Остановиться на последнем шаге между решением уйти из жизни и его осуществлением Чонвона заставила музыкальная пластинка. В тот момент из тысяч альбомов на глаза ему попался один из отцовских, очень им любимый, – «Соната для арпеджионе D.821» в исполнении Гэри Карра. Да. Перед смертью Чонвон решил послушать эту пластинку в последний раз.

– Чонвон, прислушайся к звуку контрабаса. Он играет в последних рядах, отвечает за самый нижний регистр, без которого, казалось бы, можно и обойтись, но без него оркестру никогда не достичь полноценного звучания. А знаешь, что еще интереснее? На этом инструменте, который, как считают люди, служит лишь для заполнения пробелов в оркестре, кто-то безупречно играл Баха и Шуберта. Разве это не потрясающе?

«Ух ты, и правда! Действительно потрясающе, папа! А этот кто-то и есть Гэри Карр, да?» – как было бы здорово, ответь ему Чонвон с подобным воодушевлением. Тогда папа, наверное, с радостью продолжил бы свои бесконечные рассказы о музыке. А потом его, конечно, пришла бы угомонить мама.

Однако папа не получил от Чонвона реакции, какую мог бы тогда ожидать. Не потому, что его рассказы были ему неинтересны – совсем наоборот. Но он никак не отреагировал. Для маленького Чонвона это было обычным делом. В тот самый момент, когда он собирался проститься с жизнью, вместе с этим пустяковым воспоминанием в памяти всплыл образ отца. В противоположность другим детям-сверстникам, не скупившимся на смех и слезы, его сын не отличался живостью мимики, и, может быть, поэтому лицо отца нередко выражало эмоции как будто за двоих. Изменилось бы что-либо, если бы тогда Чонвон ответил отцу с чуть большим энтузиазмом, если бы немного раньше осознал, что чем-то отличается от обычных людей, и стал тренировать свое безэмоциональное лицо выдавать подходящие гримасы? Конечно, сейчас эти размышления не имеют смысла, как и бывает со всякого рода сожалениями. В тот день отец Чонвона, должно быть, хотел объяснить своему лишенному эмоций маленькому сыну, что, какую бы жизнь он ни прожил – блистательного солиста, утопающего в аплодисментах, или же незаметного контрабасиста, подобно тени создающего фон для других инструментов, – любая из них будет значима. Но спустя время Чонвон, в какой-то степени освоивший навык выразительности, понял: большинство наставлений, которые он слышал от отца, тот, похоже, хотел дать самому себе и тем самым в каком-то роде оправдать тот факт, что его собственная жизнь довольно рано оказалась провалом.

Поэтому, наверное, Чонвон впоследствии прошептал перед траурной фотографией отца:

– А жизнь всегда такая? Колышешься из стороны в сторону в обнимку с этим гигантским контрабасом, а для него уже никто не пишет музыку. Не знаю насчет Гэри Карра, но вытерпеть беспорядочный джаз Чарльза Мингуса мне было очень уж тяжело. Хоть и говорю об этом, правда, только сейчас.

Поставив на проигрыватель пластинку Гэри Карра, выпущенную на японском лейбле King Records, между первой и третьей частями шубертовской сонаты Чонвон бродил на грани жизни и смерти – по той короткой дорожке, что проложила за собой игла от Shure[1]. На обратной стороне альбома также имелись композиции Рахманинова и Сен-Санса, однако доходить до них не было необходимости. Если уж и слушать Рахманинова, то для такой ситуации больше подошла бы симфоническая поэма «Остров мертвых»; у музыки же Сен-Санса слишком суетливый ритм, как ее ни исполняй.

За последний год в жизни Чонвона ничего не происходило так, как он того ожидал. Правда, если подумать, это не только про последний год, а про всю его жизнь. Так что, пусть и не совсем в новинку, в этот раз дела для него обстояли немного по-другому. Хотя нет, лучше сказать: все кардинально изменилось. Продержавшись этот год в живых, Чонвон стал, как сейчас говорят, инфлюенсером и теперь даже проводил лекции перед незнакомыми людьми. Как это вообще было возможно? Он по-прежнему не знал наверняка. Но как бы там ни было, сегодняшняя лекция называлась «История успеха „Странного магазина пластинок“». И название ей придумал не Чонвон: так значилось уже в рекламных материалах, которые он получил от Но Чинчжу, представителя Федерации микропредприятий Кореи, которая и заказала лекцию. По словам Но Чинчжу, об успехе своего бизнеса Чонвон мог рассказывать неформально, как будто просто хвастаясь перед близкими друзьями. Но видеть в названии лекции слово «успех», да еще и выделенное жирным шрифтом и другим цветом, было для него все так же непривычно. За тридцать с лишним лет Чонвон ни разу не мечтал и не заикался об этом самом успехе, о котором не переставая говорили люди вокруг. В его жизни успеха не было. А, нет, однажды все-таки был: если подумать, в тот день, когда младший брат Чонан сообщил ему, что его приняли в исследовательский центр, куда тот хотел попасть после окончания магистратуры, у Чонвона возникло ощущение успеха, – хоть, строго говоря, достижение это и принадлежало целиком младшему брату.

Как уже говорилось, год назад Чонвон собирался распрощаться с миром. Настроен он был тогда достаточно серьезно и смог хладнокровно дойти до последнего шага детально продуманного плана. Взобравшись на умышленно выбранный неустойчивый стул, он подобно галстуку накинул на шею толстую веревку, крепко-накрепко привязанную к потолку. Ему стоило всего лишь толкнуть стул ногой, дать гравитации сломать его шею – и прощание бы свершилось, как он и хотел. И все же… Чонвон этого не сделал. Но не потому, что в последний момент струсил перед лицом смерти или не смог отпустить свою жизнь. Единственной причиной тому стала музыкальная пластинка, а точнее, 6312 пластинок.

Однажды Чонвон прочел книгу, автор которой занимался утилизацией вещей, принадлежавших умершим в одиночестве людям. Точной формулировки он не помнил, но в книге ему встретилась такая фраза: вещи, от которых приходилось избавляться автору, это не просто вещи, а свидетельство чьей-то жизни, ее часть. Простое предложение, ничего особенного.

В момент, когда Чонвон подошел вплотную к смерти, ему вспомнились эти слова. И тогда он вдруг осознал, что его пластинки – не просто предметы, а нечто более значимое. Эти бесчисленные альбомы являлись следами его жизни и доказательством того, что когда-то у него был отец. Как-то раз, заметив, как бережно он обращается с пластинками, Чонан сказал:

– Если я и пластинка упадем в воду, ты первым делом, наверное, спасешь пластинку.

Тогда Чонвон ответил: «Ясное дело». Пошутил, конечно. Никакая пластинка не могла быть ему дороже Чонана. Однако в мире, где брата теперь уже не было, самым ценным для него оставалась коллекция винила.

У Чонана, который был младше его на четыре года, было очень доброе сердце. После того как брат устроился в исследовательский центр, в честь первой получки он пригласил Чонвона в дорогой ресторан. Официантами там были роботы, и кто-то из гостей, подвыпив, пнул одного из них ногой. Чонан подбежал к упавшему роботу и поднял его с пола.

– Что ты так напрягаешься? Это же робот, – сказал тогда Чонвон.

Но Чонан ответил:

– У роботов, может, и нет сердца, но у людей ведь есть.

Такой он был человек.

Из шести тысяч альбомов, что принадлежали Чонвону, большинство собрал при жизни его отец, а сам он купил лишь около десятой части. Наблюдая за неукротимой страстью отца и старшего брата к коллекционированию пластинок, юный Чонан однажды спросил:

– Я еще понимаю покупать новые альбомы исполнителей, которые тебе нравятся. Но ведь вы скупаете даже пластинки тех певцов и музыкантов, о которых вообще впервые слышите! И даже не знаете, какая там музыка! Разве это нормально?

Конечно, нормально. Чонан, правда, понять этого не мог. Чонвон с отцом тогда, наверное, обменялись взглядами, значение которых было ясно только им. Взглядами, в которых скользила едва заметная улыбка. А отец рассказал младшему сыну об одном из множества способов выбрать хороший альбом, даже не слушая его. Совет был в том духе, что если на конверте пластинки есть изображение машины, то с альбомом не прогадаешь. Естественно, для Чонана, с его техническим складом ума, подобное утверждение было абсолютно неприемлемо.

Однажды, когда Чонан вырос и стал исследователем, он ездил в Бразилию на научный семинар. В Рио-де-Жанейро он как-то заглянул в магазин пластинок, чтобы купить Чонвону подарок, – конечно, это был альбом. На конверте пластинки пылал огнем автомобиль. Чонан добрался до самой Бразилии, но его выбор пал не на легендарную южноамериканскую метал-группу Sepultura или Карлоса Жобима, создателя жанра босса-нова, а на альбом группы Lenine под названием Na Pressão: только по той причине, что увидел на обложке фотографию машины. Чонан даже не знал, что это был известный бразильский автор-исполнитель, прозванный гениальным гитаристом. Но он и без этого был уверен, что с очень высокой вероятностью выбрал хороший альбом. Как можно было просчитаться, когда в рукаве был метод, которому в детстве научил его отец?

Получив в подарок пластинку с горящей машиной на обложке, Чонвон усмехнулся. Будь рядом отец, они бы снова перекинулись понятными только им двоим взглядами, и от осознания факта, что это было невозможно, на него внезапно нашла тоска. Чонвон кладет пластинку на проигрыватель, и она начинает вращаться со скоростью 33⅓ оборота в минуту. Вместе со звуком в бороздках винила высекаются и воспоминания.

В тот день, сняв с шеи туго затянутую веревку и спустившись со стула, Чонвон всю ночь слушал музыку. После того как доиграл сборник песен Lenine, который подарил ему брат, он отыскал Now & Then, альбом The Carpenters 1973 года. На конверте этой пластинки тоже изображена красная машина, в которой сидит дуэт брата и сестры. Так одно воспоминание вызывает за собой другое. Альбом закрутился вокруг оси, и комнату заполнила знакомая уютная мелодия: «Эври ша-ла-ла-ла, эври воу-оу-оу». В английском он был не силен, но слова песни Yesterday Once More были довольно простыми и звучали относительно четко, так что уловить ее суть не составляло труда.

Ему вспомнилось кое-что из детства: отец любил радио. Сейчас желаемую музыку можно послушать когда душе угодно, но в те времена единственным способом было включить радио и ждать, пока заиграет любимая композиция. И когда наконец звучала песня, которую хотел услышать отец, его лицо озаряла улыбка. Тогда Чонвон этого не осознавал, но спустя годы понял: в те моменты отец был счастлив. Да и воспоминание это не было таким уж далеким.

Чонвону нравилась серия действий, предшествовавшая прослушиванию музыки. Нет, не просто нравилась – он любил этот ритуал. Вынув пластинку осторожными постукиваниями из бумажного конверта, Чонвон, словно проводя священный обряд, зажимает ее между широко расправленными ладонями – чтобы не оставить отпечатков пальцев, – и, повернувшись почти механически, помещает винил над проигрывателем, затем опускает. Последний шаг: взяв большим и указательным пальцами иглу, он аккуратно ставит ее на поверхность пластинки, и наконец… диск начинает вертеться, пространство заполняет льющаяся из динамиков музыка, и лишь тогда Чонвон позволяет себе тихо выдохнуть. Он любил последовательность этих действий.

Музыка обладает некой силой, благодаря которой в ней сохраняются воспоминания и создаются истории. Например, когда слушаешь Астора Пьяццоллу, вспоминается старый друг, любивший Аль Пачино. А скрипичный концерт Мендельсона в исполнении Менухина или игра Артуро Микеланджели на фортепиано заставляет довольно отчетливо ощутить присутствие отца, которого сейчас уже нет рядом.

– Чонвон, ты слышал, как Микеланджели играет скерцо Шопена? Вообще он известен как специалист по Бетховену, но на самом деле настоящие сокровища скрываются в его Шопене. Редко встретишь пианиста, который может настолько умело соединить левой рукой ноты, играя трехдольным размером. Рубинштейн и Цимерман тоже великолепно играют, конечно.

Почему же отец, настолько утонченный в своих разговорах о музыке, ушел из жизни таким грубым образом? Слушая, как Микеланджели отплясывает левой рукой скерцо Шопена, Чонвон ощущал, будто он вернулся в детство и разговаривал с отцом. Но тот так и не дал ему ожидаемого ответа: почему он покинул мир именно так? Действительно ли не имелось иного выхода? Чонвон знал, что ответов на эти тщетные вопросы он никогда не получит, но они по-прежнему не выходили у него из головы.

Не отрывая взгляда от вращающихся пластинок, Чонвон слушал музыку ночь напролет. Когда в какой-то момент за окном стало пробиваться туманно-белое утро, он вдруг осознал, что провел с наслаждением время, которое, возможно, больше никогда не повторится. Однако даже эта мысль не заставила его полностью отказаться от решения исчезнуть.

Просто.

Ненадолго.

Отложить.

По комнате разливался бледный рассвет. Чонвон смотрел на пластинки, заполнявшие одну из стен, и верил, что они тоже в некотором смысле живут. Его отца, матери и брата уже не было в этом мире, но каждый из них все еще оставался в форме воспоминаний, заключенных в этих альбомах. А если уйдет еще и он? Что тогда станет с оставшимися пластинками? Конверты-то бумажные, их хотя бы еще можно переработать, а вот сами диски из поливинилхлорида – не получится. Чонвон не мог позволить, чтобы связанные с каждым альбомом воспоминания превратились в бесполезный мусор.

Как-то раз Чонан сказал, что, даже если у роботов и нет сердца, у людей оно есть, а потому можно сколько угодно чувствовать грусть и жалость по поводу сломавшегося робота, это и делает нас людьми. Чонвон снова оживил его слова в памяти.

Было ли чистой случайностью то, что, ненадолго отложив решение умереть, Чонвон набрел именно на Пунчжиндон? «Пунчжин» (風塵) дословно означает «пыль, разлетающаяся по ветру». А если заглянуть в словарь поглубже, можно найти выражение «Пунчжин сесан», переводимое как «беспокойный, погруженный в хаос мир». Смутно вспоминается, как в далеком прошлом отец, в легком, приятном опьянении, напевал себе под нос песню[2], в которой упоминалось это выражение:

Для Чонвона этот мир тоже был полон смятений и тревог. Наверное, как раз поэтому название района Пунчжиндон отозвалось в его душе неким умиротворением.

Расположившийся под горой Пунчжиндон фактически относился к Сеулу, однако на город похож не был: по фотографиям района ни за что не догадаешься, что это часть столицы. Из всех районов мегаполиса он считался самым отстающим, благодаря чему каждые выходные сюда наведывались блогеры-фотографы и ютуберы, вооруженные камерами с гигантскими объективами. Запечатленные ими пейзажи старого Пунчжиндона в соцсетях становились «эстетичным» контентом. И все же, каким неразвитым ни было бы это место, Сеул есть Сеул, и до недавнего времени бушевали разговоры о полной реконструкции района как о чем-то само собой разумеющемся. Однако в нескольких зонах строительство осложнялось непосредственной близостью к горе, а что самое важное, владельцы земли были настолько упрямы в своих запутанных требованиях, что соглашение по плану реконструкции, который удовлетворил бы всех, казалось недостижимым с самого начала. В итоге строительная компания, привлеченная к проекту, за это время обанкротилась, и сейчас Пунчжиндон находится в режиме прекращения огня. Все жители, которые из-за этого изнурительного процесса собирались уехать, уже уехали, и торговое здание у въезда в район по большей части пустовало. Благодаря этому Чонвон смог без проблем выбрать себе свободное помещение и внести арендную плату за два месяца вперед без залога. Хозяин агентства недвижимости, занимавшийся сделкой вместо владельца здания, попросил за двухмесячную аренду два миллиона вон, но молчание клиента вынудило его тут же снизить сумму на пятьсот тысяч. Когда риелтор спросил, чем Чонвон собирается заниматься в этом безлюдном районе, он кратко ответил, что будет продавать виниловые пластинки. «На этом разве заработаешь?» – усомнился хозяин, на что Чонвон признался: «Не знаю». Сказал он так не потому, что было лень объяснять, а потому, что правда не знал.

Спустя два месяца после того, как Чонвон решил покончить с собой, он все еще оставался в живых. Из-за того, что до сих пор не продал все пластинки? Совсем нет, все вышло наоборот: как бы трудно ни было в это поверить, дело Чонвона, что называется, выстрелило. Немыслимо. Как вообще, с точки зрения здравого смысла, мог выстрелить магазин подержанных пластинок? Да, в последнее время стабильно растет количество молодых людей, в погоне за аналоговой эстетикой коллекционирующих винил, но это не значит, что это стало массовым явлением. Тем не менее и в такой ситуации магазин день за днем продолжал пользоваться все большей популярностью. В итоге Чонвон прожил еще десять месяцев вдобавок к обещанным двум и даже был приглашен Федерацией микропредприятий Кореи провести лекцию для индивидуальных предпринимателей, да еще и в качестве «успешного бизнесмена», стать которым у него никогда не было и в мыслях.

Кто бы предположил, что человека, еще год назад пытавшегося свести счеты с жизнью, будет ждать такое будущее? Не то что предположить – он и помыслить об этом не мог. Но в конце концов у Чонвона не выдалось подходящего времени умереть, и он продолжал жить. А что важнее – не он один.

Мы все хотим изменить мир, но никто не желает изменить самого себя. Говорят, эти слова принадлежат Толстому. На лекции для владельцев малого бизнеса Чонвон признался, что изменился благодаря тем немного своеобразным людям, которых повстречал в своем магазине пластинок. Также он с уверенностью сказал, что, хоть и не имел подобных намерений, благодаря его изменениям в себе изменилась и частичка этого мира.

Стук капель по оконному стеклу заставил Чонвона поднять голову. В дождливые дни он иногда слушал пластинку, которую любил его отец. На ее конверте была изображена площадка смотровой башни, подобно клетке для птиц окруженная железной сеткой, а внутри нее – певица. Это был знаменитый альбом Ли Ёнсиль 1973 года, также известный под названием «Смотровая башня».

Однажды Чонвону стало интересно, чем сейчас занимается эта исполнительница, и он попробовал найти информацию о ней в интернете. Но, как ни странно, о дальнейшей карьере певицы, которую называли легендой фолка 70-х, обнаружить почти ничего не удалось. Кто-то из пользователей сети пришел к выводу, что жизнь у нее, вероятно, была непростая, однако Чонвон считал, что невозможно строить предположения о человеке без каких-либо фактов. Внезапно ему стало интересно, знает ли Ли Ёнсиль, что и сейчас где-то есть люди, которых утешает ее голос, записанный на виниле полвека назад? Чонвон осторожно положил на пластинку иглу, и по магазину разлилась песня:

Когда Чонвон впервые услышал в детстве эту композицию, голос Ли Ёнсиль вызвал в его душе неподдающееся описанию чувство, но если бы его все же пришлось описать, то оно было бы противоположно радости и счастью. Юный Чонвон об этом и не подозревал, но, пока он слушал «Ливень», отец внимательно следил за выражением его лица и все ждал, ждал. Отец знал, что обычно безэмоциональное лицо Чонвона меняется лишь тогда, когда он слушает музыку. И эта едва уловимая перемена была заметна лишь ему.

Песня закончилась, и отец поставил другую пластинку:

– Чонвон, послушай еще эту.

Игла начала царапать новую бороздку, и послышался знакомый мужской голос. Вдруг брови Чонвона вздрогнули. Такой реакции и ожидал отец.

– Это та же песня, разве нет?

Играла A Hard Rain’s A-Gonna Fall Боба Дилана – композиция, на основе которой был создан звучавший до этого «Ливень», поэтому их мелодии были похожи. Чонвон не понимал значения английских слов, но все же чувствовал необъяснимую грусть. Было удивительно, как еще больше его вводило в тоску то, что песня, наоборот, звучала довольно бодро.

В детстве Чонвону с трудом удавалось естественно выражать на лице свои эмоции. Но через музыку, которую давал ему слушать отец, он смог прочувствовать и осознать, что у людей существует столь же много эмоций, как на ночном небе звезд. В тот день, тихонько гладя Чонвона по голове, отец сказал, что из всех изобретений человека нет ничего более великого, чем музыка.

Каждая композиция наделена собственной жизнью, и она по-своему ее проживает. Какие-то песни вскоре забываются, а какие-то выживают, переходя из одной формы в другую, и становятся чьими-то воспоминаниями. Сидя перед проигрывателем, Чонвон наблюдал за вращающейся пластинкой и думал о Чонане. Однажды брат спросил:

– Как думаешь, воспоминания делают нас сильнее? Или становятся грузом?

Тогда Чонвон не смог ответить сразу. Но если бы сейчас ему задали этот вопрос снова, он бы не раздумывая ответил: «Конечно, делают нас сильнее».

О том, что он и брат указаны бенефициарами в целых трех договорах страхования жизни, Чонвон узнал лишь после того, как его навестил сотрудник страховой компании. Сумма выплаты, полагавшейся им в связи с гибелью родителей в аварии, была настолько крупной, что с трудом укладывалась в голове девятнадцатилетнего Чонвона. Но проблема заключалась в том, что отец оставил за собой кредиты. Представившийся другом отца нотариус посоветовал сначала отказаться от наследства вместе со всеми долгами и после этого получить целиком страховую выплату. Чонвон, однако, упрямо настаивал на том, чтобы получить сперва деньги и расплатиться с оставшимися задолженностями. К тому моменту он как раз уже считался совершеннолетним, и потому с точки зрения закона это было возможно. После всех подсчетов стало ясно: для комфортной жизни суммы было бы недостаточно, но зато ее хватало полностью покрыть все долги. Чонвона обрадовала возможность погасить отцовские кредиты, однако нотариус был другого мнения. В итоге Чонвон остался непреклонен, и друг детства отца распрощался с ним, сказав, что больше ничего для него сделать не может. А перед уходом добавил:

– Ты, наверное, считаешь, что защищаешь этим честь покойного отца. Но разве о чести он беспокоился в свои последние моменты? Я думаю, нет.

Чонвону было все равно, о чем беспокоился отец. Он так его любил, а тот в итоге оказался предателем, – как и мать, которая не смогла его остановить. Ладно еще отец, но о чем думала она? Наверняка сказать нельзя, но, скорее всего, изначально отец собирался уйти один. А мама, похоже, догадалась о его намерении: отец никогда не мог утаить от нее даже самой маленькой лжи. И, судя по всему, в последний момент вместо детей она выбрала присоединиться к нему. Видимо, покидавшего нас отца ей было жаль больше, чем остававшихся одних сыновей. Ну или она не представляла жизни в мире, где его нет… И все же что бы ими ни двигало, не следовало так поступать. В какой бы тяжелой ситуации они ни находились, бросить детей было непростительно.

Конечно, Чонвон понимал, что причиной всему стали деньги, – и именно поэтому ему особенно не хотелось, чтобы они диктовали его жизнь. Убеждение нотариуса в том, что он поступил так ради сохранения отцовской чести, было неверным. Чонвон всего-навсего не хотел сам стать жертвой денег, сломавших жизнь его отца.

Суицидальные наклонности у Чонвона время от времени проявлялись с подросткового возраста – еще до того, как погибли родители. В школьные годы он даже как-то пытался совершить самоубийство, но успеха в итоге не достиг. Возможно, на самом деле ему тогда умирать и не хотелось. Это странное состояние, когда серьезного намерения покончить с собой у него не было, но мысли о суициде не останавливались, продолжалось довольно долгое время. Поначалу он предполагал, что это могло быть побочным эффектом, возникшим в ходе смягчения его детских проявлений аутизма до уровня недостаточно развитых социальных навыков, – процесс, который его родители воспринимали как чудо.

Однако, как ни парадоксально, после тщетной гибели родителей Чонвон о самоубийстве не задумывался. Все потому, что в наследство ему достались не только колоссальные долги и внезапно свалившаяся страховая выплата: помимо этого, рядом с ним оставался единственный во всем мире младший брат, о котором он должен был заботиться.

Будучи подростком, Чонвон, подобно Хемингуэю, подозревал, что он унаследовал «ген самоубийства». Это объяснило бы и завуалированный под несчастный случай суицид родителей: мол, в конце концов все дело было в генетике. Однако стоило Чонвону взять на себя ответственность за брата, от опасных побуждений удалось избавиться, и впоследствии ему даже пришла мысль, что хорошо бы совсем отмести вероятность того, что эта проблема была врожденной.

Для Чонвона жизнь без родителей не представлялась настолько романтичной, чтобы задумываться о чем-то вроде смерти. Страховая выплата целиком ушла на погашение долгов, и теперь, чтобы выжить, Чонвону приходилось браться за любую работу. Хорошо еще, что он никогда не возлагал больших надежд на учебу: теперь ему было не так обидно работать в то время, пока другие учились. А вот Чонан, наоборот, имел к этому способности, и потому, когда он решил подрабатывать репетиторством, Чонвон пылко запротестовал и заявил, что будет обеспечивать младшего брата сам. Так благодаря его стараниям Чонан доучился до магистратуры.

В том, что гибель родителей была не случайной аварией, а самоубийством, – хотя подобную версию не рассматривала даже страховая компания, – Чонвон окончательно убедился, узнав, что перед выездом отец слушал Токкату и фугу pе минор, BWV 565 Баха, самое известное в мире произведение для органа. Пластинку с композицией в исполнении Хельмута Вальхи Чонвон обнаружил только после похорон родителей: она все так же лежала на проигрывателе, словно у отца не нашлось времени убрать ее обратно в конверт. Под эту музыку главный герой фильма «Федра» мчится на машине по прибрежной дороге и падает с обрыва. Под музыку, растворяющуюся вместе с безумным воплем Энтони Перкинса[3].

А значит, это была совершенно иная ситуация, отличная от того, когда отец слушал композиции вроде «Мессии» Генделя или Мессы си минор Баха, наполненные одним лишь благоговением. К тому же Токкату и фугу исполнял Хельмут Вальха – великий музыкант, который, потеряв в шестнадцать лет зрение, неимоверными стараниями добился победы человеческого духа. Казалось бы, его пример должен был вселить в отца надежду. Должен был, но… может, у него это вызвало отчаяние из-за невозможности достичь желаемого? Конечно, Чонвону этого уже никогда не узнать. И потому он по-прежнему размышлял, по-прежнему сомневался.

В моменты, когда отца одолевали переживания или ему предстояло принять некое решение, он всегда слушал Гольдберг-вариации Баха в исполнении Розалин Тюрек. Музыка навевала на него сон, благодаря чему он мог отложить принятие решения, – это было для него чем-то вроде снотворного. Рецепт на него отец Чонвона иногда выписывал близким знакомым. Некоторые из них потом признавались, что от бессонницы не осталось и следа, и благодарили за рекомендацию такой скучной композиции. Происходило это нередко. Результат, правда, не совпадал с желаемым.

В игре Тюрек, для кого-то скучной, отец Чонвона находил таящиеся в однообразии пробелы и зазоры бытия. И время от времени эти пустоты становились для него утешением, потому что сами собой напоминали ему о том, что предстояло сделать. Как было бы хорошо, если бы в тот день он послушал не Токкату и фугу, а Тюрек. Ну или хотя бы погрузился в бесконечно повторяющиеся контрапункты[4] Чаконы Баха… В таком случае отец бы, наверное, спокойно провел ночь и смог бы встретить еще одно утро.

В отличие от сюжета «Федры», его родители не состояли в табуированных отношениях (естественно), и внешностью отец тоже был далек от Энтони Перкинса (здесь могут быть несогласные), но Чонвон чувствовал, словно видел это собственными глазами: в тот миг, слушая Баха, отец был погружен в мучительные раздумья. Кроме того, рядом с проигрывателем лежал альбом Ника Дрейка – возможно, он слушал его перед этим, а может, только собирался. Ник Дрейк трагично ушел из жизни в двадцать шесть лет, и, глядя на обложку, на которой певец в модных джинсах смотрит в окно, Чонвон не мог не подумать о своем предположении еще раз. Может, как и душа фолк-артиста, разрушенная из-за того, что он слишком рано попал в эпоху психоделического рока, отец день за днем проваливался в состояние, из которого не было возврата?

Еще возможно, что отец хотел превратить мир, где оставались только неудачи и долги, в мир со страховой выплатой и будущим для его сыновей. Однако Чонвон так и не смог смириться с этим. Если в этом действительно заключались намерения и планы отца, нельзя было допустить, чтобы они увенчались успехом. Даже после смерти он обязательно должен был осознать, что принял недопустимое решение, и раскаяться в том, что бросил своих детей. Вот почему Чонвон отказался оставить себе ту баснословную страховую сумму.

Благодаря своей довольно привлекательной внешности Чонвон на каждом новом месте работы получал от сверстниц знаки внимания, но неизменно их отвергал. Отчасти так происходило из-за того, что он считал нецелесообразным думать об отношениях человеку, склонному к самоубийству. Более того, ему просто-напросто было тяжело впускать в свою жизнь кого-то, кроме семьи. Почему? Чонвон не знал сам. Человек по своей природе – такое существо, для которого ответ на вопрос «Почему?» ускользает уже с самого рождения. Вот музыка и стала для Чонвона почти что единственным утешением. А в наследство от отца ему досталось кое-что еще: врожденный абсолютный слух. Чонвон обладал удивительной способностью определять на слух ноты как согласно равномерно темперированному[5] музыкальному строю, так и натуральному[6]. Однако от того, что он мог определить, в какой ноте сигналит проезжающая мимо машина, пользы было не особо много. Единственный плюс – можно было за несколько тысяч вон настраивать людям гитары. Да и то сейчас уже потеряло актуальность: нынче есть мобильные приложения, которые делают это бесплатно. Проблемой оставались шесть с лишним тысяч пластинок, которые Чонвон не выбрасывал, даже переезжая во все меньшие по площади квартиры. Если не считать младшего брата, эти альбомы были для него единственными объектами привязанности.

В отличие от Чонвона, Чонан хорошо сходился с людьми, любил учиться и очень в этом преуспевал. Поэтому после окончания магистратуры его пригласили на должность старшего научного сотрудника в одну из самых престижных и завидных компаний Пангё – «корейской Силиконовой долины». Сообщая эту новость, Чонан с важным видом заявил, что теперь о брате будет заботиться он. Чонвон ответил ему лишь усмешкой, мол, что это еще за вздор, а сам в ту ночь впервые за примерно десять лет снова задумался о смерти: младший брат теперь сможет прожить и без него.

Чонан переехал в предоставленную компанией квартиру. Идея жить отдельно от Чонвона его огорчала, однако путь на работу и обратно на общественном транспорте занимал слишком много времени, а их финансы пока не позволяли найти жилье на двоих неподалеку. Чонвон же не переставал повторять, как рад наконец-то пожить один. В действительности, конечно, это было совсем не так.

Прошло около трех месяцев. Однажды, как и в любой другой день, Чонан возвращался с работы после бессонной ночи, проведенной за тестированием программы искусственного интеллекта для новой платформы. Ранним утром улицы пустовали, людей нигде не было. Путь до дома занимал пятнадцать минут пешком, и обычно Чонан ездил на велосипеде, но в тот день решил медленно пройтись и подышать утренним воздухом. Вдруг он поймал себя на мысли, что, несмотря на физическую усталость, его душевное состояние было спокойнее, чем когда-либо прежде. После гибели родителей он сомневался, что у него есть какое-то будущее. Но теперь он мог мечтать не просто о каком-то, а о счастливом будущем. И все благодаря Чонвону, его единственному родному человеку. Если бы не брат, он, быть может, тоже бы свел счеты с жизнью вслед за родителями.

Во время своей неспешной прогулки Чонан вдруг почувствовал вибрацию и достал телефон: пришло оповещение о зачислении зарплаты. Ему вспомнились слова директора компании, сказанные тем однажды на встрече со старшими научными сотрудниками. Директор утверждал, что с тех пор, как основал в молодости компанию, он при любых обстоятельствах, пусть даже при угрозе жизни, обязательно придерживается двух правил: первое – никогда не задерживать зарплату, и второе – зачислять ее рано утром. По его словам, ему хотелось, чтобы сотрудники начинали день, первым делом увидев зачисленные на счет деньги. Осознав, что зарплата была главным фактором, позитивно влиявшим на его психическое здоровье, Чонан усмехнулся.

Тогда это и случилось. Вдруг словно из ниоткуда к Чонану на бешеной скорости приблизилась люксовая иномарка и, будто мчась по автостраде, вылетела на тротуар прямо на него. Он не успел даже отреагировать – тело подлетело в воздух, а машина тем временем снова выехала на дорогу и кое-как остановилась только после того, как проехала еще около ста метров. Однако водитель так и не вышел и вскоре совсем скрылся.

Автомобиль обнаружили в трех с половиной километрах от места происшествия. Врезавшись в дерево, водитель покинул машину и спустя четыре часа после аварии явился с повинной. Полиция заявила, что в крови подозреваемого не нашли ни следов алкоголя, ни чего-либо еще, и через некоторые интернет-СМИ стало известно только то, что он был студентом одного из университетов столичного региона. Подозреваемый утверждал, что виной всему стало внезапное самопроизвольное ускорение автомобиля, и хоть он и почувствовал столкновение с чем-то, но не думал, что это мог быть человек. О пострадавшем упоминаний не было.

Сбитый машиной Чонан пролежал без помощи не меньше получаса. Он был доставлен в ближайшую больницу после того, как его обнаружил дворник. С Чонвоном, единственным родственником, связались только спустя час после происшествия. В то время он подрабатывал в ночную смену доставщиком и, получив звонок, поехал в больницу прямо на рабочем грузовике. Когда он добрался до места, Чонан был уже в операционной.

В тот день его оперировали целых три раза. В коридоре больницы Чонвону не оставалось ничего, кроме как молиться, – и это при том, что он был атеистом. К обеду его засыпали сотнями сообщений и звонков по поводу доставок. Начальство угрожало его уволить, если он сейчас же не вернется к работе. Чонвон отключил телефон.

Врач объявил, что пациент ненадолго пришел в сознание, и разрешил Чонвону его навестить. Увидев старшего брата, Чонан с усмешкой заметил, что все происходящее напоминает комедию. Его изорванное, искалеченное лицо было покрыто синими пятнами и опухло настолько, что стало неузнаваемо. Внезапно он сказал, что наконец сможет встретиться с родителями и спросить, действительно ли у них не было иного выхода, и на его искаженном, сплошь усеянном ранами лице показалась улыбка. Только тогда Чонвон осознал: младший брат тоже верил, что гибель родителей была не несчастным случаем, а самоубийством. Что ж, с его-то умом. Наверное, страннее было бы, знай об этом только он сам. В моменты, когда нужно сказать «я тебя люблю», некоторые говорят «прости». Так и Чонан. Его последними словами было: «Прости, Чонвон».

Врач сказал, он сделал все, что мог, но ситуация оказалась безнадежной. Чудом было уже то, что пациент хотя бы на короткое время пришел в себя. Теперь в этом мире оставался один Чонвон. Казалось, его кто-то разыгрывал. Но нет, это был не розыгрыш и не кошмар: это происходило на самом деле.

Стихотворение испанского поэта Федерико Гарсии Лорки не выходило из головы Чонвона потому, что брат покинул мир ровно в пять часов вечера. Однажды, идя по улице, на афише кинофестиваля Чонвон увидел анонс иранского фильма под названием «В пять часов вечера» и, сам того не осознавая, зашел в кинотеатр. В самом начале картины он и услышал эти строчки.

В тот день в реанимации медсестра задернула у кровати Чонана занавески, чтобы братья могли побыть наедине. Чонвон проводил с ним последние минуты, когда настало пять часов вечера и время будто бы остановилось.

Осталась только смерть, одна лишь смерть.

Узнав о Лорке, Чонвон послушал написанные на его стихи песни Пако Ибаньеса и полюбил голос этого певца, похожий на осенний ветер, поднимающий листву со дна глубокой бездны. Вскоре он также купил альбом Ибаньеса, обложку для которого нарисовал Сальвадор Дали, и разыскал и послушал оригинальную композицию Жоржа Брассенса, которую исполнял Пако. Чонвон тогда даже вызубрил тексты песен на испанском, и если бы Чонан увидел, как он напевает их себе под нос, то, наверное, рассмеялся бы и демонстративно покачал головой.

Между тем виновник аварии, вместо того чтобы прийти лично, через своего юриста попросил заключить мировое соглашение. Когда Чонвон, естественно, ничего не ответил, адвокат сказал ему озвучить желаемую сумму компенсации, намекнув на то, что его клиент готов приписать к ней еще один нолик. Чонвона это повергло в такое возмущение, что он ненадолго потерял дар речи. Тогда юрист посоветовал ему «брать, когда дают» – мол, суд все равно будет на их стороне, и лучшего исхода он для себя не добьется. Чонвон вдруг осознал, что, несмотря на его частые мысли о самоубийстве, у него никогда не возникало мыслей лишить жизни кого-то другого. И в тот момент он впервые представил, как берет пистолет и пускает пулю не себе в висок, а в лоб сидящего перед ним адвоката. Тот, конечно, был здесь всего лишь орудием, но это не обеспечивало ему прощение и уход от ответственности. Ведь без таких орудий не может существовать никакое зло. Если бы все эти пособники договорились между собой и отказались исполнять приказы, зло в мире могло бы исчезнуть мгновенно – и потому их роль была еще важнее. По мнению Чонвона, то, что человек являлся всего лишь исполнителем приказа, в справедливом суде не должно становиться смягчающим фактором. Однако это были всего лишь его мысли, и лоб адвоката оставался целым и невредимым. Такова была реальность. Чонвон испытывал перед Чонаном тяжелое чувство вины.

На процессе судья отметил, что обвиняемый не имел судимостей, был подающим надежды студентом и в качестве компенсации проявил готовность выплатить семье пострадавшего крупную сумму, что, по мнению суда, указывало на его искреннее раскаяние. Мало того, хоть версия с внезапным произвольным ускорением и не подтвердилась, судья сказал, что полностью исключить ее невозможно, и по какой-то совершенно абсурдной логике назначил обвиняемому самый маленький условный срок, предусмотренный Законом об особых случаях ДТП.

Во время судебного процесса Чонвон с новой силой осознал, как старательно корейская система правосудия порой защищает права обвиняемых. Естественно, принять это решение он не мог и намеревался обжаловать приговор, однако его адвокат почему-то вдруг заявил, что умывает руки. Чонвон попытался заверить того, что если дело в гонораре, то он обязательно найдет способ ему заплатить, но адвокат с явным дискомфортом на лице отклонил его уговоры и сказал, что у него все равно ничего не выйдет. Эти слова Чонвон уже слышал от юриста, представлявшего обвиняемого. На его вопрос о том, что это вообще значит, адвокат ничего не ответил и напоследок лишь дал совет:

– Просто возьмите хотя бы деньги. Живым надо жить.

«Живым надо жить», – эти слова, прозвучавшие как подачка, задели Чонвона.

Он слышал эту фразу уже несколько раз и совершенно ее не выносил. Так же было и когда погибли родители. Их родственники, опасаясь, как бы на них не повесили долги отца Чонвона, не показали на похоронах даже носа и явились к нему запоздало, уже после того, как узнали, что он погасил кредиты с помощью страховой выплаты. Все они, словно сговорившись, твердили ему одно: живым надо жить, так что не унывай и старайся изо всех сил – пустые, бессмысленные слова.

Неужели это все, что представляет собой жизнь? Если нужно заставлять себя жить только по той причине, что ты жив, Чонвон предпочел бы отказаться. Тем не менее, когда он услышал адвоката, как попугай повторившего те же самые слова, от его желания умереть не осталось и следа. В гибели брата однозначно скрывалось нечто, чего он не знал. А до тех пор, пока он не выяснит, что это, умирать было нельзя. И спустя какое-то время, хоть пока и не точно, Чонвон наконец выведал, в чем состояло это нечто.

На суде виновник заявил, что в тот день до рассвета просидел за учебой и, чтобы снять стресс, взял у друга машину прокатиться от Каннама до Пангё. По соотношению пройденного им пути и затраченного на это времени было видно, что он двигался с сумасшедшей скоростью. В каком бы стрессе он ни находился, верилось с трудом, что образцовый – как они утверждали, – студент вел себя так в трезвом состоянии. Поэтому Чонвон запросил у полиции записи с камер видеонаблюдения, но по иронии судьбы все записи, на которых была заснята машина подозреваемого, либо оказались повреждены, либо совсем стерты. Тем не менее Чонвон не сдался и, как следует покопавшись, наконец разыскал грузовик, который в момент происшествия был припаркован на противоположной стороне дороги, и смог получить запись с его видеорегистратора.

С трудом найденная видеозапись показала: сбив Чонана, водитель проехал еще около ста метров, сделал короткую остановку и скрылся. Это означало, что авария произошла не из-за непроизвольного ускорения. Виновный остановился всего на десять секунд, но благодаря свету висевшего над ним фонаря его лицо, пусть и смутно, можно было разглядеть. Вцепившись в руль, тот сидел, словно застыв на месте. Возможно, те короткие десять секунд показались ему длиннее десяти часов. Он о чем-то размышлял – очевидно, осознавал, что сбил человека. А затем сбежал. Если бы водитель вышел из машины и помог Чонану, брат бы наверняка остался в живых. Однако он этого не сделал. На суде обвиняемый сквозь слезы говорил, что ощутил удар, но не понял, что наехал на человека. Это была явная ложь.

Помимо того, что показания водителя не соответствовали реальности, благодаря записи с видеорегистратора Чонвон обнаружил кое-что более важное: вполне вероятно, что за рулем сидел другой человек. Хоть телосложением и возрастом тот и походил на виновного, Чонвон не сомневался, что в машине был не он. Однако полиция так не считала. Судя по всему, сам факт, что всплыла эта видеозапись, их не обрадовал. Кроме того, как ему сказали, из-за нечеткости изображения невозможно утверждать, будто водитель и виновный – разные люди. Чонвон совершенно не понимал, как они могли не видеть того, что так ясно виделось ему, но ни в полиции, ни в прокуратуре не проявили желания далее заниматься этим расследованием. «Проведение дальнейших следственных действий нецелесообразно», – так гласило заключение. Объяснений о том, кто и как решает, что считать целесообразным, а что нет, и чьи цели стоят в приоритете, никто не предоставил.

Чонвону казалось, что он вдруг оказался в мире, где никто не говорил на его языке. Вокруг сплошь происходили вещи, которых он не понимал и не мог принять. Однако повлиять на ход событий было невозможно. У Чонвона, бесконечно беспомощного в этой ситуации, теперь оставался только один выход. В конце концов он решил последовать за братом, который столько времени оставался для него единственной причиной жить. Так он залез на стул и накинул на шею веревку. Оставалось всего лишь толкнуть стул ногой. И вот… как уже известно, Чонвон сам слез со стула и принял другое решение: за два месяца он найдет новых хозяев своим пластинкам, а потом уже отправится вслед за родителями и Чонаном. Но, конечно же, в этой жизни ничего не выходило так, как он задумывал.

Арендовав пустое помещение, Чонвон привел его в порядок и за три дня перевез туда все свои пластинки. Вместо вывески он прилепил на фасад магазина четыре листа из скетчбука, на которых написал:

Б/У | ПЛА | СТИ | НКИ

Посетителей не было. Ничего удивительного: на этой улице, лежавшей на окраине города, люди встречались редко. И даже если кто-то из местного немногочисленного населения проходил мимо, сколько среди них найдется тех, кто заметит написанное от руки объявление о продаже подержанного винила и зайдет что-то купить? Идея изначально была бредовая. Или же Чонвон просто обманывал даже самого себя, чтобы отсрочить смерть.

В день открытия магазина Чонвон поставил альбом k. d. lang, попавшийся ему на глаза первым. Пока звучала Barefoot, игравшая в фильме «Ягода-морошка», он взял стикер для заметок, пачку которых купил в канцелярском магазине, и приклеил его на конверт от пластинки. Ему отчетливо вспомнились сцены из фильма и эмоции, которые он ощутил при просмотре. Лишенное цвета бесконечно заснеженное поле. Идущая по нему босиком женщина.

«Это ведь тебя не касается, что ты здесь делаешь?»

«Я была одна, но теперь у меня появился друг. Друг, которому можно все рассказать, у которого можно что угодно спросить. Поэтому я здесь – с тобой».

Как и говорилось в этой фразе из фильма, друг – это человек, к которому можно обратиться с любыми разговорами и вопросами и который с Аляски последует за тобой не только в Германию[7], но и в любую точку мира. Было странно, что воспоминание десятилетней давности так хорошо сохранилось в его памяти, но в тоже время на душе стало приятно. Чонвон попытался насколько возможно выразить это ощущение предложением и записал его на желтом стикере. Это принесло ему радость. Когда он в последний раз вообще чувствовал себя радостным? Вместе с этим ему вспомнился отец. «Ягода-морошка» была одним из фильмов, которые тот забрал из магазина видеокассет, прекращавшего работу. Действие киноленты разворачивается на морозной Аляске, ее герои – люди, израненные миром, которым нелегко даются отношения с другими. К счастью, режиссер смотрит на них взглядом, полным сочувствия. Это был холодный… и в то же время теплый фильм. В юности Чонвону в основном нравились подобные картины.

За одним воспоминанием увязалось другое. Смотря в отрочестве этот фильм, Чонвон спросил отца, почему на корейском он называется «Икра лосося»? Изначально его посетила идея, что, возможно, это была отсылка на то, как в сезон нереста лосось плывет против течения, но оказалось, оригинальное название просто неверно перевели: в фильме главная героиня Розвита, пытаясь утешить свою тоску по покинувшему этот мир мужу, делает джем из диких ягод под названием salmonberries – морошки, или дословно «лососевых ягод». С тех пор «Ягода-морошка» стала для Чонвона одним из тех фильмов, неизменно вспоминавшихся ему всякий раз, когда давали о себе знать причиненные миром раны. Вероятно, так же было и у отца. Отклеив от стопки еще один желтый стикер, Чонвон записал на нем слова песни Barefoot: «Если ты откроешь дверь своей души, я побегу к тебе хоть босиком по снегу».

Вдруг он остановил ручку и задумался. Появится ли и в его жизни когда-нибудь такой человек? Будь это дружба или любовь, повстречается ли ему тот, кто заставит открыть свою душу настолько, что он забудет о холоде заснеженного поля? Но тут он вспомнил о своем двухмесячном плане и закачал головой.

Когда Чонвон сделал на стикерах заметки о почти пятидесяти альбомах, уже зашло солнце.

«Завтра подпишу сто», – решил он.

На второй день после открытия магазина его порог перешел первый официальный посетитель – мужчина в походной одежде, на вид чуть за пятьдесят. Он был сравнительно высокого роста и, в отличие от большинства своих сверстников, обладал худощавым телосложением без следов лишних жировых отложений. Когда он снял с головы черную широкополую панаму, стали заметны его впалые глаза и бледный цвет лица, – как будто он не спал несколько дней подряд.

Словно в поисках чего-то, мужчина оглядывался вокруг. Чонвон мигом схватил стул и поставил его рядом с посетителем. Казалось, если этого не сделать, тот вскоре упадет без сил, но в итоге мужчина лишь пристально посмотрел на него и, стремительным шагом пройдя мимо, стал молча разглядывать пластинки. Обнаружив на альбомах стикеры, приклеенные Чонвоном, посетитель начал не спеша осматривать их одну за другой. Это был первый человек, который прочел его заметки. Каждый раз, когда его взгляд переходил на очередной стикер, у Чонвона учащался пульс. Он написал эти короткие строки без особых мыслей, но теперь, когда их кто-то читал, его вдруг охватило волнение.

Мужчина начал рассматривать пластинки, лежавшие стопкой на полу. В основном его интересовали женские голоса, и первым он остановился на альбоме Wave группы Patti Smith Group, выпущенном в 1979 году. Может, его привлек загадочный взгляд солистки, на чьей руке сидела птица? Держа наравне друг с другом пластинки Сильви Вартан и Франсуазы Арди, посетитель, похоже, был в раздумьях, но в конце концов поднял руку со стоявшей под зонтом Арди. Значило ли это, что по сравнению с красивой внешностью он отдал предпочтение печальным глазам и меланхоличной атмосфере?

– Я послушаю, ты не против? – спросил мужчина с двумя пластинками в руках.

Очевидно, он выглядел гораздо старше Чонвона. И все же это не было поводом обращаться к незнакомому человеку на «ты».

– Конечно. Вон там…

В указанном месте – так называемом уголке для прослушивания – имелось два проигрывателя: Denon, который до этого стоял у Чонвона в комнате, и Technics, купленный им с рук как раз для магазина. Дома оставался еще отцовский Thorens, однако приносить его сюда не хотелось. Может, кто-то сказал бы: это всего лишь бюджетная модель, что такого? Однако, будь то техника или люди, когда с ними связаны время и воспоминания, они приобретают незаменимую ценность.

Старый проигрыватель отца Чонвон не променял бы даже на новую модель стоимостью в десять с лишним миллионов вон.

Пройдя в уголок для прослушивания с двумя выбранными пластинками, посетитель сначала включил альбом Patti Smith Group. Он надел наушники, и потому музыки слышно не было, но у Чонвона возникло ощущение, будто они слушали ее вместе.

Спустя какое-то время мужчина освободил проигрыватель и подошел к Чонвону:

– Ты уверен?

Опять на «ты».

– Ч… В чем?

– Я говорю: ты уверен, что песню Dancing Barefoot первой исполнили не U2?

Судя по всему, он говорил о содержании заметки, которую Чонвон написал для альбома Патти Смит.

– А… Да, верно. Оригинальная песня принадлежит Патти Смит. Но так как ее версия есть и на альбоме с хитами U2, люди зачастую их путают.

Посмотрев на Чонвона задумчивым взглядом, мужчина продолжил:

– И что, это так важно?

– Что? Эм… Не знаю. Не то чтобы настолько уж важно, наверное…

Заметив, каким серьезным стало выражение лица Чонвона, посетитель громко рассмеялся. Этот смех не сочетался с нездоровой бледностью его кожи, и Чонвон подумал про себя, что так, наверное, смеялись бы зомби.

– Что ты так напрягся? Шучу я, шучу. Конечно, это будет очень даже важно для тех, кто когда-то любил этих исполнителей. Хоть и было это совсем давно… Ну, тем больше в этом, наверное, важности.

Чонвон ничего не ответил.

– Сколько стоит? – поинтересовался мужчина, протянув ему альбом Patti Smith Group.

Вопрос застал его врасплох: решив найти пластинкам новых хозяев, он еще даже не подумал о том, по какой цене будет их продавать.

– Эм… А за сколько бы вы ее купили? – машинально взяв в руки альбом, спросил он в ответ. Они смотрели друг на друга в неловкой тишине. – Извините, если честно, я пока не думал о ценах. Если вам понравился этот альбом, вы можете взять его бесплатно.

– Бесплатно?

– Да.

С легким вздохом посетитель вынул из бумажника банковскую карту. Тут Чонвон снова запоздало опомнился:

– Картой здесь…

– Картой тоже нельзя?

Вздохнув еще раз, мужчина осмотрелся по сторонам и, похоже, наконец заметил, что в магазине не было ни подобия кассы, ни терминала оплаты.

– Извините.

Чонвон склонил голову, и на лице посетителя проступило недоуменное выражение: как можно быть таким неподготовленным? И все же вместо того, чтобы закрыть бумажник, он достал из него купюру в пятьдесят тысяч вон и протянул ее Чонвону.

– Этого хватит? За альбом. Если нет, скажи. – И, вынув еще десять тысяч, добавил: – А это за твои заметки.

Взяв пластинку, мужчина ушел, а Чонвон стоял, сжимая в руке шестьдесят тысяч – первую прибыль с открытия магазина. Фамильярное обращение ему, конечно, было не по душе, но, если подумать, в контексте эта фамильярность не имела под собой плохих намерений.

Как только посетитель вышел, Чонвон вырвал из скетчбука лист и, написав: «Только наличный расчет. Приносим свои извинения», приклеил его на стене рядом со входом. В тот день он допоздна изучал сайты с подержанным винилом, чтобы сориентироваться в ценах. У него имелось и довольно много редких альбомов, стоимость которых определить было трудно, но он установил примерный ценовой диапазон и заново переставил некоторые пластинки. Все равно Чонвон делал это не ради денег. Он задумался о том, частью какой истории и каких воспоминаний станет для нового хозяина альбом Patti Smith Group, с которым сегодня расстался. Но способа узнать это, конечно, у него не было.

Незаметно наступила глубокая ночь. Проведя весь день в хлопотах, сейчас Чонвон чувствовал на душе странное умиротворение – он даже и не помнил, когда был таким спокойным в последний раз.

И на следующий, и на третий день первым посетителем становился все тот же мужчина средних лет, с которого начались продажи магазина. Он вошел сразу после открытия, как будто ждал где-то поблизости. Словно заранее построив маршрут, он без секунды колебания выбрал альбом и, пройдя в уголок с проигрывателями, надел наушники. Наблюдая за его четкими движениями, Чонвон подумал, что он похож на профессионального киллера.

Все утро Чонвон подписывал стикеры для альбомов, и, кроме мужчины, за это время больше никто не приходил. После обеда тот подошел к нему и спросил:

– Чем будешь сегодня обедать?

И снова на «ты».

Замешкавшись, Чонвон ничего не ответил, и мужчина уже подумал, что это было просто особенностью его поведения. Однако дать ответ сразу он не смог потому, что уже довольно давно не задумывался о такой вещи, как обеденное меню. Неизвестно, прочитал ли посетитель мысли Чонвона, но пока тот медлил, он заговорил сам:

– Я тут принес с собой поесть, хочешь?

И снова растерянность: в этот раз вопрос был уж сильно неожиданным. Но вот мужчина уже доставал из сумки еду.

Пусть Чонвон и решил умереть, до того момента все же надо было чем-то питаться. Помещение магазина прежде занимала небольшая закусочная, и за внутренней перегородкой все еще проглядывались очертания старой кухни. Разумеется, все это были лишь следы прошлого: работал разве что кран, а плита отсутствовала вовсе. Окинув взглядом «кухонную зону», мужчина как будто хотел что-то сказать, но в итоге промолчал.

Организовав за перегородкой незамысловатое место для перекуса, они сели обедать. Мужчина принес с собой юбу-чобаб – заправленный уксусом рис в мешочках из жареного тофу. Выдержанное кимчи, тщательно промытое и нарезанное мелкими кусочками, придавало наполнению мешочков приятную текстуру, а кислая, но в то же время сладковатая уксусная заправка оказалась прямо-таки отменной, и Чонвон даже изумился: как юбу-чобаб может быть настолько вкусным? После гибели Чонана у него никогда не появлялось аппетита, и потому слюна, наполнявшая сейчас его рот, вдруг показалась чем-то посторонним и странным. Внезапно глаза Чонвона наполнились слезами.

Держа в руке чобаб, мужчина украдкой взглянул на Чонвона, застывшего, словно его поставили на паузу. По его лицу было видно, что ему снова хотелось что-то сказать, но и в этот раз он промолчал. Тут закончила воспроизведение игравшая пластинка, и Чонвон встал с места. Билл Эванс с элегантным боковым пробором отправился на свою полку, а его место на проигрывателе занял альбом группы Pat Metheny Group. Незаметно смахнув слезы, Чонвон как ни в чем не бывало вернулся к столу.

– Говорят, есть музыка, которую хорошо слушать во время еды, вы про это не слышали?

– Нет.

– Это история про Рюити Сакамото. Видимо, ему сильно не нравилась музыка в кафе, куда он часто ходил, и поэтому… говорят, поэтому он лично составил плейлист с композициями, которые приятно слушать во время приема пищи, и хозяин кафе с ним согласился. То, что я сейчас включил, – как раз музыка из того списка.

– Да это не музыка какая-то специальная, он просто выбрал песни, которые ему нравятся. Включи зрителям программы «Мистер Трот»[8] за обедом Моцарта – какой уж у них будет аппетит? То же самое и наоборот. Разве нет?

– Хм… Наверное, вы правы.

– Вот и я во время еды слушаю только рок. Классику – ни за что, как бы ни любил. Ха-ха.

Несмотря на внушительную разницу в возрасте и то, что их знакомство состоялось совсем недавно, они пообедали словно давние друзья. Для кого-то это, возможно, и было обычным делом, но оттого для Чонвона это и ощущалось особенно непривычным и трогательным.

– Спасибо, было очень вкусно.

– Пустяки. Мне самому было приятно, давно не ел с компанией. Да и неплохо с кем-то поболтать.

Прибрав обеденное место, Чонвон вышел за перегородку и лишь тогда понял, что в магазине они были не одни. Неизвестно когда зашел еще один посетитель – второй после мужчины с юбу-чобабом. Это был молодой человек в толстовке с капюшоном и надвинутой на глаза кепке с эмблемой бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс». Вместе с пластинками он также внимательно рассматривал наклеенные на них заметки. Как только они встретились глазами, Чонвон указал на уголок для прослушивания:

– Если желаете послушать, вот там…

Закончивший обедать мужчина с некоторых пор уже занимал один из проигрывателей, и молодой человек, выбрав несколько альбомов, начал слушать их на втором.

Прошло около часа. Пока мужчина все так же наслаждался музыкой, новый посетитель подошел к Чонвону с охапкой альбомов в руках.

– Вы все это покупаете?

– Да.

После подсчета пластинок оказалось, что всего их было шестнадцать штук: Джефф Бакли, The Doors, Джими Хендрикс, Roxy Music, Нил Янг… Очевидно, его музыкальный вкус сочетал в себе альтернативный и классический рок – необычные предпочтения для такого возраста. Правда, в магазине все равно не продавались новые альбомы, и к тому же если он был фанатом винила, то биологический возраст не имел никакого значения.

Прочитав на стене объявление о том, что картой покупку оплатить нельзя, парень спросил, можно ли перевести деньги ему на счет. Шестнадцать пластинок вышли в немаленькую сумму – 580 тысяч вон, и наличными у него не хватало. Пока Чонвон размышлял, можно ли принимать такие большие деньги, покупатель перевел все 580 тысяч по озвученному номеру. Так или иначе, Чонвон произвел свою вторую продажу и, когда парень ушел, в нижней части объявления подписал номер своего счета.

Между тем в пять вечера мужчина поднялся со своего места перед проигрывателем – те же пять вечера, о которых писал Лорка, однако в этот раз они никак не были связаны со смертью и лишь растягивались по полу длинными тенями. После некоторых раздумий мужчина снова протянул Чонвону два выбранных альбома, рассчитался и, как и вчера, добавил еще десять тысяч за заметки на стикерах.

На следующий день была суббота, но Чонвон, не зная, куда себя деть в выходные, открыл магазин в обычное время, и тут как тут явился тот же самый мужчина, словно только этого и ожидавший. А некоторое время спустя показался и молодой человек, который заходил вчера. Оба посетителя расположились рядом друг с другом перед проигрывателями, будто эти места были зарезервированы исключительно для них, и в чрезвычайно удобных позах слушали музыку.

Когда пришло время обеда, мужчина достал кимпаб, по его словам, приготовленный собственноручно. Кимпаб был плотно набит тонкими, как лапша, полосками омлета, а местами попадались хрустящие кусочки – неизвестно, правда, чего. В общем, кимпаб вышел жадным на все консистенции и вкусы: одновременно мягкий, хрустящий и тягучий; пикантный, кисловатый, соленый и в то же время сладкий. Сам того не осознавая, Чонвон вслух изумился: как это? Он его не купил, а сделал сам? Даже впечатление от вчерашнего юбу-чобаба померкло перед его кулинарным мастерством.

Как это было и с Чонвоном, к молодому человеку мужчина тоже вдруг начал обращаться на «ты», но, к счастью, никаких неприятных ситуаций из-за этого не возникло. Парень поинтересовался, может ли он тоже написать заметки к альбомам, и Чонвон охотно закивал головой. В тот день парень подписал десять пластинок. Наблюдавший за ним мужчина тоже взял розовый стикер и написал короткую заметку к альбому с саундтреком фильма «Мрачное воскресенье»:

Было ли это строчкой из фильма, услышанной им где-то фразой или назиданием, основой которого стал его собственный опыт, Чонвон не знал.

На следующий день мужчина и парень пришли снова. Накануне они спросили, будет ли магазин работать завтра, то есть в воскресенье, и Чонвон ответил, что если они хотят прийти, то будет. Да и не то чтобы у него были мысли устраивать в воскресенье выходной.

В этот раз мужчина принес с собой еды, которой сполна хватило бы и больше чем на трех человек. Молодой человек по-прежнему стеснялся и говорил мало, но зато привык к фамильярности мужчины и, что самое важное, не скупился на похвалу его кулинарных способностей.

Незаметно один из уголков магазина заполнялся альбомами, заметки к которым они писали втроем. Так прошла неделя.

Когда в магазин начинали просачиваться сонливые лучи послеобеденного солнца, молодой человек встал и от всего сердца поблагодарил Чонвона и мужчину. Его слова напоминали прощание человека, уезжавшего куда-то далеко, однако ни тот ни другой не спросили куда: отчего-то казалось, что этим они проявляли уважение к тому, с кем в одном пространстве провели более недели, разделяя музыку, короткие разговоры и вкусную еду. Вдруг Чонвон взглянул на часы: было пять часов вечера. Однако в этот раз пять вечера едва заметно отличались чем-то от тех, что он наблюдал до вчерашнего дня. Может, изменилась длина лучей? Конечно, изменилась, хотя бы чуть-чуть. Но нет, вернее было то, что изменение произошло в его сердце. Как именно, он объяснить не мог, но точно знал, что это к лучшему.

По полной программе странные дела начали происходить с утра следующего дня. Когда перед открытием Чонвон свернул в проулок, где находился магазин, то увидел, что недалеко от него стояла толпа молодежи. Переживая, не случилось ли чего, он медленно подошел к магазину. Людей собралось порядка десяти человек, и в основном это были молодые, скорее даже совсем юные ученики в школьной форме. Пока они пытались разглядеть, что творится за закрытой дверью магазина, один из них заметил Чонвона и подошел ближе:

– Вы, случайно, не из этого района?

– Я тут не живу, но… а в чем дело?

– А, мы просто слышали, что здесь есть магазин подержанных пластинок.

В этот момент девочка в школьной форме показала на самодельную бумажную вывеску, прилепленную к стеклу с внутренней стороны, и выкрикнула:

– Я же говорю! Тут вот написано.

Все стоявшие здесь молодые люди приехали с утра, чтобы посетить магазин Чонвона. Это привело его в полнейшее недоумение.

– Что случилось?

Обернувшись, Чонвон увидел Вон Сока. А! Вон Соком звали первого посетителя его магазина, того фамильярного мужчину средних лет. Все с тем же растерянным выражением Чонвон ответил, что не знает.

– Может, это из-за него?

– «Из-за него»?

Под «ним» Вон Сок имел в виду парня, с которым они, слушая музыку, провели последние несколько дней. Выяснить, кто он такой и почему магазин Чонвона с самого утра был полон людей, не заняло много времени. Так, благодаря парню в толстовке к полудню в магазине уже невозможно было протиснуться, а ко второй половине дня дело дошло до того, что у входа в магазин выстроилась очередь. Выбрав себе альбом, большая часть посетителей доставали для оплаты карты, и Чонвону каждый раз приходилось склонять голову в извинениях, обливаясь холодным потом. Такой странный и суматошный день был в его жизни впервые.

Туман не имел понятия, где он сейчас стоял, и знал лишь то, что никогда здесь не был. Достав телефон, он хотел было открыть приложение карт, но батарея оказалась разряжена. Это не раздражило его, наоборот, – он скорее почувствовал облегчение. Агентство наверняка подняло переполох, пытаясь отыскать его, бесследно исчезнувшего среди ночи. Эта мысль вызвала в одном из уголков души Тумана какое-то странное чувство удовлетворения.

Он шел бесцельно, куда глаза глядят. Когда на пешеходном переходе горел красный – останавливался – когда менялся на зеленый, шагал дальше. Ни о чем особо не думая, он просто шел. Спустя время Туман почувствовал, как постепенно его рассудок проясняется, а на душе становится свежо; правда, после сна в неудобной позе ныла задняя часть шеи. В автобусе он проспал целых шесть часов – рекордно долго за последние дни.

Пройдя какое-то время в таком рассеянном состоянии, Туман вдруг осознал, что подошел к горе. Если в его планах не было похода в горы, настало время поменять направление. Сделать это труда не составляло: он изначально не имел определенного пункта назначения, и можно было пойти хоть налево, хоть направо. Тем не менее бесконечно далеко Туман идти не мог: у всего есть конец. Внезапно он понял, что за последние сутки не выпил ни глотка воды, и, почувствовав головокружение, вот уже собирался присесть на дорогу.

Однако тут перед ним показалась открытая дверь. Что это за заведение? И заведение ли это вообще? Волоча уставшие ноги, Туман сперва решил зайти внутрь – отчего-то казалось, будто эта распахнутая дверь зазывала его это сделать.

Хозяина внутри видно не было, но вместо него Тумана встретили квадратные штуковины… то есть множество виниловых пластинок. Еще пару минут назад он чувствовал себя таким изможденным и обессиленным, что был готов рухнуть на землю, однако неожиданная картина, открывшаяся его глазам, вдохнула в него новые жизненные силы. В этом странном магазине пластинок без хозяина Туман схватил первый попавшийся альбом. На обложке он увидел желтый стикер, на котором от руки было написано:

Эти короткие строчки сопутствовали словам из песни Джеффа Бакли – Grace. Туман тоже когда-то был поглощен творчеством Джеффа Бакли, его пронизанным одиночеством голосом, похожим на протяжный вздох человека, который уже не вернется. На стикере кем-то были дописаны еще две строчки:

Туману вдруг захотелось подписать снизу от себя:

И все же, надеюсь, перед уходом мы простимся…

Pluto – айдол-группа из пяти человек. Директор основавшего ее агентства в одном из интервью объяснил: такое название они выбрали после новостей о том, что Плутон потерял статус девятой планеты Солнечной системы. Он сказал, что его особо не интересовали исследования астрономов и установленные ими договоренности. Для него Плутон по-прежнему оставался планетой, с самого дальнего уголка безмолвно наблюдавшей за Солнцем. Директор надеялся, что, глядя на созданную им группу, люди всего мира будут помнить о лишенной своего звания планете. Также он добавил, что Pluto состоит из пяти человек как раз потому, что у Плутона пять спутников.

В четырнадцать лет Тонман попал в компанию в качестве трейни[9] и в девятнадцать дебютировал в составе Pluto. В группе он занимал позицию самого младшего участника, отличался своим очаровательным поведением и сценическими навыками. Разумеется, имя пришлось поменять, иначе его бы обязательно прозвали Ттонман[10] (в детстве у него было именно такое прозвище), а айдолу подобное имя совершенно не подходит. Поэтому он выбрал себе псевдоним Никс – по имени одного из спутников Плутона[11].

Изначально Тонман мечтал стать еще одним Со Тхэджи[12], о котором узнал благодаря маме. Мама рассказывала, что, не сумев поступить в университет, она готовилась заново сдавать экзамены и однажды вдруг привела домой парня, заявив, что выходит замуж. Этим молодым человеком, к удивлению, оказался репетитор, дававший ей в старших классах уроки, и, что хуже, он был безработным. Естественно, бабушка и дедушка выступили против брака, и мама, объявив родителям войну, сбежала из дома.

По ее словам, во время побега она не захватила с собой ничего, кроме альбома Боба Уэлча 1978 года и дебютного альбома группы Seo Taiji and Boys, вышедшего в 1992 году на лейбле Bando Records. На пластинке Боба Уэлча была песня под названием Ebony Eyes, и, как рассказывала впоследствии мама, отец однажды включил ее и сказал что-то вроде: «Меня ослепили твои угольно-черные глаза, нет, твои ebony eyes[13]. Теперь ты в ответе за мою душу». Слушая эту историю, Тонман задумался, можно ли говорить подобное ученице, которая берет у тебя уроки. Однако, как бы там ни было, от прослушивания зарубежных песен под видом изучения английского судьба матери привела ее к этому.

Как это часто и бывает, в итоге мама победила своих родителей и, выйдя замуж за папу, спустя полгода родила Тонмана. А когда ему исполнилось девять, мама и папа развелись. Он тогда был слишком маленький и не понимал, почему они больше не жили вместе. После развода мама стала менее общительной и только и делала, что дни напролет слушала дома один лишь альбом Seo Taiji and Boys; пластинка с Бобом Уэлчем, видимо, куда-то пропала. На стороне А ей нравились все песни, но среди них была композиция In the Time Spent With You, которая неизменно доводила ее до слез. Когда это случалось, маленький Тонман включал Rock’n Roll Dance со стороны В и танцевал, виляя бедрами, – и мама переставала плакать.

Тонман рос на песнях Со Тхэджи, и мама ему все уши прожужжала о том, какой это был великий певец. Так у него в конце концов и появилась идея стать следующим Со Тхэджи: писать песни, исполнять их, танцевать… С тех пор Тонман слушал музыку всех жанров подряд, тренировался читать рэп и вместе с тем изучал историю рока. Он надеялся однажды стать музыкантом одного уровня с Со Тхэджи. Тогда, он верил, на лице мамы вновь засияет погасшая улыбка.

Но, как ни печально, в Pluto стать Со Тхэджи он не смог. За написание песен отвечал Карон – их лидер, чьим псевдонимом стало название самого большого спутника Плутона[14]. Когда Тонман в четырнадцать лет стал трейни, Карон был старше его на четыре года. И с точки зрения Тонмана, то есть Никса, Карон идеально подходил на роль его примера для подражания: он умел хорошо писать песни, отлично пел, да еще и обладал привлекательной внешностью. Правда, что касается танцев… в этом Никс его чуть-чуть обходил.

Вскоре Карон стал его кумиром, и Тонман особенно обрадовался, когда узнал, что настоящее имя харизматичного Карона было Туман – такое похожее на его собственное, что у него возникло ощущение, будто он нашел своего давно потерянного старшего брата[15]. В честь своего совершеннолетия Карон пошел в магазин за алкоголем, и, когда он протянул кассиру свое удостоверение, Тонман успел прочитать на документе его имя: Пэ Туман. Карон, конечно, выглядел недовольным, что Никс узнал его настоящее имя. Вспоминая, как в детстве его дразнили «Ттонманом», Тонман догадывался и о детском прозвище Карона: он был почти уверен, что его называли «Манду»[16]. В тот день он улыбнулся сам себе, подумав о том, что однажды попробует так его поддразнить, когда они станут ближе.

Уже через две недели после дебюта Pluto заняли первое место на еженедельном музыкальном ТВ-шоу. В то время и директор агентства, и сами участники группы были уверены, что в ближайшем будущем вслед за своими предшественниками смогут покорить чарты «Биллборд» и подняться на сцену «Грэмми». Более того, некоторые из них уже даже готовились к этому и каждый день перед сном придумывали себе речь, которую будут произносить при получении награды.

Однако та победа оказалась для них первой и последней. На следующей неделе первое место без особого труда взял бой-бэнд, который полным составом вернулся на сцену после длительного перерыва, связанного с прохождением военной службы, а на неделе после той их место заняла женская айдол-группа, известная своими непревзойденными вокальными способностями. Ну а дальше… все продолжалось в таком духе. Стоило им чего-то добиться, как Pluto стали сравнивать с другими успешными группами и отмечать их слабые места и недостатки. Они осознали, что их мечты оказались слишком амбициозными, и подготовленные заранее речи так и остались забытыми записями в дневниках.

В конечном итоге не прошло и полугода, как директор временно приостановил деятельность Pluto и вскоре после этого, как по подсказке интуиции, устроил сольный дебют Карона, увенчавшийся огромным успехом. Остальных четырех участников, включая Тонмана, он заверил, что они тоже скоро будут выступать под другими именами, но на деле этого не произошло. Вероятно, в его планах этого не было с самого начала.

Внезапно Тонман как будто бы вновь вернулся в ту пору, когда был простым трейни, мечтающим о дебюте. И все же в свободное время он старался писать песни. Ему хотелось, конечно, спросить совета у Карона, но из-за его плотного графика встретиться с ним почти не получалось. Однажды Тонман отправил директору агентства песню, которую написал сам, но тот ответил, что никто не станет слушать музыку с таким устаревшим звучанием. По его словам, хоть песня Тонмана и имела бодрый ритм, в ней странным образом чувствовались какие-то печальные нотки. Директор порекомендовал ему брать пример с Карона и попытаться делать музыку, популярную в современном мире. Но совет этот был так себе: Тонман изначально не имел к этому способностей. Карон – гений, а стараниями гением стать невозможно. Почему же он понял это только сейчас? Или он только теперь был вынужден это осознать? Однако в глубине души Тонман знал: ему всегда было это известно, он просто себя обманывал.

Как выяснилось позже, перед смертью Тонман подрабатывал в салоне сотовой связи. Среди посетителей попадались подростки, которые его узнавали: несмотря на то, что их группа просуществовала менее полугода, у них тоже были фанаты. Несколько из них встретили Тонмана, то есть Никса, в салоне случайно, когда заходили приобрести новый телефон. По просьбе фанатов, каковыми они себя назвали, Тонман дал им автографы и сделал совместное фото, на котором все приложили к щекам ладони, согнутые в форме полусердца. Когда же они выходили из салона, до его ушей долетели такие слова:

– Если честно, я так и думала, что они провалятся.

В тот день Никс, то есть Тонман, сбросился с крыши здания, в котором находился салон связи.

Когда стало известно о смерти Тонмана, Карон, он же Туман, находился на съемках рекламы. Это была реклама бренда одежды, нацеленного на так называемое поколение MZ, и Туман вот уже третий час прыгал на батуте: при каждом прыжке он должен был замирать в воздухе в разных позах и менять выражение лица. Когда режиссер закричал: «Стоп!» – к Туману подбежал ассистент с просьбой улыбаться чуть радостнее и, так как запись звука не идет, предложил по его желанию включить какую-нибудь веселую песню, если это поможет войти в образ. Мгновение поразмыслив, Туман попросил поставить Riders on the Storm группы The Doors. Ассистент, похоже, слышал о песне впервые и переспросил у него, как пишется название. Вскоре на съемочной площадке раздавалась квинтэссенция завораживающего психоделического рока. Режиссер взглянул на ассистента с недоумением: он что, мол, под эту песню будет скакать?

На написание Riders on the Storm вокалиста The Doors, Джима Моррисона, прожившего всего лишь 27 лет, вдохновила история серийного убийцы Билли Кука, жертвами которого стали шесть человек, подвозивших его на машине. Не обращая внимания на жуткий бэкграунд композиции, из некоторых ее строк Туман почему-то черпал силы. «Мир держится на тебе, мы никогда не умрем» – эти слова наполняли его надеждой. Он любил все их песни, но в дождливые дни слушал только Riders on the Storm. На съемочной площадке дождя, конечно, не было, однако в душе Тумана, прыгающего на батуте, бушевал ливневый шторм. «Отлично!» – не переставая выкрикивал режиссер. Туман прыгал и улыбался так широко, словно у него вот-вот разорвется рот, а режиссер велел ассистенту сделать музыку еще громче.

Вдруг взгляд Тумана остановился на его менеджере, стоявшем в стороне. Он разговаривал с кем-то по телефону, и внезапно его лицо помрачнело. Как раз в это время ассистент сказал, что нужно заменить аккумулятор камеры, и объявил десятиминутный перерыв. Менеджер принес Карону бутылку воды.

– Что-то случилось?

– А? Нет, ничего, – ответил менеджер, но выражение его лица говорило об обратном. – Директор сказал для начала закончить со съемкой. Прости.

– Начинаем! – выкрикнул ассистент, и Туман снова направился к батуту.

После этого он прыгал еще два часа подряд. Взлетев в воздух, он на миг замирал и расплывался в улыбке до ушей. Режиссер все кричал: «Отлично!», «Чуть веселее!», «Шире!», «Ха-ха-ха!» – и Туман продолжал прыгать, подстраиваясь под его указания. Время от времени он поглядывал на менеджера, лицо которого все также оставалось мрачным. К чему было это «прости»? Очевидно, произошло что-то серьезное. И все же Туман продолжал взмывать к потолку и заливаться искусственным смехом: «Ха-ха-ха-ха-ха!»

Когда съемка наконец подошла к концу, менеджер передал ему новость о смерти Тонмана. Поначалу он ничего не понимал и несколько раз переспрашивал:

– Что-что с ним случилось?

– Умер? Кто? Никс?

– Сбросился? Откуда? Почему?

– Что? Никс? То есть Тонман погиб?

– Никс? Тонман? Сбросился с крыши?

– Почему ты не сказал сразу?

Менеджер, как попугай, лишь просил у него прощения. Прости, мол, что послушался директора, запретившего что-либо говорить до конца съемки.

По пути в поминальный зал Туман запоздало прочитал сообщения от Тонмана, на которые до сих пор не находил времени ответить. Вместе с файлом песни собственного сочинения он отправил ему скромную просьбу: «Ты, наверное, очень занят. Послушай, пожалуйста, когда будет время».

Дурак. Надо было прямо сказать: даже если занят, обязательно выдели время, послушай и свяжись со мной; что тебе тяжело, что нужен человек рядом. Но Туман знал, что и эти сообщения он бы не увидел. Он даже весть о смерти Тонмана не смог получить сразу: директор агентства посчитал, что это не так важно, как закончить съемку рекламы в соответствии с графиком.

Туману, то есть Карону, дали перерыв ровно в три дня. На следующий день после похорон директор снова отправил ему плотное расписание. Туман просил его отменить, на что получил ответ: живым надо жить. Эту фразу он ненавидел. Когда мама рано ушла из жизни, бабушка сказала отцу то же самое, и не прошло и года, как тот женился на какой-то другой женщине. Туман тогда впервые пожелал ему смерти.

В поминальном зале он видел мать Тонмана, и ее образ все никак не выходил из его головы. Она сидела с отрешенным видом, с высохшими на лице слезами и чем-то сильно напоминала маму Тумана в молодости. Было время, когда она любила музыку и считала любовь смыслом своей жизни, но с годами все это оказалось для нее пустым. Поэтому Туман вдруг с новой силой болезненно ощутил тень матери, которую уже никогда не сможет увидеть вновь. По щекам покатились слезы – слезы не Карона по Никсу, а Тумана по Тонману, по душе, до самой смерти любившей музыку и пропавшей, так и не получив любви в ответ.

– Это ты, да? – мать Тонмана узнала его. – Он много о тебе рассказывал, говорил, ты его хороший друг.

Она легонько притянула к себе плачущего Тумана и обняла его. Он прикусывал губы, чтобы не издавать звуков плача, но теперь сдерживать их было невозможно.

– Простите, пожалуйста, простите. Я не ответил на его звонки, не читал его сообщения. Я не специально. Если честно, я знал, что ему тяжело, но нам всем всегда тяжело, так было и раньше, поэтому… но нет, я должен был хоть что-нибудь сделать… Знаете, я серьезно собирался встретиться с ним на следующей неделе, после окончания последнего проекта. Правда. Думал, отвечу наконец на все скопившиеся сообщения, я правда хотел… Но… Но почему же…

Туман зарыдал, разразившись отчаянными воплями, и мать Тонмана сжала его в крепких объятьях, все повторяя: «В этом нет твоей вины. Виновата я, во всем виновата я, мать». Говоря эти слова, она не пролила ни капли слез; наверное, когда боль потери слишком сильна, слезы просто пересыхают.

В новостных статьях о смерти Тонмана написали без подробностей, в виде коротких и сухих фактов. Говорят, так в прессе принято освещать случаи самоубийства. Из статей было совсем неясно, что речь шла о Тонмане. А не зная, кто это, сохранить его смерть в памяти было невозможно при всем желании.

На четвертый день после гибели Тонмана Карон выступал на студенческом фестивале, куда был приглашен одним из университетов столичного региона. Отказ от выступления считался бы нарушением условий контракта, и выбора у него не оставалось. Однако посреди номера Карон вдруг выбежал со сцены и обратно не вернулся. Контракт был нарушен.

Туман и до этого страдал от панического расстройства и депрессии, но постоянно себя перебарывал, чем порой даже гордился. Сейчас же он вдруг задался вопросами: для чего было заставлять себя это терпеть? Что из того, чего он добился к настоящему моменту, стоило всего этого? Деньги? Популярность? Если бы подобные вещи гарантировали человеку счастье, то и Курт Кобейн, и Иэн Кёртис жили бы и сейчас в свое удовольствие. Однако даже то, что Nirvana сместила Майкла Джексона с первого места чарта «Биллборд», не смогло спасти больную душу Кобейна.

Сбежавшему со сцены Туману уже было все равно на контракт и другие ожидавшие его последствия. Имя «Карон» он стер из своей души еще тогда, когда покидал концертную площадку. Вновь став Туманом, он тайком вынес из предоставленного агентством жилья самые необходимые вещи и сел на первый попавшийся автобус. Когда волнение улеглось, на него навалилась усталость, и он незаметно провалился в сон.

Прошел час, затем два. Проснулся Туман спустя целых шесть часов. Через окна лился теплый солнечный свет. Вчера он сел на автобус, выполнявший последний рейс за день, и по прибытии на стоянку водитель ушел, не заметив пассажира, который спал с повисшей головой. Схватив в спешке сумку, Туман хотел было выйти из автобуса, но тут вдруг столкнулся с уборщицей, которая со шваброй в руке собиралась войти в салон. Испугавшись, Туман тут же сделал поклон в девяносто градусов и убежал прочь.

Оглянувшись назад, изумленная уборщица посмотрела в спину паренька, впопыхах удалявшегося из вида. Иногда ей попадались сбежавшие из дома подростки, которые украдкой забирались в автобусы переночевать. Отчего-то почувствовав к молодому человеку жалость, уборщица непроизвольно вздохнула. Только она собиралась начать уборку, как вдруг вопросительно наклонила голову:

– Подождите-ка, где же я его видела? Точно уже видела.

Лицо паренька казалось ей знакомым. Она была уверена, что где-то его видела, но никак не могла вспомнить, где именно, и на всем протяжении уборки не находила себе покоя, даже не подозревая, что на боковой части автобуса был приклеен огромный постер, на котором Карон рекламировал бренд одежды.

Автобусная стоянка осталась позади, и Туман наконец смог отдышаться и оглядеться по сторонам. Место выглядело незнакомым, и он знал лишь то, что никогда здесь до этого не был. По привычке он достал телефон: уж GPS-то подскажет, куда он попал. Так бы и случилось, не разрядись батарея; сейчас же мобильник был ему не полезнее камня. Тем не менее на душе стало спокойно, он даже испытал облегчение. Как, интересно, сейчас чувствует себя директор? Наверное, с катушек слетел от злости? Думая об этом, Туман бесцельно шел, куда глядели глаза. Вдруг он задумался: действительно ли человек продвигается вперед, когда идет, глядя только перед собой? Не раз с ним случалось такое, что, устремляя взгляд лишь вперед, он незаметно возвращался на исходное место. Тогда Туман закипал гневом: я с таким старанием шел, бежал без остановки, почему же я снова здесь? Почему я не могу покинуть это место? Но вот ему представилась возможность. От взгляда на него фанаты приходили в буйный восторг, акции компании день за днем достигали высших показателей на бирже, и он думал, что вскоре и сам обзаведется большими деньгами. Туман верил: стоит только этому случиться, и семья, и его близкие люди смогут обрести счастье. Потому-то он и мог все это терпеть. И вот к чему его терпение привело. Словно пытаясь отбросить эти мысли, Туман сильно встряхнул головой и двинулся дальше.

Когда Туман устал настолько, что готов был упасть прямо на землю, на глаза ему попалась распахнутая дверь, и уже одно то обстоятельство, что она была открыта, побудило его зайти в место, оказавшееся магазином подержанных пластинок.

«В этих-то трущобах?» – удивился про себя он. На альбоме Джеффа Бакли, первым попавшемся под руку, он увидел стикер, на котором кто-то перьевой ручкой аккуратно написал от себя несколько слов. Казалось, эти лаконичные строки обращались именно к Туману.

Туман почувствовал, как глаза предательски защипало, и, не в силах совладать с собой, почти бегом покинул магазин. Успокоиться он смог лишь после того, как в переулке за зданием выкурил сигарету.

Вернувшись обратно в магазин, он наконец застал владельца, после обеда выходившего из-за перегородки вместе с мужчиной средних лет. Заметив Тумана, хозяин неловко с ним поздоровался и сказал, что если он хочет послушать пластинки, то может сделать это в уголке с проигрывателями. Это было кстати, так как после долгой ходьбы у Тумана почти что одеревенели ноги.

– А у вас есть альбомы группы The Doors?

Словно заранее готовый к его вопросу, хозяин достал и вручил ему их шестой студийный альбом L. A. Woman, выпущенный в 1971 году. Конверт у пластинки был необычный: все четыре уголка имели закругленную форму. Последней песней этого альбома, хорошо знакомого Туману, была как раз-таки Riders on the Storm, которую он любил слушать в дождливые дни. Помимо этого, хозяин магазина также показал ему, где находятся первый и второй альбомы, вышедшие в 1967 году.

Вместе с шестым альбомом Туман сел перед проигрывателем, на который ему было указано. Прослушав пластинку до конца, он пошел за другой. Вслед за Джимом Моррисоном его выбор отчего-то падал только на альбомы музыкантов, не доживших до зрелых лет: Томми Болина, Дуэйна Оллмана, Tribute Рэнди Роадса. На него нахлынули воспоминания о том времени, когда он искренне любил рок и преклонялся перед легендарными музыкантами.

За несколько дней до похорон Тонмана Туман давал интервью одному журналу. Репортер поинтересовался, осознает ли он, насколько популярен, и Туман ответил, что при его забитом графике подобному осознанию прийти некогда. Усмехнувшись, репортер спросил, счастлив ли он, на что получил тот же ответ: «Я слишком занят, чтобы успевать чувствовать счастье». Хоть это и звучало как шаблонная фраза, в действительности все было именно так.

Туман вспомнил, как, еще будучи трейни, они вместе с Тонманом слушали музыку в их жилье, предоставленном агентством. Не то чтобы тогда он был счастливее; тот период его жизни пронизывало ощущение тревоги: будущее оставалось неопределенным, в карманах свистел ветер. Однако в то время рядом с ним был Тонман, а также надежда, противостоявшая переживаниям.

Туману очень нравился старый фильм под названием «Запах женщины». За его увлечение кино прошлого Тонман иногда дразня спрашивал, не попал ли он сюда из эпохи Чосон[17]. На самом деле, это его пристрастие Туман целиком и полностью унаследовал от матери. В один из дней, когда его с особой силой одолевала депрессия, он бросил Тонману фразу, произнесенную в фильме Аль Пачино:

– Назови мне хоть одну причину, чтобы жить.

На эти неожиданные слова Тонман с ясным выражением ответил:

– В тебе все – причина жить. – На его улыбающемся лице не было и тени сомнения.

В «Запахе женщины» Фрэнк (Аль Пачино) говорит эту реплику, когда его, собирающегося застрелиться и положить конец полной боли жизни, отговаривает от этого Чарли (Крис О’Доннелл). Фрэнк – неизвестно, стал ли он раздражительным после потери зрения или же был таким и раньше, – отставной полковник с невыносимым характером, который решает умереть. Подрабатывая на выходных его компаньоном, из-за вспыльчивого нрава своего подопечного «зеленый» студент Чарли проходит через множество трудностей, однако, когда тот собирается проститься с жизнью, приводит ему не одну, а целых две причины продолжать жить: «Вы танцуете танго и водите „феррари“ лучше всех, кого я когда-либо видел». Но Тонман в тот момент назвал ему не одну причину и не две; он без малейшего колебания ответил, что все в Тумане несет в себе причину жить. А сам… почему ты не спросил то же самое у меня? Тогда бы… нет, вообще не стоило заговаривать об этом. Никакая причина не может служить основанием для того, чтобы человек сам выбрал смерть. То, что ты жив, – уже достаточный повод для жизни. А значит, делать такой выбор было нельзя.

От осознания необратимости времени юношу охватила злость и горькая обида, он не знал, как поступить. Единственное, что он мог делать, – это слушать альбомы любимых артистов Тонмана и хранить о нем память. Поэтому его нисколько не удивило то совпадение, что место, куда он зашел отдохнуть после бесцельного скитания, оказалось магазином виниловых пластинок. Туману даже пришла мысль, что его, наверное, привел туда сам Тонман.

Заметки, оставленные хозяином магазина на альбомах музыкантов, которые рано ушли из жизни, имели между собой кое-что общее: сопереживание, выходящее за рамки времени и пространства, и непостижимое чувство тоски. Эти краткие строки были полны трогательной печали. Молодой человек стоял с альбомом Стиви Рэя Вона, когда к нему кто-то подошел.

– Забавно, – произнес мужчина средних лет, который несколько ранее вышел с владельцем из-за перегородки.

Когда он тут появился? Туман огляделся по сторонам, но никого не было. Значит, мужчина обращался к нему. Или же разговаривал сам с собой.

– Забавно, говорю.

Похоже, все-таки не сам с собой.

– О чем… вы?

– Смотри. Это все альбомы, которые я сегодня выбрал: Ким Хёнсик, Ю Чэха, Ким Квансок, Чан Ток. Знаешь Чан Ток? А, вот еще Пэ Хо. Думал, его нет.

Манера речи у мужчины была такая, будто он вел внутренний монолог, поэтому Туман затруднялся как-либо отреагировать. Показав на принесенные им пластинки, мужчина сказал:

– Не знаешь, скорее всего. Эти люди ведь исчезли еще до твоего рождения. Хотя нет, если музыка осталась, то значит, не совсем исчезли, наверное. Короче, все они покинули наш мир рано. Но я выбрал только их альбомы без какой-либо особой причины, просто просматривал пластинки и думал: «А это есть в наличии? А вот это?» И вот насобирал. Это, я не то чтобы подглядывал, но заметил, у тебя тут похожая коллекция. Все, правда, только зарубежные артисты. В общем, забавное совпадение.

Туман наконец понял, что речь незнакомца звучала как разговор с самим собой потому, что тот обращался к нему на «ты». Советуя послушать, мужчина протянул ему альбом Пэ Хо, который выглядел так, что никак не верилось, что он умер в раннем возрасте. Теперь, после техасского блюза Стиви Рэя, Вона Туману предстояло послушать «Покидая Самгакчи» Пэ Хо. Далее последовал Отис Реддинг, чье лицо тоже заставляло усомниться в его преждевременной кончине. Вручив Туману альбом, мужчина наказал обязательно послушать песню Try a Little Tenderness.

В тот день юноша вышел из магазина, купив десять с лишним пластинок. А на следующее утро, едва взошло солнце, отправился туда снова. И на следующее за тем тоже.

На взгляд Тумана, хозяин магазина был, сказать прямо, немного странным. Странно было и то, что из посетителей он видел там только того человека, который разговаривал с ним, как с самим собой. Этот мужчина, годившийся ему в отцы, с утра до вечера слушал альбомы, а на второй день сказал, что принес с собой поесть, и предложил вместе пообедать. К счастью, никто из них, похоже, не интересовался айдолами. Поначалу Туман переживал, как бы его не узнали, и не снимал ни маску, ни кепку, но вскоре расслабился. Он спросил у хозяина магазина, можно ли наклеить на стену стикеры с его собственными заметками об альбомах, которые он приобрел. Мужчина средних лет его поддержал и заметил, что это хорошая идея. Все равно стены магазина пустовали.

Вложив в свои слова скорбь по Тонману, Туман оставил проникновенные отзывы на альбомы Джеффа Бакли, The Doors, Нила Янга и остальных. Владелец магазина долго рассматривал его стикеры, а затем тихо вышел на улицу. Сквозь окно Туман наблюдал за тем, как тот украдкой отирал глаза. Мог ли плачущий сейчас человек распознать слезы того, кто проливает их втайне от других? Туман не знал его обстоятельств, но чувствовал, что оба они сейчас испытывают похожие эмоции.

Взяв альбом Дэвида Боуи Heroes, Туман снова направился к проигрывателю. Когда он почти прослушал обе стороны до конца, хозяин магазина принес ему кофе. Молодой человек кофе особо не любил, однако отказываться было как-то неловко.

– Спасибо.

Он собирался лишь из вежливости притронуться к напитку губами, но тут его глаза вдруг округлились, и он осторожно отпил еще. Вопреки мягкому ореховому аромату кофе, на кончике языка почувствовалась легкая кислинка. Вскоре по рту разлился вкус лишенного сладости какао, и мозг, работавший где-то на тридцать процентов, как будто бы перешел на полную, стопроцентную мощность.

– Вкусно… очень.

Владелец магазина едва заметно улыбнулся. Туман был уверен, что тот относился к типу неразговорчивых людей. Кофе, однако, слегка ослабил в нем какой-то тугой узел, и он вдруг спросил у хозяина, нравится ли ему Дэвид Боуи и нет ли у него ощущения, что Heroes – в целом песня неплохая – звучит как-то беспорядочно. Он добавил, что эта композиция играла в ключевой сцене фильма, где снималась одна из его любимых зарубежных актрис.

Чонвон ответил, что Боуи он особо не увлекался, но, по его мнению, это был один из тех редких артистов, которые пробуют себя в абсолютно разных музыкальных направлениях. Он с осторожностью отметил, что в сумбурности звучания Heroes нет ничего удивительного, если учесть тот факт, что ведущей гитарой на треке выступил участник группы King Crimson Роберт Фрипп, бескомпромиссный экспериментатор со звуком, и при записи был специально использован эффект реверберации. Одновременно с этим Чонвон про себя предположил, что актрисой, которая нравилась Туману, вероятно, была Эмма Уотсон, снявшаяся в фильме «Хорошо быть тихоней».

Чонвон принес юноше альбом Брайана Ино 1977 года: решил, если он любит Боуи, то, наверное, должен знать и продюсера, активно с ним сотрудничавшего. Также Чонвон вспомнил, что среди пластинок, которые Туман купил в первый день, был дебютный альбом группы Roxy Music, в чей состав одно время входил Ино.

– Во второй половине есть песня под названием By This River. Я подумал, тебе нужно ее послушать… Как и мне нужно было когда-то.

Туман начал по очереди слушать все песни альбома.

Вскоре он понял значение слов Чонвона. Хотя ему и понравилось изящное звучание фортепиано в Through Hollow Lands, больше всего по душе пришлась By This River: минималистичное исполнение и тихий, почти разговорный напев приносили какое-то странное утешение. Когда Туман дослушал альбом до конца, Чонвон сказал:

– Есть старый итальянский фильм «Комната сына». Он о людях, которые сталкиваются со внезапной потерей, теряют во всем смысл, но снова находят силы жить дальше. By This River была в этом фильме саундтреком.

Слова Чонвона привели Тумана в растерянность: он что, видел его насквозь? Фильм о внезапной потере? О людях, которые теряют во всем смысл, но снова находят силы жить дальше?

– Кстати, у Брайана Ино еще есть песня для фильма «Очищение», это тоже история про человека, который все потерял: и любовь своей молодости, и музыку… Там Мэгги Чун играет музыканта, оказавшегося в такой ситуации. Однако жизнь все равно продолжается. Если сам не положишь ей конец, конечно. – На лице Чонвона показалась слабая улыбка.

Тумана затянул его рассказ:

– Значит, есть фильм, где Мэгги Чун играет музыканта?

– Да, она там исполняет роль рок-звезды 80-х. Я бы сказал, роль ей вполне подходит, но фильм к просмотру все же не порекомендую. Он немного… хотя нет, он очень скучный. – Как будто что-то вспоминая, Чонвон на мгновение замолчал и, словно правда видел душу Тумана насквозь, добавил: – На постере фильма «Комната сына», про который я только что говорил, написана такая фраза: «Да, ты потерялся в волшебной пещере. Ведь нам не дано определять наши собственные жизни». Только я, если честно, что-то не понимаю: да, наши жизни определяем не мы, но какое от этого может быть утешение?

Весь тот день Туман слушал музыку и перед уходом из магазина прилепил на стену тринадцать стикеров со своими отзывами. На мгновение он представил себе, как Тонман, заблудившись в волшебной пещере, бродил по ней с полным любопытства лицом. А ближе к ночи Туман опубликовал в фан-сообществе Карона пост: о воспоминаниях о Тонмане; о том, как он сам собирался покончить жизнь самоубийством, но в итоге передумал, рассказал о несправедливом обращении со стороны директора агентства и пообещал, что будет бороться, если возникнет необходимость. Кроме того, Туман написал про то, какую эмоциональную поддержку получил в одном странном магазине подержанных пластинок, на который случайно набрел в районе Пунчжиндон. Тонмана с ним уже не было, но через музыку сохранялись связанные с ним воспоминания. Он выразил признательность добросердечному хозяину магазина, который ему об этом напомнил. Увидев эту публикацию, фанаты стали выкладывать посты, благодарившие владельца магазина от имени Карона и Никса, и вскоре люди уже искали его местонахождение. Вот что положило начало паломничеству фанатов в этот странный магазин.

Так что все те, кто ранним утром, еще до прихода Чонвона, стояли у магазина, были фанатами Карона. Узнав, что целую неделю сюда, как на работу, приходил известный айдол, Чонвон впал в недоумение. Наблюдавший за этим Вон Сок произнес:

– Чего только в жизни не случается!

Чонвона охватило удивление: покончи он с собой в тот день, ничего из этого бы с ним не случилось. Благодаря тому, что он остался в живых, образовалась новая вселенная – вселенная, которой могло бы и не быть. Однако вселенная Чонана исчезла совсем, так же как исчезла и вселенная Тонмана, парня с псевдонимом Никс, с которым он никогда не встречался. Чонвона и Тумана объединяло то, что они оба тосковали по исчезнувшим вселенным. Но, если подумать, тоска по тому, кого уже нет, и по вселенной, которую вы когда-то вместе делили, – это и есть человеческая природа, человеческий инстинкт. Тогда Чонвону это было неизвестно, но Вон Сок тоже страдал из-за вселенной, канувшей в небытие. И еще: Вон Сок знал, что его собственная вселенная тоже близилась к исчезновению.

– Как все-таки много в мире хороших людей, – пробормотал себе под нос Чонвон, глядя на посетителей, которые клеили на стену стикеры со словами в память о Тонмане.

В ответ ему Вон Сок сказал:

– Угу. Только вот эти хорошие люди всегда становятся жертвами плохих.

Чонвон не понял, к чему была эта внезапная фраза, но слова Вон Сока в скором времени подтвердились: кто-то пожаловался на магазин в налоговую службу.

– Поступила жалоба, а номера вашего телефона нет, поэтому я пришел лично, – сказал мужчина, на вид ровесник Чонвона, представившийся сотрудником налоговой службы.

На нем был деловой костюм с галстуком, поверх которого едва виднелся именной бейдж. Он внимательно осмотрел обстановку магазина.

– У вас нет терминала оплаты, да? Кассовые чеки тоже, конечно, не выдавали.

В глазах сотрудника налоговой магазин пластинок Чонвона явно представлял собой место, где оплату проводят только наличными и уклоняются от уплаты налогов.

– Извините, – единственное, что мог сказать Чонвон.

Сотрудник налоговой бросил на Чонвона сочувственный взгляд. После трех лет подготовки к государственному экзамену, на протяжении которых он, как буддийский монах, скитался по подготовительным центрам Норянчжина[18], наконец стал налоговым инспектором. С тех пор ему часто приходилось встречаться со множеством злостных неплательщиков, из-за которых он иногда попадал в неприятные ситуации. Со временем он обрел некоторого рода профессиональное чутье, и, если доверять этому чутью, Чонвон не относился к категории тех людей, кого ему доводилось видеть до этого: он не выглядел как человек, который намеренно ведет незаконный бизнес с целью уклонения от налогов.

– Вы хотите и дальше продавать пластинки, верно?

На вопрос сотрудника Чонвон закивал головой:

– Да. Только то, что здесь есть.

– А здесь их…

– Примерно шесть тысяч штук.

– Значит, когда все это продадите, закроете магазин?

Чонвон снова кивнул. Упоминать о своем плане умереть после продажи всех пластинок он, естественно, не стал.

Сотрудник на мгновение принял несколько озадаченный вид, но быстро вернул себе деловое выражение лица и сухим тоном произнес:

– Тем не менее на время ведения торговой деятельности вам следует соблюдать закон. Для начала зарегистрируйте свое предприятие и установите терминал для безналичной оплаты. Что касается уже осуществленных продаж, вам придется предоставить по ним разъяснение. Но, конечно, штрафа все равно избежать не получится.

Чонвон детально записывал все указания в блокнот. Между тем слово «извините» он сказал еще как минимум пять раз.

Закончив объяснение, сотрудник налоговой не спешил покидать магазин:

– Можно я посмотрю ваши пластинки?

Сказав не обращать на него внимания, инспектор стал обходить полки с альбомами, но в скором времени снова подошел к Чонвону, чем вызвал в нем волнение.

– Не могли бы вы порекомендовать мне альбом?

– А, конечно… Какую музыку вы обычно любите слушать?

– Это я не для себя, а для отца. Я тут вдруг вспомнил, что у него дома есть старенький проигрыватель. Помню, он слушал на нем музыку, когда я был ребенком.

Хоть никто его об этом и не спрашивал, инспектор признался, что уже долгое время не поддерживает близких отношений с отцом:

– Нас как будто бы разделяет какая-то стена – я давно это почувствовал. Но разве не у всех так в нашем возрасте? – утрированно улыбаясь, он глазами искал в собеседнике согласия.

Чонвон вынужденно кивнул с пустым лицом, в котором инспектор, однако, усмотрел для себя выражение любопытства.

– Отец вообще был человеком надежным, больше двадцати лет жизни провел на одном-единственном месте работы. А в один прекрасный день эта компания, которой он отдал всю свою молодость, его уволила. Подумаешь – что тут удивительного в нашем-то мире? Но для отца, видимо, это оказалось колоссальным потрясением. Нет, ну это еще можно понять. Но бросать из-за этого семью? Это разве нормально? Сбегать из дома, когда тебе уже за пятьдесят!

Инспектор рассказал, что спустя три года, в течение которых они знать не знали, жив отец вообще или нет, он вернулся обратно домой. За это время они подали заявление о его пропаже и совсем извелись, думая, что он мог совершить самоубийство, поэтому, когда глава семейства объявился целый и невредимый, ни у кого не нашлось что сказать. По крайней мере, каким-никаким облегчением было то, что за три года отец не влез в новый брак или еще что-то в этом роде.

– И что он вам сказал?

– Сказал: «Простите». Больше я ничего не слышал. Я вот только что говорил вам про стену, но стена между нами не простая. Знаете, что я ему ответил? Чтобы уходил. Сказал, хоть он и покинул нас по своему желанию, вернуться назад сможет только с разрешения матери и меня. Ну а я, конечно, разрешить этого не могу. Но знаете что? – прервавшись, инспектор попросил воды. Как только Чонвон подал ему бутылку, он опустошил ее залпом наполовину и продолжил: – А мама разрешила. Она, конечно, говорит, мол, до самой смерти не простит отца. Но что это вообще такое? Вы можете это понять? Простить не может, но дает ему жить в своем доме! Да, дом принадлежит матери, и, хоть он и приходится мне отцом, в первую очередь это ее супруг, поэтому последнее слово должно быть за ней, я согласен, но все же принять этого не могу. Иногда приду домой, а они друг другу ни слова не говорят. Мама, похоже, относится к нему как к огромному цветочному горшку, который стоит у нее дома. Самое смешное – отец, по-моему, воспринимает ее точно так же.

Чонвон представил себе огромный цветочный горшок, одиноко увядающий в чьем-то тихом доме.

– Вы помните, какую музыку раньше слушал ваш отец? – спросил он.

Покопавшись некоторое время в памяти, инспектор ответил:

– Точно была песня под названием «Опавшие листья». Я ее помню, потому что отец часто включал ее разные версии.

В голове Чонвона нарисовался образ мужчины средних лет, слушающего «Опавшие листья» в исполнении Ива Монтана или Эдит Пиаф – мужчины, в один момент распрощавшегося со всем, что было ему так привычно. В итоге он вернулся назад – или, вернее, не мог не вернуться, – и у него не осталось ничего, кроме одиночества и музыки. Но, кто знает, быть может, однажды в далеком будущем именно музыка соединит их с сыном снова.

– Вот, послушайте для начала это, – Чонвон вручил инспектору три альбома известных французских исполнителей: Жоржа Брассенса, Жака Бреля и Лео Ферре.

После короткого прослушивания тот принял весьма довольный вид и, захватив альбомы с собой, уже собирался выйти из магазина, но снова обратился к хозяину, провожавшему его до двери:

– Если вам когда-нибудь понадобится помощь с налогами, обращайтесь в любое время. Вы же взяли мою визитку?

Когда инспектор уходил, его лицо светилось радостью. Тем временем Вон Сок, наблюдавший за всем этим процессом, подошел к Чонвону:

– Я смотрю, сегодня все-таки победил хороший человек, – бросил он и тут же добавил: – Но ты не расслабляйся. Это все равно не меняет тот факт, что в мире плохих людей больше, чем хороших.

Чонан заливался смехом, и, хоть это и происходило во сне, Чонвон знал, что его так рассмешило. У Чонана, с самого детства посвятившего всего себя учебе, был только один способ снимать стресс от напряженных занятий – смотреть ситкомы. Он десятки раз пересматривал один и тот же старый ситком, и Чонвон говорил ему, что лучше тратить это время на фильмы. Однако Чонан отвечал, что фильмы слишком длинные: чтобы посмотреть фильм, требуется около двух часов концентрации, а если он вдруг еще и оставит сильное впечатление, то это помешает сразу вернуться к учебе. Зато одна серия ситкома отнимает не более 20–30 минут и дает мозгу ненадолго отдохнуть, а главное – это комедия, и после просмотра чувствуется, что у тебя улучшилось настроение. Не то что бы в ситкомах совсем не бывает грустных и трогательных моментов, но большинство из них мимолетны, так что снова переключиться на учебу не составляет труда. Есть же на свете люди с таким характером!

Разумеется, бывали и вовсе исключительные ситуации. Однажды Чонана, который обычно никогда не злился, так возмутила концовка последней серии ситкома, что он совершенно вышел из себя. Дело было в том, что этот сериал, неизменно веселивший его каждый эпизод, закончился самым печальным образом: главные герой и героиня погибли, попав в дождь в автоаварию. Чонана это настолько шокировало, что он впервые в жизни не написал лучше всех в школе экзамен, который проходил два дня спустя. И все же ситкомы он любил: так сильно, что даже во сне Чонвона смотрел их и смеялся. Глядя на смеющегося брата, Чонвон чувствовал, будто в глубине его души что-то таяло. Как было бы прекрасно, если бы это происходило на самом деле. Он спал, но все же осознавал, что это всего лишь сон. И вдруг – знакомая мелодия! Во сне Чонан снова закатился смехом.

В 1950–60-е годы на пике славы был автор-исполнитель по имени Пол Анка, чью популярность можно было сравнить с популярностью нынешних звезд к-поп. Во сне Чонвон услышал вступительную часть ставшей хитом песни You Are My Destiny, которую Пол Анка написал и исполнил сам. Наверное, даже не зная самого певца, спетую им композицию узнает любой. На корейских каналах эту песню раньше постоянно использовали, чтобы придавать судьбоносным моментам на экране комический эффект. Услышав Пола Анку, заголосившего: «Ты моя судьба», Чонвон открыл глаза. Хоть во сне он и видел брата смеющимся, его собственное лицо сейчас было мокрым от слез.

Не сумев из-за приснившегося толком поспать, Чонвон раньше обычного поехал в магазин и повесил у входа объявление, в котором говорилось, что в связи с личными обстоятельствами рабочий день сегодня начнется в обед. Это было на следующий день после посещения налогового инспектора. Пока не стало совсем поздно, необходимо было первым делом зарегистрировать бизнес в районной налоговой инспекции. Да и помимо этого его ожидала гора других мелких дел. Чонвон, конечно, хотел бы закрыть магазин на несколько дней и со всем спокойно разобраться, но и этого сделать было нельзя: не говоря уже о Вон Соке, который по-прежнему заглядывает сюда ежедневно, с раннего утра в «святыню» – как стали называть магазин, – приходит немало фанатов Карона и тех, кто хочет почтить память Тонмана. С какими бы намерениями эти люди ни проделывали такой длинный путь, все они были дороги, и потому подвести их Чонвон не мог.

Только он собирался выйти из магазина, как зашел Вон Сок. В руке тот держал объявление, которое Чонвон совсем недавно повесил у входа. Вон Сок предложил присмотреть за магазином до тех пор, пока он не разберется со своими делами. Его предложение звучало больше как констатация факта, однако Чонвона это не смутило. Вон Сок также спросил, не хочет ли он нанять помощника, и, если честно, в последнее время заграничные фанаты Карона частенько интересовались доставкой пластинок за рубеж, так что Чонвону действительно становилось все труднее справляться с делами магазина в одиночку.

Но что вообще происходит? Он собрался умереть, а тут его магазин внезапно стал пользоваться успехом, и теперь из-за этого и умереть не получается, и бизнес надо регистрировать, и против воли становиться предпринимателем. Как такое может быть? Но, если подумать, так было всегда: в жизни Чонвона ничего не получалось так, как он ожидал, а с тем, что происходило неожиданно, справляться было тяжело. Однако нынешняя ситуация отличалась от предыдущих тем, что она не несла в себе оттенок несчастья. Поэтому реальность, в которой Чонвон сейчас оказался, ощущалась для него особенно непривычной.

Родители покинули мир, бросив их с братом в один день, в одно и то же время. Оставленные отцом долги и разбирательство со страховой выплатой стали для Чонвона настоящей головной болью. И все же у него был младший брат – единственная причина, заставлявшая его жить. Но вот прошло время, и только он начал задумываться о том, что теперь можно бы спокойно пожить без тревог и забот, как случилось немыслимое: брат, который был для него всем, погиб. Родители-то ушли по своей воле, винить тут некого, а вот с гибелью Чонана дело обстояло по-другому. Младший брат был выше ростом, красивее и несравнимо умнее Чонвона, да еще и настолько добр сердцем, что мог помочь даже упавшему роботу. И вот такой парень оказался сбит невменяемым водителем. Переломанные кости, изорванная плоть, итог – остановившееся сердце. От мысли об этом Чонвон содрогнулся всем телом.

В тот момент он вдруг поймал себя на мысли: а есть ли у него право просто так уйти из жизни? Да, изначально Чонвон принял это решение из-за собственного бессилия, из-за того, что больше ничего не мог предпринять, но теперь благодаря магазину пластинок его жизнь была наполнена событиями, которых раньше он и вообразить себе не мог. Действительно ли я сделал все, что было в моих силах? Сделал ли я все возможное, чтобы гибель брата не оказалась пустой и напрасной? Не осталось ли в этом мире чего-то еще? Один вопрос цеплялся за другой, но ни на какой из них у Чонвона пока не находилось ответа.

Тем временем в магазин заходили все новые посетители, и Чонвон, решив, что откладывать это больше нельзя, решил последовать совету Вон Сока.

В спешке написав от руки объявление со словами: «Требуется работник», он собирался было повесить его около двери магазина, как вдруг до него донеслось:

– Здравствуйте.

Обернувшись, Чонвон увидел девушку лет двадцати с небольшим, по виду – еще студентку.

– Вам нужен работник?

– Да.

– А оплата… Это правда столько за час? – Девушка показала пальцем на объявление, которое только что повесил Чонвон.

Вместе с кратким описанием подработки на листе был обозначен размер почасовой оплаты.

Двадцать тысяч вон.

Пять минут назад, составляя в магазине объявление, Чонвон изложил условия работы следующим образом:

Вон Сок, наблюдавший за ним, с изумленным видом защелкал языком:

– Ты что, из богатых?! Хотя нет, богачи так не поступают.

– Что вы имеете в виду?

– Что-что! Как это – двадцать тысяч в час? Минимальная оплата труда-то нынче сколько?! Ты в себе вообще?

Разве может быть в себе человек, который отложил свое самоубийство на два месяца и внезапно открыл магазин виниловых пластинок?

– Я знаю, что в этом году минимальная оплата 9860 вон. Но это ведь всего лишь нижняя граница, и необязательно платить работникам именно столько.

– Ты тут благотворительностью занимаешься? Да и в этом случае двадцать тысяч было бы многовато.

– Да, вы правы. Я просто хочу платить сверх меры, – ответил Чонвон.

Все равно он собирается умереть после того, как продаст все пластинки, так какая разница, сколько платить временному работнику? Но этого он, конечно, вслух не сказал. Упершись взглядом в прямую спину Чонвона, выходившего с написанным им от руки объявлением, Вон Сок почувствовал, как внутри у него трепетнуло что-то, о существовании чего он до этого и не подозревал, но чувство это было ему совсем не неприятно. К тому же ему открылся о Чонвоне новый факт: он думал, это человек совсем мягкотелый, да еще и с парой винтиков не на месте, а оказалось, что в нем все же скрывается своя доля упрямства.

Как только Чонвон вышел за дверь, его поймала (так, по крайней мере, это выглядело) какая-то девушка, и Вон Сок, наблюдая за тем, как они разговаривали, пробормотал себе под нос:

– Кто же это? Новый работник-счастливчик?

– Вот мое резюме, – стоя перед магазином, девушка достала из сумки прозрачную папку и протянула ее Чонвону.

Не успел он машинально взять папку в руки, как девушка резко забрала ее обратно и отсоединила от задней части несколько прилипших листов.

– Извините. Это резюме для других мест…

– Вот как. А вы любите музыку? Хотя… Можно, конечно, и не любить, но все же… просто у нас в магазине музыка играет целыми днями.

В посте Карона, опубликованном им в своем фан-сообществе, тот сказал, что неожиданно получил поддержку в этом странном магазине пластинок, на который случайно набрел в то время, когда страдал болью потери и не знал, куда податься. Вернее, заслуга в этом принадлежала хозяину магазина и другому его посетителю. Карон не вдавался в подробности о хозяине, но назвал его добросердечным человеком, и девушка, кажется, сейчас понимала, что он имел в виду. Но не из-за щедрости, с какой он назначил почасовую оплату, нет. Дело было в том, что хозяин спросил, любит ли она музыку, вовсе не потому, что работа здесь этого требовала, а лишь желая узнать, не будет ли ей в тягость слушать ее в магазине с утра до вечера.

С легким оживлением девушка ответила:

– Музыку я люблю. Конечно, я фанат Карона, но, если честно, это первый айдол, который мне понравился, и до этого я особо не интересовалась k-pop. Слушала в основном классику и джаз, поэтому друзья часто называли меня «старой душой в молодом теле». Эм… В зимнее время люблю слушать альбом Flight to Denmark, а когда нападает унылое настроение, то рок, конечно.

Чонвон закивал головой. Тем временем девушка про себя удивлялась, что собеседования могут проходить в подобной форме, и тем более ей не хотелось упускать эту возможность. С присущим ей робким и осторожным характером у нее бы это никогда не вышло, но в тот момент ее как будто бы накрыло волной смелости. А произнося слова: «то рок, конечно», она даже неосознанно изобразила в воздухе игру на гитаре – и сейчас не могла поверить, что сделала это.

– Знаете, я бы очень хотела работать вместе с вами в этом «Странном магазине пластинок». Вы не пожалеете! Думаю, вряд ли еще найдутся люди моего возраста, которые, как я, слушают все подряд – от старой поп-музыки до классики.

В судьбу девушка не верила и никак не могла понять тех, кто думал, будто существует некий предопределенный исход событий. Она считала, что если все действительно так, то это слишком жестоко по отношению к тем, кто пережил горе. Почему людям, которые ни в чем не виноваты, должны быть заранее предначертаны несчастья? Однако, несмотря на свои убеждения, сейчас в ее голове проносились мысли настоящего фаталиста.

Из ее сумки-шоппера выглядывала белая хризантема, а внутри лежала сложенная в форме петли желтая ленточка[19]. Открыть приложение с картами и добраться до далекого Пунчжиндона ее побудило глубокое сожаление о смерти Никса, когда-то состоявшего в одной группе с Кароном, чьим поклонником она была. И вот, приехав сюда с намерением почтить память Никса, она стояла сейчас перед магазином пластинок и изо всех сил уговаривала незнакомого человека взять ее на работу – и это при том, что она сегодня даже не пила инденол[20]. Девушку вдруг посетила мысль, что, возможно, в конце концов всему происходящему с ней суждено было случиться.

Тем временем в голове Чонвона внезапно раздалась You Are My Destiny, которую он слышал прошлой ночью во сне. Да еще и в хоровом исполнении. Чонвон вдруг поднял глаза к небу – так, как будто оттуда за ним кто-то наблюдал; с тем же взглядом, каким в фильме «Шоу Трумана» смотрел в камеру Джим Керри, осознавший, что все люди мира были зрителями его жизни. Глядя на небо, Чонвон хотел спросить:

– Что думаешь, Чонан?

Брат, наверное, ответил бы ему так:

– Ты же ищешь работника для своего магазина, так что главное, чтобы он нравился тебе. Почему у меня-то спрашиваешь?

Чонвон сорвал объявление о поиске помощника, которое повесил минутами ранее. Помощник уже нашелся.

Заполняя заявление на регистрацию бизнеса, в графе с названием предприятия Чонвон написал «Странный магазин пластинок». Проверявший документы сотрудник бросил на него беглый взгляд:

– Ваш магазин называется «Странный магазин пластинок»?

– Да. Просто люди уже стали так его называть…

Получив от госслужащего свидетельство о регистрации «Странного магазина пластинок», Чонвон вдруг задумался: а не было ли все это предрешено заранее? Конечно, Чонвон не был фаталистом. Но с того дня, как он открыл магазин, все происходило так, словно этому уже давно было суждено случиться.

Еще две недели назад Чонвон собирался свести счеты с жизнью, но не смог: нужно было найти новых хозяев пластинкам, которые оставил отец. Проблема состояла в том, что у Чонвона не было опыта ведения бизнеса. Он не пользовался даже вездесущими сейчас социальными сетями. Поэтому ему пришла идея записывать свои впечатления от каждого альбома в виде коротких заметок на стикерах, и в итоге это тронуло чье-то сердце: сначала мужчины, который имел привычку обращаться ко всем фамильярно, а затем Карона. Разумеется, тогда Чонвон не знал ни его имени, ни того, что это был известный айдол. На то, что он, вероятно, тоже переживал боль утраты, намекали лишь их схожие предпочтения в альбомах. Это была просто догадка. Понятное дело: ведь все мы друг для друга чужие люди. Но вот эти чужие люди вдруг стали проникать в жизнь Чонвона.

Помещение под свой магазин, у которого не было даже нормальной вывески, Чонвон нашел случайно, наткнувшись на объявление со словами «Без залога» и «Возможна краткосрочная аренда на пару месяцев», а теперь благодаря Карону информация о нем разнеслась по всем возможным социальным сетям и интернет-форумам. Вслед за фанатами Карона, Никса и ныне распавшейся группой Pluto паломничество продолжили коллекционеры винила. Чонвон был сильно потрясен, но все происходило само собой. Так или иначе, благодаря всем посетителям его собрание пластинок постепенно уменьшалось, и он с легким сердцем снова задумался о том, чтобы распрощаться с этим миром.

Однако.

Однако вновь случилось непредвиденное. Он пожертвовал выручку от продажи альбомов в местный приют для бездомных животных, и это вызвало эффект бабочки: благодаря фанатам Карона и Никса история о его добром деле снова разлетелась по интернету, и в итоге стали появляться люди, желавшие передать магазину свои пластинки в дар.

Произошло это из-за того, что Чонвона изначально деньги не интересовали. Все равно он планировал в ближайшее время умереть. Но очереди из покупателей обеспечили магазину довольно большую прибыль, а Чонвон, обремененный этим, всего лишь хотел побыстрее от нее избавиться. Тогда же один из пилигримов привел с собой собаку и, привязав ее снаружи, зашел в магазин выбрать пластинки. Увидев питомца, послушно ждавшего за дверью, Чонвон вынес ему холодной воды. Когда хозяин собаки вышел из магазина, то увидел, как она жадно пьет, и, поблагодарив Чонвона, сказал:

– Какая у вас добрая душа!

Чонвон не задавал никаких вопросов, но пилигрим сам в подробностях рассказал, как случайно увидел Луну – так звали собаку – в списке на усыпление одного приюта и, почувствовав к ней особую привязанность, решил забрать ее к себе.

Хозяин собаки признался, что до этого никак не мог найти работу и, впав в депрессию, часто думал о смерти, но после встречи с Луной подобных негативных помышлений у него никогда не появлялось. На работу он тоже в итоге устроился и верил, что такую удачу ему принесла именно Луна. Вечером того дня разговорчивый хозяин Луны разместил в своем блоге пост, в котором рассказывал о впечатлениях о «Странном магазине пластинок». Заголовок публикации гласил: «Добро спасет мир!»

Естественно, об этом блоге Чонвон не имел ни малейшего понятия. Но зато он зашел на сайт приюта для бездомных животных, где, как сказал хозяин Луны, тот ее обнаружил. Как и любой приют, оснащен он был плохо и помощи там явно не хватало. В тот день Чонвон перевел на их счет для пожертвований все деньги, вырученные с продажи пластинок.

Получив впервые за очень долгое время настолько щедрое пожертвование, работники приюта вздохнули с облегчением: в тот момент из-за расходов на содержание животных и накопившихся медицинских счетов они находились на грани, и такая поддержка была подобна дождю в засуху. В графе «От кого» отправитель обозначился как «Странный магазин пластинок», и директор приюта немедля разместил на сайте сообщение с благодарностью.

Увидев эту новость, хозяин Луны сразу все понял и вслед за предыдущим постом о магазине пластинок опубликовал еще один. Поскольку его блог, где он выкладывал повседневные заметки о жизни с Луной, уже имел широкую аудиторию среди владельцев домашних животных, читатели быстро соединили его обзор «Странного магазина пластинок» с постом о добром деле Чонвона, и история стала моментально разлетаться по сети.

Чего Чонвон, конечно, совсем не планировал.

Когда на следующее утро Чонвон, Вон Сок и новая экстраординарная помощница открыли доставленную в магазин коробку, набитую виниловыми пластинками, у всех округлились глаза. Кто-то подарил магазину свою коллекцию винила. Первым отреагировал Вон Сок:

– Это сколько, если перевести в деньги?

По одному лишь взгляду на пластинки можно было сказать, что они олицетворяли ценные моменты чьей-то жизни. Сверху лежала записка, на которой аккуратным почерком было написано:

Изумленный Чонвон потерял дар речи. Он ведь уже почти все продал… Оставалось совсем немного… Но это был не конец. С тех пор в магазин стали поступать подержанные пластинки под самыми разными предлогами: кто-то так же просил продать ради доброго дела, а кто-то признавался в своем бедственном положении и спрашивал, нельзя ли продать альбомы за него. Чонвон, конечно, пытался отказать, но в итоге не смог устоять перед просьбами отчаявшихся людей в трудных ситуациях.

В какой-то момент магазин снова заполнился пластинками. К счастью. Неизвестно, конечно, подходит ли здесь слово «счастье», но, кроме пилигримов, в магазин также регулярно приходили обычные посетители, а заказы онлайн постоянно увеличивались, и оборот получался очень хороший.

Чонвон крутился как белка в колесе, и умирать ему, ясное дело, было некогда. Дел навалилось так много, что он даже думал: от такого объема работы можно умереть и без самоубийства. Разве важно, каким способом умирать, если результат один и тот же? Тем не менее благодаря Вон Соку, помогавшему по магазину каждый день, и новой работнице, очень дружелюбной и схватывавшей все на лету, умереть от переутомления Чонвону не довелось. А, кстати! Старательная работница сказала, что ее зовут Мирэ.

Скри-и-п.

Автобусные шины заскользили по мокрой от дождя дороге. В салоне автобуса играл Концерт для виолончели с оркестром си минор Дворжака, версия в совместном исполнении Жаклин Дю Пре и Чикагского симфонического оркестра.

Водитель автобуса был большим любителем классической музыки: в первые годы работы он всегда носил с собой кассеты с любимыми произведениями, а позже, когда в автобусах появились CD-плееры, слушал за рулем диски, на которые записывал свои избранные композиции. С некоторых пор вместо CD-плеера появился USB-разъем, и водитель впервые узнал, что на флешке, устройстве размером с мизинец, можно уместить в десятки раз больше песен, чем на диске. Иногда другие водители в возрасте спрашивали у него, нельзя ли загрузить на USB песни в жанре трот, но он каждый раз отвечал, что сам не знает, потому как флешку с его любимыми произведениями ему дал сын-студент.

Как и в тот день, особенно эта музыка выручала тогда, когда его ставили на замену другому водителю. Когда ему было не по себе за рулем незнакомого автобуса, он чувствовал себя спокойнее, слыша привычные мелодии.

Среди них виолончельный концерт Дворжака был для него той особой композицией, к которой он обращался, когда хотел приободрить себя в моменты слабости. С каких пор это началось? После того как жена ушла, оставив его с ребенком? Или с того дня, когда на работе его обвинили в том, что он постоянно крал из комнаты отдыха растворимый кофе, и молодой сотрудник административного отдела без спроса копался в его сумке? А может, с того летнего вечера, в котором не было ничего примечательного, кроме алого заката невыразимой красоты?

В такие дни водитель слушал Дворжака, эту одинокую борьбу виолончелиста против оркестра, несущегося, словно буря. И если не выйти победителем из этой борьбы, провалом обернется и само выступление. Слушая исполнителей, сумевших выдержать этот поединок и не утонуть в мощи оркестра, таких как Пабло Казальс или Жаклин Дю Пре, он и сам обретал непонятную смелость. А слушая Пьера Фурнье, он осознал, что победить можно и не вступая в бой. Как же он мечтал заполучить первые издания на виниле: запись Ани Тауэр для Deutsche Grammophon и пластинку Фурнье с красным логотипом STEREO. Разные версии концерта становились для него опорой, помогавшей жить дальше. Так он сам научился подстраивать свою измученную жизнь под музыку.

Скри-и-п.

Автобус все так же скользил по поверхности дороги, а концерт тем временем подошел к кульминационной части. Водитель изо всех сил ударил по тормозам и даже дернул ручник, но тщетно. Попытавшись хотя бы немного сбавить скорость, он стал крутить руль из стороны в сторону, и автобус сильно заколыхался, выделывая зигзаги. Сидевшие в салоне младшеклассники пока не осознавали происходящего и заливались беззаботным смехом, словно вдруг оказались на аттракционе.

Несшийся навстречу автобусу грузовик сигналил и настойчиво мигал дальним светом. Столкновения едва удалось избежать, но дальше ждал крутой спуск. В этот момент с громким хлопком лопнула одна из шин, и автобус резко закрутило. Седые волоски начали проглядывать у водителя еще с тех пор, как ему исполнилось тридцать, а когда перевалило за сорок, голова побелела полностью; однако на свой возраст он стал выглядеть лишь сейчас, в пятьдесят с лишним лет. С налитыми кровью глазами он что было мочи старался удержать руль, и лишь в этот момент, осознав, что никакой это не аттракцион, дети подняли крик.

Снова зазвучала тема первой части, и концерт приближался к своему величественному завершению, но водитель не замечал ничего, кроме барьерного ограждения, к которому летел на сумасшедшей скорости. Вдруг его посетило глупое сожаление: «Ох, Фурнье… Пусть и дорогое, надо было все же купить то первое издание…» В то же время он подумал, что происходящее с ним сейчас было совсем абсурдно, а главное, ему не хотелось умирать. Да, порой в тяжелые минуты его посещали подобные страшные мысли, но все же по-настоящему расставаться с жизнью он не желал. Он хотел жить – жить очень, очень хорошо. Каким бы незначительным ни было его существование, такой конец его не устраивал. В тот момент перед глазами предстал образ единственного сына.

«Прости меня, сынок».

Удар.

Пробив ограждение, автобус оказался в воздухе сбоку от крутого склона. Когда он принял вертикальное положение, дети оторвались от своих мест, словно космонавты в состоянии невесомости. Никто из них не был пристегнут: в салоне не работал ни один ремень безопасности. Произошло это потому, что водитель, который изначально должен был вести этот автобус, тайно пробрался в него прошлой ночью и срезал все ремни. Так он решил отомстить компании, откуда его накануне уволили – как ни удивительно – за вождение в нетрезвом виде: вместо кофе в свою термокружку он наливал выпивку. Перед рейсом его, конечно, тестировали на алкоголь, но за рулем он был уже вне контроля. На вопрос о том, почему он срезал ремни, допрашивавший его следователь получил такой ответ: «Хотел с их помощью починить спортивные тренажеры рядом с горным источником за домом». Закипев от злости, следователь вскричал: «Что это за бред?!» – но, если честно, большинство подобных случаев происходит как раз-таки по абсурдным причинам.

Тонуку, сидевшему тогда в последнем ряду у окна, на следующий день должно было исполниться двенадцать. Не случись аварии, Тонуку бы вместе с друзьями отпраздновал свой день рождения, вдоволь наевшись ттокпокки в кафе, что недавно открылось в их районе. Но празднование не состоялось. Завтрашний день, для кого-то – несомненная данность, Тонуку дарован не был. И не только ему: Мину, Согён, Хёнчжин, Тоён, Хису, Чэчхоль, Юнчжу – для всех этих детей завтра уже не существовало.

В том автобусе ехала и Мирэ. Когда после трех дней комы она пришла в себя, ее родители в слезах крепко ее обняли и благодарили Бога, все повторяя: «Какое счастье!» Услышав новость об остальных детях, Мирэ разрыдалась и не могла понять, как можно говорить о счастье, если выжила она одна. Это случилось много лет назад, когда Мирэ было всего двенадцать.

Мирэ часто ходила в районную клинику, чтобы получить рецепт на инденол.

– Собеседование, похоже, намечается?

Врач помнил, как на первом приеме Мирэ рассказала, что постоянно проваливала собеседования из-за сильного волнения, и в сообществе людей, ищущих работу, ей порекомендовали попробовать инденол.

– Ну как, эффект есть?

Как ни странно, эффект действительно был. По крайней мере, перед работодателем у нее больше не появлялось ощущение, будто все вокруг трясется, как при землетрясении, а сердце не раздувалось до чудовищных размеров и не колотилось так, будто вот-вот разорвется. И все же отсутствие волнения не гарантировало ей успеха на собеседовании, и она снова приходила за рецептом для следующего.

В памяти Мирэ всплыло ее самое первое собеседование, похожее на кошмар. Сердце начало колотиться еще в комнате ожидания, а во время самого разговора с рекрутером оно билось так громко, что Мирэ не слышала ни одного вопроса. В конце концов звук пропал совсем. В голове гудело так же, как в тот раз, когда в детстве Мирэ однажды упала в бассейн и вода забилась ей в нос и уши. В итоге на своем первом собеседовании она не смогла вымолвить ни слова, и оно обернулось травмирующим опытом. Перед следующим она выпила корейское традиционное средство для успокоения нервов, единственным эффектом которого было то, что в этот раз она хотя бы понимала задаваемые ей вопросы. Первый был таким:

– Вам холодно?

Мирэ дрожала так сильно, будто кабинет, где они сидели, находился в центре Сибири.

На какое-то время Мирэ перестала отправлять в компании свое резюме. На форуме, посвященном подготовке к устройству на работу, люди с похожими симптомами посоветовали ей попробовать инденол, благодаря чему она наконец-то смогла унять свое беспокойное сердце. В инструкции к препарату говорилось, что он помогает при пароксизмальной тахикардии, мерцательной аритмии и так далее. Однако возможность проверить его действие на собеседованиях Мирэ представлялась нечасто – сперва нужно было пройти отбор по резюме.

Один из выпускников ее университета, проваливший такие отборы 199 раз, изложил свой опыт в серии из 199 эссе под общим названием «Хроника молниеносных провалов», которые одно за другим выкладывал в интернет-сообществе. Публикации собрали огромное количество просмотров и впоследствии привлекли внимание рекрутера одного стартапа из Пангё, что помогло автору эссе наконец-то найти работу. Так, благодаря этой истории его даже пригласили выступить на семинаре о трудоустройстве. Когда он сказал, что для того, чтобы добиться успеха на своем двухсотом собеседовании, ему понадобилось сто девяносто девять неудач, зал разразился бурными аплодисментами.

Тогда Мирэ вдруг посетила мысль: «Может, настоящее утешение мы находим в те моменты, когда убеждаемся, что другие люди тоже проходят через неудачи? Думаешь, ты единственный такой несчастный в этом мире, а на самом деле так у всех. И когда ты с сотней провалов на счету видишь, как другой человек и после двухсот не падает духом (хотя, может, порой и падает) и, толкая себя вперед, верит, что до трехсотого обязательно добьется успеха, душу накрывает прилив облегчения. Будь это трудоустройство или что-либо иное, в конце концов успешные люди составляют меньшинство, а потерпевших неудачу гораздо больше, и потому меня успокаивает то, что сейчас я нахожусь ближе к ситуации среднестатистического человека. Наверное, человеческие чувства изначально устроены именно так. Мы куда искреннее, когда утешаем друга в горе, чем когда радуемся его счастью. Человек по своей природе – это такое существо, которому необходимо завидовать, соперничать, топтать других и подниматься выше их, чтобы почувствовать удовлетворение. Я мало что понимаю в эволюционной биологии, но очевидно, что именно эта эгоистичная натура и сделала людей главными хищниками планеты, разрушающими все вокруг».

– Хан Мирэ?

Когда Мирэ подняла голову, на нее смотрели три интервьюера. Эффект у инденола был внушительный: она успокоилась настолько, что во время собеседования задумалась совсем о другом.

– А! Извините, я не расслышала…

Глядя на нее, один из рекрутеров неодобрительно покачал головой, и вместо него вопрос повторил сидевший рядом:

– Как вы поступите в случае, если обнаружите, что ваш подчиненный отправил клиенту документ с неверно указанным именем компании?

Мирэ без колебаний ответила:

– Если это простая ошибка, то можно обойтись замечанием. Но если из-за этой ошибки компания понесла убытки, то, думаю, это уже будет основанием для дисциплинарных мер согласно внутреннему регламенту. Буду действовать по установленным правилам.

Рекрутер усмехнулся, и тут Мирэ поняла, что что-то не так. Он снова спросил:

– Тогда скажите: насколько серьезной вы считаете ошибку в случае, когда кандидат неверно написал название компании в своем сопроводительном письме? Можно ли это рассматривать как простую ошибку? Все же, с точки зрения компании, если взять на работу человека, который допускает такие ошибки, в будущем это может обернуться опасными последствиями. Как вы считаете?

Он имел в виду Мирэ. Да, она неправильно написала в сопроводительном письме название компании, в которую подавалась. Так вышло, потому что она одновременно отправляла документы нескольким разным работодателям.

– Да, ошибка нелепая, но разве само слово «ошибка» не предполагает подобное? Когда за месяц подаешь документы в пятьдесят компаний подряд, такое вполне может случиться. Но думать, что из-за этого человек потом снова по невнимательности отправит клиенту документ с названием другой фирмы и тем самым нанесет компании ущерб, – это, по-моему, уже преувеличение. К тому же все мы ошибаемся и на этих ошибках учимся. Лично я, если у кандидата нет других серьезных недостатков, приняла бы его на работу. Ведь наверняка он уже сделал для себя выводы из этой ситуации.

Неизвестно, был ли это эффект инденола, но слова рекрутера не обескуражили Мирэ, и она высказала им все, – поступок, для Мирэ из прошлого совершенно невообразимый. Выйдя из кабинета для собеседования, она ощутила некое облегчение и даже подумала, что инденол, возможно, ей больше не понадобится. И откуда взялась эта мысль?

Собеседование обернулось провалом, но, что странно, такой результат, наоборот, вселил в сердце Мирэ легкость: в этот раз виной было не то, что она дрожала перед рекрутером, а ее собственная ошибка. Разумеется, определенную долю несправедливости она чувствовала, однако будь она сама на месте интервьюера, то вряд ли, наверное, взяла бы на работу кандидата, который скопировал и вставил в резюме имя посторонней компании.

Мирэ специально пришла в кафе, пользовавшееся в последнее время большой популярностью. По слухам, его посещало так много людей, что даже в дневное время было трудно отыскать свободное место. Прежде Мирэ нравилось проводить время в кафе с приятной атмосферой, но с некоторых пор она перестала в них ходить: отчасти из-за выросших цен, но основной причиной было то, что, по мере того как затягивался ее безработный период, ее самооценка падала, и вскоре ей стало трудно даже посмотреть бариста в глаза и заказать кофе. Но вот она взяла себя в руки и, зайдя в кафе, обнаружила, что теперь это можно делать и без зрительного контакта. Заказав кофе через терминал самообслуживания, Мирэ села за столик у окна. Солнечный свет слепил ей глаза.

– Новенькая? – спросил Вон Сок, как только Мирэ зашла в магазин. Это было после собеседования, которое она стоя прошла на улице. – Я спрашиваю: это тебя хозяин только что взял на работу?

– Да, он сказал, что я могу тут осмотреться.

– А на работу когда?

– С завтрашнего дня.

– Ну, осматривайся. Если что, у меня спрашивай.

Мужчина направился к уголку с пластинками, где, как быстро заметила Мирэ, были собраны рок- и метал-альбомы 1970–1980-х годов. Кстати, кто это вообще? Кем он приходится хозяину магазина, только что взявшему ее на работу? Он точно сказал, что работает один и потому нуждается в помощнике. Так кем же был этот грубый дядька, чтобы при первой встрече обращается к ней на «ты»? Словно услышав ее внутренний монолог, тот с расстояния ответил:

– Хозяин тут немного чудаковатый. Как бы сказать… Не похож на нынешних людей, как будто из другого мира. Это я так, на всякий случай. Меня зовут Вон Сок: фамилия – Вон, имя – Сок. Приходится уточнять, а то люди думают, что Вонсок и есть имя. Хотя разве это важно? Какая разница? Все равно со временем все забудут. Разве не так?

– Да, вы правы, – машинально ответила Мирэ.

К счастью, на этом неприятности закончились. Как ни странно, если не считать его фамильярность, этот дядька Вон Сок оказался не совсем уж грубияном. Наоборот, даже можно было сказать, что, по сравнению с другими мужчинами его возраста, он отличался вежливостью. Удивительно, но и разговаривал он немного. Как позднее узнала Мирэ, первым Вон Сок заговаривал лишь с теми, кто нравился ему с первого взгляда, и к тому же обращался к ним на «ты». Потому-то он и вел себя так фамильярно с Чонвоном и Туманом. А теперь еще и с Мирэ.

Вон Сок сказал Мирэ выбрать и поставить альбом, который ей нравится, и, хоть сейчас и не была зима, она включила No Problem Дюка Джордана. По величественной басовой мелодии полился чистый звук фортепиано Джордана, и, когда к нему прибавилась знакомая атмосфера, обволакивавшая старую пластинку, у Мирэ возникло предчувствие, что она полюбит это место и в будущем будет часто по нему тосковать.

– Вы сказали, что любите джаз, верно? – тихим голосом спросил у Мирэ Чонвон, вернувшись в тот день из налоговой службы.

– Да. Музыка Эрика Долфи или Телониуса Монка для меня немного сложновата, но вообще я люблю джаз в любом виде: и вокальные, и инструментальные композиции.

Одно время, находясь под чарами джаза, Мирэ была любителем изящной, ясной игры Билла Эванса на фортепиано и находила утешение в теплом звучании трубы Клиффорда Брауна. А от лирических и элегантных мелодий Дюка Джордана ее сердце приходило в спокойствие, и казалось, тогда она не могла ошибиться, принимая важные решения.

На третий день работы в «Странном магазине пластинок» Мирэ отключила уведомления о новостях о рынке труда и вакансиях крупных компаний, которые приходили ей из сообщества о поиске работы. Таким образом она на время отдалялась от линии фронта трудоустройства. Конечно, было неизвестно, сколько ей придется здесь проработать, и однажды она снова включит уведомления, будет писать сопроводительные письма и с горячим усердием готовиться к собеседованиям. Может быть, ей даже понадобится инденол. Но все это – дела будущего. Мирэ решила сосредоточиться на настоящем и не заглядывать далеко.

В этот момент Чонвон приблизился к проигрывателю, и Мирэ ощутила приятное волнение. Поставив новую пластинку, он опустил на нее иглу. Казалось, его спокойные движения рождались из желания не прибавить музыке в этом пространстве и тени лишней тяжести. Что же заиграет на этот раз? В тот короткий, не составлявший и секунды момент, когда пластинка начала вращаться, игла – царапать сторону А, но музыка еще не зазвучала, Мирэ вдруг почувствовала себя живой и подумала: «Хорошо, что я зашла в этот странный магазин».

День за днем магазин пластинок Чонвона наполнялся пилигримами, которые приходили почтить память Тонмана или надеялись на то, что здесь снова появится Туман. Вон Сок утверждал, что х, оть эта причудливая картина и длилась дольше, чем он ожидал, в конце концов скоро все утихнет. Но нет: прошло уже больше месяца, и число пилигримов не уменьшалось, а, наоборот, становилось только больше.

В один из таких дней в магазин пришел мальчик – вероятно, самый юный из всех пилигримов.

Осмотрев ассортимент, мальчик подошел к кассе с тремя пластинками: альбом Гилберта О’Салливана с песней Alone Again, альбом Джима Кроче с песней Time in a Bottle и второй альбом группы «Сонгольмэ».

– Сколько лет? – спросил у мальчика Вон Сок, стоя прислонившись к кассовой стойке.

– Одиннадцать. Меня мама сюда прислала.

– Купить для нее пластинки?

– Да, у нее много дел.

С выражением лица, говорившим: «Ну что, теперь довольны?», мальчик протянул пластиковую карту, и Чонвон, приняв ее, на мгновение заколебался.

– Это мамина карта. Ей все равно придет эсэмэска, когда спишутся деньги.

С самоуверенным видом мальчик уставился на Чонвона острым взглядом, и в итоге Чонвон провел оплату. Отдавая ему сложенные в пакет пластинки, он сказал:

– Я знаю, что ты купил их для себя, а не для мамы.

Задержав на Чонвоне свой упорный взгляд, мальчик вдруг поклонился ему в пояс.

На следующий день он примерно в то же время снова заглянул в магазин. Поразглядывав около часа разные пластинки, он выбрал альбом Morning 1968 года, созданный в коллаборации Джо Брукса с диджеем Rosko, и принес его на кассу.

– Почему ты выбрал этот альбом?

На вопрос Чонвона мальчик без размышлений ответил:

– Ну, почти вся музыка тех времен такая, что можно выбрать что угодно, и не ошибешься. Да и разве эта пластинка не редкая? Я в интернете видел. За такую цену почти что бесплатно отдаете.

В выбранный мальчишкой альбом входила оригинальная версия песни Blue Balloon, которая, будучи саундтреком к фильму «Джереми», даже в Корее стала большим хитом. Чонвон оторопел: то есть этот ребенок… настоящий любитель музыки 1960–1970-х годов?

– Малышок! Ты снова здесь?

Мальчик тут же нахмурился и, закрыв глаза и глубоко вздохнув, медленно повернулся. Перед ним стоял Вон Сок.

– Это вы мне?

– А если не тебе, то почему ты обернулся?

– Позвали, поэтому и обернулся. Спасибо еще, что не ответили: «А тут кроме тебя еще, что ли, есть малышок?» Хотя все равно разница небольшая.

С виду ошарашенный, Вон Сок ничего не ответил, и даже неизменно неподвижные уголки рта Чонвона подергивались, борясь с улыбкой. У наблюдавшей за этим Мирэ возникло ощущение, будто она попала в ситком, – настолько веселой была эта сцена.

Мальчика звали Сиа, одиннадцать лет, четвертый класс. Большая часть пилигримов, посещавших магазин, были фанатами Pluto и Карона, но Сиа – нет. Он собирал подержанные пластинки в качестве хобби, а о магазине Чонвона узнал в онлайн-сообществе о виниле, где «Странный магазин пластинок» в последнее время был главной темой обсуждений. Сиа все собирался сюда заглянуть, но возможность представилась раньше ожидаемого: у них с мамой началась «холодная война», и поэтому вместо дополнительных занятий после школы он отмечался в Пунчжиндоне.

– Если уж так хотите меня позвать, то говорите не «малышок», а «Сиа». Потому что это мое имя, – заявил он Вон Соку.

К счастью, хоть Вон Сок и казался грубоватым, он был из тех людей, которые после замечания не упрямились и с готовностью извинялись и легко исправляли свое поведение.

– Сиа, давай к столу! – позвал мальчика Вон Сок, как только настало время обеда.

По словам Сиа, в тот день занятия в школе отменили, и поэтому он пришел в магазин с утра. Вместе с ним все обитатели магазина разделили еду, которую принес Вон Сок. Хоть с самой первой встречи Сиа и не испытывал к нему особо теплых чувств, перед приготовленным им обедом устоять было невозможно.

– Очень вкусно!

– Вообще! – подтвердила сидевшая рядом Мирэ.

– Дядя Сок! Давайте откроем кафе, будем продавать ланчи. Мне кажется, очень хорошо пойдет.

С некоторых пор Чонвон, к которому Сиа обращался чересчур официально, позволил называть себя просто дядей Чонвоном, – предложить звать себя хёном[21] он так и не решился. Само собой, Вон Сок тоже стал для Сиа дядей. Мирэ называла его так же: к работе в «Странном магазине пластинок» она относилась серьезно и потому к Чонвону с уважением обращалась на «вы», а вот насчет Вон Сока поначалу была не уверена, но тот сказал, что раз годится ей в дяди, то пусть так и называет.

Получилось так, что даже в глазах незнакомых людей они выглядели как одна семья. Как-то раз в магазин зашла покупательница, женщина средних лет, и, увидев оживленный спор Мирэ с Сиа о прогрессивном роке 1970-х годов, сказала ей что-то о том, в каких, должно быть, хороших отношениях находятся их родители, если решились на позднего ребенка, чем привела Мирэ в большое замешательство. Были и те, кто принимал Вон Сока за отца Мирэ, а Чонвона – за ее старшего брата. Однако всех четверых это нисколько не смущало. Наоборот, им было даже приятно: ведь семья – это хорошо.

Нагрянувшая в магазин толпа пилигримов вышла, и Чонвон впервые за весь день смог присесть. Вон Сок, каждый день приходивший сюда как на работу, предупредил, что сегодня зайти не сможет, потому что занят (значит, и у него бывали дела), а Мирэ, чей рабочий день начался в 10 утра, уже ушла. Впервые за долгое время оказавшись в магазине один, он поставил пластинку с композицией Арво Пярта Spiegel im Spiegel и ненадолго закрыл уставшие глаза. Он вдруг осознал, что с открытия магазина ни разу не отдыхал, – даже в праздничные дни. Но еще более его удивляло то, как давно он не оставался здесь наедине с собой.

Арво Пярта называют величайшим эстонским композитором. Его самое известное произведение Spiegel im Spiegel – «Зеркало в зеркале» – это композиция для фортепиано и скрипки, хотя иногда вместо скрипки используют и виолончель. Всего двумя инструментами создается простая гармония, где каждый из них с тихой плавностью то ведет за собой, то следует за другим, – и именно в этой простоте кроется безмерная красота. Фортепиано и скрипка отражают друг друга, как стоящие напротив зеркала. Стоит хоть одному из них увлечься и войти в раж, как исполнение тут же рушится. Арво Пярт знал, что красота может родиться даже из одного-единственного звука. Взять хотя бы церковный колокол или ветряной колокольчик, звенящий в одинокой тишине горного храма: в них нет ни излишеств, ни недостатков. Однажды Чонвон, заинтересованный Пяртом, посмотрел документальный фильм о его музыке и жизни. Как он сейчас помнил, в фильме композитор сказал что-то вроде: музыка – это прощение и утешение; это рука, вытирающая чужие слезы горечи; это освобождение и бегство и в то же время боль от укола острым шипом. С тех пор прошло много времени, и точной формулировки в памяти Чонвона не сохранилось, но при воспоминании о музыке Пярта с этими словами нельзя было не согласиться. Spiegel im Spiegel также использовали в трейлере к фильму «Гравитация» – картине, полной тишины космоса даже в самых напряженных сценах. В одно время люди спорили, можно ли считать этот фильм научной фантастикой или нет. Перед глазами Чонвона возник зарубежный постер «Гравитации»: темный космос, в котором крошечной белой точкой виднелся космонавт. И надпись белыми буквами: DON’T LET GO. Чонвон вдруг беззвучно прошептал:

– Не отпускай.

Он открыл глаза. Пробивавшийся из-за оконной рамы луч света вытянул по полу длинную тень. Вспомнился один давний день, когда, вернувшись из школы, Чонвон задремал и, проснувшись, не понял, было ли сейчас утро следующего дня или поздний вечер. Маленький Чонвон позвал: «Мама», но в ответ не донеслось ни звука; рядом не было видно ни брата, ни отца. Он заплакал, из глаз беззвучно лились слезы. Тревога, которую он ощутил тогда, живо всплыла в его памяти спустя двадцать с лишним лет. Может быть, в тот момент маленький Чонвон подсознательно уже знал, что в конце концов однажды останется один, что его покинут и мама, и отец, и младший брат? Маленький Чонвон знал. И поэтому плакал.

Чонвон думал, что был один, но за то недолгое время, пока он находился в полузабытье, в магазине появился посетитель – молодая девушка. Согнувшись, она сидела в уголке с корейскими фолк- и рок-альбомами, и потому заметить ее было трудно. Чонвон сначала подумал, что, может, она присела на минуту из-за головокружения, но, осторожно приблизившись, понял, что его беспокойство было напрасным. Девушка выглядела как студентка, но по одежде напоминала скорее офисную сотрудницу. Почувствовав его присутствие, она спешно поднялась. Чонвону показалось, что в ее глазах блеснули слезы, однако точно сказать было нельзя. В руках девушка держала альбом группы Bom Yeoreum Gaeul Kyeoul «Шутка, ложь и правда». Пластинка вышла в 1992 году, еще до рождения Чонвона, но он тоже любил ее и время от времени слушал. Возможно, особую привязанность он испытывал к ней из-за обложки с изображением автомобиля: отец ведь говорил, что если на обложке есть машина, то альбом должен быть хороший. В голове Чонвона непроизвольно заиграла песня «Дневник десятилетней давности».

На обложке красный классический автомобиль, подобно лодке, мчится по морю, а под ним, словно герои фильма «Светлое будущее», эффектно стоят два молодых человека в пальто и черных солнцезащитных очках. Один из них ушел из жизни несколько лет назад: вопреки словам их песни, дней ему оставалось немного. При мысли об этом Чонвон вдруг ощутил, как опустел один из уголков его сердца.

– Вот это, пожалуйста, – вместе с альбомом Bom Yeoreum Gaeul Kyeoul девушка протянула ему еще три-четыре пластинки.

Все альбомы были разными, однако Чонвону не стоило труда угадать общую направленность ее музыкальных предпочтений. Девушка, как бы между прочим, поинтересовалась:

– А где вы взяли все эти альбомы? Сами купили?

– Мой отец любил виниловые пластинки, – объяснил Чонвон, окинув взглядом обстановку магазина. – Большинство из них собрал при жизни он, а примерно десятую часть – я.

– Значит, среди них найдутся и те, которые ваш отец купил с рук?

– Да, скорее всего. В детстве я слышал, что он часто ходил по торговым районам и покупал подержанные пластинки.

Девушка кивнула, однако выглядела чем-то озадаченной.

– А к вам за пластинками приходят дети?

– Дети… А, да, дети тоже заходят.

Казалось, разговор должен был продолжиться, но она расплатилась за альбомы и вышла.

На следующий день девушка пришла снова – сразу, как только Мирэ перевернула табличку «Закрыто» на сторону с надписью «Открыто». Пробыв в магазине около часа, посетительница выбрала три альбома, по которым Чонвон также убедился в характере ее музыкального вкуса.

– Видимо, ищете что-то особенное? – не смог промолчать Чонвон, никогда прежде не заговаривавший с покупателями первым. – Так интересно: если мне не изменяет память, и те альбомы, которые вы купили вчера, и сегодняшние отец принес из одного и того же места.

Тут ее глаза заметно дрогнули:

– Одного и того же?

– Да. Это было давно, так что я точно не помню, но вроде бы эти пластинки выбросили, а они все были в хорошем состоянии. Отец рассказывал, что еще чуть-чуть – и их бы забросили в мусоровоз…

– Значит, поэтому только эти альбомы стоят дешевле остальных? – спросила девушка с легким укором.

Оказалось, выбранные ей альбомы действительно имели чуть более низкую цену: потому что Чонвон помнил, что в коллекцию отца они попали бесплатно. В памяти всплыла фраза, сказанная ему Чонаном: «Ты слишком наивен, вот в чем проблема. Как ты собираешься жить в этом суровом мире?» Он имел в виду, что Чонвон чрезмерно простодушен и бесхитростен.

– Не делайте так.

– Что?

– Я про альбомы. Даже если ваш отец просто их где-то подобрал, он сделал это, потому что знал их ценность. К тому же на них нет никаких дефектов, так что вам следует брать за них полную цену.

Чонвон про себя решил, что девушка была очень наивной. Он думал об отце, с которым было связано много хороших воспоминаний, но который ушел, напоследок оставив за собой одно самое ужасное, и о деле, начатом им из-за того, что он не сумел просто так бросить отцовские пластинки, и том, как отложил ради него свою смерть. А также о людях, которых благодаря этому делу повстречал.

– Спасибо, – произнесла девушка.

«Спасибо за что?» – недоумевал Чонвон. Словно прочитав его мысли, она добавила:

– Ведь чьи-то воспоминания чуть не оказались в мусоровозе. А ваш отец их спас, – сказала она, указывая на пластинки.

Это правда. За мгновения до его самоубийства Чонвона заставили передумать как раз таки те воспоминания, что несли с собой пластинки. И благодаря тому, что он остался в живых и открыл свой магазин, девушка смогла восстановить блекнувшие кусочки памяти. Как она и сказала, отец Чонвона спас воспоминания, которые чуть было не пропали, превратившись в мусор. Только вот самого себя он спасти не сумел.

Чонвон слабо вздохнул. В это время девушка взяла купленные сегодня альбомы и, уже собираясь выйти из магазина, остановилась у двери. Простояв так порядка пяти секунд, она вдруг развернулась и направилась в сторону Чонвона.

– Вы что-то забыли?..

Пропустив его вопрос мимо ушей, девушка быстрым шагом снова подошла к уголку с корейским фолком и роком и, достав с полок несколько альбомов, вмиг снова оказалась перед ним. Разложив пластинки на кассе, она неодобрительным тоном сказала:

– Второй альбом Юн Мёнуна, второй альбом Ли Сонвона – это еще ладно. Но вот Now Ким Чонми… это же самое первое издание, верно? Боже, да его ведь даже в глаза увидеть нелегко, не то что купить! И The Happy Dolls, это же не переиздание. And The Men, один из ранних альбомов Син Чунхёна – тоже первое издание. Неужели вы не знаете, что сюда входит оригинальная версия Beautiful Rivers And Mountains?

– А… Да. То есть знаю, но…

Чонвон как будто бы завис, и на его ответ девушка издала глубокий вздох.

– Я смотрю, у вас тут даже ранние альбомы Sanulrim есть. Прямо не знаю, за что браться, если честно. Ладно. Для начала выкладывайте сюда все корейские альбомы. И как можно быстрее. Это ж каких денег все стоит! У меня, знаете ли, такой характер, что за бесплатно в чужие дела соваться не люблю, но это уж совсем ни в какие ворота не лезет! Нет, вы тут что, благотворительную ярмарку устроили?

Чонвон пришел в настоящее замешательство. Это правда, что по сравнению с другими жанрами в старой корейской музыке он разбирался относительно плохо, но было поразительно слышать подобные слова не от человека из поколения его отца, а от молодой девушки.

– Даже если они и не стоили вам ничего, как можно такие хорошие альбомы оценивать в шесть или семь тысяч вон?! Это оскорбление. Оскорбление и альбому, и исполнителю, и композитору. Тут было бы недостаточно брать и в десять, и в сто раз больше! Вы думаете, это адекватно?

– Извините… – Чонвон склонил голову, как первоклассник, отруганный учителем.

От его смирения девушка вдруг тоже почувствовала себя неловко:

– Ну передо мной извиняться незачем.

Похоже, ей было свойственно сначала говорить, а уже потом думать. Разумеется, за этим всегда следовало сожаление.

– Раз уж я начала, можно дать вам еще один совет?

– Что? А, да. Совет… дайте.

– Вы ведь получили по незнанию штраф, когда только начали работать, да? И все полностью заплатили.

– Что? Как вы об этом…

– Да в интернете все написано. Вы же всю выручку на доброе дело пожертвовали, вот люди и возмущаются, как это вам могли выписать штраф.

Обернувшись, Чонвон увидел Мирэ, которая в стороне делала вид, будто была чем-то занята.

– Это моя вина. Нарушение есть нарушение, и незнание не освобождает от ответственности.

– Про это я и говорю. Думаю, вы и без всяких законов живете по совести, вот вам и не было необходимости в них разбираться. Но поймите: теперь все иначе. О вас стали писать в интернете, все узнали, что ваш бизнес идет хорошо. А мало ли какие люди бывают. Возьмите, к примеру, хотя бы того человека, который подал на вас жалобу: вы ведь не приносили ему никакого вреда, да и выгоды для него в этом не было. Он настучал в налоговую из одной лишь зависти. В мире полно тех, кем по жизни движет злоба, и поэтому нужны такие люди, как я. Ведь никогда не знаешь, как повернется жизнь.

При этих словах девушка подала Чонвону свою визитку, на лицевой стороне которой было написано: «Адвокат Ко Тарим», а на задней: «Столкнулся с несправедливостью? Иди в суд!»

– Лучше всего, конечно, вообще не становиться жертвой несправедливости. Хоть и надеюсь, до такого не дойдет, но если все же окажетесь в несправедливой ситуации, не терпите. «Ну, лень заморачиваться, так что перетерплю как-нибудь, проигрыш – это тоже своего рода победа» – так думать нельзя. Проигрыш – это проигрыш, и не более. В общем, в таких случаях обращайтесь к юристу.

Прошло несколько дней, и в долго пустовавшее помещение над «Странным магазином пластинок» заехал новый арендатор, а на окнах второго этажа появилась вывеска:

На стене здания повесили баннер с изображением персонажа, выполненного в стиле, хорошо отражающем ее характер, и лозунгом:

У входа на лестницу с первого этажа на второй поставили штендер с надписью:

После открытия конторы эта девушка по имени Ко Тарим заглянула к Чонвону в магазин, чтобы официально ему представиться. Заодно она спросила, кого здесь все называют «дядей», и Чонвон указал на Вон Сока, сидевшего в уголке с проигрывателями с наушниками на голове. Подойдя к нему, Тарим наклонила голову и с уважением поздоровалась. Вон Сок удивленно спросил:

– Кто?..

– Сиа рассказывал, что вы часто кормите его вкусненьким. Спасибо вам.

Вон Сок, Чонвон и следившая за этим Мирэ смотрели на нее с недоумением. Обращаясь к озадаченной троице, Тарим произнесла:

– Сиа в меня пошел, поэтому он такой своеобразный. Так ведь?

Умным людям живется труднее. Эти слова Тарим время от времени приходилось слышать с самого детства. Еще было: «Что ты заморачиваешься? Не обязательно так стараться». Однако ничего из этого не увязывалось с ее характером. У невежественных жизнь легче? Да, может быть, но разве можно, будучи человеком, так жить? «Не заморачивайся», «не старайся»… Подобное отношение для Тарим с самого начала не представлялось возможным, и потому жизнь ее постоянно была полна испытаний.

В этом плане далеко от нее не ушел и ее одиннадцатилетний сын. Тарим дала ему имя Сиа, означающее «ребенок, пишущий стихи», но, подрастая, мальчик куда больше тянулся не к романтическим стихам, а к сухим формулировкам законов. Сиа освоил китайские иероглифы, читая вслед за матерью учебник «Введение в Конституцию». Подобное дано далеко не каждому, тут сказалась врожденная одаренность мальчика. Так Сиа бок о бок с матерью прошел ее изнуряющие годы учебы на юридическом факультете, и, возможно, не будь его рядом, Тарим бы так и не сумела преодолеть тот непростой период.

Однако не все было идеально. После поступления в начальную школу Сиа постоянно относили к числу учеников, требующих особого внимания и наблюдения. Ирония состояла в том, что причиной тому стали его умственные способности: если бы они находились в рамках «нормы», то его бы хвалили и все были бы довольны, но Сиа оказался слишком умен. К девяти годам он без труда перешел порог для вступления в «Менсу», клуб гениев. Он обладал не только высоким IQ, но и незаурядной способностью понимать и чувствовать окружающий мир, поэтому для одиннадцатилетнего Сиа, в сравнении с его сверстниками, жизнь была слишком утомительной. И однажды Тарим вдруг осознала: чаще всего она говорила сыну те же «не заморачивайся» и «не старайся», которые сама так не любила в детстве.

В одиннадцать лет Сиа решил, что он уже подросток, и с приходом бурной поры под названием переходный возраст начались его постоянные схватки с матерью по всевозможным социальным, политическим, культурным и экологическим вопросам. Естественно, иногда камнем преткновения становились совсем уж нелепые вещи. Например, поводом к нынешней «холодной войне» стал белый медведь.

– Что? Из-за меня гибнут белые медведи?

В день, когда в их жилом комплексе проходил еженедельный сбор мусора на переработку, Сиа назвал Тарим главным виновником изменения климата, упрекнув ее в том, что она слишком часто заказывает доставку еды на дом и бездумно пользуется одноразовыми вещами. Тарим это возмутило и обидело, и, хоть она сама всегда говорила сыну не заморачиваться и не обращать внимания, в этот раз досада ее пересилила. Она ответила, что не понимает, чем после изнурительного дня, с утра до вечера забитого консультациями и работой в судах, заслужила выслушивать упреки и обвинения в том, что заказами ужина на дом ставит под угрозу выживание белых медведей, – и все это от одиннадцатилетнего сына, которого растит одна и вместе с тем заведует собственной адвокатской конторой. Однако Сиа не отступил и стал придираться к тому, что Тарим акцентировала внимание на его возрасте, хотя могла бы этого и не упоминать. Говоря, что каждый человек должен нести определенный груз, он спросил у матери, зачем она создала себе свой, если не хочет его нести. Под этим грузом он, естественно, имел в виду себя.

– Я не знала. Не знала.

Произнеся это, Тарим вдруг спохватилась. Как бы она ни сердилась, говорить такое сыну нельзя. Хорошо еще, что она сдержалась и не добавила: «Разве бы я сделала это, если б знала?» Однако за то, что уже было так безответственно сказано, пришлось расплачиваться:

– Сиа, прости, я не это имела в виду, я хотела сказать…

– Ну, конечно. Знала бы – не повесила бы на себя такой груз, как я.

Тарим жалела о своих словах, но исправить ситуацию было уже нельзя.

С того дня Сиа почти не появлялся дома, а в присутствии Тарим хранил молчание. Озадаченная тем, где сын пропадает целыми днями после школы, Тарим заметила, что в его комнате по одной-две штуки стали появляться все новые и новые пластинки. Разумеется, она уже видела сообщения об оплате картой, и потому удивилась не самим альбомам, а тому, что купленные им альбомы отчего-то были ей знакомы. Тарим не верилось: как это вообще возможно? Но точно осознать смысл происходившего она не могла. В мире полным-полно совпадений, и, хоть люди и удивляются и приписывают им какое-то значение, на самом деле случайности происходят просто так. Даже вероятность того, что при бросании костей десять или сто раз подряд выпадет шестерка, не равна нулю, так что и в этой ситуации не было совершенно ничего необычного. А придавать произошедшему какой-либо смысл, по мнению Тарим, было уже делом религии, ни к одной из которых она, к слову, не принадлежала.

Маленькая Тарим росла в довольно обеспеченной семье. В один из тех дней, когда небо заволакивал дым слезоточивого газа, ее родители, студенты двух разных университетов района Синчхон, пересеклись глазами, – как и все в то время, – скандируя лозунги вместе с толпой протестующих[22]. Случайная встреча на улице обернулась любовью с первого взгляда. Скрываясь от полицейских, они вдвоем забежали в музыкальный салон, таившийся в глубине укромного переулка. Как ни иронично, в тот момент в салоне играла You Are My Destiny Пола Анки. Не сомневаясь, что их свела сама судьба, они еще до окончания университета получили от нее подарок – Тарим.

Забеременевшей маме Тарим пришлось в добровольно-принудительном порядке бросить учебу, но, как говорится, нет худа без добра, и благодаря этому она раньше других вошла во взрослую жизнь и смогла проявить способности к предпринимательству, которые в обратном случае, возможно, остались бы незамеченными. Неустанно зарабатывать деньги их супружескую пару поначалу мотивировало решение вырастить единственную дочь так, чтобы ей ни в чем не приходилось завидовать другим. Однако со временем их маленькие успехи превращались в большие, и в какой-то момент деньги стали тем, что двигало ими и заставляло жить. Сомнений в том, что в этой жизни они добились успеха, у них не возникало вплоть до того дня, когда выяснилось, что их красивая, умная, во всем безупречная дочь забеременела в семнадцать лет.

Вопреки ожиданиям, мать Тарим восприняла новость на удивление спокойно, ведь, по ее словам, это можно было решить абортом. Еще спокойнее отреагировал отец и сказал Тарим после процедуры ехать учиться за границу, а еще лучше – остаться там и не возвращаться обратно. Врач заявил, что из-за врожденной особенности организма Тарим аборт мог представлять для нее смертельную опасность, однако отец взял всю ответственность на себя и настоял на проведении процедуры. Несколько поколебавшись, его поддержала и мама. Тарим не верила своим ушам: как они могут брать ответственность за чужую жизнь, когда врач предупредил их о риске? А главное, она чувствовала вину перед своим ребенком. Когда проводили УЗИ, ей показалось, что на нечетком изображении она заметила его свернутое колечком ушко. Тарим боялась, как бы малыш не услышал слов его будущих бабушки и дедушки, которые собирались от него избавиться.

Как и полагалось единственной дочери людей, проводивших свои свидания в музыкальном салоне, в жизни Тарим всегда присутствовала музыка. Основную часть пластинок, собранных родителями, составляли альбомы 1980-х годов: рок, хеви-метал; песни студенческих фестивалей, фестиваля канала MBC «У реки»; группы Sanulrim, Songolme, People Seeking Songs. Бизнес родителей стремительно развивался, и они все время были погружены в него с головой. Тарим ходила в школу, ела и училась в одиночестве, и единственную поддержку она находила в этих альбомах. Но в тот день, когда врач сказал им, что из-за проблем со здоровьем аборт ей делать нельзя, отец выбросил из дома все пластинки, притом что большинство из них были связаны с дорогими ему и жене воспоминаниями. Узнав об этом, Тарим ушла из дома и поселилась в приюте.

Те подержанные пластинки, что Тарим нашла в комнате сына, были как раз-таки частью родительской коллекции. К тому же среди них она обнаружила первое издание Merry Christmas, Mr. Lawrence Рюити Сакамото, которое сейчас уже нигде не найти. В юности Тарим слушала эту самую пластинку каждый раз, когда на нее накатывала грусть. Как такое может быть?

Наведя справки, Тарим разыскала «Странный магазин пластинок», куда Сиа мчался сразу после школы, как воробей к кормушке, и нашла в этом месте еще несколько альбомов, что десятки лет назад хранились в ее комнате. Владелец магазина, ровесник Тарим или на пару лет старше, сказал, что это его отец подобрал выброшенные кем-то пластинки. Звучало правдоподобно. Наверное, вероятность этого равнялась одному к тысяче, хотя нет, может, даже в десять, а то и в сотню раз меньше. И все же шанс был. Пробыв в магазине больше часа, Тарим вышла оттуда с тремя-четырьмя пластинками и глубоко вздохнула, устремив взгляд на выступающие вдали горы. Она вдруг осознала, что ее решимость до самой смерти не прощать отца, который брал на себя ответственность (за что вообще?) и настаивал на аборте, а также молчавшую тогда рядом мать, незаметно для нее ослабевала. Неужели такую перемену произвели прошедшие годы?

Этот район отчего-то пришелся Тарим по душе. Еще вчера она была стажером в одной из самых престижных юридических фирм в самом центре Каннама, а сегодня решила открыть собственную контору над «Странным магазином пластинок» в Пунчжиндоне. Но, если честно, главная причина этого решения крылась в другом. Накануне она тайком проследила за Сиа, который, несмотря на то что в тот день занятий в школе не было, ушел утром из дома. Тарим знала, что он держал путь в магазин пластинок. Удивило ее вот что: когда она украдкой заглянула с улицы внутрь, то увидела, как Сиа поприветствовали хозяин, которому на вид было чуть за тридцать, мужчина лет пятидесяти и работница студенческого возраста. При встрече со старшим мужчиной Сиа привстал на цыпочки и дал ему ладошкой пять, а молодой хозяин, закупившись бананами у проезжавшего мимо фургончика с фруктами, первым делом угостил Сиа. Рядом с ним девушка-помощница выглядела как его старшая сестра, с которой у него была большая разница в возрасте. Естественность всей этой картины поразила Тарим, и в глубине души ей стало завидно. Она вдруг захотела стать ее частью.

Если при упоминании дорожного знака с изображением огромной стрелки человек думает о веселом путешествии, то он, должно быть, водитель с романтической душой. Если же первым на ум приходит обложка альбома Coverdale and Page, то перед вами ценитель рока, ну а если Offramp группы Pat Metheny Group, скорее всего, это любитель джаз-фьюжн.

В тот момент, когда Тарим тайно заглядывала в магазин Чонвона, из него доносилась Are You Going with Me? – песня Pat Metheny Group. Эта эпопея длиной в восемь минут сорок семь секунд, соединяющая синтезатор Пата Метени с прекрасной игрой Лайла Мейса, мягко окутывала слегка странную сцену.

Да, это я!

– Не могли бы вы посоветовать музыку, которая помогает в тяжелые моменты?

Это был самый частый вопрос, который Чонвон слышал от посетителей своего магазина. Впервые его задал человек, по чьему виду можно было сразу понять, что он страдает от разбитого сердца, поэтому Чонвон порекомендовал ему I’m Still Standing Элтона Джона. А для посетителя, который в деталях описал, что ищет утешение в тихом теплом голосе, включил Little Known Иэна Мэттьюса. Пилигримы, посещавшие «Странный магазин пластинок», были невероятно разными – и по возрасту, и по национальности, – и однажды Чонвон вместе со студентом из Аргентины, страдавшим от тоски по родине, слушал музыку отца танго, Карлоса Гарделя, разговаривая о том, что именно в его песнях находили поддержку и утешение аргентинцы, в далеком прошлом бежавшие от тоталитарного режима. Посетителям, с виду относящимся к так называемому поколению MZ, Чонвон советовал послушать Fight Song Рейчел Платтен или Confident Деми Ловато. Но лучше всего среди них была воспринята песня This is Me, ставшая известной как саундтрек к фильму «Величайший шоумен».

Тарим тоже слушала эту песню, когда ей нужно было почерпнуть где-то сил, – в основном тогда, когда люди, особенно близкие и те, кому она доверяла, наносили ей душевные раны. Как и пелось в песне, Тарим было больно, но люди говорили ей об этом забыть и даже осуждали. Поначалу она и сама думала, что так и должно быть, но, став мамой Сиа, Тарим изменилась. Кто бы что ни говорил, она больше не стыдилась самой себя, наоборот – она чувствовала гордость. И в подобные моменты пела про себя This is Me, а иногда даже произносила вслух:

«И что?»

«Да ну и что?»

«Да, это я! И что с того?»

В профессиональных кругах Тарим называли «адвокат Брак». Прозвище увязалось за ней с тех пор, как главный юрист фирмы, где она собиралась проходить практику после успешно сданного экзамена, пробежался по ее резюме и небрежно бросил:

– Что это еще за бракованная притащилась?

Тем не менее «бракованная» Тарим успешно завершила практику и устроилась стажером в юридическую фирму KY – ту самую, что в последнее время вела одно за другим крупные дела и теперь добралась до вершины отрасли. Среди однокурсников по юрфаку новость о том, что Тарим, пусть даже в статусе стажера, оказалась в такой крупной фирме, восприняли как настоящее чудо. Много было, конечно, и тех, кто смотрел на это с подозрением и колючим прищуром.

На встрече с адвокатами-стажерами директор фирмы рассказал, что если человек способный, то от ярлыка стажера можно избавиться и через месяц работы, и через год, однако также возможен и другой вариант развития событий. Последнее означало расторжение контракта. Пожимая всем стажерам руки, директор желал им удачи, а когда очередь дошла до Тарим, добавил: «У меня на вас очень большие надежды, адвокат Брак… то есть Ко» – и почему-то схватил ее ладонь двумя руками вместо одной.

Тарим было неприятно его липкое прикосновение, но она выдержала рукопожатие стойко. Потряхивая ее ладонь, директор бросил ей почти игривый взгляд. Он был братом того юриста, который назвал ее бракованной, и потому уже слышал данную ей оценку: «Бракованный товар в безупречной обертке». Означало это, что фирме было бы очень на руку использовать ее в качестве «горничной-адвоката» для ВИП-клиентов, находившихся под арестом.

Так называли адвокатов, которые, пользуясь тем, что количество свиданий защитника с подследственным или подсудимым не ограничено, может беспрепятственно посещать СИЗО, чтобы выполнять мелкие поручения клиента или скрашивать ему скуку в качестве собеседника. Обычно в таких случаях дела поручают новичкам, проработавшим не более пары лет и не способным отказать старшим коллегам. Недавно эту традицию изобличили в одной из телепередач, что привело к возмущению общественности и серии дисциплинарных наказаний. И все же, конечно, «горничные-адвокаты» исчезли не совсем. Среди влиятельных заключенных по-прежнему находились те, кто откровенно требовал себе молодых и симпатичных девушек-адвокатов, считая это естественным, раз уж они платят колоссальные гонорары. Именно по этой причине Тарим, еще зеленый юрист, была отобрана в такую престижную фирму, что создавало видимость блестящего старта ее карьеры.

Узнав о том, что ей дали прозвище со значением «бракованный товар», Тарим не была особо шокирована или удивлена: подобное враждебное отношение ей встречалось не впервые. Даже ее красота, доставшаяся по наследству от родителей, без соответствующего социального фундамента не раз оборачивалась лишь поводом для упреков, насмешек и зависти. Так что ничего нового в этом не было.

Причина, по которой Тарим после успешной сдачи квалификационного экзамена так легко причислили к «бракованным», была очень проста: кроме того, что она окончила школу экстерном, личной информации о ней было мало, даже ничего не известно о родителях (и почему это вообще важно?). К тому же у Тарим имелось особое обстоятельство: она родила в восемнадцать лет, и на тот момент ее ребенок уже учился в начальной школе. Когда же стало известно, что на юрфак она поступила по квоте для социально незащищенных абитуриентов, все отреагировали с пренебрежением: «Ну, ничего удивительного». Все эти факты и составляли, по их мнению, доказательство ее «бракованности». Говорили, что Тарим была первой матерью-одиночкой, зачисленной по квоте для уязвимых слоев населения. В прошлом никто никогда не подавал документы с подобным основанием, и даже ответственные сотрудники не знали, что такая квота существует. Так или иначе, Тарим поступила на факультет с гордо поднятой головой и так же уверенно училась. Естественно, стоило ей получить хоть одну «А», как в спину неизменно впивались жалкие, кривые взгляды, полные сомнения в справедливости ее оценки. И каждый раз в такие моменты Тарим повторяла про себя только одну фразу.

«Да и все равно».

«Да и все равно» – в этих словах заключалась позиция Тарим перед лицом враждебной жизни. Да и все равно, я пойду своим путем. Да и все равно, ваши слова и действия никогда не смогут пошатнуть мое психическое здоровье. Однако это не значило, что Тарим просто игнорировала и проглатывала оскорбительные слова и отношение в ее сторону.

Она сумела выяснить, где ее впервые назвали «бракованной», по рассказам тех, кто тогда при этом присутствовал. Разумеется, официальных показаний ей никто не давал. Чаще это были пьяные разговоры, во время которых люди сами, безо всяких расспросов, охотно делились подробностями, – так, словно вспоминали армейскую футбольную партию, – а уж до Тарим эти рассказы доходили без труда. Конечно, находились и такие, кто делился услышанным из искреннего беспокойства, но чаще всего забота была лишь видимостью, и людям как будто бы доставляло удовольствие все это ей пересказывать.

Благодаря этому Тарим смогла разными путями перепроверить детали и точно зафиксировать, где и при каких обстоятельствах прозвучало то слово. В основном сведения были собраны косвенно, но с одним из присутствовавших тогда адвокатов она разговаривала лично.

– Вы же были тогда с директором, когда он просмотрел мое резюме и сказал: «Что это еще за бракованная притащилась?» – да?

– Это и до тебя донеслось?

– Значит, были.

– Да он ведь всегда такой прямолинейный. Не обижайся.

– Разве найдется человек, которого не обидело бы то, что его называют «браком»?

– О?

Юрист, с которым она вела беседу, вдруг инстинктивно – или, может, профессиональной чуйкой – ощутил, что сказал лишнего, однако было уже поздно: телефон Тарим, лежавший на столе экраном вниз, успел зафиксировать каждое его слово. Тарим знала, что все эти тщательно собранные материалы вскоре окажутся ей полезны. Если честно, она предпочла бы, чтобы до этого вовсе не дошло, но опыт ей подсказывал: жизнь никогда не идет по хорошему сценарию, а значит, нужно быть готовой всегда. Готовой заранее повернуть руль, когда судьба сама собой несется в нежелательном направлении. И, возможно, этот момент настал именно сейчас.

Есть такая пословица: «Чтобы воспитать одного ребенка, нужны усилия всей деревни». Но насколько эти слова применимы к жизни в городе, вдоль и поперек застроенном многоэтажками? С соседями, естественно, никто не знаком, и еще хорошо, если не приходится краснеть перед другими жильцами за шум в квартире. В этом плане в Пунчжиндоне все было по-другому. С тех пор как Тарим открыла офис на втором этаже здания, в котором располагался «Странный магазин пластинок», Сиа каждый день после школы бежал сюда. Одновременно успевать на работе и справляться с воспитанием сына во многом давалось Тарим нелегко, однако после открытия конторы в Пунчжиндоне о питании Сиа заботилась троица из Чонвона, Вон Сока и Мирэ, хотя их никто об этом даже не просил. Можно сказать, ребенка воспитывали всей «деревней». Тарим отчего-то не покидало ощущение, что все будет благополучно. К тому же, когда от консультаций и судебных дел ее голова совсем пухла, достаточно было спуститься на этаж ниже, чтобы с помощью музыки получить мгновенное облегчение. Да еще и бесплатно! Ее офис – единственный такой во всем мире. Как-то раз, когда Чонвон предложил Тарим кофе, она с радостью согласилась и сразу же после первого глотка спросила, не работал ли он в прошлом бариста. Чонвон, конечно, ответил отрицательно.

В глубине души Тарим решила, что однажды, как представится возможность, она обязательно поможет Чонвону и всем обитателям магазина тем делом, которое у нее так хорошо получается.

Представляясь незнакомым людям, Пак Вончжан каждый раз должен был объяснять свое имя. Обычно это происходило так:

– Здравствуйте, меня зовут Пак Вончжан. Вы не думайте – я не директор[23] какой-нибудь, это просто имя такое.

А когда он открыл собственную клинику и действительно стал директором, то представлялся уже иначе:

– Здравствуйте. Меня зовут Пак Вончжан, я директор «Психиатрической клиники Пак Вончжана». Слог «вон» происходит от иероглифа 元, что означает «лучший», а «чжан» – от 張 со значением «одарять». Ха-ха-ха.

И тогда люди из вежливости делали его имени комплименты. Назвал его так отец: сказал, что выбрал эти иероглифы с тем замыслом, чтобы сын стал лучшим в деле помощи другим людям. Отец был человеком обычным, хотя конец его жизни таковым и не стал.

В итоге отцовское желание не осуществилось. Не то чтобы Вончжан вел особо эгоистичный образ жизни, но и сознательно посвятить себя другим тоже не пытался. Точнее сказать, он так и не нашел причины этого делать. Не смотрел ли отец на мир с излишним романтизмом? У самого-то ни гроша не было, вот и ушел, прожив жизнь впустую.

В одном из районов Сеула, по духу мало чем отличающемся от Каннама, клиника Вончжана под названием «Психиатрическая клиника Пак Вончжана» занимала второй этаж торгового здания, расположенного на территории некоего жилого комплекса. Сейчас ее двери были плотно закрыты, а перед входом собралось несколько человек, переговаривавшихся между собой. Не понимая, в чем дело, один из посетителей поинтересовался:

– А что происходит?

– Говорят, директор клиники сбежал.

– Сбежал?

– Что же делать? Я без лекарства и дня не протяну… Что же мне делать? – сказала женщина на грани слёз и бессильно опустилась прямо на тротуар.

Стоявший рядом с ней мужчина средних лет тут же принялся пинать запертую дверь и ругаться:

– Сукин сын! Как можно сбегать и бросать своих пациентов?! Тоже мне врач!

Посетители, регулярно приходившие в клинику на прием и за рецептами, постепенно становились все более раздраженными. Вдруг из наконец раскрывшихся дверей лифта вышла медсестра. Страдавшие всевозможными депрессиями и паническими расстройствами пациенты налетели на нее, как стая зомби. Пытаясь найти директора, внезапно переставшего выходить на связь, медсестра уже успела съездить к нему домой, однако там дверь тоже была заперта, и она вернулась в клинику ни с чем.

Тем временем Вончжан в одиночестве прогуливался по берегу реки Ханган. Особой цели у него не было, просто захотелось посмотреть на море, но ехать до побережья не нашлось сил, и вместо этого он отправился к реке.

Вдруг донеслись звуки какой-то мелодии, и, прислушавшись, он узнал: это была Perfect Day из альбома Transformer Лу Рида, вышедшего в 1972 году. С некоторых пор Вончжан сам собой перестал слушать музыку, но в свое время по наводке отца увлекался классикой и старым попом.

Что же такое идеальный день? Бокал сангрии в тихом парке и дом, куда можно вернуться, когда опустятся сумерки… Если, как говорится в песне, идеальным считается обычный день в череде повседневности, то это, вероятно, потому, что не каждому эта обыденность дана.

Неподвижно вслушиваясь в песню, Вончжан вдруг расстроился оттого, что ни разу в жизни не наслаждался подобным идеальным днем. И только под конец композиции он осознал, насколько значительны ее последние слова. Низким завораживающим голосом Лу Рид четыре раза повторил: «Что посеешь, то и пожнешь».

Пройдя еще немного дальше по тропе, Вончжан услышал звук легкого удара и, проследовав в его направлении, обнаружил перед собой небольшую бейсбольную площадку для детей. На зеленом искусственном газоне, отбивая мяч и бегая по полю, вели свою умилительную игру младшеклассники. Вончжан занял местечко на самой верхней скамье трибуны. Несколькими рядами ниже сидели болельщики – судя по всему, родители игроков. Один мальчишка, неудачно упав во время бега, расплакался, а другой, успокаивая его, уступил ему подкатившийся к себе мяч. У Вончжана было ощущение, будто он смотрел смешной видеоролик, и его ненадолго покинули мысли о собственной действительности. И тут…

– Вы, случайно, не Пак Вончжан? – К нему подошла женщина из группы родителей, сидевших на нижних трибунах. Казалось, где-то он ее уже видел. – Вы меня не помните? Я была медсестрой, когда вы работали в университетской больнице. Моя фамилия – У.

– А, здравствуйте.

Надо же, встретить в таком месте знакомого! В прошлом они вместе работали в университетской больнице, но особо близки не были. Он даже вспомнил ее имя:

– У Чиён, верно?

– Ого, вы помните?

Не замечая озадаченного состояния Вончжана, Чиён с напитком в руках села рядом с ним. Она кратко рассказала ему о том, что за это время уволилась из больницы, вышла замуж и родила ребенка, который мечтал теперь стать спортсменом Главной лиги бейсбола. Когда она поинтересовалась, что привело его сюда в такое время, Вончжан ответил, что он закрыл свою клинику и сбежал.

– Сбежали? – И без того большие глаза Чиён округлились еще сильнее.

– Что вы так удивляетесь? Иногда случается, что врачи, у которых есть своя частная клиника, сбегают. Вы не слышали про такое? Это, конечно, не частое явление, но и не совсем уж невероятное. Разве нет у каждого из нас хотя бы по одной причине взять и ото всего сбежать? Ха-ха-ха. А! У меня, между прочим, такая причина не одна. Ха-ха-ха-ха.

Чиён не знала, как отреагировать на заливистый смех Вончжана.

– Вам, похоже, было очень тяжело…

На глаза ему вдруг навернулись слезы. Как он до такого докатился? Подумать только: психиатр, впавший в депрессию и в паническое расстройство! Началось все с того, что он случайно стал свидетелем измены жены, которой так доверял. Однако, увидев, как счастлива она была рядом с другим человеком, Вончжан вдруг засомневался, действительно ли он ей верил.

С женой они сошлись благодаря брачному агентству. Хоть Вончжан туда и не обращался, их сотрудник сам пришел к нему и представил потенциальную невесту. Первое впечатление от нее можно было выразить одним словом: красивая. Позже, правда, увидев детские фотографии жены, которые она изо всех сил старалась скрыть, он понял, что красота эта была результатом пластической хирургии, но разве в нынешнем мире это имело значение? У него не было семьи, а родственники жены относились к нему, как к родному. С открытием клиники тоже помог тесть: ведь все они теперь семья. Но нет. Вончжан заблуждался. Если семья – значит, не должно быть обмана, а жена и ее родня его обманули. Она тайно встречалась с другим человеком, а тесть тихомолком выводил из клиники прибыль. Вончжан оказался для них всего лишь удобным инструментом, который помог бы с удовлетворением их желаний. Когда вся правда открылась, он впал в депрессию, иногда страдал от панических атак и стал заливать свое горе алкоголем. Со временем его рассудок терял ясность, и, пустив ситуацию на самотек, он махнул на себя рукой и таким образом дошел до настоящего состояния.

– Вы в порядке?

И зачем он выложил Чиён подробности своей жизни? Дело было не в ней самой, она просто оказалась рядом в подходящий момент. Вот и все.

– Не могли бы вы уделить немного времени и выслушать мою историю? Это произошло давно, я тогда, наверное, был на втором курсе. Сами знаете, как в то время тяжело. Вот и в тот день я не спал и занимался до самого рассвета, – хоть по мне и не скажешь, я был довольно прилежным студентом. Отец подрабатывал шофером по вызову и вернулся тогда только под утро. Не успел он заснуть, как ему вдруг позвонили и сказали, что нужен водитель на автобус. Когда отец выходил из дома, дал мне то ли тридцать, то ли сорок тысяч вон: сказал, чтобы я не только за учебниками сидел, но и с друзьями иногда гулял. До сих пор помню ощущение тех мятых купюр в руках. Он их, наверное, получил с последней подработки. Это был наш последний разговор.

Чиён запоздало пожалела о своем решении подойти к нему. Они никогда не были друзьями, так для чего она это сделала? Надо было просто сделать вид, что не заметила его. Вончжан тем временем все не умолкал:

– Знаете, с тех пор, как я стал работать в психиатрии и встречаться с пациентами, ко мне пришло осознание того, что ничего не случается без причины. Будь это даже самый ничтожный симптом, стоит докопаться до его корня – и в конечном счете станет ясно: у всего есть причина. Вот и то, что жена вышла за меня, а потом завела роман с другим человеком, и то, что отец таким абсурдным путем ушел из жизни, – на все это тоже где-то найдутся причины.

Концерт для виолончели с оркестром си минор, op. 104, снова.

Вончжан гулял уже второй час. Когда у него в голове было слишком много мыслей, он обычно надевал наушники и шагал куда-нибудь подальше. На самом деле он даже не слушал музыку или что-либо еще – наушники были для него способом отдалиться от шума окружающего мира.

И хоть после такой прогулки в беззвучном режиме запутанные вопросы и не решались сами собой, каждый из них все же возвращался на свою полочку, наводя порядок в голове. Однако сегодня это не помогало. Сколько бы он ни шагал, на душе по-прежнему было беспокойно, и беспорядочный клубок мыслей и чувств никак не распутывался.

И потому, словно тот престарелый писатель из греческого фильма, который перед смертью отправляется в путь, Вончжан попытался вспомнить самый прекрасный день своей жизни. Однако ничего наподобие моментов, когда человек, пусть и поздно, осознает ценность ниспосланной ему любви, в голову не пришло. Вдруг он задумался о том, что обычно советовал пациентам, обращавшимся к нему в похожих ситуациях. Ответ на самом деле был прост:

– Не мучайте себя и принимайте лекарства.

Но среди страдающих болезнями души были и такие, которые, избавившись от мучительных симптомов, вовсе не радовались, а, напротив, тревожились еще сильнее. Кто-то боялся стать зависимым от таблеток, а кто-то, привыкнув к тягам страданий, чувствовал к самому себе отторжение из-за того, что его привела в чувство одна-единственная таблетка. Некоторые из них обращали собственное надломленное состояние в оправдание своей тяжелой жизни. Парадокс заключался в том, что именно в страданиях эти люди находили силы продолжать жить.

Вончжан не мог сказать им правды. Он и сам-то до этого обманывал себя, живя притворством, и если бы все вдруг открылось, то это могло привести к непоправимому.

Он шел и шел и незаметно для себя в какой-то момент оказался на мосту. Это не был один из тех больших мостов, что пересекают Ханган, но при взгляде сверху вниз высота ощущалась довольно приличной. После вчерашнего дождя река вздулась, и глубина воды выглядела внушительно. Вончжану внезапно пришла мысль, что здесь он может встретить свой конец – стоит всего лишь прыгнуть. Если подумать, ничего сложного в этом не было: взяться руками за перила, разок хорошо оттолкнуться и перескочить на ту сторону. Всего несколько секунд – и все будет кончено. На сердце у него отчего-то стало спокойно, и он вынул из кармана телефон. Обычно он не слушал музыку, но сейчас вдруг подумал, что это было бы весьма кстати. Вончжан нажал на кнопку воспроизведения, и заиграл Концерт для виолончели Дворжака, единственная композиция, сохраненная на его телефоне. Это произведение очень нравилось отцу при жизни. Он особенно любил виолончель и говорил, что, когда смотришь на играющего исполнителя, кажется, будто между ним и инструментом идет беседа.

Перед глазами все расплывалось. Его руки уже лежали на перилах моста – оставалось только слегка оттолкнуться от земли. Тем временем в ушах виолончель стремительно шла к кульминации. Вдруг ему показалось, будто сама мелодия выкрикнула ему: «Ты сможешь!»

«Я смогу. Я смогу. Все получится. Что ж… Ну, вперед.»

Наконец Вончжан громко повел отсчет.

Раз.

Два…

Но не успел он произнести «три», как вдруг вскрикнул от неожиданности.

Вончжан ощутил, как что-то врезалось ему в затылок. Обернувшись, он увидел, как, взметнув за собой поток воздуха, мимо пронесся скутер приятного мятного цвета. Водитель, словно ниндзя, метающий сюрикены, на полном ходу одной рукой бросал что-то на пешеходный тротуар. Ощупав заднюю часть головы, Вончжан обнаружил один такой «сюрикен» и в своих волосах. Будь это настоящее лезвие, его череп раскололся бы, как арбуз, и наступила бы смерть. Но, увы, это была всего лишь рекламная визитка. На ней он прочел:

Шумоподавляющие наушники, в которых еще минуту назад виолончельный концерт Дворжака настойчиво подталкивал его спрыгнуть, теперь сменили тон и шептали: «Довольно, хватит».

Хватит…

Атакованный внезапно прилетевшей визиткой, Вончжан ощутил странную опустошенность.

В итоге Вончжан так и не свел счеты с жизнью и на следующий день отправился по адресу, указанному на рекламной визитке. Навигатор привел его в незнакомый район, вроде как и напоминавший Сеул, а вроде и нет. На первом этаже нужного здания находился магазин подержанных пластинок, а рядом был припаркован тот самый скутер цвета свежей мяты. По всей очевидности, второй этаж занимал офис адвоката Ко Тарим, зазывающий к себе тех, кто пострадал от несправедливости. Даже для конторы самого захудалого юриста этот офис на окраине Сеула выглядел слишком убого. Вончжан подумал, что лучше, наверное, не тратить время попусту и просто вернуться обратно, однако, подумав о том, сколько заняла дорога, все-таки решил зайти. А уже ровно через час все изменилось.

Адвокат объяснила ему, что, хоть уголовную статью за супружескую измену и отменили, при наличии достаточных доказательств неверную жену можно привлечь к гражданской ответственности. К счастью, у Вончжана имелась запись с автомобильного видеорегистратора, изобличавшая супругу. Кроме того, адвокат подробно рассказала, как собрать дополнительные доказательства, и посоветовала немедленно подавать иск о разводе и привлечь жену к ответу, ведь их брак и так уже распался. Что касается вопроса об управлении клиникой, адвокат также заметила, что действия тестя вызывают подозрения в растрате и других нарушениях, и предложила параллельно начать процесс и по этому делу. Хотя поначалу девушка насторожила Вончжана своей моложавой внешностью – вполне можно было подумать, что это была студентка, – по ходу консультации она все больше внушала ему доверие.

Их первая встреча закончилась, и Вончжан остался доволен тем, что пришел к этому адвокату, которая, словно в нее вселялся ниндзя, гоняла поздними вечерами на скутере и разбрасывала свои визитки, как рекламные листовки (шок от того, что этим занимался не нанятый человек, а она сама, он пока отодвинул на задний план). Будучи психиатром, он двадцать с лишним лет посвятил лечению больных душ, но утешение его собственной принес подозрительный адвокат, призывавший судиться в несправедливых ситуациях. Этот факт немного задевал его самолюбие и казался нелепым, но, так или иначе, чувство облегчения было для него важнее.

Когда Вончжан, с легкостью на сердце выйдя из конторы, спускался по лестнице, его вдруг остановила знакомая классическая композиция, доносившаяся из магазина на первом этаже. Осторожными шагами он пошел навстречу музыке и, толкнув дверь, оказался в пространстве, заполненном объемным звучанием просачивавшейся наружу мелодии. Это был тот самый инструмент, с которым, по словам отца, беседовал игравший на нем исполнитель. В магазин пластинок Вончжана заманил Концерт для виолончели – хотя нет, его позвала туда сама судьба.

Вончжан удивился, что в магазине подержанного винила было так много посетителей: он не понимал, что могло заставить столько людей приехать в этот глухой райончик на самом краю Сеула, да еще и за старыми пластинками. Он решил, что раз уж зашел, то заодно посмотрит полки с альбомами. Последний раз музыку на виниле Вончжан слушал еще в детстве. Он ее, безусловно, любил, но, быть может, избегал потому, что она неизменно вызывала воспоминания об отце.

Тем не менее он имел довольно глубокие знания о классике: все благодаря отцу, бывшему ее настоящим ценителем. Хотя тот так и не получил должного образования и всю жизнь зарабатывал физическим трудом, вкус у него был, можно сказать, утонченный. В их полуподвальной съемной комнате, где они жили, когда Вончжан был ребенком, всегда звучали классические мелодии, и именно тогда и сложились его музыкальные предпочтения.

Подойдя к работнице магазина, похожей на студентку, он спросил, можно ли приобрести пластинку с композициями Дворжака, игравшую в тот момент. Девушка отошла уточнить это у молодого мужчины – по-видимому, хозяина магазина, – и вскоре, взяв альбом с углового стенда, вернулась обратно.

– Управляющий сказал, что сейчас играет запись Ростроповича, а вот этот альбом – исполнение Жаклин Дю Пре. Он думает, вам будет интересно послушать и сравнить их, – объяснила девушка и указала на как раз освободившееся место в уголке для прослушивания.

Взяв пластинку, Вончжан направился к проигрывателю. Давно он не ставил винил на вертушку. И вот в наушниках зазвучала прекрасная мелодия.

Вончжан закрыл глаза. Веки защипало, полились слезы.

«Это просто возраст, мужские гормоны шалят, вот и все, не драматизируй», – поспешил он сказать самому себе.

Между тем Чонвон заметил, что Мирэ то и дело задумчиво склоняет голову набок, и решил поинтересоваться:

– Мирэ, что-то случилось?

– Просто… думаю о той композиции, которую вы недавно включали, о концерте Дворжака, который сейчас слушает посетитель…

– А что?

– У меня такое странное ощущение, будто я ее знаю.

– Ну конечно, это ведь очень известное произведение.

– Нет, дело не только в этом…

Мирэ взглянула на Вончжана, сидевшего в уголке для прослушивания: он плакал. И как раз в этот момент в ее голове вдруг всплыло воспоминание, все это время таившееся где-то в глубинах памяти. В один далекий день, тот самый, что оставил в ее жизни огромный след, тоже звучал виолончельный концерт Дворжака. Мирэ незаметно для себя перенеслась мыслями на пятнадцать лет назад. Лил дождь, и автобус с отказавшими тормозами, резко раскачиваясь из стороны в сторону, несся вниз по склону загородной трассы.

В то мгновение, когда Вон Сок, день за днем бесцельно бродивший по улицам, случайно наткнулся на «Странный магазин пластинок», в его голове промелькнула мысль: не для того ли он плутал все это долгое время, чтобы оказаться именно здесь?

Через стекло он увидел пятый студийный альбом прогрессив-рок-группы Rush, который лежал на полу, излучая какую-то мистическую энергию. Рядом с ним – пластинка Black Sabbath: с ее обложки на Вон Сока зловеще глядела облаченная в черное женщина с распущенными волосами. Раскладывавший альбомы хозяин магазина отчего-то напоминал ему миссионера, который вот-вот схватит флейту и заиграет Nella Fantasia: в его облике было что-то такое благоговейное, что наводило на мысли о религии. Однако в ясном выражении его лица Вон Сок также уловил скрытые многослойные тени: за долгие годы работы он приобрел способность видеть людей насквозь.

Внезапно ему вспомнился сон прошедшей ночи: маленький Вон Сок приходит домой, а там уже лежит его табель с оценками, отправленный из школы. Несмотря на то что все происходило во сне, он чувствовал, как сильно колотилось его сердце. Табель был полон плохих отметок, и, ворочаясь от стыда и чувства безысходности, Вон Сок проснулся. С некоторых пор – вероятно, сказывался возраст – он уже не мог снова засыпать после ночных пробуждений. Потихоньку поднявшись с кровати, он умылся и начал упаковывать еду на обед.

В качестве песни сегодняшнего дня Чонвон выбрал Africa с четвертого студийного альбома американской рок-группы Toto, выпущенного в 1982 году. Размышляя о том, какую бы поставить композицию, он вдруг вспомнил вчерашние слова Вон Сока о том, что он хочет побывать в Африке. Чонвона отчего-то тревожило то печальное выражение, которое приняло лицо Вон Сока после того, как стоявшая неподалеку Мирэ беспечно спросила, что же его останавливает. В чем было дело? Чонвон надеялся, что, зайдя сегодня утром в магазин, Вон Сок с усмешкой спросит: «Чего это ты „Африку“ включил?» Но вот одна сторона пластинки уже подходила к концу, а он так и не появлялся в дверях.

С самого открытия Вон Сок, словно местный работник, заглядывал в магазин ежедневно, однако в тот день он не пришел, не сказав об этом заранее ни слова. Когда тот не объявился и после обеда, Чонвон забеспокоился, не случилось ли с ним что-то неладное, но тут вдруг осознал, что у него не было даже номера его телефона. Мирэ заметила, что этим он напоминал всех остальных начальников, и Чонвон понимал: похвалы в ее словах точно не было.

После обеда Чонвон все не находил себе места и не мог сосредоточиться на работе. Такое его состояние немного удивляло его: это был первый раз, когда он после ухода родителей и младшего брата беспокоился за другого человека.

В то время как Чонвон изводил себя тревогой, Вон Сок находился в больнице. Лечащий врач сказал, что с прошлого месяца результаты его анализов особо не изменились. С одной стороны, хуже не стало, но с другой – улучшений тоже никаких не было. Врач предложил повторить обследование через месяц.

Выйдя из больницы, Вон Сок пошел в торговый центр «Нагвон»[24]. Последний раз он был здесь, наверное, лет двадцать назад. Тогда он приходил, чтобы продать свою гитару, а сегодня пришел купить новую. С тех пор Нагвон сильно изменился, но все же не настолько, чтобы совсем его не узнать, хотя и прошло так много времени.

Обойдя второй этаж торгового центра, Вон Сок поднялся на третий и, разглядывая за витринами музыкальные инструменты, вдруг услышал доносящийся откуда-то мощный звук электрогитары. Проследовав к ее источнику, он оказался в магазине в конце коридора. На его стенах теснились укулеле, висевшие грифами вниз, а с одной стороны витрины бок о бок стояли самые разные гитары: от обычных махагоновых до роскошных классических, с инкрустированным резонаторным отверстием и красным палисандровым грифом. С другой стороны привлекала взгляды новенькая «Фендер», сиявшая золотистыми звукоснимателями. А в дальнем углу, к нему спиной, играл на гитаре мужчина. Сначала Вон Сок предположил, что это может быть что-то из репертуара Гэри Мура или Роя Бьюкенена, но, прислушавшись внимательнее, понял, что ни то и ни другое. Непрерывные вариации одного и того же мотива по атмосфере напоминали импровизацию, чью стартовую точку было невозможно угадать.

Напряженными движениями пальцев левой руки мужчина натягивал струны, воспроизводя невероятной красоты звуки, которые может издать одна лишь гитара. И как он добивается такого внушительного сустейна[25] без единой педали эффектов?.. К тому же это была вовсе не «Гибсон», идеально подходящая для длинного сустейна и овердрайва[26].

Разинув от восхищения рот, Вон Сок упоенно слушал игру. Не успел он опомниться, как мужчина уже поставил гитару на место и неожиданно вышел за дверь, на прощание бросив хозяину магазина небрежный кивок. Хозяин ответил ему таким же равнодушным жестом руки и улыбающимся взглядом. Только после этого Вон Сок наконец поздоровался с ним и на вопрос о том, кем был игравший мужчина, получил такой ответ:

– Как бы сказать… Когда-то он был легендой, но сейчас все уже забыли про него. Хотя, видите, в последнее время снова взялся за гитару, так что, кто знает, может, еще и вернется. Жизнь-то длинная, согласитесь? – при этих словах в улыбке хозяина промелькнула легкая горечь. Морщины у его глаз и полуседая голова говорили о том, что жизнь на самом деле не так уж и длинна.

Сравнив разные гитары, Вон Cок в конце концов прижал к груди подержанную Fender Stratocaster, которую настоятельно рекомендовал хозяин. Его взгляд невольно задержали перевернутый в обратную сторону колковый механизм и грубо нанесенные искусственные потертости, словно бы намекавшие на бурное прошлое гитары. Когда он попробовал сыграть, гриф лег в ладонь так естественно, будто инструмент был создан специально для него. Услышав его винтажный чистый тон и мощный эффект перегруза, Вон Cок не мог поверить, что эти звуки выходили из-под его собственных пальцев. Хозяин заверял, что Fender модели Jimi Hendrix Stratocaster по такой цене – просто подарок. Безупречный сетап, словно перешагнувший пространство и время, и белый корпус гитары окончательно покорили сердце Вон Сока.

На следующий день у «Странного магазина пластинок» остановился небольшой грузовичок, из которого вышел не кто иной, как Вон Сок. Безучастно пройдя мимо приветствовавшего его Чонвона, он спустился по лестнице, которая вела на цокольный этаж здания. Там его встретила наглухо запертая железная дверь, однако у него уже был наготове ключ.

– Почему вы вчера не пришли? А, кстати! Скажите, пожалуйста, ваш номер телефона.

Оглянувшись, Вон Сок увидел Чонвона, всю ночь терзавшегося тревогой.

– Мой номер? Чего это?

– Говорите быстрее!

– Ты что, злишься на меня сейчас?

Чонвон никогда до этого не показывал своих эмоций так открыто. Уголки губ Вон Сока слегка приподнялись – так неуловимо, что стоявший рядом Чонвон не мог этого заметить. Вон Сок выхватил из его рук телефон и, внеся в лист контактов свой номер, отдал обратно.

– Я арендовал этот подвал.

– Подвал? Зачем?

Железная дверь отворилась, и наружу вырвался затхлый воздух, долгое время находившийся взаперти. Внутри местами виднелись несущие колонны, но в целом помещение было довольно просторным.

– Депозит – миллион, аренда в месяц – двести тысяч. Нормально, да?

– А чем вы собираетесь здесь заниматься?

Вместо ответа Вон Сок усмехнулся. В этот раз уголки рта потянулись вверх без стеснения.

Чонвон вдруг задумался, видел ли он раньше на его лице такую широкую улыбку. Конечно, знакомы они были всего три с лишним месяца, но и за это время Вон Сок ни разу не выглядел таким довольным. Этот человек не позволял себе большой эмоциональности: хоть порой за ним и водилась некая беспечность поведения, обычно его лицо на десять процентов состояло из угрюмости, а остальные девяносто были как чистый лист, с которого стерли какие-либо эмоции. Сейчас же Вон Сок с выражением, в котором наполовину читалось удовлетворение, наполовину – предвкушение, ответил:

– Музыкой.

В тот день на грузовике Вон Сок привез целую гору поролона для звукоизоляции и сразу же сам взялся за ремонт. Он собирался превратить подвал в репетиционный зал и одновременно студию звукозаписи.

– Вы раньше много этим занимались?

– Нет, это в первый раз.

– Но как?

– Да сейчас все на YouTube можно найти. Главное – решить, что будешь делать, а как – нетрудно научиться.

И действительно, через неделю Вон Сок с помощью YouTube закончил работу над своей музыкальной студией. А перед открытием пригласил туда хозяина «Странного магазина пластинок», подрабатывавшую там Мирэ, Тарим из адвокатской конторы на втором этаже и Сиа. Рядом с лестницей, ведущей в подвал, висела цветная вывеска с надписью Afrika Music Studio и стрелкой вниз. Увидев ее, Сиа тут же заметил, что слово «Африка» на английском было написано неправильно: вместо буквы К нужно писать C, на что Чонвон, Мирэ и Тарим все вместе рассмеялись.

Разумеется, никто из них тогда и подумать не мог, что вскоре им суждено стать участниками группы «Вон Сок и странная банда», в составе которой, правда, уже без самого Вон Сока, они будут играть Highway to Hell группы AC/DC на его похоронах.

Песня Мелани Сафки The Saddest Thing вошла в ее альбом The Good Book, выпущенный в 1971 году – том самом, когда на свет появился Вон Сок.

Сколько же ему тогда было лет? Судя по тому, что вместе с этой песней у него в памяти всплывали желтые листья гинкго, это должен был быть один из осенних дней. Наверное, она сквозь треск помех доносилась из транзисторного радио с торчащей антенной. Слова на английском Вон Сок тогда, конечно, не понимал, но уже одной надрывной, с хрипотцой, манерой пения Сафки и пронзительной мелодии хватило, чтобы до глубины всколыхнуть его детское сердце.

Есть чувства, которые можно познать только через саму жизнь. Для Вон Сока таким чувством была печаль. В детстве он мог расплакаться от боли, если, упав при беге, разбивал коленку. Но именно от боли, а не печали. Став взрослым, он уже не плакал, даже если становилось больно: боль можно стерпеть, однако показать другим, что он печален, – никогда.

Когда несколько месяцев назад, бродя без особой цели, Вон Сок набрел на магазин подержанных пластинок – в то время он каждый день выходил на прогулку без какой-либо цели, – его словно что-то потянуло внутрь: за витриной он заметил обложку альбома группы, которую любил в молодости. Хозяин магазина, на вид годившийся ему в племянники, привлек внимание Вон Сока густой тенью, лежавшей на его красивом лице. По роду своей деятельности Вон Сок не раз сталкивался с такими людьми, и со временем он научился почти безошибочно с первого взгляда отличать безвредных от опасных. В его практике вторых было подавляющее большинство, и в основном им всегда сопутствовали темные тени – он мог уловить их даже за маской лучезарной улыбки. У безобидных же людей такой тени, как правило, не наблюдалось. Однако и тут случались исключения, каковым был, например, владелец этого самого магазина пластинок.

Встретившись глазами с Вон Соком, тот в качестве приветствия лишь выдавил на мгновение неловкую улыбку и снова вернулся к работе: сидя на полу, он писал что-то на стикерах и приклеивал их на альбомы. Как потом выяснилось, то были его заметки с впечатлениями от прослушивания каждой из пластинок. По-видимому, этот человек обладал исключительной любовью к музыке, если один за другим подписывал тысячи альбомов, стараясь облегчить выбор покупателям. Однако для бизнесмена у него не имелось и частички базовых знаний ведения торговли. В магазине не то что терминала для оплаты, даже ценников было не найти. Уже выставив на продажу редкие пластинки, хозяин тем не менее еще не задумывался о том, какую определить им цену. Когда же Вон Сок, выбрав альбом, подошел расплатиться, ему сказали, что он может забрать его просто так. И для чего этот парень вообще открыл магазин?

Когда Вон Сок снова заглянул туда на следующий день, внутри царила та же беспорядочная атмосфера: в пустом пространстве не было ни одного стеллажа, и тысячи, как он прикинул на глаз, пластинок стояли стопками прямо на полу. С двух сторон, чтобы альбомы не падали, их подпирали пластиковые подставки для книг – значит, какая-то задумка у него все-таки была. И хоть выглядело это не очень привлекательно, но если учесть, что магазин должен был существовать всего пару месяцев, то вопросы отпадали.

– Извините, стеллажи пока не доставили…

Убедившись, что хозяин не планировал продавать пластинки, просто разложив их на полу, Вон Сок тихонько обошел кипы альбомов и заметил среди них один под названием The Good Book с лицом молодой Мелани Сафки. На конверте был приклеен стикер, на котором перьевой ручкой было написано:

Словно имея на затылке глаза, Вон Сок знал, что хозяин магазина следит за ним взглядом: наверняка того смущало, что он читал все его стикеры с заметками. Вчера было то же самое. Но зачем тогда вообще их писать? Вон Сок решил, что паренек был застенчивый, или, как говорят нынче любители MBTI, стопроцентный «I».

Глядя на короткий отзыв, приложенный к альбому Мелани Сафки, Вон Сок подумал, что хозяину магазина известна только половина правды. Самое печальное на свете – не то, когда приходится проститься с любимым человеком, и даже не то, когда он покидает тебя слишком скоро, не успев попрощаться. В обоих этих случаях подразумевается, что любимый человек хотя бы существует. В действительности же самое печальное – это осознать и принять то, что в этом мире изначально не было никого, кто бы тебя любил.

– Большая их часть мне досталась от отца, а остальное я собрал сам. Боюсь, в скором времени я перестану слушать музыку, поэтому… пластинки довольно неплохие, так что выбрасывать жалко, да и для экологии это не очень… Но продавать их по одной в интернете – тоже морока… Меня на это не хватит, – ответил Чонвон, хозяин магазина, на вопрос Вон Сока о том, почему он занялся этим делом.

По сравнению с первым днем магазин выглядел куда более прибранным. За это время успели привезти стеллажи, и альбомы, что раньше лежали на полу, постепенно находили свои места на полках.

– Разве не лучше тогда было сбыть их все какому-нибудь оптовому скупщику, чем продавать здесь по одной? А так еще и за аренду платить надо, пусть и на пару месяцев.

– Да, наверное. Знал бы я о таком способе раньше, то мог бы сделать и так.

Но Вон Сок догадывался, что в душе Чонвон так не думал. Наверняка он ввязался в это хлопотное дело и даже снял помещение из-за того, что хотел найти пластинкам, дорогим его сердцу, новых хозяев лично, нежели отдавать их все неизвестно кому. Есть ведь такие люди, которые, хоть и не до крайности, порой терпят неудобства ради пустяковых вещей.

По мнению Вон Сока, у Чонвона в голове где-то недоставало винтика – или он был плоховато закручен. И все же, как ни странно, этот молодой человек внушал ему чувство спокойствия. Все люди, которых Вон Сок встречал до этого, как один скрывали свои шипы, а когда представлялся удобный момент, выпускали их наружу, чтобы уколоть его или поцарапать. Конечно, подобные ситуации он навлекал на себя сам. Люди чувствовали исходящую от него опасность и, встречаясь с ним, инстинктивно ощущали страх. А Вон Сок жил, извлекая для себя из подобных ситуаций наибольшую выгоду. Но Чонвон был другим, он его не опасался – об этом говорил его взгляд. Наблюдая за ним со стороны, Вон Сок заметил, что он смотрит на всех одинаково. Хотя, если быть точным, не совсем так. Чонвон узнавал тех, кто был ранен жизнью, и обращал к ним свой теплый взгляд. Даже не зная, кто такой Карон, не имея понятия о его горечи и боли, Чонвон с первого взгляда распознал его душевную рану, которая привела его, заблудшего, в этот «Странный магазин пластинок». Но как он это делал?

– Да я не то чтобы распознал. Просто… – Чонвон не договорил.

– Просто что? – спросил Вон Сок и, вдруг забеспокоившись, не звучало ли это как допрос, проследил за выражением его лица.

– Дело в пластинках, – к счастью, лицо Чонвона по-прежнему оставалось бесстрастным и он отвечал тем же ровным голосом. – Когда наблюдаешь, как люди выбирают пластинки, отчего-то кажется, будто в этот момент видно их душу. Хотя, скорее, так думаю только я.

Вон Сок на мгновение задумался о том, что он чувствовал, когда взял в руки альбом Мелани Сафки, и кивнул: ответ Чонвона показался ему неожиданно разумным.

До того как он узнал о «Странном магазине пластинок», Вон Сок вставал по утрам, на скорую руку умывался и, выйдя из дома, бесцельно гулял. Проходив таким образом весь день и наконец почувствовав, что больше у него не оставалось на это сил, он возвращался домой. И вот, когда он уже стал сбиваться со счета проведенных так дней, его заставил остановиться магазин Чонвона. А на следующий день Вон Сок впервые за очень долгое время вышел из дома с намеченной целью. И в день после этого. И еще раз, и еще. И каждый раз его путь вел в одно и то же место.

К пятидесяти с лишним годам Вон Сок начал смутно осознавать, что за всю жизнь он так ничему толком и не научился. Однако, хоть и не на уровне озарения, он все же извлек из прожитого кое-какие уроки. Например, Вон Сок на собственном опыте убедился в истинности древней мудрости из «Дао дэ цзин»: «Сети Небес обширны и редки, но ничего не ускользает сквозь них». Сколько раз ему казалось, что, натворив всяческих дурных дел, он сумел ловко выйти сухим из воды, – в итоге он все же запутывался в той самой небесной сети. Именно таковым было его нынешнее положение.

Еще одним прозрением, пришедшим к нему поздно, стало то, что любимая им в юности группа Rush оказалась не просто успешными хард-рок-музыкантами, а настоящими предсказателями.

Вон Соку вдруг вспомнилась их песня Working Man. В дни прошлого он всегда был поглощен работой, и времени на то, чтобы проживать жизнь по-настоящему, у него не оставалось. Если бы тогда его взгляды были немного иными, сейчас бы он, наверное, не чувствовал, что потратил жизнь впустую. Но Вон Сок знал: в нынешних сожалениях были виноваты лишь его глупые поступки. Впав в запоздалое раскаяние, Вон Сок вспомнил о другой песне Rush – Subdivisions. В ней они выкрикивали: «Подчиняйся, а не то будешь отвергнут». Это был закон большого города, и Вон Сок понимал его инстинктивно. Однако жить подавляя себя, чтобы не оказаться отвергнутым, он не хотел.

Как раз в этом и заключалась проблема. Вон Сок довольно рано придумал свои собственные принципы и решил жить в городе по ним. То, что решение это оказалось ошибочным, он осознал весьма скоро.

Да, жизнь Чонвона никогда раньше не шла согласно его планам, но то, что происходило в ней последние полгода, не лезло ни в какие ворота. Каждый день его заставали врасплох неожиданные происшествия, и, разбираясь со всякого рода трудностями, он никак не мог спокойно вздохнуть. В таком хаосе шесть месяцев пролетели как одно мгновение. За это время Чонвон успел стать предпринимателем и, естественно, не смог сдержать данное самому себе обещание умереть через два-три месяца. На это не оставалось времени: он был занят. Очень занят.

Свой план свести счеты с жизнью после того, как он найдет новых хозяев 6312 пластинкам, среди которых были и отцовские, и его собственные, получилось исполнить только наполовину: пластинки он продал, но умереть так и не смог. Несмотря на то что все его альбомы перешли в новые руки, в живых он до сих пор оставался по той причине, что в магазине появилось столько же, даже нет, еще больше пластинок для продажи. Благодаря Карону, бывшему участнику айдол-группы Pluto, о Чонвоне стало известно в сети, и поначалу люди передавали свои пластинки в дар магазину, чтобы выручка от них шла на добрые дела. Однако в последнее время стало еще больше людей, периодически посещавших магазин с целью продать свои собственные альбомы. С точки зрения управления магазином продажи и закупки, сбыт и пополнение товара к шестому месяцу работы достигли оптимального баланса. Главную роль в этом процессе сыграла Мирэ, работавшая в магазине помощницей: в отличие от Чонвона, она хорошо разбиралась в ведении торговли.

В университете она изучала литературное творчество, но, по-видимому, волнуясь, что этого будет мало, в качестве второй специализации выбрала менеджмент. Тема ее бакалаврской работы звучала как «Случайный маркетинговый успех через задействование социальных сетей». Вероятно, как раз поэтому, стоило ей выйти на работу, она создала в Twitter и Instagram аккаунты «Странного магазина пластинок», где стала публиковать хроники своей подработки.

Чонвон не пользовался соцсетями, однако через открытые Мирэ страницы естественным образом стал известен как хозяин магазина. «Владелец „Странного магазина пластинок“ худощав и высок ростом, имеет обширные знания о музыке, но совсем неразговорчив. Самое же главное – он большой чудак и платит за подработку двадцать тысяч вон в час», – писала в своих постах Мирэ. Читавшие это пользователи сети комментировали, что это, должно быть, неправда, а если все-таки правда, то у владельца магазина не все дома.

Между тем побывавшие в магазине пилигримы отмечали, что хозяин обладает довольно привлекательной внешностью. Благодаря этому в Facebook у Чонвона даже появился фан-клуб. Большая часть его участников, конечно, были также поклонниками Карона, но от новости о том, что число людей, присоединившихся под предлогом поддержать его добрый поступок, перевалило за тысячу, Чонвон почувствовал не просто недоумение – у него закружилась голова. Что вообще происходит? Почему эта реальность, похожая на сказку, была ему дозволена? Сам он разрешения на это никогда не давал. Он не понимал, что значила эта ситуация, но, если бог действительно существует, ему хотелось бы спросить у него: не слишком ли жестоко шутить так с человеком, решившим покончить с собой?

Мирэ же была в восторге оттого, что история «случайного маркетингового успеха», о которой она писала в своей бакалаврской работе, наконец воплотилась в действительность. А Чонвону она на ухо прошептала: «Хоть я и назвала это случайностью, на самом деле это было неизбежно. Случайностей на свете не бывает», после чего рассмеялась во весь голос. В этой новой реальности, где Мирэ больше не приходилось полагаться на инденол, она впервые за почти двенадцать лет познала незнакомое раньше чувство – спокойствие, не омраченное и тенью тревоги.

Погасла великая звезда.

Возможно, это и избитая фраза, однако не нашлось бы, кажется, предложения, точнее описавшего смерть певца и композитора Ким Минги. За пластинками музыканта и до этого приходило немало людей, а с тех пор, как стало известно о его кончине, все пилигримы покупали только их.

Песня «Друг» вошла в его альбом 1971 года. Впоследствии в интервью Ким Минги признался, что в девятнадцать лет, в выпускном классе старшей школы, он поехал в лагерь бойскаутов, где в результате несчастного случая погиб один из его младших товарищей. Возмущенный халатным отношением организаторов лагеря, в поезде до Сеула он, погруженный в размышления, написал эту песню.

У Чонвона друзей было немного, но он никогда не ставил под сомнение значимость дружбы. В современном мире, однако, о том, как важно иметь друга, говорили редко – напротив, люди чаще соглашались с мнениями противоположного толка. Поэтому, наверное, воспитывая детей, родители чаще наказывают им не заводить плохих друзей, нежели заводить больше хороших. Отведенное нам всем время ограничено, так что те, кто потратит его на нечто более ценное (что бы это ни было), чем простое пребывание с друзьями, с большей вероятностью получит реальные, видимые результаты: например, свидетельство о квалификации или деньги на банковском счете. А вот то, что создается в обратном случае, – вроде глубокой дружбы, проверенной временем, – глазом не увидишь.

Такую реальность Чонвон отрицать тоже не хотел. В действительности он жил так же, как и приверженцы теории того, что дружба бесполезна: в то время, которое можно было провести с другом, он либо работал, либо слушал музыку, либо читал книги. Кто-то бы, наверное, назвал такую жизнь более плодотворной, однако Чонвон так не считал. Что, если бы часть времени, проведенного в одиночестве с музыкой и книгами, он потратил на то, чтобы завести друзей? После того как Чонвон похоронил родителей, вся его жизнь сводилась лишь к младшему брату Чонану, и потому, когда не стало и его, он больше не мог найти ни мотивации, ни предлога продолжать жить. Тогда его вдруг посетила мысль: поменялось бы что-нибудь, что угодно, будь у него друг? И поэтому он думал, что у людей, которым не нужны друзья, не имелось никаких сожалений. Но, естественно, такого быть не может.

Как видно из фильма «Почтальон», где чилийский народный поэт Пабло Неруда заводит дружбу со своим почтальоном, в друзьях нуждаются даже всемирно известные писатели и лауреаты Нобелевской премии по литературе.

Кстати, композитор музыки к «Почтальону» Луис Бакалов был продюсером альбомов итальянской прогрессив-рок-группы New Trolls.

«Подождите-ка, а остались ли у нас в наличии их альбомы?» – отправившись проверить запас пластинок, Чонвон вдруг замер на месте. Что же это? Раньше он слушал музыку просто потому, что любил, а теперь слушает с мыслями, как бы ее продать. Неужели с ним произошла профессиональная деформация? Чонвону не верилось, что его существование в этой вселенной могло прекратиться шесть месяцев назад.

В ту ночь лил дождь, и вместо New Trolls Чонвон поставил на проигрыватель третий студийный альбом корейской группы Travel Sketch под названием Three Wishes, вышедший в 1992 году. На пластинке было много хороших песен вроде «Отчего-то на душе хорошо» или «В день встречи одноклассников начальной школы», но Чонвону хотелось послушать «Старому другу», которую при жизни так любил отец. Вероятно, это было действие дождя.

Недавно в какой-то музыкальной телепрограмме «Старому другу» исполнил один малоизвестный певец, благодаря чему песня переживала новый всплеск популярности. Вместе с этим заметно увеличилось и количество людей, посещавших магазин в поисках альбомов Travel Sketch. Слушая песню, Чонвон думал об отце.

Вдруг Чонвону вспомнился старый друг отца – нотариус, который после скоропостижной смерти родителей с безмятежным лицом, говорившим, мол, я знал, что так и будет, протянул ему свою визитку и хотел помочь с получением полной страховой выплаты, если Чонвон откажется от наследования отцовских долгов. А вдруг тем самым старым другом из песни, которую любил отец, для него был тот самый нотариус?

Разумеется, знать этого Чонвон не мог. Однако друзьям необязательно быть схожего возраста. Вон Сок был гораздо старше его, а Туман и Мирэ – младше. С Тарим они были почти ровесниками, но Чонвон с радостью подружился и с ее одиннадцатилетним сыном Сиа. Все эти люди были его друзьями, которых он встретил благодаря своему магазину. В отличие от членов семьи, друзей мы можем выбирать сами. С семьей мы связаны узами судьбы, а с друзьями – лишь взаимным выбором, от которого когда угодно можно отказаться. И все же, и все же… Очень странное дело: с некоего момента обитатели магазина, кого Чонвон считал своими друзьями, стали ощущаться как семья, соединенная с ним судьбой. В то же время младший брат, ушедший из жизни раньше него, порой скорее казался ему другом – человеком, с которым можно без остатка разделить между собой любовь, даже не будучи связанными кровью, и оттого еще более драгоценным. Несмотря на небольшую разницу между семьей и друзьями, Чонвон постепенно осознавал, что всех их он любит.

– Мирэ, хотите выбрать альбом, который поставим сегодня первым?

– Да, конечно!

Исполнив просьбу Чонвона, в десять часов утра Мирэ поместила на проигрыватель пластинку, опустила иглу, и вскоре заиграл джазовый хит Strange Fruit. Заметив, что это была не оригинальная композиция в исполнении Билли Холлидей, а кавер-версия британского автора-исполнителя Гэри Фарра, Чонвон слегка улыбнулся. Неужели Мирэ под влиянием Сиа тоже становится любителем музыки 1960–1970-х годов?

Разумеется, Мирэ и сама знала, что однажды оторвется от семьи и станет жить самостоятельно. Но она никак не думала, что их расставание произойдет вот так. Ее родители решили развестись и, считая Мирэ уже достаточно взрослой и уважая ее желания, спросили, с кем из них она бы хотела жить. Они жалели о своем браке и разводились не из-за того, что один из них изменил другому, или чего-то подобного. На сто процентов понять взрослые дела Мирэ, конечно, не могла, но чувствовала, что причиной их разрыва была усталость. Долгие годы совместной жизни изнурили их, и они наконец признали, что между ними уже не могло быть никакого счастья. Мать приняла окончательное решение после того, как случайно увидела мужа, никогда ей не улыбавшегося, весело смеющимся в компании посторонних. Похожее испытал и отец. Однажды ему пришлось позвонить жене с телефона коллеги, потому как его собственный в тот день сломался. Ее голос, раздавшийся по ту сторону трубки, показался ему совершенно незнакомым: в отличие от привычного холодного и безэмоционального, жена ответила бодрым, живым тоном, какой бы никогда не прозвучал, знай она, что звонил он. Тогда отец и решился на развод.

Мирэ считала, что в случившемся наполовину виновата сама: будь она в детстве хоть чуть-чуть сильнее духом, то могла бы в какой-то мере облегчить тогдашние тяготы родителей. Однако теперь уже ничего поправить было нельзя. Разбитая посуда уже была не посудой, а всего лишь горсткой осколков.

Когда Мирэ училась во втором классе старшей школы, родители без малейшего промедления развелись, но она заявила, что ни с кем из них жить не хочет. Мама и папа, уважая свободу выбора дочери, отправили ее в деревню к бабушке со стороны матери, и так их семья распалась.

В разводе родителей были и плюсы: Мирэ наконец смогла немного усмирить то душевное расстройство, от которого страдала с детского возраста. Хоть у нее и не получилось полностью освободиться от травмы, оставшейся после пережитой в двенадцать лет трагедии, она, по крайней мере, избавилась от затруднений, которые угрожали ее нормальной жизни. Мирэ думала: быть может, когда она смирилась с реальностью, где полного утешения получить невозможно, ее тело и душа сами запустили процесс внутреннего исцеления. Ведь нужно жить. Нужно выживать.

Это случилось, когда Мирэ училась в начальной школе. Они всем классом ехали автобусом с экскурсии в Канвондо. С самого утра шел сильный дождь, и, хотя от этого было тревожно, никто не мог предположить, что произойдет такая страшная катастрофа. Случилась крупная авария, и погибло много людей. Мирэ очнулась через три дня, но, узнав, что ехавшие с ней одноклассники не выжили, получила огромное потрясение. Ее родители, никогда до этого не молившиеся богу, благодарили его за то, что их дочь осталась жива. А рядом с ними проклинали небеса те, чьи дети так и не вернулись.

В период реабилитации Мирэ долгое время не могла ясно вспомнить детали пережитой аварии. Врач назвал это посттравматическим стрессовым расстройством и заверил, что скоро все наладится. Однако, вразрез с его прогнозом, воспоминания к ней так просто не вернулись; мало того, у Мирэ иногда проявлялись симптомы спутанного сознания, и она засыпала в положении стоя. При каждом посещении больницы доктор говорил, что нужно подождать. Наверное, как раз в этом ожидании и начала потихоньку накапливаться родительская усталость.

Теперь Епун все зовут просто по имени. Она обрела его вновь лишь после того, как вышла на пенсию с работы, которой посвятила всю жизнь. До этого к ней обращались только по должности, и за все это время она была и старшим сотрудником, и начальником отдела, и в конечном счете – довольно долго – директором.

В настоящее время Епун работает бариста и вместе с тем временным библиотекарем в «Маленькой библиотеке Пунчжиндона». Но основным из этих двух рабочих мест было для нее первое. Выйдя на пенсию, Епун прошла обучение по программе профессиональной переподготовки людей в возрасте и получила сертификат бариста. Однако из порядка тридцати мест, куда она отправила свое резюме, ее согласились принять лишь в небольшую районную библиотеку. Епун чувствовала, будто то, что ее новое место работы тоже оказалось библиотекой, было волей судьбы. «Чем бы я ни занималась, от библиотеки, похоже, никуда не убежишь», – думала она.

Три года назад Епун добровольно покинула должность директора главной библиотеки самого большого района Сеула. Окончив в 80-х библиотечно-информационный факультет, она устроилась на свою первую серьезную работу – в школьную библиотеку, и теперь ей казалось, будто ее жизнь, проделав один большой круг, вернулась на прежнее место. Изначально ее, правда, взяли именно на позицию бариста, но вскоре местная сотрудница ушла в декретный отпуск, и, вместо того чтобы искать нового работника, начальство поставило на временную должность Епун, в прошлом заведовавшую библиотекой. Порой, глядя на крутящуюся по кругу виниловую пластинку, Епун видела в ней сходство со своей собственной жизнью.

«Маленькая библиотека Пунчжиндона» была действительно маленькой, и книг там хранилось немного, но Епун все же любила время, которое проводила за работой в их окружении. Хоть ее оклад и не превышал минимального размера оплаты труда, она была благодарна уже за возможность работать с книгами и зарабатывать в шестьдесят с лишним лет. Однако с недавних пор стали ходить смутные слухи, будто если после выборов сменится мэр района, то библиотеку могут закрыть. К сожалению, это печальное предсказание сбылось: когда бывший мэр проиграл на выборах, новый поставил себе задачей избавиться от всех следов его деятельности, пусть даже и успешной. И поэтому у Епун сегодня был последний рабочий день.

С настроем человека, готового сажать яблоню даже накануне конца света[27], Епун устроилась за столиком у входа в библиотеку. Аккуратно разложив ножницы, нож, линейку и клей, она ловкими движениями, словно хирург на операции, принялась чинить поврежденную книгу. Срезав порванную обложку, она приклеила на ее место новый лист и прижала его полуторакилограммовой гантелью. Починка была закончена, и «Повесть о двух городах» Чарльза Диккенса обрела форму, в которой могла еще какое-то время служить читателям. Разумеется, в том случае, если библиотеку удастся сохранить.

Епун верила: то, что она сейчас сделала, было одним из тех немногих действительно значимых дел, возможных в хаосе этого суматошного мира.

Когда Епун, закончив свой последний рабочий день, возвращалась домой, она не могла справиться с охватившей душу пустотой. И тут ее взгляд зацепился за «Странный магазин пластинок» – точнее, сначала внимание привлек звук: оттуда доносилась тихая мелодия.

«И когда он успел здесь появиться?» – удивилась Епун. Работая в «Маленькой библиотеке Пунчжиндона», она каждый день утром и вечером проходила мимо этого места, но только сегодня узнала, что здесь есть такое заведение.

Изменив свой маршрут, Епун толкнула дверь «Странного магазина пластинок» и зашла внутрь. Песня, звуки которой минутой раньше слабо раздавались снаружи, теперь заполняла все пространство, и, услышав ее, Епун в то же мгновение перенеслась в иной мир. Она опустила взгляд, и ее щиколотки смачивал белый прибой; подняв голову, увидела перед собой кобальтово-синее море, а на гребнях волн – серфингистов, раскинувших руки и эффектно держащих равновесие. В ушах продолжала играть песня Surfin’ U.S.A.

– Женщина! Вам что-нибудь подсказать?

– Женщина, вы в порядке?

Запоздало вернувшись в реальность, Епун распахнула слегка прикрытые глаза и увидела Чонвона и Мирэ, оглядывавших ее с выражением беспокойства.

– Сейчас играла песня группы «Бич бойз», верно? Я в молодости ее так часто слушала. Тогда мы думали, что серфинг есть только в Америке, а сейчас, говорят, даже у нас на восточном побережье много кто этим занимается. И я вам не «женщина». Будьте добры, называйте меня по имени – Епун.

В детстве Епун часто переезжала с места на место. Отец был военным, и почти каждый год, когда его переводили в новую часть, приходилось менять жилье. В основном они жили в казенных квартирах, из-за чего у Епун не было возможности дружить с кем-то долго. Каждый раз, когда она только начинала привязываться к кому-то, наступало горькое расставание, и со временем ей стало предпочтительнее не заводить друзей вовсе. В те одинокие годы утешением для Епун стала телерадиостанция AFKN, вещавшая для американских войск в Южной Корее. Она, можно сказать, выросла на AFKN. В то время в Корее было только два общественных телеканала, да и те показывали лишь в определенные часы. На AFKN же трансляция шла целый день, а самое главное, все было на английском, и многие смотрели его под предлогом изучения разговорного языка. Однако для Епун решающей причиной стало другое: этот канал позволял ей узнавать об Америке, стране по ту сторону Тихого океана. Для нее, росшей в крайне строгой и жесткой атмосфере семьи военного, AFKN оказалась единственным глотком свободы. Так она узнала и о группе The Beach Boys. На самом деле их веселые песни были лишь приятным бонусом; когда на экране показывали солнечную Калифорнию, бескрайнее синее море и молодых иностранцев, наслаждаясь свободой скользящих по гребням волн на серфах, у Епун на сердце отчего-то становилось легче и светлее. AFKN и музыка The Beach Boys были для нее пристанищем и отдушиной.

После того дня Епун стала завсегдатаем в «Странном магазине пластинок». И благодаря этому его обитатели узнали удивительную вещь: Вон Сок, оказывается, тоже умел обращаться к людям на «вы» – по какой-то неизвестной причине перед новой знакомой он превращался в воспитанного кота. А Епун влилась в их компанию довольно быстро, и казалось, будто она была здесь уже очень давно.

В окно струился утренний свет, а за стеклом колыхал листья легкий ветер. Наслаждаясь музыкой в случайно обнаруженном «Странном магазине пластинок», Епун рисовала в своем воображении, как однажды станет покорять на доске морские волны. В дождливые, ветреные дни, когда придется оставаться на берегу, она будет жарить луковый чон[28], набитый кусочками морепродуктов, и запивать его макколли собственного приготовления, а как распогодится – доску в руки и вперед. Соседи, наверное, будут шутить: мол, каждый раз, когда Епун выходит в море, в деревне обновляется рекорд самого возрастного серфера. Представляя себе это, она украдкой улыбнулась.

В магазине играла песня The Beach Boys Good Vibrations, и в ушах Епун, сидевшей с прикрытыми глазами, раздавался шум волн. Наблюдая за ней, Чонвон вдруг подумал: «Как все-таки хорошо, что я открыл этот магазин».

В старших классах на уроке рисования Чонан услышал от учителя о художнике Сае Твомбли – кажется, это было во время разговора о течениях современного абстрактного искусства. Увидев его произведения, Чонан поначалу усомнился, можно ли вообще называть это картинами: они больше напоминали рисунки дошкольников или чьи-то небрежные каракули. Как выяснилось, один известный художественный критик однажды даже сказал про работы Твомбли, что его ребенок мог бы нарисовать не хуже. И тем не менее в 2015 году на крупнейшем аукционе мира «Сотбис» одна из его картин была продана более чем за 70 миллионов долларов (свыше 80 миллиардов вон), а сам художник был удостоен Золотого льва за достижения в искусстве на Венецианской биеннале. К тому же выяснилось, что Твомбли оказал влияние на Жан-Мишеля Баския и Кита Харинга – художников куда более известных, чем он сам, – и после этого его работы, будто бы нарисованные наспех перьевой ручкой, уже не казались Чонану простыми каракулями.

На следующий день после того, как Чонан узнал о своем зачислении – да еще и с блестящими показателями – в университет, куда хотел попасть каждый, он не пошел развлекаться с друзьями, не стал отсыпаться за все проведенные без сна ночи и не присоединился к компании ушлых сверстников, устроивших встречу для знакомства между будущими однокурсниками. Первое, чем он занялся, – это стал искать подработку. К счастью, благодаря только что полученному подтверждению о зачислении в престижный вуз найти учеников для репетиторства труда не составило. Однако делал он это, конечно, тайком: узнай об этом старший брат Чонвон, шума было не миновать. Он бы, наверное, снова заладил:

– Зачем тебе зарабатывать?! Это мое дело. А твое дело – учиться. Что, карманных не хватает? Так я добавлю.

Эти слова Чонан слышал уже много раз. Можно подумать, Чонвон приходился ему не братом, а отцом! И ладно еще, будь у них разница в возрасте лет десять, а ведь они почти ровесники. Упрекая себя в том, что всю жизнь он сидел у брата на шее, Чонан хотел своими силами заработать денег и купить Чонвону подарок. Какой именно, он уже решил. Если самому Чонану, чтобы снять стресс от учебы, хватало бесконечного пересмотра какого-нибудь ситкома, то Чонвон снимал напряжение иначе: раскрывал блокнот и тихо выводил в нем что-то ручкой. Сам он называл это «каракулями», но Чонан, заглядывая порой в его записи, находил их похожими на произведения искусства.

Чонвон обычно пользовался простой шариковой ручкой с какой-то рекламной надписью, которую ему неизвестно где подарили в рамках промоакции. И однажды Чонану вдруг захотелось вместо этой дешевой ручки вложить в руку брата гладкую, элегантную перьевую. А еще лучше – из лимитированной коллекции, какую легко не достанешь. Только такая ручка будет брату под стать, думал он.

«Странный магазин пластинок» открывается в десять утра, однако Чонвон обычно приезжает на час раньше. Распахнув дверь, он проветривает помещение, слегка подметает у входа и затем идет к сооруженной за зданием кормушке для бездомных котов, чтобы насыпать им свежего корма и поменять в мисках воду. Вернувшись в магазин, он ставит на проигрыватель первую попавшуюся на глаза пластинку, подходящую его настроению, и в сопровождении льющейся музыки готовит кофе. Когда все пространство наполняется душистым ароматом кофейных зерен, Чонвон садится за стол с чашкой. До появления Мирэ, обычно приходящей на работу за десять минут до открытия, остается около четверти часа. В это время Чонвон раскрывает свой блокнот и рисует. Музыка, кофе и рисование – три вещи, которые в последнее время поддерживают его психическое здоровье.

Сегодня Чонвон выбрал пластинку виолончелиста Яноша Штаркерa. При жизни тот выпустил сто шестьдесят с лишним альбомов, и, хоть Чонвон и не проверял, он сомневался, что найдется виолончелист, на счету которого их было бы больше. Это значило, что если прослушать все его альбомы, то можно ознакомиться с практически полным репертуаром классической виолончельной музыки. Сейчас играла Après un Rêve («После сна») французского композитора Габриеля Форе. Говорят, он написал ее в двадцать лет от тоски по любимой Марианне Виардо, которую не мог забыть после расставания. Эта композиция заставляла почувствовать печальную любовь к возлюбленной, которую теперь можно было увидеть лишь во сне. Эту пьесу исполняли многие виолончелисты, однако Чонвон особенно любил версию Штаркера. Ему казалось, что большинство других музыкантов своей игрой пытались как можно ярче подчеркнуть скорбное чувство неосуществленной любви. У Штаркера же не ощущалось подобной нарочитой драматичности или технического расчета, однако это совсем не значило, что его игра не выражала боли, грусти и сожаления, – как раз таки наоборот. За это Чонвон его и любил.

Чонвон взял ручку лимитированной коллекции LAMY2000, которую получил в подарок от Чонана, и принялся рисовать. Сначала он одной непрерывной линией вывел на бумаге изображение своей кофейной чашки, после чего добавил на нее срисованное с оригинала лого в виде кошки; выше он буквами, немного отличавшимися от английских, написал: Après un Rêve, а в оставшихся пустых местах, без какого-либо контекста, – слова «боль», «грусть», «сожаление», «Габриель Форе», «20 лет», «любовь» и заключил последнее в квадратную рамку. От каждой из ее вершин он провел прямые линии, и квадрат вдруг принял форму объемной фигуры. Вот так, без каких-либо задумок, он заполнял листы блокнота разными линиями, плоскостями и бессвязными буквами.

Когда-то давно, вручая Чонвону перьевую ручку, Чонан сказал ему рисовать ей в свое удовольствие, а рисунки ни в коем случае не выбрасывать. На вопрос «Почему?» он ответил, что когда-нибудь эти каракули будут стоить больших денег. Старший брат, конечно, отнесся к этому весьма скептически, но Чонан, полный непоколебимой уверенности, заявил, что обязательно сам все устроит. Отыскав на листе блокнота небольшой пустой уголок, Чонвон написал:

«После сна» в исполнении Яноша Штаркерa затихла. Несколько дней назад Чонвон встретил во сне Чонана и, видя его, понимал, что это был сон. И оттого ему было грустно и не хотелось просыпаться – не хотелось, чтобы Чонан снова исчез.

На разрисованном листе теперь не оставалось пустых мест, и Чонвон, издавая звук, с каким лезвия коньков рассекают под собой лед, гладко скользил острием ручки по уже начертанным словам и линиям.

В первый день своей подработки Мирэ приехала в «Странный магазин пластинок» за полчаса до открытия, потому как думала прибраться внутри или собрать окурки и опавшие листья снаружи. Однако ни в чем из этого не было ни малейшей необходимости: все эти дела уже выполнил Чонвон, каждый день выходивший на работу еще раньше нее. Мирэ сказала, что впредь будет приезжать заранее и сама готовить магазин к открытию, поэтому Чонвону можно приходить позже. Но хозяин объяснил, что при найме помощника не включал уборку в список обязанностей, и лишь попросил приступать к работе ровно в оговоренное время. С первого взгляда было очевидно: Чонвон из тех, кто говорит только то, что нужно, поэтому Мирэ решила не спорить и послушаться.

Когда Мирэ в 09:50 зашла в магазин, Чонвон вот-вот собирался выйти: ему нужно было лично занести налоговому бухгалтеру кое-какие документы. Он предупредил, что быстро закончит и вернется до обеда, на что Мирэ сказала ему не торопиться и с тенью улыбки на лице для чего-то прибавила:

– Если уж идете, то сходите куда-нибудь развейтесь. С девушкой встретьтесь там или с другом…

В течение более чем месяца ее наблюдений Чонвон каждое утро приходил на работу как минимум на час раньше и проводил в магазине целый день. У него не было выходных, и день за днем он сортировал пластинки, писал к ним заметки и отвечал на разнообразные вопросы посетителей, сорок процентов которых интересовались музыкой, а остальные шестьдесят – физическими особенностями винила, проигрывателями, колонками и прочими техническими вещами. Среди них попадались и надоедливые вопросы, и те, ответы на которые можно было легко найти самому, но Чонвон никогда не показывал раздражения и каждый раз отвечал спокойно и вдумчиво. Как и говорил о нем Карон, это правда был добросердечный человек. Однако в личных отношениях с другими людьми Чонвон возводил вокруг себя весьма крепкую стену, и Мирэ было немного любопытно, что за ней скрывалось.

– А я правда пойду и развлекусь. И чтобы без возражений потом! Ладно, держитесь тут до моего возвращения.

Так, наверное, ей бы ответил обычный остроумный начальник. Но только не Чонвон.

– Девушки у меня нет. И друга, с которым я бы встречался в это время, тоже…

После того как Чонвон ушел по делам, Мирэ, оставшись в магазине одна, думала о том, что благодаря своей попытке через юмор сократить между ними дистанцию узнала о хозяине две вещи. Во-первых, у него нет девушки. Во-вторых, у него, похоже, нет и таких друзей, которых можно было бы просто так позвать встретиться в любое время. И еще – то, что он воспринимает шутки всерьез.

Пока она раскладывала по полкам поступившую вчера партию пластинок, в двери магазина заходили и выходили пилигримы. Вон Сок сегодня отчего-то не объявился, но зато была Епун, после закрытия библиотеки Пунчжиндона приходившая сюда каждый день. Она сидела в уголке, наполовину освещенном солнечными лучами, и, попросив включить купленную сегодня пластинку, читала книгу, пока вокруг разливалась музыка. Мирэ вдруг пришла мысль, что окружавшая Епун обстановка чем-то напоминала картину Дэвида Хокни.

– Мирэ, привет! – звонким голосом поздоровалась с ней Тарим.

Войдя в магазин, она осмотрелась по сторонам – видимо, искала Чонвона.

– Здравствуйте! Вы что-то хотели? Хозяин только что отошел по делам.

Тарим не скрыла разочарования:

– Ну вот, а я как раз зашла выпить его кофе.

Попробовав однажды приготовленный Чонвоном кофе, Тарим расхвалила его, заявив, что не пила в жизни ничего лучше. С тех пор она то и дело забегала и просила сделать ей чашечку, хотя кофе здесь вообще не продавался. Разумеется, она настаивала на том, чтобы заплатить за него, но Чонвон ни в какую не соглашался. В итоге Мирэ предложила компромисс: Тарим платит за кофе, но все деньги идут в приют для бездомных животных, куда Чонвон жертвует выручку. Такой вариант устроил обоих, и с тех пор Тарим все чаще спускалась на первый этаж в поисках Чонвона. А Мирэ иногда немного жалела: не стоило, наверное, придумывать этот компромисс.

– Что ж, может, тогда хотя бы я вам сделаю?

– А можно?

Спустя некоторое время, отпив кофе, приготовленный Мирэ, Тарим закивала головой.

– Ну как? Я тоже вкусно делаю, правда?

– Хм, как бы сказать… Просто кофе как кофе.

– Ого, а кофе хозяина, значит, не просто кофе?

– Да, кофе-то вроде бы обычный, но есть в нем что-то такое… Не спрашивай что. Я и сама не знаю.

Не выпуская из руки кружку с напитком, Тарим лениво осмотрела стеллажи с новыми пластинками и в какой-то момент присела на пустующее место Чонвона. Окинув любопытным взглядом аккуратно упорядоченный рабочий стол, она вынула из подставки для канцелярских принадлежностей перьевую ручку.

«Надо же, пользуется перьевой ручкой в наше-то время», – Тарим почему-то подумала, что Чонвону это очень даже подходило. Сняв с ручки колпачок, она взяла из стопки стикеров листочек и уже хотела было ее испробовать. Но тут дверь магазина открылась, и вошел сам Чонвон. Тарим, словно пойманная за дурным делом, в испуге резко поднялась с места, и почти в то же время взгляд Чонвона упал на перьевую ручку в ее руке. Он направился к ней широким шагом, и в его движениях скользило что-то незнакомое. Почувствовав эту перемену, Тарим растерялась, однако по-прежнему не знала, что именно сделала не так.

– А вот и вы! Это же LAMY2000, лимитированная коллекция, да? Я сама ужасно люблю перьевые ручки, поэтому знаю, – сказала она нарочито веселым тоном.

Однако в лице Чонвона, обычно особо не выражавшего эмоций, ясно читалось сильное волнение. Как бы прося вернуть ему ручку, он обратился к Тарим с протянутой рукой. Но она, напротив, поднесла ее к своему лицу, только сейчас заметив на корпусе гравировку. Бормоча себе под нос, Тарим прочла:

– «Чонвону от Чонана»? – Наконец встретившись с ним глазами, она спросила: – Вам ее, похоже, подарили? А это случайно…

«Судя по схожести имен, подарок, вероятно, от брата. Старшего или младшего? От друга – вряд ли. Почему вряд ли? Не знаю, наверное, это мое личное предубеждение, но мне кажется, мужчины не дарят друзьям перьевые ручки. А может…», – у Тарим было наготове сколько угодно теорий.

К счастью, прежде чем что-либо из этого успело сорваться с ее языка, Чонвон сам попытался выхватить у нее ручку, и она от неожиданности уронила ее на пол. Установилась неловкая атмосфера.

Тарим хотела было поднять ручку, однако Чонвон опередил ее и, слегка поклонившись с опущенным взглядом, торопливо вышел с видом явно рассерженного человека.

Тем же днем, ближе к вечеру, Чонвон зашел в офис Тарим на втором этаже, где она встретила его с неловким выражением лица. Чонвон заговорил первым:

– Мой младший брат…

– Что?

– Это он подарил мне ее, – объяснил он, держа в руке ту самую перьевую ручку. – Его зовут Чонан. Он как только поступил в университет, занялся, видимо, втайне от меня репетиторством. Он очень хорошо… учился. В средних и старших классах лишь однажды случилось так, что он не занял первое место по школе. Кроме учебы брат увлекался только просмотром ситкомов, и именно в тот раз, как назло, его любимый сериал завершился грустным финалом. Поэтому-то он тогда экзамен… но не в этом суть… Я ему все говорил сосредоточиться на учебе, а он не послушался и с первых денег за репетиторство купил мне этот подарок. Сказал, ему хотелось, чтобы у меня была перьевая ручка.

– У вас с ним, похоже, были очень хорошие отношения.

При словах Тарим глаза Чонвона дрогнули, и она вдруг поняла, что совершила ошибку, добавив в предложение слово «были». Почему же она так выразилась? На самом деле ее вины в этом не было: в рассказе Чонвона почему-то не звучало глаголов настоящего времени.

– Да, были. Даже очень. У нас ведь после смерти родителей никого, кроме друг друга, не осталось.

– А…

– Но и он погиб. В прошлом году в аварии… Как быстро летит время.

Тарим почувствовала, как у нее оборвалось сердце.

– Простите.

– Нет, это я пришел просить прощения. Я отреагировал слишком эмоционально, да? Вы, наверное, растерялись. Извините меня, – Чонвон вежливо склонил голову.

– О каких извинениях может идти речь? Я сама вела себя бестактно. Это дорогая вам вещь, а я взяла ее по своему желанию, без спроса. Я очень перед вами виновата. – Тарим поднялась с места и, словно между ними было соревнование, склонила голову с еще большей учтивостью.

Чонвон протянул ей свою перьевую ручку:

– Хотите попробовать? Вы были правы, это лимитированная коллекция.

Тарим как нельзя осторожнее приняла от него ручку и еще раз осмотрела гравировку. Она не знала Чонана лично, но не сомневалась, что он был замечательным человеком. Ведь люди живут воспоминаниями: кто-то – хорошими, а кто-то – плохими. Тарим, если честно, была ближе ко вторым. В глубине души она откладывала больше горьких, нежели светлых воспоминаний и каждый раз твердила себе, что будет стараться жить так, чтобы получить за них компенсацию.

В ту ночь Тарим никак не могла уснуть. Имя Чонана, высеченное на ручке, отчего-то не давало ей покоя и все не выходило из головы. В конце концов она оставила попытки заснуть и, включив ноутбук, зашла на сайт юридической фирмы KY, где раньше работала. Решив испытать удачу, Тарим попробовала зайти во внутрикорпоративную сеть по старому логину, но, как и ожидалось, доступ уже был закрыт.

С нетерпением дождавшись рассвета, Тарим позвонила единственному человеку из KY, во время ее работы относившемуся к ней дружелюбно, – офис-менеджеру по фамилии Ке, и расспросила его о деле Чонана, которым в прошлом занималась эта же фирма. Дело было в том, что этой ночью она наконец вспомнила, почему имя «Чонан» казалось ей таким знакомым.

Год назад фирма KY взялась за дело клиента, которого обвиняли в наезде, повлекшем гибель Чонана. Тарим не имела к тому делу никакого отношения, но ее тогда удивило, что его поручили самому востребованному в то время адвокату, в прошлом – судье, переманить которого в свой штат стоило KY огромных трудов. Она даже вспомнила, как однажды спросила у Ке, насколько важной шишкой был этот клиент. Однако, как ни странно, обвиняемый оказался простым студентом без какого-либо авторитета. Хотя одно особое обстоятельство все-таки имелось: его отец работал личным шофером руководителя KY. И все же это дело не дотягивало до уровня звездного адвоката с блестящей карьерой. Тем более в фирме всем было прекрасно известно – никто этого не скрывал, – что руководитель постоянно оскорблял и даже бил своего шофера. Так разве он стал бы привлекать лучшего адвоката для того, чтобы спасти сына того от тюрьмы? Очень маловероятно.

Благодаря совокупности сил престижной фирмы и адвоката, до этого занимавшего должность судьи, дело завершилось так, как и желал обвиняемый. Несмотря на то что он насмерть сбил человека и к тому же покинул место преступления, ему позволили спокойно продолжить жизнь в обществе. Фраза о том, что все люди равны перед законом, оказалась всего лишь бесполезными, пустыми словами.

В жизни, конечно, нет сослагательного наклонения, но Тарим вдруг стало интересно, рассказал бы ей Ке так же охотно эти удивительные подробности гибели Чонана, если бы накануне не получил сообщение о своем увольнении из KY? Вопрос был любопытный, однако подсказать ответ на него ей никто не мог.

Однажды Вон Сок спросил у Чонвона:

– Слушай, а есть какой-нибудь альбом или песня, которые ассоциируются у тебя со мной? Просто интересно.

Вглядевшись в лицо Вон Сока бесстрастными глазами, Чонвон подошел к проигрывателю и поставил Sketches of Spain – альбом великого джазмена Майлза Дэвиса, выпущенный на лейбле Columbia в 1960 году. Игла заскребла по дорожке, и вслед за ее движением раздалось трубное па-ба-бам. Вон Сок слушал музыку с полузакрытыми глазами.

Игра Дэвиса на трубе напоминала черно-белый фильм, где свет контрастирует со тьмой. Казалось, что где-то в густой тени затаился мужчина в фетровой шляпе и с сигарой в зубах. В этой музыке чувствовались трагичность, легкая грусть и беспросветное одиночество – то, что, по мнению Чонвона, необъяснимо перекликалось с образом Вон Сока. Первой композицией альбома с ее знакомой мелодией была Concierto de Aranjuez, известная под названием «Аранхуэсский концерт».

– Серьезно? Я ассоциируюсь у тебя с этим?

Чонвон лишь кивнул и не стал вдаваться в объяснения. Он твердо верил, что музыка была как раз таки тем инструментом, через который передается то, что невозможно выразить словами. И Вон Сок не задавал больше вопросов.

Переоборудовав подвал здания, где находился «Странный магазин пластинок», в музыкальную студию, Вон Сок наконец-то смог вычеркнуть из своего списка желаний одну строчку. И эта строчка была для него практически всем, но не потому, что кроме этого он больше ничего не хотел. Напротив, Вон Сок с самого детства отличался жадностью, и желаний у него было полным-полно. Наверное, он просто слишком рано осознал правду жизни: для того чтобы исполнять свои прихоти, нужно иметь средства.

Поэтому Вон Сок не составлял никаких списков желаний и вместо этого решил во что бы то ни стало заработать денег. А потом, когда их накопится достаточно, думал он, можно будет позволить себе все, что захочется. Однако профессия, которую избрал Вон Сок, никак не сулила больших доходов: он решил пойти на государственную службу, а на этом поприще, как известно, копить пришлось бы всю жизнь. Однако его план был немного иным.

Вон Сок работал в полиции, да еще и в отделе тяжких преступлений. На протяжении всей службы он оставался последовательным: когда в деле были замешаны незаконные вещества, часть изъятого товара он оставлял себе, а когда готовилась облава на членов преступных группировок, заранее сливал им информацию и давал возможность уйти. Разумеется, все это делалось не бесплатно. В итоге официальная зарплата была для Вон Сока всего лишь ничтожной мелочью: на стороне он получал в десятки, сотни раз больше. Тем не менее Вон Сок довольно долго слыл способным и толковым следователем: он хорошо знал, что нужно делать, чтобы не нарваться на неприятности, переступая черту закона. Поэтому нечестно добытые деньги он всегда делил с кем-то еще, а вместе с тем делил и риск. Это обеспечивало ему относительную безопасность. Вон Сок сам поражался такой своей предусмотрительности. Что же касалось угрызений совести, подобного он не испытывал: большая часть денег доставалась ему от людей бесчестных, а значит, по его логике, невинных жертв в его действиях быть не могло.

Однако одно Вон Сок все же упускал. Пусть он и «обчищал карманы» лишь у подонков, эти же самые подонки пополняли свои карманы за счет слабых и беззащитных. И потому часть вины за это лежала и на нем.

Когда врач сообщил Вон Соку о его неизлечимом заболевании, первой мыслью, что пришла ему в голову, было: «Вот и расплата».

При встрече с Тарим, чья контора располагалась над «Странным магазином пластинок», куда Вон Сок заходил почти ежедневно, он не изменил своей привычке и обратился к ней на «ты»:

– Ты юрист, что ли?

– Угу. А ты, дядь? Тунеядец?

Со дня их знакомства, произошедшего благодаря Сиа, это был второй раз, когда им представилась возможность перекинуться парой слов. К счастью, в тот момент рядом были Чонвон и Мирэ, и ситуация не переросла во что-то более неприятное. После этого, однако, их разговоры происходили все в том же опасно-бесцеремонном тоне, из-за чего Чонвон и Мирэ пребывали в постоянном напряжении. На деле же оказалось, что такая обстановка тревожила лишь окружающих, а сами собеседники не имели никаких возражений. Вон Сока особо не смущало, что Тарим, будучи гораздо младше него, тоже обращается к нему на «ты», а сама она понимала, что его фамильярность есть лишь укоренившаяся привычка в обращении к другим. Чем же именно занимался Вон Сок и как он жил прежде, ей было неизвестно. Иногда, конечно, становилось любопытно, но вопросов она не задавала. Если подумать, у людей, чьи пути пересеклись благодаря «Странному магазину пластинок», было кое-что общее: они не спрашивали собеседника о его прошлом, пока он сам об этом не заговаривал. Вероятно, эта черта объединяла всех людей, которых тяготили болезненные воспоминания.

Три дня назад Тарим встретилась с Ке и с тех пор еще ни разу не заходила к Чонвону в магазин. Она скучала по вкусу приготовленного им кофе, но пока не решалась его увидеть: сначала нужно было привести в порядок мысли. За тем, что KY помогла с защитой виновного в гибели Чонана – сыну шофера, работавшего на президента фирмы, – определенно скрывалось что-то нечистое. Это была не интуитивная догадка, а рациональный вывод. Мир, к которому принадлежали эти люди, вращался на алчности и эгоизме, в нем изначально не существовало ни жалости, ни сочувствия к слабым. И эти самые люди задействовали все доступные им средства, чтобы помочь сыну человека, который обычно терпел от них оскорбления и побои. В чем же таилась причина? Тарим этого пока не знала, но в одном была уверена: их работа всегда сводилась к сокрытию истины. В этом состояла их справедливость.

Жизнь – это беспрерывный процесс решения возникающих проблем. Часто говорят, что в жизни нет какого-либо одного верного пути; но, что важно, однозначно существуют пути ошибочные. В юном возрасте Тарим столкнулась с проблемой невероятной сложности, справиться с которой было бы трудно любому ее ровеснику. Тогда она всего лишь хотела насколько возможно избежать ошибок, однако никто из окружающих не отнесся к ее выбору как к верному. Тем не менее, даже если она действительно совершила ошибку, кто-то все равно должен был ее поддержать.

К примеру, ее семья. Но семья Тарим этого не сделала.

Тем вечером в девять часов, после того как Чонвон ушел домой, перед погруженным во мрак магазином собрались Вон Сок, Мирэ и Тарим. Мирэ снова открыла запертую дверь, и остальные двое проследовали за ней внутрь.

– В чем дело? Что такое случилось, что вы позвали нас сюда втайне от хозяина?.. – спросила она со встревоженным лицом.

– Разговор, похоже, будет серьезный. Может, включим фоном музыку? – предложил Вон Сок и, подойдя к проигрывателю, поставил альбом Майлза Дэвиса Sketches of Spain. В магазине разнесся звук трубы, и Тарим тут же нахмурилась.

– Дядь, музыка – это, конечно, хорошо, но сейчас, думаю, это не к месту.

– Почему это? Что не так?

– Слишком нуаром веет.

– Нуаром? Тебе так кажется?

– Угу. Такое чувство, будто я попала в темную подворотню.

Вон Сок серьезно кивнул головой и, достав в этот раз альбом джазового гитариста Джанго Рейнхардта, показал его Тарим:

– А что насчет этого?

– Хорошо, но садись уже быстрей. Времени нет.

– Это о хозяине, да? С ним что-то произошло? – поторапливала ее Мирэ.

Тарим пару раз откашлялась и наконец приступила к сути:

– Строго говоря, это дело меня не касается, и вообще я обычно в чужую жизнь не лезу… Но, хоть мы знакомы и недолго, все-таки работаем рядом и видимся каждый день, поэтому мне одной как-то неловко делать вид, будто я ничего не знаю…

Глубоко вздохнув, Тарим рассказала, что когда-то проходила стажировку в юридической фирме KY и недавно, увидев перьевую ручку Чонвона и узнав имя его брата, поняла, почему оно показалось ей знакомым. Пока она говорила, Мирэ то и дело повторяла: «Как же так…», сочувствуя печальной судьбе Чонана. А когда выяснилось, что, несмотря на усилия Чонвона раскрыть тайну несправедливой смерти брата, виновник так и не понес наказания и отделался условным сроком, Мирэ уже кипела от гнева. Вон Сок же все это время сохранял каменное выражение лица. И лишь когда Тарим закончила свой рассказ, произнес:

– Теперь все ясно.

На вопрос Тарим, что он имеет в виду, Вон Сок вспомнил тот момент, когда впервые обнаружил Чонвона, – он сказал именно «обнаружил», а не «встретил», потому что это было куда ближе к находке, чем к обыкновенному знакомству.

В самом начале Чонвон, поддавшись в некотором роде импульсу, решил снять торговое помещение и продать там свою коллекцию из более чем шести тысяч пластинок. Но кто бы заглянул в магазин подержанных пластинок в Пунчжиндоне, на окраине Сеула, если у него не было ни нормальной вывески, ни элементарной рекламы в соцсетях? На тот момент у Чонвона не имелось никакого плана. Единственное, что он мог делать, – это приклеивать к каждой из пластинок стикеры, на которых перьевой ручкой, подаренной младшим братом, писал свои честные впечатления об альбомах. Может быть, сработало именно это его трепетное отношение? На второй день после открытия появился первый посетитель – Вон Сок.

Это был мужчина средних лет в походном костюме. Грубоватый, говоривший с порога на «ты», хотя они виделись впервые. Услышав от хозяина, что в магазине нет терминала оплаты, а у продававшихся пластинок – установленных цен, он лишь издал легкий вздох. Вместе с деньгами за альбом он протянул еще купюру в десять тысяч вон, сказав, что это плата за прочитанные им на стикерах заметки. С того дня мужчина приходил снова и снова и каждый раз приглашал вместе пообедать едой, которую приготовил сам, – а повар он был отменный. Для постороннего человека, случайно заглянувшего в магазин, этот мужчина относился к Чонвону со слишком большой заботой.

Обнаружив в пустом магазине Чонвона, в одиночестве подписывавшего сложенные стопками пластинки, Вон Сок заметил, что его сопровождала чересчур густая тень смерти, поэтому просто так пройти он не смог. Знакомые пластинки стали лишь предлогом. Зайдя внутрь, Вон Сок завел с Чонвоном разговор.

Случись это на месяц раньше, история, скорее всего, сложилась бы по-другому. Вон Соку тогда было бы совершенно все равно, что кто-то сидит в магазине с таким лицом, будто находится в шаге от смерти.

«Все люди умирают, и ты, и я», – с такими мыслями он бы, несомненно, прошел мимо. Однако на тот момент, когда ему на глаза попался Чонвон, сделать этого он не мог. Никто из знавших Вон Сока прежде не поверил бы, если бы увидел, как он стал вести себя после того дня. Многие убеждены, что люди не меняются, но все же это происходит. Единственное – невозможно знать, когда и как. Неизвестно, что за сила его на это толкнула, но со следующего дня Вон Сок начал каждый день ходить в магазин Чонвона как на работу. И не только: ночами он смотрел на YouTube кулинарные видео и, освоив так разные рецепты, готовил им с Чонвоном домашние обеды, в которые вкладывал всю душу. Наблюдая за тем, как тень на лице Чонвона со временем стала мало-помалу рассеиваться, он чувствовал внутреннее облегчение. Это и была настоящая причина, по которой Вон Сок день за днем наведывался в магазин подержанных пластинок в Пунчжиндоне.

– Так что ты предлагаешь? – спросил Вон Сок, когда Тарим закончила свой рассказ.

– Если честно, я сначала думала, что лучше не вмешиваться в дела чужого человека, но после трех дней размышлений поняла, что он не чужой, – ответила она.

– Не чужой?

– Конечно. Мы ведь все обитаем в одном здании. Ты – в подвале, Мирэ – на первом этаже, я – на втором. Иногда даже обедаем все вместе, какие же мы чужие?

– Хорошо, ну так что ты предлагаешь?

Тарим со значительным видом протянула Вон Соку и Мирэ свою визитку:

– Вы же знаете слоган адвокатской конторы Ко Тарим?

Мирэ тут же подняла руку:

– «Столкнулся с несправедливостью? Иди в суд»?

– Бинго! – В знак одобрения Тарим показала ей большой палец вверх.

– А доказательства? – спросил наблюдавший за ними Вон Сок. – Это ведь KY. Судя по всему, ясно, что эти негодяи точно что-то провернули, но доказательств-то нет. Поэтому и Чонвон в итоге ничего не добился.

– Да я же говорю: сотрудник фирмы, который занимался этим делом, прямо сказал мне, что ответственность на себя взял подставной человек, а на самом деле за рулем сидел тогда не он. Сын личного шофера главы той фирмы принял вину на себя, поэтому-то к парню без связей и денег и приставили самого успешного адвоката из бывших судей. Теперь все складывается.

– Ты же говоришь, этого сотрудника уволили? А вдруг они потом вывернут все так, будто он дал ложные показания, чтобы отомстить бывшему начальству? Им ничего не стоило подменить виновника в смерти человека, да потом еще и отмазать его от тюрьмы. Думаешь, тебе под силу с ними тягаться?

Тарим не нашлась, что возразить на его слова, и вместо этого, как на допросе, с прищуром поинтересовалась:

– Я вот правда не собиралась спрашивать, но кем ты раньше работал, дядь? Уж очень мне интересно.

– Тарим, дай-ка мне пару дней, много времени это не займет. У меня, может, получится что-нибудь сделать. Подробности расскажу потом.

Так и не утолив ее любопытства, Вон Сок поднялся с места. Он вдруг задумался, не было ли все происходящее сейчас предрешено в тот день несколько месяцев назад. День, когда он впервые обнаружил Чонвона и, увидев на нем ту густую тень смерти, не смог пройти мимо. Тогда Вон Сок был одет в походный костюм, потому что собирался пойти в гору, что возвышалась за Пунчжиндоном. Проведя серию разведок, он определился с местом заранее: рельеф там идеально подходил для того, чтобы сорваться со скалы насмерть. Не попадись ему тогда Чонвон, Вон Сок бы, скорее всего, поднялся в гору согласно своему плану. Но сослагательному наклонению места в жизни, конечно, нет.

С проигрывателя лилась музыка Джанго Рейнхардта. За Minor Swing последовала мелодия Nuages, что в переводе означает «Облака». Потеряв два пальца, Рейнхардт создал новый метод игры на гитаре и смог взойти на вершину своего искусства. Жизнь джазмена с цыганской душой превратилась в облака, что парили на ветру над ночным небом Пунчжиндона. Вон Сок выбрал эту пластинку лишь потому, что ему понравился образ Джанго, эффектно державшего в зубах сигару, но, кто знает, может, эта музыка была приготовлена именно для него самого – для Вон Сока, который прожил всю жизнь подобно грозовой туче на хмуром небосводе, однако при виде человека, опасно стоявшего на краю обрыва, вдруг захотел показать ему ясное, светлое небо; для его души, что однажды оставит все позади и снова отправится в свой свободный путь.

На четвертый день после того, как Тарим, Вон Сок и Мирэ провели свое тайное собрание, Вон Сок вечером пригласил всех, включая Чонвона, на крышу. Там они на протяжении последнего месяца обустраивали себе зону отдыха: для укрытия от дождя и солнца Тарим прикупила подержанный тент, Чонвон приволок выброшенный кем-то деревянный стол, который нашел во время прогулки по округе, а Вон Сок за символическую сумму забрал из закрывшегося неподалеку ресторанчика стулья и столики. Так крыша заброшенного когда-то здания вдруг превратилась в их собственное видовое кафе под открытым небом, где можно было устроить барбекю или, любуясь закатом, насладиться чашкой кофе.

Закрыв магазин, Чонвон поднялся наверх, где его уже ждали Вон Сок, Тарим и Мирэ. На заранее накрытый стол Вон Сок поставил тарелку с аппетитными ломтиками баклажана во фритюре и налил каждому по кружке пива.

– Сегодня какой-то особенный день? – поинтересовался Чонвон.

Вон Сок поднял кружку:

– Для начала давай выпьем.

Сказать честно, Чонвон алкоголь не любил, да и пить толком не умел, но от вида жареных баклажанов, только что приготовленных Вон Соком, у него невольно потекли слюнки. В этот момент он наконец понял, что имеют в виду люди, когда говорят, что их тянет на пиво. Однако ему тут же стало стыдно: он вспомнил о младшем брате Чонане, который уже не мог ни восхититься красотой заката, ни почувствовать, как при виде жареных баклажанов наполняется слюной рот, ни захотеть глотка холодного пива. Сам же Чонвон теперь все это ощущал, проживал и с некоторых пор даже ложился ночью спать в предвкушении следующего дня. А ведь когда-то он собирался умереть. И потому ему было очень стыдно и совестно. В этот момент Вон Сок залпом осушил кружку и посмотрел на Чонвона:

– Слушай, я тут, похоже, нашел настоящего виновника того, что произошло с твоим братом.

– Что?..

Было ли простым совпадением то, что в машине, несшейся на рассвете со скоростью 180 километров в час, играла популярнейшая песня группы The Velvet Underground?

В 03:40 утра Сокхун вышел из тайного светского клуба на Каннаме, куда захаживали только отпрыски богатых семей. Уже изрядно пьяный и в эйфории, он сел в свой Porsche Taycan и домчал до Пангё меньше чем за двадцать минут. Почти чудом было уже то, что он вообще смог доехать туда, но его везение оказалось невечным. Около четырех утра машина Сокхуна сбила человека: от удара того швырнуло в воздух, и он отлетел метров на тридцать, не меньше, прежде чем рухнул на асфальт. Несмотря на то что Сокхун находился был опьянен, этот миг кристально четко врезался в его память. Он сбежал. Скрылся после наезда с места преступления. В панике Сокхун набрал номер отца и в то же время не переставал давить на газ. Машина кое-как остановилась только после того, как он врезался в придорожное дерево.

Имя погибшего – Ли Чонан (29 лет, мужчина). После того как виновник скрылся с места происшествия, пострадавший был оставлен без помощи и лишь по сообщению дворника, работавшего ранним утром, его доставили в больницу, где на следующий день он скончался. Водитель явился с повинной через четыре часа после аварии. Выяснилось, что это некто по фамилии Ким, студент одного из столичных университетов. Тест не выявил в его крови следов алкоголя или чего-либо еще. На вопрос, почему он сбежал с места происшествия, тот ответил, что «был не в себе», и утверждал, что причиной аварии якобы стало внезапное ускорение автомобиля. Несколько репортеров, освещавших происшествия в ночную смену, успели выпустить заметки об этом деле, но все публикации были удалены спустя считаные часы. На последовавшем суде Ким был признан виновным по статье о ДТП со смертельным исходом, но получил условный срок.

В приговоре судья подчеркнул, что подсудимый – «обычный студент», в школьные годы получавший грамоты как образцовый ученик, что ранее он никогда не нарушал закон и, главное, теперь глубоко раскаивается. Кроме того, судья в подробностях рассуждал о том, что, хотя утверждение обвиняемого о внезапном ускорении электромобиля не было доказано, вероятность этого все же нельзя исключить совсем. В итоге Ким вышел на свободу, а судья в тот же день предъявил обвинение в неуважении к суду единственному родственнику погибшего, его брату Чонвону. Поводом стало то, что тот якобы пытался напасть на судью, пока он зачитывал текст приговора. На самом же деле Чонвон лишь хотел подойти ближе – спросить, как можно вынести столь возмутительный вердикт.

– Я видел судебный протокол, его раздобыла Тарим. Ты тогда заявлял, что обвиняемый был подставным человеком, но никто не принял твои слова во внимание. Ты оказался прав. В гибели твоего брата был виноват не тот парень по фамилии Ким, а Юн Сокхун, сын главы юридической фирмы KY Юн Конёля. К твоему сведению, отец Юн Конёля – Юн Токсун, бывший премьер-министр. – Взглянув на Тарим, Вон Сок спросил: – KY же сейчас самая успешная фирма в адвокатской сфере, да?

– Да, верно.

– Подождите… – остановил их Чонвон, в замешательстве нахмурив лоб, и дрожащим голосом продолжил: – Виновника в смерти брата защищала в суде фирма KY, но настоящий преступник был сыном ее руководителя? Они защищали подставного человека?

Некоторое время стояла тишина. Наконец Чонвон поднял голову и взглянул на Вон Сока, Мирэ и Тарим:

– Но как же вы это?..

Тарим поведала ему о предшествовавших этому событиях. Сказала, что увиденное на перьевой ручке имя его брата все не выходило из ее головы, и так она вспомнила о том, что фирма, где проходила ее стажировка, представляла в суде виновника смерти Чонана. Тарим добавила, что, хоть она и не была причастна к работе над тем делом, оно особо отложилось в ее памяти: мол, обвиняемый не обладал каким-то исключительным положением в обществе, да и само дело по степени важности совершенно не стоило того, чтобы поручать его лучшему адвокату фирмы. Поэтому она сначала поделилась этим с Мирэ и Вон Соком, а тот, ко всеобщему удивлению, за три дня сумел найти доказательства.

Чонвон обхватил голову руками. Ему ни разу не довелось увидеть человека, который сбил и оставил умирать его брата. Тот лишь предлагал ему заключить мировое соглашение с крупной компенсацией, но и то – всегда через адвоката. Чонвон заявлял о своем желании встретиться с ним лично, но виновник каждый раз находил предлоги отказаться. И все же Чонвон не сдался и в конце концов смог его разыскать. Он хотел не денег, а услышать слова искреннего раскаяния. Но едва они оказались лицом к лицу, Чонвон сразу почувствовал: что-то не так. Виновник, завидев его, бросился бежать, но это было не инстинктивное бегство человека, совершившего преступление, скорее в нем чувствовалась попытка что-то скрыть.

Чонвон обращался в полицию, чтобы ему показали записи дорожных камер со дня аварии, но получил отказ. На его недовольство там лишь сказали, что показывать нечего: все до единой камеры либо оказались сломаны, либо их записи были стерты. Когда же Чонвон спросил, как из всего множества камер на участке от Каннама до Пангё не могла работать ни одна, его не удостоили никакого ответа. Тем не менее он не сдался и занялся поиском зацепок самостоятельно. Однажды ему пришло сообщение от виновника аварии: тот звал его поговорить обо всем при встрече. Однако в день, которого Чонвон ждал с таким нетерпением, виновник в условленном месте не появился. О причине его отсутствия стало известно лишь через несколько дней. Чонвону сказали, что в то время, пока он дожидался его прихода, виновник попытался свести счеты с жизнью, приняв большое количество снотворного. К счастью, его удалось спасти, но для поддержания стабильного состояния здоровья встречу устраивать было нельзя. Поверить в это Чонвон, конечно, не мог, но других вариантов у него не оставалось. И тогда он наконец осознал: какова бы ни была правда о несправедливой смерти брата, раскрыть ее самому у него не получится. И в той бездонной, неохватной пропасти отчаяния и беспомощности снова всплыло то желание, о котором он довольно долго не вспоминал, – желание умереть.

У Чонвона было стойкое подозрение, что виновника подменили, и он, казалось, даже нашел этому доказательство; но перед лицом могущественного противника, решившего любой ценой скрыть правду, это доказательство не имело силы. Поэтому установить, чьих именно рук было это дело, не представлялось возможным. Однако это удалось Вон Соку: попросив Тарим подождать пару дней, он смог узнать личность настоящего виновника. В тот день он даже усмехнулся мысли о том, что его прошлое, полное сожалений, смогло так пригодиться ему под занавес жизни.

«Что ж, иногда, похоже, и дрянь всякая пригождается. И я и есть эта самая дрянь», – насмехался над самим собой Вон Сок. На следующий день после того, как Тарим рассказала им о случившемся с Чонаном, он обзвонил всех своих бывших коллег. Как и ожидалось, никто из них не был рад услышать его голос – такую уж он приобрел в прошлом репутацию. И все же его усилия не остались бесплодными. На самом деле плод вышел очень даже приличным: он всего лишь надеялся через пару знакомых найти следователя, занимавшегося делом об аварии, в которой погиб Чонан, а этим самым следователем оказался не кто иной, как его бывший младший напарник, с кем они работали во времена, когда Вон Сок с успехом промышлял своими темными делами. К нему-то он сразу и направился.

Увидев Вон Сока, навестившего его впервые за долгое время, следователь по фамилии Кан не стал скрывать своего недовольства. Понятное дело – что хорошего могло выйти, увидь его кто-нибудь с бывшим полицейским, отсидевшим срок за взяточничество?

– Чем могу быть полезен?

– Это же ты в прошлом году занимался делом Ли Чонана?

– Что? Каким делом?

– Ли Чонана. Октябрь прошлого года, ДТП со смертельным исходом, водитель скрылся. Виновник – студент по имени Ким Китэ, отделался условным сроком.

Кан вдруг застыл на месте, и Вон Сок про себя подумал: «Попался».

– А почему вы интересуетесь этим делом?

У Вон Сока было нечто вроде животного чутья, выработанного за долгие годы службы в полиции. Впрочем, особой мудрости тут нет. Даже обычному человеку, обладающему хотя бы средними наблюдательными способностями, нетрудно по выражению лица и манере поведения понять, пытается ли собеседник что-то скрыть или, напротив, хочет чем-то поделиться. Конечно, это возможно лишь в среднестатистическом случае: всегда найдутся люди, которых подобным способом не расколешь. К примеру, сам Вон Сок был именно из таких. Его лицо почти никогда не выдавало чувств. Поэтому еще до свадьбы жена как-то раз сказала ему:

– Ты прямо как кот. Коты ведь тоже никогда не показывают на мордочке своих эмоций. Собаки-то, когда рады, улыбаются, а коты – нет, у них почти всегда одно и то же выражение. Когда им что-то не нравится, они еще, бывает, проявляют свое недовольство, а вот когда у них хорошее настроение, этого не увидишь. Ты точно такой же: по твоему выражению иногда можно слегка уловить, когда ты злишься, но обратное – никогда. Поэтому… не мог бы ты разок мне улыбнуться? Всего лишь один раз, пожалуйста. И тогда…

Улыбнулся ли он ей тогда? Вон Сок совершенно не помнил. Но не только потому, что давнее воспоминание помутнело в его памяти. В последнее время он стал забывать даже совсем недавние события. Однако Вон Сок не сомневался: в тот день он не мог не улыбнуться ей. И, разумеется, за отсутствием практики это наверняка выглядело ужасно неловко, и от вида его улыбки она, должно быть, звонко расхохоталась. Он этого не помнил, но, скорее всего, так оно и произошло, потому что в то время Вон Сок был готов на что угодно, лишь бы заполучить ее любовь. Пусть и продлилась она не очень долго.

– Я говорю, почему вы интересуетесь этим делом?! – произнес Кан требовательным тоном, от звука которого Вон Сок, словно только что проснувшись, огляделся по сторонам. – В чем дело? О чем вы так задумались?.. С вами точно все в порядке?

– Да, извиняюсь. В общем, суть дела я знаю, так что рассказывай все по-честному, и тогда проблем у тебя не будет. Это я обещаю.

– Знаете?..

– Да. Там же все подстроили, и за рулем был не этот простой студент Ким Китэ. Ты же и сам в курсе, да?

Лицо Кана вмиг стало мертвенно-бледным:

– Как вы об этом?..

– Неважно, как я об этом узнал, важно то, что…

Под конец продолжительного разговора Кан в итоге во всем ему признался. Сказал, что уже с того момента, как водитель пришел в полицию с повинной, почувствовал, будто тот что-то скрывает, и потому собирался проверить камеры видеонаблюдения, но они все по чьему-то приказу либо были сломаны, либо записи с них пропали. К тому же сверху поступило распоряжение закрыть дело досрочно.

– Сверху от кого?

– Это и я точно не знаю, только вот…

– Только что? – надавил Вон Сок.

Кан немного поколебался, но в конечном счете все выложил. Ему тогда стало любопытно, кем была эта крупная шишка, что могла так быстро закрыть рты одновременно и полиции, и прессе, и он навел кое-какие справки. А выяснив, кто за этим стоит, покорно умыл руки. Как бы упрашивая Вон Сока, он добавил:

– Не знаю, какие у вас планы, но не делайте этого. Каким бы ни было их слабое место, людям вроде нас с ними не справиться. Это плохо кончится.

На Вон Сока вдруг нахлынуло какое-то уныние. Кан думал, что он, неизвестно как узнав про тайну подстроенного дела, собирался найти и шантажировать того, кто этому содействовал. Таким уж человеком он прослыл в их кругах, поэтому обижаться было не на что. Все-таки эти догадки появились у Кана неспроста: он лишь основывался на том, чем промышлял и каким образом жил Вон Сок в прошлом.

– Послушай, я понимаю: что бы ты про меня ни думал, оправдываться мне нечем. Но в этот раз все по-другому. Я просто знаком с братом парня, который погиб в той аварии. Мы познакомились не так давно, сблизились немного, и поэтому я хочу ему помочь. Это не из-за денег. Знаю, на меня это совсем не похоже. Говорят, если человек внезапно меняется, то пришло время ему умирать. Наверное, в этом-то все дело.

Лишь тогда Кан осознал, что что-то не так и этот Вон Сок немного отличается от того, кого он знал прежде. Однако решающее доказательство того, что настоящий виновник той аварии был подменен, он передал ему не только из-за этого. Причиной стало чувство вины: не появись Вон Сок, он, наверное, так и прожил бы жизнь, изводя себя упреками за собственную трусость, но на признание никогда бы не решился. И потому, отдавая Вон Соку улику, Кан решил избавить себя и от чувства вины. Будто передал ему бомбу, которую сам носил все это время. А Вон Сок с радостью ее принял.

С внешним жестким диском, полученным от Кана, Вон Сок вернулся в магазин пластинок. Подсоединив диск к ноутбуку, он запустил видео: это была запись с видеорегистратора грузовика, незаконно припаркованного в тот день на обочине. Камера зафиксировала спортивный автомобиль, который, врезавшись в придорожное дерево, остановился на расстоянии около трех с половиной километров от места наезда. Из салона, пошатываясь, вышел молодой парень. Он огляделся по сторонам и, прихрамывая, побрел в сторону парка у дороги и вскоре исчез из кадра. Не было сомнений, что Чонана сбила эта самая машина. Оставивший же ее водитель оказался не тем, кто впоследствии предстал перед судом.

Молодым человеком, севшим в ту ночь за руль в состоянии алкогольного или любого другого опьянения, был некто Юн Сокхун – сын руководителя юридической фирмы KY. А парень, сдавшийся полиции спустя четыре часа после аварии, на деле оказался сыном личного шофера этого самого руководителя. Как стало известно позже через СМИ, Юн Конёль, глава KY, для которого было привычным делом оскорблять и избивать своего шофера, предложил его сыну, схожему с Сокхуном и возрастом, и телосложением, взять вину на себя. В обмен на это он пообещал ему миллиард вон наличными и адвоката, в прошлом занимавшего должность судьи, который обеспечит условный срок.

Просмотрев полученную от Кана запись с видеорегистратора, Тарим взглянула на Вон Сока глазами, в которых читалось уважение:

– Так я и предполагала: либо бандит, либо полицейский. А ты, оказывается, был и тем и другим?

Обычно Вон Сок ответил бы ей в такой же остроумной манере, однако в тот день он, подобно равнодушному коту, никак не отреагировал. А Тарим перевела взгляд на Чонвона: казалось, он по-прежнему не мог отойти от шока после увиденного.

– Ну что, начальник, я свое дело сделал, дальше уже без меня, – сказал Вон Сок и, словно на него вдруг навалилась усталость, опустился на стул. Чонвон тут наконец пришел в себя и приблизился к нему с обеспокоенным видом, но Вон Сок слегка отмахнулся от него рукой. – Это все, что я могу для тебя сделать. Остальное – за Тарим и Мирэ.

Мирэ на мгновение показалось, что она ослышалась: Вон Сок, бывший синонимом слов «фамильярность» и «грубость», впервые назвал ее по имени, а не «Эй, помощница!».

– Мирэ, а если зальем это на YouTube, бомбанет? Ты же говоришь, это как раз твоя специальность. Правда, даже с доказательством борьба будет нелегкая.

– Не то чтобы специальность, но, если необходимо, надо придать огласке, конечно. И сообщить СМИ. Мы с Тарим все обсудим и подготовим.

Чонвон выразил всем троим благодарность. Вон Сок выглядел крайне уставшим. С трудом поднявшись с места, он похлопал Чонвона и Мирэ по плечам, а Тарим, стоявшей немного поодаль, безмолвно пожелал не сдаваться, приподняв сжатый кулак. Это был последний раз, когда Чонвон, Мирэ и Тарим видели его живым.

На следующий день Вон Сока, прижимающего к груди гитару Fender, обнаружили в музыкальной студии, которую он обустроил в подвале «Странного магазина пластинок». К сожалению, он уже не дышал. Придя в магазин рано, Чонвон первым делом спустился в подвал: хотел на всякий случай проверить, не провел ли там всю ночь Вон Сок, выглядевший накануне таким изнуренным. Сквозь щелку в двери просачивался свет, но звуков музыки не доносилось, и, отгоняя дурное предчувствие, Чонвон зашел внутрь. Если и было в увиденном что хорошее, так это то, что лицо Вон Сока не выражало следов страдания. Даже наоборот – оно, скорее, улыбалось. Тот самый Вон Сок, которого за неизменно безэмоциональное, бесстрастное выражение лица сравнивали с котом, в последний раз закрыл глаза с невероятно безмятежной улыбкой на губах. Рядом с ним, обнимающим его Fender Stratocaster, лежали ноты гитарного соло Джими Хендрикса Voodoo Child. Может быть, он тоже, подобно Хендриксу, хотел сыграть эту песню под конец своей жизни?

Полицейские нашли предсмертную записку, однако его смерть не была самоубийством. Позже стало известно, что Вон Сок уже неделю не принимал свои лекарства. Его лечащий врач пояснил: это были не лечебные препараты, а просто обезболивающие, которые он прописал, чтобы хоть на короткое время облегчить ему страдания перед смертью. По его словам, Вон Сок хорошо понимал, что жить ему оставалось недолго. Он довольно рано отказался от поддерживающего лечения и постоянно повторял, что не собирается проводить свои последние минуты, лежа на больничной койке.

Вместе с тем неделю до своей смерти он втайне ото всех посвятил тому, чтобы найти улики, которые пролили бы свет на несправедливую гибель Чонана. Когда же Вон Сок с помощью бывшего коллеги наконец раздобыл решающее доказательство и передал его Чонвону, он, вероятно, почувствовал, что сделал то, что должен был, и позволил себе отдаться покою.

К собственной кончине Вон Сок готовился спокойно и основательно. Почти все свое имущество он еще раньше передал на создание благотворительного фонда имени жены, которой уже не было рядом, и сына, покончившего с собой из-за школьной травли, так что денег у него оставалось немного. И все же через завещание, в котором Вон Сок выделил Тарим гонорар за юридические услуги, он поручил ей пожертвовать оставшиеся у него средства приюту для бездомных животных, который поддерживал Чонвон. Также он завещал полмиллиона вон Мирэ. Он назвал это «финансовой поддержкой от дяди Вон Сока», вместе с которой передал ей напутствие: мол, подрабатывать в магазине пластинок – тоже неплохо, но когда-нибудь ей стоит заняться делом, о котором она мечтает. Услышав об этом от Тарим, Мирэ проплакала всю ночь. Как же ей не хватало его грубоватых, фамильярных реплик!

Перед магазином Чонвона появилась табличка с надписью: «Закрыто в связи с трауром». А в день похорон в поминальном зале состоялось неуместное, казалось бы, выступление группы под названием «Вон Сок и странная банда», – правда, без самого Вон Сока. Тарим села за клавиши, а Чонвон и Мирэ взяли на себя бас и гитару. Как выяснилось, в молодости Епун выступала на студенческих фестивалях, и ее пригласили в качестве специального гостя подыграть им на барабанах. Узнав о случившемся, Карон, то есть Туман, только вернувшийся в Корею после паломничества по Пути святого Иакова, с радостью взялся за микрофон. Перед смертью Вон Сок указал в завещании даже название песни: Highway to Hell группы AC/DC. И так, уже после того как он покинул этот мир, наконец воплотился в действительность последний пункт из его списка желаний.

Вон Сок превратился в горсть пепла. До конца похорон так и не объявилось ни одного человека, который назвался бы его родственником. Как Вон Сок и просил в своем завещании, Чонвон рассыпал его прах под отведенным для этого деревом, с которым он теперь стал одним целым. Чонвон ненадолго присел на землю, прислонившись к его стволу, и у него появилось ощущение, что своим безмолвием оно очень напоминало самого Вон Сока. Подул легкий ветерок, и, взглянув сквозь колеблющиеся ветки на голубое небо, Чонвон вдруг подумал: «Как же абсурдна человеческая жизнь».

Чонвон начал негромко насвистывать Old Friend Тутса Тилеманса. Его и Вон Сока, теперь уже слившегося воедино с деревом, тихо окутала мелодия, напоминавшая море после шторма. Если считать, что все на свете происходит по определенной причине, то помешательство молодого Вон Сока на деньгах произошло потому, что он верил, будто именно их недостаток был виной его неблагополучных семейных обстоятельств. Однако человек – животное не такое уж простое, и редко когда случается, чтобы его несчастье сводилось только к чему-то одному. Короче говоря, Вон Сок был глуп. Да, деньги стали одной из нескольких причин, сделавших его семью несчастной, но совсем не единственной. Когда же он наконец это осознал, то потерял уже слишком многое. Но, пусть прошедшее исправить было невозможно, его последние дни выдались довольно неплохими. И все благодаря «Странному магазину пластинок», на который он однажды случайно набрел.

В магазине Вон Сок часто слушал песню Dancing Barefoot группы Patti Smith Group, вошедшую в их альбом Wave 1979 года. Ее он полюбил еще до того, как стал взрослым и, поглощенный алчностью, начал заниматься всякого рода подлыми делами. Отрешенно следя за вертящейся на проигрывателе пластинкой, он словно впадал в гипноз и переносился в воспоминания тех дней.

Для некоторых людей воспоминания становятся источником силы, однако Вон Сок относился к тем, кто воспринимал их как тяжелую ношу. И все же это было не так. Воспоминания, запечатленные на виниловых пластинках, придали ему сил вынести последние дни его жизни. Пусть времени ему оставалось совсем мало, Вон Сок все же считал, что провел его неплохо. Так уж заведено, что драгоценные, лучезарные моменты пролетают мимо чрезвычайно быстро. Поэтому-то некоторые люди их даже и не замечают. Именно таким раньше был Вон Сок. Но напоследок, пусть и несколько поздно, он все же понял, что и в его жизни имелись эти самые драгоценные и лучезарные моменты, и был благодарен людям, которые помогли ему это осознать и уйти в спокойствии. Вот почему Вон Сок, сжимая в объятиях свою Fender, смог улыбнуться в то мгновение, когда делал свой последний вдох.

На следующий день после похорон Вон Сока Чонвон передал полиции запись с видеорегистратора, запечатлевшего настоящего преступника, и нанял себе адвоката, кем, разумеется, стала Тарим. В тот же день она от лица Чонвона провела пресс-конференцию, где заявила о том, что виновник аварии, унесшей жизнь Ли Чонана, сфальсифицировал дело, пустив в ход свои деньги и связи. Так как в деле оказались замешаны бывший премьер-министр и глава одной из трех крупнейших юридических фирм, разразился громкий скандал. Осознав всю серьезность ситуации, политики поспешили потребовать от прокуратуры и полиции провести повторное расследование.

Так в конечном счете миру открылась правда о несправедливой гибели молодого человека с невероятно доброй душой. К месту, где прискорбно ушел из жизни Чонан, пусть и запоздало, потянулись сочувствующие. Чонвон, наблюдая за ними издалека, не переставая лил слезы. Истина наконец вышла наружу, однако боль его сердца от этого не исчезла. Справедливость восторжествовала, но погибшего брата было уже не вернуть. И осознание этого по-прежнему мучило Чонвона.

На следующий день после ареста настоящего виновника, Юн Сокхуна, прокуратура провела обыск в юридической фирме KY, и ее руководитель был также задержан. Тем временем его отец, бывший премьер-министр, настаивал, что не имел отношения к фальсификации дела, и утверждал, будто сын и внук провернули все сами. Однако всего несколько дней спустя в прессу просочилась аудиозапись, на которой было четко слышно, как он оказывает давление на начальника полиции, и в итоге получилось так, что под стражей оказалось три поколения одной семьи.

Все в мире соединено подобно паутине – ни для кого это не новость. Однако, не имея возможности взглянуть на происходящее с высоты божественного взора, люди живут и не ведают, какими нитями они друг с другом переплетены.

Вончжан чувствовал, что у него было больше причин умереть, нежели жить. Но стало ли случайностью то, что, получив от Тарим по затылку визиткой-сюрикеном, он оставил идею сводить счеты с жизнью и, покидая ее офис после успешной консультации по разводу, словно магнитом был притянут в магазин виниловых пластинок? Точнее, не магнитом, а виолончельным концертом Дворжака.

Его отец, работавший водителем автобуса, любил это произведение, и поэтому когда-то очень давно, еще в студенческие годы, Вончжан загрузил композицию на USB, чтобы отец слушал ее на работе. В тот день, когда он за рулем автобуса попал в аварию, в салоне также раздавался виолончельный мотив Дворжака. Тогда погибли почти все младшеклассники, возвращавшиеся домой со школьной экскурсии. Вместе с ними ехала и маленькая Мирэ.

Авария стала итогом всеобщей безответственности. Водителя, который изначально должен был выйти в тот рейс, уволили за неоднократное вождение в пьяном виде, и накануне происшествия он, будучи в нетрезвом состоянии, из мести перерезал ножом все ремни безопасности в салоне. Кроме того, этот автобус не проходил регулярный техосмотр и эксплуатировался незаконно. Вина водителя, севшего в тот день за руль, заключалась разве лишь в том, что, вернувшись под утро после подработки шофером по вызову, он не отказался от срочного предложения начальства выйти на замену другому сотруднику. Разумеется, он и не подозревал, что в автобусе, который ему предстояло вести, были срезаны ремни и его техническое состояние толком никто не проверял. Он знал только то, что ради будущего сына, хорошо учившегося в школе, он должен был работать каждую минуту и каждую секунду, когда ему представлялась такая возможность. Вот и все. Но после аварии все обвинения обрушились на одного лишь водителя, и в конце концов, измученный чувством вины, он покончил с собой в тюремной камере. В предсмертной записке он просил прощения у детей, ставших жертвами аварии, и сына Вончжана.

Между тем, когда Чонвон как-то раз включил в магазине то самое произведение Дворжака, Мирэ – единственная выжившая в той катастрофе – вдруг вспомнила событие того далекого дня так, будто оно произошло вчера: и саму аварию, и игравшую тогда в автобусе композицию. Мирэ не смогла сдержать слез, эмоции не поддавались контролю. К счастью, в тот момент посетителей в магазине было немного. Тогда же она заметила, как в уголке для прослушивания, не отрывая глаз от вращающейся пластинки с записью виолончельного концерта, беззвучно плачет мужчина.

Мирэ подошла к нему и увидела в мокром от слез лице Вончжана лицо водителя, сидевшего за рулем автобуса пятнадцать лет назад. И нет, это не было просто видением, – перед ней действительно стоял тот самый водитель. Увидев Мирэ, он с заплаканными глазами опустил голову.

– Простите. Простите меня, пожалуйста.

– В этом не было вашей вины, вы ведь пытались избежать аварии. Вам пришлось столько всего перенести…

Через несколько мгновений воспоминания вновь потускнели. Действительно ли она, услышав концерт Дворжака, видела в магазине водителя автобуса или ей показалось?.. Однако это было уже неважно. Вдоволь проплакавшись, она почувствовала, как слезы начисто вымыли из ее души то, что застряло внутри когда-то давно. Сердце Мирэ больше не колотилось и не дрожало даже без помощи инденола. Она почувствовала, что, хоть и любила «Странный магазин пластинок» по-прежнему, теперь ей пришло время двигаться дальше.

А Вончжан с того дня стал в магазине постоянным гостем. Вероятно, стыдясь того, что Мирэ увидела его плачущим, при встрече он избегал смотреть ей в глаза, но зато с некоторых пор завел дружбу с Епун и постоянно ходил за ней хвостиком.

Дав тогда волю своим слезам, Вончжан ощутил, будто в его груди растворилось что-то, копившееся там долгое время. И благодаря этому он даже задумался о том, чтобы снова открыть свою клинику. Но торопиться было некуда. Теперь он знал: жизнь устроена так, что спешащие вовсе не обязательно приходят к цели первыми.

Неожиданно для себя Тарим оказалась адвокатом, служащим общественным интересам, а все благодаря белым медведям. Правда, началось это с ее попыток помириться с Сиа, с которым они находились в состоянии «холодной войны».

Сиа, движимый желанием спасти белых медведей, с головой ушел в самостоятельное изучение программирования. Он поставил себе амбициозную цель – собственноручно создать приложение, которое позволит в реальном времени отслеживать выбросы углерода, собирать статистику и объединять в одном месте разные кампании и идеи борьбы с глобальным потеплением. Конечно, если кто и мог поставить и осуществить такую цель, то это был Сиа. Между тем Тарим, помогая сыну, обратила внимание на то, как крупные корпорации торгуют квотами на выбросы парниковых газов, и случайно обнаружила, что одна из компаний незаконно использовала излишки квот и тем самым получала колоссальную прибыль. Тарим немедленно организовала коллективный иск – и именно с этого началось ее превращение в юриста, специализирующегося на экологических вопросах.

Когда у Тарим порой спрашивали, что заставило ее пойти в адвокатскую сферу, она колко отвечала: «Ненависть и дискриминация, которые меня окружали». Но позже, открыв в Пунчжиндоне офис и сблизившись с людьми, которые повстречались ей благодаря «Странному магазину пластинок», она поняла: да, на борьбу с миром ее подтолкнули ненависть и дискриминация; однако одержать в этой борьбе победу ей помогло совсем другое – солидарность, сочувствие и сила любви, которые приходили от людей из невидимых мест и в самых неожиданных обстоятельствах.

Ах да! У Сиа, помимо интереса к обществу, экологии, политике, культуре, экономике и образованию, наконец появилась еще одна область увлечений. Ей была… любовь. Работая над кампанией за спасение белых медведей, он познакомился с девочкой старше его на год – и впервые в жизни влюбился.

Поведав людям о магазине Чонвона, Карон привлек туда бесчисленное множество пилигримов, однако сам он внезапно исчез из виду. Как выяснилось позже, Туман в это время, отказавшись от своего псевдонима, несколько раз совершил паломничество по Пути святого Иакова. Впервые после исчезновения он показался миру на похоронах Вон Сока. Глядя на его траурную фотографию, Туман на грани слез попросил прощения за то, что не смог навестить его раньше. Запечатленный на изображении Вон Сок небрежно бросил ему в ответ:

– Ты лучше песни свои пой.

На похоронах Туман с группой «Вон Сок и странная банда», в которой не было самого Вон Сока, отлично справился с исполнением Highway to Hell. Сказать честно, во время своего паломничества по Пути святого Иакова он думал, что не сможет больше петь. Но благодаря Вон Соку Туман снова вернулся к музыке и решил претворить в жизнь проект под названием «Тонман и Туман». Он записал альбом с песнями Тонмана, которые агентство отклонило из-за «отсутствия коммерческой привлекательности». В день выхода альбома Туман взял с собой издание на виниле и отправился в колумбарий, где хранилась урна друга. Там его встретила мама Тонмана, и они вместе слушали песни, написанные ее сыном и спетые Туманом. За компанию с Тонманом. Снова и снова.

После того как Чонвон решил пристроить в новые руки 6312 пластинок, которые отец собирал всю жизнь, – с небольшим добавлением его собственной коллекции, – и затем распрощаться с жизнью, он стал потихоньку складывать альбомы в коробки, чтобы потом перевезти их в магазин в Пунчжиндоне. Разумеется, на старом проигрывателе Thorens, доставшемся ему от отца, в тот момент тоже вертелась пластинка. На фоне акустического звучания в комнате раздавался низкий голос Дэвида Боуи, с отчаянием зовущего майора Тома[29] из центра управления полетами.

Не то чтобы Чонвон выбрал эту пластинку специально. Просто, один за другим раскладывая альбомы по коробкам, он взял ее в руки как раз в тот момент, когда доиграла предыдущая.

Сингл Дэвида Боуи Space Oddity вышел 11 июля 1969 года. А пять дней спустя, 16 июля, человек впервые в истории преодолел силу земного притяжения и ступил на поверхность Луны. Лейбл наверняка поспешил выпустить пластинку именно к этому событию. Ажиотаж, должно быть, сыграл бы им на руку. Однако во второй половине Space Oddity звучал намек на то, что майору Тому, улетевшему в космос, не суждено вернуться обратно: сколько бы с ним ни пытались связаться, ответа так и не последовало.

И потому, обманув легкомысленные надежды звукозаписывающей компании, британская BBC не спешила ставить новую песню Боуи в эфир до тех пор, пока космонавты, отправившиеся на Луну, не вернутся благополучно домой. Естественно, после того как Армстронг оставил на поверхности Луны свой след и экипаж вернулся невредимым, ситуация поменялась. Дэвид Боуи, слегка обескураженный тем, что его дебютный альбом не принес ожидаемого успеха, поместил Space Oddity первой дорожкой на своем втором студийном альбоме, и в тот же год эта пластинка стала в Великобритании и США хитом, на который изначально рассчитывала компания.

Эту историю Чонвону поведал его отец. Конечно, он и сам не мог помнить те события: ведь родился только в том самом 1969 году.

Как известно, Боуи написал эту песню, вдохновившись шедевром Стэнли Кубрика – фантастическим фильмом «2001: Космическая одиссея», вышедшим в 1968 году. В детстве Чонвон однажды спросил у отца, что значит oddity, и тот, ничего не ответив, взял с полки английский словарь – в те времена словарь стоял почти в каждом доме, – полистал его, но и после этого ответа не дал. Чонвон тогда слегка удивился, что существуют вещи, которых не знает даже его отец.

На следующий день отец объяснил ему, что oddity перекликалось со словом odyssey из названия фильма «2001: Космическая одиссея». Наверняка он догадывался об этом и сам, но все же хотел проверить. Таким отец был человеком: осторожным и боявшимся сделать даже небольшую ошибку. В то время интернет только появился, а локальные вычислительные сети уходили в прошлое. По сравнению с сегодняшним днем жизнь тогда казалась куда более неудобной: чтобы что-то узнать, приходилось тратить целый день в библиотеках или где-то еще. Музыку тоже нельзя было послушать сразу, как только пожелаешь. Сейчас для этого достаточно одного телефона, который, где бы ты ни находился, за считаные секунды предоставит нужный трек. Но до эры стриминга людям приходилось скачивать музыкальные файлы самим, еще раньше – покупать компакт-диски, а до их появления – пластинки. Отец Чонвона был из поколения, выросшего на последних, и потому вместе с генами сын унаследовал от него и коллекцию винила.

С тех пор Space Oddity использовали как саундтрек во многих кинолентах и сериалах. Среди них Чонвон больше всего любил фильм «Невероятная жизнь Уолтера Митти», главный герой которого спасается от реальности в воображаемом мире. Актер Бен Стиллер, сыгравший Уолтера, на всем протяжении фильма не проявляет на лице никаких эмоций, однако это, естественно, не значит, что он их не испытывает. За его неподвижным лицом скрывались сотни выражений, и все чувства Уолтера передавались зрителю. Чонвону необычайно нравилось это невыразительное снаружи лицо. Наверное, потому, что в детстве он и сам был безэмоциональным ребенком. Не то чтобы с возрастом он вдруг развил богатую мимику, но хотя бы научился при необходимости надевать подходящую маску. Правда, насколько естественно она выглядела – другой вопрос.

Первым из людей на Луну ступил Армстронг, последними – Юджин Сернан и Харрисон Шмитт, которые высадились в долине Таурус-Литтроу на борту «Аполлона‑17» 11 декабря 1972 года. На этом все. В новостях передавали, что между США и Китаем началась лунная гонка и к 2027 году американцы снова отправят своих космонавтов на спутник Земли. Когда Чонвон впервые услышал Space Oddity, сидевший рядом отец рассказал ему, при каких обстоятельствах появилась эта песня. Именно этим и были для Чонвона пластинки – вещами, способными пробудить в памяти воспоминания, и совсем неважно о чем. Поэтому, пусть в самих этих вещах и не было жизни, стоило альбому завертеться, как Чонвон ощущал себя живым. А порой бывало, что пластинка хватала его за руку и увлекала куда-то за собой.

Кстати, что же, интересно, стало с майором Томом, улетевшим в глубины далекого космоса?

Тут Чонвон вдруг вспомнил, что и во времена локальных сетей, и с приходом интернета его отец всегда использовал никнейм «Майор Том». Чонвон тихо пробормотал себе под нос: «Майор Том, майор Том, ты меня слышишь?»

Какие мысли посещали майора Тома, когда он глядел на Землю, которая становилась от него все дальше и дальше? Должно быть, поначалу голубая планета казалась ему размером с баскетбольный мяч, но вскоре выглядела уже не больше одной из разноцветных прозрачных бусинок, какими он играл в детстве. И все же она, вероятно, еще долгое время продолжала уменьшаться в его глазах. Почувствовал ли майор Том себя свободным, когда вырвался из поля притяжения Земли? И, освободившись, произнес ли хотя бы несколько слов молитвы за сына Чонвона, который был по-прежнему скован земной гравитацией?

Однажды, в один и тот же день, Землю покинуло слишком много дорогих сердцу людей, и те, кто остался, не могли сдержать горя. Тогда кто-то сказал: «Теперь они станут звездами, сияющими на темном небосводе». Эти слова должны были служить утешением, но, услышав их, Чонвон потом долгое время не мог взглянуть на ночное небо. В пасмурные дни ему становилось грустно оттого, что звезды прятались за облаками, но еще грустнее тогда, когда в ясную ночь он вдруг поднимал глаза кверху и видел густую россыпь светил. От мысли о том, что среди них есть и Чонан, и мама, и отец, он чувствовал еще более горькие одиночество и обиду. И потому Чонвону тоже хотелось освободиться от земного притяжения.

Однако теперь он знает: притяжение никогда и не действовало на его сердце, и, чтобы убежать от суеты Земли, вовсе не обязательно отправляться в темную пустоту космоса.

В этот самый момент Земля вращается вокруг своей оси со скоростью 465 метров в секунду и одновременно с этим каждый миг преодолевает 29,8 километров, двигаясь по орбите вокруг Солнца. Но, несмотря на это, мы не слетаем с нее и остаемся на месте, потому что существует сила, которая нас удерживает. Люди называют эту силу притяжением, но Чонвон знает: это – любовь. В отличие от тела, массу человеческой души измерить невозможно, и, раз массы нет, душа ни к чему не привязана и может отправиться куда пожелает. «Странный магазин пластинок» был для Чонвона местом, где собирались такие души. Души, которые крепко держали его на Земле и не давали с нее слететь. Связь с ними он не мог назвать иначе как любовью. Пусть «Странный магазин пластинок» и стал его собственным творением, Чонвон сам не переставал удивляться, насколько действительно странным было это место.

– Вы расслабьтесь, просто рассказывайте так, будто хвастаетесь перед своими друзьями! Удачи! – подбодрила Чонвона, взволнованного перед выходом к аудитории, представительница Федерации микропредприятий Кореи Но Чинчжу.

Когда он поднялся на сцену, позади него висел баннер с надписью: «История успеха „Странного магазина пластинок“». Сделав глубокий вдох, Чонвон подошел к микрофону:

– Добрый день. Меня зовут Ли Чонвон, я владелец «Странного магазина пластинок», и ровно год назад я собирался покончить жизнь самоубийством.

1. 산울림 (Сануллим)

– 그대 떠나는 날 비가 오는가?

(Дождливым будет ли тот день, когда ты от меня уйдешь?)

(Ким Чханван)

2. Gary Karr (Гэри Карр)

– Arpeggione Sonata D.821 (Соната для арпеджионе D.821)

(Шуберт)

3. Lenine (Ленин)

– Na Pressão

(Lenine/Tavares/Natureza)

4. The Carpenters

– Yesterday Once More

(Carpenter/Bettis)

5. Автор неизвестен

– 희망가 (Песнь надежды)

6. 이연실 (Ли Ёнсиль)

– 소낙비 (Ливень)

(Ян Чунчжип /Dylan)

7. Bob Dylan (Боб Дилан)

– A Hard Rain’s A-Gonna Fall

(Dylan)

8. Helmut Walcha (Хельмут Вальха)

– Toccata and Fugue in D minor, BWV 565 (Токката и фуга ре минор, BWV 565)

(Бах)

9. k. d. lang (Кей Ди Лэнг)

– Barefoot

(Telson/Lang)

10. Patti Smith (Патти Смит)

– Dancing Barefoot

(Smith/Král)

11. Iain Matthews (Иэн Мэттьюс)

– Little Known

(Matthews)

1. Jeff Buckley (Джефф Бакли)

– Grace

(Buckley/Lucas)

2. Bob Welch (Боб Уэлч)

– Ebony Eyes

(Welch)

3. 서태지와 아이들 (Seo Taiji and Boys)

– Rock’n Roll Dance

(Seo Taiji/Young)

4. The Doors (Дорз)

– Riders on the Storm

(The Doors)

5. David Bowie (Дэвид Боуи)

– Heroes

(Bowie/Eno)

6. Brian Eno (Брайан Ино)

– By This River

(Eno/Roedelius/Moebius)

7. Yves Montand (Ив Монтан)

– Les Feuilles Mortes (Опавшие листья)

(Kosma)

8. Paul Anka (Пол Анка)

– You Are My Destiny

(Anka)

9. Duke Jordan (Дюк Джордан)

– Flight to Denmark

(Jordan)

10. Dvořák (Дворжак)

– Cello Concerto in B minor, Op 104 (Концерт для виолончели оркестром си минор, op. 104)

11. Duke Jordan (Дюк Джордан)

– No Problem

(Jordan)

1. Gilbert O’Sullivan (Гилберт О’Салливан)

– Alone Again

(O’Sullivan)

2. Joe Brooks and Rosko (Джо Брукс и Rosko)

– Blue Balloon

(Brooks)

3. Arvo Pärt (Арво Пярт)

– Spiegel im Spiegel

(Pärt)

4. 봄여름가을겨울 (Bom Yeoreum Gaeul Kyeoul)

– 10 년 전의 일기를 꺼내어 (Дневник десятилетней давности)

(Ким Чончжин)

5. Pat Metheny Group (Пэт Метни Груп)

– Are you going with me?

(Metheny/Mays)

6. Keala Settle (Кила Сеттл)

– This is me

(Pasek/Paul)

7. Lou Reed (Лу Рид)

– Perfect Day

(Reed)

8. Toto (Тото)

– Africa

(Paich/Porcaro)

9. Melanie Safka (Мелани Сафка)

– The Saddest Thing

(Safka)

10. AC/DC (Эй Си Ди Си)

– Highway to Hell

(Scott/Young/Young)

11. Rush (Раш)

– Working Man

(Lifeson/Lee)

12. Rush

– Subdivisions

(Rush)

1. 김민기 (Ким Минги)

– 친구 (Друг)

(Ким Минги)

2. 여행스케치 (Travel Sketch)

– 옛 친구에게 (Старому Другу)

(Чо Пёнсок)

3. Gary Farr (Гэри Фарр)

– Strange Fruit

(Meeropol)

4. The Beach Boys (Бич Бойз)

– Surfin’ USA

(Berry/Wilson)

5. János Starker (Янош Штаркер)

– Après un rêve (После сна)

(Fauré)

6. Miles Davis (Майлз Дэвис)

– Concierto de Aranjuez (Аранхуэсский концерт)

(Rodrigo)

7. Django Reinhardt (Джанго Рейнхардт)

– Nuages (Облака)

(Reinhardt)

8. The Velvet Underground (Вельвет Андерграунд)

– Heroin

(Reed)

9. Jimi Hendrix (Джими Хендрикс)

– Voodoo Child

(Hendrix)

10. Toots Thielemans (Тутс Тилеманс)

– Old Friend

(Thielemans)

11. David Bowie (Дэвид Боуи)

– Space Oddity

(Bowie)