ЛЕША

Захожу в коридор и стягиваю с себя пуховик. В доме явно гости, судя по парковке, но мне плевать. Я хорошим мальчиком никогда не был, и начинать не собираюсь.

Так что здороваться ни с кем не буду.

Бросаю вещи скопом на пол и топаю к себе, но по пути меня перехватывает мама.

— Сын, у нас гости. Пойди поздоровайся, — строгим тоном вещает, а я принципиально вертел на одном месте чужие хотелки.

— И че? Ваши гости, вы и здоровайтесь с ними.

Мама становится темнее тучи, бросает на меня испепеляющий взгляд. Пытаюсь сдержаться, чтобы не взорваться. Я бы может продолжил словесный пинг-понг, будь у меня чуть больше настроения.

Но его нет.

Зато рассеченная бровь есть.

— Алексей, вот это встреча… — радостный пищащий голос человека, которого я ненавижу, ударяется мне в лопатки.

Сука, ты купил новую машину?

Себе… или ей?

Поворачиваюсь и сначала врезаюсь взглядом в ту, на которую мне смотреть нельзя. Мне ее нельзя. Мне нельзя, а ему можно.

Яна.

Яна Верховцева — это моя конечная остановка, на которой я бы сдох в агонии из-за ее взгляда, брошенного на меня украдкой. Но она на меня не смотрит.

Она со мной не говорит.

Она — причина моих бессонных ночей.

Она — причина моих срывов и спортивных травм в октагоне.

Она — неизлечимая болезнь, что разъедает тело, но я всякий раз с радостью впитываю в себя этот удушающий тело яд.

Когда мне было 15, я впервые увидел жену компаньона моего отца — и пропал.

Это было наваждение, отравление, и самое сильное желание в мире.

Всякий раз, когда я видел её в объятиях другого, мне хотелось сломать ее мужу обе руки.

Но он имел на нее право, а я нет.

Так и сейчас.

Он может держать ее за талию, а я могу только захлебываться в собственном желании обладать ею.

Горло стягивает стекловатой, а затем я чувствую, как к яремной вене прикладывают острый нож.

А Яна, как и всегда, прекрасна. Взгляд с поволокой, ни грамма макияжа, только тонкая черная полоска на верхнем веке, да длиннющие темные ресницы, а губы. Такие губы созданы для того, чтобы целовали и поклонялись им, но… я любуюсь ими как картиной.

Перехватываю ее беглый и испуганный взгляд, и складываю в воображаемую копилку всех ярких моментов с ней.

Волосы волной падают на плечи. Подстриглась. Но она в любом образе сшибает с ног, превращает мозг в кашу.

В любом.

Это выстрел в упор с близкого расстояния.

Пиздец. И черное платье, идеально обтягивающее фигуру, но не создающее блядский эффект.

И ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ С ЭТИМ ВСЕМ?

Я покашливаю, пока поворачиваюсь, врубаю улыбку специально для нее, пытаясь снова выхватить мимолетное внимание, но его больше нет. Она складывает руки перед собой и смотрит куда-угодно, только, млять, не на меня.

Правильно, кто я такой? Сморчок, малолетка, сын бизнес-партнера ее мужа. А она… просто богиня.

На пальце такое огромное кольцо, что только слепой бы не заметил, как сильно он пытается пометить ее. Сука, мразь.

Мужа ее хочется ушатать о стенку с маминой любимой лепниной, чтобы этот рисунок был выгравирован на роже мудака. Поглубже зашел…

Мне нужна ровно минута, чтобы превратить это щуплое тело в фарш.

— Вечер, — коротко киваю, но намертво цепляюсь в поручень, как будто он меня удержит. Я скорее вырву его с корнями и рассеку мордень мудаку.

— Присоединишься к нам? — отец выходит из столовой, и я растягиваю лыбу еще шире.

Теперь этот вечер не кажется мне нудным и скучным. Теперь я очень хочу присоединиться.

— Да, обязательно. У нас будут темы для разговора. Не так ли, Яночка?

Моя… богиня вздрагивает и активно кивает, словно от ее ответа зависит ее судьба. Взгляд возвращает мужу и смотрит так, как будто она перед хищником стоит.

Вместо приветствия мне предназначается еще один кивок.

— Конечно, — коротко произносит она хриплым голосом. И снова роняет взгляд в пол, искушая меня… подойти и приподнять личико за подбородок.

— Что ж, тогда я с радостью присоединюсь.

Грузно спускаюсь по лестнице и расправляю плечи. Показушно это делаю, потому что мне есть что показать. В течение пяти лет я в зале дневал и ночевал, а виновата в этом Яна Островерхова. Даже мысленно величать Верховцевой мне каждый раз как серпом.

Прохожу мимо ее мужа и протягиваю руку.

Сжимаю сильнее, чем он, на что получаю похвалу.

— Вот это сильное рукопожатие, мужик! И бровь в кашу. Я так понимаю, спорт в твоей жизни на первом месте.

Если подумать, то я превалирую в силе раз в сто, да и по конституции тела я шире. Явно…

— А хотелось бы, чтобы это была учеба, — батя не забывает вставить очень ценный комментарий. О да, он спит и видит, как бы сделать так, чтобы я нарядился в костюм от “Лоро Пиано” и пришел к нему помощником.

Бегу и падаю.

Втягиваю резко воздух, и чувствую запах свежих духов. Она пахнет цитрусом и цветами, как и всегда. На этот гребанный парфюм у меня стояк.

— Я живу спортом, так что…

Нет. Живу я Яной Островерховой, но спорт помогает мне не слететь с катушек.

Яна бегло смотрит на меня и ничего не говорит.

А зато мужа не заткнешь.

— Вов, ну ты бы гордился. Чемпион в доме, в самом деле, — хлопает в ладоши, выставляя меня в выгодном свете.

А я и правда он. Чемпион.

Но пока пялюсь на мудака и все сравниваю, пытаюсь понять, какого черта она в нем нашла.

Ну богатый, да, но и ты же не бедна.

Отец у нее заряженный по всем фронтам, владелец строительной фирмы. В нашем городе их всего три, и представители всех трех гигантов находятся в этом доме.

Яна, почему ты его?

А, Ян?

Почему не моя?

ЛЕША

Дружной процессией возвращается за стол. Из нас всех только я смотрюсь, как лицо без определенного места жительства. Мама в принципе всегда при параде, отец тоже любит в костюмах расхаживать, и только я в батнике и спортивных штанах. А летом в майке-алкоголичке.

Я сажусь ровно напротив Яны, чтобы абсолютно законно пожирать ее взглядом, ведь это, по сути, теперь единственное, что мне позволено.

— Сын, мы тут обсуждали, что Яна займется дизайном нашего дома. Проектированием всего для полноценного ремонта. Твою комнату тоже не мешало бы обновить, ты так не думаешь?

Мне вообще похер, что будет с моей комнатой, если в доме будет Яна. Внутренности вскипают, когда я представляю, что она явно тут будет не один день. Или как вообще такая работа проходит? Черт его знает, но я бросаю на отца беглый взгляд и снова возвращаюсь к наглухо закрытому декольте своей королевы.

Щенячья радость разрывает грудину.

— Отлично вообще, у меня там все равно пусто. Будет проще придумать что-то новое.

Она рисует.

Яна рисует.

Пикассо и все остальные художники нервно плетутся сзади. Я ни разу не эстет и не знаток в искусстве, но картины моей девочки лучшие. Потому что я так решил.

Пару раз видел, как ее картины ушли с молотка за большие бабки. У меня тоже есть одна. Я купил ее в пьяном бреду и поставил напротив кровати, чтобы по факту понимать, что руки Яны касались холста, а это уже своего рода охренеть какая важная история.

Пусть хоть что-то, чего она касалась, будет у меня.

Меня можно считать гребанным психом, помешанным извращенцем? Вполне.

И мне плевать.

— Да, он у нас приверженец минимализма, Яночка, — мама недовольно вздыхает, потому что мы с ней воевали за эту комнату много раз.

Мне главное, чтобы кровать была большая и стойка для немногочисленных вещей. А вот эти все шкафы и тумбы со столами — не мое.

— Уверена, мы сможем что-то придумать, — впервые за все время Яна несмело улыбается, что точечно ударяет мне по ребру в то место, где глухо колотится сердце.

За эту улыбку можно и сдохнуть без раздумий.

Конечно, мы что-то придумаем.

Хватаю перебитой рукой чашку с чаем и глотаю кипяток, что по пищеводу стекловатой скатывается. Пульсация в висках усиливается, когда я рассматриваю ее.

В зале угрохался я сегодня. Просто угрохался, и правильно. Только это меня и спасает.

— Алексей, ты хоть на бой пригласи, я бы с радостью пошел, чтобы поддержать чемпиона, — мудак дружелюбно улыбается, схватив Яну за руку. Черт, блять.

Но если он будет не один, я буду приглашать его на каждый бой.

Меня коробит, когда я вижу, как он касается ее, но ничего сделать не могу. Кроме как играть желваками до характерного хруста зубов и костей.

— А вы с женой придете? — вскидываю дерзкий взгляд на Яну, позволяя себе сожрать чуть больше ее реакций.

— Хм, это если жена захочет. Да, моя дорогая? — и только он переводит взгляд на нее, так этот самый взгляд вдруг меняется на глазах. И я не сказал бы, что в лучшую сторону.

— Пожалуй, нет. Я не люблю насилие и… — она бросает на меня беглый взгляд, но скорее не на меня как на парня, а на мои раны на “морде лица”, — боюсь крови. Но спасибо за приглашение, — королевским тоном отвечает она, выдерживая нечитаемое выражение лица.

Губы подрагивают, а взгляд роняется на стол, в чашку, тарелку перед ней. Черт его разберет, но даже мимолетное внимание меня с ног сбивает. Фигурально выражаясь, это нокаут, блять.

Вилку сжимаю до боли. Она впивается в кожу и вот-вот проткнет и без того раненую кожу.

Не любит насилие, не любит кровь, а я обожаю.

Потому что это меня пздц как успокаивает и дает хоть на короткий миг не думать о ней, о той, что расплавила меня одним своим появлением несколько лет назад.

— Я говорю то же самое, Ян, — мама вклинивается, начиная долгую историю о том, как это опасно, и как это вредно для головы. И что вообще можно инвалидом стать. И кому нужны деньги в таком случае? Плевать, что деньги большие и так далее… А я все смотрю на Яну, все смотрю и тону, как будто есть куда сильнее тонуть в ней.

— Молодо- зелено, ну ничего. Встретит ту самую, влюбится, и забудет о боях, потому что волновать беременную любимую не захочет, — едко отмечает мудак, бросая на меня юморной взгляд, который вызывает во мне только гнев.

С чего он вдруг про беременность заговорил, чмо?

Рассматриваю осунувшуюся вмиг фигуру Яны и чувствую пульсацию в висках. Ты же не беременна, правда?

Ты же не беременна, девочка.

Не от него? Да? — Так! Для внуков я еще слишком молода.

— А я вполне был бы не против внуков, мне вот возраст позволяет, — батя начинает ржать, пока мои мысли сужаются до одной. Самой острой и приносящей максимальную боль.

Кажется, от напряжения я даже не дышу, считывая сигналы от нее.

Исподлобья зырю, наплевав, как это смотрится со стороны.

Фигура тонкая, но она бледна. Почему?

Какие симптомы беременности?

Еду крышей тихо шифером шурша, но мой язык уже задает главный вопрос.

— А вас что, можно поздравить? — отвращение ядом разливается на языке.

Яна вздрагивает, но молчит, только взгляд какой-то пустой, что ли.

— Нет, но мы в процессе!

— Ой самый прекрасный возраст, чтобы рожать, — добавляет масла в огонь мама.

Прекрасный возраст, чтобы родить от меня.

Мудак расплывается в улыбке и приобнимает Яну. Я держусь. Держусь за стол, чтобы не вскочить и размозжить ему голову. Одним ударом могу.

Раз и навсегда, черт тебя дери.

Титанических усилий стоит отвести взгляд в сторону и подумать о чем-то другом о чем-то, что не вскрывает живот и не вытягивает наружу внутренние органы.

— Прошу меня извинить, но мне завтра вставать в пять утра. Режим.

— Конечно-конечно, боец и спортсмен. Я был бы горд иметь такого сына, Володь, так что гордись и ты, не вставляй пистонов почем зря

В отличие от тебя, мудак, я и правда спортивный.

А не заплывший старческим жиром.

— Горжусь, горжусь, куда я денусь. Только империю свою кому завещать?

— Сыну. Придет он еще к бизнесу, когда прижмет. Или когда женится.

Та ты захлопнешь свою переговорную станцию сегодня, или нет?

— Доброй ночи, — произношу, всматриваясь точечно в перепуганные глаза Яны. Она словно сейчас сознание потеряет от ужаса. Прохожу предательски близко к ней, чтобы еще раз вдохнуть неповторимый аромат духов.

Нет, это не духи.

Это она пахнет как самый сладкий мед.

С высоты собственного роста мне видна ложбинка груди, и черт, член моментально дергается. Облизываюсь и отвожу взгляд в сторону.

Пиздец. Доводит меня.

ЯНА

Я заставляю себя улыбаться, веселиться и поддерживать разговор. Но этот парень делает буквально всё, чтобы я потеряла дар речи. Я не люблю ходить в гости к Давыдовым, но… меня никто не спрашивает.

Руки дрожат, и всё тело будто бы в огне. Одна из причин моего нежелания сюда приходить — их сын, который всегда смотрит на меня так, словно готов задушить, сиганув через стол.

Убийственный взгляд вспарывает кожу острым ножом. И с чего вдруг? Что я такого сделала?

Под пристальным холодным взглядом этих тёмных глаз мне становится нечем дышать. Если я его и бешу чем-то, то явно тем, что ничего в отношении него не совершаю, кроме как дышу рядом. Разве можно кого-то раздражать одним фактом своего существования, если ты с человеком и не общался тет-а-тет? Я думала, что нет, но Давыдов-младший разорвал шаблон, показав, что можно.

Насколько гостеприимны его родители, настолько злобен их сын. Неудивительно, что он занимается боксом. Агрессивный вид спорта для агрессивного парня, который не дурён собой, да и не глуп, если судить по рассказам его отца, но совершенно бездушный. Я ему ничего плохого не сделала, но в отношении себя чувствую максимальную злость, ничем не обоснованную. Как если бы я на его глазах котёнка удавила.

Вот почему, когда он уходит, я с облегчением выдыхаю, активнее включаясь в разговор. Просто больше нет этих острых пут, которые сжимают горло до боли и первой капли крови.

— Яночка, я бы хотела светлые тона, но мы с тобой обсудим всё ещё, да? — Милая, профессиональный дизайнер тебе подскажет всё на свете.

Милая… Вот как муж должен обращаться с женой. Хотя о чём это я? Они же любят друг друга, и это так видно.

Я улыбаюсь и киваю. Мне только в радость уходить из дома даже по такому рабочему поводу. Не быть в этой золотой клетке. А тем временем на моей руке стальной хваткой сжимается проявление любви моего мужа.

Вздох как удар под дых. Я не хочу, чтобы он меня касался, но он трогает меня на людях максимально часто и много, пытаясь напитаться моей энергией на весь период, когда я с ним в свет выходить не буду. Или пытается просто довести меня окончательно до ручки. Чёрт его разберёт, эти мотивы.

Я столько раз пыталась забраться к нему в голову, что не счесть. И так печально осознавать тот факт, что у меня никогда не будет так, как у Давыдовых.

А пока… Хоть посмотрю на любящую пару и получу заряд хоть какого-то оптимизма в своём тёмном царстве.

— Яна, а что по поводу выставки? Будем организовывать? — Конечно, — отвечает вместо меня муж. Он всё делает вместо меня, так что и этот вопрос курировать будет он. — Я пока не планировала даты, работаю над полотнами. Идёт… тяжело, — говорю правду, впиваясь болезненным взглядом в собственные руки, что в оковах сцеплены Верховцевым.

Он ни на минуту не даёт мне забыть, кто я такая. Его. Жена.

Давыдова смотрит на меня с явным потрясением, потому что этот разговор тянется год, если не больше. С тех пор как я увидела разгромленную студию в порыве ревности от собственного мужа и полгода не могла взять в руки кисть.

А так всё хорошо. У меня всё хорошо. В семье всё хорошо. Только всё чаще хочется, чтобы воображаемая удавка Верховцева на моей шее всё же затянулась до конца.

Спустя час мы выходим из дома Давыдовых, и я с ужасом представляю свой сегодняшний вечер. Если быть точнее… ночь.

Холодный порыв ветра сдувает пряди накрученных волос, закрывая глаза.

Хорошо ничего не видеть.

— Ты сегодня, как и всегда, немногословна, мед мой.

Обращение режет без ножа, и от приторной наигранности начинает тошнить.

— Я отвечала по существу.

Верховцев встаёт передо мной и касается пальцами лица, приподнимая мою голову за подбородок. Я не хочу на него смотреть, но вынуждена это делать. Встречаю лёд и пламя в омутах, в которых он меня топит, ухватив за шею. Планомерно, жёстко и бескомпромиссно.

Жёсткая линия подбородка превращается в острый угол. Желваки играют на безобразном для меня лично лице. Хоть многие без устали говорят, что для своих сорока лет он выглядит прекрасно, идеально сложен и просто мечта, а не муж, я смотрю на него и чувствую чистое отвращение.

И пусть у других обрюзглые мужланы попивают пиво перед телевизором, а Верховцев посещает зал, плавает и делает утреннюю зарядку, моя ненависть к нему так же крепка, как и его ко мне одержимость.

— Я не понимаю, почему моя жена не улыбается. Она как будто бы несчастна, а значит, несчастен и я, — он поджимает губы и, не моргая, смотрит на меня, запуская искры ужаса в теле.

Делай же что-нибудь!

Губы дрожат в несмелой улыбке — это скорее удар током по нервным окончаниям. Сердце перестаёт стучать, а затем… несётся на всех парах вперёд.

Верховцев самодовольно улыбается и кивает.

— Уже поздно, поехали, мед мой.

Когда он меня отпускает, я чувствую облегчение, а мой взгляд мельком задевает единственные незашторенные окна в этом доме.

Тень, которая там стоит, изучает меня. И скрывается, оставив меня трепетать от ужаса и отвращения к самой себе.

Сижу возле окна, куда теплое солнышко запускает свои согревающие лучи. — Подруга, ты бледная. Может, давай выделим в твоём графике окошко для отдыха? Или твой… зверь не отпустит? — Варя переводит недовольный взгляд на охранников, которые с некоторых пор сопровождают меня всюду, куда бы я ни шла.

Я и так чудом смогла вырваться к ней. Теперь муж исключительно подозрителен. Можно, конечно, пытаться возразить Кириллу, но я уже отчаялась добиваться свободы и потому соглашаюсь на все условия, лишь бы не было проблем. А они обязательно будут, если я осмелюсь ослушаться.

— Мой график строго регламентирован, ты в курсе, — вздыхаю с ощутимой тяжестью, подавляя подступающие к глазам слёзы. — Ян, ты понимаешь, что он больной? Так нельзя!

Усмехаюсь до болезненных спазмов. — Ты говоришь так, будто я глупенькая малолетка, ничего не смыслящая в происходящем. Но у меня, как ты понимаешь, нет выхода. Это, по сути, гроб, — с силой сжимаю руки в кулаки, ногти до боли впиваются в кожу.

Есть множество способов прекратить это, но я отчаянно не сопротивляюсь, а плыву по течению. Это был мой выбор, а значит, я в ответе за всё, что случилось, случается и, возможно, ещё случится.

Варя прищуривается и кусает губы. Я знаю, что она скажет, но какой смысл обсуждать сделанное, если ничего не изменить? Я этого не допущу.

— Ты не можешь положить свою жизнь на алтарь в жертву. Запасной у тебя нет. Всё это нечестно!

Сердце щемит от боли, но я закрываю глаза и пытаюсь насладиться вкусным кофе и приятной музыкой. Так мало вещей приносят мне счастье. А те, что есть, мимолётны и быстротечны.

— Ты так и не рисуешь? — Не пишу. Пока что, — отвожу взгляд в сторону. Перед глазами встаёт картина разгромленной студии: сломанные мольберты и уничтоженные полотна, которые больше никогда не будут закончены. — Пока что… Яна, он как дементор долбанный: всю жизнь из тебя высасывает, а сам цветёт и пахнет! В свои сорок с гаком! Да когда он уже представится? — вспыхивает Варя, и это выходит громче, чем следовало бы.

— Ему нужна причина мне верить, а я не могу дать ему то, что он хочет, Варя. — Тогда попробуй расслабиться, а я тебя прикрою. Например, заведи любовника. Уж это ты точно заслужила, милая, — хмурится сильнее, переводя нечитаемый взгляд куда-то в сторону.

Моя душа плавно скатывается льдинками к ногам. Очень смешно. Если хочешь сыграть в ящик.

Внезапно в тихом кафе становится слишком шумно: в него вваливается компания молодых ребят, наперебой щебеча и смеясь.

Я поворачиваюсь на шум и замираю, потому что передо мной стоит холёный и улыбающийся от уха до уха Давыдов-младший. Проходит минута, прежде чем наши взгляды встречаются.

Моё дыхание останавливается, а этот парень подмигивает мне, плотоядно усмехаясь. — А вот и шикарный вариант подъехал, Ян. Насиловать его и не перенасиловать. Молодой, накачанный пацан. Жди, сейчас вернусь.

ЯНА

— Стой! Ты что творишь? — шиплю ей, хватая за руку. Давыдов, конечно, видит этот кордебалет, и одному богу известно, что он там в своей голове успел надумать. А ещё стоит принять во внимание тот факт, что охранники следят не просто за каждым моим действием, но и за каждым словом, взглядом. А потом всё это с радостью преподносят на блюдечке с золотой каёмочкой моему мужу.

Мужу, который теряет связь с реальностью при любом упоминании незнакомого человека, подошедшего ко мне по чистой случайности, к примеру. А может, и вовсе я встретила, например, бывшего сокурсника. Тогда это катастрофа планетарного масштаба.

И начинается конец света, ведь в ревности Верховцеву нет равных. Она... она слишком всеобъемлющая, пугающе дикая, свирепствующая с каждой минутой всё сильнее и сильнее. Меня вдруг окунает в ледяной чан.

— Как что? Пытаюсь устроить тебе незабываемый секс, ну ты посмотри, какой охеренный пацан, — снова поднимает голову и смотрит на Давыдова, который всё так же смотрит на нас. И о господи! Не делай так! Не делай! Я опускаю голову и, тяжело дыша, всё ещё удерживаю подругу за рукав.

— Ты чего творишь? Это сын его партнёра по бизнесу — раз. Два — он меня не переваривает. А три — сейчас сюда заявится мой муж, и ты будешь размазана по стенке.

— Раз — прекрасно, знакомые все лица, приятно. Два — именно поэтому он пялится сюда так, как будто уже готов тебя взять за этим столом. Три — не рассказывай. Твой муж от меня в восторге. Ещё ни разу не назвал тупой курицей, а это уровень, малыш.

С трудом проталкиваю в лёгкие кислород, зажмурившись до боли. Эта девушка невыносима, если видит цель.

— Успокойся. Я сказала “нет”!

— У меня вообще сомнения, не девственница ли ты! — зло бросает она, отчего я даже опешить не успеваю, потому что к нам подходит… Давыдов. Господи, из всех самых неловких моментов случился именно этот!

Ну ты и невозможная!

— Здрасьте, Яна Олеговна, — весёлым низким голосом с хрипотцой здоровается он, а меня будто кипятком обливают по правую сторону. По лицу проводят раскалённой железякой, оставляя глубокие борозды.

— Здравствуй, Алексей.

— Лёша, — мгновенно исправляет он, сжимая губы в злобной ухмылке, от которой мурашки по телу скачут табуном. “Расхлябанный вид”, как сказал бы сейчас мой муж. У Давыдова на лице должны быть ещё более синеватые разводы, чем позавчера.

Я думаю, что сейчас его лицо — это скорее один большой синяк, чем просто лицо. Проглатываю замечание и стараюсь больше не смотреть на Давыдова, который почему-то не спешит уходить.

Варя выпячивается вперёд и протягивает руку Давыдову.

— А я лучшая подруга Яночки, Варя, и я безумно рада с вами, молодой человек, познакомиться, — широко улыбается, а вот Давыдов смотрит на неё как-то холодно, но руку пожимает. Более того, он наклоняется и целует её руку. Истинный джентльмен.

— А я как рад. Очень.

Голос с ноткой чёрного юмора и сарказма заставляет меня вздрогнуть. Он ничуть не рад. Пришёл, наверное, просто потому, что пересеклись взглядами.

Во имя вежливости мне удаётся повернуться к нему и принять дружелюбный вид. Нельзя не отметить, что одевается он так, как будто только что вышел из спортзала, но, несомненно, это делает его плечи ещё шире.

Охранники у входа оживают, затем смотрят в лицо Давыдову и отступают. Что ж, это разрешённая персона, да? Внутренности скручиваются.

— Так вы присоединяйтесь к нам, Алексей. Нам так не хватает сильного мужского плеча за этим столиком, — Варя показательно смеётся, поправляя причёску.

А Давыдов тем временем только на меня и смотрит тем же оценивающим взглядом, от которого слюна в горле комом встаёт. Он поднимает рукава батника, показывая литые мышцы рук, и, недолго думая, сохраняя ту же двусмысленную полуулыбку, садится рядом со мной, практически касаясь бедром моего.

Обжигает огнём. Замираю и пытаюсь слегка отодвинуться.

Но он как будто занимает слишком много места на этом маленьком диванчике. Поворачивается ко мне и, сложив руки перед собой в замок, спрашивает, облизывая в конце “разорванную” в хлам губу:

— А что мы кушаем?

— Ой, не могу заставить Яну Олеговну поесть. Может, у вас получится, Алексей? Совсем исхудала! Не слушает меня! — Варя вживается в роль добротно. Я только злобно вздыхаю, взглядом обещая ей разборки позже, когда Давыдов покинет нашу компанию!

— Давай на “ты” и Лёша, — исправляет он теперь и Варю, не удостоив её даже взглядом.

Всё рассматривает меня, а я не могу долго смотреть в глаза человеку. Мне сразу хочется отвести взгляд, будто он парализует меня таким вниманием.

— А давай на “ты”. Но уже и с Яной на “ты”, чего по отчеству величаешь?

— А я привык. Но теперь да, Яна. Ты же не против, да? — произносит он опять с юмором, всматриваясь в меня исподлобья.

Затем бросает взгляд на друзей, с которыми пришёл, что-то показывает, подмигивая, мол, занят. Затем имитирует пальцами трубку телефона и щёлкает.

Он остаётся с нами? Зачем?

Меня начинает потряхивать от волнения. Это очень плохая ситуация, учитывая, что охранники смотрят ровно на нас.

— Дамы, я оплачиваю всё, что вы заказывали и закажете, так что не стесняйтесь. И мясо, пожалуйста, потому что без белка “кина не будет”.

ЯНА

Поперхнувшись на этой фразе собственной слюной, я пытаюсь откашляться, хватая как нельзя кстати будто из ниоткуда взявшийся стакан воды. Меня трясёт, когда я начинаю думать, что охранники и это передадут мужу, а потому в явном шоке смотрю на мужчин в штатском, о которых и не скажешь, что они охранники. Дрожащими руками сжимаю стакан, ощущая, как левую часть щеки обжигает ощутимо сильнее.

— Лёша, а скажите нам: вы такой сильный и мужественный, девушки наверняка падают к вашим ногам от потери сознания… — Варя смеётся и поправляет и без того идеальные волосы.

Что она творит, мать твою?

Делаю пару глотков воды. Не помогает!

Давыдов поворачивается ко мне. Я ощущаю это тяжёлое дыхание, что сталкивается с кожей. А я смотрю ровно на подругу — мне вовсе нет дела до его любовных похождений. Единственный вопрос возникает: какого чёрта он уселся к нам за столик? И даже не так — зачем он подошёл сюда? С какой целью?

Должна же быть цель у представления, которое он устроил с таким изощрённым цинизмом.

— Естественно.

— И ты уже выбрал себе красотку?

— Нет, девушки у меня нет. А у вас есть, что мне предложить? — игривым тоном продолжает он, а у меня всё внутри немеет.

Я от неожиданности поворачиваю голову к этому наглецу малолетнему, а потом перевожу такой же недовольный взгляд на Варю. Они с ума сошли? Она вообще-то замужем! Её кольцо видно с соседней улицы. И в её случае она замужем по любви, в отличие от меня!

— Ой, девушку бы вам хорошую, такой генофонд… Это надо исправлять. Молодо, зелено!

— Я не размениваюсь, не довольствуюсь малым. Мне нужно только самое лучшее, — утробным голосом произносит он.

Холодок по спине проскальзывает от подобных слов.

— Варя, я пойду, у меня… дела, — меня злостью затапливает. Во всём этом фарсе участвовать не собираюсь.

И её глупая идея вылезет нам обеим боком! И дело даже вовсе не в ревности, а в самом факте времяпровождения с чужим мужчиной.

— Куда?

— Да, сядь, Яна. Поешь. Бледная, и как будто неживая. Выдыхай, это просто обед, а не секс на пляже, — подмигивает, играя мышцами так, что всё внимание у меня переключается на эти самые мышцы за каким-то чёртом!

Боже.

Ну мышцы и мышцы, а вот язык явно как помело!

Секс на пляже.

Ну специально же это произносит, чтобы меня довести!

— Да, Ян, давай по шашлычку, — Варя тянет, совершая странное движение руками внахлёст. Взгляд упирается в моё лицо и как будто бы что-то кричит мне.

Ух, и выскажу я ей как следует.

— Тут неплохой кебаб, а шашлык я вам сам приготовлю. У бати на днях ДР, так что вы приходите — будет вкусно. Кухней заниматься буду я, — вторит Давыдов, а я медленно сажусь обратно. Проверяю телефон, но никаких входящих нет. А охране словно и нет дела до того, что я сижу за столом с кем-то, помимо подруги, встреча с которой была согласована! И либо это какой-то хитрый ход, либо… сюрприз ждёт меня позже, дома, за закрытыми дверями.

ДР. Нас уже пригласили и без сегодняшнего… но теперь он пригласил и Варю.

Идти на праздник я не хочу, но кто меня спрашивает?

— Он ещё и жарит! — восклицает Варя, а меня заливает румянцем. Звучит двусмысленно!!

— Отменно жарю, качество на высшем уровне. Никто не жаловался, и, как говорится, пальчики оближешь, — хмыкает, развалившись на диванчике, таким образом снова касаясь меня широченной ногой.

Ясно, этот разговор плавно переходит в другое русло.

Жар пульсирует в теле.

К нам подходит официант с лучезарной улыбкой на лице.

— Тогда вы нам помогите с выбором, — подруга расплывается в улыбке.

— Люля-кебаб из говядины, салат со свежими сезонными овощами и фетой, грузинский хлеб-лепёшка, гранатовый сок в графине и на своё усмотрение десерт. У вас вкусная чурчхела в гранатовом соке, принесите три порции.

Диктует заказ с уверенностью, спорить с которой невозможно.

А затем Давыдов поворачивается ко мне и без тени улыбки произносит:

— С собой ещё порцию чурчхелы и полтора литра гранатового сока для девушки, — вибрацией отдаются в груди мужчины слова.

Кто мог бы подумать, что он так угадает с заказом…

Настолько, что мурашки по телу начинают скакать табуном.

— Ой, а я чурчхелу не ем, — Варька вовремя комментирует происходящее, отчего у меня получается вырваться из липкого омута.

Это самое странное поглощение пищи в моей жизни.

Самое!

Я прощаюсь с сидящими за столом коротко, нервно и как-то очень быстро, то и дело оглядываясь по сторонам. Все кажется, что в следующий момент заведение войдет мой муж, и случится грандиозный скандал. Иначе просто и быть не может.

— Яна! Я наберу тебя позже, ты всегда уходишь в разгар веселья.

Вот уже невозможная, неугомонная и вовсе безбашенная!

— Буду ждать.

Давыдов вместе с пакетом, который чуть ли не мгновенно принес официант, идет следом.

Мои движения отрывистые. Возле вешалки с вещами занимаюсь, не могу найти своей пальто. И я не понимаю, почему он со мной пошел. Зачем? Господи, это ненужно абсолютно, но не стану же я его ругать как мальчишку.

Даже если он совсем еще мальчишка.

— Яна, — голос Давыдова вытягивает меня из самых темных мыслей, и я вздрагиваю, врезаясь в него перепуганным взглядом.

В парне пульсирует уверенность, пока он держит в руках мое пальто и раскрывает его так, чтобы мне было удобно его надеть.

Нет, это плохой вариант. Нервно дергаюсь, протягиваю руку к пальто, пытаясь забрать, но Давыдов с выражением полнейшей непоколебимости продолжает держать его для меня.

Галантный жест от человека, который смотрит на меня как на грязь под ногами и во всем у него полное противоречие. А для меня диссонанс.

Он словно ненавидит меня и пытается рассмотреть что-то очень глубоко в душе

В темных глазах какой-то пожар, уничтожающий все на своем пути.

Давыдов методично рассматривает меня и тяжело дышит, отчего я натягиваюсь струной, судорожно выталкивая застревабщий в легких воздух.

Что ему нужно?

Я ничего не понимаю…

— Да, спасибо, — невпопад отвечаю и поворачиваюсь спиной к парню.

Он делает шаг ко мне и вот уже пальто почти на плечах. Доля секунды проходит, и я чувствую горячее дыхание на шее, оно стекает ниже к ключице и растворяется во мне трепетом, который я совершенно точно не ожидаю встретить от такого контакта.

Пальто укутывает меня и вместе с ним я чувствую очередную волну жара, ударяющуюся в спину.

Пальцы впиваются в ткань и до боли сжимаются, почти что до характерного хруста.

— Приятного аппетита, Яна, — со спины протягивает мне пакет, и я резко поворачиваюсь, утвердительно кивая головой. Меня будто бы в сон погрузили на пару секунд, за которые он ко мне прикасался… воздухом прикасался. Запахом своим.

Прямого контакта не было, были лишь вибрации, от которых я потеряла связь с реальностью.

И почему-то грудь стала чувствительной, да все тело налилось горячей лавой.

— Спасибо, Алексей, — на него больше не смотрю, но в знак уважения принимаю пакет с подарками, на которые, по сути, и не рассчитывала, ад и не хотела, если сказать по правде.

Даже тот факт, что он так метко угадал мои предпочтения, ничего не значит!

— Леша, — поправляет меня он, и я снова нервно улыбаюсь, прежде чем кивнуть на прощание и уйти.

Но даже когда я иду в сторону выхода, чувствую внимание, спутать которое с чем бы то ни было еще просто невозможно.

Оно мягко обволакивает тело и погружает меня в какую-то негу.

Горячий поток путается в волосах и медленно стекает к ногам.

Почему он так на меня смотрит?

Рука, сжимающая пакет, дрожит. Я не буду сейчас раскрывать, конечно, да и вообще не уверена, что это можно нести в дом.

С другой стороны, хуже точно не будет.

Куда уж хуже в моем случае, верно?

Нервный смех рвется из меня, но я его заталкиваю обратно. Не время и не место.

Охранники открывают мне дверь, и вот мы уже на улице, рядом с парковкой, где меня ждет персональная машина, наглухо тонированная и также наглухо бронированная.

Я самое главное сокровище у мужа, и он сделает все, чтобы со мной было все в порядке. Вернее, чтобы вред смог причинить мне только он.

И чтобы этот самый вред абсолютно точно не смог заметить посторонний.

У охранников нет глаз и ушей, и в случае чего они будут слепы к моей беде.

Зато они все видят и слышат, если я выхожу в свет без мужа. Тогда это мои церберы, выполняющие приказы по заранее установленным правилам.

Они могут мне навредить в попытках причинить только благо.

Ты же будешь послушной девочкой, жена?

Набатом стучит в голове фраза, брошенная однажды супругом.

С тех пор я очень послушная девочка.

Лёша

Я точно знаю о ней всё. Знаю, что она ходит в грузинский ресторан со своей подругой дважды в неделю.

Знаю, что она ходит в спортивный зал. Я знаю, какой это спортивный зал, с методичностью маньяка могу объяснить, когда и во сколько я могу её встретить в определённой точке нашего города.

Её график абсолютно точно соответствует какому-то идиотическому расписанию.

Но это расписание я узнал самостоятельно, а значит я целиком и полностью полагаюсь на него и в своих попытках внезапно с ней столкнуться достигаю максимальных, блять, высот.

Я вообще всегда на высоте. Будь то бой, или какая-то долгоиграющая цель. Сейчас моя цель не свихнуться из-за неё. Так сложно это сделать, если твой мозг буквально взрывается при виде этой красоты.

Пухлых губ, по которым хочется провести сначала пальцами, затем языком, а затем ещё чем поинтереснее.

При виде аккуратных пальцев, которыми она водит по ободку чашки. При виде волос, которых так хочется намотать на кулак и натянуть назад, чтобы впиться в шею губами.

При виде бархатной кожи, бледной, но такой манящей, что я бы трогал ее постоянно.

24/7

Нонстоп.

Так что да, как только я увидел её в этом заведении, то моё внимание сразу переключилось на небесно-голубые глаза и улыбку, сжатую и нервно- скомканную, но такую, от которой у меня моментально всё тело переключается на единственную цель: следить за ней.

Хорошо, что в этот раз я угадал со временем. Не часто получается… сука!

Не часто получается ловить буквально каждый взгляд, мимолётно брошенный на меня.

Следить за тем, как язык обводит пухлые вишенки губ, как она прикусывает одну и резко открывает ротик, очевидно, вздыхая от негодования.

Я бы давно жрал эти губы, я бы слизывал трепет с них, я бы все сделал… и сдох бы за нее. Но это ебучее кольцо на пальце доводит меня до исступления.

Насколько я хреновый человек?

Настолько, что готов увести из семьи. Я этим не горжусь, но черт тебя дери, я не знаю, как иначе вести себя рядом с ней.

Каждая минута — хождение по краю.

И в этом я теряю контроль.

Однажды сорвусь, и тогда быть беде, потому что она очень хорошая девочка, а чертовски плохой пацан.

Яна смотрит на меня как на чудовище, как на какую-то грязь под ногами да и пофиг, если честно.

Чётко понимаю, что она единственная причина, что заставляет меня вставать по утрам.

Внаглую подхожу, внаглую здороваюсь, также внаглую сажусь рядом и впитываю в себя ее сладкий аромат. Нежный. Невесомый, но я втягиваю воздух, как поехавший мудак. Черт. Ад.

Просто ад.

Я дважды касаюсь ее ногой, и взрываюсь к чертовой матери внутри.

Черт.

Повернись ко мне.

Я держу башку так, что впиваюсь в нее взглядом, больным и одержимым, и сижу так, что клешни едва помещаются под столом, и я протягиваю их максимально близко к Яне.

Она в платье.

Она в платье, от которого у меня фантазии мозги превращают в фарш.

Это вязаное платье с широким поясом на талии.

Подчеркивает фигуру песочные часы, эту полную грудь, ноги. Ну как жить вот так, и не иметь касаться?

Меня на части ломает рядом с ней, но я продолжаю сидеть и считывать вибрации, которые ударяют в голову набатом.

В моем присутствии она всегда хочет сбежать. Боится? Наверное, я же как зверь сижу, дышу ею и буквально слюни пускаю.

Я вообще не понимаю, как иначе!!

Когда Яна сбегает, я делаю то, что могу. Впихиваю пакет с вкуснотой, которую она любит. Точно знаю, я все про нее знаю, даже размер ноги. Потому что, блин, слежу за ней.

Я уже отсканировал ее во всех возможных позах и спроектировал в голове.

Все спроектировал, все запомнил.

Снится мне ночью, как я ее обнимаю и целую, как трахаемся до потери пульса.

А пока скольжу взглядом по манящим изгибам и захлебываюсь от желания ею обладать.

Яд.

Просто яд…

Смотрю вслед и подыхаю. Изящная, красивая, и не моя…

Умная, талантливая и такая сшибающая мозг.

И чужая жена.

— Нравится тебе наша Яночка, Лёша? — звучит ехидный голос за спиной.

— Не понял, — рычу, не выдавая себя.

— Да твой стояк видно за километр, ты хотя бы когда врешь, ври всеми частями тела, мальчик. А пока врать у тебя получается аж никак, мальчик.

Девица обходит меня и складывает руки на груди, рассматривая меня с ног до головы.

Продолжаю пульсировать теперь ещё и от злости.

Ну и чё ты палишь на меня?

— Стояк иметь — честь, если ты не в курсе. Плохо его не иметь.

— Так я хвалю, мальчик. И вообще. Если я тебе скажу, что в семье у Яны нет любви, что делать будешь?

Морда растягивается в улыбке и внутренности разливаются.

— А что ещё ты скажешь? — лыбу пытаюсь заглушить, но не выходит.

Нет, я догадывался. Он старый. А она молодая и красивая. Какая любовь?

— Скажу, что Яне нужен молодой мужчина, который сможет дать ей то, что не может дать старик. Понимаешь, что я имею в виду? — прищуривается и ехидно улыбается.

Я капец как понимаю.

— Почему я должен тебе верить?

— Ну я же поверила в твой взгляд. И вообще я тебя вспомнила. Ты не в первый раз тут, и всегда, когда мы с Янкой, ты палишь на нее, как наркоман на дозу. И я решила поиграть в амура. Мальчик, на девушку надо не смотреть, а забирать ее оттуда, где она несчастлива. Начни хотя бы с секса. А я тебе даю карт-бланш, потому что она задыхается с ним.

Сжимаю в руке телефон. Туда мне упали цифры от лучшей подруги той, которую я старался даже мысленно не называть. Итак, у меня карт-бланш. В браке задыхается, говоришь? А хер ли она тогда там сидит?

— Лех, ты че притрушенный? Иди сюда, — парни машут мне руками, там и девочки есть. Чисто по приколу поперся сюда с ними, особо не рассчитывая встретить Яну. Все предыдущие разы не встречал же, чуть с ума не сошел. Так я понял, что не везет уж очень часто увидеть ее тут.

Мне по факту с ней не очень везет, потому что вмазался по самые яйца.

По самые, сука, яйца!

Сжимаю челюсть до характерного хруста. Сейчас бы в зале сбить руки в кровь, но вместо этого я тут, втягиваю носом едва уловимый аромат духов, который по факту уже не учуять, если не свихнувшееся животное.

Ищейка.

Вбиваю номер и пишу простое “Яна”. Просто Яна, но такая роскошь для меня. Обычное имя, что сводит с ума.

— Я пас, сорри, — бросаю компании и решительным шагом направляюсь прочь из заведения. Меня тут уже ничего не волнует. Вообще ничего.

В пару кликов я вижу фотку Яны на весь экран. Сохраню, листаю. Вставляет уже. Черт возьми, а что мне теперь делать? Сжимаю переносицу двумя пальцами и продолжаю издеваться над собой. Пересматриваю все в мельчайших подробностях, от которых жилы стынут.

Очень красивая девочка и вся не моя. Пока что не моя, потому что что-то подруга не договаривает. Я буду не я, если не пойму, что именно.

Яйца сжимает под прессом, и предвкушение чего-то запретного повисает мерцающей вывеской перед мордой.

А пока что долистываю все профили до конца и сажусь в машину, где сталкиваюсь с новой реальность: теперь у меня и на ее фотки будет стоять, ведь я собираюсь пересматривать так часто, как мне захочется. А хочеться теперь будет всегда!

Сука! Почему?!

Дошел до пика своей одержимости: увеличиваю фотку и больше не дышу, всматриваясь в каждый открывшийся мне сантиметр ее бархатной кожи. Глаза закрываются, и я впадаю в истерику.

Он тебя шантажирует? Принуждает? Что? Угрожает? Не дай бог… бьет? Я же его уничтожу, раскрою на лохмотья, если что-то плохое делает.

Грудина ходуном гуляет, пока представляю самый плохой вариант развития события. Ну нет, там батя вменяемый, он бы такое в жизни не позволил. Тут есть что-то еще.

И я докопаюсь до истины. Испарина выступает на лбу, руки сжимаются в кулаки, а голова упирается в стекло.

Твою мать, твою мать, как не сорваться?

Но палец уже зависает над пустым диалогом с Яной.

Строчу:

“Привет, Яна”.

Самое тупое, что только могло бы быть, но она не в сети, не отвечает, да и вообще не могла бы ответить мгновенно. Чего я вообще хотел, дебила кусок?

Проверяю расписание и понимаю, что сегодня вечером она будет в зале.

Обязана быть.

Что ж, пришло время записаться в другую качалку.

Сердце шандарахает в висках ударом молота о наковальню, перед глазами туманная пелена, но я уверен в том что делаю, как ни в чем.

И че ты думаешь, просто подойдешь и скажешь, мол "я тебя у него заберу?".

Примерно так и будет.

А что если подкат подруги лишь завуалированный ход, чтобы охранники не просекли фишку?

И на самом деле она меня тоже заприметила?

В спортивном зале она обычно занимается сама, потому что мужики стоят у входа и курят. Я много раз “проезжал мимо”, как бы это дико не звучало, и замечал такие вещи, а значит… значит.

Волнении глушит обухом.

Значит, у нас будет время.

Зачем он приставил к ней охрану? Охранять или не дать сбежать?

Мысли хаосом проносятся в голове, и ни одну не могу ухватить. Меня бросает из стороны в сторону.

Меня шароебит по всему городу ровно до часа икс. До момента, пока я не вижу, как из бронированного танка ублюдка Верховцева не выходит моя чужая…

Замотанная в пуховик и с рюкзаком… глаза в пол. Ни на кого не смотрит. Ну же, Яна, поверни голову. Мне очень надо.

Всем телом напрягаюсь и чувствую адскую пульсацию в висках. Она поднимается наверх, а охранники остаются внизу.

Ровно сотая доли секунды, и я устремляюсь вслед, перекидывая спортивную сумку через плечо.

Иду за ней, словно зверь на свою добычу.

Я поехал крышей и очень этому рад. Когда запах духов врезается в ноздри, я все-таки сбиваю Яну с ног. Нарочно-случайно. Перехватываю в последний момент и жму к себе, упираясь мордой в разлетевшиеся по спине волосы.

Обдает кипятком.

— Ой! — пищит она, а я прижимаюсь лицом к макушке, впитывая в себя сразу так много запахов и вкусов.

— Извини, я совсем медведь, — хриплым голосом вещаю в ушко. Меня штормит.

Она вырывается из моих рук и в ужасе рассматривает лицо. В сантиметрах от моего. Дышу ее воздухом и понимаю, что по органам чувств полыхает пламя, уничтожая все живое.

ЯНА

Опять он. Слюна встает комом в горле. Бешеный стук сердца ударами молота разносится по телу. Оглушает. Ударяет, как будто обухом по затылку. Я знатно перепугалась, потому что явно же не ожидала такого поворота событий. — Здравствуйте. Давыдов морщится, а потом бросает на меня игривый взгляд, припорошенный чем-то очень тёмным и незнакомым мне. — Мы вроде как условились, что теперь на "ты", не намного же ты меня старше, — бросает дерзко, а затем перехватывает из моих рук спортивную сумку. Совершенно спокойно, как само собой разумеющееся. Я потрясённо смотрю на него и киваю. Зачем он забрал сумку? — Ну, мы идём или нет? Спортивная жизнь ждёт — не дождётся, — хмыкает и кивает на лестницу. Мда. Этот человек максимально странный. И прилив отвращения ко мне очень быстро сменяется другим приливом. Только не понимаю пока, каким. Поворачиваюсь и поднимаюсь, стараясь успокоиться, чтобы… да чтобы не сверкать пятой точкой перед ним. Мне почему-то очень неловко, как-то совсем не по себе, когда он сзади и почти дышит мне в затылок. — А ты давно спортом занимаешься? Чёт я тебя тут не видел… — С месяц усердно, но я хожу не всегда в одно и то же время, к тому же, я без привязки к тренеру и результату, так как сама занимаюсь. Прохожу последние ступеньки и тянусь к двери, но Давыдов меня перегоняет и первым накрывает ладонью ручку, повернувшись ко мне вполоборота. — А чего без тренера? — Не знаю, я для здоровья больше, мне без формы всякой разной и вообще. — Не жопу качать, да? Тебе не надо, верно, — произносит он, оглядывая меня с ног до головы. На бёдрах тормозит, а затем всё-таки поднимает взгляд выше. Немного… и чуть позже уже смотрит в другие глаза. Задыхаясь от негодования, толкаю дверь и прохожу вперёд. Я не знаю, что он о себе думает, но если он думает, что со мной можно так шутить, то он очень ошибается. И целенаправленно иду в женскую раздевалку, напрочь забывая про свою сумку. Давыдов следом, не отстаёт. — А что я такого сказал, что ты прям покраснела вся? А то ты не в курсе, что у тебя зачётная задница? Меня начинает колотить от внезапной вспышки ярости. Так, как он смеет? Я что, давала повод так думать о себе? Новая поворачиваюсь к нему и со всей жёсткостью в голосе произношу: — Кажется, мы не на том уровне отношений, чтобы ты говорил мне подобные вещи. И вообще, я думала, тебя воспитали получше. — Да меня вообще пиздили, а не воспитывали. Так что в этом ты очень ошиблась. Но мужиком я всё равно вырос, это правда. Он ухмыляется, от чего на лице появляются ямочки, а потом вручает мне сумку. Прямо у входа в женскую раздевалку. — Короче, Яна, жду тебя на беговых дорожках. Сегодня я буду твоим тренером. Даже для здоровья нужно заниматься так, чтобы это не приносило тебе вред. А я вижу, что у тебя напряжение во всём теле. И тут есть две причины… Первая: у тебя нет классного секса, вторая: ты хуёво занимаешься в зале. В принципе, я могу тебе помочь. Моему негодованию нет предела. Вспыхнув всеми оттенками красного, я с силой толкаю дверь в женскую раздевалку, бросая напоследок: — Хам! Внутри разливается лава чистой ярости. Да как он… как он?! Как он смел! Бросаю сумку и чувствую вибрацию по телу. Резко поворачиваюсь и смотрю на себя в зеркало. В этих уставших глазах целый вихрь самых разных эмоций, которых не было очень давно. Дышу часто и глубоко, мимо проносятся девчонки, все такие радостные и лёгкие, а одна я, прибитая чем-то очень тяжёлым.

— Девушка, с вами все хорошо? — миловидная блондинка останавливается возле меня и осматривает внимательным взглядом, от которого меня так и разрывает от желания сказать как есть, что я НЕ в порядке.

Наверное, в моем случае нужно было бы хвататься за любую возможность сказать окружающим как я, но не придумывать вечные отговорки, мол, я в порядке, мам.

Я в порядке, пап.

Все правильно, все так, как и должно было быть.

Другого выхода у меня все же не было, так чего сейчас уже сокрушаться?

— Да, все хорошо, — криво улыбаюсь и пытаюсь придать лицу самый нейтральный вид из всех.

— Ладно, извините, — произносит она и улыбается шире, перекидывает полотенце на шею и летящей походкой выходит из раздевалки.

Я переодеваюсь и быстро прячу все вещи в свой ящик, закрываю на ключ и прижимаюсь лбом к дверце.

Выходить отсюда я боюсь, по правде говоря.

Понятия не имею, что в голове у этого пацаненка, и почему он вдруг решил наговорить мне всего, а потом еще и прибить наглостью.

Дерзостью, да и вообще. Откуда такой порыв и самое главное, почему?

Надеюсь, моя гениальная подруга не додумалась купить его внимание ко мне бабками.

А почему бы и нет? По ее скромному мнению, для достижения целей все методы хороши, в особенности, если они аморальны и противозаконны.

Хватаю бутылку с водой и все-таки выхожу.

В тренажерном зале яблоку негде упасть. Я буквально впечатываюсь в грудь Давыдову, который как из ниоткуда появляется передо мной. С несменно нечитабельным выражением лица, наводящем на меня панику.

— Ой, — дергаюсь, отступая мгновенно назад.

Пусть сейчас мне и кажется, что мой наряд излишне открыт. Но я же в зале, а не в мечети!

Он все смотрит. Смотрит и смотрит, а затем резко поднимает голову на уровень моей груди, еще рывок, и вот уже вперяется взбешенным взглядом в глаза.

— Пойдем, — кивает в сторону тренажеров, а у меня слюна комом встает в горле.

— Мне помощь не нужна, я сама, — бросаю резковато и иду вперед, лавируя между людьми как рыбка в воде.

Вот я четко отказала. Не станет же он напролом идти, верно?

Я не оглядываюсь, просто иду на единственную свободную беговую дорожку, включаю нужный мне режим и начинаю ходить. Спорт — это, пожалуй, единственное, что не дает мне свихнуться, да и еще один плюс в идеальные характеристики жены.

Сердце стучит в ушах в бешеном ритме, и я бездумно пялюсь в людей, которые занимаются передо мной, особо не цепляясь ни за кого взглядом… пока… прямо по курсу у тренажера смита не встает Давыдов.

Продолжаю идти и опускаю взгляд в пол на свои кроссовки. Все тело обдается кипятком на самом деле.

Не могу пояснить, что со мной происходит, но дело пахнет скверно, если меня так и тянет рассмотреть выдающиеся мышцы спины и ног.

Он в шортах и без майки.

Взгляд снова возвращается к исполинской фигуре, которая сейчас повисает на турнике и совершает первое подтягивание, да так легко и просто, как если бы это был чих. Второй. Третий, четвертый и так до сорока, не сбиваясь с ритма. Разве может человек столько подтягиваться без передышки? Может.

Шокированная я засматриваюсь на это действие, и в своем лицезрении я не одна. Мое наблюдение настолько внимательно, что я забываю шагать, отчего дважды спотыкаюсь, ведь встала как вкопанная.

— Вот это да, я уже пятьдесят два раза насчитала. Если он так на турнике наяривает, то что может в постели творить? — та самая девушка из раздевалки вдруг комментирует увиденное, и я резко поворачиваюсь к ней, бездумно хлопая глазами.

Что. Что я вообще делаю?

Всматриваюсь в парня, который на сколько? На шесть лет меня младше? Ужас какой. Холодный пот выступает на лбу, я тут же стираю и вообще ухожу в другой конец зала. Плевать. Просто красивое тело, да? Ну красивое, да, не спорю, но не более.

Это же были показательные выступления, ты же понимаешь?

Он как будто пытается тебя впечатлить. И зачем?

Если буквально совсем недавно показал свое истинное отношение с явным пренебрежением.

Подхожу к тренажеру с вертикальной тягой, устанавливаю свои положенные десять килограммов, расстилаю полотенце и сажусь. Пару вздохов, и без остановки перехватываю рукоятки. Оттягиваю на себя и вниз, первый. Второй. Третий, четвертый, пятый… до десяти.

Поднимаюсь и делаю перерыв.

Мне достаточно, я не на конкурс. Делаю пару глотков, выравниваю дыхание и смотрю тупо в пол. Не хочу я больше видеть, как занимается Давыдов.

Мне вообще все равно, да!

Да, все равно!

Только внутри все переворачивается, да перед глазами то и дело мелькают кадры, где Давыдов подтягивается. Снова и снова, а мышцы натягиваются, рисуя замысловатые узоры от проступающей силы.

Делаю еще пару жадных глотков, и пару капель разлетаются по кофточке, формируя темные пятна. Оттираю бегло и снова подхожу к тренажеру.

Сажусь, хватаю перегородку и оттягиваю вниз, медленно поднимаю и снова опускаю, пока мои руки не накрывают резкими движениями. Мягко выхватываю из рук стойку. Я же дергаюсь и резко поднимаю голову.

— Хочешь себе поясницу расхерачить? Кто так делает? — рычит злобно он, одной рукой держа перекладину, второй хватая меня за руку. Показывает кивком, что надо поднять и вторую.

Я поднимаю, повинуясь этому напору, и он накрывает мои ладошки своими руками. Встает за спиной и плотно прижимается ко мне всем телом.

И, кажется, я чувствую намного больше, чем позволено в такой ситуации. Меня обдает кипятком, и бросает в ледяной пот.

Рывок, и Давыдов опускает перекладину, показывая, как надо на самом деле.

Второй рукой он касается моей спины.

— Выровни. Никаких прогибов, иначе очень скоро у тебя будет болеть спина из-травмы.

А затем он отнимает и вторую руку, накрывая мои лопатки, массирует мышцы и надавливает куда-то.

— Вот эта мышца должна работать, когда ты выполняешь подход. Вот эта, а не эти, — ладонь летит к пояснице и до ощутимого жара в теле прижимается ко мне, плотно… приклеивается!

— Поняла, спасибо, — сиплю, но тренажер отпускаю. Сама поднимаюсь, и отхожу в сторону, вибрируя от непонятного напряжения. От Давыдова не воняет, но тело блестит от бисеринок пота.

Я жадно рассматриваю и заставляю себя переключиться на лицо, а он рассматривает меня без всякого стеснения. Чего ему стесняться, верно?

Улыбается кривовато, пока мажет по мне взглядом.

— Ты хочешь спину подкачать?

— Да, она у меня болит.

Сопротивление падает, может он и не такой бестолковый? Очевидно, разбирается во всем этом.

— Сидячий образ жизни, у тебя искривление есть.

— Я много лет пишу картины, разумеется, он сидячий.

Давыдов кивает, головой указывая куда-то в сторону.

— Т ебе нужно нечто другое, чтоб лопатки расправить. Станет легче. У тебя сейчас шея болит, — он все закидывает меня фактами.

— Откуда ты…?

Он словно мышцы читает.

Идет чуть впереди, бросает на меня игривый взгляд, а затем произносит со странной интонацией.

— Я просто в тебе… читаю все, и вижу напряжение, — прищуривается, а затем указывает на тренажер. — Садись.

И я сажусь, забывая даже расстелить полотенце.

— Только немного килограммов. Не больше десяти. Мне тяжести тоже нельзя.

— Это не тяжесть, это твои мышцы. Начинать надо так, чтобы ты ощущала свои мышцы. Десятку ты не почувствуешь тут, — произносит он, устанавливая пятнадцать. В одно движением оттягивает поручень тренажера и тянет ко мне, а сам… садится сзади, и шепчет утробно.

— Лопатки расправить, плечи выровнять, — вручает мне перекладину и прикасается к спине, ладонями расправляя мне лопатки до ощутимого хруста.

— Ох, — простонав нечленораздельное, опускаю голову, но Давыдов отрезвляет грубо:

— Нет, голова ровно, смотри на вперед. Слегка наклоняйся, — пятерня ложится на лопатки и придвигает меня вперед, второй рукой контролирует степень наклона.

Мне не больно, но позвонки прохрустели.

— Давление почувствовала?

— Да, — произношу рвано.

— Выдох и на себя, — помогает с наклоном и расправляет лопатки. Снова до ощутимой боли, но ровно в этот момент как будто внутри что-то лопается, и я впервые за долгое время делаю глубокий и полноценный вдох.

Щелк.

А Давыдов тем временем садится ко мне впритык, отчего я задницей чувствую странную пульсацию… а в поясницу упирается… что-то очень большое.

Почему что-то?

Это эрегированный член, Яна.

И он явно настроен на тебя.

— Еще, Ян, — хрипло произносит он, скользя руками по спине.

Я делаю очередной подход, еще и еще, пока… не выдыхаюсь окончательно. Перед глазами мушки летают.

— Я все.

— А я нет.

И этот разговор странный, потому что как будто бы совсем не о спорте.

Яна

Когда встаю с тренажёра, Давыдов подрывается следом. Лицо — это маска, за которой не видно ничего. Мышцы напряжены. Пульсируют.

Я прокашливаюсь и стираю каплю пота со лба. Жар вдруг становится невыносимым. Давыдов — ЭТО сплошные литые мышцы.

— Спасибо, что помог, но больше не надо, правда, — сбивчивым голосом отвечаю. Меня начинает трясти, и я в своих реакциях я больше боюсь собственных мыслей. Они ужасны!

Облизываю пересохшие губы и ловлю заинтересованный взгляд Давыдова.

— Ты передумай, Яна. Я профессиональный боксер и мастер спорта, теория физической нагрузки на тело выгравирована в башке. И я уже намного лучше всех тех, кто может брать за тренерство бабки. Ну если хочешь, можешь мне заплатить… натурой, — произносит без тени юмора, а затем еще и хмыкает. — С тебя кофе и чет сладкое, я пиздец люблю выпечку.

Мое сердце замирает и делает уверенный кульбит.

Все замирает и ухает вниз, пока я потрясенно всматриваюсь в Давыдова. Он с ума сошел… дважды уже неприкрытый намек.

— Леша, ты забываешься. Такой юмор не по мне, так что не используй его, ладно? Я не твоя подружка. Так что, извинись.

— Извини, буду за своим помело следить. Пошли на пресс, покажу как качать. Здоровая спина — это крутой пресс.

— Давыдов, ты меня не слышишь. Я сказала, что буду заниматься сама.

— Бля, Ян, давай начнем сначала. Я буду паинькой, — его взгляд опускается к моей высоко вздымающийся груди. Он кричит о каких-то очень темных вещах.

Меня бросает в холодный пот.

— Или не буду. В любом случае, тебе понравится.

— Знаешь, иди ты к чёрту, Давыдов! — вырывается у меня, когда он в очередной раз ухмыляется своей наглой, самоуверенной ухмылкой.

— О, какая дерзость. — Лёша опирается на тренажёр, чуть подается вперёд, вторгаясь в моё личное пространство. — Это для меня или в целом?

Я сжимаю кулаки.

— Для тебя!

— Точно? — он скользит взглядом по моему лицу, затем ниже, по открытому вырезу топа, к изгибу талии.

Складываю руки на груди, прикрываясь, хоть и прикрываться не надо. Но перед Давыдовым я будто бы голая!

Я чувствую это “прикосновение” глазами. Оно оставляет раскаленные следы.

— Ты думаешь, что если будешь так на меня смотреть, я испугаюсь?

— Я думаю, если я буду так на тебя смотреть, ты вспомнишь, как давно тебя никто не смотрел вот так.

Я вспыхиваю до кончиков ушей.

— Давыдов, хватит уже, — сквозь зубы шепчу, но он только сильнее развлекается.

— Что? Я же ничего не делаю. Это ты всё надумываешь, — щурится и открывает рот, показывая идеальный ряд ровных зубов. Язык скользит по верхнему и следом по нижним.

— Ничего ты не делаешь? — я делаю шаг вперёд, пытаясь выглядеть уверенной, но натыкаюсь на его жесткую грудь. Рефлекторно отшатываюсь.

Он хрипло смеётся, запрокидывая голову. Рукой скользит по моей.

Но я не даюсь!

— Воу, осторожнее, Яна. Тебе же не хочется случайно на меня упасть, да? Прямо лицом… на меня.

Я в бешенстве.

— Господи, ты невозможен!

— Это да. — Давыдов ведёт рукой по коротко стриженым волосам и вдруг резко трезвеет от эмоций. — А теперь слушай сюда. Ты больше не будешь заниматься здесь одна.

Я быстро-быстро моргаю, как будто это поможет увидеть нечто новое.

— С чего бы это?

— Потому что я теперь твой тренер.

— Что?!

— Ты плохо занимаешься. Я это вижу. Ты тянешь не теми мышцами, ты перегружаешь шею, ты ходишь на беговой дорожке так, что у тебя через месяц суставы отвалятся. Я вообще не понимаю, зачем ты ходишь в зал, если не умеешь этого делать.

Я сжимаю губы и протестно вскидываю руки. Ни за что!!

— И что, теперь ты решаешь за меня?

— Да, — спокойно отвечает он.

— С какой радости вообще?

— Потому что, Яна, я не собираюсь смотреть, как ты всё делаешь неправильно. Меня аж передёргивает.

Я не знаю, что меня задевает больше: его высокомерие или тот факт, что он прав. А может быть тот факт, что он снова и снова наклоняется ко мне и нарушает личное пространство!!

— Может, я просто могу взять профессионального тренера!

— Может. — Давыдов хищно улыбается. — Но со мной будет интереснее.

Я чувствую, как жар заполняет тело. Это всё бред…

— Оставь меня в покое, — отрицательно Машу головой и опускаю голову в пол.

— Нет, — спокойно говорит он и берет меня за запястье.

Не больно.

Не резко.

Но это прикосновение — чистая власть.

— Я…

— Ты побежишь сейчас к мужу? — перебивает он. — Жаловаться?

Я одергиваю руку. Ожоги на коже остаются открытыми ранами. Какого черта?!

— Мне не о чем жаловаться.

Натягивают струной и вытягиваю шею вперёд. Множественные разряды тока пронзают тело.

— Вот и хорошо. Тогда завтра в семь вечера — твоя первая нормальная тренировка.

— Ты даже не спросил моего согласия.

Он смотрит прямо в глаза. Улыбается лениво, просматривается, а затем снова возвращает внимание моему лицу.

— Потому что оно мне не нужно, — цедит по слогам.

Я не могу дышать.

Я не могу думать.

— Знаешь что?

— Да?

Я не нахожу, что сказать. Вместо этого разворачиваюсь и ухожу. Но чувствую, как он смотрит мне вслед. И ещё долго потом мои пальцы горят от его прикосновения.

Я в жуткой панике, переодеваясь. Мне вдруг кажется, что мои охранники вполне могли бы установить камеры, чтобы передавать записи моему мужу.

Почему нет?

А что, если он всё узнает…

Он увидит, неправильно интерпретирует. И разотрёт меня в порошок. Нет, Яна, ничего не было. Вообще ничего. Даже по камерам. Максимум ссора, которую я смогу пояснить.

А что, если к камерам подключился муж сам? Он вполне мог, особенно после недавних событий.

Я растираю пальцы, рассматриваю старые отметины. Дрожащие руки пугают до потери рассудка.

Срабатывает таймер, и я мгновенно лезу в сумку, достаю блистер со знакомыми маленькими таблетками, достаю одну и проглатываю, даже не запивая ничем. Механическое действие.

Спустя пять минут я уже внизу, полностью игнорирую бешеный стук сердца.

Охранники стоят у машины и обращают на меня внимание, только когда я подхожу. Мне открывают дверь, и я пытаюсь внутрь.

Вибрирую от нарастающей паники. Поправляю волосы и одновременно оглядываюсь.

— Яна Олеговна, домой?

Телохранители садятся за руль и вперёд, на пассажирское, а я тем временем понимаю, что заданный вопрос — скорее приказ в красиво оформленной подаче.

— Да.

Я подыгрывать могу — делаю это почти профессионально.

Сегодня у нас семейный ужин с моими родителями, а значит, быть послушной и счастливой я просто обязана.

А ещё придётся держать улыбку, скатывающуюся в непрекращающуюся истерику. К дому приезжаем так быстро, что хочется растянуть оставшееся время до встречи с мужем. Но его машина уже под воротами, а значит, он давно меня ждёт. Почти идеальную жену, которая любит своего мужа, заботится о нём, о семье, следит за собой, умна и даже представляет ценность как художница.

Забавно.

“Художница… Она больше не рисует. Он сломал ей пальцы.”

Вхожу в дом и бросаю спортивную сумку на пол.

— Милая, а ты сегодня поздно, — Кирилл выходит встречать меня с неизменной застывшей улыбкой, от которой мурашки ужаса скатываются по спине.

— Привет.

Застреваю посреди, а он всё же подходит ко мне. Ладонь касается лица, и вот он прижимается губами к щеке — так близко к губам.

Меня как будто ударяет битой по лицу, когда эти губы “трогают” меня.

Взгляд с прищуром сканирует моё побледневшее лицо.

— Не вижу радости в твоём лице. Любимая моя, — ладонь стекает к шее, а губы теперь превращаются в бензопилу, что прижимается к виску.

— Я рада.

Захват руки усиливается. Моя паника растёт. В животе взрывается тянущий узел.

Я так сильно сжимаю руки в кулаки, что становится больно.

— Яна, я начинаю думать, что у нас с тобой проблемы. Это же плохо, что я так думаю?

— Всё хорошо, Кирилл.

— Ты так думаешь? У меня нет поводов волноваться? — второй рукой он касается пальцев, которые когда-то перебил.

Я дышу поверхностно, едва ли в состоянии не разрыдаться сейчас.

Он переводит на меня изучающий взгляд, облизывает нижнюю губу и ухмыляется.

Во взгляде сталь.

Как во мне сейчас.

— У тебя нет поводов волноваться.

— А я волнуюсь, Яна. Потому что вижу, что ты чуть ли не каждый день ходишь в зал, тренируешься. А для кого ты тренируешься? М-м? Если ты мне не показываешь даже… — рука скользит по бедру, причиняя физическую боль. Он рассматривает меня сверху вниз, а я сжимаюсь под пристальным взглядом.

Пожалуйста, нет.

Я же не могу вот так взять и сейчас пережить это всё?!

Не так.

— Ты говорил, что не будешь заставлять…

В горле пересохло.

— Возможно, пришло время пересмотреть условия нашего договора. Мне мало просто смотреть на тебя. Я хочу тебя целиком, как свою жену.

Яна

Он упирается в меня всем телом и опаляет темным взглядом, в котором я нахожу свой приговор.

Ужас скатывается по спине капельками пота. Он все решил. Все решил. Теперь это окончательно катастрофа, к которой я так неминуемо двигалась все это время. Верховцев проводит пальцами по позвоночнику, обводит каждую косточку и поднимается выше.

С каждой секундой мое сердце стучит все громче. Муж наклоняется ко мне так низко, что я слышу терпкий запах сигар.

— Нужно думать о наследнике. У меня такая красивая жена, которая просто обязана родить, так что в ближайшее время мы займемся этим вопросом. Сразу после моей командировки.

Произносит он приговором самые страшные слова. Я считала дни до его отъезда, чтобы вздохнуть полной грудью, а сейчас. А сейчас… Я буду с ужасом отсчитывать дни до дня Х, дня, который изменит если не все, то очень многое.

— Не вижу радости в твоих глазах, жена.

— Как у меня может быть радость, если ты мне угрожаешь? — произношу надсадным голосом. Меня типает, трясет, накрывает волной острой боли, пронизывающей, всепоглощающей.

— Кажется, ты забываешься, — рука пригвождает меня за шею к стене, я больно бьюсь затылком и чувствуют, как в черепной коробке что-то щелкает.

Или не там, а в спине.

Как будто бы позвонки вылетают. Но нет. Это просто среднего разряда удар о стенку. Рядовой. Классический. Один из тех, которые вполне себе можно пережить. От которых ВСЕГО ЛИШЬ появляется синяк.

Дышать все труднее, и я запрокидываю голову, немного освобождая пространство между рукой и шеей

Стекловатой проталкивается остаточный кислород по дыхательным путям. Верховцев упирается в мою щеку лбом и тяжело дышит, а затем поднимает голову и вперяется в меня больным взглядом, не предвещающий ничего хорошего.

— Запомни, твоя главная задача меня радовать. Всегда и во всем. Улыбаться. Быть красивой. Заботливой. От тебя же вообще больше ничего не требуется, просто люби меня, Яна, — он надавливает большим пальцем на нижнюю губу и упирается носом в щеку, резко втягивая кислород.

И только это сделать я не могу. Не могу любить того, кого ненавижу.

Я все понимаю, осознаю, но как будто бы смотрю на эту реальность сквозь пелену.

Верховцев отпускает меня, но рука задерживается на бедре, придвигая меня ближе к себе. Тряпичной куклой я повинуюсь, обездвижено стоя рядом со своим мучителем. Губа болит от касания, все тело натянутой струной.

Я все представляю в своем больном сознании последствия этого любящего обещания моего мужа.

Он в последний раз “касается” меня взбешенным взглядом и уходит.

Я же стекаю по стенке и опускаюсь на пол как тряпичная кукла. Смотрю в одну точку и как будто близка к тому, чтобы потерять сознание.

Титаническим усилием я заставлю себя встать и пойти в свою комнату. Мы живём с ним раздельно, но это совсем ничего не значит.

Он ведь входит в эту комнату когда хочет и сколько хочет. Я нигде не могу чувствовать себя в безопасности, только если я заперта в ванной.

Это островок безопасности. А раньше этим островком была моя мастерская, но очень скоро писать я перестала, и это плавно скатилось в туманное прошлое.

На контрасте с настоящим оно, конечно, не такое уж и туманное. Я быстро купаюсь, переодеваюсь в наглухо закрытое платье с высоким воротом и длинными рукавами, оверсайз и стянуто на поясе.

Ноль макияжа и самое главное… кольцо с бриллиантом, которое видно с Юпитера.

Вот почему, когда в дверь стучат, я резкими движениями поправляю подарок мужа, и иду навстречу своему кошмару. Тяжёлые шаги отдаются в сознании ударами молотка о наковальню.

Дверь распахивается, я вижу свой приговор. Муж стоит и рассматривает меня с методичной внимательностью, способной вывести из равновесия.

Я сдавленно дышу, выдерживая это напряжение. Хрупкое равновесие в моей душе трещит по швам. И кажется, что вот-вот, и я просто растворюсь в пространстве, исчезну. Разлечусь из-за сильного ветра, что шквальным напором врезается в меня.

— Ты выглядишь божественно, как и всегда.

Такой комплимент многих заставил бы ощутить весь спектр эмоционального наслаждения. А моё тело наоборот вздрагивает.

— Спасибо.

Он протягивает ко мне руку, а я повинуюсь, потому что, не сделав это, получу мгновенное наказание.

Когда-то я пыталась избегать его прикосновений. Когда-то я думала, что смогу пережить всё. А затем случилось страшное. Он просто показал, что будет, если я не буду его слушаться.

Показал…

Он показал…

Урок был усвоен надолго, а фантомные боли до сих пор преследуют меня в самых ужасных снах, где я проживаю это снова и снова.

— Давай в этот раз без сюрпризов. Я не хочу делать тебе больно. Хоть эта боль тебе к лицу.

Холодок скользит по спине. Я киваю, но в душе кричу от боли.

Боль мне к лицу.

“Ты такая красивая с этими синяками, о которых знаю только я”.

Наверное, мой муж единственный человек, способный делать комплимент на грани боли. Эту боль вынести невозможно. С ней можно только смириться, вновь и вновь проживать все аспекты её существования.

К Моим родителям мы ездим раз в неделю, и это своеобразный ритуал. Он призван для того, чтобы показать отцу, что всё было не зря. И что на самом деле я безумно счастлива. И да, меня совершенно никто не обижает.

Мой муж Во мне души не чает.

Так и есть.

На самом деле, он и правда одержим мною. И этот факт заставляет меня захлёбываться в бесконечной боли. Он касается моей руки, крепко сжимает своей ладонью, и тянет губам. Это резкое движение заставляет дрогнуть.

Я сдавленно дышу, принимаю все эти безумные ласки, от которых волоски на теле встают дыбом.

Ощущаю шершавые губы, проезжающиеся стекловатой по коже.

Мы садимся в машину, и теперь остаёмся вдвоём. Сегодня он за рулём. Такое бывает не часто, но это своеобразный плюс. Потому что он не сможет меня касаться.

Мой муж помешан на собственной безопасности, а отвлекаться во время езды-это не то чтобы Очень безопасно.

Я сажусь на пассажирское сиденье и вся сжимаюсь. В его присутствии мне даже дышать сложно. Этот животный ужас настолько глубоко во мне сидит, и настолько сильно скручивает внутренности, что я ни на минуту не могу расслабиться.

Всегда в ожидании самого плохого. И это самое плохое, как показывает практика, случается в самые неожиданные моменты…

Когда мы приезжаем, нас встречают улыбчивые родители.

Это театр абсурда!!

— Яночка, солнышко, Ты так прекрасно выглядишь, — мама бережно обхватывает мои руки и прижимает к лицу. Я рада ее видеть, целую в ответ, но выходит как-то скомкано. Нет, играть красиво я могу, но, вероятно, на сегодня мой лимит исчерпан.

Отец выходит следом. Его тяжёлая походка лишнее напоминание, почему мы все сегодня собрались.

Он обнимает меня и целует в щеку. Но в ответ я не чувствую все тех же теплых чувств.

Во мне что-то медленно умирает.

— Пап.

— Доча, я так рад, заходите.

Следом он даёт руку моему мужу, который перекидывается с ним парой слов, и вновь сковывает мою руку в стальные оковы.

Их невозможно сорвать.

— Как самочувствие, пап?

— Все Хорошо, милая, ты не волнуйся за меня, — натянуто улыбается, смотрит на меня взглядом, не выражающим ровным счетом ничего.

— Вы как?

— Нормально, пап, — снова улыбаюсь, и стараюсь смотреть куда угодно, но только не на причину моей никчёмной жизни.

Если отец и думает о моей неудачной семейной жизни, то явно не сейчас. И может даже не каждый день.

Я за тебя и не волнуюсь, пап. Потому что сейчас я волнуюсь только за себя.

— Ты бледненькая сегодня, хорошо себя чувствуешь?

Просто прекрасно. Краше кладут в гроб.

Взгляд бегло мажет по мужу. Он наигранно улыбается, а я согласно киваю.

Как будто может быть другой исход?

ЛЕША

Груша перед глазами превращается в предмет ненависти. Я наношу удары точечно и вижу перед собой ублюдка Верховцева. Мразину, которая вызывает острое желание убивать.

Снова и снова разношу грушу мощными ударами, от которых грудина вибрирует. У меня есть множество поводов ненавидеть его.

Множество, мать вашу, поводов.

Но сейчас меня кроет от другого.

Она не пришла на тренировку, она не отвечает на сообщения и вообще не появляется в сети.

Растворилась в пространстве. Ты исчезла, потому что я передавил или потому что нахамил? Или ты просто боишься? Меня боишься, Яна? Почему ты, блин, не отвечаешь мне. В сеть зайди!

И что делать? Ворваться к ней в дом и требовать чего-то?

Пошлет нафиг и будет права, наверное. Ровно два дня у меня нет с ней никакой связи. Абсолютно.

Я дважды подъезжал к их загородному дому там, чтобы не попасть в поле зрения охраны.

И сидел там в засаде, ожидая, что она непременно будет выезжать.

Но нет. Ничего.

Пошел третий день, а во мне нет никакого терпения и нервных клеток. Вместо них выжженное поле ненависти и нетерпения.

Если она меня избегает, то почему из дома не выходит?

Так ли боится, в самом деле?

Охамев вкрай, решаюсь на нечто нехарактерное для себя. И пофиг, если честно.

Сдираю с рук перчатки и тут же бросаю на мат.

— Давыдов, в октагон!

— Борисыч, не сегодня. Я паллиативно потренил.

— Не понял! В октагон быстро, в спарринг.

Борисыч — это мой тренер, который зверь. Для него не существует никаких поблажек, не бывает причин “ЗАБОЛЕЛ”, есть причина “УМЕР”, но и так все равно обязан явиться. Если не хочешь, чтобы он пришел за тобой сам и принудил явиться.

В общем, этот мужик знает свое дело, и я попал к нему с большим трудом. В прошлом он чемпион, а сейчас — тренер сборной.

Берут не каждого и даже знакомства не помогут. Я пришел сюда сам и показал, что умею. Он меня молча принял, поставив ряд условий.

Выпивка и дурь — это черный лист навсегда. Эти правила я принял и работаю как проклятый.

А еще было послушание. С этим сложнее, например, как сейчас, потому что если я выйду в октагон, я убью соперника. Это финиш.

— Борисыч, не сегодня, — рычу нетерпеливо.

Он срывается с места и топает ко мне, разъяренно раздувая ноздри. Сейчас отхвачу, но я по себе чувствую. Прямо сейчас не могу. Меня клинит.

— Давыдов, сейчас в октагон полетишь с полпинка! Если ты мастера спорта получил, это не значит, что пьедестал под тобой не зашатается. Тренировки пять раз в неделю никто не отменял! И такие, как скажу я, а не такие, как захочешь ты. Что не ясно, блин? — орет благим матом, потому что имеет право. Нормально общаться он никогда не умел, но зато благодаря ему я сразу понял, как стать лучшим.

И общаться для этого необязательно.

— У меня сегодня нестабильная нервная система. Ты сам говорил, что с ней в октагон нельзя, — волком смотрю на тренера, а он на меня с прищуром, хватает за плечо и оттаскивает в сторону. У него лапа медведя.

За глаза все и зовут его именно так.

Медведь.

— Какого черта? Причина?

— Личная.

Борисыч хмурится, отчего темные густые брови сходятся на переносице, кстати, перебитой в хлам. Он один сплошной шрам.

Грудина трещит по швам, когда в меня летит ярость тренера воображаемым огненным шаром.

— Я тебе что говорил насчет отношений? До главного турнира никаких, млять, телок. Трахай и отпускай, чтобы, проблем не было. А за две недели, чтобы на сухпае был! Ты понимаешь вообще, что тебя в профессиональный спорт возьмут только через эту победу? Херню ты понимаешь! Если из-за бабы ты вылетишь из гонки, можешь свое свидетельство МС засунуть себе в зад!

Сука.

Говорил он, а я внимал как грудничком пил молоко матери.

— Не вылечу, просто сегодня не в форме.

— Свободен, а в следующий раз я жду максимально слаженной работы, а не вот этой херни на лопате. Сопли подбери, чемпион, мать его так!

Я не в форме сегодня и по факту последние недели две. Накрыло сильнее, чем я думал. Меня подорвало и разорвало.

Вылетаю из клуба заведенный до предела. Смотрю на часы, сверяюсь с датой. Сегодня она должна быть в салоне красоты вечером.

Должна быть, а там я перехвачу ее и вставлю люлей.

Но все случается не так, как загадывается.

Я приезжаю к нужному месту за час до времени Х, и обосноваюсь в засаде, с нетерпением рассматривая вход в элитный салон красоты. Зачем она сюда приезжает каждую неделю, если по факту уничего не менеятся, мало мало волнует. Всегда волновало лишь то, что я мог за ней наблюдать хотя бы со стороны.

Я делаю это с особым наслаждением, получая примерно такой же кайф как от секса.

Иногда мне кажется, что сублимировать я смог бы с помощью алкоголя, но потом я перехожу в тяжёлую артиллерию и убиваю руки.

Стрелка мучительно медленно придвигается к отметке пять, но Яны нет. Ее нет и в полшестого. В момент, когда я был бы не против еще и закурить.

Жаль, что я не курил.

Даже не пробовал. Черт.

Пульсация в висках усиливается. Стучу пальцем по рулю и осознаю, что она не приедет.

Яна как в воду канула, и чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне хочется ворваться в тот дом и увидеть ее.

Чего бы по итогу мне это ни стоило.

Вот почему, когда наступает день Рождения бати, я буквально испепеляюсь изнутри в нетерпении ожидая гостей. Мне на всех срать хотелось, меня волнует Яна.

Мариную мясо, думаю о ней. Разжигаю огонь для шашлыков, думаю о ней.

Перманентно вращаю головой на каждый звук.

Отчетливо понимаю, что крышак у меня подтекает нехило. Если я не видел ее пару дней и уже не могу совершенно ни о чем думать, кроме как о том, что с ней и где она.

Чужая жена.

Чужая.

А мой мозг в кашу от безысходности и отсутствия информации о ней.

Вот почему, когда ворота разъезжаются, и на территорию въезжает машина Верховцева, я в моменте чувствую, что мое терпение обрывается к чертовой матери.

Растворяюсь в ощущении предвкушения.

Машина тормозит на подъездной дорожке, и первым выходит чмо всратое, он медленно обходит свою тачку и открывает пассажирскую дверь. Я не дышу, считывая собственные ощущения. Копна светлых волос… гордый профиль, Яна осторожно выбирается из машины. Бледная. Как обычно.

На лице вырисовывается несмелая натянутая улыбка и ни грамма мазюкалок. Я проваливаюсь в пульсирующее наслаждение от увиденного и вдруг не могу даже пошевелиться. Меня к чертовой матери парализует.

Затем я вижу черное платье, что изящно облегает фигуру и захлебываюсь эмоциями, которых слишком много.

Бездумно хватаю шампур и сжигаю кожу на руке. Даже не чертыхнусь в ответ, только впитываю в себя эту боль, а когда она поворачивается ко мне и наши взгляды встречаются, я готов испытывать любую боль в этом мире, лишь бы она смотрела на меня хотя бы так. С полной невозмутимостью и почти без эмоций. Только легкая тень чего-то нечитаемого мелькает в глазах, способных меня урыть.

Решительным шагами иду напролом через мамин идеальный газон встречать гостей. Не моргаю, пока иду.

Не дышу, пока иду. Я вообще не существую, пока не потрогаю Островерхову.

Нет меня, и все тут.

— Поздравляю, друг, сто лет не чихать не кашлять тебе… — периферией доносится до уха поздравления мудака. Батя его встречает с широченной лыбой. Наверное, мне он не так рад бывает, как этому.

— Поздравляю вас с праздником, всех благ, — слишком тихо произносит Яна, натянуто улыбаясь. Притворно. А еще она щурится, и ей явно некомфортно тут.

Муженек рад стараться заграбастывает ее ладонь в свою лапищу. Тварь, руку убери.

Я дергаюсь в ответ и торможу. Размозжить ему череп прямо тут будет достаточным фиаско?

Плевать.

— Здрасти, — рычу, отчего на меня моментально внимание переключается. Ублюдка, но не ее.

— Добрый, — Верховцев протягивает мне свою мразотную руку, а я киваю.

По вторникам я милостыню не подаю.

— Руки грязные.

— О похвально.

— Да, наш сын готовит лучший в мире шашлык, — расхваливает отец мои умения.

Яна прячет лицо за ширмой аккуратных локонов, а я так тащусь от всего, что вижу, что даже не слышу дальнейший разговор.

В моменте похер.

Меня вставляет совсем от другого.

— Проходите к столу.

Я не моргая всматриваюсь в красоту напротив, а Яна специально отводит все внимание куда угодно, но не на меня. Доводит. Уничтожает. Заставляет взрываться нервную систему. Уничтожает.

— Яночка, пойдем посмотришь фронт работ… — мама уже ведет ее за руку в дом. А я всматриваюсь в изящные изгибы бедер, покачивающихся от движений.

Следом уходят все, включая мудака. А я возвращаюсь жарить шашлык, потому что я жарю лучше всех, и теперь мне хочется показать это только одному человеку. Я обещал.

В мозгах варится такой компот, что мало кто смог бы его осознать.

— Знаешь, с каждым днём ты наглеешь все больше, и теперь некоторые вещи не заметить невозможно, — летит мне в спину, пока я прокручиваю шампура.

ЯНА

Я чувствую, как муж с силой сжимает мою руку и заставляет меня перекинуть ее через свою. Моральная боль сейчас ничто по сравнению с физической. Он делает это специально, чтобы я почувствовала все оттенки этой боли. Наверное, любая другая на моем месте попробовала бы остаться дома.

Вероятно, это было бы правильным решением. Я даже допускаю, что это в некотором роде единственно правильное решение.

Но не когда тебе в глаза всматривается чудовище и елейным голосом сообщает, что переломает тебе ноги, если ты не пойдешь с ним.

Это праздник его товарища. И мы сообщили, что придем, так что проявить невежливость нельзя. Моего мужа заботит в первую очередь репутация его самого, а затем я во всех самых исковерканных смыслах этого значения.

И вот я в гостях у Давыдовых и изображаю полнейшее семейное счастье, в которое не поверит только абсолютный дурак. Ведь я актриса на миллион долларов.

А потому, когда мы встречаемся взглядом с Давыдовым-младшим, я мгновенно перевожу внимание куда-то в сторону.

Боже. Он и правда жарит шашлык, одет так легко, что я в любой другой момент непременно обеспокоилась бы таким видом.

Батник, бейсболка и спортивные штаны. Наверное, ничего другого он не признает. При виде меня плотоядно улыбнулся, подтянулся в плечах.

Меня обдает кипятком. Неосознанно сжимаю руку мужа и чувствую, как он поворачивается ко мне с приторно-сладкой улыбкой на лице.

Я чувствую его реакции и реакции парня.

С одной стороны меня обжигает огнем, с другой покрывает арктическим холодом.

Они о чем-то говорят, но вижу я только наглый взгляд Давыдова-младшего.

Все остальное сливается в какофонию звуков, в одно сплошное полотно.

— Яночка, пойдем посмотришь фронт работ…

И мы уходим с женой Давыдова-старшего. Когда петля на шее освобождает меня, и я могу сделать первый вдох, почти полной грудью, мне становится спокойнее.

— Вы уже выбрали цветовую гамму, в которой хотите видеть дом?

— Яночка, я на тебя полагаюсь целиком и полностью. Из пожеланий. Я хочу одну из твоих картин повесить в коридоре. Что-то из натюрмортов, — Арианна привычно улыбается мне и поглаживает мою руку.

Мужу кто-то звонит, и он отходит к лестнице, принимая вызов и тихо-тихо отвечая собеседнику. Улыбка становится совершенно другой, полярной. Был бы мне он важен как мужчина и как муж, то я бы непременно ревновала, но в тайне я радуюсь. Если это любовница, она очень долгое время берет удар на себя, освобождая меня от очередного ярма, которой сдавит шею и превратит меня в ходячий труп.

Мы остаемся вдвоем с Арианной, и как-то неожиданно я начинаю чувствовать совершенно другой набор эмоций.

— Я сейчас не пишу. Совсем. Может что-то старых работ вам бы понравилось?

— Вдохновения нет? — понимающе кивает мне женщина, печально вздыхая.

Эти сочувственные взгляды мне чертовски знакомы.

— Можно и так сказать.

— Я бы хотела глянуть, если можно. После той выставки ничего не воспринимаю, Яночка. И я очень надеюсь, что ты вернешься к творчеству.

Я вернусь к творчеству лишь тогда, когда стану вдовой.

Мы проходимся по дому с первого этажа по третий. Они решили менять все слишком кардинально, а для этого еще и планируют переезжать. Масштабный ремонт и полная смена обстановки. Не очень понимаю зачем, ведь их ремонту максимум лет пять, и тут даже не видно уровень износа. Нет его, по правде говоря.

— Вот здесь я бы хотела место под цветы как-то обустроить, — указывает на огромное панорамное окно, в которое упираешься, если пройти вдоль коридора. По левую и правые стороны комнаты. И только на одной висит знак “Вход посторонним воспрещен”. Сразу понятно, кому она принадлежит.

Сердце мимо воли екает, но я стараюсь отгонять наваждение.

— Я поняла вас, реализуемо.

— По комнатам, референсы для нашей спальни я скину тебе, а вот Лешку бы спросить, что он там хочет. Ты загляни, посмотри, что там. Я иногда ругаюсь с ним, что так нельзя, а он только отмахивается. В последнее время с ним сладить никак не удается. Он как с цепи… ой, ну в общем семейные у нас дела, ты извини, что загрузила.

— Да нет, неловко как-то, может пусть сам покажет.

— Яна! Сам покажет, не смеши. Он сказал, что если однажды я снесу все его в комнате в ноль, ему будет плевать, главное, чтобы было где спать. Ну ты и сама посмотри, — она подходит к двери с вывеской, явно намекающей, что входить сюда нельзя, и переводит на меня недовольный взгляд. Я не вхожу в комнату, но встаю на пороге. В то время, как Арианна все же нарушает личное пространство сына.

— Ты только посмотри! Ни шкафа, ни полочки. Матрас на полу! Груша висит, как будто мы в спортивном зале, окно без занавесок, какие-то убогие роллеты, которые он сам установил.

Белые стены, пустой пол. Тут все максимально минималистично. Кровать по-армейски просто заправлена, никаких подушек аля для якобы дизайна. Одна подушка плоской формы. В воздухе уловимы запахи цитруса и мяты.

А затем я делаю маленький шажок, переступая порог, и застреваю, ведь мой взгляд упирается в картину, которую я написала много лет назад. Так давно, что и не помнила ее уже. Застываю с раскрытым ртом, и по моей реакции, Арианна понимает, что именно повергло меня в шок.

— Единственная радость в этом бомжатнике, прости Господи!

Мурашки по телу скачут табуном, и я прижимаюсь спиной к дверному проему, в легкой панике рассматривая свою работу.

Почему… почему он ее тут установил? Сердце заходится в бешеном ритме. Я прижимаю руку к груди и стараюсь не подать виду, что меня это цепляет.

— Арианна! Телефон разрывается, — слышится голос Давыдова-старшего, и женщина неловко улыбается, берет меня за руку и коротко шепчет:

— Яночка, я на минутку!!!

Давыдова убегает, а я остаюсь в комнате, где стоит мучительно приятный запах мужчины. Именно так. Ноги почему-то ведут меня ближе к груше, от неё я двигаюсь к картине, затем к окну, а дальше останавливаюсь посреди комнаты, ещё раз сканирую пространство: здесь по большей части царит пустота. И только картина, груша и матрас на полу сигнализирует о том, что здесь кто-то живёт.

Едва двигающимися пальцами касаюсь своих волос и прикрываю глаза. Поворачиваюсь к окну и бездумно смотрю на красивый и ухоженный сад.

Взгляд косит на картину.

Снова в окно.

Снова на картину.

И в окно.

Так много вопросов вертится в голове. Но все отлетают от черепной коробки.

И волнение вдруг стучит в висках пульсацией.

Запах заполняет меня до краев. Я закрываю глаза и чувствую, как бушующее море превращается в штиль.

Дверь за спиной хлопает, и я резко оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Лешей. Он не улыбается, не хмурится, просто его лицо переполнено серьезностью. Руки складывает перед собой и расправляет и без того широкие плечи. В комнате моментально становится нечем дышать.

Он как будто бы заполняет собой пространство. Пальцами касаюсь холодного стекла, плотно прижимаясь к раме.

Смотрит на меня Давыдов исподлобья, заставляя испытывать легкую волну паники.

Первый шаг отдается внутри меня бешеным стуком сердца.

Второй — капелькой пота, стекающей по виску.

Третий — пересохшим горлом.

— Ты не пришла на тренировку, Яна, — губы растягиваются в прямую линию.

Его наглый взгляд тормозит на моей груди и резко стекает к ногам.

— И не предупредила.

Разве я соглашалась на эти тренировки? Разве давала добро? Нет!!

— Ты что-то путаешь, я тебе ничего не обещала. И приходить не должна была.

Он ухмыляется злобно, медленно подходит ко мне впритык.

— Малыш, я тебе сказал, что ты должна прийти, и ты должна была послушаться.

Упирается всем телом плашмя в меня, заставляя испытать приступ паники.

Смотрит темным взглядом, от которого мурашки табуном.

— Где пропадала, кстати?

— Я отчитываться перед тобой не обязана, — цежу почти спокойно, стараясь не нервничать.

Стараюсь обойти парня, но он цепляет мою руку ровно в том месте, где оставил след мой муж. Острый прилив боли к намеченному синяку заставляет меня вскрикнуть, покрываясь седьмым потом.

Он не замечает мою реакцию и сжимает пальцы сильнее, заставляя искры боли из глаз брызгать.

— Что, неприятны мои прикосновения? — ухмыляется он, с наслаждением наблюдая за моими попытками вырваться. — А я думал, ты уже привыкла. Я тебя трогал всяко-разно.

Гнев вспыхивает внутри меня, перекрывая страх. Я не привыкла. Я не позволю этому продолжаться.

— Отпусти, — мой голос звучит твёрдо, несмотря на дрожь в пальцах.

Но он не двигается, продолжая сверлить меня своим тёмным, пугающим взглядом. Мгновение, и его лицо оказывается совсем близко ко мне. Губы почти впритык к моим.

Паника ударяет по затылку острой болью. Я пытаюсь держаться, но в итоге проваливаюсь в бездну, изо всех сил выныривая из бурных вод, в которых оказалась так внезапно.

— Ты мне так и не ответила, где пропадала, — его голос становится мягче, но от этого ещё более опасным. — Утонула в “счастливой” семейной жизни? — ставит ударение на слово счастливой, отчего у меня зубы сводит

Я сжимаю их, пытаясь не выдать ни боли, ни страха. Я прекрасная актриса, и блестяще выполняю свою роль.

— Это не твоё дело.

Его ухмылка медленно гаснет, сменяясь чем-то более тёмным. Я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.

Но внезапно он ослабляет хватку, затем резко отдергивает руку, будто обжегшись.

— Будешь упрямиться — пожалеешь, — бросает он, отступая на шаг. — И приходи завтра. Не заставляй меня тебя искать. Не придёшь. Я вынесу тебя из дома.

Я не двигаюсь, пока его фигура не скрывается из комнаты. Только тогда позволяю себе выдохнуть, прижимая пылающее запястье к груди.

Но в голове звучит одно "он не шутит. И он действительно может меня найти".

Из комнаты я вылетаю следом как ошпаренная, до конца неуверенная, что на самом деле он не обжег меня своим странным вниманием. Кожа будто бы готова слезть.

Когда я возвращаюсь в зал к присутствующим, Давыдова-младшего нет за столом, но он вернулся к мангалу. В то время, как меня почти сразу берет в оборот муж, укладывая руку мне на лопатки. Ладонь распластывается на спине змеёй.

ЛЕША

Стоит вся такая высокомерная сука со своим старикашкой под ручку, что вымораживает меня попросту.

Я бы эти волосы на кулак намотал и голову назад запрокинул, чтобы вгрызаться в нее было легче.

Хочется перекинуть через плечо и унести с собой куда-то, где брошу на матрас и буду трахать до потери пульса. У себя. У нее. И чтобы кричала подо мной.

Чтобы сопротивляться сама отказалась. Чтобы в глазах видел только желание, чтобы целовала в ответ, чтобы смотрела только на меня и стонала мне в рот

Сука.

Сука.

Сука.

Когда батя ко мне подошёл и ляпнул про то, что мое особое отношение к ней видно, я охренел, конечно.

Но решил помалкивать.

Батя у меня в какой-то степени мировой, но тем не менее мы с ним часто сремся на пустом месте. Иногда не на пустом. Суть такова: он высказывает мне, а я делаю вид, что вертел это на одном месте, но по факту, принимаю во внимание.

Нет, мне не кажется, что я нелогичен.

Мне кажется, что я скорее с ума схожу с каждым, сука, днём, когда не вижу Яну. Не слышу о ней, не могу потрогать.

За эти дни меня морально располосовало без нее.

— В себя приди, — прилетает мне в спину от отца, когда я хвастаюсь за шампур, забывая, что он горячий. Кожа разъедается. Бросаю звонкое ”блядь”, и слизываю ожог.

На мой окрик оборачиваются почти все… почти, потому что Яна не оборачивается. А мне жизненно необходимо, чтобы она на меня посмотрела.

Внутренности горят сильнее, чем рука.

— Хватит мозги мне сношать, бать, — скалюсь, осторожнее переворачивая мясо.

— Ага, хватит быть здравым смыслом. Наверное, надо позволить, чтобы он тебя как букашку размазал за свою жену? Ты не думал, что опасно для жизни покушаться на нее? Да даже смотреть на нее опасно. Дышать в ее сторону нельзя. Его люди вывезут тебя в лес и поминай, как звали. Никто не посмотрит, что мы друзья семьи, сын. Не буди лихо, — сурово звучит голос отца, а у меня в голове бьёт молот о наковальню. Это ядерный взрыв, который невозможно остановить.

Ведь все, что я хочу, это ЯНА,

— Обойдусь без советов, — рычу, отмахиваясь.

А он меня за шиворот тянет.

— Может в октагоне ты его и сделаешь, а на поле жизни он тебя размажет, и я не спасу. Не воспринимай мои предостережения как шутку, — сипло шепчет он, держа меня как щенка за шкирку.

Сука.

Размажет он меня. Да пошел он нахер.

К моменту, как я подаю свежее мясо к столу, у меня давление стучит в висках ударами молота о наковальню.

— Мясо, — коротко цежу, водружая поднос на середину стола, но так, что этот поднос ровно напротив Яны. Ешь. Бледная. Моя.

Ее лицо напоминает стенку прямо за ней, и это выводит меня на бешенство. Прививать меня бесполезно. От нее не поможет ни одно лекарство. Ничего мне больше не поможет.

— Вау, а ты сына научил готовить мясо, Вов, — ублюдок скалится, обнимая Яну, а я хочу подойти и выломать ему руку из плечевого сустава. Пускай болтается как есть, всяко лучше, чем то, что то, что она вытворяет сейчас.

— Ты знаешь, он у меня самоучка. Лучше, чем у меня получается. Так что тут я не приложил руку, Кир.

— Ну все равно, пример же брал, — подлизывает ублюдок, а я впитываю в себя воздух, который наполнен ароматом Яны. На языке пробую и очень близко подступаю к опасной черте, за которой хоть потоп.

Не уверен, что смогу справиться с этим прямо сейчас.

— Я прирожденный повар и жарю мясо лучше всех, — выплевываю ублюдку в лицо. Яна напрягается. В воздухе повисает неловкая пауза, которую Верховцев не считывает, ошибочно принимая на дерзость мальца. Бахвальство. На что еще он может рассчитывать?

Да насрать. Я начинаю рассчитывать на то, что встречу его в темной подворотне и накину мешок на голову, чтобы побыстрее вывезти из города, а еще лучше из страны нахрен. По частям.

Весь вечер проходит как в тумане, потому что все, о чем я могу думать, это Яна. И что он трогает ее все время. То за плечо, то опускает руку на талию, отчего мои кулаки сами собой сжимаются.

Тосты льются рекой, стол быстро пустеет. Разговоры распаляются, кто-то уже совсем тепленький, и сжимает мою чужую Яну сильнее.

В горле у меня разливается лава, спаливая все живое.

Тяжело дышу, наблюдая, как Островерхова осторожно берет еще один кусочек мяса. И деловито режет его на куски ножом. Кто шашлык ест приборами? Завернуть в лаваш, припорошить аджикой и есть прямо так, но нет, она ест ровно так, как жрет ее Верховцев.

Я занимаюсь сталкингом, и признаюсь в этом открыто. Имею, мать вашу, полное право на это и на еще много чего, ведь эта девушка сводит меня с ума. Я подсел на нее.

Настолько схожу с ума, что повсюду мне видится она, и повсюду вдыхаю запах ее духов. Это ненормально. Я даже в клуб завалился впервые за столько лет, чисто чтобы по фану склеить кого-то и хоть немного расслабиться, но как только в нос ударили духи как у нее, а я обернулся посмотреть, не она ли, сразу у меня член упал, потому что не Яна стояла, а другая баба.

И как мне вообще сублимировать, если, сука, член не стоит на других? Если хочется только ее, а как представлю в голове, так сразу на все готов. На суррогат не покушаюсь, не могу больше.

Болезнь прогрессировала. Теперь потрахушки с первой встречной и поперечной ситуацию не спасут аж ни на сколько.

Я только опозорюсь, потому что не встанет. И это в целом можно считать еще одной травмой в моей жизни.

Ни жрать, ни спать, ни жить нормально я не могу. В зале ухуйкиваюсь до состояния “валяюсь плашмя”, на тренировках тоже. А в зале, куда ходит Яна, я вообще как приклеенный. Ко мне уже и бабы начинают липнуть, потому как мясо свежак, да и на морду я ничего такой. Бабы любят мою внешность, а Яна нет.

И вот я как истукан торчу и жду ее, блин, как Хатико. Но ее нет. День, два. Выдерживаю три, а вечером третьего дня пишу ей смс, уверенный в собственной правоте на сто процентов. Это был запрещенный прием, но он того стоил.

“Если не придешь заниматься завтра, я приду к тебе домой. И мне будет плевать на твоего мужа”.

Не то чтобы я не собирался, нет. Я бы пришел туда хоть завтра, но почему она на меня смотрит глазами загнанной лани, на которую нападать я не собираюсь?!

Дай мне повод прийти и забрать тебя. Хоть один.

Ты реагируешь, верно, но это инстинкты. Покажи мне, что я могу сражаться не зря.

Я не верю, что этот гребанный Верховцев волнует ее хоть на сотую доли. Хоть на сотую!

Принцесса читает и не отвечает, а меня размазывает в щи. Срываюсь и еду тренить, пока с меня седьмой пот не сходит. Я снова и снова луплю грушу, натренировывая мышцы до каменного состояния. Ими можно и орехи колоть теперь.

Мне она не отвечает, а я понимаю, что с каждой секундой готов сорваться и реально приехать туда. И что сказать? Да плевать что…

Просто забрать ее, да и все. Украсть. И чтобы только моя была и чтобы рядом была. даже если не хочет.

Грудина ходуном гуляет, внутренности закипают. Удар. Еще удар. Пот стекает ручьем. В зал входит тренер и недобрым взглядом всматривается в меня, а вернее в мою агонию, которая становится сильнее с каждой, сука, секундой.

Удар.

Удар.

Еще удар, и груша рвется ровно посередине. И в принципе ожидаемо, я колошматил ее столько времени с такой злостью, что она вполне могла бы слететь с гребанных креплений.

Дышу часто и глубоко.

— Все, хватит, боец. Стоп! — тренер подходит ко мне и удерживает грушу.

Перед глазами стелется пелена, в которой я не вижу ничерта. Мне жизненно необходимо продолжать. Иначе сорвусь окончательно, иначе натворю чего-то страшного, о чем потом жалеть буду.

— Давыдов, мать твою, я сказал “стоп”, значит стоп! — благим матом орет тренер. А я оказывается снова начал мутузить грушу, вот же ж молодец.

— Есть "стоп", — бурчу себе под нос, отходя от злосчастной груши.

Перед глазами Яна, которая не моя.

Но в душе она исключительно… принадлежит лишь мне.

— Что я говорил по поводу личного на тренировке?

Да много чего он говорил. Я на все насрал, и только благодаря личному выкладывался на тысячу процентов. Хоть Эмоции на самом деле в боксе только мешают.

— Виноват.

Тренер рассматривает меня, раскрасневшегося и потного после такого марафона, тяжело вздыхает и спрашивает:

— Тебе недели хватит, чтобы решить свои вопросы? Мы должны готовиться, а для этого мне нужна твоя холодная голова, — прищуривается и ждёт моего ответа, а дать его я не смогу.

Никакой холодной головы больше нет. Яна все сожгла.

— Хватит, — соглашаюсь я, и покидаю тренировочный зал. Мне не в октагон, мне в бои без правил надо.

Там я не буду себя тормозить.

ЛЕША

Закурить охота впервые в жизни. Так пиздецово фигово мне не было очень давно. Кажется, что кишки наружу вылезут. Она меня заблокировала.

Просто кинула в блок. Теперь я не вижу ее фото, статуса профиля, да вообще ничерта я теперь не вижу.

Меня по спирали вращает. Хочется убивать. С силой сжимаю телефон и заставляю себя не сорваться. Просто баба, блин. Она просто баба, найди себе другую и не насилуй “мозгу”.

Но вместо этого я только и думаю о том, чтобы поехать и вломиться в дом, даже если меня потом вынесут оттуда амбалы Верховцева. И похер. И отлично вообще, я считаю. Я все равно успею его уничтожить. Мне пары минут достаточно, чтобы применить какой-то запрещенный прием и отхватить свое.

Дома появляюсь чисто чтобы поспать, и чтобы еще много-много раз посмотреть на картину, что установлена напротив кровати. Эстетическое наслаждение вровень с физическим, когда я смотрю на эту картину и думаю, что Яна ее касалась.

Она рисовала ее.

Она еще и могла делать это разной. Например, голой. Черт. Запрокидываю голову и со стоном бьюсь затылком о стенку. Мне капец как важно ее просто держать в своих руках. Просто, блин, прикоснуться, чтобы не сдохнуть в агонии от нахлынувших эмоций. Я бы хотел, чтобы это закончилось. Видит бог, даже пытался. Очень пытался вытолкать ее к чертовой матери из своей головы, но снова и снова сталкивался с суровой реальностью, в которой я не могу от нее избавиться. Раковой опухолью она распространяется по телу.

Идея подойти к стенке и долбануться о нее, чтобы не думать о Яне хотя бы гребанную минуту, не кажется мне сверхглупой.

На следующее утро я прикатываю в зал и бездумно шароеблюсь между тренажеров. Никого тренить мне не хочется. Заглядываю на периодически открывающуюся дверь и заставляю себя не взорваться.

Она обычно приходит сюда к десяти утра по субботам. Сейчас только девять сорок пять. Время есть.

Придет.

Нутром чую, что придет. Арендованный шкафчик все еще за ней числится. Абонемент оплачен до конца следующего месяца. Она не станет просто менять зал же? Сюда попасть стоит космических денег. Так что точно не станет просто футболить классное место из-за меня.

Дурак.

Ее муж деньги лопатой гребет. Не думаешь же ты, что она по факту оплаты абонемента из вредности ходить будет сюда?

В самом деле?

Нет, он скорее просто купила уже новый в другом клубе. И мне предстоит узнать, в каком.

Раскачиваюсь в нетерпении мониторя время, когда ко мне подходит какая-то долговязая девица с распущенными волосами. Нахера сюда ходить с такими патлами? Чтобы потом везде они валялись? Ненавижу, когда бабы так делают. НЕНАВИЖУ.

Соберите свою макаронную фабрику, ведь вы в зале не одни.

А еще больше меня бесят те, которые без полотенец ложаться на тренажер. Садятся на него. Или черт его разбери что еще с ним делают.

Сердце больно бьется о ребра, пока я не моргая всматриваюсь в долбанную входную дверь.

Войди же, милая.

— Привет! Ты тут? Ау… — начинает махать рукой как опахалом девица перед моим лицом. Черт.

Игнорирую, потому что это лучший выход из ситуации.

— Эй?

— Я занят.

Перевожу на нее нечитаемый взгляд и встречаю волну негодования. А ты думала, я по факту наличия тебя в этом зале должен кланяться в ноги и радоваться знакомству?

Не должен. И не буду.

— Мне сказали, что ты тренер.

— И я занят. Мест нет, — буркаю, и снова перевожу все свое внимание на входные двери. В моменте кажется, что ничего сильнее не жду, как то, что Яна все-таки в конечном итоге войдет в эту блядскую дверь!!

— Хам! Пожалуюсь на тебя руководству.

Ага.

Жалуйся. Визжи. Мгновение, и в зал входит Островерхова, бледная как стенка, и сразу в спортивном костюме. Маленький рюкзачок перекинула через плечо и несет себя как царица. Волосы затянула в высокий хвост, раскосые глаза сшибают нахрен с ног. Меня.

Лосины плотно оплетают фигуру, которая выгравирована у меня в памяти намертво.

Ровно через три секунды ее взгляд ударяется о мой.

Она тормозит, закусывая губу, а в нее почти врезается какой-то малец, которого мне лично хочется размазать по стенке лишь за то, что он к ней прикоснулся.

В мгновение Ока оказываюсь рядом и за локоть увожу в раздевалку.

Для тренеров.

Здесь пусто, и я блокирую дверь шваброй.

А затем сталкиваюсь лицом к лицу с той, которая сводит с ума.

Рассматриваю как маньяк, потянув лыбу во все тридцать два.

— Ну здравствуй, Островерхова.

Она кусает губы и хмурится, растирая руку.

Я же не сильно не взял? Какого тогда?

— Какого черта ты себе позволяешь? — пыхтит и краснеет, вмиг оживая от ярких эмоций в мою сторону.

Вау.

Пришибает нахрен.

Я на полном серьезе планирую бесить ее, чтобы жрать чуть больше эмоций, которых обычно я не вижу. Это похоже на подвид мазохизма? Вероятно, скорее да, чем нет.

Яна кусает губы и часто-часто моргает, всматриваясь в меня влажным взглядом олененка Бэмби.

Так на меня не смотрел никто и никогда. Всегда прожженные взгляды проворных сук, точно знавших, что они по жизни хотят.

В башке пульсирует, и я пытаюсь заставить себя не совершать глупости, но рядом с ней глупости — это мое второе имя.

Сбивчиво дышу, делая шаг навстречу. Яна — два назад, как будто это поможет.

— Что же я себе позволяю? — хмыкаю, бросая взгляд на пустую раздевалку. Тут точно никого, а значит есть карт-бланш.

— Серьезно? Ты преследуешь меня! Кем ты себя возомнил? — краснеет еще больше, практически взрываясь от переполняющей злости. Очень красиво злится. Я бы попробовал ее злость языком.

Пульсация становится настолько сильной, что я в моменте не слышу ничего. ощущение, как будто пропустил удар на ринге

— Я тебя хочу. Забрать тебя от мужа, потому что он тебе не подходит, а я вот идеально, — шепчу на запредельно низких частотах, и мне кажется, что я вообще это мысленно произнес.

Сначала кажется, потому что потом я вижу максимально удивленное лицо, вытягивающееся все сильнее с каждой секундой.

Она ударяет меня по лицу, и я позволяю. Потому что это тот контакт, которого я так сильно хочу.

Яна отшатывается от меня, а я резко придвигаюсь и впиваюсь в ее губы, одновременно блокируя все попытки меня оттолкнуть. Это доля секунды. Я втрамбовываюсь в нее, резко толкаясь в приоткрытый рот, языком проезжаюсь по горячим губам, сладким как мед. Второй рукой удерживаю затылок и не даю сдвинуться с места.

В голове ядерный взрыв, меня подбрасывает от силы разорвавшегося снаряда. Я все жру ее и жру, толкаясь языком глубже. Насилую ртом, напитываясь ароматами и вкусами, которые мне всегда было нельзя. Со стоном притягиваю ее максимально близко и чувствую все выдающиеся части фигуры, сносящие башку в ноль.

Отрубите мне голову, потому что я больше не смогу без… этого.

Щелкает сильнее. И вот я уже прижимаю Яну к стенке и сжимаю в своих руках, ощущая каждый, сука, сантиметр, под пальцами. Горит тело, горит все.

В пепел превращается.

Вгрызаюсь до боли, а она… не сопротивляется.

Поднимаю Яну на руки и толкаюсь в нее бедрами, охамев вкрай.

Все заканчивается слишком быстро. Кто-то начинает ломиться в раздевалку, и Островерхова просыпается, начиная резко меня отталкивать. Кусает меня и пытается махать головой из стороны в сторону.

Нет.

Скольжу руками вверх по манящим бедрам и слышу писк, протяжный, звериный, словно я сломал ей руку, а не потрогал. А затем ощущаю, что она рыдает.

Просто сейчас рыдает от того, что я целую ее. Отрываюсь, и всматриваюсь в широкраспханутые заплаканные глаза. Плачет из-за меня.

А затем я опускаю взгляд… Спортивная кофта задралась до лифчика, и теперь я вижу синюшные разводы на бледной коже. Уродливые кляксы расползлись по телу, рисуя узоры, которых быть не должно. С красными вкраплениями и намеками на коричневатые оттенки они ввергают меня в ледяную прорубь.

Торможу. Головой машу. Стоп.

А затем начинаю задирать рукава. Щелк. Доходит не сразу, но Яна начинает верещать и плакать.

— Отпусти меня! Отпусти меня, — пытается упасть на колени, но я рывком поднимаю.

Сердце заходится как ошалелое. Меня сейчас разорвет на части. Я буквально разрываю на ней кофту и вижу… черт, твою мать, это не то, что я хотел видеть. Не то что вообще когда-либо думал увидеть на ком угодно, а уж тем более на ней. Все руки в следах от рук, как будто ее хватали много и часто, а возле локтя припухлость.

Мгновенно отпускаю ее, потому что понимаю, что мог сделать больно.

Она всхлипывает и прикрывает глаза, отворачиваясь от меня. Плечи содрогаются, а меня пополам ломает, как будто я пропустил удар от соперника в октагоне.

Я моментально забываю, что целовал ее, что обнимал. Потому что это все вдруг растворяется в реальности, где я вижу ее с синяками по всему телу, и такие синяки не остаются после падений.

— Как давно…

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо, — молит она, а я взрываюсь окончательно.

— Блять, Яна. Ты едешь со мной. Все нахуй.

Яна

Я почти уверена, что сейчас потеряю сознание. Дышу так часто и так много, что мне плохо. Мне плохо, а перед глазами мутится. Губы представляют собой кровавое месиво от того, как сильно сейчас их кусаю и чувствую от этого разливающийся во рту металлический привкус с примесью запаха Давыдова.

Он меня поцеловал, поцеловал меня. Дрожу сильнее, пытаясь прикрыть тело. Не просто поцеловал, а все понял, по его дикому взгляду и так понятно, что ему пояснения не нужны.

Ничего не надо, а меня от ужаса сейчас на части разломает как фарфоровую куклу после падения с высоты. Моя высота была неподъемной. Она сокрушительно для нас обоих.

Все эти дни я пыталась собрать себя до кучи, чтобы вернуться в социальную жизнь, и чтобы немного отвлечься. Но получилось не сразу, потому что моему мужу тоже надо было время… чтобы снова выпускать меня в свет.

Естественно, если ты в очередной раз чуть не убил свою жену и оставил на ней много разных следов, есть смысл волноваться.

Хотя бы того, что я все-таки сорвусь и расскажу всем вокруг, что на самом деле происходит.

Пусть это будет билет в один конец, но мало кто может вытерпеть так много.

— Оставь меня, пожалуйста, — кое-как пытаюсь натянуть кофту так, чтобы прикрыть синяки, они ужасны и уродливы, и мне бесконечно стыдно, но в очередном приступе своего мужа виновата по большей части я сама.

Недостаточно счастлива была, и во сне прочила кого-то меня поцеловать. А я знаю, кого просила во сне, и мне от этого не менее страшно, чем от того, что сделает со мной муж, если узнает о случившемся в этой комнате.

Давыдову удалось очень быстро пробраться в мой мозг и заполнить собой мысли. Это неправильно, так быть не должно, и у меня точно нет такой роскоши: делать все, что заблагорассудится.

Меня начинает трясти, и я пытаюсь не думать обо всем плохом сразу, но мысли волной накатывают, и от них нет никакого спасения.

Давыдов хватает меня почти бережно и почти нежно, разворачивает к себе и прижимает до ощутимой ноющей боли во всем теле.

— Ты что несешь, мать твою? Яна, посмотри на меня, — рычит, хватая меня за подбородок, но я упрямо закрываю глаза, ведь мне нельзя на него смотреть. Он и так заполняет слишком много… пространства.

И так пролез в самые отдаленные уголки сознания, и снится мне по ночам, а от этого больно. И в частности больно физически.

— Остановись. Это все ошибка, ты просто накинулся на меня, — шепчу, продолжая рыдать. Мне страшно до смерти, что все вскроется, и тогда он убьет его. Просто размажет по стенке и следов не найдут. Кирилл умеет избавляться от людей так, чтобы ни у кого не возникало даже поводов для подозрения.

Бросает в холодный пот моментально, когда я все-таки открываю глаза и сталкиваюсь с темным взглядом Давыдова.

— Именно потому что это ошибка, ты меня не оттолкнула, а ответила, открыла, рот. Сейчас не об этом, а об этом будем говорить, — он снова касается моей кофты и пытается задрать ее, но я бью его по рукам, шипя дикой кошкой при этом.

— Я буду кричать, звать на помощь, если ты сейчас же не прекратишь, — хмурюсь, а внутри все распадается на атомы.

Он будет. Боже. Боже. Только сейчас я понимаю причину острой ненависти, которая оказалась не ею. Вовсе не ею.

Одержимость.

Одержимость.

И еще раз она, а еще желание.

— Зови, кричи, я тебя все равно отсюда вынесу, если ты не пойдешь на своих двоих, — рычит он, повышая голос на меня. А я начинаю истерично смеяться.

Что он несет?!

Мальчишка, такой мальчишка, который даже в теории не представляет, насколько хреновая складывается ситуация.

Я скоро попаду в дурдом, в котором мой муж будет принудительно накачивать меня таблетками, чтобы поддерживать состояния овоща. Если так и дальше пойдет.

Просто опускаюсь на корточки, и начинаю собирать свои вещи, которые скопом на пол посыпались после всего, что он со мной сделал. Боже. Коленки трясутся. Я сейчас точно упаду замертво.

Что мы наделали? Что? Мне кажется, что мой муж умеет и мысли читать, и в голову мою влезет, чтобы узнать подробности. Он все равно узнает, а Давыдов как будто не слышит меня.

Скопом собираю вещи, но Леша перехватывает мои руки и удерживает в своих.

— Эй! Кто там закрылся? Самый умный, что ли?

— Свалил нахер отсюда, блять, — бросает резко парень, чем заставляет меня вздрогнуть, в ужасе рассматривая собственные дрожащие руки.

— Ты кого нахер послал? Смелый, выходи!

— Я выйду, а ты ляжешь.

Я осторожно поднимаю взгляд на Лешу и встречаю полное решимости выражение лица. Черты обострены, и весь он сплошные пульсирующие мышцы.

Это моя ходячая тестостероновая проблема.

— Не задирайся!

— Не учи ученого, сам разберусь.

Он подхватывает мои вещи так быстро и легко, словно там не с десяток предметов, а всего один. Затем хватает меня и ногой отбрасывает швабру, которой заблокировал дверь. Она тут же открывается, и мы встречаемся работников зала не в самом радужном настроении.

Пролетаем мимо них, и я правда стараюсь отключить органы слуха, чтобы не слышать всего того, что они бросают вслед. Кажется, я больше не смогу посещать этот зал. Просто не смогу…

Давыдов так сильно сжимает мою руку в своей, что я на минуту забываю, что в общественном месте я так близко к чужому мужчине. Это становится какой-то неважной деталью, ведь ему удалось стереть из моего сознания буквально все. Чистый лист и море эмоций, право на которых я не имею.

Немногое на самом деле было мне важно, а сохранить ему жизнь вдруг становится первоочередной задачей.

Мы так быстро выходим из спортивного клуба, что я не сразу понимаю это. Только в фойе торгового центра прихожу в себя, когда меня мягко подталкивают в сторону кладовых.

Давыдов толкает первую попавшуюся дверь, и мы проваливаемся в подсобное помещение, где почти сразу загорается свет.

— А теперь рассказывай все "от" и "до".

Яна

Я никогда не думала, что буду стоять перед этим парнем и беззвучно рыдать. Кусаю губы и сдавленно дышу. Пытаюсь не разлететься на осколки окончательно.

Что он хочет, чтобы я сказала?

И так все понятно.

— Я жду, Яна, — хмурится и упирается в меня грудью.

Это касание похоже на разряд тока, оно пронзает меня насквозь.

Никогда ещё не было столько эмоций от простых касаний. Рука скользит вдоль тела и тормозит у ладошки, мягко касается подушечками и перехватывает меня за пальцы.

Душа разлетается в щепки.

Как ему удается так точечно попадать в мою душу, разбивать все выстроенные бетонные непробиваемый стены.

— Говори, как есть. Я хочу понимать, что за ублюдок он на самом деле. Ты поедешь к моему другу, у него несколько квартир, о которых никто не знает. Уйдем через запасной выход. У меня налички немного. Но Вот карта, — он достается из кармана черный пластик и вручает дрожащей от ужаса происходящего мне …

За несколько минут создал план побега, не понимая до конца, что побег бесполезен. Он опасен для жизни.

Отрицательно машу головой, и карту не принимаю. Смотрю на нее как на змею. Давыдов злобно вздыхает и насильно пихает мне в руки карту.

— Нихера! Карту взяла. Я тебя увезу. А сам буду разгуливать.

— Замолчи… замолчи!!! — пишу на ультразвуке, сама свой голос не узнаю. перед глазами мелькают картинки последнего столкновения с мужем. Начинает тошнить…

За подобное он меня размажет, но не убьет, потому что я очень ценна для него.

А если быть точнее, я бесценна.

— Послушай, мы сделаем вид, что ничего не случилось. И просто забудем об этом, — возвращаю ему карту и трясусь, потому что боюсь его прикосновений.

На Давыдова не смотрю, но и смотреть особо не надо, чтобы понимать всю степень его негодования.

— Я тебя заберу у него, чего бы мне это ни стоило, — шипит он и снова обхватывает меня за голову, удерживая так, что мне приходится смотреть ровно ему в глаза.

— Ты такой наглый мальчишка. Это просто блажь.

— Я убью его, но тебя заберу.

— От него не уйти, Леш, не уйти.

Я пытаюсь не заплакать. Так пытаюсь, что физически больно. Горло дерет от невыплаканных слез, от сдерживаемых рыданий.

А он все смотрит на меня с одержимостью маньяка. И этот взгляд мне чертовски знаком.

— Я закричу. Отпусти. Сейчас если я не выйду через час, в зал ворвутся охранники, а через десять минут и ОМОН. Ты понятия не имеешь, что говоришь и что предлагаешь. Это опасно по многим причинам. Но главная все же одна: я добровольно пошла на сделку. И он свою часть выполнил, а я нет. И с меня спроса будет больше. А любой, кто ко мне прикоснется, закончит свою жизнь в рыхлой земле, — на последнем слове мой голос дрожит сильнее и плакать тянет намного больше, но я запрещаю себе.

Прошло очень много времени с тех пор, как один сорвиголова пытался меня отвоевать.

Прошло много времени с тех пор, как я похоронила ещё и себя.

Давыдов рычит и встряхивает меня.

— Ты же не думаешь, что я отпущу тебя к нему?!

— Ты же не думаешь, что я рискну своей жизнью ради парня, который просто бросается громкими фразами и обещает мне небо в алмазах, — включаю суку, но сейчас только так. — Этот поцелуй ничего не значит. Мне стало скучно, я ответила. У меня нет к тебе чувств. И отпусти меня немедленно, мой брак с мужем меня вполне устраивает.

Толкаю его от себя и выхожу на негнущихся ногах.

Я с такой силой тру себя в душевой спортивного зала, что в какой-то момент кажется: кожа непременно слезет.

Но даже это не помогает избавиться от запаха Давыдова.

Я повела себя как последняя сука, однако только так можно спасти ему жизнь. Прижимаюсь лбом к холодному кафелю и пытаюсь прийти в себя. Моя охрана ждёт меня ровно через пятнадцать минут, а надо ещё волосы высушить.

Эти все походы нужны мне лишь потому, что я не хочу пойти с ума. Это достаточно просто: свихнуться, когда вокруг тебя один гребанный маразм, сбежать от которого не представляется возможным.

Трясущимися руками собираюсь, сушу волосы и выхожу в помещение, где на меня таращатся как на какую-то… девицу не шибко высоких моральных принципов.

Так оно и есть

Я явно дала повод так думать, чего теперь сокрушаться?

Верно?

Верно…

На улице меня окутывает животным ужасом, пока я подхожу к машине охраны.

Рядом нет никаких намеков на присутствие Давыдова.

И это немного придает сил, потому что какой-то отдаленной частью мозга я думала, что он продолжит все то, что задумал прямо здесь, стоит мне только выйти.

Душа в пятки уходит, пока я бегло рассматриваю окружающую среду.

Нет его. Нет. Меня обдает ледяным потоком.

Арктические льды просто…

Сажусь в машину молча и едем мы молча. Напряжение создаю только я своим елозаньем.

Все пытаюсь оглядеться, как будто продолжаю бояться, что Давыдов последует за мной.

Дура.

Мысленно отвесив себе оплеуху, заставлю тело не двигаться. Все. В одну точку смотри, Яна!! Смотрю, но не вижу. Меня всё ещё потряхивает, только сейчас уже не от пережитого, а от грядущего.

Семейный ужин никто не отменял, а сегодня именно тот день, когда мы с Кириллом ужинаем дома.

Это и хорошо, и плохо одновременно, ведь его срыв может стать объемнее, и тогда никто не остановит цунами.

Когда я вхожу в дом, во мне рождается стойкое ощущение, что я сейчас вырву. Выверну внутренние органы к чертовой матери.

А как вижу Кирилла, меня пронзает молнией, но я делаю абсолютно нейтральный вид. Улыбаюсь. Натянуто и неискренне, но очень стараюсь сделать эту улыбку не мертвой.

Едва ли получится.

— Дорогая, ты сегодня максимально пунктуальна, — подходит ко мне и целует в щеку предательски близко к уголку губ. Это просто ''чмок'', как и десятки чмоков до этого, но меня почти ввергает в паническую атаку.

Он тормозит и методично рассматривает меня, находясь так близко…

— Что за запах, милая?

Контрольный выстрел в голову.

— Это… — я запинаюсь буквально на вдохе, но быстро беру себя в руки. — Новый гель для душа.

Он продолжает смотреть на меня. Не просто смотрит — сверлит. И мне кажется, он вот-вот прочитает меня целиком. Как будто запах — это не просто запах, а улика. Доказательство. Признание.

Меня парализует. С таким темпом я вот-вот задохнусь. На губах всё ещё ощущается поцелуй Давыдова — он въелся, как клей, как яд, как что-то, что уже не отмыть никакими скрабами.

Он знает. Он видит. Господи, он всё знает.

— Хмм, — произносит Кирилл, наклоняя голову, как будто изучает меня под микроскопом. — Необычный запах. Не твой.

Мне становится хуже. На секунду кажется, что я сейчас просто потеряю сознание. Но он отстраняется, и я хватаю воздух, как после долгого погружения под воду.

Я улыбаюсь. На автопилоте. Механически. Как будто это может что-то исправить.

Улыбайся! Делай вид, что всё нормально.

— Решила попробовать что-то новое, — добавляю с якобы лёгкой интонацией. — Устала от лаванды.

Он смотрит на меня ещё пару секунд. Долгих, вечных. Потом кивает и уходит в сторону столовой.

Я остаюсь стоять в прихожей, будто в меня только что всадили пулю. Внутри всё горит и крошится. Сердце гремит о рёбра.

Ты всё провалила, Яна. Или уже давно провалила.

— На стол накроют через десять минут. У меня к тебе серьезный разговор, любимая.

Яна

До момента, пока мы садимся за стол, я почти умираю, тысячу раз прощаюсь со своей жизнью.

Кажется, всё вскроется. Он продолжит говорить страшные вещи, бросать угрозы, выговаривать мне всё то, что считает должным. Он умеет: медленно, хладнокровно, без единого повышения голоса — опустить до уровня грязи, вывернуть меня наизнанку и при этом даже не дотронуться.

И я знаю: когда дом опустеет, и не останется свидетелей, он продолжит. Он продолжит делать то, к чему так привык.

Я сажусь напротив. Стол накрыт идеально. Всё на своих местах — белоснежная скатерть, блеск стекла, золотая окантовка фарфора.

Идеальная картина идеального дома.

И только я в этом доме — неидеальна до тошноты.

Кирилл разливает вино, делает это безупречно, как всегда. Улыбается. Говорит ровным, чуть снисходительным тоном, как будто я его домашний проект.

— Я уезжаю в столицу. Завтра утром. Бизнес-встреча, важная. Меня не будет несколько дней.

Я не отвечаю сразу. Просто киваю. Потому что в горле застревает ком. Он ещё не закончил. Конечно, нет.

— Взять тебя с собой не могу, милая. Но здесь за тобой присмотрит Михаил. — Он делает глоток вина и, даже не глядя на меня, добавляет: — Веди себя хорошо.

Я холодею. Внутри поднимается настоящая волна ужаса. Мелкая дрожь начинается где-то в спине и проходит по всему телу.

Михаил.

Чёртов Михаил.

Я киваю снова. Молча. На автомате поднимаю вилку. Еда теряет вкус. Точнее — его и не было. Всё, что попадает в рот, напоминает бумагу. Безвкусную, сухую, ненавистную.

Но я ем. Потому что надо. Потому что идеальная жена должна есть с мужем, должна улыбаться, поддерживать светскую беседу, вести себя, будто всё в порядке.

Играй, Яна. Играй.

— Кстати, — говорит он спустя пару минут, будто бы между делом. — Я продлил твой абонемент в СПА.

Он смотрит на меня, слегка наклоняя голову, с тем самым взглядом, от которого у меня стынет кровь.

— Тот, старый, закончился, верно?

Он улыбается, а я киваю как китайский болванчик.

— Мне нравится твоя расслабленность после бабских процедур. Радуй меня, мед мой.

Я сглатываю в животном ужасе.

Мне хочется вывернуть всю эту безвкусную еду обратно на стол, на скатерть, на его холодную, лощёную руку.

Он знает. Он чувствует. Он играет со мной — как кошка с мышью.

И эта улыбка… слишком теплая. Слишком гладкая, чтобы быть настоящей.

— Спасибо, — говорю. Голос звучит тихо, но уверенно. Я слышу себя — и не узнаю.

— Я обязательно схожу.

Он смеётся. Низко, с каким-то особенным оттенком, и продолжает есть.

Я снова беру вилку.

До конца ужина я не умру. Я не сломаюсь и отыграю эту роль. А потом… потом как-нибудь выживу.

Когда ужин заканчивается, я всё ещё я, и я жива и невредима, насколько это возможно. И это, наверное, самое главное.

Я встаю из-за стола на чуть подогнувшихся ногах, но не подаю виду. Улыбаюсь, благодарю за ужин.

Как будто здесь хоть что-то настоящее.

Поднимаюсь наверх, не оглядываясь. Не спрашиваю, идёт ли он следом. Не хочу знать. Лучше жить в иллюзии, хотя бы несколько минут.

Ванная, тёплая вода, звуки капель — всё это помогает. Я стираю остатки ужина с лица, остатки вечернего ужаса с глаз, и долго смотрю в зеркало.

Передо мной — я.

Целая. Без новых следов на коже.

Это уже победа.

Потом — спальня. Я ложусь в постель, укрываюсь с головой, как в детстве, будто одеяло может защитить меня от всего на свете. И медленно отпускаю напряжение. Мышцы перестают дрожать, сердце бьётся чуть ровнее.

Он не заходит.

И это, как ни странно, утешает.

Я лежу, смотрю в темноту и ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время засыпаю не от усталости, а потому что мне позволено. Конечно, мысль о Михаиле никуда не исчезает. Она колет изнутри, как заноза: липкая, тревожная, злая. Но, по крайней мере, некоторые время в отсутствии мужа не будет боли. Его “любовь” не будет оседать у меня на лице синяками.

И я засыпаю. Почти спокойно. Почти в безопасности.

Михаил — это своего рода гильотина, которая приговаривается мне всякий раз, когда муж начинает что-то подозревать. Он по-всякому проявляет ко мне недоверие, но Михаил — высшая степень.

Этот ублюдок бывший надзиратель в тюрьме, и от него невозможно скрыть практически ничего. Как он попал на верную службу к моему мужу, я не знаю, но есть подозрения, что исключительно через незаконные схемы и уголовные преступления.

У нас с ним обоюдная неприязнь. И если что… Михаилу позволено чуточку больше, чем кому бы то ни было из обслуживающего персонала. Вот почему на утро следующего дня, когда Кирилл уезжает, я решаю никуда не идти. От греха подальше. Просто чтобы не получилось проблем. Ещё ни одна поездка с ним не проходила легко и непринужденно.

Но самое страшное. Этот убьюдок периодически может проверять мой телефон. Это ему позволено ещё и потому, что он первым намекнул Кириллу на мою неверность. Так что с утра я успеваю почистить просто все!

Единственный раз, когда официант смел оставить мне номер телефона вместе с чеком об оплате через терминал, стал первым Разом, когда Кирилл разозлился достаточно сильно, чтобы сломать мне пальцы левой руки.

Случайно.

Позже он валялся в ногах и со слезами на глазах умолял простить его, как если бы у меня был выбор не делать этого.

Видимость выбора зачастую заставляет чувствовать себя на краю пропасти.

— Яна Олеговна, выезд через десять минут, — рапортует он, пока я домашней одежде почти спокойно и почти непринужденно пью кофе.

Ни за что на свете. Смотрю на его исполинскую фигуру и мутный взгляд исподлобья, и сразу охота потерять сознание. Он разворачивается и стоит сейчас вполоборота. По лицу скользит судорога неясной эмоции, которая тут же скрывается за непроницаемой мордой-кирпичом.

— У меня есть ваше расписание. И мы пойдем по всем пунктам. Готовность десять минут, как и сказал ранее, — целит злобно, а затем переводит все внимание на стенку.

— Наверное, вы все же не можете заставить меня.

— Почему же это? Ваш муж выдал мне полный доступ, и в том числе, паковатьв вас в машину, когда это необходимо, — скалится и складывает руки в замок перед собой.

Меня как будто помоями облили. То есть, он меня запихнет в машину? Паника сжимает горло, потому что я чертовски боюсь только одного.

Давыдов может прийти туда, где буду я, и создать нам так много проблем, что не огребем вовсе никогда.

— Ясно, — коротко бросаю и редко встаю из-за стола. Кофе остаётся недопитым, и в тайне я хочу верить лишь в то, что Леша не сделает глупость. Не сделает.

Ох, как же я ошибалась в своих надеждах.

Первая остановка СПА. Спа, куда я ходу на регулярной основе уже год, и это бессменный пункт в моем недельном расписании.

Только в этот раз мой инквизитор проверяет все очень досконально. Входит со мной в здание, в сам салон, внимательно рассматривает всех девушек вокруг, уточняет, сколько ему придется ждать меня, и только после… садится прямо в зале ожидания, где мужья устало пялятся в экраны смартфонов в ожидании своих девушек или жен.

Я облегченно выдыхаю сначала, потому что Давыдова не видать, вхожу в знакомый кабинет и раздеваюсь так, как нужно для массажа. Сначала он, а затем… обёртывания.

Дверь хлопает, и на мои плечи ложатся слишком знакомые руки.

Мужские руки.

Яна

Я бы вполне могла умереть от шока сейчас. Но вместо этого я так резко разворачиваясь, что у меня что-то хрустит в шее.

Леша стоит прямо напротив и пронзает меня диким взглядом, от которого волоски на теле встают дыбом. Я отчётливо понимаю, что все это — самоубийство в чистом виде, но даже разозлиться в моменте не могу, ведь меня парализует от ужаса.

В любой гребанный момент в этот кабинет может войти Михаил, и тогда все станет слишком очевидно. Притягиваю руку к шее и растираю ее, словно пытаюсь таким образом освободить ее от оков для полноценного дыхания.

Бред! Самый большой бред в моей жизни!!

Давыдов делает шаг ко мне, впритык упираясь в моё дрожащие тело, и я почти беззвучно шепчу обветренными и искусанными ранее губами:

— Ты что творишь? С ума сошел. Я с охраной, там все очень серьезно. Не делай так больше!

Только голос свой я не узнаю, он будто бы очень далёкий, словно чужой.

Давыдов обхватывает мое бледнеющее с каждой секундой лицо и мягко поглаживает, улыбаясь дико, по-звериному одержимо, словно это все, что ну сейчас важно, что имеет смысл. Он совсем не соображает, что творит!!!

Паника ударяет мне в солнечное сплетение, и я точно вот-вот упаду в обморок. И пусть лучше так, и пусть так… Цепляюсь руками в мужские ладони и пытаюсь их от себя отодрать.

У меня ожоги на коже от прикосновения и мурашки вспышками рождаются, до боли в тело удивляясь. Это что-то на запредельном. Глаза в глаза смотрим, и если в моих страх, то в его ад.

И железная уверенность в собственных решениях. Это ещё хуже, чем отчаянная храбрость, потому что он пойдет до конца.

Меня бьёт дрожь, болит внутри все до агонии.

— Я хотел тебя увидеть, увидел. Хотел потрогать. Трогаю. Никто не зайдет, ничего не бойся, я рядом, — он шепчет мне в губы, а затем целует их, жаля, кусая, вторгаясь в мой рот языком, вырывая из меня тихий стон. Он беззвучный, но как будто бы такой, какой я не издавала никогда.

— Хотел поцеловать, поцеловал, — отрывается на миг и улыбается как Джокер.

Вместе с упоительным наслаждением меня накрывает очередной волной ужасаа от происходящего. Я в страхе смотрю на закрытую дверь, на Давыдов, на собственные руки, которые сдали его до побелеаших костяшек.

Смотрю куда угодно, но не правде в глаза.

Я с трудом отстраняюсь, чувствуя, как в груди сжимаются невидимые цепи. Мои руки дрожат, но я стараюсь собраться, чтобы не выдать свой страх.

Лёша стоит напротив, не отводя взгляда. Его глаза полны странной решимости, и это пугает.

— Ты с ума сошел… — срывается с моих губ, и я сама пугаюсь собственного голоса, который звучит настолько чуждо. — Это нельзя продолжать. Ты не понимаешь, что ты творишь? Ты смерти не боишься? Он убьет и глазом не моргает. Мне как ещё сказать тебе, чтобы ты не дышал даже в мою сторону?!

Я делаю шаг назад, пытаясь держаться уверенно, но внутри всё рушится. Этот момент, этот взгляд… Всё это слишком опасно. Понимаю, что в нем играют гормоны, а завтра они стихнут, и останется только факт измены. Моей с ним.

Тогда не жить не только мне.

Лёша не двигается. Его взгляд всё такой же пронзительный, он делает шаг ко мне и протягивает руку. Я отстраняюсь, не давая ему прикоснуться. Не могу позволить себе поддаться этим эмоциям. Не в этом моменте, не здесь.

— Ты понимаешь, что это конец? — пытаюсь снова “встать на ноги”, вернуть контроль. — Это всё не может продолжаться. Это невозможно, Лёша!

Он не отводит взгляд и всё больше становится похож на того, кто уже сделал выбор. Лёша делает шаг вперёд, и его лицо всё более решительное.

— Ты думаешь, я не знаю, что это опасно? — его голос глубокий, и я слышу в нём оттенок боли. — Но это уже не остановить. Это не просто… это всё, что есть. Мы оба сгорим, если остановимся. Ты чувствуешь это, Яна? Мы не можем просто забыть.

Я смотрю в его глаза и понимаю, что он прав. Это не просто игра, не просто каприз. Мы уже перешли ту грань, где всё или ничего. И хотя мой разум кричит, что это ошибка, моё сердце ощущает странную привязанность, которая не даёт мне силы отстраниться.

Но я отрицательно машу головой.

Так уже однажды было…

Я поверила в лучшее, и сломалась по итогу.

— Ты не можешь так со мной поступать, Лёша. Это несправедливо, — говорю я, хотя сам мой голос дрожит. — Мы оба не выйдем из этого целыми.

Он подходит ближе, и его взгляд становится мягче, но решимость в нём остаётся.

— Ты не понимаешь. Мы не можем просто уйти друг от друга. Это больше, чем ты думаешь.

Моё сердце начинает биться быстрее. Я чувствую, как оно пытается вырваться наружу. Я понимаю, что его слова правдивы. Это не просто игра, не просто случайность. Это что-то, что не остановить, если мы начнём. И я знаю, что теперь мне предстоит выбрать. Этот выбор изменит наши жизни навсегда.

— Уйди, пожалуйста, — рыдаю уже, затыкая себя тут же. Я не могу.

Снова шаг назад, и между нами почти бездна из проблем.

Но он перехватывает меня за талию, с силой сжимает и сажает к себе на бедра. А затем… просто выходит из кабинета вместе со мной на руках.

Я в жуткой панике цепляюсь за его шею двумя руками, в ярких красках представляя, что будет после того, как Михаил увидит нас.

Но мы выходим, как оказалось, в подсобку для персонала, а оттуда через сквозной проход в еще один кабинет, где делают массаж какой-то старушке. При виде нас она верешит, и смотримся мы явно не то чтобы как нормальные люди.

Адреналин ударяет в тело, превращая меня в один искрящий нерв. До ломоты в теле прижимаюсь к Давыдову. А тот же совершенно уверенным шагом идёт дальше, словно он продумал этот план до мелочей.

Меня погружает в кипящий чан, и хочется закричать от безысходности. Белый шум заполняет голову. Леша толкает очередную дверь, и мы оказываемся на улице. Я без одежды и без вещей.

Он меня украл.

…украл.

Мы стоим за углом здания, в узком переулке, в котором пахнет сыростью и горячим хлебом из соседней булочной. Холодный воздух обрушивается на меня, как ушат ледяной воды, и только его руки, по-прежнему сжимающие мои плечи, удерживают меня от полного коллапса.

Боже… Что мы наделали. Что мы наделали?

Глаза щиплет, и Леша опускает меня на асфальт, ещё раз убедившись, что я всё-таки стою сама.

Дрожу…

— Дыши, Яна, — Леша говорит тихо, почти шепотом, и вдруг это звучит так, будто весь мир сжался до этих двух слов.

Я вцепляюсь в него сильнее, меня трясет, не понимаю, почему никто нас не остановил, как мы вообще выбрались… и что теперь?

Оборачиваюсь, в ужасе ожидая, что Михаил все просчитал уже и заметил мой побег. Глупость… я обычно там минут сорок.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю, срываясь на полувсхлип. — Ты совсем с ума сошел? Он найдет и исчетвертует нас. Сначала тебя, потом меня.

Он смотрит на меня. В его глазах — не злость и не страх. Там какая-то дикая решимость, как у человека, который уже давно перестал выбирать между хорошим и плохим.

Он все решил, и теперь это гребанный каток, который размажет всех и вся.

— Потому что ты сама бы никогда не ушла, — отвечает он, и это не оправдание. Это приговор.

— Я не просила тебя спасать меня!

— Я знал, что он тебя не отпустит. Я знал, что сама ты не сбежишь.

Я молчу. И не потому что не согласна. А потому что в глубине души знаю — он прав. Но всё равно это безумие. Это опасно. Это теперь — наша новая реальность. В этой реальности меня действительно украли, но не ради выкупа.

Ради того, чтобы я снова научилась дышать.

— Думаешь, мне легко тебя отпускать к нему? Всякий раз думая, как он к тебе прикасается, мне хочется о стенку уебаться нахер, — хватает меня за руку и тянет куда-то в сторону.

Я чувствую себя грязной, необоснованно.

— Он меня не касается. Я с ним не сплю.

Тормозит редко, и я впечатываюсь в Давыдова со спины. Чувствую, как его фигура становится необъятно большой и пульсирующей от напряжения.

— Скажи это ещё раз.

— Я не спала с ним, не спала. Теперь я достаточно чистая для тебя?!

Начинаю бить его кулаками по спине и по всему, до чего сейчас в моменте могу дотянуться. Начинает накрапывать дождь, орошая нас холодными каплями. А я все бью Давыдова и бью, пока он не скручивает мои руки и не заставляет себя обнять, впиваясь губами в мои. Этот соленый поцелуй похож на агонию.

Мою.

Его.

Нашу.

— Глупости не говори, я бы никогда не подумал так о тебе, дурочка, — шипит в мои губы, заставляя тело покрываться мурашками. — Ты — все. Все для меня. Пойдем, — пропадает диким взглядом, и перехватывает мою руку ощутимо крепко.

Я прокручиваю эти слова в голове, пока мы бежим по улице, собирая на себе положительные взгляды прохожих.

— Камеры тут не пишут. Дальше поменьше вопросов, побольше доверия.

Я киваю едва заметно — не ему, не в ответ, а скорее самой себе. Как будто только что подписала контракт, скрепила его тишиной. Горит сарай, пусть горит и хата.

Он накидывает на меня свой худи, пахнущий сигаретами и мятной жвачкой, и ведёт дальше, вдоль стены, в сторону парковки.

Я иду по мокрому асфальту, но ощущение, что по битому стеклу босиком.

— Где машина? — хриплю.

— Нету, — коротко бросает он. — Пешком пока. Нам недалеко.

Снова он Всё знает, всё продумал. Даже этот побег, даже мои мысли. И это бесит почти так же, как и пугает.

Мы сворачиваем в подворотню. Я вижу, как за углом маячит вывеска химчистки, и вдруг понимаю — он ведёт меня туда.

— Серьёзно? — фыркаю. — Химчистка?

— Надо переодеться, — отвечает он спокойно. — И двигаться что дальше. Я не собираюсь тебя везти в какой-нибудь лес или подвальное логово. Мы не в кино. Все будет цивильно.

— Но ты меня украл.

Он останавливается. Поворачивается. Смотрит так, что мне становится трудно стоять.

— Да, и сделал бы это снова и снова.

Я отвожу взгляд. Потому что если сейчас начну в это верить — назад дороги точно не будет.

Внутри помещения тепло. Свет от ламп режет глаза. В углу стоит автомат с кофе, и пока он подходит к менеджеру и диктует номер — я набираю стаканчик американо дрожащими руками.

Он что, тут вещи оставил, что ли?

Мужчина с бородой вручает ему фирменный пакет необъятных размеров, а Давыдов ему стопку крупных купюр, затем кивает, и поворачивается ко мне, взглядом показывая, куда дальше мне надо идти.

Иду как послушная собачонка. В раздевалку для персонала. Давыдов следом… Достает из пакета вещи, вручает мне, сам переодевается и натягивает на голову бейсболку.

Я не знаю, кем я стану завтра. Я не знаю, что будет, когда Михаил поймёт, что произошло. И самое главное…

Что будет, когда мой муж все узнает.

Но знаю одно — я не хочу обратно.

Скидываю с себя свои брендовые вещи и натягиваю обычный спортивный костюм на флисе на несколько размеров больше моего.

Мне вручают шапку с помпоном и дутую куртку.

Кроссовки, рюкзак и лёгкий шарф.

Леша тоже преображается. Теперь он становится ещё больше. Мы в похожих костюмах, но совершенно точно сливаемся с толпой.

Яна

Мне страшно. Мне очень страшно, настолько сильно, что я в моменте слишком близка к панической атаке. Это случалось со мной несколько раз за жизнь, но все разы приносили чуть ли не мучительную физическую боль.

Я думала, что умру. И это худшее чувство в мире. Мы едем куда-то на такси. Всю дорогу Леша не выпускает мою руку из своей.

Сначала я думаю спросить, где его машина, а потом понимаю всю глупость заданного вопроса. Едем молча. Просто в отвратительной, бьющей по ушам тишине, которая с каждой минутой растягивается в бесконечность, что сводит с ума.

Моя рука обжигается его кожей. Он перебирает мои пальцы и прижимает ладонь к губам. Ведёт ими по каждому мальчику, отчего у меня мурашки по коже.

Колючие и вонзающиеся в тело острыми иглами, что будоражат меня. Он бросает на меня короткий взгляд, наполненный чем-то очень огненным, темным. Бездна разверзается в этом взгляде. И моя рука, что так плотно прижата к нему, словно становится одним целым с ним.

Давыдов тяжело дышит, всматриваясь в меня. А затем в одно движение резко хватает меня и сажает к себе на руки, ныряя лицом в мою шею. Горячие губы проезжаются по моей коже и прижимаются к пульсирующей венке.

Я не дышу, не двигаюсь, прикрыв глаза и лишь впитывая в себя эти чувства, что выворочены словно после взрыва. Пульсирую в унисон с ним…

Он обнимает меня и прижимается вплотную, так что дышать я больше не могу. Только чувствую губами его кожу, руками — тело, большое и накаченное.

Леша резко втягивает воздух у моих губ и прижимается лбом к моему, второй рукой обхватывает лицо и сжимает.

— Никогда не думал, что кого-то можно так сильно хотеть, как я хочу тебя.

Меня обжигает его дыханием, а затем жёсткие губы сминают мои. Язык грубо вторгается в рот, и меня больше нет, есть только пульсирующее наслаждение, которое дарят его губы.

Руки, тело… Он как будто бы везде. Отрывается и снова шепчет:

— Больше никто тебя не тронет. Никогда. Я заберу тебя отсюда, слышишь? Заберу, увезу — и всё закончится.

Он снова целует меня, но теперь медленнее, глубже, с каким-то безумием, переплавленным в нежность. А потом резко, словно боясь, что потеряет контроль, отрывается и отворачивается к окну.

Сердце грохочет в груди и отдает в горло.

Мы приезжаем в квартиру — съёмную, чужую, безликую. Холодные стены, простая мебель, запах стирального порошка и старого дерева. И всё равно здесь дышится легче, чем в доме Кирилла.

Леша ведёт меня за руку. Не отпускает и не даёт отступить даже на шаг.

Он открывает дверь, как будто врывается внутрь, быстро проверяет комнаты — с какой-то злостью, словно чувствует, что опасность может быть повсюду. Я молча вхожу следом.

— Я хочу помыться. Можно?

— В сумке есть все, что тебе понадобится.

Иду в ванную. Хочу смыть с себя всё — грязь, тревогу, вину, след жизни, от которой я бегу.

— Я закажу поесть, — слышу его голос за дверью. — Давай душ, потом поедим, а потом — всё обсудим, хорошо?

Я не отвечаю. Закрываю дверь. Резкими движениями сдираю с себя одежду, что теперь скорее мешает, режет без ножа.

Просто включаю воду и долго стою под ней, пока горячие струи не начинают обжигать кожу. Но мне мало. Этого всё равно мало. Я не могу отмыться.

Когда выхожу, Давыдов сидит у окна, с телефоном в руке. Рядом пакеты с едой, еле уловимый аромат кофе и азиатской лапши. Леша поднимает на меня глаза.

— План простой. Мы уедем. Завтра. Я всё подготовил. Продумал до мелочей.

Он говорит спокойно, уверенно.

— А решать вопрос с ним буду я. Без тебя. Я не позволю ему даже приблизиться. Всё сделаю по-мужски. Поняла? Решать без тебя мне будет проще. Я все продумал. Оплатил. Дал взятки всем вокруг и готов к войне. Ты не смотри, что молодой и может даже неопытный. Хуйня все.

Я смотрю на него. Долго. И в груди медленно начинает нарастать тревога. Плотная, липкая, как дым от тлеющего костра.

— Ты не понимаешь… — я качаю головой. — С ним это не сработает. Он может всё. Всё, Леша. Он — чудовище, которое улыбается людям в лицо и в ту же ночь ломает тебе кости. И все ему верят, никто не спросит, никто не усомнится. Он умеет быть другим. Он живёт этим. Этим театром, в котором он главный актер. И самое ужасное, что просто уехать — не поможет. Я даже сейчас сижу и понимаю, что у нас остались считанные часы, но я как дура соглашаюсь на эти часы, особо ни на что не надеясь, ведь в любой момент эта дверь откроется, и сюда войдёт его стая отборных псов. За шкирку меня уволокут обратно к мужу. И ни ты, ни кто-либо ещё… ничего не сделают с этим.

Дрожу сильнее. Мои руки буквально трясет. Леша сжимает челюсти.

— Почему ты вообще вышла за него?

Мой взгляд становится стеклянным. Я на секунду будто перестаю быть здесь.

— Потому что… — говорю медленно. — Либо так, либо мой близкий человек пострадал бы. У меня не было выбора. Да и сейчас нет. Без срока давности. Он дал мне выбор в свое время, и был так великодушен, что не насиловал меня. А ждал. Упражняясь в других наслаждениях.

— Он выбрал за тебя.

— Нет. Выбирала я.

Леша смотрит на меня взбешенным взглядом, от которого внутри все превращается в лёд. В комнате становится очень тихо. Леша подаётся вперёд, его голос звучит ровно, но в глазах у него — огонь.

— Больше он не будет выбирать за тебя. Слышишь?

Я не отвечаю. Только киваю, почти незаметно.

Но внутри всё ещё дрожит. Потому что я знаю — эта игра не заканчивается так просто.

Леша смотрит на меня. Его взгляд становится острым, цепким, как будто он пытается достать из меня правду голыми руками. Он не отводит глаз ни на секунду, и я чувствую, как начинаю снова тонуть.

Он подаётся ближе, кладёт ладонь мне на колено — осторожно, но настойчиво.

— Причину, Яна. Кто это был? Что он сделал? Мне нужно знать. Это поможет.

— Я не смогу защитить тебя, если ты будешь молчать.

Я отвожу взгляд.

Молчание гудит в ушах. Он ждёт.

А я — цепляюсь за воздух, за тишину, за то, чтобы не произнести. Потому что если я скажу, это станет реальным. Слово — это всегда оголённый нерв.

— Это… было связано с моим отцом.

Он замирает. Я продолжаю — медленно, будто сдираю кожу с души.

— Папа тогда был на грани. У него был другой бизнес, строительный тоже, но глобальнее. И… махинации были. Очень крупные. Налоги, счета, откаты — всё, как в страшных новостях. Ему грозил срок. Реальный. А ещё — были люди. Которым он задолжал. Такие, которые не ходят в суд. Они просто… исчезают, когда получают деньги. Или забирают всё, что могут. Долг перепродали, и должником стал теперь отец. Должником Кирилла.

Я делаю паузу. Глубоко вдыхаю, чтобы не задохнуться.

— Я тогда случайно услышала, как он кричал в кабинете. Бился в истерике, швырял папки, звонил кому-то, умолял. Я стояла под дверью и не знала, что делать. Потом туда вошёл Кирилл.

Слово Кирилл застревает в горле, как гвоздь.

— Он пришёл с предложением. Сделка. Папа не сядет. Его "проблемы" исчезнут. Он сохранит всё — и жизнь, и репутацию, и деньги. Но… В обмен он должен был выдать меня замуж за Кирилла. Быстро. Без лишних вопросов.

Я поднимаю глаза на Лешу. Он весь напряжённый, сжатый, как перед взрывом. Но молчит.

— Я не должна была это знать, — говорю тихо. — Но я слышала. А потом видела, как мама сидела на кухне и плакала. Целую ночь. Она думала, что я сплю. И тогда я поняла, что выбора нет. Не было. Либо я, либо папа. А он бы не выжил в тюрьме. И если бы не он… если бы не мама, я, может, ещё и боролась бы. А так… я просто пошла на свидание с Кириллом, и на его вопрос. Прямой без прикрас… сказала “да”.

Тишина. Только дыхание. Моё — сбивчивое. Его — как грохот прибоя.

Я чувствую саднящую боль в груди.

— Есть ещё кое-что.

Замираю. Глаза щиплет.

Леша резко поднимает голову и сжимает губы.

— У меня были отношения тогда с парнем, с которым на тот момент мы были вместе пару лет. Это была моя первая любовь. Как ты понимаешь, я порвала с ним. Расстались некрасиво, и он очень сильно старался меня завоевать. Пытался помириться даже тогда, когда была официальная помолвка с Кириллом. Пытался отбить. Он пытался сделать всё и не верил моим словам о внезапной любви.

Яна

На словах о парне Давыдов ощутимо напрягается. Сильнее хмурит брови и впивается в меня болезненным взглядом. Я понимаю, что ему неприятно слышать это, но я продолжаю, чувствуя, что именно ему это и нужно в первую очередь.

— А потом… потом парень, которого я любила, попал в больницу с переломами всех конечностей, так и закончилась наша с ним история, а я поняла, что мой муж может все. И убить тоже. Последнее было весьма возможным вариантом, если бы я не была сговорчивой и не умела играть свою роль. Ты должен понимать, что он хребты вырывать может, да и вообще для него нет ничего невозможного. Понимаешь… совсем ничего. Он смотрел мне в глаза, когда говорил по телефону с человеком, которого нанял для того, чтобы закончить начатое с моим парнем. И задал мне вопрос в лоб, “готова ли я стать причиной смерти мальца”, цитата. Я не была готова, и обливаясь слезами, рыдала, кричала, что сделаю все на свете, только чтобы он не трогал его. И сделала, как ты понимаешь. Вышла замуж за Верховцева, — сама не поняла, в какой момент по щекам потекли слезы. Меня трясет, а Давыдов, нахмурившись, всматривается в одну точку, в мою высоко вздымающаяся грудь.

— Это не касается нас. Сейчас.

— Нет, с того момента в жизни моего мужа все стало намного радикальнее. Теперь люди пропадают без вести.

— Да хватит запугивать меня, блять! — подрывается с места и хватает меня за плечи, до боли прижимаясь своим лбом в мой. — Я тебе все сказал, ты к нему не вернешься, все. Просто все.

Мое сердце сейчас выпрыгнет из груди, и легкие скукоживаются, пока я считываю злобные вибрации от парня. Его пальцы сжимают меня, и словно впиваются в душу.

— Смотри на меня, Яна, — рычит, встряхнув меня несколько раз.

Отмахиваюсь, вырываясь из крепкого захвата, от которого внутри все скручивается узлом. Из глаз снова брызгают слезы. Мне не хочется ничего, вообще ничего. Кажется, внутри я умерла, и только иногда трепыхаюсь, когда ко мне прикасаются.

Потому что я уже ни во что не верю и ничего не хочу на самом деле. Меня словно отрубили от приборов жизнеобеспечения.

Давыдов перехватывает меня за шею и прижимается губами к моим, до ощутимой ноющей боли, толкается языком в рот и полностью захватывает меня, поглощая собой.

Это самый соленый и самый сладкий поцелуй в мире.

Он действует как анестезия.

В моей собственной вселенной, что рвется на лоскуты.

Руки скользят по вибрирующему от напряжения телу. Меня прошивает током, до основания проворачивая в мясорубке.

Он подхватывает меня за ягодицы и сажает на себя, широко раздвинув ноги. Присасывается к шее и прикусывает кожу. Очередной разряд тока искрит по коже. Сдавленно дышу, прижимаясь к Давыдову сильнее.

Леша дергает батник и сдирает его с меня, спутывая волосы в один сплошной колтун. Следом лифчик с хрустящим звуком слетает с меня, оставляя саднящие борозды на коже. Давыдов проводит языком по коже, касается зубами, и во мне взрываются будоражащие чувства — невозможный коктейль, от которого я испытываю опьяняющее наслаждение на грани боли.

— Я столько раз мечтал об этом, столько раз, — шипит мне в грудь, прежде чем всосать нежную кожу до искр перед глазами.

Сдавленно сиплю, впиваясь пятерней ему в голову, подушечками пальцем чувствую острый ежик волос. Меня обжигает его огненным дыханием, рождающим рой мурашек на коже.

Я могла бы сказать что-то в ответ, но не говорю, потому что голос пропадает, а вместо него только тихий хриплый полустон от того, что губы накрывают сосок и втягивают причмокивающими движениями, что сводят с ума.

Судорога наслаждения прошивает насквозь, а затем Давыдов стягивает с себя одежду, рывками и одержимо, словно это ему дышать мешает. Когда я вижу его без верха, во рту образуется Сахара.

Леша притягивает меня за подбородок к себе и снова целует, в этот раз до агонии в теле, до невозможности сделать и рваный вдох. Он наполняет каждую клеточку моего тела, вплетаясь в ДНК.

Его тело образец для изучения в каком-нибудь анатомическом кабинете, потому что от любого движения мышцы перекатываются, продавливая смуглую кожу. Я никогда не видела такого кованого будто из стали мускулистого полотна. И вот зависаю, рассматривая кубики пресса.

Теперь Давыдов целует меня в шею, задевет ухо, прикусывает мочку и оттягивает ее зубами, пока я не ойкаю. — Потом посмотришь, а сейчас трогай меня. Яна, трогай.

Он произносит это с болью в голосе, сдабривая меня взглядом, в котором так много одержимости на грани безумия, что я задыхаюсь в ней, отвечая на поцелуи, от которых между бедер ощутимо влажно теперь.

В какой-то абсолютно безумный момент я на нем полностью голая, до искр перед глазами прижимаюсь к горячей плоти.

Этот огонь сжигает мое сознание до тла. Прижимаюсь грудью к его коже и чувствую очередной разряд тока.

Губы пекут и саднят.

Давыдов тянет резинку своих боксеров, привстает и всё ещё со мной на весу сбрасывает с себя белье, после чего грузно опускается назад, на диван, широко расставляя ноги и уже показывая все как есть, без прикрас.

Я чувствую пульсирующую плоть под собой, чувствую, как влажно проезжаюсь по ней и собираю точечные разряды тока от каждого прикосновения.

Он очень большой. Очень. Я не смогу.

Соски острыми пиками касаются чистого огня, толкаются в бугристую кожу.

А Давыдов подхватывает меня под ягодицы и массирует пальцами, прежде чем вжать меня в себя, заставляя ощутить всю мощь его желания.

— Подожди, стой, — шепчу ему в губы, слегка отодвигаясь от него

В такой позе я не смогу. Задыхаясь, пытаюсь заставить себя проговорить внятно.

У меня не было близости столько лет, что я просто не смогу.

— Я так не могу.

— Я могу, — рычит он, одной рукой подхватывая меня за талию, а второй направляя член в меня, размазывая влагу.

Губы снова берут в плен мои и измываются с каждым разом сильнее. Членом Давыдов все елозит по складочкам, испытывая очередной вид пыток.

А затем продолжая трахать меня ртом, после чего плавно вторгается в меня, вырывая из горла отчаянный крик боли и наслаждения в одном флаконе.

Перед глазами темнеет, а следом зажигается фейерверк эмоций.

В такой позе ощущения невозможно приятные, растягивающие и лишающие кислорода. Он удерживаем меня за бедра и рычит в губы.

— Если сейчас кончу быстро, мне надо двадцать минут, чтобы вернутся в бой.

Рывком поднимает и опускает на себя, отчего я сдавленно хриплю в ответ, теряя всякую связь с реальностью.

Спазмы наслаждения расползаются по телу, тараня меня этим вновь и вновь. Давыдов меняет угол наклона и шепчет мне:

— Давай, малыш, сама, — откидывается на локтях назад и прикусывает губу, наблюдая за моими движениями, неловкими и рваными, неуверенными.

Я нервничаю, а Леша, словно считывая, резко придвигается и помогает мне сделать это правильнее, просто продавливая пятерней местечко у поясницы.

Коленки притягивает к себе и сажает меня в наиболее удачную позицию для такого секса.

Я двигаюсь как он направляет меня, с трудом соображая, что я вообще творю. Давыдов рассматривает меня не моргая и будто даже не дыша. Подаётся бедрами для того, чтобы углубить вторжение, вновь и вновь касается руками моей груди, массируя и разминая, а затем резко сжимая соски. Он оттягивает их к себе, когда я плавными движениями двигаюсь бедрами вперёд и назад.

И отпускает, когда сам приподнимает меня бедрами.

Проходит пара мгновений, прежде чем он полностью перенимает инициативу, резко сталкиваясь со мной. Теперь между нами нет и миллиметра, зато есть безумие и адское пламя.

Он резко насаживает меня на себя, срываясь на бешеный ритм, слизывая пот с моей кожи и кусая губы, а затем замирает глубоко-глубоко во мне.

Я не сразу понимаю, что была в сантиметрах от оргазма, но когда пальцами он “докручивает” меня между бедер по пульсирующей горошине, я резко вздрагиваю и опадаю на нем, обессиленно распластавшись на сплошных пульсирующих мышцах.

Он не выходит из меня.

И мы совершенно точно не предохранялись.

— Я пью противозачаточные. На случай...на случай, если он вспомнит, что я его жена.

— Больше не пьешь, — он выходит из меня очень медленно, словно специально, чтобы я ощутила каждый миллиметр…

Больше не пью.

— Двадцать минут не надо.

Леша

Я схожу с ума, сжимая ее в руках и упираясь носом в манящую кожу, что пахнет как сладкий мед. Чертово наваждение.

Перед глазами стелется темнота, и я улетаю туда, где очень хорошо. Довожу малышку и ловлю ее оргазмы губами, что приоткрываются на моих, издавая хриплый стон. Сейчас покачиваемся в унисон от наслаждения, и вообще ничего больше не надо.

В глазах разверзается бездна, смотреть на которую так приятно, что и словами не передать.

Двадцать минут? Хер там.

Мне и полоборота ее хватит, чтобы завестись. Чтобы снова быть готовым ко всему. Сжимаю одной рукой возбужденную грудь, второй вдавливаю ягодичку так, чтобы Яна уселась на меня впритык к члену. Вот так, чтоб чувствовать ее полностью даже тогда, когда я не в ней.

Губами вжимаюсь в пульсирующую на шее венку и провожу по ней языком, с маниакальностью маньяка впитывая в себя каждые отголоски от моей ласки. Она реагирует на все, и я такого не видел никогда, чтобы так податливо и так чувствительно на любые прикосновения. Прикусив плечико, иду в ласках дальше, скользя зубами по коже.

По телу выступают мурашки. Причем не только по ее, но и по моему. Потому что я сам завожусь от того, что просто трогаю ее.

Просто дышу ее запахом, просто чувствую ее на себе.

Пульсация в висках усиливается, и я вообще ничего не слышу. Мой центр принятия решений сильно ниже головы.

И может вообще работает только на одну цель. На одну единственную, сводящую меня с ума. Ту, о которой так долго мечтал и наконец-то заполучил, расшибаясь на скорости в двести в бетонную стенку в лице ее недомужа-ублюдка. Я мечтаю расправиться с ним самым ужасным образом из всех, но пока целую его жену и точно знаю, что она теперь моя вся от макушки до кончиков пальцев.

Это чистый героин, который попал в тело неискушенного зрителя, это передозировка сейчас со мной случилась, потому что иначе описать свои чувства я не могу и не понимаю как.

Меняем позу быстрее, чем я успеваю проследить. Картинки стоп-кадрами проносятся в голове. Я рассматриваю ее покатые бедра, приоткрывающиеся при движении, и меня снова ведет. Втягиваю носом запах, от которого во рту скапливается слюна, и запрокидываю голову, укладывая ее на живот.

Хочу вот так, чтобы видеть ее булочки, и чтобы руками одновременно грудь сжимать. Коленом раздвигаю ноги и приподнимаю ее сладкие бедра, моментально пристраиваюсь сзади, размазывая членом влагу по складочкам. Я точно знаю, что она никогда не получала такое наслаждение, никогда-никогда. Уверен в этом как и в том, что завтра она не сможет ходить, а послезавтра я сломаю все конечности Верховцеву.

А потом заставлю его жрать землю, которую он будет копать для собственной могилы.

Гнев снова запускается в теле, и я скольжу руками ниже, обхватывая грудь.

Надо успокоиться, а успокоить меня сейчас сможет лишь Яна.

Растираю соски и со спины прижимаюсь к ней всем телом, надавливая грудью на ее маленькую фигурку. Она тяжело дышит, стараясь запрокинуть голову, чтобы не мешали волосы, но я сделать ей этого не даю, второй рукой обхватив эти волосы и натягивая так, чтобы шея теперь была полностью открыта мне. Прикусываю кожу и слегка толкаюсь головкой так, чтобы ее подразнить. Толкаюсь и выхожу, а зубами держу эту патоку, что такое вот рту. Слизываю и следом целую. Снова кусаю и снова целую.

Меня рядом с ней током бьет. Это бесперебойное питание.

— Леш, так будет больно, — тихо скулит, но я смеюсь, целуя ее в плечо.

— Нет, не будет. Будет очень хорошо, верь мне, — толкаю ее в спину так, чтобы она локтями уперлась в кровать, максимально прогибась.

Пальцами массирую ее между бедер, находя возбужденную горошину, и растекаюсь от желания войти на всю длину. Но она не привыкла, и я не зверь, а лишь одержимый ублюдок, который хочет ее больше, чем жить на этой земле.

Мягко вхожу в нее, ловя спазмы наслаждения от первого толчка, и одновременно выхватывая ухом стон, что так смазывает мою душу сладким сиропом.

Раздвигаю ягодицы и замираю глубоко внутри. Меня током шибет к чертовой матери, размывая реальность на отдельные куски, где есть только эта упругая задница, плоский живот и грудь троечка.

Яна

Я никогда столько не занималась сексом. Никогда — Никогда. И вот я, красная и смущенная, лежу распластанная на Давыдове. Обессиленная и полностью вытраханная, я даже дышать полной грудью не могу.

Каждая клеточка тела нещадно ноет, напоминая о том, что было ночью. Леша крепко удерживает меня двумя руками, не давая с места сдвинуться, а я пытаюсь не захлебнуться в эмоциях.

Взгляд плывет по оголенному телу, выгравинному будто из стали. Путается в моем, и снова переключается на Давыдова.

Я плотно переплетаюсь в нем, вживляюсь а него и дышу почти в унисон.

Леша даже во сне до конца не расслабляться, хмурясь и напрягаясь от каждого моего движения.

Возвращает на место тут же, стоит мне немного отстраниться.

А тем временем я была бы очень не против встать и сходить в уборную, чтобы оценить масштабы катастрофы. Губы пекут огнем, и в мыслях давно нет ничего, кроме картинок голого Давыдова, возвышающегося надо мной.

И вторгающегося в меня с каждым толчком все глубже и сильнее.

Зажмуриваюсь и пытаюсь восстановить свой бешено скачущий пульс.

Боже.

Пятнами по телу расползается огонь, а Леша плавно перекатывается на бок, подминая меня под себя.

Одним махом, словно я ничего не вешу.

Саднящие ощущения между бедер не дают забыть ночной секс.

И только много позже в голове пролетают мысли о муже, о телохранителе, и вообще обо всем, что связано с моим постоянным ужасом в лице Верховцева.

Впервые в жизни я думаю о себе и полностью погружаюсь в то, что приносит наслаждение, и одновременно глубинный страх, что вплетается в мою ДНК.

Если мой муж нас найдет, все будет очень плохо. Но мне уже плевать.

Пробивает на истеричный смех, который я глушу подступающей к горлу агонией.

— Никаких сожалений, Яна. Сейчас я проснусь окончательно, и мы продолжим.

— Нет! Нет, ты с ума сошел, — он продавливает меня своим телом и прижимается губами к шее.

Я в ужасе впитываю в себя эти ласки и часто-часто дышу, ощущая отголоски вязкого наслаждения внизу живота. Грудь предательски отзывается на все прикосновения, несмотря на то, что ноет.

— Леш… подожди, я так не могу. Со мной так нельзя. Мне больно.

— Необязательно в тебя входить, чтобы ты ловила очередные оргазмы.

Меня бросает в горячий кипящий чан. Захлебываюсь в эмоциях, обхватываю его шею и прижимаюсь губами к уху, тихо шепча.

— Подожди, давай просто полежим. Поговорим. Обсудим, что ты планируешь делать? Боже. Да что угодно… что мне делать, к примеру? — накидываю варианты, а у самой конечности парализует.

— Обсуждать нечего. Ты останешься здесь, а я уеду на пару дней, решу проблему, а затем ты будешь жить как раньше.

— В смысле ты “решишь проблему”?

— То и значит, — здесь ты в полной безопасности. Квартира двухуровневая, на крыше шикарный вид. Наслаждайся, а все остальное оставь мне. Только не сомневайся, лады?

Я зажмуриваюсь, уткнувшись носом в его шею. Его запах — горячий, густой, с привкусом ночи и чего-то безумного — снова затмевает голову.

Он обнимает меня крепче, и я ощущаю себя маленькой, потерянной, и в то же время невероятно защищённой.

Но слова Леши цепляются за меня острыми пиками.

— Как это — решу проблему? — шепчу я ему в кожу, а сама будто проваливаюсь в бездну. — Леша, он тебя уничтожит.

Давыдов тихо усмехается, не поднимая головы. Его рука скользит по моему бедру, обводит контуры ягодицы, будто успокаивая меня.

— Понимаю лучше, чем тебе кажется, милая, — его голос сиплый от недосыпа и желания. — И мне плевать, кто он. Ты моя. И точка.

Мурашки покрывают кожу.

Моя.

Моя.

— Леша, — я сжимаю его лицо в ладонях, заставляя посмотреть на меня. Его глаза темнеют, тяжелеют, становятся почти черными. — Я боюсь. Понимаешь? Мне не за себя страшно — за тебя.

Он смотрит на меня долго. А потом усмехается уголком губ.

— Знаешь, почему ты боишься? Потому что слишком долго тебя заставляли молчать. Подчиняться. Жить в страхе.

Он касается моих губ.

— Но со мной всё по-другому, Яна. Теперь тебе не придётся бояться. Я не позволю.

Я чувствую, как снова подступают слёзы. Только сейчас это не слёзы страха. Это — облегчение. И ужас от того, насколько я хочу ему верить.

— Ты правда думаешь, что справишься? — шепчу я.

— Я знаю, что справлюсь, — отвечает он уверенно.

— Но ты… ты же не убийца, Леш.

— Нет, — он усмехается. — Но я мужчина, который готов стать кем угодно ради тебя. И если это значит убрать ублюдка с нашего пути — я уберу.

Я цепляюсь за его шею, словно за последнюю точку опоры.

— Что мне делать всё это время? — спрашиваю, едва слышно. — Я не смогу просто сидеть.

Он улыбается чуть теплее, чуть легче, гладит ладонью мои спутанные волосы.

— Ты будешь жить. Дышать. Спать. Есть. Смотреть фильмы. Я закажу тебе доставку книг, еды, чего хочешь. А когда всё закончится — мы уедем. Далеко. Туда, где никто тебя не найдет.

Я вздрагиваю.

— Уехать? Куда?

— Туда, где ты забудешь, как пахнет страх.

Его губы снова касаются моих, но на этот раз легко, почти нежно.

— А пока… — он чуть улыбается, лукаво. — Я покажу тебе душ. Ты ещё вся в моих отметинах. Нужно наставить новых, хоть часть. В душе будет прямо хорошо, обещаю. Там джакузи, малыш.

Я краснею, утыкаюсь лбом ему в грудь.

Он смеётся, перекатывает меня через бедро и встаёт, унося на руках в ванную.

И впервые за долгое время я позволяю себе просто быть слабой. Просто верить. Просто любить.

ЛЕША

В октагоне сегодня жарко. Я на главной позиции в спарринге с тремя начинающими бойцами. Их проверяют на стойкость, прежде чем принять в клуб. Мой тренер — зверь, и проверяет вступающих основательно, а не для галочки.

Когда я вступал в этот клуб, стоял в спарринге с тренером, и получил по щам нехило так.

Мы стоим в центре октагона. Свет в зале глухой, только над нами — прожектор, будто сцена перед боем. Напротив — новичок. Нервничает, но держится. Вижу, как ходит грудью, как пальцы сжимаются-расслабляются в бинтах. Он хочет показать, что готов. А я здесь, чтобы проверить.

— Руки выше, — бросаю без эмоций, крутя плечами, будто разминаюсь, а сам уже прикидываю тайминг.

Гонг — ну, или его импровизация. Мы начинаем. Я не рвусь, не ломлюсь вперёд — качаюсь на ногах, держу дистанцию. Джеб — чисто, в челюсть, не силовой, больше как щелчок. Проверяю его реакцию. Он отвечает криво, размашисто — левый сбоку, слишком длинно. Скользну вправо, отвечаю коротким правым — прямо в корпус. Слышу, как воздух выходит из него.

— Больше корпуса, меньше головы, — рычит тренер, а я киваю.

Дальше работаю по классике — двойка в разрез, шаг в сторону, наклон, аппер — не сильный, но цепляет. Он начинает злиться. И это хорошо. Я хочу увидеть, как он дышит, когда эмоции берут вверх.

Он рвётся. Ошибается. Ловлю его на контратаке — жёсткий хук в корпус, он гнётся, я — навстречу, нависаю, но не добиваю. Это спарринг, не бой. Я учу.

— Дыши, слышишь? Через нос вдыхай, — говорю тихо, но чтобы слышал только он.

Раунд заканчивается. Мы стоим друг напротив друга, запыхавшись. Он — с красным лицом, с отяжелевшими руками. А я — спокоен, как и должен быть.

— Потенциал есть, — бросаю, снимая капу. — Но пока ты в школе. Учись.

Пожимаем перчатки. Уважение есть. И если не бросит — через полгода станет проблемой для многих.

— Батя тут я, если что, — хмыкает тренер, а я вдруг ловлю в этой фразе намек на то, что было пару неделями ранее.

Тренер очень хочет, чтобы я взялся за молодняк, был приглашенным тренером, который будет давать мастер-классы раз в неделю, а то и чаще.

И так и эдак продавливает меня под это дело, но я пока спускаю на тормоза. Мне готовиться надо к главному турниру, сейчас еще и с Яной будут сложности, так что не до молодняка. Но он считает, что только так я смогу стать “наблюдательным” к ошибкам, которые случаются и у меня. Плюс это шикарная возможность стать популярнее в боксерской сфере, нарабатывать славу своего имени, личный бренд, быть на слуху, пускать сарафанное радио и так далее по списку.

Я же считаю, что только ебучка поможет стать мне известным на весь мир.

Только планомерная ебучка и феноменальные победы, что будут у всех на слуху.

— Давыдов, место, — машет мне “батя”, как все мы зовем тренера, и я покидаю октагон, стягивая с рук перчатки.

Внутри все шевелится от адреналина. Ничего поделать с собой не могу: как только я на ринге, сразу врубается режим победителя, и есть только бой, в котором нужно победить.

Мы отходим к зоне с матами, и батя перехватывает меня за шею, притягивая к себе лоб в лоб.

— А теперь расскажи-ка мне, что у тебя стряслось? — смотрит точечно в душу, метко считывая все изменения внутри меня.

— Ничего, — вырываюсь и криво ухмыляюсь.

— Уверен? На три дня куда пропал? Телефон отключен, тренировки пропустил. Хорошо, что хоть сейчас пришел и не подвел меня…

— Я предупредил, что не приду. Это впервые такое. — Верно. И только потому что это впервые, я сейчас не втащил тебе по этой самодовольной роже, — расправляет плечи и поднимает голову, держа меня на прицеле острого взгляда.

— Паренька берешь? — сливаюсь с основной темы, но понимаю, что с батей так дело не пойдет. Посматриваю бегло на новичка, который, на удивление, впечатлил даже меня.

— А ты с темы не соскакивай, Давыдов. Я тебя вижу насквозь, и понимаю, что ты во что-то вляпался, что вылезет боком не только тебе, но и мне, и всей нашей дружной компании.

Читает, сука, как открытую книгу.

— Леша, ты ври, да не завирайся. Серьезно. Если тебе нужна помощь, ты знаешь, я всегда помогу. Ты мне как сын. Так что давай сейчас, до сборов, где нужна будет максимальная концентрация, скажи мне как есть: во что ты, нахер, вляпался. И из какой жопы мне придется тебя тащить? — прищуривается и методично рассматривает мое индифферентное ко всему лицо.

А я молчу рыбой об лед, только шире лыбу растягивая. Меня внутри подрывает от чистого счастья, что плещется бесконечным потоком и омывает каждый уголок души.

Пульсация в башке стекает южнее, и уже теребит грудную клетку.

— Ни во что, бать. Ты же понимаешь, что я не проблемный.

— Ага, особенно был в пубертат.

Не в бровь, а в глаз.

До конца тренировки выкладываюсь на все тысячу процентов, абсолютно уверенный, что очень скоро моя сила понадобится мне не только в октагоне.

А через пару часов на телефон падает сообщение от матери с очередной претензией. И я собираюсь домой, чтобы создать видимость присутствия. Следом на телефон падает и другое сообщение, возможно, самое важное.

“Все готово, приезжай”.

Прекрасно. Лыба растягивает морду от уха до уха, и ударив по педали газа до упора, мчу домой по ярко освещенным улицам.

А на подъездной дорожке к отцовскому дому встречаю тачку Верховцева с включенными фарами. Рядом с ней — мои родители. Хм… интересно кони пляшут.

Этот утырок встал на мое место, так что я паркуюсь по диагонали, что в моем стиле.

Выхожу из машины с ослепительной улыбкой, а в голове набатом стучит:

“Ну что, ублюдок, как долго ты сможешь кататься на свой машине и думать, что тебе можно все?”.

Бросаю на него дерзкий взгляд, и встречаю чистое безумие.

— Конечно, любое содействие… — доносится фраза отца, и я прислушиваюсь.

— Вечер добрый, — даю о себе знать и упираюсь рукой в тачку Верховцева. Он поворачивает голову и молча кивает, скорее отвечая отцу, чем приветствуя меня.

— Леш, заходи, ужин на столе, — мать белая как стена сминает руки, на меня не смотрит, только сильнее хмурится.

Отец никак не реагирует на мое появление, весь вовлеченный в Верховцева. А этот мудила, конечно, выглядит так себе, как будто его пиздили несколько ночей кряду. Переживаешь, что больше не будет над кем издеваться? Измываться? Самоутверждаться?

Потерпи, и я тоже сыграю в игру.

В нее можно играть бесконечно, знаешь?

ЯНА

Он ушел, а я осталась. Ушел, предварительно зацеловав, и уверив в том, что об этом месте никто не знает.

Что волноваться нечего, что все будет хорошо, что никто не навредит, и никто не сядет за грехи прошлого.

И что я в полной безопасности. Абсолютной, безоговорочной. Заверил, что я должна ему верить без всяких “но” и “если”. И сквозь туман странного притяжения я согласилась на все, а оставшись одной, начала паниковать.

В квартире, которую арендовал Леша, очень много всего, в особенности того, что может пригодиться девушке по уходу за собственной внешностью. Есть даже стайлеры для волос, что вводит меня в некий ступор. И потом заливает теплом, ведь он наверняка и это продумал. Он продумал все. Он думал обо мне, обо всем, что увидел, он планировал наш побег.

Он планировал все…

А я просто сидела и тонула в своей никчемности. В отличие от него, во мне точно нет подобного стержня, я все переломанная буквально и фигурально.

Пытаюсь отвлечься, рассматривая новое жилье. Леша не сказал, сколько мы здесь пробуем, и какой у него дальнейший план действий. У меня из личных вещей только те вещи, что были на мне, да и все.

И все. Стыдно признаться, но даже денег нет, а если бы и были карты, то снять наличку точно нельзя. Мой муж тщательно следит за передвижениями на карте, потому что однажды я пыталась снимать для собственных нужд и откладывать.

Ничем хорошим это не закончилось.

Я даже не знаю, зачем, собственно, откладывала. Все равно побег не казался реалистичным и хоть сколько-нибудь возможным в тех реалиях, в которых я оказалась. Хотелось иметь какой-то запас денег на тот случай, когда срок давности отцовских преступлений закончится.

Мою заначку быстро раскрыли, с тех пор я стала подозревать, что в доме имелись скрытые камеры. Конечно, мне тогда и сказали пару ласковых слов, что отец точно сядет, да и что мама непременно не переживет такого скандала.

Примечательно, что именно в тот момент я ощутила жгучую безысходность, которой была пропитана моя жизнь. Казалось, что совершенно бестолковая.

Верховцев вновь и вновь морально уничтожал меня, лишний раз напоминая, что я его собственность, что я принадлежу ему и всегда буду принадлежать. А если не буду, то буду лежать в сырой земле, и все равно на табличке будет написано Верховцева. Даже тогда. Без "но" и без "если".

Я больше не дышала…

А сейчас я задышала. Уже и забыла, как это, просто спокойно лежать и не беспокоиться, что в любой момент твоему мужу может показаться, что ты недостаточно хорошо исполняешь обязанности жены.

Вернее, не исполняешь.

В сердцах я как-то крикнула ему, что он может трахать кого хочет, а меня пусть оставит в покое со своими грязными намеками на нашу будущую половую жизнь.

“Когда я перестану быть тобой достаточно одержимым для того, чтобы наплевать на отсутствие восторга в твоих сучьих глазах во время секса, вот тогда я буду тебя драть”.

И я молилась, чтобы он ограничивался ударами, к которым я уже привыкла. Да и он умел бить так, чтобы не было следов. А значит я не должна была бы отчитываться перед людьми. Ведь в нашей семье все хорошо. Все настолько хорошо, что нам завидуют все…

Успешный бизнесмен и молодая красавица. Все нам желали только деток.

Деток…

От чудовища, который может убить и даже не моргнуть при этом глазом.

До самого вечера я летаю в каких-то очень мрачных облаках, даже забываю поесть. Мне вообще все неважно, важно лишь то, чтобы Давыдов вернулся цел и невредим. Этот парень сумел пробраться под кожу и пустить корень, плотно сплетаясь с моей душой.

В груди ощутимо тяжело лишь от мимолетных воспоминаний о прошедшей ночи. Во рту вдруг все пересыхает и губы начинают печь.

Перекочевываю на кровать и натягиваю на себя футболку Давыдова, в которой он был вчера. Как ему удается не замёрзнуть в одном батнике? Погода сейчас не из приятных.

А потом вспоминаю, что он горячий, как солнышко. Моё солнышко. И надёжный. Точно надёжный, потому что никто и никогда не смог бы выкрасть меня таким образом, как это сделал он.

А затем меня топит в других мыслях, об отце, и о том, что теперь случится с ним. С человеком, который ни разу не спросил, все ли у меня хорошо, и который отдал меня ему на растерзание.

Ставя себя на его место, я бы не согласилась отдавать ребенка как вещь. Это мерзость, но в то же время я, вернись в прошлое, поступила бы, вероятно, ровно так же, я просто иначе не смогал бы на тот момент. Есть во мне этот треклятый синдром спасателя, и никуда уже не деться.

И вот я сама ставлю себя в тупик, заглушая страхи и переживания воображаемой пощечиной.

Когда слышится звук открываемого замка, я резко подрываюсь и перекатываясь на пол, считывая шаги, и лишь когда убеждаюсь, что это Давыдов, меня отпускает. Приподнимаю голову и встречаюсь с его напряженным взглядом, что разглаживается, стоит ему увидеть меня.

— Ты чего? — подходит и стягивает одновременно с себя батник.

— Испугалась, — говорю как есть, и тянуть к нему, обнимаю за шею и упираюсь носом в горячую кожу. Касаюсь губами и чувствую соленое наслаждение в теле.

Ну вот… и снова уносит. Он притягивает меня к себе и целует сначала в щеку, затем в губы, проталкивая язык в рот.

Это длится пару мгновений, а затем он со столом отрывается от меня.

— С хера ли ты испугалась? — шипит мне в рот и поднимает, усаживая к себе на ноги. Упираюсь в плечи руками и чувствую нарастающее давление между ног.

Мне так хорошо и приятно, что не верится даже.

Леша очень напряжён, все тело словно под электрическим током. Он запрокидывает голову и всматривается в меня точечно.

— Что нас нашли, глупости, короче. Я просто поверить не могу, и я без связи, тебе не написать.

Давыдов ухмыляется, протягивает руку к моим губам и надавливает на нижнюю, размазывает как будто бы. А у меня внутри те самые бабочки, которые щекочут душу.

— Теперь написать, — лезет в карман спортивных штанов, выуживает оттуда простенький смартфон. — Там только один номер, можешь писать и звонить, когда хочешь. Мы здесь осядем на недельку, может две, пока я занимаюсь уничтожением Верховцева. Ты отдыхай, набирайся сил. На улицу лучше не надо. Есть мансарда. Там и дышать воздухом.

— А новости какие? Мне же надо родителей предупредить.

— Пока нет. Твои родители не в курсе, что тебя нет, да и вообще никто не в курсе. Он никого не оповестил. И вообще все выглядит так, что все хорошо. Верховцев пришел к моим и что-то обсуждал, пока не знаю что… но явно не исчезновение. Это удар по его эго. Жена сбежала. Разрушается сразу идеальная модель. Он не будет так публично заявлять об этом, но вот о чем-то другом заявит. Через две недели у меня начинаются сборы. Туда мы уедем вместе. То есть за эти две недели я все решу. Но сейчас мне нужно от тебя так много информации, как много ты сможешь мне дать. Все об этом ублюдке. Любую гадость, которая сможет сыграть против него, Малыш. Любая даже незначительная медаль. Сейчас он в стрессе. Он будет делать ошибки. У нас есть фора.

— Я немного знаю, он же при мне ничего не обсуждал. Я даже не знаю, чем он конкретно занимается.

— Это как раз меня не ебет, я в курсе, что основная деятельность — это крышевание перевозки герыча. Так что тут как раз все просто. Мне надо что-то более серьезное, чем можно будет его уничтожить.

Ясно. Меня не удивляет уже это, но даже кажется, что он периодически и сам был под запрещенными препаратами.

— Я не знаю, но у него есть человек, которого тебе надо опасаться. Это телохранитель, который был со мной вчера. Он очень умный, не стоит его недооценивать. Насчёт информации— мне надо подумать. Попытаюсь вспомнить хоть что-то.

Провожу пальчиками по его лицу и вздыхаю.

Но Леша только ухмыляется, закатывая глаза.

— Ага, именно у него из-под носа я тебя и умыкнул. Такой профи. Он потом побежал по камерам смотреть, Но я основные камеры отключил, от остальных мы ушли. Ты знаешь, что в твоей одежде был вшит маячок?

Внутри все холодеет.

Буквально.

А ещё я начинаю судорожно рисовать в голове, что было бы, если бы я продолжила встречаться с Лёшей и говорить мужу совсем другие адреса нахождения.

Сердце выпрыгивает из груди, а Леша начинает целовать меня в скулу, шею, стекает ниже. Пальцами щупает грудь, разминает, сжимает. Сдаю и растекаюст в его руках.

— Видеть тебя в своей одежде пиздец заводит. Я так скучал.

— Я тоже очень соскучилась. Очень.

Тянусь и целую первая, чувствуя под собой упругий бугор.

ЯНА

Мне кажется, я схожу с ума, но иначе поступить просто не могу. Не могу отказаться от человека, который так упорно пробирался к моему сердцу, хоть в глубине души и понимаю: он может недооценить врага и все закончится плохо, насколько это вообще возможно.

Но стоит ему просто прикоснуться ко мне, как дурные мысли выветриваются из головы. Губы сами тянутся отвечать на жаркие поцелуи, а внизу живота тяготеет такой предательский огненный узел, сворачивающий нутро на раз-два.

Леша накрывает меня собой и запрокидывает ноги к себе на поясницу, я плотно сплетаю их, сама толкая парня на себя. Мне в моменте кажется, что я сошла с ума, с таким остервенением отвечаю на все, что он делает. Просто на все.

Сердце выпрыгивает из груди, а по коже разрядами тока скользит наслаждение от прикосновений. В голове раскаты грома стирают все намеки на адекватное восприятие реальности.

Я только жадно рассматриваю поджарое тело, которое накрывает меня собой.

Резко он отрывает мои руки от себя и поднимает выше, блокирует у меня над головой, и зубами поднимает одежду. Когда зубы прикасаются к коже, я вздрагиваю, а следом утопаю в запредельных ощущениях ласк языка.

Врезается в меня всем телом, заставляя испытывать судороги наслаждения. Губы дрожат, когда над ними больше не измывается рот Давыдова, не кусает, не вгрызается до ощутимой боли и пульсации во всем теле от ласк на грани запретной грубой нежности.

По вене пульсируют отголоски зависимости от таких прикосновений.

Я не понимаю, как и в какой момент он стал буквально всем, о чем я теперь думаю. Вероятно, впервые в жизни я так влюбилась, просто как будто бы это стало предрешенным событием, в котором я не смогла бы предпринять ничего, да и отказаться тоже.

Леша врезается губами в мою грудь и всасывающими движениями доводит до края. Второй рукой резкими движениями сжимает ягодицы, непременно оставляя синяки на коже, но вместе с тем и невидимые следы, которые оттесняются синхронно в душе.

На месте шрамов расцветают невидимые узоры любви.

Леша опускает и целует мои руки, каждый пальчик, и языком обводит подушечки прежде чем провести губами до маленькой косточке возле запястья и поднять на меня мутный взгляд, в котором запредельно много любви и восхищения.

Захлебываюсь в эмоциях, когда бедрами он толкается в меня, но не входит, лишь проезжается и заставляет хрипло застонать ему в рот. Горячая плоть заставляет сознание размываться, а вместе с ней и всему здравому смыслу, что еще теплился какое-то время во мне.

Надавливаю пятками на уже оголенные ягодицы и сама подаюсь бедрами вперед, но Давыдов тормозит, слизывая дрожь моих губ и стекая в поцелуях ниже, надавливая пятерней на грудь, вынуждая меня при этом упасть на кровать. — Шш, расслабься, моя хорошая, — тихо шепчет мне в грудь, а затем продолжает свои пытки с истязанием нежной плоти ртом, посасывает и облизывает, снова и снова повторяя одно и то же, пока я не начинаю извиваться под ним, выпрашивая продолжать.

Разве можно так мучительно долго не давать мне главного.

Протестующе упираюсь двумя руками ему в плечи и толкаю от себя, но не получается, это ведь как скалу толкать.

— Я хочу сама, — поднимаюсь и едва касаюсь ярко очерченных губ, которые способны как на нежные поцелуи, так и на жестокие ласки.

Я пульсирую от недополученного, и почти на грани заставляю Лешу лечь на спину. Сама же с упоением рассматриваю выточенное тело, переполненное натренированными мышцами, пульсирующими от любого движения.

Жадно вожу ледяными ладошками по огненной коже и впитываю в себя натренированное тело на молекулярном уровне. Наклоняюсь и втягиваю легкий запах пота, который почему-то не вызывает во мне омерзения, наоборот, немыслимое наслаждение процессом.

Целую во впадинку возле шеи и мягко стекаю вниз, продолжая ласки руками. Трогаю везде и всюду, как если бы это было бы всем, что мне вообще в жизни надо. От трепета меня трясет и прокручивает, немыслимым желанием переполняется тело.

Леша напряжен, и это чувствуется, когда поцелуи становятся все ниже, и приближаются к паху. Втягиваю запах влажного тела и прикрываю глаза. Обвожу языком местечко под пупком, улавливая импульсы сильно ниже.

Второй рукой касаюсь твердого члена и обвожу по крайней плоти, на что Леша запрокидывает голову и шипит мне:

— Просто сядь на меня, блять, и все, и этого будет достаточно.

Я сажусь тут же, но не так, как думал он. А лишь касаясь ягодицами стоящего и подпрыгивающего члена. Леша же резко распахивает глаза и вперяется в меня, облизываясь, и приподнимая бедра так, чтобы я тоже подпрыгнула. Все его внимание приковано к подпрыгнувшей груди.

— Издеваешься? — рычит и тянет руки ко мне, но я тут же легонько шлепаю по ним, не давая прикоснуться к себе. Он же включается в игру и поднимает руки вверх, мол, “я пас, конечно, пас. Терплю и все такое”.

Я еложу на нем и продолжаю трогать кубики пресса, которые вообще впервые вот так вот трогаю в принципе, потому что не было у меня подобного опыта. И хочу трогать. Вот и трогаю…

Он очень красивый. Настолько, что даже не верится. Из того рода парней, которые буквально выглядят как олимпийские боги, но всегда казались для тебя чем-то недостижимым.

Накрываю ладошками грудь и прогибаюсь в пояснице, отчего грудь призывно выпячивается. Леша прикрывает глаза, выдыхает и рывком тянется ко мне, резко перекидывает меня так, что теперь сверху он, раздвигает мои дрожащие ноги и резко вторгается, вырывая из горла стон наслаждения.

Через пару толчков я, слишком заведененая, улетаю первая, а Леша переворачивает меня на живот. В ответ я прогибаюсь в удобной позиции и чувствую, как он медленно входит в меня со спины и наваливается, придавив собой до хрустящих позвонков. Вот так распластанная под ним я ощущаю мягкие толчки, мучительно медленные, но запредельно приятные.

Перед глазами взрывается фейерверк.

Одновременно с этим он массирует пульсирующую горошинку пальцами, снова и снова прокручивая меня в мясорубке эмоций.

Поворачиваюсь к нему и ловлю губами смазанный поцелуй, захлебываюсь в нем. Снова целую и снова ловлю толчки, растекаясь под парнем.

В какой-то момент ритм сбивается, и вот уже срывается в бешеную гонку, в которой я больше ничего не понимаю, полностью вверяя себя в руки Давыдова.

Второй оргазм разрывает реальность надвое. Леша толкается в меня глубже, и кончает в меня снова.

Снова в меня и снова без защиты.

— Пиздец, как я люблю быть в тебе вот так, — шепчет мне в макушку, все еще обнимая так, что дышать я больше не могу.

ЛЕША

Тренер каждый день напоминает о грядущих сборах, чтобы я был готов, что называется.

А я всегда готов, только нарушаю каждый день главную заповедь босса: не трахаться перед сборами. И нарушу еще одну. “Не трахаться на сборах”, потому что если я не буду трахаться с Яной, я сойду с ума и не выйду на ринг.

Я одновременно вмазываюсь в еще одно мероприятие, благодаря которому собираюсь уничтожить человека, не отвечая за это перед законом.

Разрываюсь между своей жизнью в маленьком вакууме с Яной, где нет никого, кроме нас, и той жизнью, где показушно играю свою роль, человека, у которого все заебись по жизни и вообще, который тренит каждый день, готовится к сборам и главному поединку.

Вот только мне насрать на общепринятый для остальных главный поединок.

Сижу в кафе, где у меня встреча с человеком, который притягивает ближе мою заветную мечту.

В кафе заходит знакомая мне девушка в довольно скромном одеянии. На лице огромные солнцезащитные очки, как будто это могло бы скрыть ее.

Я сижу за столлом и нетерпеливо постукиваю пальцем, выпивая уже вторую чашку кофе.

Выйти на подобную фифу было бы сложно, особенно если не крутишься в этих кругах. Но не для меня, ведь она мне должна.

— Приветики, — изящно садится напротив меня и наконец-то снимает очки. Мда. Не сказать, что ей за сорок, не сказать. Передо мной директор “девочек”, которые отправляются в разные страны для исполнения самых заветных желаний заказчиков.

По Родине они особо не катаются, потому что тут платят не так много, как могут предложить в ОАЭ, например.

— Привет.

— У меня мало времени, так что изъясняйся, — протирает длиннющие ногти и всматривается в меня деловитым взглядом.

Я молча достаю фото и всю информацию на человека, о котором желаю знать все. В частности, когда он в следующий раз воспользуется нестандартными услугами.

Мой осведомитель четко дал понять, что он ими пользуется. Но есть только слова, которые особо никак не применишь.

— Давыдов, ты много хочешь, понимаешь? Твоя услуга столько не стоит, — она упирается локтями в стол и прикусывает губу, поглядывая на меня приторно-томно.

— Не помню, чтобы ты была сильно против, когда мои парни за твоими шлюхами следили.

— Хамло.

— Справедливое, — без тени юмора цежу.

И я прав, потому что эта маразматичка сама спуталась не с теми людьми, и когда угрозы посыпались ее работницам, прибежала к моему боссу и предлагала золотые горы, лишь бы защитил.

Мой второй батя участвовать в подобном не хотел, но от нас не скрывал. Очень часто в наш клуб обращались разные люди, зачастую в поисках телохранителей. Они не догоняют, что боксер и телохранитель немного разные вещи, млять.

— То что ты помог нам тогда, совсем не значит, что я буду сливать самого крупного клиента, от которого только за прошлый месяц получила двадцатку зелени. Имей совесть, Давыдов! Мне проще заплатить тебе, чтобы ты его не трогал.

— Что ж, я тебя предупредить хотел об облаве, а ты упорно долбишься в глаза, бывает, — встаю и направляюсь к выходу, отчетливо понимая, что она за мной не просто пойдет, а побежит.

— Стой. Откуда инфа?

— Тебя колышит? Я пришел обменять важную инфу на важную инфу, ты дала добро, а теперь даешь заднюю, — сипло шепчу ей в перепуганное лицо.

— Что ты хочешь?

— В следующий раз, когда он придет, я хочу получить запись всего, что он творит. Всего. Видео, звук. Как хочешь, так и организовывай все. Иначе… ты со своим бизнесом распрощаешься.

Она хватает меня за руку и сжимает, но я быстро выбираюсь, секунда, и свободен.

— Почему я должна тебе верить?

— Наверное, потому что суд выдал постановление по поводу твоего бизнеса? Ммм? — подмигиваю и ловлю волны паники от “мамочки”.

— Врешь.

— Слушай внимательно: я все равно найду запись его порту-пати вместе с бабами. Не с твоими, так с другими. Я все равно его утоплю, а ты сейчас реально теряешь возможность сохранить своих исключительного качества девочек, потому что я скажу тебе, в какой стране вас накроют. Хотя… ты же как гребанная гидра, так что какая разница, сколько девочек потеряешь и где, да? Самое главное, что твоя крыша подтекает? А где еще она подтекает, не знаешь? А я знаю. Думай. У тебя времени до полуночи, а потом я пойду к твоей главной конкурентке и сделаю ей шикарное предложение: забрать твоих девочек сразу после того, как твой бизнес по швам треснет. Классно я придумал? — рычу и вываливаю на нее все подряд.

Блефую, потому что выхода на конкурентов этой мадам у меня нет. Да я и важную для нее инфу достал слишком дорого, так дорого, что почти половину своих бабок с выигрышей на турнирах спустил на это.

— Я согласна. Запись будет у тебя на следующей неделе, но заруби себе на носу: только запись, без лица и девушек, которые будут с ним. Чтобы никто не понял, кто именно из них снял. Может ты не знаешь, но мои девочки как мои дети, и я о них волнуюсь. Подобные игры с такими людьми как Верховцев — всегда заканчиваются плохо. Более того, моя репутация прекрасна! И надо еще подумать, как сделать так, чтобы отвести от себя подозрения.

— Ты подумаешь и скажешь, а я сразу тебе выдам информацию о проблемной стране и о человеке, который только берет у тебя откат, но ничерта не делает…

ЛЕША

У меня будет прямой компромат на человека, который любит выбивать зубы, ломать руки и ноги девушкам легкого поведения, выплачивая им за это от десяти тысяч долларов.

Это все делается даже не на Родине, чтобы минимизировать риски. Так что все командировки в ОАЭ за последние пару лет почти всегда сопровождались вот такими развлечениями.

Добропорядочный семьянин, известный и успешный бизнесмен на людях, а на деле ублюдок со странными и больными наклонностями? Как быстро он потеряет все, что имеет?

Особенно болезненно для него происходит потеря именно Яны. Он роет как собака-ищейка и воет на луну. Я следил за ним пару дней и понял одно: он не просто считает ее своей собственностью, но помешался на ней в самых херовых интерпретациях этого слова.

Эта сука очень осторожная, не подкопаться. Даже по телефону и почте нельзя отследить ровным счетом ничего. За короткий промежуток времени мне удалось нарыть немного, но в частности самое главное: ломать его надо по большей части бабками и его репутацией. А все остальное он потеряет вместе с ними.

Сейчас у меня новый пласт работы, и я погружен в нее максимально, потому что времени все меньше.

Захожу домой и молча киваю отцу, который стоит в коридоре и недовольно рассматривает меня.

— Ты опять не ночуешь дома, но хотя бы появляешься и даешь знать, что живой.

— А я не мелочь какая-то, чтобы отчитываться, где я и что я, и уж тем более я уже в том возрасте, в котором не обязан жить дома. Ты же в курсе, что у меня есть квартира в центре, так что проблемы не вижу, — почти дружелюбно отвечаю, но видок у отца странноват.

— Жена Верховцева пропала, ее уже объявили в розыск, не ровен час и в международный объявят, потому что муж у нее добьется всего, лишь бы понять, куда она делась, — в лоб заявляет отец и хмурится.

Ясно. Я к этому был готов, так что проблемы снова не вижу.

— И? Мне пойти ее искать? — индифферентный тон пугает даже меня самого.

— А ты не знаешь, куда она могла деться? — прищуривается и сканирует меня.

— Откуда мне знать? — прохожу мимо отца с титаническим спокойствием на лице. Но отец перехватывает меня за руку.

Рычит мне в ухо злобное: — Если ты думаешь, что это все игрушки, то ты глубоко ошибаешься. Весь город подняли на уши, на каждом углу мониторят камеры, ищут даже там, где ты себе представить не можешь. И что будет, когда найдут? Что будет с матерью твоей ты подумал? Со мной?

— Не очень понимаю, почему ты мне все это рассказываешь. Ну объявление развесить, что ли? — смеюсь и на него даже не смотрю. Я Прекрасно понимаю, что он делает, и также прекрасно понимаю, что пытается сказать.

— Я понял, что у тебя серьезно, но запасных детей у меня нет, и не предвидится. И никакая баба не стоит того, чтобы тебя жизни лишили, блять! Верни ее немедленно и сделай это так, чтобы ничего на тебя не указывало, иначе… я сам найду и верну ее, — срывается на крик отец, а у меня уши сворачиваются в трубочку, по ним сейчас пар циркулирует. Адовый гнев пробуждается и извергается языками пламени.

Отец хватает меня за плечо и пытается развернуть к себе, но я вырываюсь. Руки в кулаки сжимаются, еще секунда… и меня разворотит к чертовой матери.

— Хера с два я ее верну, и ты ее не найдешь. И если ты мой отец, то помалкивать будешь, ясно?! Он ее бил до потери сознания, еще неизвестно, есть ли у нее целые кости. Твой Верховцев долбанный ублюдок, которого надо закатать в асфальт, а не возвращать ему жену. И я буду сражаться за нее, потому что я не ссыкло, ясно?! Вопросы есть? Она в безопасности и ее не найдут! А это чмо сядет и будет голый и босый, я всего лишу его! — благим матом ору на батю, а он не моргая всматривается в мое лицо и не дышит.

Вот и выворотил на него все, спалившись на ровном месте. Грудина трещит по швам от давления. Пульсирующая по венам кровь — это адский коктейль, который поджигает меня изнутри.

— Ее родители должны знать, что дочь жива, — произносит отец загробным голосом. — Матери своей ни слова. В кабинет — обсудим все. И мне нужна правда от А до Я. Все твои шаги от начала и до конца, включая самые неблагоприятные варианты развития событий.

Вибрирую, но за отцом иду, слабо представляя, как ему все остальное выложить. Половину из всего, что я добыл, — слишком далеко от закона. Примерно как юг далек от севера.

ЛЕША

Отец может говорить все, что угодно, но я не собираюсь отходить от намеченной цели. А по нему прямо видно, как он хочет заставить меня отступить.

— Мама где? — нейтрально интересуюсь, потому что не хочу, чтобы она вообще была в курсе.

С ее манией к панике, такие вещи опасны.

— У подруги на даче.

— Хорошо. Ей ни слова, — раздаю инструкции и сажусь в удобное глубокое кресло, где отец любить заседать со стаканчиком виски.

— Я по-твоему дурак? — недовольно всматривается в меня и достает бутылку, громко цокая ею о стол.

Что ж, бухать собрался, значит, дело серьезное.

— Почему ты мне ничего не сказал?

— О чем это? — хмыкаю, прикрыв глаза. Устал адово. Хочет просто и человеческого секса, и чтобы Яна под боком была, нежно обхватив меня руками и ногами.

— О том, что ты украл чужую жену.

— Блин! Ты сейчас серьезно? Украл? Да я спас ее. И сделаю все, чтобы эта блядина Верховцев страдал. Не надо мне тут заворачивать про "украл".

Батя тяжело дышит и смотрит на меня исподлобья сразу после того, как навернул пару глотков горячительного.

— Ты в курсе, что он своих цепных псов спустил, заявление уже в полиции, вечером собирается выпустить видео, где расскажет, что жену украли, и что он готов выложить любую сумму тем, кто это сделал? Но будь уверен, что никаких сумм не будет, будут трупы где-то за городом. Думай головой! И надо было первым делом ко мне прийти, чтобы я не складывал в голове загадки и не догадывался об очевидном. Когда об этом догадается Верховцев, он не посмотрит, что ты мой сын. Он задавит тебя, потом меня.

— Да хер там плавал! Никого он не задавит! Тоже мне пуп земли. Бать, если ты о себе печешься, то никак ты не пострадаешь. У тебя с ним общих дел нет, тебя не зацепит. Вопрос закрыт. Если тебя сильно волнует сам факт, что тебя может зацепить по касательной на фоне слухов о всех, с кем он когда-то коммуницировал, так выдыхай. В нашей стране мы пока что не отвечаем за грехи остальных лишь только потому, что общались с этим человеком.

Батя становится темнее тучи, хмурится так, что из-за кучкующихся морщин глаз не видно.

— Ты мысли о том, что я волнуюсь о сыне, совсем не допускаешь? От рук отбился давно, но сейчас буквально из меня чудовище делаешь! — рычит он, а я возьми да согласись.

— Не ты ли мне чуть ли не с тринадцати лет талдычил, что нельзя доверять никому, даже собственной тени?

— Я твой отец! — срывается он, снова хватая бутылку. Пару глотков и взгляд бати “разглаживается”.

— Я в курсе, но по-прежнему не понимаю, что ты хочешь.

— Я хочу понимать, что именно ты продумал, — он произносит почти ровно, вот только по мигающим морщинкам на лице чувствуется нешуточное волнение.

— Хочешь помочь, что ли?

— Да, и могу помочь.

Он молча идет к своему встроенному в огромный книжный шкаф сейф, прикрытый набором нескольких книг. Прикладывает свой браслет к черному квадратному идентификатору, и вот сейф отворяется.

Спустя пару мгновений на стол летит черная папка. Отец закрывает сейф, скрывает за комбинацией книг, а папку передает мне.

— Держи друзей ближе, а врагов еще ближе. Когда он подставил родителей Яны, я решил подстраховаться, потому что тогда у нас тоже были свои дела, порой казалось, что вовсе не решаемые. Так вот я подключил связи и шатко-валко искал на него компромат, который смогу применить, если он захочет поглотить и нашу компанию. Но, наверное, он решил не становиться монополистом, а использовать партнерские связи со мной.

— Больше деталей можешь дать?

— То есть ты не все знаешь? — садится за стол и деловито открывает папку. — Садись, расскажу, как говорится.

Меня начинает потряхивать. То есть… подставил родителей Яны? Это вообще то, о чем я думаю? Интересное кино, а не для того подставил, чтобы жениться на Яне?

— Компания отца Яны принадлежит Верховцеву? — прищуриваюсь и рассматриваю кипу бумаг на столе. Какие-то доверенности, контракты и прочая лабуда, почти везде вместо Островерхова Верховцев.

— Да, сразу после того, как он загнал ее в долги через посредников. Сделал все, чтобы у мужика была безвыходная ситуация. А потом “помог” вовремя, еще и сделку предложил. Никто из умных людей не верит в чистую любовь. А вот в одержимость — охотно.

— Ты хочешь сказать, что он загнал Верховцева в угол только для того, чтобы получить Яну? — поднимаю на него нечитаемый взгляд.

Ублюдок пошел еще дальше, чем я думал изначально, блять.

— Полистай, там все, что я смог нарыть. Возможно, тебе будет полезно. Есть кое-что еще: основных бенефициаров компании он перекупил, заставит скинуть свои акции за бесценок. Это было в общем доступе. Некоторые мне лично говорили об уникальном предложении Верховцева.

И я листаю, окунаясь в какие-то незнакомые мне цифры. Это отец разбирается в бухгалтерии и контрактах, а я исключительно далек от всего этого.

Здесь распечатаны и статьи того времени, где активно освещалось слияние, и что теперь “ОстроВерхГруп” лишь на двенадцать процентов принадлежит ее основателю. С доброй воли основного акционера, он остается исполнительным директором.

Листаю дальше… фото тех лет. Отец Яны по в большинстве случаев опять попадает в новостные сводки, как человек, устраивающий пьяные драки в элитных заведениях. Затем фото со свадьбы дочери, которая внезапно выходит замуж за главного акционера в компании отца.

Паззл складывается, складывается и складывается. Компании Верховцева начинает поглощать “ОстроВерхГруп”, и вот уже она теряется на фоне мелких шавок, которые и один ЖК за пять лет “выпустить” не могут.

— Я нарыл проблемы с подкупом всех служб, которые сдают дома в эксплуатацию. Дома все с техническими нарушениями. Есть конкретные примеры проблем, о которых молчат. До судов мало кто доходит, журналистам закрывают рты в зачатке. Элитное жилье продолжает продаваться. На нем не экономят, а на экономе еще как.

— Этого мало.

— Нет, если у тебя есть записи разговоров с представителями. А еще, если у тебя есть подтверждения, как он продавливает несговорчивых. Думает, что он бандос из девяностых, который может решить все силой. Или бабками.

— Сынок, ты понятия не имеешь, что это за человек. Я поддерживаю с ним связь лишь только потому, что он сам хочет со мной общаться, а я привык держать вот таких сук поближе. Чтобы в любой момент сосчитать, когда он захочет напасть и на меня.

— Документы заберу, — коротко цежу, сворачивая папку. Пульс шарахает адово.

— Забирай. А еще деньги.

Открывает ящик стола и бросает поверх папки несколько пачек крупных купюр.

— Бать, нет.

— Да, — рычит злобно, на меня особо не смотря. — Деньги тебе нужны. И не предпринимай ничего без моего ведома. Я помогу. Ты сам не справишься, ты не понимаешь весь масштаб проблемы.

— Не думай, что я сопляк какой-то, ладно? — вспыхиваю на раз-два, ибо мне вообще вспыхнуть проще простого.

— Я протягиваю руку помощи. Посмотри бумажки и вернись ко мне завтра со своими наработками. Мы спланируем, как сделать это чисто и отвести от себя подозрения. Никто не должен догадываться, что во всем замешан ты. Если ты не боишься, подумай о матери. Обо мне уже не надо. Что будет с ней, когда Верховцев узнает детали пропажи своей жены?

Яна

Лёши нет очень долго, и вот я начинаю себя накручивать.

Сижу под пледом перед телевизором. Переключаю каналы бездумно, не вникая — просто чтоб хоть какой-то шум был.

Но вдруг экран мигом меняется, и я замираю. Он. Кирилл. Мой муж. Стоит перед камерами на фоне какого-то логотипа, в дорогом костюме, как всегда, безупречен снаружи. Но я вижу — он не в себе. Лицо напряжённое, взгляд... такой, каким я его не видела никогда. В нём тревога. Животная.

Но это больше похоже на одержимость, что пускает мне по вене очередную волну страха.

Сердце вылетает в горло, я опускаю кружку с кофе на стол и наваливаюсь вперёд.

— Я обращаюсь ко всем, кто сейчас меня слышит… — голос хрипит, сбивается, он делает паузу. — Произошло страшное. Мою жену... мою Яну... украли, — голос долбит по барабанным перепонкам. Не верю, что это он говорит таким тоном. Сейчас будто бы в обморок упадет.

Меня же словно обливают кипятком. Дыхание перехватывает.

— Я готов на любые переговоры, — говорит он быстро, не мигая. — На любые условия. Денежное вознаграждение, всё, что потребуется. Мне не важны суммы, не важны причины. Только верните её.

Он показывает мою фотографию. Я — улыбающаяся, из салона. Последняя, сделанная за пару дней до…

— Последний раз Яну видели в салоне красоты на Белинского, два дня назад. С тех пор — никакой связи. Мы не знаем о ней ничего.

Он опускает голову на секунду, сжимает челюсть, поднимает взгляд снова.

— Прошу всех, кто хоть что-то знает, кто видел, слышал, у кого есть информация — обращайтесь по номеру, который вы видите на экране. Или звоните мне лично. Я умоляю вас.

Телевизор гудит. Я смотрю на него и не дышу.

Я — украденная. Я — потерянная. Я — его жена.

А внутри... всё будто сдавливает.

Он ищет меня. Готов платить. Готов… унижаться перед всеми. Только бы вернуть, и только я понимаю, что все это на самом деле.

Это всё спектакль. Игра, тщательно срежиссированная. Он гений в этом. Мастер публичной боли, герой своего собственного театра.

— Ублюдок!

Мой голос дрожит не от волнения, а от злости. Знаю его. Знаю, как он умеет играть страдание. Как вставит нужную интонацию, наклонит голову в точке боли, зажмурит глаза... так, чтобы поверили все.

— Он не ищет меня, он укрепляет образ. Он расставляет ловушки. Вставляет палки в колёса, чтобы я не выбралась. Чтобы люди сами вернули меня обратно, не зная, что делают. — Я стискиваю край пледа, ногтями впиваясь в ткань.

Дверь резко открывается.

Я подскакиваю.

На пороге — Лёша. Молча рассматривает меня и прикрывает дверь, мгновенно блокируя ее замками. Лицо злое. Напряжённый. В руках — папка. В другой — знакомая сумка, битком набитая.

Его взгляд проходит по мне, по экрану, по стенам — будто сканирует на предмет опасности.

— Нам надо менять локацию, — говорит наконец, хрипло. — Срочно. Сегодня. На всякий случай. Он начинает суету — а значит, по нам могут ударить в любой момент.

Бросает папку на стол. Я вздрагиваю от звука — словно пуля.

— Документы твои.

Я молчу. Глядя на него, чувствую, как гул из телевизора уходит на задний план. Моя реальность — вот она. Передо мной в стиснутых челюстях и в его сбитом дыхании.

Он садится на край дивана, проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя ярость.

— Он сделает всё, чтобы тебя вернуть. И если не может купить — значит, будет охотиться. Через людей и через чужую совесть. Ты ничего не бойся, ты к нему больше не вернёшься. Ни при каких обстоятельствах.

Я киваю.

Тихо. Медленно. Но уверенно.

— Поехали, — шепчу. — Пока я ещё могу двигаться...

Он резко встаёт. Не отвечает, не кивает — просто встаёт и начинает действовать. В пару быстрых шагов оказывается у окна, сдвигает штору, выглядывает наружу. Я наблюдаю за ним, как за кем-то на грани взрыва. Его плечи напряжены так, будто он сдерживает зверя внутри.

— Переодевайся, — коротко бросает. — Всё, что нужно, в сумке. Грим, одежда, документы, парики. Я всё взял. Через три часа у тебя самолёт на Милан.

Я всё ещё сижу на диване, плед сжимаю до судороги в пальцах.

Что?

— Лёш...у меня? Не у нас?

Он поворачивается ко мне. Быстро. Глаза вспыхивают. Не яростью — чем-то опаснее. Тем, что срывает с души одежду лжи.

— Ты летишь сама, Яна. А там тебя встретят. Это не обсуждается. Он уже в эфире. Он уже рыщет. Следующий шаг — перекрыть тебе пути отступления. Я должен быть тут, чтобы закончить дела, а я не могу закончить дела, когда я боюсь, что тебя могут найти. Сейчас о тебе будет знать каждая собака сутулая, это лишнее внимание. Ещё сегодня ты сможешь улететь, а завтра или послезавтра, возможно, нет.

Я киваю. Он прав. До тошноты, до сжатого горла, до той самой дрожи в сердце, которую он только что угадал.

— А ты... ты готов к этому? — спрашиваю, голос тонет.

Он приближается ко мне. Садится на корточки перед диваном. Берёт мои руки в свои, и они ледяные, но крепкие, живые.

— Я готов ко всему, кроме одного. Вернуть тебя ему. Вот этого не будет, Яна. Никогда.

Он замолкает, и я чувствую, как внутри медленно оседает паника. Не исчезает, но замолкает, потому что он здесь.

— Через пятнадцать минут мы выходим. Такси я вызову сам. А ты будешь умничкой, и будешь в меня верить и ждать.

Он улыбается краешком губ — первый раз за последние часы. И я улыбаюсь в ответ — такой же надломленной, уставшей, но живой улыбкой.

— Переодевайся. — Он встаёт и бросает мне сумку. — и побыстрее.

— Лёш, а как родители? Они ведь должны знать, что я жива. И что со мной все хорошо…

— Они уже в курсе, что жива, оставил им записку, а спустя час вышло видео. Так что я катализатором сработал.

Ясно, все ясно. Меня трясет сильнее, пока я пытаюсь переодеться. Ощущения такие, словно у меня температура все сорок градусов.

Аэропорт шумит, гудит, мерцает светом экранов и тревогой бегущих строк. Внутри меня — бетон. Он сковывает, давит на грудь. Я стою у стойки регистрации с документами в руках. Все выучено: имя, номер рейса, история прикрытия. В сумке — новая жизнь. Но сердце всё равно выдает удары, как молот по стали.

Лёша поодаль. Не впритык. Не как мой. Не как близкий. Он загримирован так, что я бы и сама не узнала, если бы не знала. Светлые линзы, короткие волосы, небрежная борода, фальшивая татуировка на шее. Он играет незнакомца, а меня ломает на части.

В аэропорту очень много полиции, буквально на каждом шагу

В каждый последующий момент мне будет казаться, что вот-вот меня возьмут за руку и уведут куда-то, потому что раскроют.

Леша не подходит. Только смотрит. Сквозь стекло. Сквозь людей, шум, объявления.

Я регистрируюсь, прохожу паспортный. Всё, как меня учили. Лицо — ровное. Шаги — уверенные. Только руки ледяные. Только горло всё сжато, как будто кто-то изнутри пальцами держит.

Перед гейтом я не выдерживаю. Поворачиваюсь. Мимикой говорю: “туалет”. Он кивает. Почти неразличимо.

Я захожу. Пусто. Жду полминуты, и дверь резко открывается — он. Мгновенно закрывает за собой, запирает.

И тут же притягивает меня к себе.

Мы молчим.

Его губы сминают мои. Сухие, горячие, отчаянные. Я хватаюсь за ворот его кофты, цепляюсь пальцами, как будто это последнее, что могу удержать.

— Я люблю тебя, Яна, — выдыхает он мне в губы, на вдохе. — Поняла? Люблю так, что если нужно будет — отдам всё. Жизнь, кровь, душу. Всё, черт бы его побрал. Только бы ты была. Где-то. Жила.

Что ты несёшь?? Что ты несешь? Я взрываюсь в беззвучных рыданиях.

Губы снова находят мои. Поцелуй — на грани истерики. У него дрожит челюсть. У меня — руки.

— Не думай, что я тебя оставляю. Я просто создаю тебе шанс. Ты уедешь — а я прикрою. Я добью. Я сотру всё, и ты вернёшься.

Я киваю, впитывая каждое слово как воздух, которого не хватает. Мне страшно. Но не так, как было бы без него. Не так, как было бы в одиночку.

— Через месяц ты получишь первый конверт. Новый план. Мы всё предусмотрели. Но если вдруг не получится — живи. Поняла? Даже если я... если вдруг... живи, слышишь? Тебя не найдут, а человек в точке прибытия выдаст тебе в случае неудачи все, что будет необходимо.

Нет! Нет! Мы так не договаривались!

— Лёш... — я всхлипываю, утыкаясь в его грудь. — Я не хочу без тебя.

Он отстраняется на миг, обхватывает моё лицо ладонями.

— Я найду тебя. Обязательно. Даже если мир взорвется к чертовой матери.

Он целует меня ещё раз. Не нежно. С надрывом. Со всем, что между нами было. Со всеми прощаниями, на которые не хватило бы слов.

Через две минуты я ухожу первой.

Он остаётся.

И с каждой секундой, когда я приближаюсь к гейту, боль за спиной растет, будто кто-то ножом медленно, ровно, разрезает меня пополам. Но я не оборачиваюсь.

Если я обернусь — я не уйду.

А я должна.

ЛЕША

Худшим вариантом из всех было отправить ее подальше одну. Но пусть и я понимаю, что это правильно, но мысль о совсем других желаниях не дает мне покоя. Мы условились не общаться неделю. Ровно столько мне надо для завершения первого этапа моего плана.

Домой возвращаюсь взвинченный. Снова пересматриваю гребанное видео, от которого внутри все закипает к чертовой матери.

Я изучил бумаги вдоль и поперек, а теперь готов выступить единым, сука, фронтом с проституткой, которую он чуть не грохнул в свое время. Ладно, девица находится далеко за пределами Родины, и ей уже ничего не грозит. К уголовной ответственности ублюдка не привлечь, а вот подпортить репутацию аж бегом.

Из реального мне поможет доказательства махинаций с документами, уход от налогов. Я связываюсь с человеком, который может мне помочь с некоторыми техническими вещами.

А после я убиваю себя в зале, готовясь к сборам. Вот что реально помогает крышей не поехать и не поехать убивать конкретно одного человека.

Видит Бог, у меня были мысли переступить черту. Просто встретить его в темном переулке и уничтожить.

Но потом я думаю, что я не смогу с этим жить. Становясь убийцей, ты переходишь рубеж, после которого ты больше не человек. Одно дело самооборона, совсем другое — спланированное преднамеренное. У меня будет жестокое, блять.

В девять утра я уже обычно в зале. Пахнет кожей перчаток и потом — родной запах. Разминка: скакалка, суставная разминка, легкая тень. Потом начинается основное. Работаю по раундам — 3 минуты, потом 1 минута отдыха.

Сначала лапы с тренером — он орет, подгоняет, проверяет технику.

— Левый прямой! Апперкот! Ушел, корпус!

Руки забиваются, но не останавливаюсь. Дышу, как будто это последний раунд.

— Давыдов, мне не нравится твой настрой, — тренер считывает любые изменения в настроении своих бойцов. ЛЮБЫЕ.

— Боевой, все ровно.

Потом мешок. Здесь — только я и он. Чередую удары, отрабатываю комбинации. Иногда закрываю глаза — представляю соперника перед собой.

После мешка — спарринги. Это уже настоящая война. Противник опытный, не дает расслабиться. Пропускаю — учусь. Попадаю — радуюсь, но не теряю концентрацию. Каждый раунд — как экзамен.

Финал — пресс, отжимания, планка. Усталость такая, что руки дрожат, но кайф есть. Я знаю — это нужно. Каждый день — шаг ближе к цели.

Упахиваюсь до состояния невозможности поднять бутылку с водой. Падаю на мат плашмя, тяжело дыша. Надо бы еще на дорожке пройтись на скорсоти хотя бы пять минут эдак двадцать, но я не могу.

Прикрыв глаза, лежу.

А босс уже тут как тут:

— Не нравится мне твой настрой, я повторяюсь. Рассказывай на берегу, что у тебя стряслось. Я помогу. Мне этой херни перед сборами не надо, — шипит и присаживается на корточки передо мной.

Млять. От него хер скроешь хоть что-то.

— Босс, я же сказал, тебе волноваться не о чем. Немного устал, не более.

— Уставать ты должен в зале.

— Босс, у меня есть еще учеба, какая никакая, ага? Я там тоже должен иногда отличаться умом и сообразительностью, иначе вылечу. А бате такой расклад не понравится. Батя мне кислород перекроет, и на сборы я не уеду. Так что я ничего незаконного не совершаю: посещаю универ.

Пизжу как дышу, конечно. Переваливаюсь на бок и вздыхаю.

За сессию я заплатил. В универе в последний раз был так давно, что и однокурсников своих не узнаю, если встречу их вне стен универа.

Но сейчас мне явно не до учебы. К выбранной отцом специальности я не имею ровно никакого отношения.

— Кажется, ты неплохо за выигранные бои бабла получаешь, чтобы от отца не зависеть, — с прищуром посматривает на меня тренер. Умная мысль, естественно.

— Мажор я, если ты не забыл. У меня бабки утекают рекой.

— На баб, да?

— И на баб в том числе, — хмыкаю, но оставляю тренера в неведении.

Он резко против любых отношений у своих бойцов. Причина тому одна: бабы портят спортивный настрой. И если вдруг отношения заканчиваются, это так или иначе сказывается на коллективе и на результативности коллектива. Здесь как на войне порой.

Отвожу от себя подозрения как могу.

А вечером встречаюсь с человеком, который передает мне флешку, на которой вся переписка ублюдка за последний год. Мне предстоит отсортировать и выделить главное.

Конечно, я не думаю, что там будет нечто незаконное, нет, он не такой дурак. Но там будет то, что сможет натолкнуть меня на новую мысль и поможет свернуть в проулок срока в двадцать лет для человека, который очень давно попутал все берега.

ЯНА

Я до сих пор думаю, что еще чуть-чуть и меня обязательно схватят. Это будут помощники моего мужа, которым будет разрешено применять силу. По ночам меня преследуют кошмары, в которых Верховцев упражняется в воспитательной работе в отношении меня.

У меня есть деньги, но их не так много, так что в какой-то мере я вынуждена экономить, Потому что понятия не имею, на сколько придется все это растягивать. На мне нет ничего из “подарков” мужа, так что я даже продать это тут не могу. Нет, я утрирую, вполне можно ужинать и завтракать в ресторанах, но я ужасно боюсь, что что-то пойдет не так, и я застряну тут надолго.

Меня нашел человек Леши, помог найти квартиру и сказал обращаться к нему по всем вопросам. Это какой-то старый товарищ по спорту, так что я была максимально удивлена, увидев ватман с моим новым именем, а ниже с подписью реального имени без фамилии.

Такой шкаф два на два внушает страх и ужас, вот и я не сразу подошла к нему. Он меня глазами нашел первым. Рядом с ним была худенькая девушка с блондинистыми волосами, на три головы ниже Владимира. Так он представился, а потом я узнала, что он боец ММА, двукратный чемпион мира.

Вот и друзья у Леши есть, которые могут одним пальцем убить и глазом не моргнув. Совсем как мой муж.

Он ведь тоже из этих.

Из тех, которые бьют и не оставляют следов.

Только очутившись вдалеке от Давыдова, я начинаю понимать весь спектр эмоций, который он во мне вызывает. От трепета до глубоко влечения, что вплетается в мое ДНК. Я испытываю жгучее желание немедленно прикоснуться к нему и ощущаю тупую боль во всем теле, когда осознаю, что это пока что невозможно.

Девушка Владимира, Света, пытается меня отвлечь. Приглашает в кино и на шоппинг, в общем, пытается вывести меня на контакт, но с каждым днем я замыкаюсь все больше и больше, отчетливо понимая, что я хочу к нему. И это единственное, что поможет мне сейчас.

И также, это единственное, что пока мне не позволено.

А затем в один из таких самых обычных дней, когда мы со Светой выходим на кофе в ближайший ТЦ, я натыкаюсь на видео, которое ударяет меня под дых. Просто прошивает насквозь и режет без ножа.

Девушка сидит в полумраке в комнате без окон и без дверей.

“Здравствуйте. Меня зовут… впрочем пока что это неважно. Я хочу рассказать вам о том, что сделал со мной Кирилл Верховцев, тот самый человек, который называет свой бизнес с “бизнес с божьим благословением и человеческим лицом… присаживайтесь и уберите детей от экранов. Это больно. И это слишком жестоко, но иначе я не могу.

Это мои руки: они в глубоких уже заживших порезах. Человек, который занимается благотворительностью, насилует девушек с особой изощренностью, испытывая благоговение перед страданиями неспособных ему ответить. Он резал меня шесть часов. А потом вызвал врачей, которые не дали мне умереть.

У него свои врачи, не коновалы, не спасители, а поддерживающие жизнь в телах выбранных им девушек, которые могли даже не знать, что их ждет, как этого не знала я.

Если вы думаете, что эскортница или проститутка, то нет. Я просто шла по улице, когда меня затолкали в бус и напоили какой-то дрянью. Сначала кололи седативное, а потом напаивали какое-то время, вынуждая быть послушной.

Сначала я думала, что этот ад не закончится никогда. Я молилась, чтобы Бог меня забрал, но он почему-то был глух к моим мольбам.

Я еще не понимала, что ад начнется позже. Намного позже, когда физические страдания закончатся. Когда я пришла в себя после многочасовых актов насилия сексуального характера, физических избиений, мне сообщили, что, оказывается, я дала на это все согласие. И что я одна из тех, кто получает за это огромные деньги.

Мне всучили эти деньги, немаленькие для кого-то на то время, соглашусь, но они ничтожно малы для меня, чтобы излечить израненную душу.

Меня выкинули возле частной клиники, оплатили там пребывание, вот только я никогда больше не буду собой. Не смогу просто гулять по городу и не оглядываться по сторонам, не смогу смеяться с близкими мне людьми, не смогу завести семью и родить ребенка.

Я ничего больше не смогу, потому что я на долгой терапии, и я не могу вынести прикосновения к себе, одиночество, нахождение в толпе. Парадокс? Но вот так. Я не могу быть нигде.

Я жить не могу и не хочу, но живу, потому что я знала, что наступит день, когда я смогу высказать все это и больше не бояться ничего. Мне удалось покинуть страну и сменить имя, теперь я ничего не боюсь.

Деньги я сожгла в тот самый день, когда меня выписали из так называемой больницы на Проспекте Мира с вполне четким диагнозом, который бывает у людей, попавших в ДТП. И никакого насилия.

На экране вы увидите копии анализа крови — с тем самым химическим составом, что не может быть в организме без вмешательства. Мне объяснили, это комбинация седативного и препарата, вызывающего амнезию.

Вы мне скажете, почему вы должны мне верить? Так ведь любая может рассказать все, что угодно.

Но теперь перейдем к главному.

Меня раньше звали Анастасия Волконская, а дальше вы увидите видео всего того, что делал со мной Верховцев. Этот ублюдок снимает все на камеру. А еще он всех называет Янами. Всегда Яна. Яна. Яна. Думаю, несложно догадаться, почему. Это видео лежало на сервере его закрытого клуба. Я не хакер, мне его помогли раздобыть добрые люди.

Верховцев, это только начало. Приятного тебе просмотра и помни, что если не в этой жизни, то в какой-то другой ты будешь страдать, ведь карма догоняет всегда”.

Холод по телу опускается волнами, погружает меня в настоящую пытку.

Я судорожно всматриваюсь в видео плохого качества и мгновенно узнаю окружающую среду. Слишком понятно, где это, чтобы хоть какие-то подозрения возникали.

Это его офис и одновременно коворкинг, в котором я была лишь однажды, но спутать хоть с чем-то не получится.

Первые приступы тошноты хватают через тридцать секунд от начала просмотра. Я зажмуриваюсь и до боли прикусываю нижнюю губу, когда в ушах стоит крик раненого зверя, а не человека.

Люди так не кричат и не плачут.

Люди так умирают заживо.

“И нет, это не deepfake. Хотите — сравните шрамы, они всё ещё тут.”

Звучит голос за кадром.

Не дипфейк. Не искусственный интеллект.

Слезы на глаза наворачиваются сами. Мне плохо на всех возможных уровнях, а еще страшно, что я была так близка к монстру.

...Я опускаю телефон. Он выскальзывает из пальцев и падает на пол, экраном вниз. Света что-то говорит, но её голос звучит глухо, будто из другой комнаты. Мир качается, как в момент сильной морской качки — вот только вместо палубы под ногами — кафель, вместо запаха соли — кислый привкус паники во рту.

— Яна, ты в порядке? — Света уже рядом, сжимает мою руку. — Что ты посмотрела? Что там?

Я не могу ответить. Рот открыт, но голос не выходит. Не хватает воздуха, будто в грудь вонзили нож и провернули. Меня трясёт. Ноги становятся ватными. Я сажусь прямо на кафельный пол возле кофейни, не замечая прохожих, не реагируя на испуганный шёпот Светы.

Он называл всех Янами. Всех. Он делал с ними это и снимал. И всё это хранил. Мир рушится медленно, но неотвратимо.

Света, наконец, вытаскивает из моих пальцев телефон и, видимо, тоже включает видео. Я слышу, как она резко втягивает воздух, потом выдыхает со свистом. Через минуту она выключает экран.

— Это… это же…

Света застывает. Я впервые вижу на её лице не наигранную весёлость или участие, а настоящий, сырой ужас.

— Ты была с ним? — спрашивает она медленно. — С этим человеком?

Я киваю.

Света больше ничего не говорит. Мы просто сидим так, на холодном полу, среди чужих ног и глухого гула торгового центра. Мимо нас проходят жизни, а моя — стоит. Или падает. Я ещё не понимаю.

ЛЕША

Видео, которое я запустил в сеть, разрывает тишину этого гребаного города, как залп из гранатомета. Реальность трещит по швам. Оно живёт своей жизнью — с каждой секундой нарастает волна, которую уже не остановить. Оно бьёт в солнечное сплетение, выворачивает кишки и заставляет содрогнуться даже тех, у кого, казалось бы, нет ни сердца, ни совести.

Я сижу в полной тишине. Монитор горит синим светом, а на экране — цифры, просмотры, комментарии. Их тысячи. Потом десятки тысяч. Потом сотни. А потом… заголовки. «Олигарх-праведник оказался палачом». «Закрытые клубы и камеры насилия: правда о Кирилле Верховцеве». «Жертвы начинают говорить».

Я вижу, как интернет задыхается от гнева. Как Скидывают таймкоды. Как пишут «я не могу досмотреть, это ад», «где была полиция?», «разнесите его, пожалуйста, до основания». Кто-то делится своими историями. Кто-то угрожает. А кто-то — впервые за много лет — верит пострадавшей. Верит ей. Верит им. Всем Янам, которых он сжимал в кулаке своей ебучей “власти”.

И в этот момент я чувствую… даже не победу. Нет. Это не победа.

Это детонация.

Бомба взорвалась, и теперь будет только развал. Суд, СМИ, грязь, мразь, правда, кровь, страх — всё это понесётся лавиной. Я знаю, что он уже в курсе. Я знаю, что он сжимает кулаки, ломает мебель, метёт своих людей на орехи. Но уже поздно.

Слишком поздно, ублюдок.

Ты думал, что мир проглотит твою жуть? Что деньги сотрут видео? Что страх заставит всех молчать?

Ты ошибся.

Потому что Яна больше не БУДЕТ МОЛЧАТЬ. Потому что я больше не смолчу. Потому что теперь ты сам — на экране. Голый, отвратительный, настоящий.

Ты умер, ВЕРХОВЦЕВ. Ты просто ещё об этом не знаешь.

У меня на репите все то, что можно притянуть к уголовному делу, а затем взгляд падает на экран смартфона, куда мне приходит сообщение от программера с файлами личной переписки Верховцева сразу после запуска ролика.

Даже по беглому просмотру видно, как он рвет и мечет.

Как звонит своим людям и требует заблокировать видео-шедевр.

Но поздно, ведь ровно через пару минут на всех стриминговых площадках в прямом эфире будет показано еще одно видео, снятое пару дней назад на одной из частных вилл в ОАЭ.

Верховцев хоть и умирал от горя, но свои увлечения не бросал, одновременно с поисками жены сублимировал как мог.

Улыбка не сходит с моего лица. Это не последний ход. Потому что самый главный я приберегу напоследок, когда он будет рыдать у моих ног.

Читаю переписку с пацаненком, который мне все это скинул, и тяну лыбу от уха до уха.

Бабки я уже ему отправил, даже сверху положенной суммы. Мы квиты и уже не нуждаемся в услугах друг друга.

Я поднимаюсь со скамьи в спортивном зале и вздыхаю с облегчением. Первый пункт прошел удачно, после второго я смогу полететь к Яне, потому что это все, о чем я могу думать сейчас, чтобы не сойти с ума окончательно и бесповоротно.

А затем дверь в раздевалку резко распахивается, и двое амбалов влетают в каморку, а я отчетливо понимаю, что происходит и почему.

Вот только понять не могу, кто меня сдал.

В любом случае, весь план может протекать и без моего участия, так что он совершенно точно зря напрягался.

Меня ломают втроем и накидывают на голову мешок, вытягивая к чертовой матери из раздевалки. Я успеваю вырываться и наносить удары ублюдками даже в таком состоянии, но против некоторых вещей приема нет.

Особенно против удара по затылку, который тебя вырубает.

Темнота. Пульс отдается в висках, как барабанный бой перед казнью. Я прихожу в себя медленно, как будто выныриваю из болота, в которое меня затолкали лицом вниз. Голова трещит. Руки — связаны. Рот — заклеен. Где я — не ясно. Но несложно догадаться. Железный пол, дрожащий от вибрации. Машина. Меня везут.

И в этот момент, как бы банально это ни звучало, я не боюсь. Потому что я успел.

Видео вышло. Второе. Пошло по всем крупным площадкам. Там, где он думал спрятаться за стенами своих вилл — теперь тоже свет. Голые тела, скованы цепями. Лица тех, кто не дожил до справедливости. Слышны стоны, слышен смех. Его.

И всё это — в прямом эфире.

Бум.

Ты думал, я остановлюсь? Ты думал, что если вырубишь меня, всё отменится? Нет, мразь. Ты не играешь с мальчиком. Ты играешь с человеком, у которого уже нечего терять.

Мои ребята получили инструкции. Если я не выйду на связь в течение четырёх часов — третье видео полетит в сеть. Самое грязное. Самое страшное. С лицами. С именами. С документами. Там, где ты не просто садист. А заказчик убийства.

Мои запястья горят от верёвок. Каждый вдох — как стекло в лёгких. Но я улыбаюсь.

Потому что я выиграл.

Ты можешь пытать меня. Ты можешь сломать мне кости. Ты можешь выбить из меня зубы. Но ты не остановишь то, что уже началось.

Ты гниёшь на глазах. А я — сжимаю спусковой крючок.

А потом я слышу, как дверь машины открывается. Звон металла. Топот ног. Голоса. Хриплые, уверенные.

И один, самый мерзкий. Холодный. Жирный от самодовольства.

— Ну что, боец. Ты хотел войны? Ты её получил.

Я поднимаю голову, несмотря на мешок, и просто ржу. Тихо. Хрипло. Потому что мне плевать, что будет дальше.

Ты сдох раньше меня, Верховцев. Просто пока ещё дёргаешься.

ЛЕША

Он стоит надо мной. Я чувствую его тяжёлое дыхание сквозь ткань мешка. Его запах — это смесь дорогого парфюма, пота, вина и крови. В буквальном смысле. Уверен, он сам её проливал — не раз, не два, не десять.

— Сними с него, — говорит он лениво.

Мешок срывают с головы. Я моргаю от яркого света. В лицо бьёт лампа, как на допросе. Вокруг — стены из бетона, обшарпанные и влажные. Какой-то подвал или бункер. Старый. Не его уровень, но, видимо, нужно было торопиться.

Передо мной — он. В костюме. С игривой ухмылкой, но в глазах… в глазах лужи грязи и безумия. Но еще больше боли, которую он пытается спрятать от всех, но не от меня.

У меня получилось…

— Ты сделал больно мне. Слишком больно, Давыдов. Я не терплю боль. — Он расхаживает передо мной. — Я терплю всё, кроме пощёчин. А ты — выдал мне их на весь мир. А еще ты тронул мое. Мое трогать нельзя. То что мне принадлежит, навсегда остается исключительно моим, даже если это перестанет существовать. Запомни на будущее, ладно?

Он останавливается. Наклоняется. Смотрит в упор. Его лицо в сантиметрах от моего.

— Но есть хорошая новость. Ты меня сильно вдохновил. Я вспомнил, как приятно ощущать страх под кожей другого человека.

Он врезает мне кулаком в лицо. Резко, неожиданно. Я чувствую, как хрустит скуловая кость.

— Это был не удар, — шипит он, — это была метка.

Кто-то сзади бьёт меня в живот. Я складываюсь пополам, но не падаю — меня держат. Не дают упасть.

— Хочешь знать, почему ты не умрёшь сегодня? — Верховцев обходит меня кругом. — Потому что я хочу, чтобы ты смотрел, как умирают другие. Даже не так, я хочу, чтобы ты смотрел, как моя жена вернется ко мне и будет играть роль спасенной невинной красавицы.

Он хлопает в ладоши.

Сбоку раздвигается штора. Я вижу экран. На экране — камера видеонаблюдения. Живое видео.

Картинка из до боли знакомой мне квартиры. Я мгновенно узнаю интерьер. Это ее квартира в Милане. Точнее, та, где Яна была в безопасности. Мой тайник. Наш.

— Нет, — выдыхаю. — Нет, мразь…

— Да, да, да… — щебечет он, как будто смеётся. — Думал, я не найду? Ты решил поиграть со мной в революцию? Ты думал, ты герой? Нет, мальчик. Ты козёл отпущения. И теперь — ты будешь смотреть.

Он щёлкает пальцами. Картинка на экране приближается. Я вижу Яну.

Она одна. Спит на диване, свернувшись в одеяло. Её лицо спокойное, но на сердце у меня — вой сирены. Где охрана? Где мои люди?

— Она не знает, что я уже рядом. Ещё нет. Но узнает. — Он поворачивается ко мне. — А ты увидишь это первым.

Я дёргаюсь. Срываюсь. Кричу — в кляпе, захлёбываясь в ярости. Но руки крепко связаны, а мешок снова накидывают на голову. Глухой, безжалостный мрак.

— Привезти мне ее немедленно, — слышу я, прежде чем всё вокруг погружается в кромешный шум. — Раз мальчик захотел играть в войну — пусть мир станет её свидетелем.

Пауза.

— А потом вы сожжёте его заживо к чертям собачьим. Потому что он создал слишком много проблем, мать твою. Не лез бы ты туда, где тебя никто не ждал, пожил бы еще, боец. Жаль, хороший малый. Я думал… ошибся.

Меня снова бросает в темноту. Мешок на голове, руки в крови. Всё тело ломит. В голове пульсирует только одно: Яна.

Где она? Успела ли сбежать? Видела ли камеру?

Слышала ли она хоть что-то?

Третье видео. Я сам запустил его — по таймеру. Потому что знал, что рано или поздно они меня поймают. Это была последняя мина. Последний удар, который должен снести весь фасад, который Верховцев так бережно выстраивал годами.

Пока они думают, что я сломлен, в СЕТЬ УЖЕ УХОДИТ.

Я слышу, как в другой комнате орет телефон. Как кто-то орёт. Вскакивает. Паника.

Меня бросают на пол, в спешке. Кто-то кричит, кто-то матерится.

— Он всё запустил! — вопит голос. — Уже в трендах! Уже в СМИ! Это всё он!

— Он сидел связанный, мать твою! — Верховцев, ярость в голосе.

— По таймеру! Он всё предусмотрел, гнида!

У меня кровь во рту, но я улыбаюсь. Это больше, чем победа. Это катастрофа для него. И она — необратима.

В комнате топот, удары, лязг оружия. Они уничтожают технику. Поздно. Всё, что нужно, уже улетело на двадцать зеркальных серверов, в облака, в архивы правозащитников.

И главное — в прокуратуру.

Я дёргаю ремни.

Они больше не затянуты. Паника — она срывает контроль. Меня оставили без присмотра. Ошибка. Грубая. Фатальная.

Я освобождаю руку. Потом вторую. Переворачиваюсь, падаю. Хриплю. Но живой. У меня ещё есть время.

Подползаю к выходу. Вижу проход. Склад. Дверь открыта.

Один шаг. Второй. Мир качается. Перед глазами туман. Я захожу в другой отсек. На полу — лом, кусок арматуры, кувалда. Строительный подвал. Идеально.

Шум за спиной.

Бью и промахиваюсь, потому что мне прилетает со спины чем-то очень тяжелым. Сука. Боль мгновенно затапливает тело, а перед глазами стелется красная пелена боли, что необратимо захватывает меня в свои крепкие объятия. И хочется рыгать от боли, но вместо этого мои глаза сами собой закрываются, и я чувствую боль от соприкосновения с грязным и пыльным полом.

Пульсация в башке становится громче, и не не остается ничего, кроме как вырубиться. Хоть отчаянные попытки этого не делать долбят в висок.

В следующий раз я встречаю расплывчатую реальность после ушата ледяной воды, которую на меня выливают с лихвой. Острыми пиками лед впивается в кожу, и вот он я, в полном сознании встречаюсь взглядом с Верховцевым, ублюдком, которого больше всего в жизни хочу удушить к чертовой матери.

— И снова здравствуй, — он улыбается своим унитазным набором зубов. Никогда не понимал, зачем люди вставляют себе такой страх и ужас в рот.

Мерзко смотреть и можно ослепнуть, реально.

— Пошел нахер, — выплевываю в его адрес, чувствуя, как во рту разливается металл. Вполне вероятно, что я останусь без одного зуба, который сейчас нехило так шатается. И похер. Сейчас на все похер.

В этот раз меня зафиксировали основательно. И руки, и ноги, и тело.

— Так что, друг мой сердечный, расскажешь, в какой момент ты решил, что можешь трахать мою жену? — скалится диким зверем и наклоняется ко мне, методично рассматривая мое изувеченное лицо.

В какой? Как только увидел.

— Я по крайней мере, смог ее наконец-то удовлетоврить, не то что ты, со своим милипиздрическим стручком.

Бам. Мне прилетает по роже битой. Опять же, это не то чтобы отрезвляет, так по верхам прохаживается, заставляет осознать гребанную реальность, в которой мне придется грести в связанном виде.

— Хм, ты что-то сказал? Повтори, я просто не расслышал.

— Нахер пошел, — харкаюсь в него кровью, не рассчитывая особо, что попаду. Но нет, попал. Прямо на идеально начищенные туфли за несколько тысяч долларов.

Снова отмашка, снова мне прилетает.

Точечно в правую часть лица. Теперь у меня сломана челюсть, и в этом я уверен так же, как и в том что однажды я придушу Верховцева собственными руками и не сяду за это в тюрьму.

— Ты можешь бить меня сколько влезет, но это не отрицает того ФАКТА, ЧТО ТЫ СЯДЕШЬ В ТЮРЬМУ, УБЛЮДОЧНЫЙ МАРАЗМАТИК.

В какой момент меня прорвало на смех и с какой стати, верно?

Но я смеюсь как в последний раз до слез, до желания пополам сложиться от истерического хохота.

А вот Верховцеву не до смеха. Он рассматривает меня так, как будто прикидывает в уме, расчлпенить меня сейчас или потом. Но я понимаю: он этого не сделает, пока не доберется до Яны. А на это понадобится время. Плюс он из тех, кто любит измываться, так что до момента, пока она не будет дома, я буду жив.

Шаг простой как дважды два, я бы на его месте сделал ровно то же самое.

Меня на части от злости рвет внутри, а снаружи я смеюсь как умалишенный.

Яна знает, что делать в случае, если ее раскроют. Ей все рассказали и показали, так что она в безопасности, но пока этого не знает Верховцев, все хорошо. Пусть думает, что она растеряна и боится. Пусть думает… это сыграет на руку мне, отодвинет момент смерти, по крайней мере.

— Давай позвоним моей жене? Уверен, она будет в восторге… И муж, и любовник на месте. Прекрасно, правда? Может это сподвигнет ее на что-то? Как думаешь? — снова скалится и берет в руки смартфон, набирает кого-то и выдает приказ, после чего спустя пару пару минут слышится звук входящего смс.

Он шире улыбается, и от этой улыбки у любого здорового человека мурашки ужаса по коже выступили бы.

Ублюдок набирает Яну, я чувствую это, и спустя пару мгновений Яна ему отвечает.

В глазах одержимого маньяка я вижу экстаз.

Каков пиздец.

Как и почему жизнь столкнула ее с ним?

Молча реагирую на его взброс, но сам с нетерпением жду ответа Яны, которая пошлет его в пешее эротическое.

Должна. Потому что она знает, что делать в таком случае.

— Привет, малыш, скучала? А я по тебе очень, — цедит угрожающе, сжимая в руках биту. Замахивается и останавливается в миллиметрах от моего лица. Ударь снов, мне плевать. Я к боли стал индифферентен.

Трогает совсем другая боль, ментальная, которую мне может причинить моя женщина.

ЯНА

Когда телефон звонит, я без раздумий беру трубку. Об этом номере знает только один человек, и вот я опрометчиво с радостью в голосе говорю:

— Привет, — дрожащим голосом отвечаю и сжимаю трубку, улыбка же сама растягивает лицо от уха и до уха.

— Привет, малыш, скучала? А я по тебе очень, — как гром среди ясного неба. Поджилки трясутся, и с силой сжимаю смартфон, чтобы не уронить. В голове вакуум, а затем мне размазывает одним напором…

Пальцы дрожат. Сердце уже где-то в горле.

— Ты забыла, кому принадлежишь, Яна? — голос ледяной. Без эмоций. И от этого — в тысячу раз страшнее.

Я сглатываю. Он знает. Уже знает.

— Кирилл...

— Скажу один раз. Если хочешь увидеть своего любовника живым — приедешь сама. Быстро. Без цирков. Без лишних вопросов. Если нет — я дам тебе пару часов, чтобы попрощаться. Вслух или мысленно — мне плевать. А потом мои люди силой тебя заберут, будет некрасиво и больно, это я тебе обещаю. Но ещё будет приятно мне, потому что я чертовски сильно хочу видеть, как ты сожалеешь о своем поведении.

Я молчу. Грудная клетка будто треснула.

— Он у меня. Говорить не может. Но, думаю, ты догадалась. Ему тоже будет очень больно, я умею это делать мучительно медленно.

— Нет… — выдыхаю.

— Да. — в голосе появляется насмешка. — Смотрит на меня так же, как ты. Дерзко. Глупо. Храбро. А потом кричит. Очень красиво кричит. Я записал. Хочешь послушать?

— НЕТ!

Тишина на линии. Он смакует каждую мою эмоцию.

— Тогда быстро собираешься и едешь. Если вдруг решишь поиграть в героиню — в следующий раз увидишь его по частям. И я лично начну с лица. Сначала заберу то, чем ты так восхищалась. Или ты восхищалась чем-то другим? Скажи мне, Яна, как давно ты перестала быть исключительно моей?

Паника набатом стучит по затылку. Мне от ужаса хочется кричать, но вместо этого я прирастаю к месту как парализованная.

— Ты врёшь… — но голос мой дрожит. И он это слышит.

— Дорогая. Я никогда не вру. До встречи.

Я стою в комнате, не дыша. Руки — ледяные. Губы — онемели. Телефон врезался в ладонь, будто я им вцепилась в реальность.

Первая мысль, что надо ехать, вторая — что я сделаю хуже. Я помню инструкции, но ничего не могу сделать с собой, кроме как паниковать дальше.

Он знает, где я, если обещал, что меня заберут. А могут ли пострадать другие люди? Это может быть блеф? Или что? Как он нашел меня? Как?

Пока мой пульс катается на американских горках, я сдавленно дышу и судорожно осматривась по сторонам, как будто это поможет мне спастись.

Впервые в жизни я не знаю, что делать, впервые…

Тру лицо до ощутимой боли и цветных мушек перед глазами и со стоном опускаюсь на пол, поджимая ноги к груди.

Нет, я не смогу просто отдаться ему, но если он говорит правду, если… то выбора у меня особо не будет.

Слезы стекают по щекам без остановки, и я заставляю себя думать, вот только ни черта не получается.

Спустя пару минут мне приходит сообщение в одном из мессенджеров. Я смотрю на телефон как на ядовитую змею, и не хочу ничего знать. Не буду смотреть, не буду читать. Прижимаю руки к лицу и часто-часто дышу. Кажется, я в шаге от полноценной панической атаки.

Но смартфон вновь разрывается…

Теперь звонок, настойчивый и бескомпромиссный.

Я Точно знаю, почему мне звонят, я все понимаю, и даже осознаю, что во входящем сообщении, но до последнего сопротивляюсь.

Но когда в мою дверь стучат, я буквально взрываюсь от паники.

А на крики о том, что “Это полиция, откройте” реагирую бешено стучащим сердцем.

К двери подхожу уже совсем в каком-то коматозе, а когда открываю ее, то ко мне врываются люди в соответствующей форме, не оставляющие и намека на то, что все закончится хорошо для меня.

— Яна Верховцева?

— Да, это я.

— Вы в международном розыске. Мы забираем вас до выяснения всех обстоятельств, — говорит человек в обычной классике.

Он выделяется среди всех, а значит руководит всем процессом.

В розыске я, да? Как далеко он пошел, лишь бы добраться до меня живой или мертвой? Есть ли у Кирилла предел, за который он никогда не перешагнет? Едва ли.

Полиция переворачивает съемное жилье вверх дном, вытряхивает содержимое шкафчиков, моей сумки и чемоданов. Все, что так или иначе могло сказать им, как я тут очутилась по поддельным документам.

Меня сажают на стул, пока осматривается помещение. Среди работников полиции я вижу довольно странного человека, он стоит поодаль и методично рассматривает меня с прищуром.

Я сглатываю и переключаюсь на полицию. Они роют усердно, переворачивают каждый криво лежащий предмет.

— В участок ее, — приказывает их главный и меня вежливо “просят” на выход.

В моменте кажется, что я сейчас сознание потеряю, но потом заставляю себя сдерживаться и не паниковать больше, чем есть уже.

ПЛАН Б не имеет никакого смысла, потому что в нем нет ничего на случай, если меня задержат правоохранительные органы.

Полиция, если это она, ведут себя со мной максимально тактично, ни словом ни делом не выказывая неуважения ко мне.

Уже немного позже я узнаю неприятные подробности всего того, что наговорил Верховцев обо мне.

Меня везут молча.

Ни наручников, ни громких слов, ни официального обвинения — просто «до выяснения обстоятельств». Но каждый их взгляд будто режет по коже. Я не чувствую, что они мне враги, но и союзниками они не становятся.

Пока мы едем, я дышу коротко, только через нос, и не моргаю. Если моргну — разревусь. А сейчас нельзя.

Меня заводят в кабинет. Стены серые, воздух застоявшийся, запах кофе, табака и металла. Садят за стол. Протокол, папки, запись.

— Фамилия, имя, отчество?

— Верховцева Яна Олеговна.

— Но документы у вас на другого человека. Как так получилось? — вроде невинный и вопрос, но столько всего

— Вам известно, что вы объявлены в розыск за пересечение границы по поддельным документам? Предварительно, мы считали, что вас украли и удерживали против воли, но вновь открывшиеся обстоятельства указывают на несколько другой вариант развития событий.

Я вздрагиваю.

— Похитили?

— Алексей Владимирович Давыдов. По заявлению Кирилла Эдуардовича Верховцева, вы были увезены из страны против своей воли, после чего вы пропали.

Я сжимаю кулаки под столом.

— Это ложь. Он все придумал.

Следователь, мужчина лет сорока с острым лицом и короткими фразами, кивает, будто ожидал такой реакции.

— Вы не выезжали с ним?

— Нет. Я уехала одна. Сама.

— То есть вас никто не принуждал, верно? — он произносит это нейтрально, а я буквально воплю в ответ:

— Давыдов меня спас, иначе рано или поздно мой труп нашли бы ваши коллеги в другой стране.

Он резко вскидывает брови.

— Яна Олеговна, поймите меня правильно. Сейчас вы — фигурантка дела. Вас могут привлечь за:

ЯНА

Они меня не задержали, но и не мило беседуют с целью спросить, как мои дела. Нет, это все не то. Меня удерживают у следователя уже несколько часов, по кругу допрашивают и требуют явки и пароли, но главное: чтобы я рассказала, как именно оказалась в стране по поддельным документам.

Мне ясно только одно: они упорно тянут время, чтобы меня забрали люди Кирилла. Я все понимаю, все-все, даже если он думает, что я тупая, что недалекая, и что до некоторых вещей додуматься просто не в состоянии ввиду своей некомпетентности в юридических или прочих вопросах.

Моя паника достигает максимальных пределов, но вместе с тем, я умело контролирую ее в присутствии других и позволяю немного отпустить контроль только, когда нахожусь в одиночестве.

Сбежать не получится, потому что я не пойду против амбалов с оружием.

Меня водят в уборную, кормят и не бьют.

Если честно, я рассматривала и вариант пыток до приезда мужа. Что еще могло влезть в его больную голову? Быть может, электрический стул? Истерический смех разрывает внутренности.

С каждым разом я дохожу до нового предела, так когда же наступит тот самый, последний рубеж? Максимальный? После которого не будет ничего?

Одинокая слеза скатывается по щеке.

Больше всего я сейчас боюсь не за себя, а за Лешу, которому совершенно никак не могу помочь.

— Яна, в ваших интересах рассказать нам обо всем, чтобы мы не завели дело на вас. Вы в чужой стране, и у нас действуют другие законы. Вероятно, в вашей стране это пустяк, но у нас за подобные махинации могут лишить свободы на срок от пяти лет. А незнание закона не освобождает от ответственности.

Меня трясет, когда я смотрю в миролюбивое лицо следователя. Я частично его понимаю, но это не мешает уловить суть: что мне придет катастрофический конец, если я не буду сотрудничать. Кирилл любит догонять, а когда он догоняет, то догоняет всех участников его неудач.

Я лишь одна из, а ему нужны все. Леша у него, я тоже почти… остались те люди, которые нам помогали.

— Мне помогали на родине, и эти имена ничего вам не скажут.

— И на месте вас никто не встречал? Понимаете, в чем дело, мы подняли записи видеокамер из аэропорта, и нашли много интересного. Вот посмотрите, это вы. А вот вас встречают какие-то люди. Конечно, нам нужно будет время, чтобы идентифицировать личности, но это же вопрос времени, а у вас будет еще одно дело на вашей прекрасной шее. Оно вам надо? — он протягивает мне планшет и запускает видео, где все понятно и без каких-либо комментариев.

С трудом глотаю вязкую слюну и пытаюсь придумать хоть что-то адекватное в этой парадигме. Не нахожу. Бегло смотрю на следователя и снова возвращаюсь к экрану планшета, где видео замерло, и где все уже показано.

— Давайте не будем делать вид, что вам не заплатили за то, чтобы найти меня и привезти сюда до момента, пока мой муж или его люди не заберут меня. Так зачем устраивать цирк, в котором не будет смешно ни вам, ни мне.

Следователь кивает и улыбается. Он делает это максимально гаденько, чтобы показать всем своим видом, как именно ему плевать на мои слова.

Меня уводят в камеру. Меня… ту, которую не арестовали. А спустя пару часов в камеру входят трое в штатском, и теперь я отчетливо понимаю, что мне пора на выход. И очень скоро я столкнусь с Кириллом лицом к лицу.

Меня поднимают на ноги без особых церемоний. Один из них — молчаливый, крепкий, пахнет ментоловыми сигаретами. Второй — помоложе, но взгляд у него мертвый, как у хищника, насытившегося, но не утратившего вкуса к крови. Третий — тот, что ведет, с папкой в руке, явно играет роль "голоса". Вся сцена напоминает репетицию давно отлаженной пьесы. Я — персонаж без реплик.

Мы идем по коридору. Шаги отдаются глухо, и я снова думаю, как странно легко можно отключиться от происходящего, когда страх становится фоном. Когда внутри уже не дрожь, а холод. Я не сопротивляюсь. Не потому что сдалась. Просто знаю: теперь каждый шаг может быть последним, на котором у меня останется хоть какое-то преимущество — ясность ума.

Меня ведут не к выходу. Не к машине. Мы спускаемся ниже. Лифт скрипит, и я чувствую, как все внутри сжимается.

Подземный паркинг?

— Куда мы идем? — спрашиваю хрипло, словно голос принадлежит не мне. — Успокойтесь, Яна, скоро все закончится, — отвечает "голос", не глядя.

Скоро все закончится. Звучит как приговор. Или как ложь. А может, и то и другое.

Мы садимся в наглухо тонированную машину, где сразу мне протягивают телефон и настоящие документы. Я предельно ясно понимаю, кто на том конце провода.

— Моя любимая жена, привет. Сейчас тебя отвезут в место, где ты сможешь привести себя в порядок, поесть, отдохнуть, а завтра мы с тобой поговорим, и я покажу тебе нечто интересное. От твоего решения будет зависеть дальнейший ход развития событий. Вопросы имеются? — по громкой связи слышно голос Верховцева. Меня тянет порыгать от этого. А еще как будто ударяют в живот с ноги.

— Пошел к черту, ублюдок!!! — взрываюсь моментально, крича в трубку так, как никогда я еще не кричала в жизни. Горло саднит.

— Михаил, сломай ему пару пальцев. Для начала. Потом можно перейти к рукам и ногам. Яна, малыш, ты сама творишь судьбу.

Я снова кричу, но в этот раз воплем раненого зверя. Мои крики растворяются в салоне, будто тут установлен звукоизолирующий купол — никому не слышно, никто не реагирует.

ЯНА

Я кричу и кричу до момента, пока мой голос пропадает. Меня привозят куда-то загород, и я начинаю догадываться, что на самом деле тут происходит. Смутно, но понимаю. В темной комнате без окон и с одной болтающейся тусклой лампочкой. Мне кажется, он хочет меня довести до такого состояния, чтобы я сама согласилась на все его условия.

Но нет такого, что заставило бы меня согласиться на него при любом раскладе. Кроме одного… но я так верю в Лешу, что почти уверена, что у него припасен план и на такой вариант развития событий.

Я верю в него больше, чем в себя. И мне в какой-то момент начинает казаться, что все это лишь план, спланированный Давыдовым. Да и что нас нашли не просто так, а надо было все это, чтобы у меня была неожиданная реакция, чтобы в нее поверили.

Я ложусь на пол и бездумно всматриваясь в черноту комнаты, и теперь эта чернь смотрит на меня, приветливо распахивая свои скользкие объятия. Теперь в моей душе страх плотно переплетается с горечью, отчаянием и чем-то смутно напоминающим безысходность.

Он Всегда говорил, что мы справимся, и что я в безопасности рядом с ним, значит, так оно и есть. Даже если мне кажется, что нет.

В замкнутом пространстве я сижу с бешено колотящимся сердцем пару часов. Но по ощущениям — это вечность.

Когда дверь резко распахивается, я с места подпрыгиваю и сразу забиваюсь в угол. Яркий свет испепеляет зрение в ноль. Я щурюсь и почти не дышу, пытаясь не захлебнуться от страха.

— Яна Олеговна, вам звонят, — нарочито вежливо обращаются ко мне и включают, как оказалось, настенные бра. Они и освещает в полной мере ту нору, в которой я оказалась..

Ко мне подходят и вручают обычный кнопочный телефон.

— Я с этим ублюдком разговаривать не буду, — отмахиваюсь и отворачиваюсь.

— Яна Олеговна, мне приказали просто передать вам телефон. даже если вы будете против, — последнее он произносит с ноткой угрозы в голосе, и я начинаю в панике дышать. Так часто, что голова кружится.

— Я не буду с ним говорить.

— Ваши родители не будут ждать вечность, — коротко цедит цербер с внешностью маньяка после отсидки.

И это пронзает пиком.

Тут же хватаю трубку и прижимаю к уху, улавливая тихий всхлип на том конце…

Мама. Минутная слабость превалирует над собственной гордостью.

— Яночка, солнышко мое… — с придыханием произносит она, далее скуля нечто неразборчивое. А у меня в душе протест, и хочет отшвырнуть от себя телефон, чтобы больше не слышать эту показушность. Как будто она не была в курсе, что происходит на самом деле. Да все все понимали, всегда. И я в том числе.

— Что ты хочешь?

— Яна, тебе нужно согласиться на все. Слышишь меня? На все, потому что в итоге пострадаешь не только ты, но и люди, которые не имеют к этой истории никакого отношения, — словно заученные фразы летят из ее рта без промедления и без истерики уже.

Надо же, как быстро ты успокоилась, мама. Неужели можно сподобиться на такое ради чего бы то ни было? Неужели я бы на ее месте не смогла найти выход из ситуации? Разве можно пожертвовать дочерью ради чего бы то ни было?

Глупая я. Глупая, потому что сама на это подписалась, но, господи боже мой, разве нормальный родитель не остановил бы свое дитя от необдуманных поступков? Разве не уберег бы? Разве есть в этой жизни хоть что-то, что могло бы стать выше любви материнской любви?

— Мама, услышь себя, — глотая слезы, шепчу, — ты снова просишь меня переступить через себя, так уже было однажды. Мы это уже проходили… а я на твоем месте землю бы носом рыла, но нашла бы выход. Ради собственного ребенка, — выплевываю через силу, когда трубку перехватывает кто-то еще.

Кто-то… начала тяжело дышит в нее, а потом произносит:

— Дочь, ты самое дорогое, что у меня есть. И я прошу у тебя прощения за все, я виноват перед тобой, и виноват так, что ничего не сможет загладить эту вину.

А на фоне голос моего мужа заставляет кровь стынуть в жилах:

— Знаешь, милая моя, я думаю, тебе стоит прислушаться к словам матери. а чтобы мои аргументы были еще красноречивее: напомню, что самая сильная боль: невралгия троичного нерва. Так вот я смею предположить, что именно такая боль сейчас сковывает нашего общего друга. А ты ведь не хочешь сделать ему так больно, милая? Просто от такой боли можно не выжить. Ты готова испытать это? Что ты стала причины смерти другого человека? Это очень просто сделать, воплотить на раз-два. Сложно только с этим жить. Поверь мне.

Сердце выпрыгивает из груди, вот-вот вырвется из меня, трепыхаясь от предсмертных судорог.

Он сделает это. Сделает…

Леш, ты ведь сильный. Ты ведь придумал план “Б”, да?

— Чего ты хочешь, тварь?

— За это я, несомненно, сломаю ему еще один палец.

В голову ударяет волна жара. Морщусь и сдавленно дышу.

— Я же согласилась уже на твои условия! — цежу со стоном.

— Но я их не назвал, моя дорогая жена… Но теперь-то ты готова слушать, да?

Сжимаю челюсть до характерного хруста. Скрежет зубов теперь смешался со звуком пульсирующей в голове крови.

— Говори.

— Ты возвращаешься, и мы обставляем все так, что тебя действительно украли. А сделал это сын моего компаньона. Он помешался на тебе и был готов на все. Но благодаря моим связям и качественной работе сотрудников, мне удалось вскрыть его и всех, кто был к этому причастен, вернуть тебя домой и снова зажить счастливо как любящая семья. А в течение года общественность должна узнать, что ты беременна. Но прежде, я хочу убедиться, что ты сейчас не понесешь. Так что примерно на неделю будешь на карантине, а для всех вокруг — на реабилитации. Теперь ты будешь исполнять обязанности жены в полном объеме, моя дорогая. И не забывай: никто не может меня обставить, и не нужно считать себя самой умной. Это последний наш разговор на эту тему.

— А что помешает мне выйти в окно в любой удобный момент?

— Как насчет гарантии: я не трону Давыдова, его семью, если ты будешь жива, родишь мне ребенка и станешь полноценной любящей женщиной? Ласковой, покорной? Мне кажется, мое предложение просто шикарно.

Кусаю до боли губы и всматриваюсь в пустоту. Во мне тоже она. Пугающая, темная и холодная, что заставляет покрываться тонкой корочкой льда разочарования в собственной жизни.

— Я жду ответ, Яна.

Молчание стягивает горло.

Мне кажется, ничего не сможет убить меня больше. Меня только что добил мой муж. Он уничтожил меня морально. А физически сделает это, когда прикоснется ко мне как мужчина. Нет, как насильник. Потому что он никогда не станет для меня мужчиной.

Меня отправляют домой как зверушку, которой сделали все прививки и выдали паспорт, где отмечено, что она полностью здорова. Я не беременна и не больна, к счастью для меня, как смел заметить доктор.

Леша, пожалуйста, дай мне знак, что все идет по плану.

За это время я не смогла с ним связаться, потому что меня держали в условиях тюрьмы. О телефонах и речи быть не могло, впрочем, как и о свободе.

Я плачу по ночам, а днем меня катают по врачам: от одного к другому и по кругу.

Теперь я стану игрушкой для постельных утех, а может еще кем похуже. Чувствую себя грязной, словно, меня искупали в ней с ног до головы. Я не могу смотреть в зеркало, не могу дышать полной грудью, не могу двигаться без боли. Ею пронизана каждая клеточка моего тела.

Теперь я обязательно стану инкубатором, вернее, матерью его ребенка. И я в ужасе представляю этот момент, потому что с горечью для самой себя понимаю, что не смогу полюбить этого ребенка. Просто не смогу. Меня мутит лишь от одной мысли, что придется родить от него.

Да что там родить: что придется лечь с ним в одну постель.

И все о чем я могу думать, что я не переживу это. Я просто не дамся. Я не смогу.

Леш, я не смогу. Слышишь, не смогу.

С каждой секундой, приближающей меня к дому, я испытываю ни с чем не сравнимый ужас. У самого дома я не жду, что меня из машины выволокут. И выхожу сама, безумно всматриваясь в дом, от которого в голове один лишь негатив. Я не смогу. Не смогу.

Леша, ты ведь придумал план, верно?

— Привет, моя радость, — слышится за спиной голос Кирилла, и мои внутренности падают вниз. — Ты выглядишь прекрасно, хоть и похудела, — шепчет мне в затылок он и обвивает двумя руками талию, отчего я сжимаюсь.

Приступ тошноты резко дает о себе знать.

— Я хочу понимать, что он жив. И я хочу с ним поговорить, прежде, чем стану твоей во всех смыслах этого слова.

— Хм, этого не было в нашем уговоре. Не уверен, что смогу устроить, — он ведет губами по плечу и тормозит у ключицы, вдавливая мою кожу.

— Не так много за то, что я тебе отдаю свою жизнь.

— Ты отдала свою жизнь в мое полное владение тогда, когда сказала мне “да”. Теперь уже навсегда, милая. Имей это в виду. Благодарю вас за поддержку и теплые слова. Но и плохие тоже были. Я не ожидала, конечно, но что поделать. Я очень хочу, чтобы ни один человек не переживал то, что пережила я за последние пару месяцев. Не будем о плохом.

ЯНА

Мои требования остались без внимания. Он настолько боится, что я увижу Давыдова, что готов уничтожить его, лишь бы я не посмотрела на него. Не заговорила. Не знала, что он жив. Но, быть может, это единственная причина, едва ощутимая, но все еще связывающая меня и жизнь воедино.

Он дал мне три дня. Именно столько, как сообщает доктор моему мужу, может потребоваться для стабилизации моего ментального здоровья. Подозреваю, что дело вовсе не в нем, но размышлять далее — не имеет смысла.

Три дня без него — это как долгая прогулка перед гильотиной. ты ведь все равно умрешь, только твои мучения оттягиваются все больше.

Первые сутки проходят так, что я по большей части сплю, в наглухо закрытой комнате. Не могу сказать, что это смогло бы остановить Кирилла, но и с распахнутой дрыхнуть кажется глупой идеей.

Вторые сутки проходят примерно также, только разве что я долго всматриваюсь, кажется, безумным уже взглядом в окно на активность окружающих людей.

Верховцев что-то готовит. Или прием, или очередную вечеринку, или показательные выступления-выставку зверушки под кличкой “Любимая жена”.

На третьи сутки я ко всему индифферентна, ничего меня более не радует и не интересует.

Потому когда дверь с хрустом открывается, наверняка потому что ручку с концами разломали, и в комнату входит Кирилл, я не двигаюсь. В моем взгляде он не увидит страха, отчаяния или чего-то такого.

— Привет, любимая, — показательно нежно обращается ко мне Верховцев, стоя за моей спиной.

Молчу, и только по телу мурашки табуном. Мурашки ужаса и отвращения к самой себе. А в глазах стынет холод, как и внутри меня.

— Через пару часов нам нужно быть у следователя, а потом запишем видео для социальных сетей.

— Зачем? — Хм, малыш, я ж не прошу, а ставлю перед фактом, и пояснять тебе что-либо не собираюсь, — он обходит меня и встает прямо перед окном, в которое я с такой внимательностью всматривалась все это время.

Руки сложены в карманы, и весь вид показывает превосходство. Была бы я чуть смелее и сильнее, я бы толкнула его вперед, и с высоты третьего этажа он, быть может, размозжил себе череп. Я вращаю эту мысль в голове, пока фоном звучат какие-то слова. Плевать, что он там рассказывает, на все плевать. Желание резко подскочить и толкнуть ублюдка растет с каждой секундой. Давление с силой ударяет битой по барабанным перепонкам.

— Думаешь, как убить меня? — словно читает мои мысли, Кирилл оборачивается и ехидно улыбается своей убийственной физиономией, от которой меня тошнит.

— Можешь не думать, у тебя не получится. А я тебя не посажу, так что ты все равно останешься в моем полном владении, только в таком случае после попытки убийства я буду скверно зол. А когда я зол, я могу делать больно. Больнее, чем ты можешь себе даже представить, — подмигивает и снова отворачивается к окну. Я точно знаю, что способна на многое, но способна ли я на убийство? Способна? Прикусываю щеку с внутренней стороны и почти не дышу, пока боль не становится невыносимой, а во рту не разливается металлический привкус.

Ненавижу.

Как я тебя ненавижу.

Леша, ты только держись. Я что-нибудь сделаю, я обязательно что-нибудь сделаю, даже если я за это сяду.

— Приведи себя в порядок. Мне нужно твое полное послушание, жена. Помни о том, что от твоего поведения зависит срок жизни твоего бывшего ебыря. Понимаешь, да? — он присаживается на корточки как гопник, всматриваясь в меня звериным взглядом.

— Твоя послушная игрушка будет готова к нужному времени, — цежу пересохшими губами. — Вот так бы и всегда, милая, — тянет кто мне руку, и я резко отстраняюсь. Меня вывернет сейчас.

— Что ж, об этом твоем поведении мы поговорим вечером, за ужином. Я приказал Севилии приготовить мясо и овощи. Вино красное полусладкое, как ты любишь. Помни о том, что у нас сегодня первая брачная ночь, малыш, — он снова скалится как дикий зверь, а у меня внутри все умирает. Медленно, но верно.

Словно в меня вонзают нож по миллиметру, по чуть-чуть, и если вытянуть, то я точно умру от кровотечения.

— Собирайся. Я пока сделаю пару звонков, — ленивая улыбка разливается на отвратительном для меня лице. Да что там для меня, уверена, для многих оно именно такое.

И я собираюсь, надеваю первое попавшееся, выпавшее из шкафа. Не хочу наводить марафет, или чтобы он думал, что для него я буду стараться. Я обещала прийти, но не обещала быть красивой.

— Как же я тебя ненавижу, ненавижу! — рубашка под давлением моих пальцев хрустит, одна пуговица отлетает на пол.

Если бы можно было ненавидеть сильнее, мир бы сошел с оси!

Холодными пальцами я прикасаюсь к коже и морщусь. Сама горю огнем, а руки словно из льда…

Обычные джинсы и рубашка, все самое простое, ноль макияжа, полное отсутствие желания что-либо делать с волосами, которые превратились в паклю без должного ухода.

На все плевать, На все. Не хочу ничего, не буду ничего делать, чтобы его порадовать. В итоге, что бы я ни сделала, я все равно не смогу сделать ничего, чтобы освободить Лешу.

Есть только один вариант, его убить, и этот вариант — мой единственный ключ к решению проблемы.

Мы отправляемся в следственный комитет на новой машине, которую сопровождают еще три. Полноценный эскорт, как если бы я была президентом. В машине Кирилл держит меня своей ледяной рукой до состояния, что рука немеет. Что ж, если он думает, что может настолько меня контролировать, то он глубоко ошибается.

— Расчесаться ты не захотела в знак протеста, да?

Молчу, но внутри кипит ядреная смесь.

Для тебя даже чистая одежда — слишком много.

— Тебе нужно будет подписать пару бумажек, — заходит издалека мой ублюдочный муж.

Опять молчу. Я знаю, что молчание его бесит больше, чем что-либо еще.

— После мы могли бы поехать к твоим родителям, но ты уверена, что хочешь их напугать своей естественной красотой? Вид все же больной, как ни крути, — интонация меняется вмиг, я чувствую намек на угрозу. — Но раз ты так решила, то мы никуда не поедем. Нет смысла пугать твоих родственников, верно? Ты же не хочешь, чтобы у твоего папеньки опять давление стукнуло? Опять скорую вызывать.

Я резко поворачиваю голову и сжимаю свободную руку в кулак.

Перед глазами яркая вспышка мелькнула.

О чем он говорит?

— Ты о чем?

Ну дрянь, он нашел способ получить мою реакцию самым изощренным способом из всех.

Делаю глубокий вдох и пытаюсь не накручивать себя.

— О как! Быстро ожила, — исподлобья рассматривает меня и облизывает нижнюю губу, упираясь кулаком в скулу. Кольцо-печатка переливается мелкой россыпью бриллиантов на фоне оникса. Особенный ужас внушало мне это кольцо с момента, как я впервые увидела его. Он носит его не так часто.

А в те дни, когда на его одежде остается кровь.

Моя же стынет в жилах от увиденного.

— Говори.

— А что мне за это будет? М? Щепотка послушания? Или…?

— Скажи мне, что с моим отцом, ублюдок! — я устремляюсь вперед и ударяюсь свободной рукой в его стальную грудь, начинаю молотить, не особо разбирая, по чем я бью.

Вместе с агрессией и волной адреналина тело разрывает истерика. Я рыдаю и бью, пока Верховцев в превосходством рассматривает меня с ублюдочной улыбкой на лице.

Но он не говорит, только заламывает мои руки и кладет меня лицом в кожаную обивку сиденья. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Свободной рукой он упирает мою голову до характерного хруста позвонков так, что я щекой втрамбовываюсь в сиденье.

Зубы разрезают внутреннюю поверхность губ, а слезы застилают зрение.

Всхлипы вместе со стонами — это единственное, что звучит в машине.

Водитель закрыл перегородку, и теперь мы с моим мужем в вакууме.

— В качестве наказания я мог бы тебя трахнуть прямо тут, чтобы ты поняла, кто тут решает, а кто подчиняется.

В самой уязвимой позиции я нахожусь перед ним во всей красе. Он упирается пахом в мое бедро и тяжело дышит. Какая вероятность того, что мой крик услышит кто-то снаружи и поможет мне?

Внутренности ухают вниз, а машина съезжает на обочину.

ЯНА

— Значит так, я говорю один раз, а в следующий: сдеру вещи и трахну прямо там, где ты покажешь свои идеальные ровные зубки. Поняла? — он упирается пахом в меня сильнее, а я задыхаюсь от истерики и от паники, которая насквозь пронзает меня острым пиком.

Моя ненависть зыблется на чем-то невозможно остром. На желании выжить и дождаться момента, когда этот ублюдок пожалеет.

— А теперь, когда я успел насладиться теплом твоего тела хоть так, я тебя отпущу, и ты не будешь орать как резанная. Промычи, если правильно меня поняла, ладно?

Но я молчу, а затем снова ощущаю прикосновение к своему бедру. Ладонью он ведет в сторону внутренней поверхности, а меня начинает бить током. Я дергаюсь, пытаюсь оттолкнуть его, скулю и плачу сильнее. Мое горло разрывает от немого крика.

— Ты никогда не была тупой, жена, а сейчас буквально меня поражаешь в негативном ключе, разумеется. Но мне даже нравится твоя строптивость. Уверен, что в постели у нас не будет никаких проблем с таким уж жаром ты проявляешь свои острые черты характера, — шепчет мне в макушку, вдавливается в меня еще сильнее, и вот я уже трясусь как листочек на ветру.

Он отпускает меня, а я резко поднимаюсь и рывком забираюсь к двери. Все заблокировано, мне не выбраться, но я обнимаю себя и жмусь к краю, куда уже и жаться бессмысленно.

Мой муж с неприкрытым наслаждением рассматривает мою дрожащую фигуру, пока мне остается лишь с ужасом осознавать тот факт, что теперь мне придется вести себя иначе, если я вообще хочу выжить.

Машина резко трогается с места, и меня прижимает к стеклу. Холодная поверхность охлаждает кипящую от мыслей голову.

До конца пути меня не трогают, но в моих мыслях ядерный взрыв.

С бешено колотящимся сердцем я сижу на месте ровно, бездумно всматриваясь в проносящиеся мимо здания. То, что водитель моего мужа, явно спешит и нарушает правила — вне всяких сомнений, но также очевидно и другое, что машину моего мужа не остановят ни при каких обстоятельствах.

Мы подъезжаем к зданию СК, и меня вытаскивают из машины почти как может сделать любящий муж со своей любимой женой, а именно: показательно галантно помогают выйти, придерживая за руку, нежно улыбаются, но то, с какой силой рука впивается в мою, и с какой грубостью тянет к себе — ясно показывает реальное положение вещей.

Я в тюрьме.

До кабинета следователя мне не сказали ни слова, а я почти не дышу, судорожно рассматривая антураж.

Спустя пару минут я уже вхожу в кабинет, где пахнет табаком и чем-то сальным, при том при всем, что антураж довольно дорогой. Мебель дубовая, стулья кричаще-помпезные, как для работника правоохранительных органов.

— Владислав Петрович, здравствуйте, а вот и мы, — лучезарно улыбается Кирилл, когда нам навстречу поднимется тучный мужик за пятьдесят с наполовину седой головой, но при этом борода черная. Смотрится максимально странно. Отвратительно.

И в темных глазах нет и намека на совесть. Угловатые черты лица далеки от приятных или хотя бы сносных.

Пренеприятнейший тип в неопрятной мятой одежде.

— Кирилл Эдуардович, дорогой, сколько лет, сколько зим? — он протягивает ему руку, а потом переводит мутный взгляд на меня. Оценивающий, цепкий.

Почему мне кажется, что здесь давно уже все обсудили? И что цепной пес моего мужа точно знает, что сделать для того, чтобы утопить всех нежелательных людей в окружении Верховцева?

— Много-много, дорогой, но вот мы и здесь. Готовы к плотной работе. Прошу любить и жаловать мою красавицу-жену Яну, — рисуется мною, вытягивает руку и водружает меня на воображаемый пьедестал.

— Очень приятно, Яна. Наслышан о вас, и со своей стороны хочу сказать, что все, что о вас говорили, было преуменьшением. Вы невообразимая красавица, я буквально ослеп от вашей сногсшибаемости, — прибавляет лесть ненужными комплиментами, от которых начинает мутить. Я киваю в ответ, но ничего не произношу.

Ни звука.

— У Яны ПТСР, прошу понять и простить. С учетом ситуации, это меньшее из зол, сам понимаешь, — Кирилл меня обнимает, и я отталкиваю его в присутствии чужого человека.

— Что ж, приступим. Я подготовил документы, все как было оговорено. Яна, вам достаточно только прочитать и подписать.

Я сажусь на стул, и мне суют ручку с листком. Мелким шрифтом там написаны… мои показания. Достаточно только бегло посмотреть, чтобы понять: я это не подпишу никогда. Ни за что.

Вот только моего согласия может не потребоваться, потому что Верховцева остановить невозможно.

Внутренности вращаются на вертеле, когда я вчитываюсь в написанное.

“Украл… удерживал против воли, совершал насильственные действия сексуального характера”.

Буквы медленно расплываются. да не может быть, что он решил все это осветить таким образом не может быть.

Я поднимаю отчаявшийся взгляд и шепчу:

— Я это не подпишу. Ни за что и никогда.

Отшвыриваю от себя бумиаги, и они разлетаются на пол под тяжелый вздох моего мужа и довольно потрясенный взгляд следователя.

— Яна хотела сказать, наверное, что надо что-то дополнить, да? — тяжелая ладонь плавно опускается ко мне на поясницу, надавливает, намекая на то, что именно мне надо было бы сделать сейчас.

— Нет, я хотела сказать именно то, что и сказала. Я не подпишу это, потому что меня никто не крал и не принуждал ни к чему, и уж тем более не совершал насильственные действия сексуального характера, — голос дрожит, но я уверенно заявляю правду, пусть и покрылась коркой льда от увиденного в глазах Кирилла.

Он меня убьет.

Но я не подпишу приговор Давыдову.

Верховцеву придется расписаться за меня, если он такой умный.

Я резко встаю и и направляюсь к выходу, но меня настигает Верховцев, до боли впиваясь в спину, и толкая меня к закрытой двери.

— Мы поговорим и вернемся позже. Всего доброго, — прощается без тени доброжелательности. — А с тобой мы поговорим дома, Яна, — рычит мне в ухо, после чего дергает ручку двери и хватает меня за талию, выталкивая из кабинета следователя.

ЯНА

Я предчувствую плохое, когда мы выходим из здания СК, предчувствую, ощущаю злобные вибрации, которые волнами исходят от Верховцева. Он тащит меня к машине с застывшей улыбкой на лице, а когда мы оказываемся рядом с ней, он замахивается и ударяет меня по лицу. Наотмашь.

Боль мгновенно расползается по лицу, разнося по искаженной коже красную сеточку проступающего синяка. Я точно знаю, что завтра там будет синева, как и обычно бывало ранее.

Разве что чаще мой муж обходился синяками по всему телу, мастерски маскируя отметины так, что никто, кроме него, не смог бы заметить. Но он умело надавливал именно в болезненные места, чтобы причинить мне еще больше боли.

— В машину, быстро, — коротко командует он, рывком открывая дверь. Я прижимаю похолодевшие ладони к пульсирующей скуле и не смотрю на мужа. Не могу и не хочу. Тяжело дыша, я сажусь в машину, хоть на самом деле надо было бежать без оглядки, но мои ноги словно превратились в вату. Это бессмысленно, все бессмысленно.

Дома он меня убьет, если я ничего не сделаю. Никогда еще он не был настолько зол.

Следом в машину садится Кирилл, хватает меня за руку и тянет к себе.

— Дома я поговорю с тобой как следует, а пока ты будешь ехать с осознанием, что завтра проснешься с болью во всем теле. Уж об этом я побеспокоюсь, любимая моя, — всматривается в меня диким взглядом, лишенным всего человеческого.

Я дрожу и ощущаю, как боль становится еще сильнее, пульсация расползается аж до уха, я одна боль в каждой клеточке собственного тела.

Проворачиваю в голове дальнейший план, и начинаю смутно осознавать, что выпрыгнуть на ходу из машины не такая уж и плохая идея, на самом деле. Даже если покалечусь, хотя бы попаду в больницу, а не домой к этому уроду.

Когда-то он говорил, что его дом — его крепость, самое надежное место в мире. И если ему надо будет, то он может там забаррикадироваться на несколько месяцев. Там самый безопасный объект, где Верховцев чувствует себя в своей тарелке.

У него даже все бумаги, касающиеся работы, не находятся в главном офисе, а тут, в кабинете, который оснащен получше, чем хранилище банка.

Вот почему все самые изощренные пытки надо мной он проявлял тут, и лишь впервые ударил возле машины при свидетелях на парковке возле СК. Для него всегда было важно, как мы будем смотреться в обществе, какую репутацию я могу создать, и как сделать так, чтобы я не стала причиной репутационных рисков.

Машина несется словно на ралли, и чем ближе мы к дому, тем сложнее дышать. Внутренности сжимает железным корсетом с шипами.

Мне кажется, что проходят мгновения, прежде чем машина тормозит у дома, высокие двери забора плавно съезжаются, и я остаюсь с чудовищем один на один.

Кирилл выходит из машины изящно как победитель, подходит к моей двери, резко ее открывает и вытаскивает меня наружу. Выволок меня как тряпичную куклу, которая надоела и которой ты больше не хочешь играть. Он перехватывает меня за волосы и поднимает над землей при свидетелях, при своей охране, которая для него как тень. Им он доверяет все, если не больше.

Меня затаскивают в дом.

Я стону сначала от боли, а затем от безысходности. Мне кажется, что я вот-вот просто растворюсь в пространстве от всего происходящего.

Меня попросту не станет.

— Ты что делаешь, сука? Ты как смеешь перед чужими так себя вести? Ты берега попутала? Поверила в себя? Да я тебя, суку, удушу, а потом воскрешу, чтобы ты не думала, что смерть далась тебе легко. А теперь слушай меня внимательно и внимай. Ты подпишешь все! Все подпишешь, дрянь, и будешь плясать тогда, когда я тебе скажу об этом, а если не будешь, то я сначала сломаю тебе ребра, а потом ноги. Поверь мне, именно эта последовательность вызывает непреодолимое желание сдохнуть! — он тянет меня, отчего я спотыкаюсь, снова пытаюсь подняться, но в итоге сбиваю коленки в кровь.

Мне очень больно. Скальп натягивается сильнее, и кипяток разливается по нервным окончаниям.

— Ты должна целовать мне ноги за то, что я тебя не убил сразу, потому что, блять, сильно тебя люблю! А ты этого ничерта не заслуживаешь! Не заслуживаешь! И за что я только тебя люблю, Яна, скажи мне, за что? За смазливую рожу и тело, которое ты мне не даешь?! — толкает меня от себя с такой силой, что я падаю спиной на холодный мраморный пол.

Боль сквозит по позвоночнику, расползаясь своими ледяными щупальцами. Кашляю, медленно поворачиваюсь на бок, изнемогая от происходящего. Адреналин все еще действует, иначе почему я могу терпеть все это?

Почему еще не умерла?

— Вставай, мразь. Вставай и посмотри своими бесстыжими глазами на меня. Я хочу видеть тебя, вставай, — подходит ко мне со спины, снова поднимает за волосы. В этот раз я ни звука не издаю, лишь безвольно подчиняюсь всему, что он со мной делает.

— Ты просто жалкая потаскушка, которая никогда по-настоящему не могла принять меня, и не сможешь, ты просто блядина, которой подавай запретных отношений вместо стабильных семейных уз, за которые многие на твоем месте держались бы как за спасательную шлюпку. Что тебе вообще надо, а? Вот что? Подарки — на, бабки — на, тачки — на, путешествия — на, да все что хочешь — бери и радуйся. Все, что требовалось от тебя — быть покладистой женой, улыбаться и любить меня, рожать детей, но ты выбрала другой путь. Путь самоуничтожения. Тебе нравится боль? Скажи мне, я буду каждый день тебе ее устраивать самым замысловатым образом из всех, — толкает и пинает меня, проезжается кулаком сначала по лицу, потом по ребрам.

Я обессиленно падаю на ледяной пол и расслабляюсь от прохлады. Это очень приятно, особенно когда все тело в огне. Расфокусированный взгляд гуляет по дому, по всем вещам, которые можно использовать для защиты.

Смогла бы я убить? Вероятно, да, и даже рука бы не дрогнула. Вот только у меня ощущение, что пара пальцев сломана.

Я пытаюсь подняться, пока Верховцев отходит к мини-бару, достает бутылку с янтарной жидкостью, разливает по двум ребристым стаканам. Поворачивается ко мне и с прищуром рассматривает. Пока я со стоном поднимаюсь.

Мне очень тяжело это сделать, а еще я вижу кровавые пятна на полу. Кап-кап. Тяну руку к носу и понимаю, что он расквашен.

Нестрашно, не в первый же раз, верно?

Не в первый.

Улыбаюсь и снова морщусь от боли, потому что губы саднят. Тоже расквашены, да? Ну и прекрасно.

Взгляд падает за бутылку с шампанским. Рядом с ним на обычный штопор с винтовой открывашкой. Острой. Ею можно пробить артерию. Ею можно убить легко и просто.

— Ты встала. Значит, тебе не так уж и больно, да? — хрипло смеется и отворачивается к окну, стирая кровь с рук. Моя кровь на его руках не в первый раз. Но в этот раз откровенно плохо смотрится.

Стоит ему отвернуться, и я подхожу к столику, медленно беру штопор и сжимаю в руках. Деревянная ручка впивается в кожу с ощутимой болью.

Кирилл поворачивается ко мне ровно в момент, как я выставляю штопор вперед. Теперь он ко мне не подойдет.

— Ты решила убить меня штопором, прости? — смеется он с такой силой, что аж до слез. — Малыш, не смеши меня и положи игрушку на место. Это даже не смешно.

А затем я поворачиваю острие в свою сторону и прикладываю к шее. Я ничего и никогда с собой не сделаю, потому что считаю это трусостью, но сейчас в глазах Верховцева я впервые вижу тень паники.

Что, когда ты убиваешь любимую игрушку медленно, — это немного другое, да?

А когда она — это повод не дать ей сделать это?

— С тобой нет, ты у нас сильный, а я вот слабая, Кирилл. Очень слабая.

Он медленно подходит ко мне, а я делаю пару шагов назад. Мы остаемся на одном расстоянии друг от друга.

— Детка, ты этого не сделаешь…

— Что ж, давай проверим, — я поднимаю руку выше, замахиваюсь, и резко падаю на пол, потому что звук разбивающегося стекла вдруг заполняет всю мою реальность.

ЯНА

Я слышу громкий стук ботинок, и то как стекла лопаются под давлением мужской тяжелой обуви. Какофония звуков затапливает уши. Я закрываю голову и в моменте уже ничего не слышу. Только вижу, как в дом вламываются люди с оружием и в балаклавах.

— Всем оставаться на местах. Работает “Альфа”. Лежать, я сказал, — это первое, что я слышу отчетливо— хриплый голос крупного мужчины, который придавливает Кирилла ногой в спину, в голову вдавливает дуло автомата.

Зрение плывет, и мне не видно ничего наверняка, сначала по верхам, а лишь спустя мгновения все фокусируется.

Кто-то осторожно поднимает меня, пытается поставить на ноги, но только мои ноги подкашиваются. Голова качается как на шарнирах, и боль усиливается, она практически смертоносная.

Мужчина в камуфляже и балаклаве осторожно касается моего подбородка и произносит:

— Вы Яна Верховцева, верно?

Я молчу, пытаюсь сказать, но молчу, просто мышцы не работают больше. Только киваю и сдавленно дышу. По губам снова течет что-то горячее, явно кровь. Интересно, на мне остался хоть сантиметр чего-то живого?

— Бедная девочка…

— Та не дергай ее, Стриптизер, положи на пол, где стекла нет. Там могут быть переломы, а ты ее дергаешь. Ну безмозглый, честное слово.

Мужчины переворачивают столы и что-то ищут, часть — расползается по дому. Меня очень осторожно кладут на пол, держат за руку. Затем ко мне подходит еще кто-то, рядом кладут огромный ящик, начинают нащупывать мой пульс. А я только смотрю в белый потолок и боюсь даже моргать

— Вы очень сильно ошиблись, ворвавшись в мой дом, — выплевывает Кирилл уверенным тоном не в самой удачной позе. Не победителя.

— Слышал, Царь-Батюшка, ошиблись мы. Смотри, какой резкий. А давай мы тебе морду подшлифуем.

— Бодикамеры отключить, — говорит кто-то явно главный. Со мной совершают какие-то манипуляции, и мне вдруг становится очень тепло. Среди них медик, что ли?

Проходит пара секунд и дальше я слышу:

— Верховцев оказал сопротивление при задержании.

И тут звучат два выстрела, а следом душераздирающий вопль моего мужа.

— Смотри, а теперь запоминать придется: девочек обижать нельзя. У меня только такой метод работает, так что не серчай. Огнестрел лучше, чем перелом. Я пиздец какой душевный, о людях думаю, прикинь? Самый классный тут именно я.

Вопль продолжается, а затем я слышу, как что-то ломают. Пытаюсь повернуть голову, но мужчина, сидящий рядом, не дает мне этого сделать.

— Девочка, не надо двигаться. Лежи, помощь уже близко. Тебе помогут, ты будешь в полном порядке. Не плачь.

А я не понимала все это время, что я плакала. Я просто лежала и дышала, и словно тело свое больше не ощущала.

Сейчас меня начинает трясти, а парень рядом просто держит меня. Почему меня трясет? Почему?

Пытаюсь спросить, но губы склеиваются. А затем я слышу шорох и крик.

— Сука, ты что с ней сделал?! Мразь, что ты с ней сделал?! Яна, Яна, ты меня слышишь? — голос Давыдова прорезается как будто сквозь вату, я поворачиваю голову на звук и сквозь прищуренные глаза вижу Лешу.

Мне кажется, я схожу с ума, но улыбка все равно касается моих истерзанных губ.

— Что ты с ней сделал?! ТВАРЬ, ТЫ БУДЕШЬ ПРОСИТЬ ПОЩАДЫ, НО ВСЕ РАВНО СДОХНЕШЬ. Я ТЕБЕ ОБЕЩАЮ, Я ТЕБЕ, СУКА, ЭТО ОБЕЩАЮ.

— Парень, ее нельзя трогать. Ждем скорую, выезжаем, ты сейчас только хуже сделаешь, — но знакомые теплые ладони уже касаются моего лица. Я вижу сначала распухшие губы, затем синяки под глазами.

— Лешенька, — шепчу, а затем меня целуют, и это лучшее, что со мной случилось сейчас. Правда.

— Я его убью, пустите меня, — Леша срывается с места в сторону Верховцева, но его перехватывают.

— Парень, мы тебя понимаем. Но держи себя в руках. Из-за падали сесть хочешь, что ли? Он и так оказал сопротивление и теперь с простреленными икрами, а это больно, парень, очень больно.

— Какого хера вы его не застрелили в упор в лоб?! Дай мне, я сам! — крик раненого зверя разносится по дому, а я лишь слежу за тем, как фигуры двигаются в унисон, удерживая главного мужчину в моей жизни за обе руки.

— Парень, полегче. Все. Уводите.

А дальше я не слышу и не вижу больше ничего. Кто-то прикладывает мне к лицу маску, и я тону в сладких снах, где больше нет никакой боли. Есть только наслаждение отдыхом и крепким сном.

Мое следующее пробуждение случается, как мне кажется, сквозь считанные мгновения, но на самом деле… все не так, как кажется.

Боль снова возвращается, стоит мне только открыть глаза и осознать всю реальность происходящего. Я в клинике, а прямо напротив меня в глубоком кресле обосновался Давыдов. И спит, опустив голову на грудь.

Датчики начинают пиликать, издавать сразу много разных звуков, и Давыдов открывает глаза, всматриваясь в меня мутным взглядом.

А я перестаю дышать, ведь его лицо — это сплошная синева и кровоподтеки.

— Маленькая моя, — срывается ко мне моментально, а я поверить не могу, что это не сон. И не больной бред.

— Леша, привет, — произношу, как мне казалось, громко, а на самом деле вышел пшик.

Давыдов целует меня в лоб, проводит пальцами по щеке, но это тоже больно, и он опускает руки, только близко садится и кладет голову на мою подушку, максимально близко к моей голове. И так мы и лежим, смотрим друг на друга и больше ничего не делаем.

Просто смотрим и дышим, а я и вовсе незаметно для себя самой начинаю плакать. Нет никаких утробных рыданий.

Я не понимаю, был ли он тогда у нас дома, или это был больной бред? Был ли спецназ, или я от боли начала галлюцинировать? Ничего не понимаю и не могу собрать до кучи. В голове как будто бы пустота и воспоминания на самом деле максимально обрывистые.

— Прости меня. Я так виноват перед тобой. Я так… виноват. Невыносимо. Я обещал, что ты будешь в порядке, а сам не дал тебе этого, не обеспечил безопасность. Не мужик, а черти что… — он склоняется над моим лицом и почти невесомо касается открытых участков кожи губами.

Множественные разряды тока пронзают меня в местах прикосновений. Агонией проносится желание почувствовать его губы на своих, но потянуться к нему не могу — я перебинтована и зафиксирована.

— Я не виню тебя ни в чем. В конце концов, я сама пошла на это, и если бы не хотела этого, так бы и осталась в руках маньяка, а так… и к тому же, я ничего не помню о том дне, кроме как то, что была… с ним в следственном, а потом дома случился скандал, — дрожащими губами шепчу, но сформулировать все до конца не могу. — Но мне почему-то кажется, что там был спецназ и ты, поправь меня. А еще я бы хотела знать, что со мной. И заверить тебя, что я ни о чем не жалею. В конце концов, ты тут, а значит, у него ничего не вышло. Да? — улыбаюсь нервно и напряженно сжимаю челюсть, о чем позже жалею, потому что это тоже оказывается болезненным занятием.

Леша хмурится, осторожно касается моей руки и вздыхает:

— У тебя перелом нескольких ребер, перелом носа, сотрясение мозга, трещина в ключице, и множественные ссадины, ушибы, глубокие царапины от битого стекла, тебя зашивали. Под вопросом был компрессионный перелом позвонка, но, слава богу, он не подтвердился. Спецназ был, и я там был… и ничего у этого ублюдка уже не выйдет, будь уверена.

— Как ты там оказался вместе с ними?

— Он держал меня в подвале вашего дома. Ты знала, что там три уровня? Больной ублюдок построил там целый подземный улей. Мразь, блять. Ничего более надежного, чем этот дом, у него не было, как оказалось.

— Так, расскажи мне все, пожалуйста, детально.

ЯНА

Леша сидит передо мной понурив голову, словно все сказанное впоследствии ему очень не нравится, и он не хотел бы делиться такими деталями.

— Я хочу знать все.

— Что ж, тогда стоит начать с того, что я не планировал некоторые события, которые с тобой случились. Тебя не должны были найти. Я допустил ошибку, посчитав, что в Европе ты в безопасности, и не подумал, что ублюдок может решать вопросы на столь высоких уровнях. За это я виноват перед тобой сильнее, чем можно себе представить. Я не знаю, что сделать, чтобы ты простила меня. Потому что я даже сам себя простить не могу. Ненавижу за это, — рычит он и опускает голову мне на руки. Вот теперь я вижу глубокие ссадины и зашитые раны.

Он настрадался не меньше меня, а может даже и больше. Сердце предательски екает, и я со стоном втягиваю поглубже кислород в легкие, отчего моментально морщусь от боли.

Внезапно дверь открывается, и палату входит мама с незамысловатой гулькой на лице и с глубокими синяками под глазами. Одежда несуразная и как будто бы одета невпопад, первое что выпало из шкафа.

— Доченька, солнышко мое, — со слезами на глаза проговаривает, прижимая к груди папку.

А мне на нее смотреть не хочется. Я отворачиваюсь, пряча взгляд на чем угодно. На самом деле я понимаю, что грядет разговор, но не понимаю, что мне ей сказать, чтобы она поняла меня, если все еще не понимала.

Все это время, что я положила на алтарь. Свою жизнь положил, лишь бы мои родные были целы. Конечно, нечего было ожидать другого, если я добровольно на это пошла, но почему совершенно чужой человек искал варианты, а мои родные — нет.

— Я выйду, — Леша целует мою ладонь, поднимает голову и играет желваками. на мою мать не смотрит, она тоже не произносит ни слова. Как будто тут я вообще сама нахожусь.

Меня берет злость.

— Не надо выходить, — указываю Давыдову совсем другим тоном, таким, что аж у самой кровь в жилах стынет. Интонации учтиво показывает, как именно я отношусь к данной ситуации.

— Вам надо поговорить, я буду прямо за дверью, — бескомпромиссно заявляет Давыдов, и я бросаю в него недовольный взгляд.

Я бы хотела просто в тишине побыть, а не снова выяснять отношения с матерью.

Как только Давыдов выходит, она садится на его место, и теперь я по-настоящему не понимаю, как себя с ней вести и о чем говорить.

Только обида душит горло.

— Я понимаю, что ты не хочешь со мной говорить. И понимаю, что ты никогда меня не простишь, но все же. Я прошу у тебя прощения. Какой бы я плохой ни была, я твоя мама, и я тебя люблю, как бы тебе не казалось иначе, — произносит ломающимся голосом. — И я очень переживала, я волновалась о тебе, места себе не находила. Понятия не имела, что с тобой и где ты. Папа поднял все свои связи вместе с Кириллом, — на последнем она спотыкается.

С Кириллом.

Она называется его по имени? Я печально улыбаюсь, ощущая одновременно саднящую боль на губах и в груди, это сложно вынести.

— Мама, он меня убивал. Планомерно и изощренно, а ты называешь его Кириллом? Это ублюдок, садист и убийца, и если ты еще не поняла, то я тебе скажу: если бы не вмешались другие, сегодня ты бы сидела у меня на могиле. Понимаешь? Мне все казалось, что я должна вас защитить, но спустя столько лет защищать меня должны были вы, вы, мои родители, а не я, ваша дочь, ценой собственной жизни! — срываюсь и чувствую, как по щекам снова текут слезы.

Почему я должна такие простые вещи пояснять взрослому человеку?!

Нервный смех душит, а одновременно с тем я плачу. Плачет и мама, стирает слезы, тянется ко мне, но я отворачиваюсь. Мне не надо от нее нежности, она больно била меня много лет подряд.

— Мы с папой думали, как сделать так, чтобы тебя вытянуть. Мы работали над этим, мы старались сделать кое-что, чтобы минимизировать риски… для всех.

— Знаешь, мам. Я сама виновата. Не надо было делать то, что я сделала, все мы взрослые люди, но я не знала, что все будет так. Если хочешь — я была к этому не готова. И быть может, знай я наперед, как все это будет, может и не согласилась бы. Лучше сидеть в тюрьме и быть бедным, чем проживать все то, что проживала я. Это бесчеловечно, это неправильно, никто не должен это выносить!

Руки сжимаются в кулаки, и я только сейчас понимаю, что это действие дается мне крайне сложно, и приносит невыносимую боль.

— Я понимаю, доченька, я так виновата перед тобой, так виновата. И папа, он корит себя, винит во всем, и когда мы все узнали… мы… чуть с ума не сошли. Ему плохо стало, он сейчас в больнице этажом ниже. Не думай, что если бы мы знали всю правду, то мы бы ничего не сделали. Мы бы горы свернули.

Папа в больнице. Сердце екает, и я прикрываю глаза от устоявшейся уже усталости. Ее так много, и она с такой силой давит на плечи, что я даже лежать с ней затрудняюсь. Господи, как хочется простой жизни и просто дышать.

— Горы сворачивать надо было раньше, мама. А сейчас ради меня горы свернул другой человек, и для меня он сделал намного больше, чем вы. Он меня спас. Как бы это ужасно ни звучало, мам. А когда у меня будет ребенок, я ради него сделаю все и даже больше, буду землю носом рыть, но уберегу от всего, чего бы мне этого ни стоило. Деньги и статус никогда не будут иметь для меня большого значения, — последнее шепчу еле слышно.

Мы обе понимаем, что мою маму в определенный момент волновало именно это, пусть и будет говорить совершенно другое.

— Ты станешь прекрасной матерью, — печально улыбается она, снова пытается ко мне прикоснуться, но я отстраняю руку.

Конечно, стану.

И самое забавное во всем этом, что я впервые в жизни очень хочу ею быть, и родить от человека, который младше меня.

А когда-то я кричала, что и встречаться с малолеткой не стану. Малолеткой я считала ребят на год-два младше меня.

Мама остается, но мы молчим. Она помогает мне покушать, попить, следит за тем, как медсестры меняют капельницы и дожидается врача, который выставляет мне целый перечень диагнозов.

Затем я узнаю, что мне предстоит лечение в больнице длиною в две недели минимум. И все это время не станет для меня отдыхом.

Когда мама уходит к отцу, ее сменяет Леша, и он первым делом подходит ко мне и целует в губы. Осторожно, бережно и очень нежно.

Меня затапливает запредельными ощущениями, от которых внутри тепло-тепло как от солнышка.

— Расскажи мне все, — тяну руку к нему и бережно глажу израненное лицо.

— Что ж, тебя спасал спецназ “Альфа”, ублюдка задержали, прострелив ему икры. Теперь он инвалид. В больнице при СИЗО с охраной как у президента. Не сбежит, мразь.

В СИЗО? Значит, на него что-то все же есть, значит, он сядет. И я буду свободна от него…

— По каким обвинениям?

— Уголовные и экономические. По моим расчетам, он не выйдет оттуда никогда.

Мурашки по коже табуном. Не выйдет никогда…

— К тебе зайдет следователь. Ты можешь рассказать ему все, это не тот, которого подкупил ублюдок. Тут только правда и ничего, кроме нее, малышка, — упирается носом в мою щеку и тяжело дышит.

— Ты расскажешь мне о том, кто поучаствовал в том, что Верховцева взяли?

— Расскажу, но сначала тебе надо выздороветь. А потом мы все тебе всё расскажем.

Все?

Всё?

— А пока у меня есть к тебе очень важный вопрос, — он улыбается загадочно и нагло, как умеет исключительно Давыдов.

— Какой?

— Ты станешь моей женой?

Губы расползаются в самой счастливой улыбке из всех. Внутренности скручиваются узлом, а томление становится невыносимым. Я бы взлетела, если бы смогла.

— Думала, что ты и спрашивать не будешь. Молча заберешь паспорт и штамп поставишь.

— Я бы так и сделал, но ты пока что по документам чужая, а это мы очень скоро исправим. Потому и прикидываюсь вежливым, — улыбается шире, но в глазах теплится волнение. Я не ответила.

И вот я киваю, одновременно шепча:

— Да, конечно, да…

Он чуть сильнее прикладывается к моим губам и углубляет поцелуй, и меня больше нет. Есть только искреннее наслаждение, которое у меня теперь вместо крови, а боль уходит под действием окситоцина.

ЛЕША

Оставлять ее даже на пару часов кажется пыткой. Мне и самому, по правде говоря, надо было прокапаться в больничке, но я одну капельницу сделал, прорыгался, обмотался бинтами и все, забыл обо всем, потому что важнее всего Яна. Ее благополучие. Ее здоровье.

Я хочу перевезти ее за границу, чтобы наверняка лечение прошло хорошо, и чтобы никаких новых негативных потрясений.

Но врачи против, так что пока что Яна будет тут.

В моем доме сейчас своеобразный штаб. Мне пришлось на это согласиться, особенно после своего прокола. Кто ж знал, что айтишник, который слил мне переписку, слил заодно и меня. Сыграл и вашим, и нашим и стал миллионером.

За это он уже ответил.

А отец ускорил все процессы, что были запущены мной. И не дал Верховцеву применить связи. Хотя какие еще связи могут быть, если он уже давно всем поперек горла встал, только люди боялись его трогать.

А когда есть за что — тронуть можно и даже нужно, в каком-то смысле и удобно, ч тоыб не вонял.

— Сын, у нас гости, — батя встречает меня у входа в хмуром настроении, и я пока вопросов не задаю.

В кабинете вижу нашего юриста Авдеева, который помогает топить Верховцева. Он и был тем, кто максимально ускорил расследование, чтобы взять уже ублюдка за яйца при полном параде. И именно благодаря ему удалось организовать для этого “Альфу”.

Мало иметь компромат, нужно еще уметь запустить из него дело, ведь очень многое может отсеиваться по причине того, что не имеет доказательной базы.

— Привет, Михалыч, — подмигиваю ему здоровым глазом и протягиваю руку.

Этот мужик всегда смурной, и всегда в идеальном костюме и рубашке. Скучный, но умный. Годков ему около тридцати пяти, но по манере поведения все шестьдесят.

— И вам не хворать, Алексей, — жмет руку и садится в кресло, запрокинув нога на ногу. — Я к вам с новостями, которые через пару часов могут попадут в СМИ.

— Надеюсь, приятные.

Авдеев смеется, а затем всматривается в меня с прищуром:

— Как посмотреть. Сегодня утром лечащий врач Петраковский на обходе обнаружил мертвого Верховцева Кирилла Эдуардовича в собственной палате, под которой дневала и ночевала охрана.

Какого, нахрен, черта происходит?

Мое лицо — непроницаемая маска, по которой не прочитать и не отследить совсем ничего. И только внутри такой компот варится, что самому страшно. И злоба, и воодушевление, и непонимание. Но внешне…

Внешне я гребанная непоколебимая скала.

— Что ж, земля ему стекловатой. Спасибо за новости, но благой эту весть назвать не могу. Я бы предпочел, чтобы он страдал и мучился, а не сдох в больнице в шикарных условиях.

— Как такое могло случиться? Туда допуск ограничен же, — батя вклинивается, и Авдеев переключается на него.

— Мне тоже интересно это узнать, но нет ничего невозможного, да? Особенно для семьи Давыдовых, как я погляжу, — хмыкает он.

Минутная пауза, и я уже отыграл свою партию:

— Не понял, о чем вы? — улыбаюсь уголками губ. — Вы очень плохого обо мне мнения, я чемпион, и у меня удар может голову в кисель превратить.

— Давайте не будем делать вид, что вы к этому не имеете никакого отношения. Когда я брался за это дело, я просил вас только об одном: работать в рамках закона. Убрать его вы могли и на первом этапе, зачем надо было тянуть резину и устраивать весь этот цирк? Зачем я столько времени угрохал на все эти документы, искал лазейки, как засадить его навсегда? Я всегда работаю по букве закона и от своих клиентов требую соответственно того же. Вы же пошли через голову, когда мы почти достигли финиша и скоро выйдем на слушание. В чем суть, поясните? Моя работа, надеюсь, будет оплачена с учетом оговоренного изначально, кстати говоря.

— Ваши обвинения кощунственны. Мы не имеем к убийству никакого отношения, — произносит уверенным тоном отец. На меня не смотрит, но я подозреваю, что он думает на меня!

Правда лишь в том, что я считаю этого ублюдка недостойным быстрой смерти. Я бы издевался над ним часами, с воплями и мольбами, чтобы я закончил. Но не так. Тихо и мирно? Серьезно?

— Вопрос в том, что дело будет закрыто. Правосудие не свершится. И я пока не знаю как, но в этом поучаствовала ваша семья. Надеюсь, вы не станете моими клиентами более. На этом наше сотрудничество считаю завершенным, — произносит он утробным голосом. — Оплату жду на расчетный счет в течение трех рабочих дней.

Он встает и уходит, как победитель.

А мой отец с подозрением рассматривает меня.

— Это не я, блять! Я топил за страдание, а не за быструю смерть.

— С чего решил, что быстрая?

— А ты думаешь, что он вопил часами, и никто не заметил? — прищуриваюсь и недовольно хмыкаю.

— Все это очень подозрительно.

Только и для меня это подозрительно, вот почему я сейчас не моргая смотрю на батю и кое-что подозреваю. Только доказательств у меня нет…

ЭПИЛОГ

ЯНА

Мне все еще кажется, что я сплю, и этот сон скоро закончится, вот только все не так. Не так не так!

Уже пару месяцев мы с Лешей живем вместе. Я официально вдова, которая не долго горевала, и уже красуется в качестве невесты.

Пусть я только закончила сложную реабилитацию, пусть есть множество проблем по здоровью, пусть мои месячные все никак в норму не придут, потому уровень кортизола блокирует все остальное, пусть я еще чувствую головные боли, а у Леши очень сложная подготовка на сборах, ведь он пропустил важный бой из-за всем известных событий…

Пусть мое имя полощут в СМИ, пусть случается еще много всякого…

Пусть с мамой и папой наши отношения натянутые, во многом благодаря тому, что я не даю слабину.

Пусть я все еще плохо сплю, просыпаюсь от кошмаров и часто вижу перед глазами его лицо…

Но мы с Лешей при этом есть. Это самое главное и важное в этой жизни: иметь человека, который будет с тобой при любых условиях и в любых обстоятельствах, и когда тебе хорошо, и когда тебе плохо.

Я сижу в арендованной квартире на отшибе малознакомого мне города с улыбкой на лице, потому что жду своего бойца с изматывающих тренировок.

Он должен был остановиться в специальном лагере, но “Батя”, с которым я имела честь познакомиться, за короткое время принял меня в спортивную семью, и совершенно не против отсутствия Леши на месте дислокации.

Так у нас получается не разлучаться, и он всегда уходит с хорошим настроением, что я бате и обещала. Настрой только боевой… только так и никак иначе!

На моем пальце красуется аккуратное кольцо. Все ювелирные украшения от бывшего я отдала в ломбард, а деньги перевела в дома престарелых.

Это кольцо единственное у меня.

И я смотрю на него без остановки. Это такое счастье просто знать, что ты сказала “да” мужчине, которого любишь до потери сознания и даже когда оно потеряно.

Когда дверь осторожно открывается, я тут же встаю, чтобы встретить Лешку.

Какой бы уставший он ни был, он все равно со мной время проведет, даже когда на ходу спит. И все равно будет во мне. Даже если оба без сил, даже если нет настроения, или еще что-то случается.

Нет, он каждый вечер приходит, обнимает, целует, снимает с меня одежду и любит, пока мы не уснем обессиленные и изможденные, чтобы утром снова встречать эту жизнь с улыбкой на лице, потому что мы друг у друга есть.

И жизнь у нас есть.

Все еще только впереди, и там будет только самое интересное. Ведь планы у нас грандиозные, а жизнь — долгая и счастливая, переполненная радостью и улыбками.

А плакать мы будем исключительно от счастья.

— Роди мне дочку, чтобы твоя копия была. Чтобы так же смотрела на меня своими бездонными глазами, — совершая последний толчок, он остается глубоко внутри меня, наполняя собой до краев.

Мой хриплый стон тонет в поцелуе перебитых губ. Они у Леши не заживают, как и костяшки пальцев.

Меня затапливает нежностью и желанием родить.

— Обязательно… я тебе и сыну рожу, и дочку.

— И снова сына?

— И снова дочку…

Смеемся в обнимку, в обнимку засыпаем, в обнимку просыпаемся.

У нас вся жизнь впереди.