В самом дальнем углу за печкой висела шинель. Она была словно ржавая от времени, с подпалинами и дырками. Отец мой носил ее тогда, когда меня еще и не было да и мать моя была совсем маленькой. В этой шинели отец шел за Лениным против богачей и рубил саблей белых. Вот так я рассказал своим дружкам Вальке и Мите, жившим в доме напротив.

Валька поверил не совсем, а Митя прямо сказал: «Врешь!» Тогда я надел шинель и, волоча за собой длинные полы, гордо прошел в ней по улице до соседского дома. На песке за мной оставалась гладкая дорожка.

Мать Вальки, маленькая и сварливая тетя Нюра, загремела кастрюлями:

— Боже мой, что ты надел? Всю грязь тащите на себя…

— Это не грязь. Это шинель моего отца. Он в ней воевал.

— Ну и что! Ты-то зачем нацепил? Это мать, наверное, не видела, она бы дала тебе…

Валька и Митя тоже обиделись. Тетя Нюра совсем не могла понять, какая героическая шинель была на мне. Они так ей и заявили. Тетя Нюра сплюнула и стала молча разжигать керосинку. Потом поглядела на нас, усмехнулась и открыла чулан. И швырнула на пол узлы.

— Нате. Держите. Это ваших отцов!

Мы развязали вещи. Там лежали пересыпанные нафталином две рыжие старые шинели. И они были еще более дырявые и обгорелые, чем моя принесенная шинель.

Совсем недавно побывал я там, где родился. Наш двухэтажный дом, который был самым большим в округе, показался мне удивительно маленьким среди новых каменных домов. Поредел садик, где мы бегали, сровнялась с землей горка, где мы играли. И и вспомнил: на этой чудесной горке я сделал великое открытие. Я открыл огонь. Вернее, удивительные камни, из которых можно было высечь огонь. Я приводил сюда ребят, мы набирали полные карманы этих камней и потом шли в темный чулан. В таинственном полумраке мы стучали камнем о камень. И появлялся желтовато-синий шарик пламени. Только потом я понял, что огонь делали не серые камни с моей горки, а мои руки.

Как эта чудесная горка, сровнялась с землей мое детство. Попробуй отыщи следы… За горкой во все стороны со своими настоящими чудесами начиналась жизнь. Но вера в свои руки, которые могут добывать огонь, осталась навсегда. Я пошел учиться на монтера.

Саша был мой друг и жил через стенку. Я приходил к Саше, когда он, поторапливаемый нянькой, лениво доедал красный вишневый кисель. Ни киселя, ни няньки у меня не было. Злая старуха всегда гнала меня, а Саша, мягкий, розовый, зевал и шел на послеобеденный отдых.

Однажды взрослые сказали, что Саша заболел опасной болезнью и что приходить к нему нельзя совсем. Приезжал врач с чемоданчиком и, выходя от соседей, качал головой: «Сложно. Очень сложно». Мама Саши прижимала ладони к щекам и смотрела на меня невидящими глазами.

Мне было жаль Сашу. Я пробирался на кухню и слушал, как за дощатой перегородкой с коричневыми обоями раздавался надрывный кашель. Однажды я нарисовал на листе бумаги солнце, траву и себя: кружочек головы, палочка туловища, а от него четыре веточки — две руки и две ноги. Потом я прошел на кухню и, прислонясь к перегородке, прошептал:

— Саша, ты болеешь?

— …олею, — донеслось до меня.

— На, держи. Для тебя нарисовал. — Я сунул в щель листок. С той стороны листок потянули.

— …сибо!..

Кашлять за стеной перестали. Кто-то смеялся. Ну конечно, смеялся Саша. В темной комнате с занавешенным окном он понял по моему рисунку, что на улице солнце и теплая трава. И что мне очень хорошо гулять. Потом я услышал, как он познал маму и потребовал карандаш. Скоро из щели высунулся белый уголок. Я побежал в свою комнату. В моем рисунке было изменение: рядом с мальчиком стоял другой — кружок головы, палочка туловища, а от нее четыре веточки… Мальчик был изображен красным карандашом, и я понял: это Саша. Он тоже хочет греться на солнце и ходить босиком. Я соединил жирной чертой руки-веточки двух мальчиков — это значит они держались крепко за руки — и сунул лист обратно.

С детства я запомнил этот колодец. Он стоял у нас в саду среди крапивы. Черный сруб и гремучая ржавая цепь. Белые лепестки вишен каждый год сыпались на гнилое дерево и в квадратный холодный проем, где совсем рядом, как мне казалось, была вода. Она рисовала белым по черному — небо, окоем сруба и меня. И было до нетерпения заманчиво добраться туда, понять все, потрогать руками.

Я не знал, что такое глубина. И однажды, когда поблизости не оказалось взрослых, опустил ведро в колодец. Поднатужившись, я сделал два полных оборота, но ручка как живая вырвалась из моих рук и ударила концом по голове. Цепь свирепо звякнула и унеслась обратно вниз, а мне показалось, что я тоже лечу в далекое черное пространство.

Две недели я пролежал дома, на левом виске у меня остался шрам. Мне разрешили выходить в сад, и я опять смотрел в узкий сырой квадрат, где почти рядом недоступная светилась вода. Но много раз осыпались и исчезали в колодце, словно в неизвестности, лепестки вишен, прежде чем я впервые поднял холодное плёское небо на поверхность. Я понял, как трудно достигается глубина.

Мы жили в старом деревянном двухэтажном доме, где от желтых стен легко отламывались целые куски. Взрослые рассказывали, что этим домом когда-то владела старуха Ситягина. Да мы не очень верили. Старуха эта ходила в черном платье, прижимая парализованную руку к груди, и совсем не была страшной. Да разве разрешил бы горсовет одной старухе Ситягиной жить во всем доме? И зачем ей весь?

Однажды я разбил на чердаке бутылку. Оттуда выпали свернутые в трубочку деньги. Деньги были красивые и с картинками. На одной бумажке стояла блестящая женщина. На другой — оловянный солдатик с вытаращенными глазами. А еще на одной — толстый человек с большими усами. Я позвал Сашку, и мы решили, что это самый главный царь.

Бутылок было много. Мы принесли молоток и стали их бить. И из каждой выпадали свернутые в трубочку цари. Мы рассовали их по пазухам и потащили на улицу.

Я как раз торговался с Шуркой, предлагая за его картонный домик десять усатых царей, когда вышла на улицу старуха Ситягина. Она посмотрела на мои руки, вся затряслась и стала вырывать деньги. Мне показалось, что даже ее парализованная рука задвигалась, стараясь черными пальцами ухватить хрустящие бумажки. На вой старухи выбежал ее сын, Густав Иванович.

— Не надо, мама. — Он вздохнул и отбросил деньги. — Ведь это при ихней власти уже не понадобится…

И старуха Ситягина заковыляла домой, всхлипывая. Ее парализованная рука, зажатая в кулак, бессильно тряслась.

Мы вернулись к нашей торговле, и через минуту я был уже владельцем целого картонного дома. И это все за каких-то десять усатых царей.

У Саши был велосипед. У меня тоже, только похуже. Соседская девочка Марина иногда брала у нас покататься велосипед, и я сильно мучился, если она предпочитала велосипед моего друга.

Однажды я взял у Саши баночки с цветной тушью, которые стояли на столе его отца, и решил написать письмо. Это было первое письмо к девочке, и я писал его весь день. И каждую строчку я писал разным цветом. Сперва красным, потом синим, зеленым… Мне казалось, что это будет самым лучшим выражением моего чувства.

Два дня я не видел Марину, хотя старался проезжать все время у нее под окнами. Потом вышел ее старший брат и стал меня пристально рассматривать. И на его лице было ясно написано: «А я все знаю». Потом брат скрылся, и выбежала Марина. И в знак хорошего ко мне расположения попросила велосипед. Проехала один раз для вида и сказала, чертя носком маленького ботиночка по земле:

— Ну, вот что. Я тебе отвечу на письмо, если ты принесешь мне цветов. — И она топнула твердо своим маленьким ботиночком. — Цветы нужны сейчас!

Я ринулся в городской сад. Цвели одуванчики, и я собирал их, как рассыпанные солнечные зайчики. Скоро среди лужайки возвышалась целая золотая горка. И вдруг меня охватила первая мужская робость. Как же при всех поднесу ей это? Я накрыл цветы лопухами и пошел домой. Нужно было подумать. И решиться.

На следующий день Марина скакала с подругами на тротуаре, расчерченном мелом, и на меня взглянула очень строго:

— Где же твои цветы?

Я опять побежал в сад. Я уже знал, что буду делать. Нашел свою лужайку, откинул лопухи — и обмер: передо мною лежала куча вялой травы. Золотые искры цветов потухли навсегда. А Марина? Марина каталась с тех пор только на Сашкином велосипеде.

Это было в сорок первом году. Темная и суровая Москва, спасая нас, детей, от войны, погрузила в поезда и отправила в Сибирь. Мы ехали медленно, задыхаясь от недостатка кислорода и страдая от голода. В Челябинске нас высадили и повели на вокзал. Была ночь.

— Здесь есть пища, — сказал Николай Петрович, сутулый, желтый от болезни человек.

Вокзал хлестанул по глазам ярким светом. Но скоро мы увидели и другое. Многотысячная толпа беженцев осаждала единственный ресторан. Там шевелилось что-то черное, и ухало, и кричало. Ближе к нам прямо на рельсах стояли, сидели, лежали люди. Здесь начиналась очередь.

Мы стояли и смотрели на окна. Там было тепло, там раздавали людям горячую, дымящуюся жизнь, наполнял ею тарелки. Потом встал наш Николай Петрович на ящик и что-то закричал. И нам было видно, как он нервно вздергивает острые плечи. И голос у него слабый, голос чахоточного человека. Кто из этих голодающих, сутками простаивающих беженцев, сможет его услышать?..

А люди вдруг зашевелились. Они подались назад, и маленькая трещинка расколола черную толпу. А потом мы увидели еще: какие-то люди взялись за руки и образовали коридор. Человеческий коридор…

Я потом побродил не мало, но всегда мне казалось, что я не перестаю шагать, этим человеческим коридором. А тогда — мы шли через него, качающийся, живой, трудный. И мы не видели лиц, просто стена больших и верных людей. И яркий свет вдали. Свет, где нам было очень тепло, где и нам отвалили по целой порции жизни, горячей жизни, наполнив ею до краев дымящиеся тарелки.

Это случилось в войну. В нашей детдомовской библиотеке я случайно наткнулся на маленькую книжку. На обложке ее была фотография человека в меховой шапке, полушубке и с автоматом. Этот человек был очень похож на моего отца. Стащив книжку, я забрался в самый темный угол, оторвал обложку и засунул под рубаху. И долго так носил ее. Только иногда доставал, чтобы посмотреть. Конечно же это должен быть мой отец. Третий год шла война, а я не получал от него даже писем. Я почти забыл его. И все равно я знал: это мой отец. Я поделился открытием с Вовкой Акимцевым, самым сильным парнем в нашей спальне. Он вырвал портрет из моих рук и решил:

— Ерунда! Это не твой отец!

— Нет, мой!

— Пойдем спросим воспитательницу…

Ольга Петровна посмотрела на оторванную обложку и сказала:

— Нельзя портить книги. И вообще я не думаю, чтобы это был твой отец. Зачем его будут печатать в книжке? Ты сам подумай. Он же не писатель?

— Нет. Но это мой отец!

Володька Акимцев не отдал портрет. Он спрятал его и сказал, что я просто хочу похвастать и он не отдаст мне обложку, чтобы я не занимался ерундой.

Но мне нужен был отец. Я перерыл всю библиотеку, отыскивая вторую такую книжку. А книжки не было. И я плакал по ночам.

Однажды Володька подошел ко мне и заявил, усмехаясь:

— Если это твой отец, ты должен за него ничего не жалеть. Ты не пожалеешь?

— Нет.

— Нож свой отдашь?

— Отдам.

— И компас?

— Отдам.

— А новый костюм поменяешь на старый?.. — И протянул измятую обложку: — Бери. Не нужно мне твоего костюма. Может, и вправду… — В глазах у Володьки была зависть и боль. Его родные жили в Новороссийске, занятом фашистами. И у него не было никаких фотографий.

Сторожем у нас в детдоме — я жил тогда в Сибири — был старик Джафар. Хотя он и стригся наголо, голова у него была как серебряный шар. Такой он был седой. Из щек и подбородка торчали толстые белые волосы, вроде как проволока на терке, которой Джафар скоблил пол. Наверное, он был очень стар, он работал медленно и плохо. Про него говорили, что он из чеченцев. И за то, что он плохо работал, взрослые его потихоньку ругали. Мы подражали взрослым, но действовали смелей и старались вредить ему.

В теплый сентябрьский день я сидел на скамеечке. Рядом сидел Джафар. Он, почти не щурясь, глядел на солнце, подставляя теплу лицо, и серая кожа на скулах, похожая на старую мешковину, вздрагивала и тряслась. Он вдруг спросил, даже не взглянул на меня:

— Ты откуда родом, мальчик?

— Из Москвы.

— А-а… Я еще дальше. У нас сейчас ох как тепло! — Он помолчал и повторил: — Тепло-о…

У меня был рубль. Я очень берег его. Но мне совсем не было жалко рубля. Я добежал до угла и купил Джафару яблоко. Он долго разглядывал яблоко, поворачивая перед глазами. Мелко надкусил и забыл про меня. Медленно покачиваясь, он беззвучно запел, и тусклые глаза его смотрели куда-то дальше деревянного заборчика, перед которым мы сидели.

Через месяц Джафар простудился, и его отвезли в больницу. А потом нам сказали, что он умер. И толстая наша заведующая, которая кормила детдомовскими обедами всех своих родственников, пошла опознать его, но скоро вернулась и объяснила, что умерших там много и она не нашла сторожа.

— Да какая разница, — добавила она, — его, как всех безродных, похоронят в общей могиле.

И ребята пораньше легли спать в нетопленной спальне. И тут же забыли о стороже. А я плакал, закрыв голову одеялом, чтобы не слышала дежурная няня. И заснул. И мне снился теплый-теплый Кавказ и снилось, что старик Джафар угощал меня яблоками.

У нас не было тетрадок. Воспитательница аккуратно рвала старые книги из нашей детской библиотеки, и мы шили из них тетрадочки, ровно по двенадцать листов.

Мы писали между строк. Чернила расползались на старой бумаге, потому что мы делали их из сажи. Обломки химических грифелей мы хранили только для писем отцам на фронт.

А в книжках, между строк которых мы писали, говорилось о далеких, полузабытых вещах. Там было написано: «Мы дети солнечной страны. Наши родители трудятся на заводах и на колхозных полях. Мы ходим учиться в школы. Мы читаем по красивым книжкам и пишем на гладких тетрадях о нашем счастье».

Вот так было написано в книгах, между строк которых мы писали. А Витька Свинковский меня однажды спросил:

— Твои родители трудились где, на заводах или на колхозных полях?

И оттого, что все было так непохоже, мы наизусть знали строчки о счастливом детстве.

И в один из обычных дней мы, то есть я и Витька Свинковский, почти не сговариваясь, написали отцам в письмах эти хорошие слова. Это было в самую тревожную пору войны. А мы написали о замечательной жизни, о школе, в которой учимся по красивым книжкам и пишем на гладких тетрадях…

Жалко, правда, что не было ни одного чистого листочка для письма. Но мы написали обо всем этом между строк. Мы знали, отцы разберутся.

Николай Петрович часто бывал в спальне ребят. Пел песни, рассказывал разные истории. Но больше говорил о своем сыне и родном городе Волоколамске. Мы все знали, что Волоколамск он оставил по распоряжению районо и что сын его настоящий советский командир, бьет фашистов.

Когда в интернате чего-нибудь остро не хватало, ребята сразу узнавали об этом. Николай Петрович в такие дни приходил особо подтянутый, и бесцветные губы его сжимались.

— А знаете, ребята, сколько у нас будет хлеба после войны? Мягкого, чудесного… Милые мои мальчишки, у нас будут подаваться к столу полные тарелки хорошего хлеба! Уж тогда мы отъедимся за всю воину.

И нам до предела было ясно, что завтра не дадут даже наши легковесные порции. Потому что нет в интернате ни кусочка этого самого хлеба. Тогда мы шли на наши огороды, разгребали снег и из промерзлых грядок выковыривали капустные корни, прочные и безвкусные, как веревки. Редкому счастливцу попадалась морковь. И в один из таких дней самый маленький из ребят, Соколик, задумчиво сказал:

— Кончится война, у нас будет много-много капустных корней…

Шла лютая зима сорок первого года. Однажды Николай Петрович сказал строго, присаживаясь на чьей-то кровати:

— А знаете, ребята, мы после войны все города заново отстроим. Чудесные у нас будут города… И никаких военных следов, как бы сейчас ни глумились захватчики.

И мы поняли, что сдан фашистам родной город Николая Петровича.

Стоял леденящий январь. В темный вечер, когда мы уже ложились спать, в черноту спальни пришел Николай Петрович. Сел и, ни слова не говоря, притих. Квадратными льдинками белели окна, и видно было, как от них шел пар. И вдруг Николай Петрович сказал:

— А после войны вернутся домой наши… У кого отец, у кого сын. И какие бы вести мы ни получали, мы обязательно дождемся… Милые мальчишки, ведь мы обязательно должны дождаться их…

Казалось, что в спальню вошла еще большая чернота. И все же мы видели, знали, что сидит Николай Петрович, поджав белые губы, строгий, как у могилы сына. И мы ничем не нарушили этой траурной тишины.

Было так. Во вьюжную сибирскую ночь шел я из больницы к себе в детдом и заблудился. Я проваливался в белый снег, обессилел совсем. Тогда я сел и заплакал. Стало как будто теплей, я заснул. Как меня нашла старая крестьянка, как привела в избу и оттирала, я не помнил. Утром она вывела меня на дорогу и показала путь до Зырянки.

— Гонцова моя фамилия, сынок, — сказала она коротко.

Я отошел, помахал ей рукой. Полез в карман и обнаружил там горячую бутылку с молоком.

Через месяц я попытался отыскать добрую женщину, которая меня спасла. Председатель колхоза спросил:

— Из какой деревни?

— Не знаю. Но фамилия Гонцова.

— Трудно найти. В нашей Зырянке пятьдесят Гонцовых. В Михневе тридцать четыре семьи да в Таловке пятнадцать… Это вернее всего в Михневе, там мне такой случай рассказывали. Спроси Марию Гонцову, наверное, она.

Мария Гонцова оказалась совсем не той женщиной, которую я запомнил. Но пока я грелся в теплой избе, она сбегала к соседям и сказала:

— В Таловке она, твоя самая… Варварой зовут. У нее такой случай был. А я нет, никого не спасла.

Она вывела меня на дорогу и показала, как дойти до Таловки.

— Ищите Варвару Гонцову. Наверное, она.

Я отошел, оглянулся, женщина все стояла. Я помахал ей рукой. Полез в карман. Там я нашел кусок теплого хлеба.

Нас было в спальне одиннадцать человек. У каждого из нас был на фронте отец. И при каждой похоронке, приходившей в детдом, одиннадцать маленьких сердец замирало. Но черные листки шли в другие спальни. И мы чуть-чуть радовались и начинали опять ждать отцов. Это было единственное чувство, которое не угасало всю войну.

Мы узнали, что война окончилась. Это случилось в чистое майское утро, когда к голубому небу прилипали первые клейкие листочки. Кто-то тихо вздохнул и открыл настежь окно. Раздался непривычно громкий смех. И вдруг все мы, одиннадцать человек, поняли, что мы победили, что мы дождались отцов.

В детдоме готовился вечер, Витька Козырев разучивал песенку:

Эту песню хотели петь и другие ребята, но Козырев сказал:

— Я отца ждал дольше, чем вы. Он ушел воевать еще с белофиннами…

И мы решили, что, конечно, Витька Козырев немного единоличник, но у него хороший отец и на фотографии очень красиво снят с орденами. Поэтому пускай Витька поет.

Наступил тихий вечер. Заблестели через серую пыльцу звезды, и нам они казались звездами с солдатских пилоток — протяни лишь руку и потрогай пальцами… А что от них свет долго идет, так это вранье просто. Звезды были рядом, это мы хорошо знали в тот вечер. Появилась почтальонша, но мы уже не насторожились при ее приходе. Мы подошли к окну и спросили, кому письмо. Козыреву протянули листок. И вдруг спальня замолчала. Но нам показалось, что кто-то закричал. Было непонятно и страшно.

«Сообщаем, что отец ваш, майор Козырев, пал смертью храбрых седьмого мая сорок пятого года».

Нас было в спальне одиннадцать человек, и десять из нас молчали. Майская прохладная ночь дышала в окно. Светились далекие звезды. И было ясно, что свет от них шел долго.

Все мы, ребята Кизлярского детдома, жили без родных много лет и совсем забыли, что такое семейный уют. И вдруг нас привели на станцию, объявили, что железнодорожники наши шефы и они приглашают нас в гости.

Разобрали нас по одному. Дядя Вася, толстый и веселый начальник, привел меня к себе домой. Жена охала, долго расспрашивала о родных, но в конце концов принесла душистый борщ и сладкую печеную тыкву. А дядя Вася подмигнул и нацедил из бочонка красного вина. И себе и мне. Стало весело. Я расхаживал по комнатам, словно плавал в каком-то счастливом дыму, и мне совсем не хотелось уходить.

В детдоме целую неделю не смолкали разговоры об этом дне. Ребята, переполненные необычными ощущениями «домашней жизни», ни о чем другом не могли говорить. А в школе с другой стороны крышки парты, где мною были вырезаны три самых заветных слова: электричество — стихи — Лида, я дописал еще одно слово — шефы.

Больше всех хвалился белорус Вилька. Он попал в гости к самому начальнику станции, и тот велел приходить еще. Мне тоже хотелось рассказать хорошее про дядю Васю, и я заявил, что он «самый главный начальник угольного склада» и я могу показать, где он работает Мне очень хотелось показать дядю Васю, и я повел ребят. Дядя Вася оказался занят. Он хмуро посмотрел на ребят, а мне сказал:

— Не вовремя ты, мальчик… Ты приходи в воскресенье, домой приходи.

Я пришел. И снова ел тыкву и расхаживал по комнатам. И снова тихое счастье не покидало меня. А жена дяди Васи в соседней комнате сказала:

— Странные они, эти дети. Неужели они не понимают, что все время ходить нельзя? Неудобно. Мы же не родственники какие, чтобы их кормить.

А дядя Вася ответил:

— А что я мог поделать! Вопрос о шефстве у нас на общем собрании решался. И вот придумали…

Я тихо-тихо брел по улицам. Чтобы никто не спрашивал, почему я пришел раньше, остаток дня я просидел в пустой школе. Последнее вырезанное слово я расковырял ножом. Его теперь никто не смог бы прочесть. Только осталась на черной крышке глубокая белая ранка.

Мы жили далеко от дома, я и моя сестренка, которой было шесть лет. Чтобы она не забывала родных, раз в месяц я приводил сестренку в нашу холодную спальню, сажал на кровать и доставал конвертик с фотографиями.

— Смотри, Люда, вот наша мама. Она дома, она сильно болеет.

— Болеет… — повторяла девочка.

— А это папа наш. Он на фронте, фашистов бьет.

— Бьет…

— Вот это тетя. У нас неплохая тетя.

— А здесь?

— Здесь мы с тобой. Вот это Людочка. А это я.

И сестренка хлопала в крошечные синеватые ладошки и повторяла: «Людочка и я. Людочка и я…»

Из дому пришло письмо. Чужой рукой было написано о нашей маме. И мне захотелось бежать из детдома куда-нибудь. Но рядом была моя сестренка. И следующий вечер мы сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели фотографии.

— Вот папа наш, он на фронте, и тетя, и маленькая Людочка…

— А мама?

— Мама? Где же мама? Наверное, затерялась… Но я потом найду. Зато смотри, какая у нас тетя. У нас очень хорошая тетя.

Шли дни, месяцы. В морозный день, когда подушки, которыми затыкали окна, покрывались пышным инеем, почтальонша принесла маленький листок. Я держал его в руках, и у меня мерзли кончики пальцев. И что-то коченело в животе. Два дня я не приходил к сестренке. А потом мы сидели рядом, смотрели фотографии.

— Вот наша тетя. Посмотри, какая у нас удивительная тетя! Просто замечательная тетя. А здесь Людочка и я…

— А где же папа?

— Папа? Сейчас посмотрим.

— Затерялся, да?

— Ага. Затерялся.

И сестренка переспросила, подымая чистые испуганные глаза:

— Насовсем затерялся?

Шли месяцы, годы. И вдруг нам сказали, что детей возвращают в Москву, к родителям. Нас обошли с тетрадкой, и спросили, к кому мы собираемся ехать, кто у нас есть из родственников. А потом меня вызвала завуч и сказала, глядя в бумаги:

— Мальчик, здесь на некоторое время остается часть наших воспитанников. Мы оставляем и тебя с сестренкой. Мы написали вашей тете, спрашивали, может ли она вас принять. Она, к сожалению…

Мне зачитали ответ.

В детдоме хлопали двери, сдвигались в кучу топчаны, скручивались матрацы. Ребята готовились в Москву. Мы сидели с сестренкой и никуда не собирались. Мы разглядывали фотографии.

— Вот Людочка. А вот я.

— А еще?

— Еще? Смотри, и здесь Людочка. И здесь. И меня много. Ведь нас очень много, правда?

Осколок был тяжелый, железный, с острыми краями. Нет, он совсем не был тем осколком, от которого погиб отец Вовки. Да и мать у Вовки умерла просто от болезни. Хотя все говорили, что ее подкосила война.

Этот осколок оказался почти безопасный, безымянный, неизвестно чей. Он прилетел неведомо откуда в тревожную московскую ночь, пробив крышу дома. Тогда еще были у Вовки и мать и отец. А потом Вовка остался один, безымянный, как тот осколок, что он таскал в кармане. И так же, как тот осколок, занесла Вовку война под чужую крышу, в детдом. Так они и жили — Вовка и его осколок. И все было не плохо и не хорошо, а вполне нормально. Только вдруг осколок пропал. Может, — выронил его по нечаянности Вовка. А может, кто-нибудь стащил. Как узнаешь?.

И затосковал Вовка. Вспомнил осколок, вспомнил начало войны, вспомнил крышу и свой дом, вспомнил отца с матерью. И показалось ему, что один-одинешенек оказался он на белом свете.

Узнала о Вовкином пропаже строгал воспитательница. Собрала на линейку всю ребячью спальню и попросила выложить из карманов на пол все железки. И тогда на столике, вместе с другими вещами, оказалась целая кучка тяжелых железных осколков.

У Славы Галкина не было ни отца, ни матери. Ему было восемь лет, он жил в детдоме и учился в школе. Фамилия учительницы его была Галина. Всем ученикам родители давали с собой вкусные завтраки, а Славке никто не давал. И Славка иногда на уроках мечтал, что он вовсе и не Галкин, просто ошиблись где-то и поставили лишнюю букву. А фамилия у него такая же, как у его учительницы, и он Вячеслав Галин. Но фамилии ведь исправлять нельзя, и Славка только мечтал об этом, и еще мечтал, что если бы все было именно так, то учительница оказалась бы его мамою и давала бы ему в школу свертки с завтраками. И Славка чуть-чуть недолюбливал букву, которая разбивала всю его мечту. И потихоньку пропускал ее. А в диктантах за ошибки ему ставили двояки. Однажды учительница очень рассердилась. Она сказала:

— Почему ты, Галкин, пропускаешь в словах букву? Никто не делает таких странных ошибок. Смотри, что ты написал: «Светило жарое солнце, и мы пошли упаться на речу» Это просто непонятно. Завтра перед уроком зайдешь ко мне.

И Славка пошел к учительнице. Та продиктовала ему диктант, прочла слова с пропущенной буквой «к» и рассердилась. А потом почему-то спросила о родителях. Велела заходить еще. Но главное, завернула ему в газету завтрак.

Славка стремительно летел в школу. В перерыв он не ушел, как обычно делал, в коридор, а достал свой завтрак, хотя совсем не хотел есть.

Когда учительница проверяла новый диктант, она задержалась на работе Славы. В диктанте не было ни единой ошибки. И все буквы «к» стояли на своих местах. Ошибка оказалась только в одном слове. Было подписано: «В. Галин».

Но учительница, наверное, не заметила этой ошибки.

Вернувшись в Москву, я скрыл от своей дальней родственницы тети Кати, что мне предлагали пойти в местный детдом. Еще не хватало! Тетя Катя так любила меня. Она всегда об этом маме моей говорила, я хорошо запомнил:

— Ну, мальчишка у тебя, Дуся… Хорош! Отдай мне его! Эх, отдай, Дуся! — А потом вздыхала и жаловалась: — Счастливая ты. Сын у тебя, и муж хороший. Ровесники ведь мы, а я — в девках…

Тетя Катя придирчиво осмотрела мои вещи и примерила на себя шелковую тенниску. Я заметил, что она очень постарела. И сказал ей об этом. Тетя Катя рассердилась, закричала на меня. А потом долго исподтишка рассматривала себя в зеркало. Повеселела она только, когда пришел в гости дяденька старшина. Они пили чай и смеялись. И говорили, что вот целая семья собралась. И я пил чай и тоже смеялся. Мне тоже было весело, что вот какая хорошая семья собралась.

Я проснулся ночью от громкого шепота. Мужской голос говорил: «Катерина, пусти. Ну, пусти. Я тихо».

А тетя отвечала: «Нельзя, чудак. Я же с мальчиком сплю. Он проснется».

И опять мужской: «А сколько, что будет продолжаться? Что же, я вот так и буду? Война ведь, Катя, не сегодня-завтра часть отправят… А ведь мы люди, Катя…»

А тетя сказала: «Не знаю, что делать, просто не знаю… Ох, всю жизнь мне не везло!»

Утром дядя старшина был опять весел. Он даже похлопал меня по плечу и сказал:

— Хороший будет боец! Командиром станет! Маршалом! Хочешь стать маршалом? Тогда бери бумагу и пиши. Пиши:

«Дорогой дедушка председатель! Я сирота. У меня нет ни матери, ни отца…»

— У меня отец на фронте, — сказал я.

— Ничего. Я говорю как лучше. Пиши: «Ни матери, ни отца…»

— А у меня есть отец! — упрямо повторил я.

— М… Прошу определить меня, дорогой дедушка, в суворовское училище. Понял? — Дядя старшина подмигнул и весело сказал на прощание: — А потом поучишься, и глядишь — погоны со звездочками! Маршал!

Он красиво щелкнул передо мной каблуками:

— Разрешите идти, товарищ маршал?

Повернулся и бойко вышел. Только я заметил, что, отойдя, он замедлил шаг, сгорбился и стал со спины вдруг старым-старым. А тетя Катя почему-то посмотрелась в зеркало.

В этот день я попросился в местный детдом. Меня взяли.

Толя Макеев был самым старшим в спальне детдомовских ребят. Витька был самый маленький. Все знали, что у Толи Макеева есть довоенная вещь, которую он — как он сам сказал — не отдал бы ни за какое золото. Это — бинокль. Ребята немного завидовали Толе. А больше гордились, что вот у него есть вещь, которую он не отдал бы ни за какое золото.

У Витьки ничего не было. Мальчика привезли месяц назад из блокированного Ленинграда. Он был слаб от голода и лежал в постели. Хоть в детдоме мясо было редкостью, специально ему в первый день дали большой кусок мяса — солонины и горячий суп. Вечером Витька спросил:

— Толь, а что такое солонина?

Тот задумался:

— Ну, это мясо такое редкое… А что?

— Нам его еще дадут?

Толя посмотрел на Витькино белое лицо, присвистнул:

— Конечно! Солонина это, Как бы тебе сказать, ну… слонина. Слона видел когда-нибудь? Сколько у него мяса!

Но мяса больше не приносили. Витька не поправлялся. Толя Макеев каждый вечер приходил с лесозаготовок веселый и наклонялся над Витькой:

— Как здоровье, герой?

— Толь, а слона еще не поймали?

— Нет, — отвечал тот серьезно. — Слон в лесу живет. Его трудно найти.

Однажды утром Толя достал свой знаменитый бинокль и долго разглядывал его. Витька тоже смотрел.

— Толь, это зачем?

— А это, друг, не твое дело. Сегодня иду сам на охоту за слонами. Понял?

В обед мальчику принесли снова мясо и горячий суп. А вечером пришел Толя, и Витька радостно спросил:

— Толь, значит, ты убил слона?

Тот разобрал постель молча и полез под одеяло.

— Убил, убил. Ты спи.

— А где бинокль?

— Потерял. Понимаешь, пока ходил по лесу, потерял.

— Толь, а слов очень большой? — засыпая, спросил мальчик. — Нам хватит его?

— Спи, чудак. Конечно, большой. До конца войны должно хватить, вот какой большой…

Витька крепко спал.

Его звали Малышок, хотя он был не такой уж маленький. Ребята в Томилинском детдоме были местные. Они забирали по воскресеньям свою порцию хлеба и отправлялись к родне. Отправлялся и Малышок. И хотя никакой родни у него не числилось, Малышка отпускали. Он клал свой хлеб в карман и ехал на Люберецкое кладбище. У входа на мгновение восторженно замирал перед памятником революционеру Ухтомскому. Это был самый необычный и красивый памятник: красный, из железа флаг, цепь, огромный меч. Правда, цепь была ржавая, а рядом висела выдернутая кем-то ботва. Но все-таки это были настоящая цепь и настоящий меч.

Малышок смотрел и торопился дальше. Он шел к могиле матери. Он был совсем маленьким, когда мама умерла. Он помнил только, что сидел рядом с гробом на телеге и держал огромный зонтик, а порывы ветра прямо-таки поднимали его вверх. Но одного не помнил Малышок, где захоронили его мать. Этого ему не мог сказать никто. Дядя сторож ткнул рукой неопределенно в пространство и сказал:

— Где теперь узнать… Сорок первый год — это примерно тут.

Малышок нашел очень заброшенную могилу и посидел около. И решил, что пусть здесь и будет его мать. Он обкопал землю, принес дерна, навел порядок.

Все случилось в одно воскресенье. В блестящий весенний день он увидел на своем месте трех людей. Малышок бродил в отдаленье, читал какие-то надписи и все глядел туда, где были люди. А они стояли и не собирались уходить. Тогда ушел Малышок. Только на мгновенье он остановился около Ухтомского. Снял с цепи ботву, счистил с меча землю… И оглядываясь, подумал угрожающе: пусть только здесь попробуют… Теперь Малышок часто отпрашивался к родне.

В стылую, леденящую зиму сорок третьего года мы не знали ни яблок, ни груш. Мы ели мороженую сладковато-вязкую картошку. На уезженных дорогах с крапинками семечек, вдавленных в гладкий лед, мы подбирали эту картошку после колхозников, проезжающих утром на базар. Черные мерзлые кругляши гремели, как деревяшки, и припекали пальцы холодом. В печке они долго не хотели жариться, только капельки воды на них пузырились и кипели.

Однажды я смотрел кино. Это была армянская сказка о героях и о любви. В конце ее рассказчик вынимал из кармана большое, красивое-красивое яблоко и протягивал его зрителям прямо с экрана:

— А это вам за то, что слушали!

У меня даже захватило дух от такой щедрости. Второй и третий раз я только и ждал этих слов. В четвертый — я уже стоял у экрана и весь дрожал, ожидая, когда мне протянут яблоко. В пятый раз меня не пустили.

— Нельзя, нельзя мальчик, — сказала билетерша. — Лучше завтра приходи, будет интересный фильм про волшебников.

Но зачем мне нужен был фильм хотя бы и про волшебников? По белой дорожке поселка я шел домой. Большая картофелина валялась в колее, я положил ее в карман, но не обрадовался. Солнце прокатилось и упало на трубы домов, как уроненное кем-то яблоко. На блестящие следы от полозьев, в придорожный чистый снег сыпались розовые пятна заката. И они тоже были похожи на яблоки.

В детдоме было три воспитательницы. И все они, хотя и не были молодые, оставались не замужем. Наверное, потому, что три года шла война. Правда, воспитательница Ольга Петровна переписывалась с отцом Бориса. Об этом знал весь детдом. Ребята немного завидовали Борису и говорили:

— Твой отец приедет с фронта и женится. Вот посмотришь! Сколько он ей писем написал, небось побольше, чем тебе!

— Ну и пусть, а мне что… — говорил Борис, а про себя думал, что, может, это не так уж плохо, что Ольга Петровна добрая и красивая…

Когда в детдом приходила почта, Борис сразу различал письма отца. Конверты были красивые, заграничные, а высокие буквы напоминали восклицательные знаки. Только чаще эти красивые письма были не ему.

Ольга Петровна смотрела на него ласково и понимающе говорила:

— Приходи ко мне в гости, Боря. Чай будем пить. Не с сахарином, а с настоящим сахаром. Я тебе письма от папы прочитаю.

— А мне не интересно, что он пишет… — говорил Борис, но в гости приходил.

К директору детдома приехал сын. И на третий день кто-то из ребят сообщил достоверно:

— А Ольга Петровна гуляла с директорским сыном!

— Врешь… — бледнея, сказал Борис.

— Вот и не вру. Он ее утром до детдома провожает. Целых два дня. Я вчера сзади шел, он ее обхватил вот так, а она смеялась…

Утром Борис сидел у входа и ждал. Вокруг стояли ребята. Самые нетерпеливые приносили новости:

— Вышли из дома. Он держит ее под руку.

— Идут к детдому, Ольга Петровна смеется.

— Повернули в боковой переулок.

— Он ее обнимает. Идут по переулку обратно.

— Опять обнимаются. И опять идут по переулку.

Ольга Петровна опоздала на два часа. Быстрая, счастливая, она пролетела по двору и даже не заметила, что никто из ребят не подбежал к ней, как это бывало раньше. Не обратила внимания, что первый день не оказалось писем. Ей было не до этого.

А красивые заграничные конверты шли и шли, и буквы уже были похожи на вопросительные знаки, словно кто-то никак не мог понять, что произошло. И никто не видел, как детская рука тихо забирала их из ящика и складывала нераспечатанной стопочкой под матрац.

Вечером в детдомовской спальне слышался шепот.

— Вовка, а тебе отец часто письма шлет?

— Шлет.

— Что он пишет, Вовк?

— Ну, пишет, жди, приеду, заберу. Будем снова вместе.

— А еще?

— Что еще… Пишет, что воюет. Ты спи, Юрка. Хватит.

— А мне ничего не пишет. Честная правда. Вот когда мы жили в Саратове, он меня очень любил. Он мне каждый день мороженое приносил. Придет с работы и скажет: «Привет, Юрка, расти скорей, на охоту пойдем!» Не веришь? Честная правда!

— Ты же говорил, что в Воронеже родился.

— Ну, говорил. А потом мы еще в Саратове жили.

— Рассказывай… Ладно, спи.

— Я сплю… Вовка, Вовк… Ты не веришь, что мы жили в Саратове? Так вот, мы там и не жили совсем. И в Воронеже не жили. И отца у меня никакого вовсе нету. Честная правда.

— Как нет? А куда он делся?

— Его, Вовк, и не было. Мне так мама сказала. Что у всех есть, а у меня нету. Ну, просто, вот никакогошного нету. А я взял и придумал его.

— Врал, значит?..

— Я, Вовк, не врал. Я по правде придумывал. Честная правда! Вон Гарик рассказывал, как ему мороженое приносили. А я представил, как будто это мне приносили. На охоту у Бориса отец ходил. Вот я и подумал, как будто это мой отец ходил на охоту. Ну, а про фронт я хотел у тебя узнать. А то я не знаю, как мне отец с фронта писал…

— Просто это. Подумаешь!.. С фронта… Я тебе завтра подарю несколько писем моего отца. Ладно? — Вовка это сказал и как-то громко засопел носом. Можно было подумать, что он действительно спал.

Однажды во дворе детдома появился нищий старик. Он сказал:

— Кто посмеет смеяться надо мной? Разве вы знаете, кто я? Вы ничего не знаете!

— А кто вы? — спросили тогда наши ребята.

— Ого! Так им все и расскажи. Может быть, вы не смотрели фильм «Тринадцать»?

— Смотрели, — сказали хором мы.

— Тогда я удивляюсь вашему недомыслию и слепоте! — рассердился он. — Неужели каждому нужно объяснять, что единственный герой, оставшийся в живых после сражения, сейчас перед вами…

Старик пошел прочь. Мы онемели. Мы были сражены на месте. Он, видимо, понял это и тотчас же вернулся.

— Ну, вот что, об этом молчок. Ясно? А сейчас тащите поесть! Разве может красный герой голодать в наше время!..

Целый месяц «Тринадцатым» жил у нас в дровах. Мы тащили весь свой хлеб. Героический старик, снисходя к нам, принимал все это и ворчал:

— Неблагодарные потомки… Разве я плохо воевал с басмачами? Разве я не красный герой?

— Красный герой! — подтверждали скорее мы, пугаясь, что он обидится и уйдет.

— И вы, контра несчастная, жалеете для красного героя свои жалкие рубли?.

Мы достали из тайников всю мелочь и принесли ему.

В тот же вечер он исчез. Несколько дней мы искали нашего старика. На третий увидели на берегу реки толпу. Старик лежал на земле мокрый и непохожий на себя.

— Бездомный бродяга! — сказали люди. — Напился до беспамяти и утонул.

— Это «Тринадцатый», — сказали мы, потому что мы одни знали о нем правду.

— Может, и тринадцатый… Их много нынче тонет. — ответили в толпе.

— Но это же «Тринадцатый»! — закричали мы. — Это же красный герой!

Тогда люди засмеялись:

— Тридцать лет он тут побирается, ваш красный… От вина всегда красный.

— Вы… Вы врете все! — сказали мы, отчаиваясь. И нас прогнали домой.

Мы сидели на дровах, там, где совсем недавно разговаривали с последним красным героем, оставшимся в живых, и мужественно скрывали друг от друга слезы. Мы твердо знали, что погиб «Тринадцатый» и никто не сможет понять наше горе.

Это письмо было вправлено в рамку и повешено в красном уголке. Оно было адресовано ребятам детдома от московского шефа. В конце стояла подпись: дважды Герой Советского Союза, контр-адмирал. Когда-то шеф побывал даже сам в детдоме (он приезжал в Кизляр охотиться на кабанов) и в разговоре с ребятами, весело прищуриваясь, спросил:

— А моряками хотите быть? Ну-ну! Может, помогу чем-нибудь. Растите быстрей…

Ребята часто перечитывали письмо. Оно теперь было их надеждой. Их верой. Их молитвой. Неровные буквы превращались в белые гребешки волн, строчки как валы набегали, касаясь ребячьих сердец. И сердца сладко замирали. Море, конечно, ждало их. Ласковое, красивое, верное.

Володька Рудкевич часто перечитывал письмо. Он был всех старше, и ему первому предстояло плыть в это море. Когда за одним из его дружков приехал из Москвы отец, Володька попросился с ними. Уж там-то, в столице, он разыщет шефа, и тот обязательно устроит его юнгой.

Володька долго ходил по Москве, разыскивая здание Главсевморпути. К шефу его не пустили, даже разговаривать не стали. Красиво одетый человек сказал в проходной:

— Ступайте, мальчик. Никого здесь в юнги не принимают. Впрочем, я могу еще проконсультироваться. Вы мне позвоните по три-восемьдесят-один.

Володька долго пробовал набрать этот номер из автомата, во ничего не выходило. Потом его научили звонить по местному телефону. Каждый день он приезжал к большому серому зданию и звонил от входа. Чтобы растянуть имеющиеся деньги, он ел только хлеб с морсом.

Тетка, что торговала морсом, лучше понимала его. Она говорила:

— Был сегодня твой начальник. Вчера не приезжал, а сегодня точно был.

Однажды, в который раз безрезультатно набирая знакомый номер, Володька понял, что ему никто не ответит. Тогда он достал оставшиеся деньги, выпил три стакана морса, к удивлению продавщицы, и медленно пошел по улице.

Море встретило его неласково. Но он верил еще в него. Он знал, что сегодня сядет на поезд и на крыше вагона поедет к этому морю. Вот так и шел он по городу. Рюкзак, почти пустой теперь, был вздет у него под пальто. И от этого он казался немного горбатым.

Володька Фесенко потерял связь с отцом в начале войны. И когда воспитатели спрашивали его о родителях или когда между ребятами заходил разговор об отцах, его отец получался самым лучшим, самым главным. И все верили Фесенко, потому что глаза у него были чистые-чистые, голубые-голубые, неотразимо правдивые.

То он описывал, как его отец-комдив уходил на фронт, а он, Володька Фесенко, проехался на отцовском скакуне перед замершими от восторга бойцами. То вдруг вспоминал, что еще до войны отец его, боевой герой-командир, получил лично от Буденного серебряную шашку на маневрах в Гатчине. А то оказывалось, что его отец воевал в одной дивизии с Чапаевым в даже соперничал с ним в ловкости и отваге. И выглядел отец Фесенко во всех рассказах молодцеватым стройным казаком с черными усами. Ни у кого в детдоме не было такого героического отца. Ребята уважали Фесенко. Воспитатели в карточке для беспризорных, в главе о родителях уверенно делали такую надпись: «Отец — крупный командир Красной Армии».

И вдруг отец Фесенко нашелся. Летом сорок пятого года он прислал короткое письмо, а следом приехал сам. В ослепительный жаркий день он появился у нас во дворе: сгорбленный, маленький, седоватый человек. Положил на землю тощий рюкзак, присел и непривычно щурил по-фесенковски голубые глаза на окружавших его ребят. Да тихо, устало как-то улыбался. И был он в обыкновенной солдатской гимнастерке, а на груди у него были обыкновенные солдатские медали.

А утром он увел за руку счастливейшего из людей — Володьку Фесенко. А мы смотрели. И смотрели воспитатели, которые при оформлении документов так и не исправили «крупного командира».

Почти у всех нас, принимаемых сегодня в комсомол, биография одинакова. Мы волнуемся, сидя в торжественной комнате райкома. Рассказывает о себе мой друг. За ним должен идти я.

— Ну, значит, отец мои был депутатом солдатских Советов. В революцию он был в Ленинграде…

— В Петрограде! — поправляют его. И он соглашается.

— Правильно, в Петрограде. В старинное время он так назывался. Я забыл. Потом отец воевал с Юденичем. После был послан в Донбасс, шахты строил. И он сам рассказывал…

— Ладно, это потом. Вы биографию дальше, — говорят из-за красного стола.

— Хорошо, — кивает принимаемый. — Мать у меня жила в Краснодарском крае. Была активистка на селе, организовала избу-читальню, но в коллективизацию ее пытались застрелить кулаки, и она лежала в Луганской больнице. Там, конечно, встретилась с отцом. Мать рассказывала, как ночью она возвращалась домой, и…

— Вы биографию дальше, — говорит кто-то нетерпеливо из-за красного стола.

— Ладно. Брат мои старший был связистом, партизанил в тылу фашистов. Потом в действующей армии дошел до Чехословакии. Он много рассказывал…

— Ну, а дальше? — спрашивают из президиума.

— Дальше? Другой мой брат недавно на целину уехал. Вот когда призыв партии был. Он, знаете, в письмах писал…

Но люди останавливают:

— Это ясно. Вы о себе говорите.

— Чего? Так я все время о себе. — Парень передыхает и заканчивает: — Ну вот, потом я учился в школе и ее окончил. И все.

Я помню хорошо то время, когда мама была живая. Я бежал с катка, промокший, усталый, и еще издали видел свет в своем окне. Желтый маленький огонек всегда горел мне навстречу, как только я поворачивал на нашу улицу. Взгляд матери моей был похож на теплый свет, плывущий из окна.

Теперь я работал, а по вечерам учился. Приезжал домой около двенадцати. Шел от станции по черным улицам. В некоторых домах горели окна. Это, наверное, матери дожидались своих сыновей. Я поворачивал на свою улицу и ничего не видел в том месте, где было наше окно. Холодная чернота проникала в сердце, и шаги невольно замедлялись. Значит, отец ночует опять у той женщины, которую мне прочили в матери. Я еще ее не видел. Но я хорошо чувствовал ее присутствие, потому что, появившись, она погасила тот неяркий огонек в окне, который зажигал мои отец.

Я медленно шел к дому. Я знал, что меня ждет. В ледяной комнате я буду разжигать печку, а торф не захочет гореть. Потом я буду чистить картошку, а коченеющие пальцы совать в рот. Потом, во втором часу ночи, сяду дожидаться, когда она сварится, эта картошка. Я буду глядеть на тлеющие синенькими огоньками торфинки и усну. А под утро у потолка будет плавать синий чад, в кастрюле окажутся только угли. В комнате будет морозить, и я лягу под матрац, чтобы доспать до шести, когда снова на работу…

Однажды, завернув за угол, я остановился пораженный. Непривычно яркий свет пролился мне навстречу. Я заторопился, быстро зашагал, потом побежал к нему, доброму и зовущему. Я боялся, что он может вдруг погаснуть. А он, сильный и большой, с шелестом падал на ночную улицу, освещая мне путь. Я распахнул дверь. Отец и незнакомая наряженная женщина сидели за столом. У них было весело, и они не обратили на меня никакого внимания. Я ушел на кухню и стал стучать молотком. Просто нашел какой-то гвоздь и стучал по нему. Не скоро вышли они, двое. И отец, выходя, спросил:

— Ну, чего ты стучишь?

— Так, стучу, — сказал я и все бил и бил молотком.

— Целый час колотит, у меня уши болят! — сказала у дверей женщина.

В комнате все было прибрано. Чужая, двухсотсвечовая лампа горела под потолком. Без абажура она больно жгла глаза. И я ввернул нашу маленькую теплую лампочку. А большую я выкинул. Я понял, как она горит, и не хотел ее света.

Еще совсем недавно, на исходе детства, я собирал почтовые марки. Мы отдавали самое, по нашим понятиям, драгоценное, чтобы раздобыть желаемую картинку.

Альбомы специальные тогда не продавались, мы клеили марки на старые книги. Однажды, разглядывая свою коллекцию, я прочел в просвете между марками несколько слов об одном человеке. Буквы были заляпаны клеем, но я понял все. Мне захотелось узнать, что написало дальше, и я оторвал одну марку с изображением реактивного самолета.

Из нескольких строчек я узнал об удивительном бойце, который мечтал о счастливой будущей жизни, а сам сражался с беляками. Он вел отряд по лесам и болотам. Он не боялся пуль и шел всегда первым.

А дальше опять было заклеено, и я еще оторвал несколько марок. Под красивой маркой из колонии Мозамбик я узнал, что человек этот мечтал о свободе на всей земле. Он не слышал тех удивительных песен, которые слышали мы. Он знал всего одну хорошую песню. И любил петь ее на привалах.

А потом я отрывал марки еще и еще… Этот веселый и добрый человек попал в плен. Над ним издевались враги, но он ничего не говорил. Он только пел про себя свою песню: «Смело мы в бой пойдем…»

Рядом лежала целая кучка марок. Но я ничего не видел. Какой хороший человек пропал! Какой хороший человек… Просто необыкновенный человек. Беляш его убили. А он их совсем не боялся. Он смело пошел на расстрел. Об этом я узнал, откладывая последнюю марку с гербом нашей родины.

Где-то за горизонтом, далеко-далеко, там, куда уходят каждый день веселые поезда, лежит Голубой канал. Очень красивый канал. И люди там, и жизнь красивые…

Так мне рассказывал Вадька, рассматривая картинку на папиросной пачке «Беломор».

С Вадькой я познакомился на платформе. Оба мы продавали папиросы и старались перекричать друг друга:

— Кому-у папиросы нарупьпарра-а!

Когда папиросы не покупали, я садился на край грязной платформы, где шляпки гвоздей были похожи на плевки. Я смотрел на блестящие рельсы, на паровозные дымы и небо августовское, белесое. А Вадька рисовал на пачке разные виды. Грифелем чуть-чуть скребнет — и вот уже рельсы готовы, и дымы над станцией, и облака. По вечерам за Вадькой приходил его отец, одноногий и грубый инвалид. Он забирал всю выручку, комкал деньги в кулаке, и уводил сына домой. Однажды Вадька сказал:

— Накоплю денег, уеду учиться в художественную школу. Ты знаешь, я сейчас настоящую картину рисую! Угадай что?

— Не знаю.

— Голубой канал! Правда, здорово?

Шли поезда. Разные руки тянулись к пачке. Черные, большие, с блестками металла на корявых ладонях. И пронырливые, где на цепких пальцах золотели кольца. И широкие, медлительные, достающие вчетверо свернутые рубли из узелков. И щедрые, с вытатуированными якорями и звездами.

А потом поезда уходили в неведомую даль, наверное к Голубому каналу. И становилось грустно. Я мечтал, что когда-нибудь уедем туда мы с Вадькой. Там нет штучных папирос и пьяного инвалида. Там Вадька нарисует настоящий Голубой канал и будет учиться в школе.

Однажды еще одни руки, огромные, хорошие, потянулись к пачке:

— Эй, малец!.. А работать, как люди, ты хочешь?

Как-то вечером, возвращаясь с завода, встретил я на платформе Вадьку. Он присвистнул, оглядывал мою грязную спецовку, сказал:

— Я теперь знаешь как зарабатываю? Торгую целыми пачками!

Пазуха у него отдувалась. Откуда-то появился Вадькин отец. Вадька засуетился, сказал тихо:

— Да, а картину мою помнишь — Голубой канал? Отец ее загнал на рынке… Ну, я пошел.

Я долго стоял потом. Издалека было видно, как ковыляет инвалид. А рядом его маленькой тенью торопливо шагает Вадька.

В цехе пронзительно звенели пилы. Каждая пила была похожа на солнышко. И от этого солнышка бежали золотые лучи опилок. Работа была самая простая: сунешь под огненный диск доску, нажмешь на нее — и расползется доска на две части.

Раз в неделю приезжала к нам врачиха, как мы ее называли. Я ее боялся. Она ощупывала нас железными пальцами, курила и приговаривала грубо:

— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?

Потом мыла руки. И однажды я слышал, как она бормотала про себя: «Боже мой, какая худоба, эти подростки. Война… Война». И ее бормотания мне напоминали заговоры старой колдуньи.

Ели мы мало. И я иногда замечал за собой: нагнешься — и вдруг серая дымка зальет голову и глаза. В такую минуту и произошло несчастье. Я не заметил, как вместо пилы надвинулось на меня пронзительное солнце, и обожгло, и ударило по глазам. Потом где-то кричали: «Мальчонку убило!» А я думал: вот, кого-то убило. И хотел тоже узнать, кого же это убило, все хотел побежать и не мог…

А в ушах звенело: убило! убило! убило!

Потом я лежал в белой палате и видел перед собой нашу врачиху. Мне было больно, очень больно, но она говорила грубым басом:

— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?

Она трогала меня руками, от которых пахло табаком. Я от испуга переставал плакать.

Я стал поправляться. Иногда страшная врачиха задерживалась у моей кровати. Глаза у нее были темные, лицо скуластое. И говорила она жестковато, ровно, словно допрашивала:

— Отца с матерью нет? А где жил? Папиросами торговал… Да, гадко. А вот учиться надо.

Нет, все-таки я ее очень боялся. Нянечка у нас была добрал, и она рассмеялась, когда я рассказал ей про врачиху.

— Она хорошая. У нее муж погиб на фронте, ребенок умер. А она вон, басит, как будто ничего и не было…

Скоро меня выписали. Сама врачиха вышла меня проводить. Она курила папиросы и говорила резковато:

— В детдоме будешь жить, я договорилась. Учись. Это нужно. Может, я когда зайду…

Она осеклась. Я посмотрел и впервые увидел, что она совсем не страшная, рта наша врачиха. И еще я понял, что, может быть впервые, надо сказать уже ей:

— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?

После уроков нас, детдомовцев, приводили на завод и ставили за станки. Мы делали шины для раненых. Каждый день по четыре часа. Однажды мастер сказал весело:

— Вот вам первая получка! Талон на рабочий завтрак. Только один. Кто хочет первый?

Нас было семь человек, мы стали ссориться. Мастер утешил:

— Талоны будут каждый день. Все по очереди сходите. Только учтите, рабочий день начинается рано и порции по этому талону выдаются до шести утра.

Жребий идти первому пал на меня. Черным утром, которое ничем не отличалось от ночи, няня разбудила меня:

— Эй, вставай! А то свою рабочую порцию проспишь!

Зажав в кулаке талон, я шел по дороге. Меня пробирал холод. Из калиток, из проулков и вообще откуда-то из серой мглы появлялись люди. Они заполнили дорогу впереди и позади меня. Я еще никогда не видел на этой дороге так много людей. И мне хотелось все узнать, рабочие ли они и куда они идут. И еще похвалиться: а у меня настоящий рабочий талон!

В большой столовой толкался народ. Люди подходили, отдавали талоны, и им сыпали горячую картошку с мясом. И я подошел. Кагал-то женщина торопливо сказала:

— Мальчик, здесь по рабочим карточкам! Не мешайся!

Я протянул талон. Женщина поглядела на меня с уважением:

— Ты гляди… Рабочий уже!

И она насыпала мне полную тарелку горячей картошки с мясом. Я даже задохнулся от волнения. Целая рабочая порция!

Потом я шел домой. И мне казалось, что я стал теперь шире в плечах и выше немного… А навстречу шли и шли по дороге люди. Они тоже были большие и сильные. И я теперь понимал хорошо: это идут те, у кого в карманах есть талоны на рабочие порции.

Отец, вернувшись с войны, привез сукно. Других вещей у нас не было, и, открыв ящик комода, можно было сразу увидеть это сукно: золотисто-зеленое, толстое, как броня. Иногда отец доставал его, щупал долго и задумчиво оглядывал свою армейскую форму.

Приходили в гости его дружки — солдаты. Отец тогда крепко выпивал, а выпив, лез в комод и доставал свое сукно.

— Штаны себе сделаю, — говорил он. — С сорок первого не носил гражданских штанов.

Дружки мяли сукно пальцами, и выражение их лиц было тогда удивительно похоже на отцовское. Чуть-чуть веселое и чуть-чуть грустное. Наверное, грустное оттого, что они не носили с сорок первого гражданских штанов. А веселое потому, что они будут их носить.

— Вечные штаны будут! — говорили отцовские дружки. Жили мы с отцом вдвоем, в шесть утра вставали на работу, делили на две части паек хлеба, молча и торопливо пили чай. Потом вместе шагали к станции.

Однажды отец достал свое драгоценное сукно и пристально посмотрел на меня. Я тоже почему-то оглядел свою заношенную детдомовскую форму. Отец тихо гладил зеленое золото и о чем-то думал. Наверное, о гражданских штанах и о том, что для двоих штанов здесь никак не получится. Потом завернул материал в бумагу и куда-то его унес. Через две недели он притащил рано утром сверток и сказал:

— Ну вот. Лет на десять наша семья штанами обеспечена.

И он вывалил из бумаги двое военных галифе с узкими трубочками для ног.

Затем отец вынул старые солдатские сапоги и велел мне примерить. Сапоги оказались очень велики, но я сказал:

— Хорошо.

Отец видел, что сапоги мне велики, но тоже сказал:

— Хорошо.

И мы пошли на работу. И были мы, наверное, как все солдаты, похожи друг на друга и немножко на остальных, которые пока тоже не носили гражданских штанов.

У меня заболели ноги. Я не могу ходить. Мою раскладушку, такую алюминиевую с пружинами, выносят в сад. И я лежу. Лежать скучно. Передо мной забор и калитка. Улица у нас тихая, и редко кто пройдет мимо. Тогда я вижу под калиткой ноги. Как два зверька пробегут они, потычутся носами в землю, и опять пусто. Вот две толстые ноги. Словно кто-то медленно ставит на землю бутылки. Это наша соседка тетя Тоня из колонки воду несет. Тетя Тоня больная и ходит в черных чулках. Воду ей носить тяжело, и это заметно: рядом с бутылками железная лодочка плывет, землю со звоном задевает.

Я знаю, что тетя Тоня никогда и нигде не работала. Жизнь свою она прожила без детей, потому что считала, что они — старят. Вот так и жила она — сперва на средства мужа, а потом на его пенсию.

А сапожника дядю Васю мне жалко. Он тоже живет один. Он умеет делать любую обувь, но сам всю жизнь ходит в подшитых валенках. Его ноги я сразу узнаю. Если плывут два утенка клювами вверх, значит, дядя Вася проходит и он трезв. Если утята часто клюют землю, значит, дядя Вася выпил. В последнее время утята все больше и больше землю клюют.

Я лежу и все смотрю. И замечаю, что ноги-бутылки совсем исчезли. Только раз в день скрипнет у соседей калитка, и два маленьких ботиночка, путался в чем-то белом, пропорхнут. Наверное, медицинский халат. И больше никакие ноги не идут к нашей соседке тете Тоне.

Проходят сутки, день и ночь, тоже как две ноги. Одна нога в белом чулке, другая в черном. Теперь дорожка за калиткою вся в снегу, но мне видно, как солнце мимо на лучах прошагало, оставив круглые следы проталин.

Я вижу, что и дяди Васины утята пропали. Нет и нет. Только однажды я услышал, как у соседей торжественно и звонко заиграл оркестр и забил барабан. Бум-бом. БЫЛ — БЫЛ человек — и не БУдет БОльше. Бом-Бум.

И вместо знакомых утят долго шли под моей калиткой разные ноги. А я смотрел. И ботинки и туфли. Желтые, черные, коричневые. Много шло ног. И, наверное, на них была обувь, которую сделал своими руками незаметный дядя Вася.

С последней электричкой я возвращался из Раменского. Домой я мог не торопиться — там никто не ждал. Напротив сел человек, прищурился, спросил:

— Не узнаешь? А ты вспомни: ночь! Я возвращаюсь вот этой электричкой…

Я вспомнил. В стылые зимние ночи, промерзая до слез, я ожидал свою девушку на заснеженной платформе. Ждал от поезда до поезда. И опять до следующего. Сердито свистящие, пролетали мимо электрички, зажав между колесами метель. Вслед последнему вагону убегал по рельсам красный огонек. А с ним таял и мой огонек надежды. Однажды из вагона вышел веселый парень и на просьбу дать закурить сказал:

— Эх, молодая наивность! Наивная молодость! Она где-то развлекается, а ты… Стыдно глядеть. Гуляй, брат, и все. Как я, гуляй. Смотри, всю жизнь простоишь! А вот папирос нет. Я, брат, беззаботен, не нервничаю и не курю…

Я, кажется, немного позавидовал тогда веселому парню. Очень хотелось курить, и я, не дождавшись, ушел домой.

— Так вспомнил? — спросил человек.

— Нет, не вспомнил, — сказал я.

Он посмотрел на меня и понял, что я вру. Сказал, доставал портсигар:

— Да, брат, бестолковое было время. А я, знаешь, курить начал. Успокаивает. Кстати, я тебя тогда не угостил, закуривай сейчас по старой памяти. Да бери про запас. Может, кого ждать будешь, пригодится…

На своей остановке я сошел. Какой-то парнишка попросил закурить. И ответил на мой вопрос:

— Нет, я не опоздавший. Я одну девушку жду, из Москвы должна приехать. На Москву-то уже все прошли, а из Москвы еще четыре поезда должны быть.

— А вдруг не приедет?

— Приедет. Должна обязательно. Она с работы приедет. Я ее встречу только, а потом свою электричку утрешнюю буду ждать. Мне с утра работать.

Я спрыгнул с платформы, оглянулся Стоял милиционер, да стыл на морозе и парень. Что-то вернуло меня обратно.

— Эй, друг, как ее зовут?

— Валя, — ответил он.

Мы постояли. Я нащупал в кармане папиросу, которую мне подарил попутчик.

— Знаешь что, на еще папиросу. Бери про запас… Может, долго будешь ждать, пригодится.

Лена работала в нашей лаборатории инженером. Но она была и комсорг. Однажды она сказала:

— Ты в комсомол вступать не думаешь? Уж скоро пятнадцать лет, решай…

Она мне очень нравилась, инженер Лена. Но здесь же рядом работал черноглазый радист, жених Лены. А я был только учеником. Точил железки, гнул провода. И никому до меня, казалось, не было дела. Куда уж мне до Лены и ее комсомола…

Но Лена опять заговорила со мной. И прикоснулась теплой рукой. Помню, я тогда убежал в курилку и сидел там. Ко мне впервые в жизни прикоснулись ласковые женские руки. Но она еще подошла ко мне. И я уже не убежал. Она составляла анкету и писала мне рекомендацию. Я сидел рядом и глядел ей в лицо. Глаза у Лены были синие, а волосы черные. Очень она красивая была, инженер Лена.

А она говорила, что ее рекомендация; это как бы протянутая дружья рука. Она должна давать мне силы. И я должен быть таким же верным, крепким человеком. Иначе упадет тот, кто протянул мне руку. Я смотрел на Лену и видел, что плечи у нее худенькие, а руки тонкие…

Однажды разбился самолет. Отказали рули, и он почти на взлете рубанулся с работающими моторами в лес. Погибли летчик, бортрадист и наш комсорг инженер Лена. Синеглазая черноволосая девушка. В клубе висели траурные листки и до тошноты пахло хвоей. Я сам ездил ломать елки, но на похороны не пошел. О катастрофе потом долго шли разговоры на работе. Сотрудники рассказывали, что должен был лететь другой инженер, но перед полетом струсил. Якобы он услышал о некоторых неполадках. Но за установленными приборами нужно было наблюдать, и полетела Лена.

По традиции, существовавшей у нас, раз в год один из сотрудников ездил поправлять могилы погибших друзей. Каждой весной я отпрашивался от нашей лаборатории на кладбище и красил загородочку в серебряный цвет. Черноглазый радист сюда не ездил, у него были другие девушки. И я глядел на него так же, как на струсившего инженера. Но я был комсомолец уже, я знал, что есть верные и сильные люди. И сам хотел быть таким. А с фотографии, вделанной в камень, на меня доверчиво смотрели ласковые глаза инженера Лены.

Мы с Сашкой бегали в городской сад. Там можно было целиться в красивые статуи спортсменов, пугать из кустов девчонок, играть в салочки… Больше всего мы любили играть на дощатой просторной танцверанде. Но наступал вечер, сюда приходили взрослые люди, играл оркестр. И нам становилось скучно. Мы никак не могли понять, как не надоедает старшим ребятам до ночи однообразно шаркать ногами. Смотреть и то тоска. В такие вечера единственный интерес — подглядывать, как взрослые уходят в темные аллеи и там целуются. Но это было часто, одинаково и поэтому надоедало. Мы удалялись спать.

Прошла война. Я был в детдоме и не скоро вернулся в свой город. Однажды пошел в сад. Теперь кусты почему-то казались низкими, а статуи облезлые и некрасивые. Однажды я встретил Сашу. Он был длинный, худой и в форменной фуражке училища. Сели на скамеечку, поговорили. Он сказал, что учится на гражданского летчика, а вчера приехал в отпуск к матери. Отец погиб на фронте. Я тоже объяснил, что работаю учеником электрика…

Из кустов навстречу каким-то девушкам с воем выскочили ребятишки. Девушки убежали. Я и Саша поглядели им вслед. Помолчали. А на танцверанде заиграла музыка. Разговор совсем перестал клеиться. Мы помолчали, прислушиваясь, и встали. И, не взглянув друг на друга, двинулись на призывную музыку. И шли мы медленно, как подобает взрослым людям.

Шурка был почти взрослый. Он жил в нашем доме и умел делать все. Он всегда что-нибудь мастерил, и крупные веснушки у его переносицы были похожи на головки медных заклепок.

Иногда Шурка вытаскивал на двор старый деревянный фотоаппарат и приказывал мне: замри — и таинственно закрывался в чулане. Потом приносил карточки и говорил мне сердито:

— Я тебя, друг, просил быть серьезным! А ты что? Расплылся рот до ушей, вот и смазал все!

Но скоро Шурка женился, а потом его провожали в армию, жена шла рядом и прижимала к груди ребенка.

Прошла война. И еще много лет. Однажды, когда я сидел на крыльце, из дому выскочил мальчик. Он волок за собой какой-то моторчик. Скоро он появился опять и притащил старый деревянный фотоаппарат. Я присмотрелся: мальчик как мальчик, только у переносицы нашлепано пяток крупных веснушек.

— Ты чей?

— Ничей. Я Шурка. С мамой к бабушке приехал в гости.

— А где отец?

— На фронте убили. Вы, дяденька, улыбайтесь, а я вас сниму. Только улыбайтесь и не разговаривайте.

Он заперся в чулане и стал проявлять снимки. Потом вышел и сказал мне сердито:

— Серьезные вы, дядя, вышли. Я же просил улыбаться, а вы… Вы совсем не умеете улыбаться.

И, повеселев, Шурка побежал с аппаратом за изгородь.

И все веснушки на его переносице были похожи на головки медных заклепок.

В двенадцатом часу ночи я шел по почти пустынной улице Москвы. Где-то у пушкинского театра нагнал девочку лет десяти. Я даже не сразу понял, что передо мной слепая. Она шла неровными шагами по кромке тротуара. Столб она обошла, на мгновение застыв перед ним. Я обогнал слепую и оглянулся: прислушиваясь к моим шагам, она пошла вслед. У площади Пушкина я завернул за угол. Но захотелось еще раз посмотреть, что будет делать слепая.

Девочка остановилась на повороте и стала напряженно слушать, подняв голову. А может, она ждала, где раздадутся шаги людей? Никто не шел. В двух шагах проносились машины.

Я возвратился.

— Вам куда?

Слепая как будто не удивилась:

— К Армянскому магазину, пожалуйста.

— А теперь?

— Теперь мне тут близко. Спасибо.

Она мгновение постояла и пошла, прислушиваясь снова к шагам прохожего. Так окончилась эта встреча. Только я подумал после: а ведь вправду, мы часто забываем, что за нами остаются отзвуки наших шагов. И нужно всегда правильно идти, чтобы не обмануть других людей, которые доверились нам и идут вслед. Вот и все.

В таежном городке Кежме идет собрание. Принимается в комсомол Лятошкин с сорок пятого года рождения. Я пытаюсь рассмотреть незнакомого мне Лятошкина, который родился в тот год, когда я вступал в комсомол.

Выходит мальчик, стесняясь и своей походки, и своего вида, и своих рук.

— Смутили человека… — кричат из зала.

— Не обижайте мальчика!

Секретарь говорит негромко:

— Ничего, ничего, смотри туда, не стесняйся! У нас все ребята хорошие. — И к залу: — Какие будут вопросы?

— Пусть расскажет о себе.

Мальчик говорит тихо-тихо: окончил семь классов и приехал.

— И все?

— Все.

— Охо-хо!

— Тише вы! Где ты раньше работал?

— Я не работал, я ехал.

— Тьфу, черт, плюнул раз — и биография готова!

— Пусть рекомендующие скажут, за что рекомендуют.

Где-то в глубине зала встает рослый парень и, покрывая шум, говорит:

— Ехали вместе в поезде…

— Ну и что, что ехали? — спрашивают его.

— А вы не перебивайте и узнаете! Вот пристал к нам по дороге этот человек. Комсомольской путевки, как у нас, у него нет. Но посмотрели — маленький, а тоже к настоящей жизни стремится. Хочет город начинать в тайге. Ну, и решили взять. Работает у меня в бригаде, и живем мы вместе. Неплохой товарищ. Теперь ясно?

— У кого есть еще вопросы? — спрашивает секретарь и тихо добавляет: — Встань прямей, не бойся. Эй, тише, тише, ребята!

Он стоит, принимаемый, в костюмчике, в сапогах. Чистый и гладенький. И смотрит в зал. Сейчас его примут, наверное. И скорее авансом дадут высокое звание комсомольца. И он пойдет между рядов к новой своей жизни. Какова будет его дорога? Каков он сам будет? Честный? Верный? Сильный?..

Мы с ним все же родня. Вот так же стоял я перед товарищами. Детдомовец, прошедший годы войны. Меня спросили:

— Расскажи биографию! На фронте не был?

И мне почему-то было неудобно, что мне четырнадцать лет, а я не был на фронте. А за столом президиума сидит мальчик с медалью «За отвагу».

— Как ты относишься к Черчиллю? — спросили меня.

Как я относился к Черчиллю? Я ненавидел его. Потому что только кончилась война, я еще не знал, где мой отец, а мир потрясли дикие слова, призывающие к новой войне.

Так же, как на этого мальчика, смотрели на меня в упор. А на моих ногах были галоши. Нет, не ботинки с галошами, а просто галоши с проложенной ватой. Другой обуви не было, мы носили прямо галоши.

— Стой прямо, не бойся! — сказала мне секретарь Демченко. Это ее подпись начинала мой билет. А дальше шли пустые страницы. Каждая страничка — год, и мне казалось, что эти страницы никогда не могут кончиться! А я работал, да работал, да служил, и опять работал. И ставились да ставились разные другие подписи. Ох, сколько их было, чудесных наших комсоргов!

И вдруг оказалось, что возраст мой уже не комсомольский. В Советском районе Москвы совсем юная комсомолочка взяла в руки принесенный билет и сказала, охнув:

— И не жалко?.. Не жалко вам такое отдавать? Какой долгий билет!..

А ведь все началось тогда, в сорок пятом, когда вот он, Лятошкин, только родился.

— Кто «за»? — спросила тогда Демченко.

А я глядел в зал и прятал дрожащие руки за спину. Мне казалось, что они меня не поймут, что они не возьмут меня с собой…

— Кто «за»? — спросил секретарь, и прошлое мое вдруг растаяло. Мальчик стоял и прятал руки за спиной.

— Единогласно, — сказал секретарь.

Над Братском шумят сосны. Стремительные, великанистые, они держат на своей мускулистой кроне холодное северное небо. Их много в деревянном поселке, черноподошвых, словно наполненных золотым солнцем стволов.

И все они один около одного. Целые рощицы.

Кое-где растут и одинокие деревья. И как будто они более заметны. Но когда на Ангару, туда, где бьются со стихией тысячи ребят и девушек, обрушится буря, и черное небо обвалится на дома, 11 загремит сорванное с крыш железо, — падают одинокие сосны, сотрясая землю и разрывая электрические провода. А рощица стоит!

Не выдерживают здесь одиночки. Буря ломает их.

А все очень просто. Корни деревьев залегают здесь мелко, уже крепкий ветер способен вырвать и повалить даже сильное дерево, если оно одно. Но когда сосны рядом, они держатся друг за друга, потому что корни их накрепко сплетены, как надежные дружьи руки. И буря им не страшна.

Вчера хоронили товарища. Сегодня ехали на свой Угол по тряской разбитой дороге и пели яростные веселые песни.

В кузове гулял ледяной ветерок, гремели какие-то доски. На бортах, изнутри, было написано: НЕ КУРИТЬ! НЕ СОРИТЬ!

Не курили. Не сорили. Сидели плотной темной кучкой и орали песни. Сидели по ходу спиной. Дорога прямо от заднего борта кузова стреляла вдаль, и мелькала, и уходила, и не была интересной.

Справа серая полоса деревьев, слева серая полоса деревьев. Правда, еще глубже влево чернели мачты электролинии ЛЭП-500. Они ее строили. В пятницу это случилось. Вырвался якорь и с визгом прошел мимо них провод, пожалев троих. Четвертого, Витьку Семенова, девятнадцатилетнего парнишку, свалил. Хоронили Витьку в поселке Постоянном, или, как кто-то выразился, на центральной усадьбе.

Небольшой кучкой (вся бригада пятнадцать человек, но было меньше) прошли за гробом по центральной улице Гидростроителей. Было холодновато, немного зябли. Потом в столовке Витькин отец, который прилетел по телеграмме, сказал:

— Вы все мне сыновья. Хорошие вы мои… Золотые ребятки. — И, подымая стакан, сказал, забывшись: — Выпьем за здоровье моего Вити!

Ребят оставили ночевать до понедельника в красном уголке общежития, и всю ночь они молча пили водку. Пили до утра, складывая пустые бутылки под трибуну. За Витькино «здоровье» пили. Утром шли на машину. Кто-то попытался еще пропеть:

— Эх-ха! Схоронили мы тебя…

Ему положили руку на плечо:

— Кончено. Мы сейчас не… Понимаешь? Все! Воскресенье кончилось. А сейчас мы не… Понимаешь?

И весело запели. Два часа езды до поворота на родной десятый Угол. Там их встретит прораб Карпыч.

«Приехали, — скажет. — Так вот, братки, сегодня надо вон те опоры. Позарез, понимаете?.. Так-то».

«Ясно», — скажут они. И один за одним уйдут туда, где в голубое небо, чистое, негрозное, взлетают легкие опоры, устремляясь за горизонт.

Вот так всю дорогу они и пели песни. Как поют, уходя на фронт.

Я предложил ему сыграть в шахматы. Он согласился. Молоденький рабочий, почти мальчишка. Белолицый и беловолосый.

Прошли два дня после трагической смерти их друга, люди не говорили, не вспоминали, но как-то с трудом входили в обычные нормы жизни. Вечером зимовье непривычно затихало, все разбредались, рано ложились спать.

Он тоже лег, и ворочался, и мучился, и вздыхал, в который раз встал попить. Я предложил:

— Сыграем, что ли…

— Сыграем, — сразу согласился он.

Не хватало обеих королев и пешек. Королев мы заменили спичечными коробками, а пешки — пиленым сахаром. Вероятно, он поначалу не очень думал о шахматах, потому что легко отдавал мне фигуры. Но, вероятно, я тоже мало думал о них, потому что так же просто отдавал свои. Он удивился, когда выиграл, и предложил еще партию.

За окном стучал мотор переносной станции, над столом горела лампа-киловатка без абажура. Огромная, яркая, теплая. Она мне пекла затылок. Мы опять принялись за фигуры, но наши коробки-королевы чаще брались не для хода, а для того, чтобы зажечь папироску. Мы часто курили.

Я смотрел на партнера и думал, как тяжело ему испытать здесь, на этом рабочем Углу, такие изгибы. Первый труд верхолаза, первая дружба, первая смерть. А может, не потому называется Угол, что изгибается трасса и ставятся крепче опоры, а потому, что жизнь этих ребят делает изгиб к настоящему и люди становятся крепче.

Парнишка выиграл опять и неудивленно сказал:

— Вишь как! А ведь я второй раз в жизни играю.

Он как-то шумно, легко вздохнул, бросился в кровать и уснул сразу. Собирая фигуры, я подумал: наверное, для меня это была не вторая, а тысяча вторая партия. Пожалуй, из всех, что я играл, самая трудная.

Олег висел, ухватившись за медный провод руками на тридцатидвухметровой высоте. Мы стояли внизу. Мы не крикнули, не побежали на помощь, когда это случилось. Да и куда бежать, когда человеческая жизнь поделилась на какие-то неуловимые мгновения. Долгие, как путь до звезд, и короткие, как путь до смерти. Мы так и остались стоять, хотя в минуту падения в каждом из нас взорвалась какая-то замораживающая бомба и сухой ледок захрустел в крови, заставил окаменеть.

До этого все шло нормально. Олег вешал изолятор — серебристую гирлянду, похожую на цветок. Мы его собирали на земле, чашечка к чашечке, в каждой килограмм двенадцать, а потом вместе с проводом подняли на высоту.

Стоял голубой март, высокие снега становились рыхлыми, серыми от мокрой облетевшей коры. Деревья потяжелели, а на дороге хрустела грязь со льдом. Но наверху, над высоковольтной мачтой, витал белый острый ветерок.

Олег наклонился, сидя верхом на консоли и удерживаясь одним равновесием, совершенно доверяя ему, стал закреплять поднятый цветок. Я только подумал: дурак, привязался бы на цепь. Но тут же снова подумал, что это сильно бы мешало работе. Олег любил говорить, а затем так говорили и мы: «Без цепи ловчее, если нет двух вещей: начальства и головной боли». Но когда сам работаешь наверху, оно так и получается, а когда смотришь…

Олег никого не пустил закреплять последний изолятор на нашей линии. В своей кепочке и распахнутой брезентовке он проследил за подымающимся проводом в блестящих солнечных подтеках, потом быстро полез, цепляясь за конструкции, и стал Олегом в миниатюре, далекой фигуркой, врезанной в небо. Балансируя на узкой консоли, он прошел в рост до конца ее и стал крепить изолятор. Я уже знал, что цепь он не привяжет, но опять подумал: «Дурак, привязался бы…»

Он сбросил верхонки, которые мешали ему, и опрокинулся над нами. Что он видел? Землю над головой, тяжелую, оглушающую размером, готовую свалиться на него. Мы также повисали, мы знали, с землей ничего не случится, только надо помнить о ней и меньше о себе.

Вчера был воскресный день, и мы ездили в Братск. У каждого были свои дела. Олег же, мы знали это, ездил к Томке из двадцать первого общежития. Мы посидели в новом ресторане, выпили вина, правда в меру, потом пошли на танцы в женское общежитие. Кто-то подрался. В группу, раздвигая всех, вошел Олег, и сразу все кончилось. Сам Олег никогда не дрался, хотя мог бы, наверное, каждого из нас, как в кресло, посадить в свою огромную ладонь.

…Теперь Олег болтался на руках. Мы смотрели, как он пытается подтянуться на ходком, качающемся проводе, и сами напрягались, словно помогая ему. Нога, обутая в тяжелый унт, прошла мимо, и он весь обмяк, повисая на руках. Он висел теперь неподвижно, видимо собираясь с силой. Мы видели: он посмотрел на нас, потом вверх, на небо. Видел ли он нас, думал ли он о весне или Томке, которой он вчера собирался делать предложение… Он говорил утром:

— Последний цветочек подарим, глядя на весну, и… Ни на какие другие больше линии, буду в УГЭ механиком. Семья, братцы!

Олег снова дернулся и, сжимаясь в комок, как-то яростно, а может, отчаянно стал заваливаться набок, занося ногу. Мы знали, что он делает. Если не сможет сейчас зацепиться, пропал наш Олежка… В таком положении не удержаться и секунды. Но он зацепился. Теперь он карабкался вверх и часто подносил к губам правую руку: наверное, проколол тросом. Да что рука, рука заживет, и мы еще потанцуем на его свадьбе, уж будьте спокойны, наш Угол умел это делать. Вот Олег ухватился за железную мачту, подтянулся и встал на провод ногой.

Еще чуть-чуть — и он сел на железку и посмотрел вниз. Все.

Он сидит посреди котлована у входа в столовую и продает кедровые орешки. Прямо от него спуск к строящемуся зданию ГЭС, а выше (нужно придерживать шапку, когда задираешь голову) черная полоса эстакады, воткнутой в оба берега. За желтоватыми в деревянной опалубке блоками уже не видно Падунских порогов, только небо разрезано на голубые куски и вправлено в квадратные проемы между опор. Зато позади, вниз по течению, белое поле Ангары, неближние, в ярких пятнах снега горы, плавающие в размытом воздухе, и опять небывалой ширины небо. Такое обширное, без боков и крыши, целое море воздуха бледновато-холодного, весеннего и невесомого.

Но человек не смотрит вокруг. Он сидит на приступочке и вроде дремлет, щурясь от прямого солнца. Перед ним мешок коричневых орехов. В орехи воткнут стаканчик, маленький, — настолько, насколько можно выбрать среди граненых. Нехитрая уловка всех рыночных торговцев.

Рабочие подходят, удивляются ему, спрашивают: «Сколько?» Иногда покупают. Кажется, он здесь единственно прочное, среди шумов, гудков и торопливых парней в измазанных робах. Он никуда не спешит, изредка считает измятые рубли, аккуратно расправляя их. Желтое безразличное лицо его похоже на гладенький разглаженный рубль. А ребята, топча сапогами и толкаясь, высыпают из столовки и наталкиваются на него. Шарят по карманам, извлекая на ладони крошки и мелочь.

— Дядя, отчего такие дорогие орешки в Сибири? — спрашивают девушки.

— Они труда требуют, — ласково говорит он. — Вам как, барышни, сдачу: беленькими или черненькими?

Справа по дороге месят грязь со льдом торопливые машины, обдавая его сизым дымком. Краны вразноголоску резко свистят наверху.

— Времени, труда стоят; — договаривает он кому-то. — На вьючных везли, да лошадь, вишь, пала, пришлось платить… Вам сколько, стаканчик?

От плотины опять идет гул. Гремит бадья. Орет паровозик на малой эстакаде. Вверх как будто бы беспорядочно многоэтажно громоздятся блоки, словно закупоренные белые кубики дней.

Ребята подставляют, не торгуясь, карман и лезут на верхотуру. Отсюда деталей уже не рассмотреть, только подножие кажется бортом большого корабля. Да он, тот продавец, черное пятнышко, словно ракушка прилипла к борту. А так красота. Сами поднялись до нее. И просторы, и нетающая Ангара, и синий густой воздух. А ракушка внизу все меньше и меньше. Еще один блок, — пожалуй, и ее совсем не будет видать.

Работник многотиражки пришел на котлован в бригаду бетонщиков. Нашел звеньевого Приходько.

— Мне бы что-нибудь… — он хотел сказать «что-нибудь выдающееся», но не успел. Того позвали. Испортился перфоратор. Приходько снял верхонки, начал возиться с инструментом. Иногда совал озябшие пальцы в карман. Скоро перфоратор снова затрещал.

— Да, я слушаю.

— Мне бы что-нибудь…

Звеньевого опять позвали, плохо держался опалубочный щит на самом верху. Приходько ловко полез под перекрытие, цепляясь за арматуру, с трудом закрыл щит. Спустился и, вытирая пот, сказал:

— Вы извините. Так что вас интересует?

Но разговора опять не получилось. В блок спустился злой, чумазый парень и сказал, что наружный болт не затягивается, сорвалась резьба. Приходько взял ключ и сказал: «Я сам». Привязав ремень, он повис на большой высоте. Далеко внизу проваливалась из-подо льда в узкий проран расплавленная, черная, тяжелая, как чугун, Ангара. Битый час проболтался Приходько на морозном ветру. Спустился, стряхнул с одежды ледок. Но день был горячий, и он куда-то бегал насчет подачи воздуха, что-то передвигал и только перед самым перерывом подошел к гостю.

— Очень прошу извинить. Прямо некогда. Вот теперь слушаю.

— Мне бы что-нибудь интересное, — сказал тот. — Ну, какой-либо факт, что ли… Героика нам нужна.

Звеньевой задумался, вытирал черные, помороженные и потрескавшиеся пальцы, сказал извиняющимся тоном:

— Да честное слово, не знаю уж что… У нас обыкновенно все. Может, в соседней бригаде посмотреть?

Газетчик засунул блокноты в карман, стал собираться.

— Что в соседней… В соседней как и у вас! Вот так всегда. Ну, я пошел.

Весенняя земля здесь такая же отчужденная и холодная, как наш сосед-шофер, проживший в спокойном одиночестве целую зиму. Семья его где-то далеко на западе.

В конце марта над Братском наконец-то раздвинулось небо и пришло солнце, без конца веселое, светлое в своей радости. А земля-то наша еще твердый неоттаянный комочек. Она только чуть, самую малость может, помягчает. И все. Но она так же будет хранить ледяное молчание, вся в седых пятнах снега, еще в недавних переживаниях о безжалостной трудной зиме.

Первые ласковые ручейки словно пальцы заскользят по черной коже земли, и будут гладить, и тревожить, и будить ее. Они тихо уберут седину, словно ее и не бывало. Но слишком долго холодала земля, чтобы до нутра проникли легкие нежные воды.

И тогда солнце вдруг поймет все и просто, по-родному прижмется теплой щекой к щеке. И тихо-тихо в глубине, внутри задрожит земля, словно бы вздохнет облегченно, и на ее поверхности будет тоненько качаться и вздрагивать первый цветок.

Сегодня к нашему соседу навсегда приехала семья, и я увидел, как, проходя за кипятком к кухонному титану, он впервые коротко улыбнулся.

Жили они вместе в крошечной угловой комнатке общежития. Оба были Николаями. Инициалы их писались Н. В. и Н. М. Друзья называли их ласково: Энвеша и Энмеша. Бюджет тоже был общий. Деньги на питание откладывали сразу с получки под матрац — по всей длине постели. Потом, начиная с головы, вынимали. Обычно до ног доходили раньше, чем до новой получки. Если Энвеша покупал себе тенниску, то Энмеша обязательно галстук. Первый, придя домой, примеривал к тенниске чужой галстук, другой — к своему галстуку — тенниску, оба оставались довольны.

А еще Энмеша любил писать письма. Начинал он так: «Привет с Ангары. Здравствуй, мама, с приветом к тебе и наилучшими пожеланиями Николай». Грамотность у него была не велика, и он обычно спрашивал:

— Энвеш, а как пишется слово «у меня по-старому»? По-старому — через тире или отдельно?

Пришел в Братск август. Эвмеша стал жаловаться, что видит по ночам дом. Он осунулся, словно высох, и ходил молчалив. Только писал письма по вечерам. И говорил:

— Как засну, вижу сад наш, и редиска растет. Красная-красная редиска. А ведь мы ее здесь и не пробовали… Слышь, как пишется слово: «Не все ли равно»? Все слова отдельно?

— Да брось ты! — утешал Энвеша. — Подумаешь, редиска… Ерунда, горький корень и всегда с червяками. — Он облизывал губы и исподлобья глядел на друга.

В сентябре пошли дожди. Деревянный тротуарчик центральной улицы Енисейской настолько увяз в грязи, что даже не прощупывался ногами. В котловане стояли воды. План работ по очистке скал срывался, и сотню людей бросили на бурение. Энвеша на предложение перейти в бурильщики помолчал и тихо согласился. Только судорожно глотал что-то и никак не мог проглотить. Второй Николай наотрез отказался. Вечером он сидел на кровати и писал письмо. На друга он не смотрел.

— Мне жить не надоело. Ты не видал эту работу? Увидишь! Там люди без ног остаются! Вот это что за работа. А мне все к черту! Надоело!..

Энвеша молчал.

— Слушай, я правильно слово «возвращусь» через «у» написал?

И тогда Энвеша страшно заорал:

— Неправильно пишешь! Не умеешь ты писать, понял? И удивляюсь, какая советская школа тебя учила…

Он вдруг замолчал и вышел. Потом он бродил по поселку и бормотал про себя:

— Я-то, я-то как же? Куда теперь мне-то?..

Потом он Энмешу почти не видел. Грязный и черный от усталости возвращался со смены и валился носом в постель. И спал почти до следующей смены. Но все время его не покидало чувство, что как-то порвалась эта жизнь, один остался он в ней и кругом легла странная пустота. С этой мыслью он просыпался и видел спину друга. И опять засыпал, и снова просыпался, и снова видел знакомую спину. Тот все писал письма. Только однажды повернулся и спросил почти механически, как всегда привык спрашивать:

— Слушай, а правильно я написал «решил остатся» — без мягкого знака?

Энвеша отвернулся к стене и пробурчал:

— Правильно. — И добавил вздохнув: — Ей-богу, правильно. И пускай кто-нибудь скажет, что не так…

Самое теплое место на пароходе вовсе не каюты, никакой там не первый и не второй класс, даже не ресторанчик, а пароходная труба. Та самая, что занимает половину судна и еще половину неба, густо забивая его дымом. Около трубы уютно, как у дедушкиной печки. Здесь вечерами трутся влюбленные, сюда идут туристы и рыбаки поговорить о жизни. Тут ночуют пассажиры, едущие на верхней палубе. И трубы хватает всем.

Ночью на Байкале разыгрался шторм, хлестнул дождь, и около трубы никого не осталось. Только в холодном коридорчике возле дверей сидит девушка. Рядом с ней вертлявый парень в соломенной шляпе.

— Ты кто такая? Да ты скажи, чего сидишь! Ну, люди ушли, а ты чего?

Девушка молча, не мигая глядит на него, и в глазах ее нет ни возмущения, ни интереса.

— Чего ты, как омуль в тарелке, молчишь?.. Ты что, немая, что ли?..

Девушка закрывает равнодушно глаза. Проходит время. Второй час ночи. Я стою у выхода, потому что скоро остановка. Дверь открыть невозможно, там ветер и дождь. «Вот хлюст! — думаю я. — Ну чего он пристал…» Слышу, как он говорит:

— Ну ладно. Я ведь знаю, кто ты. Можешь молчать, я все равно знаю, что ты училась, да? Скорее всего на торговых курсах… А теперь едешь в свой поселок на работу…

Девушка впервые кивает.

— Да. И еще я не спала две ночи.

— Вот я говорю — дура! Мы сейчас что-нибудь найдем.

— Я не пойду, — говорит она. Потом сознается вдруг: — Денег-то мне на плацкарт дали, но я матери подарок купила.

— А как же спать?

— Привыкну, — отвечает она.

«Соломенная шляпа» спутается в третий класс, гремит чем-то, вылезает и шепчет:

— Идем. Там бачок переставить, чудесный угол освобождается… Ну, идем, говорят! Ну… Ты на меня не смотри, думаешь, я знакомиться хочу? Глупая ты… Я все равно через пять минут выхожу. Вот Бугульдейка будет — и выйду. Мне на тебя смотреть тошно, вот что…

Они несут вещи. Девушка садится и, закрывая глаза, говорит:

— Спасибо вам.

— Ладно. Спи. Самое теплое место.

Я стою по-прежнему у дверей, думаю почему-то о парне, о человеческом сердце… И о том, где же все-таки самое теплое место?

Под моим окном общежития девочка сама с собой играет в телефон.

— Алло! Это кто? Это двадцатое общежитие? Позовите мне из третьей комнаты Колю. Нет, да? Есть! Коля, это я. Да. Ты почему сегодня не приходил? Ты придешь? Когда? Ладно. Я буду ждать!

Девочку я немного знаю. Она дочь технички. Они живут в большой угловой комнате, и к ним поселили еще человека: молчаливую красивую татарочку. Через пару недель игруньи кричит оглушительно:

— Дайте мне двадцатый! Коля, это ты? Это я! Ты не простудился? Нет? Я тоже нет. Хорошо было, правда? Когда мы встретимся? Сегодня? Ладно.

Потом я долго не вижу девочки и вдруг вечером слышу через окно, как она верховодит двумя карапузами:

— Сейчас мы будем играть в телефон. Ты будешь Алло, а ты — Коля из двадцатого общежития. Я тебя буду звать к телефону, а ты не подходи. Понял? Начинаем. Алло! Дайте мне Колю. Нет? Дома нет? А почему его никогда нет? Я уже неделю бьюсь! Прошу вас, он очень срочно нужен.

Сегодня на улице тепло. Молочный вечер растекся по Братску. И люди высовываются из окон. Они смеются игре девочки.

— Алло! Мне Колю. Коля, почему ты не приходишь? Занят? А когда мы встретимся? Пока не сможешь… Я должна тебе что-то сказать… Нет, по телефону нельзя. Как не сможешь? Но у меня будет ребеночек!.. — Все взрослые смеются, и девочка добавляет от себя: — Он растет у меня в животике! Что мне делать?!

И командует карапузу:

— Бросай трубку! Вот так. А я буду плакать.

Хохот стоит под окнами. Потом люди закрывают от комаров окошки и ложатся спать. В коридоре я случайно слышу, как техничка говорит:

— Татарочка наша уехала. Совсем. Куда? На родину, наверное. Кто ее знает.

В комнате общежития помещались трое: шофер Толя, учетчик Степан и он сам — бурильщик Николай. Кровати их стояли вдоль стен, и над каждой кроватью висело какое-нибудь украшение. У Толи — чистое и улыбчатое, как он сам, зеркало да русское полотенце, вышитое петухами. У Степана яркий плакат с нарисованной сберегательной книжкой и стихами, в которых слово «накопили» рифмовалось со словом «накупили». У Николая красовалась вырезанная из цветного журнала красивая физкультурница. Висела она уже три месяца, с приезда Николая, и тогда же друзья решили:

— Краси-и-вая.

И полюбопытствовали: откуда такая?

— Да есть похожая, — неохотно сказал Николай. Он и сам уже смутно помнил ту попутчицу, с которой довелось плыть на пароходе из Иркутска. Он направлялся в Братск, она в поселок Оку, договорились, что Николай устроится и приедет к ней. Вот и все.

Тогда представлялось, что поселки совсем рядом. Но ехать до Оки из Братска на правой стороне оказалось с пятью пересадками и на барже, и на грузотакси, и на автобусах…

Николай приходил с первой смены поздно, весь черный от пыли, словно обугленный, и до смерти усталый. И все-таки он собрался. Было семь часов вечера. Транспорт ходил до десяти.

— Куда? — спросил Степа.

— Да рядом, к знакомой… — сказал Николай и посмотрел на физкультурницу.

Степа был очень бережливый парень, и все же он предложил:

— Возьми мою новую сорочку.

И Толя спросил «куда» и подогнал свой самосвал, чтобы довезти до пристани. Катер долго не отправлялся. Николай нервничал. Зашел в рубку. Капитан, крикливый парнишка, с любопытством протянул:

— На Оку-у?.. А кто там у вас?

От слова «девушка» он вдруг сам густо зарумянился и на десять минут раньше заорал смешным тенорком на единственного матроса: «Почему не отправляете?!..»

Еще катер не успел причалить, рабочие попрыгали на пристань и осадили рейсовую машину. Николай не успел сесть. Подъехал какой-то «газик». Николай бросился к шоферу. Веселый парень усмехнулся:

— Садись. Транспорт сокращает время и сбережения. Четвертной, и мы без пересадки до Братска второго.

Дорогой удивился:

— До Оки? К девушке? — И, странно посмеиваясь, погнал машину так, что на поворотах у Николая захватывало дух — машина вставала боком на два колеса.

Прощаясь, жизнерадостный шофер грубо отодвинул деньги:

— Забери, случится, угольком на том свете отплатишь…

В транспортной конторе Николаю объяснили, что автобус на Оку только что ушел и теперь пойдет через полтора часа. Николай закусил губу. Значит, нужно возвращаться.

— Куда спешишь? — спросил из угла сердитый старик. Николай замялся:

— К знакомой одной…

Старик сказал диспетчерше:

— Маруся, я вспомнил, я же обещал чайку домой попить заехать. — И, не глядя на Николая, пошел к двери: — Идем, молодой человек. Заодно подвезу.

В автобусе старик не сказал ни одного слова. Он был небрит и угрюм. И на благодарность Николая даже не оглянулся. Ссадил, развернул машину и погнал в обратную сторону. Вышла из дома девушка и узнала Николая:

— Ой, это вы… Здравствуйте. Как жалко, а я тут собралась кой-куда. Вы знаете что, приезжайте еще, ладно?

Она была очень маленькая, эта телефонистка Валя, и шумные белозубые бурильщики, торопящиеся к шести утра в котлован, никогда не замечали ее. Только однажды к ней подсел курчавый парень. Он смотрел на Валю и говорил смешные слова. Он называл машину мошкодавкой и прямо-таки уморительно кричал шоферу: «Пошшел! Но-о! Родный, трогай, поспишь дорогой!» А потом он помог ей спрыгнуть с машины, и тут, наверное, только разглядел, какая она маленькая. И куда-то вдруг заторопился.

Телефонная станция УОС — управления основными сооружениями — находилась на дне котлована в деревянном домике. У Вали было столько же абонентов, сколько бывает в большом городе. Непрерывно вспыхивали красные лампочки вызова, и Валя дергала шкурки и повторяла:

— Говорите! Говорите! УОС слушает! Включаю отдел кадров. Говорите!

Чей-то сиплый голос из Братска третьего, наверное какой-нибудь хозяйственный работник, всегда просил об одном:

— Барышня… Соедините с левым берегом, прошу вас! Основная линия не может. Прошу вас, барышня!

— Левый берег занят! — коротко обрезала Валя и выключала просителя.

Линия котлован — левый берег действительно всегда была перегружена. Оттуда шли все основные грузы, машины, металлоконструкции, и провода гудели, нагруженные криками, просьбами, ругательством, разговорами и угрозами. Все дела котлована Братскгосстроя шли через маленькие руки девушки, которую никто не замечал на улице. Но здесь, у черного большого аппарата, Валя казалась сама себе значительнее, красивее и даже выше ростом. И жалела только об одном: жалко, что не видит ее вот так курчавый парень…

И вдруг он зашел. Он сперва и не узнал ее. Только сказал игриво:

— Товарищ телефонная королева! К вам просьбишка: соедините с Братском первым, а то с простого телефона не дозвонишься.

Все тот же сиплый голос просил о левом береге, и Валя, растерявшись, сказала «включаю». Но тут же поправилась: «Левый берег занят, гражданин». Потом Валя долго просила:

— Левый… Левый… Слушай, Левый, дай Братск-один! Братск-один… Братск-один…

После долгих уговоров протянула трубку курчавому: «Говорите!» Валя старалась не слушать, но ухо настойчиво ловило чужие признания:

— Соскучился… Любушка, приезжай в воскресенье… Буду… Приготовлю.

Через неделю он снова забежал. И опять маленькая девушка отчаянно вызывала ему Братск, чтобы он разговаривал со своей Любушкой. Однажды, после долгих вызовов, она сказала:

— Братск-первый не подключается. Линия оборвана. Ветром опрокинуло столбы.

И поймала себя на мысли, что почему-то даже радуется этому несчастью. И оттого стала еще строже. Но курчавый вдруг тоже обрадовался:

— Разрешите, я так посижу. Любушка ведь моя сестра. Я ей порядком надоел, наверное…

А потом он ушел, этот смешной курчавый, и Вале стало весело-весело. Ей захотелось сделать что-то особенное. Она сказала в трубку:

— Хо-ро-ший!

Где-то рядом в трубке вдруг спросили немного растерянно, сиплым знакомым голосом:

— Ну да, спасибо. А как же все-таки насчет левого берега?

Валя рассмеялась счастливо и подключила ему другой берег.

Обои будут зеленые, синие, красные… Они будут самые красивые, эти обои, пусть комната расцветет от них и прольет свой теплый свет на тех, кто поселится здесь.

Мы пришли в эту комнату с моей женой. Мы выбрали самые голубые обои. Пусть комната будет голубой!

Потом мы развели крахмал в алюминиевой, единственной нашей чашке. Потом мы нашли старые газеты. Потом…

Моя жена взяла первую газету и прочла вслух:

— «Я люблю тебя, жизнь» — новые стихи!

Она взяла вторую газету:

— «Выполним первый послевоенный план!»

Взяла третью и вдруг умолкла и уткнулась в страницы… Я спрыгнул со стула и заглянул через плечо в газету. Солдаты. Пушки. Горящие города. В газете шла война. И мне показалось, что у моей жены побелели скулы.

— Давай сюда, — сказал я быстро. — Мы отеплим этим стены.

Мы заклеили старые газеты голубыми обоями.

— Вот и все, — вздохнула жена, словно с газетами похоронила и войну. И вдруг сказала как-то отчаянно и тихо: — А вот забыли…

На столе лежала газета. Только это была совсем свежая газета из последней почты. Но на меня смотрели солдаты, пушки, горящие города.

— Ну-ка, смотри, — сказал я тогда. — По-моему, мы не все еще заделали, а?

Мы нашли свободное место в углу и заклеили газетой. Вот теперь, пожалуй, кончено. А комната все-таки будет голубой.

На кровати, которую мне показала комендантша, на ярко-белой подушке лежала кукла. Голубые глаза и белые кудряшки. Рядом стояли еще две койки. Вечером один из жильцов пришел. Звали его Федором. Я спросил про куклу.

— Машенька! — сказал тихо Федор и почему-то отвернулся.

Второй парень вернулся в полночь и, посматривая в мою сторону, сказал:

— Машку лишили жилья! Так… Теперь пока коечка не освободится чья-нибудь, лежать ей на шкафу.

Утром я разглядел ребят. Василь был красив и чернобров, только шрам от щеки к шее. «Погладили дружки», — объяснил он, подмигивая. Федор, его ровесник, выглядел значительно старше: одутловатое лицо и сутулость портили его. Говорить, кажется, он вообще не умел. Весь день помогал мне устраиваться, он был в отгуле, а вечером предложил: «Идем на танцы?»

Крошечный садик был без зелени, хотя вокруг Братска густо росла тайга. Оркестр на веранде играл танго «Сиреневый туман».

Мы взяли билеты и стали смотреть. С Василием кружилась блондиночка. Голубые глаза и белые кудряшки.

— Машенька! — сказал Федор, так же как тогда в общежитии, и стал смотреть в другую сторону.

Мы постояли и пошли домой. Василь вернулся за полночь и, гремя кастрюлями, говорил:

— Нужно с Машкой кончать… Не высыпаюсь я… И вообще. Еще подумает, что женюсь…

Машу эту я встретил через пару дней в котловане. Соседями оказались: мы скалы рубим, а она тут же, в насосной будке, воду под нами выкачивает. Рабочие камешки в будку швыряют, просят:

— Машенька, убавь водицы…

Бурильщики в перерыв идут посидеть к ней в холодок. Верхолазы тащат ей со скал пыльные тюльпаны. А она бегает, смеется и все скачет поближе к той бригаде, где Василий работает. На время взрыва мы убегаем наверх, на насыпь. И однажды я заметил, возвращаясь: выходит из будки Машенька, поправляет свои белые кудряшки и прямо к насосам — целы ли. А самой как будто взрывы и нипочем.

А вечерами у нас повелось: каждый раз с Федором на танцы. Берем билеты и садимся смотреть, так Василь с Машенькой танцует. Он глядит по сторонам, а она только на него. Однажды Федор сказал:

— А Василь-то уезжает завтра. В отпуск. В Усолье у него жена. Да и вряд ли он вернется. Запутался…

— Как же Машенька? Она знает?

Федор ничего не ответил. Оркестр играл «Сиреневый туман».

Василь уехал. На подушке у него лежала кукла. Она смотрела не мигая голубыми глазами в потолок и о чем-то думала. И лицо казалось бледным. Машеньку мы видели потом на танцах. Она отказывала знакомым ребятам и растерянно глядела по сторонам. Мы как обычно сидели в стороне, купив билеты.

— Машенька… — шепотом сказал Федор и пошел с веранды, забыв про меня.

Василь не вернулся. Появился новый парень, и комендантша указала на кровать с куклой:

— Распишитесь за комплект, здесь займете.

Я тоже уезжал. Время командировки истекло. День я пробегал, оформляя документы. Вернулся, Федора не было, только возился, раскладывая свои вещи, новый жилец. Да на моей подушке лежала кукла. Голубые глаза смотрели вопросительно.

— До свидания, девочка! Не грусти, ты найдешь свое, настоящее.

— Кто такая? — спросил новичок.

— Машенька, — сказал я. И отвернулся.

Мы вместе служили на Тихом океане и вместе приехали в Братск. Еще в вагоне Васька положил руку на столик и сказал:

— Братва, впереди гражданка. Дел много, давайте, чтобы поначалу без девчонок! Толик, Федор, договорились?

— Договорились, — сказал Толик и вздохнул. Я ничего не сказал.

Еще привезли мы проигрыватель с пластинками. Пятнадцать черных блестящих кружков с морскими песнями. Когда вечерами в других комнатах общежития гоняли Шульженко, и еще эту: «До чего ж ты хороша, сероглазая…», и другие разные, мы включали на полную мощность наши морские. У нас были разные: «Плещет волна штормовая», «Тот, кто рожден был у моря» и еще одна долгоиграющая на итальянском языке, Там под гитару тенор очень приятно выводил все время: «А морэ! А морэ!» А в другой песне — «Бела морэ!». Что очень было похоже на Белое море.

Васька, длинный, драчливый, очень беспокойный вообще, обычно замолкал, слушал и неожиданно выводил:

— Это вам не то, что какие-то глаза! Море! Умный все-таки народ итальянцы!

Толик никогда не спорил. Он был спокоен и голубоглаз. И где-то внутри носил, никому не мешал, свое лирическое спокойствие. Впрочем, мы с Васькой давно подозревали, что он потихоньку влюблен. За такими флегматиками только следи…

Иногда мы ходили на танцы, которые устраивались в красном уголке третьего общежития. Мы одевали ботиночки, суконные брюки, а Васька свою кепку. Пройти по Братску так, словно ты только сошел с корабля, поблескивал «корочками» и делал вид, что сорокаградусный мороз совсем не «так уж», считалось у нас шиком. А тут девушки из «третьего» пригласили нас на Новый год.

Здесь-то сомнения наши подтвердились вполне. Толик танцевал весь вечер с одной и ни черта не видел вокруг, так как глазел на нее во всю голубизну своих телячьих глаз. Потом они вообще отгребли в неизвестном направлении.

— Ясно. Мальчик пузыри пускает… — процедил Васька и добавил: — Я знаю, эта красавица из десятой комнаты. Пойду воспитывать мальчика!

И он исчез. Я ждал целый час, пока Васька его воспитает, не дождался и побрел в десятую комнату. Там было три девушки. С одной из них сидел Толик, с другой сам Васька, — видимо, здесь у него воспитывалось легче. Третья, маленькая, интересная девушка, весело пригласила меня:

— Пожалуйста, к нам за стол!

— Кто же это пузыри пускает? — спросил я Ваську.

Я ушел к себе в общежитие и лег спать. Я слышал, как пришел Толик и стал заводить пластинки. Наши морские песни. «А морэ… А морэ!» — пел итальянец. Толик слушал и чего-то посмеивался. Потом, громко пристукивая заледеневшими ботинками, вернулся Васька. Толик что-то сказал ему, и оба начали хохотать на все общежитие. Я сел в постели.

— Хо-хо! — орал Васька.

«А морэ… А морэ», — пел на всю комнату тенор.

— Чего орете? — спросил я.

Толик показал на пластинку и полюбопытствовал:

— О море поет?

— Да, а что?

— Дураки мы, — сказал Толик. — Девушки сказали, что по-итальянски «аморэ» — любовь.

— «Бела морэ» — прекрасная любовь, — подтвердил, ухмыляясь, Васька. — А черненькая тебе привет передавала…

«Аморэ», — пел тенор, обманувший нас. Но лица у ребят были такие, словно он пел о море. И я подумал, что мне почему-то тоже приятно слушать эту песню, тем более что черненькая — мне привет…

Мы сидели втроем и слушали. И казалось, что нашему зрению открывается новое, удивительное море, куда нам еще только придется плыть.

— Умный все-таки народ итальянцы, — сказал Васька.

Я не помню, как называлась эта пристань. Я туда попал в середине октября, приехав с Иваном на рыбалку. Иван говорил:

— Такая рыбалка, окуня, окуня какие!.. Там живет один старик, ин-те-рес-ный старик. Спасается, между прочем, от алкоголизма. Так и живет все лето в землянке, наедине с природой, а табак или крупы какие подвозят приезжающие рыбаки. Я, понимаешь, в последний раз обещал ему…

Дни стояли прозрачные, солнце светило как-то не слишком и не грело, а голубая вода вызывала не радость, а холодный озноб. В такие дни можно тихо побродить окрест, но ночевать хочется дома.

Нам сразу же не повезло. Старика мы не нашли, — видимо, он уехал. В землянке было мокро, на столе лежали соленые огурцы и карамель-подушечка, раздавленная вся и сложенная в газету.

Вскоре начался дождь. Он пришел истинно по-осеннему, не тучей, а сырым медленным туманом, где-то внутри наполненным холодными брызгами. Он зашелестел, отглянцовывая листья, и забрызгал мои очки. Рыба не ловилась. И знаменитые «окуня», наверное, не будь дураками, давно разбрелись по теплым углам и приятно нежились там, потирая плавник о плавник да закутываясь в ил, теплый как верблюжья шерсть.

Нам захотелось домой.

Иван сказал, что, если мы нажмем, мы еще успеем к обратному пароходу, который будет не то в восемь, не то в девять, не то еще во сколько-то часов вечера. Мы шли по траве, словно по воде, а потом по воде тяжелой и остро ранящей ноги холодом. Мы устали от дождя и вымокли до дрожи, когда появились на той самой пристани. Конечно, Иван все напутал, и пароход не шел ни в восемь и ни в девять вечера, а только в пять утра. Мы поделили сухую одежду. Ивану досталась куртка, мне широкая женская шаль, которую мы захватили вместо одеяла. Закутались, но не согрелись, а наоборот, поняли, что за ночь мы околеем.

В разбитые окошки задувал ветер с брызгами, какие-то люди приходили и уходили, топая ногами по деревянному полу. Я не заметил, как передо мной оказался начальник пристани. От моей одежды на лавке образовалась лужица, и он сказал: «Гражданочка, надо беречь государственное имущество».

— Я не гражданочка, я граждан…

— Как?

— Граждан!

У меня дрожала челюсть, и и сократил слово. Он был в мичманке, бушлате и одноног, начальник, что стоял передо мной. И даже когда он повернулся спиной, я до головокружения ощущал убийственный дух самогона. Доски под его ногами звучали по-разному: под здоровой они тяжело скрипели и качались, а от протеза — гремели и вздрагивали, словно их обидели.

— Дождь, — сказал он, уходя. — Дождь. Его бы, где просят, а он туда, где косят, его б туда, где пыль, а он туда, где был…

Мы все больше коченели. Теперь я примерно знал, какое чувство испытывают покойники, когда отдаешь все тепло, которое было на коже, под кожей даже которое оставалось в желудке.

— Гражданочка! — Перед нами вновь стоял хромой начальник. — Граждано… по… Гм, извиняюсь. Вы ждете пароход? Но вы заболеете! Ах, язви вас, почем фунт холода!

Половицы заскрипели и застучали.

— Ну, пойдемте, что ли, чего же здесь сидеть.

Он ввел нас в свою рубку, с ходу убирая бутылку и стакан со стола. Он сопел, разыскивая ключи, и мы разглядели, что он маленький и седой.

— У вас сколько длится рабочий день, а? — говорил он, отпирая дверь в соседнюю комнату. — Семь часов — и удочки в руки… А тут все сутки, без отстава. Я когда-то в Северном флоте воевал, вот фрицы меня деревяшкой наградили. В Ступине мне секретарь горкома говорит: «Езжай, Егор Иваныч, по морской специальности дело даем, век на воде будешь».

Он, громко стуча, исчез в комнате, вспыхнула лампочка.

— Тут у меня дети живут, — предупредил он, доставая одеяло. — Чтобы акурат было.

Мы разделись и полезли в сухую постель. Боже мой, до чего же приятна сухая койка! Она как лодка, наполненная мягкими снами, уже тихо покачивается, куда-то увлекает, а ты исчезаешь в ней и с ней вместе. А напоследок открываю глаза и вижу хромого начальника. Он подтыкает под спины нам одеяло и все говорит:

— Тут и живу, словно век в дальнем плаванье. Жена померла, а дети, значит, у родственников теперь гостят. Мальчику десять, а дочурке — шесть будет. Они говорили, уезжая: «Папка, не пей тут». — «Да не буду, зачем?» И — пью. А приедут — не буду. Я при них ни-ни. Только сейчас, оттого как одиноко свой стук все слушать. Дети мои как два маячка на реке, бакены мои светленькие.

Он уходит в рубку и гремит, доставая стакан с бутылкой. А мне кажется, что это звенит якорь и моя лодка отплывает. И течет она по горячим струям солнца все дальше и дальше, и там, где «дальше», нет никогда дождей, мокрых вокзалов и бутылок.

Нас разбудил его голос. Начальник стоял в забрызганном плаще, фуражке с мокрым козырьком.

— Не спеша собирайтесь. Билетики я вот тут положил.

Мы натянули на горячее тело задубевшую от холодной влаги одежду и сразу почувствовали себя неуютно. Сели на пароходик, спотыкаясь и зевая. В туманном осеннем утре мы видели хромого начальника. Он во всю материл какого-то опоздавшего, из-за которого задержал отправление.

Потом мы отчалили, а он все держал в руках не светящую при встающем дне лампу и смотрел. Потом махнул напоследок и хромая ушел с палубы.

Пароход «Шмидт» плывет от Иркутска к Братску. Рядом со мной едет молодая женщина. Нина. Вещей она никаких не везет, и это странно. Пароход стелет за собой черный дым. Зеленая земля раздвинется впереди, пропустит нас и сомкнется за спиной — словно реки и не было. Но Ангара, многострунная, несет и несет нас. Легенду о единственной дочери старика Байкала, которая полюбила молодого Енисея и бежала к нему, знают все сибиряки. И кто-то говорит:

— Ишь какая быстрая… Торопится к ему, к Енисею-то. Любит она. Значит, дойдет!

Попадаются встречные пароходы, баржи, и тогда Нина прилипает к борту и глядит. Потом объясняет:

— Мужа я смотрю. Он у меня на грузовом плавает — «Бородино», боцманом работает. У нас каждый раз так. Пока поймаешь его, обратно возвращаться надо. Уж такая наша ангарская любовь.

Лицо у нее продолговатое, а глаза светлые и добрые. Она нисколько не нервничает, вроде и не переживает. Кажется, она чуть-чуть сама посмеивается над собой.

— Живем мы год, — говорит она. — Я в магазине работаю. Так он, когда еще знакомы не были, наладил в мой отдел ходить. Встанет у прилавка и смотрит. Всю мою смену, пока на перерыв не закроем. А через час опять является. Потом мужем стал, ничего не изменилось. В выходной день придет, упрется в прилавок и глядит на меня. Уже без перерыва. Я тогда говорю ему: «Возьми вот трешку, сходи в кино». Уйдет, а мне торговать легче.

Темнеет. До Макарьева еще несколько часов. Мы сидим в третьем классе. И вдруг в полночь кочегар кричит с лестницы:

— Где тут гражданочка «Бородино» ищет? Вон, мимо пошел!

Нина, набрасывая пальто, выскакивает на палубу. Спешу и я. Что-то черное проплывает мимо нас, и видно, как качает кто-то фонарем.

— Во-ло-дя! — кричат рядом со мной.

Проходит минута, и вдруг с черного летит глухо:

— Ни-и-на!

И вот уже нет ничего. В Макарьево Нина сходит. Вздыхает и говорит, прощаясь:

— Обратный буду ждать. Это ничего… Я найду.

А мы уплываем. И опять, сильная, скорая, бежит Ангара. Я вспоминаю:

— Ишь какая быстрая… Торопится к ему, к Енисею-то. Любит она. Значит, дойдет!

На промплощадке во время обвала перекрытия погиб молодой парнишка. Он недавно приехал на стройку, и его никто не знал. Так же мало знали о нем. Политруку общежитии позвонили из горкома комсомола, спросили:

— У него родные есть?

— Не знаю.

— Ладно. Соберите вещи.

Из тумбочки извлекли вещи погибшего. Там были: свидетельство о рождении, фотография отца с матерью, аттестат зрелости, солдатский ремень с погонами, письмо от девушки, новая зачетка заочного института. Еще — комсомольская красная путевка и потрепанная книжица Устава партии. Вот и все, что мы нашли в тумбочке. Но вдруг всем нам, присутствующим здесь, подумалось: а ведь мы все знаем об этом человеке. Весь его небольшой чистый путь отразился в немногих вещах. Его прошлое. Его настоящее. Его будущее. И многих таких, как он.

А еще я подумал. Вот так бы точно, верно рассказывать нам. Чтобы из наших картин, страничек, новелл, которые останутся после нас, люди смогли бы узнать самое главное, большое, сокровенное о тех золотых ребятах, с которыми мы сегодня рядом живем. О том поколении, с которым вместе пришлось шагать.

В промороженном, белом и плотном, как бетон, воздухе котлована кричало радио. «Внимание! Всем работникам УОСа. На бетонном заводе в результате несчастного случая сильно обварился рабочий. Пострадавшему срочно необходимо вливание крови. Людей, имевших когда-либо большие ожоги, просят дать кровь своему товарищу. Адрес: Правый берег, больница…»

Голос из радио словно повисал на морозе, словно останавливался. И его можно было слышать еще через минуту после сказанного. А может, это онемевшее сознание не доверило слуху. Неожиданное несчастье всегда неправдоподобно.

В маленькую прихожую больницы прибывали усталые, озабоченные люди. Чернолицые ребята с бетонки, бурильщики из котлована, быстрые девушки из УГЭ.

— Следующий, — врач сам открывал дверь и бесстрастно разглядывал сидевших. — Варя, запишите, сорок четвертый. Вы сдаете кровь?

— Кровь, — сказал в себя парень.

— Когда обжигались, какие ожоги?

— Вот тут, палец.

— Какой палец? Вы что, серьезно?

— Да, утюгом обжигал палец, — монотонно и тихо бормотал парень, косясь на сестру.

— Уходите.

Врач хлопнул дверью, и ожидавшие люди замолчали, разглядывал его.

— Товарищи, не имевшие серьезных ожогов, не ждите. Поймите, от негоревших не нужна помощь. Прошу всех лишних выйти. Следующий. У вас что?

— Кровь сдать.

— Я спрашиваю, когда и чем обжигались?

— Вот тут вот пятнышко… Честное слово, посмотрите, видите, пятнышко…

Люди все подходили и молча рассаживались. И им было ясно, что негоревших среди них просто быть не могло.

Человека приняли в комсомол. А еще сказали:

— Вот тебе два дня, шагай в Братский горком, там послезавтра на бюро вручать билеты будут. Не опаздывай, дело твое следом с почтой отошлем.

Разговор происходил в новом таежном поселочке Кежма, что в ста километрах от Братска. Парень предупредил прораба, засунул в карман кусок хлеба и двинулся в путь. Под Пашенным он нагнал застрявшую в грязи машину и помог шоферу рубить ветки. За Пашенным машина свернула, и он устроился на бульдозере, который вез на крыше почту. У Веселого Бора тягач увяз окончательно в грязи и заглох. До полночи он и водитель провозились около машины, пытаясь завести мотор, так и не завели. Разожгли костер и стали сушиться.

Ночь была тяжелая, холодная и сырая, от набегающего ветра поскрипывали деревья. Потом пошел дождь, он начался издалека, и было слышно, как он шагает к ним по верхам. Похрустывали в черноте ночи ветки, а может, это бродил рядом бурый, потому что после они нашли на дороге человекоподобные, невероятного размера следы.

Под утро, едва темнота поредела настолько, что перестали сливаться отдельные верхушки, он вышел на Солдатово, так как задерживаться он больше не мог, да и была надежда в Солдатове найти помощь. Утопая в грязной жижице до карманов, он перебрался через болото и к четырем часам вошел в поселок.

В Солдатове был пожар. Горело общежитие и рядом две лиственницы. Дым, резкий, удушающий, дыхнул ему в лицо. Вместе с какими-то людьми он носил воду в маленьких легоньких ведрах, влезал в разбитые окошки и таскал наружу из огня тумбочки.

Кончилось ночью. Он удивился, что сапоги еще мокрые, выжал портянки и часа на два прикорнул в вагончике. В Осиновку он пришел в десять утра, в горкоме был в обед.

— Что же вы опаздываете! — угрожающе прошипела беленькая девушка-секретарша и втолкнула его в комнату, где стояли красные столы, стояли красные знамена… Ему показалось, что даже люди были одеты в красное. Впрочем, это только показалось сначала. Кто-то сказал:

— Товарищ из Кежмы… Вот только анкета его не пришла. Что будем делать?

— Трудное дело, — сказал секретарь, зарываясь в бумаги. — Придется подождать.

Я его увидел в столовой. Он тащил поднос, и лицо мне его показалось знакомым. Я кивнул. Он тоже поздоровался.

— Иди садись сюда! — сказал я.

— Свободно, да?

И он сел. Поставил суп, два вторых и несколько стаканов компота. Здесь на стройке вообще едят плотно. И это не удивительно. Но вот чтобы где-нибудь еще пили столько компота, сколько здесь, я не видел.

Когда он сел, мы внимательно посмотрели друг на друга и, кажется, поняли, что знакомы-то не очень. А может, вообще не знакомы. Но разговаривать было нужно, и я ругнул для формы поваров. Он поддержал:

— Да, не в Москве, конечно…

— Москвич? — обрадовался я. — А ведь я тоже учился в Люберцах, потом кончал вечерний техникум в Раменском.

— Нет, — ответил он. — Я в Электростали ремеслуху…

Мы помолчали. Я вслух вспомнил, что, когда призывался в армию, стоял в городе Электросталь. А потом служил в Саратове, Прибалтике. Он повеселел:

— Я веды тоже там служил.

— В каком году?

— Постой, сейчас вспомню. Пятьдесят шестой был в Риге, пятьдесят седьмой — в Саратове. А оттудова…

— Нет, — сказал я. — У меня поначалу был Саратов, а уже потом Рига. Ну, а затем по комсомольской путевке сюда.

— Ага. Значит, мы из одного эшелона… Попутчики. — Парень пил компот, выбирая ягоды вилкой.

— Выходит, попутчики.

— На Коршуниху?

— На Усть-Илим!

Парень рассеянно протянул:

— Вот оно что, — и, пожимал неуверенно мою руку, сказал: — А ведь я потом на Берингов пролив думаю. Ничего нового пока не слышно?

— Сам интересуюсь этой плотиной… Чтобы не прозевать запись.

И вдруг мы оба как-то обрадовались, словно нашли место, где мы… Ну, если не встретились, то обязательно встретимся. И совсем тепло, больше не смущаясь, как знакомый знакомому, мы пожали руки.

Такая у собаки была кличка — Штепсель. Рабочие же на Углу звали ее ласково: Штепа. Про нее говорили: наш самый старый лэповец. И это была правда. Она вставала раньше всех, добегала до котлопункта и съедала все, что вчера обронили в темноте на пол во время ужина. Потом она шла на дорогу поджидала там ребят, чтобы отправиться с ними к дальним опорам.

Все высоковольтные мачты, все сложенные провода и изоляторы она числила под своей личной охраной и отчаянно бросалась на тех, кто этого не понимал. Особенно доставалось начальникам. Ведь чем выше начальник, тем он реже бывал на Углу, и, честно говоря, ей бы здорово влетело за подобную неразборчивость, будь она человеком. Она все-таки была только собакой.

Милая, белая, пушистая дворняга с черной мордой и черным пятном на боку, она жила здесь среди суровых суровая и даже друзьям разрешала редко себя гладить. Она привыкла и к запаху железа, и к запаху соляра. К тайге и снегам.

Однажды ребята перебрались на самый дальний участок трассы, где было свое зимовье. Они уехали ночью, когда Штепа спала, и как-то в суматохе не вспомнили про нее. А потом она проснулась, открыла передними лапами дверь и не нашла никого. Она бродила до вечера по своему заснеженному участку и впервые заметила, что за ней остаются маленькие одинокие точки следов. И тогда ей стало страшно. В наступившей темноте ближайшая катушка вдруг зашевелилась, и Штепа, подгибая задние лапы и вздрагивая, отчаянно залаяла. Потом немного успокоилась и для уверенности обнюхала катушку.

Потянулись одинокие дни. Жила она в зимовье, но ведь она умела только открывать дверь, закрывать же она не умела, поэтому ей было холодно. Каждое утро она навещала котлопункт и облизывала те места, где когда-то валялись вкусные оброненные кусочки. Конечно, она могла бы уйти на ближайший Угол или просто-напросто удрать в соседнюю деревню. Но кто бы тогда стерег зимовье?

И Штепа жила. Воду она нашла в тазу под умывальником, а вот с едой было куда хуже. Два раза ей удалось поймать крысу. И только. Однажды она обнаружила в тумбочке конфеты. И хотя Штепа, как всякий таежник, презирала сладости, она съела их. Что же ей оставалось делать. Она не знала, сколько прошло дней. У порога в открытую дверь намело белый сугробец, и одичавшей Штепе казалось по ночам, что там лежит похожая на нее собака, которая тихонько подвывает. А потом Штепа поняла, что это лает она сама.

И вдруг однажды зашумело за окном, грохнула дверь, и на пороге появились люди. Они посмотрели на нее, удивились. И закричали громко: «Штепка! Штепонька!»

И она бросилась, и споткнулась по пути, и белым маленьким комочком влетела кому-то прямо в руки. А ее гладили, прижимали к холодной одежде и говорили:

— Штепонька, умница ты наша! Лэповка ты наша!.. Отзимовалась…

А утром она встала как обычно пораньше, разыскала в котлопункте рассыпанную такую приятную картошку и села на дороге ожидать ребят, чтобы отправиться к дальним опорам.

Лошадей я люблю еще больше, чем собак.

И все-таки я однажды избил лошадь. Избил сильно, позорно, и даже сейчас, вспоминая это, чувствую постыдную ноющую боль в пальцах.

Да ладно бы какая-нибудь злая, не тренированная лошаденка, какие иногда попадаются в экспедициях. А тут был смирный усталый лошак, прошедший с нашей геологической партией сотни километров. Наш Серый, так и звали его.

Мы которым день пробивались через тайгу. Несколько раз теряли тропу и снова находили. Где-то всходило и заходило солнце, где-то смеялись от радости люди, где-то спали, ели, работали, ходили в кино. А мы просто шли. Тысячу раз съеденные мошкой и потом. Перетруженные образцами пород и неснимаемой как одежда усталостью.

И с нами шел, нес и уставал наш Серый.

Однажды поздней ночью, оставив позади десятки километров, мы переправлялись через речку. Серый зашел по брюхо и встал, пугаясь невидимой реки и быстрого течения. Чужая неразборчивая ночь окружала нас. Люди были взбудоражены и злы. Они кричали и сердились.

— Иди. Ну, иди, — просил я Серого.

Он не двигался. Напрасно подхлестывали его, пытаясь силой столкнуть на быстрину.

— Давай, давай же! — уже кричал я беспомощно, хорошо чувствуя, что от такого жалобного крика я бы сам никогда не двинулся вперед, будь я лошадью. И она чувствовала нашу неуверенность и, пятясь, вздрагивала всей кожей. Так мы потеряли около часу, измотав и животное и самих себя. И тогда я начал бить лошадь. Уже ничего не соображая, из последних сил я стучал кулаками по глазеющей звериной морде, по горячим ноздрям и губам, ставшими вдруг мягкими, кисельными, Я молотил и молотил нечувствующими деревянными кулаками по этой жидкой каше. Я бил и бил.

Лошадь шагнула и перешла речку. Потом мы добрели до места и, не поужинав, бросились спать.

А ночью я тихо пробрался к Серому и, лихорадочно сотрясаясь, горячий и больной от перенесенного позора, я гладил его. Я смотрел в большой, тускло поблескивающий в темноте добрый лошадиный глаз, и трясся, и плакал. И до рассвета просил у лошади моей прощения.

От Братска к Заярску дорога частью идет по Ангаре, и лед по дороге зеленый, порезанный тракторами. Потом выезжаем в поле; оно не обыкновенное, это поле, — громадное пространство до горизонта в черных пеньках. Словно на белый ватман набрызгали клякс. Значит, и здесь будет Братское море.

Машина наша едет и едет. И всё пеньки да пеньки. Эдакие черные тараканы повылезали на белоснежье. Глаз быстро устает от такой ряби. И тогда все кажется то сплошь белым, то черным. И вдруг среди этого неживого пространства березка. Тонкая и тихая.

Милая ты моя! Как же ты сохранилась здесь, среди снегов? Как же тебя не спилили, не порубали и не сожгли?

Одна — непонятно, чудно — среди горелых пней стоит, прозрачная, белее белых снегов, что вокруг нее. И я уже фантазирую и готов сочинять какую-то новую сказку… Но шофер рядом говорит:

— Знаю я, отчего она здесь. Все очень просто. Красота — вот вам и причина.

И я узнаю.

Пилила здесь лес бригада леспромхоза, что котлован под будущее море очищает. Вон сколько поснесли, и ничего, а тут наши бородачи вроде спасовали. Поглядели. Березка. Вздохнули. Потому как многие с запада понаехали, от этих березок. И чего-то так начали они пилить, что минули ее, не сговариваясь, и пошли дальше. Мол, хоть не мы, сучкорубы все равно прикончат.

А там половина баб, усталых, крикливых и в штанах. Наткнулись, постояли, почему-то примолкли. Потом по-хозяйски ветки от ствола отгребли, чтобы весною солнце до корней достало. И двинулись дальше, только минуту постояли. Индивелые, платок поверх шапки по глаза увязан. Да ватники. А березка — словно небо сеет сквозь себя. Удивительная красота! Да ведь будут трактора лес возить, все равно сомнут.

Трелевочный трактор узколоб, два глаза равнодушно вперед глядят. Тракторист черен от соляры да мороза. От холода на лицо словно густая сетка легла. Или паутина тонкая прилипла. Так всегда на холоде, а как в тепло зайдешь, все исчезает. Посмотрел тракторист на березку и сощурился, словно его встречною машиной ослепило. И удивился и сказал вдруг: «Ох ты, доченька!» А трактор в это время изгиб на дороге сделал. Посмотрел он назад: идут следом другие машины по его загибу, вот наделал дел. И березка стоит, — боже мой, до чего же она приятная, березка эта. Жаль, но остатки будут жечь, спалят. Точно. А тут девчонки песни заорали. Дымище кругом. По лицу у них сажа. Посмотрели, березка стоит. Развели огни подальше. Посидели. Посмотрели. Дым да грязный снег за спиной. А тут березка стоит. Удивительно. Отогрелись, пошли дальше. Опять оглянулись. Даже песню петь захотелось. Вот и вся история.