… тетушка Аделаида, дядюшка Годфри, кузен Робер… Они существуют где-то на периферии моего мира. Их просьбы и жалобы больше не доходят до меня. Я научилась говорить «нет» и быть счастливой за закрытыми для них дверями. Это было необходимо для моего душевного спокойствия.

Иногда, в тишине своего кабинета, я думаю о той жизни, на Земле. Она кажется мне теперь далеким, немного размытым сном. Здесь — моя реальность. Моя семья. Моя любовь. Моя ответственность.

Я не стала той, кем меня хотели видеть древние договоры. Я стала сильнее. Я построила свою жизнь. И, оглядываясь назад, на ту испуганную женщину, которая десять лет назад стояла в этом же холле в чужом платье, я могу сказать только одно: все сложилось правильно. Это не та жизнь, которую я выбирала. Но это — моя жизнь. И она прекрасна.