На Пиренейском полуострове Наполеон Бонапарт с переменным успехом воевал с 1807 года, и рассуждая о своей Испанской кампании, император французов говорил: «Эта неудачная война принесла мне одни несчастья; она разобщила мои силы, вынудила меня умножить мои усилия и поставила под удар мои принципы»². Говоря о причинах этой войны, Наполеон утверждал, что их было две. Во-первых, «козни англичан». «Нельзя было, – рассуждал он, – принести Пиренейский полуостров в жертву», и он никак не мог «оставить Испанию в распоряжении врагов у себя за спиной». Во-вторых, говорил император, «было абсолютно необходимо связать Испанию с нашей системой», и он был уверен, что «имел два основания для реальных действий: политическую необходимость и силу права»³.

А вот наполеоновский генерал Жан-Батист-Антуан-Марселен Марбо считал, что «старт» событиям в Испании дало желание Наполеона выдворить англичан из Португалии, которые «сделали из этой земли своего рода колонию»⁴. Также барон Марбо отмечал: «Наполеон презирал жителей Пиренейского полуострова. Он считал, что достаточно показать им французскую армию, чтобы привести их к повиновению. Это убеждение обернулось роковой ошибкой»⁵.

На самом деле, у Франции было немало потенциальных союзников в Испании, где с 1808 года королем был поставлен старший брат Наполеона Жозеф Бонапарт. По мнению французского историка Жана-Рене Эме, начавшаяся там война за независимость «не вписывается в традицию враждебности между Францией и Испанией»⁶.

Франсуа Жерар. Парадный портрет короля Испании Хосе I Бонапарте. 1800-е

Вот уже сотню лет в Мадриде правили Бурбоны – потомки Филиппа V, внука «короля-солнца» Людовика XIV. Бурбоны принесли в Испанию французскую одежду, кухню и привычки, французскую архитектуру и музыку, французский язык и, что немаловажно, отношения, которые на протяжении почти всего XVIII века развивались мирно и взаимовыгодно (они были направлены против морской экспансии Великобритании и гарантировали сохранение французской и испанской колониальных империй).

С другой стороны, как отмечает тот же Жан-Рене Эме, испанец, одевавшийся в начале XIX века «на французский манер, не обязан любезно встречать французскую солдатню, которая в 1808 году захватывает и грабит испанскую землю, разрушая, таким образом, идеальный образ Франции»⁷.

Это и понятно, Франция 1808 года уже была не очень похожа на Францию, например, 1750 года.

В 1810 году политическое единство Испании было нарушено самим Наполеоном. 8 февраля он подписал декрет, согласно которому в Каталонии, Арагоне, Наварре и Бискайе были созданы правительства, независимые от Хосе Примеро (Жозефа Бонапарта). Во главе этих провинций «Наполеон поставил своих генералов, объединивших гражданскую власть и военное командование. Налоги и прочие доходы с упомянутых провинций шли в казну расквартированных в них армий»⁸.

А в самом начале 1812 года Наполеон вообще аннексировал Каталонию: разделенная на четыре департамента, она стала частью его империи.

Шла война, война ожесточенная и кровавая. И, как написал французский генерал Филипп-Поль де Сегюр, «в Испанской войне справедливость не была уже больше на стороне наших знамен». Это была «война нации за независимость <..> вроде той, какая спасла нас во времена нашей революции»⁹.

Французский офицер Альбер-Жан-Мишель Рокка в своих «Мемуарах» назвал наполеоновскую кампанию на Пиренейском полуострове «несправедливой и бесславной», «войной сопротивления, которую нация вправе противопоставить регулярным армиям завоевателей»¹⁰. По его определению, это была война, «непопулярная даже в рядах самой французской армии»¹¹. Французы «пожирали собственную плоть и пили собственную кровь в этой бесславной войне во искупление несправедливости дела, за которое сражались»¹².

Британцы в войне на Пиренейском полуострове прекрасно понимали всю важность финансовой помощи их союзникам. При этом, несмотря на некоторые успешные действия британских войск, основную ставку Лондон делал не на действия крупных сил своей армии, а на поддержку ее силами местных частей и отрядов повстанцев.

И лишь в 1812 году, но еще до начала похода Наполеона в Россию, сэр Артур Уэлльсли (Веллингтон), объединивший в своих руках командование над большинством английских войск на Пиренейском полуострове, начал получать серьезные подкрепления (к 1813 году у него уже было 60 тыс. британских и 15 тыс. португальских военных, а до этого британцев редко когда было больше 30 тыс. человек).

Британский писатель Ричард Олдингтон в свое время написал о Веллингтоне так: «Британская армия дорого заплатила за обучение своего будущего полководца тому, как нельзя воевать»¹³. Но, с другой стороны, он быстро и очень многому научился, и к 1812 году сэр Артур Уэлльсли уже давно сформировался как полководец, который был способен при небольших собственных силах разбить превосходящие силы противника. И он был не только воином, но и дальновидным политиком.

Безусловно, на Пиренейском полуострове британскому полководцу приходилось непросто. По многим причинам, но прежде всего потому, что «взаимодействие англо-португальских сил и испанцев было далеко от идеального – испанцы брали от англичан деньги и амуницию, но старались не связывать себя узами реального подчинения Веллингтону»¹⁴.

На Пиренейском полуострове к началу 1812 года Северная армия Наполеона под командованием генерала Дорсенна насчитывала около 46 тыс. человек. Она контролировала провинции Наварра, Алава, Бискайя, Гипускоа и часть Старой Кастилии вплоть до Бургоса. Гарнизоны этой армии стояли в Байонне, Сан-Себастьяне, Бильбао, Витории, Толосе и Памплоне.

Генерал Жан-Мари-Пьер Дорсенн был мастером большой войны. Он мечтал о готовившемся походе в Россию, но умер 24 июля 1812 года в результате неудачной операции после тяжелого ранения в голову, полученного еще в 1809 году в сражении при Эсслинге.

Жан-Батист Герен. Огюст де Мармон, маршал Франции. 1837

Остальная часть Старой Кастилии, а также провинции Леон и Саламанка (до реки Тахо) контролировались Португальской армией маршала Мармона, также насчитывавшей около 45 тыс. человек. Еще 7 тыс. человек из этой армии были направлены на север – в район Овьедо.

Название армии маршала Мармона, сменившего в мае 1811 года маршала Массену, сохранилось с былых времен. Никаких задач, связанных с Португалией, у нее в 1812 году уже больше не было. Она должна была лишь наблюдать за находившимися там британцами, прикрывая территорию Испании от их возможного вторжения. Если бы это случилось, Мармона должны были поддержать с флангов армии Дорсенна и Сульта.

В армии Мармона имелись прекрасные дивизионные генералы (Клозель, Фуа, Топен и Томьер), но его войска были слишком разбросаны по большой территории – от Леона на севере до Саламанки на юге.

Со стороны противника маршалу Мармону противостояло примерно 40 тыс. англичан и 20 тыс. португальцев под командованием Артура Уэлльсли, ставшего теперь более известным как «железный герцог» или Веллингтон[1], причем португальцы уже не выглядели теми беспомощными вояками, какими они были еще совсем недавно. Это была вполне боеспособная армия, руководимая отличными британскими офицерами.

Историк Адриен Паскаль, ссылаясь на военного специалиста генерала Жомини, пишет: «Преимущества английского генерала были неслыханными; оперативная линия французов от Байонны до Кадиса имела глубину более двухсот лье. Португалия похожа на неприступную крепость <..> а крепости Сьюдад-Родриго и Бадахос образуют передовые сооружения этого бульвара. Веллингтон, исходя из этого, был уверен, что везде будет действовать с преимуществом против врага, который вынужден был оккупировать целое королевство, обезопасив себя от множества испанцев, которые были не очень опасны в строю, но которые с неутомимой активностью атаковали все небольшие посты. Не имея возможности сформировать систему крупных складов и обозов из-за партизанских отрядов, французы не могли долго оставаться собранными в большие массы, а их растянутые позиции для прикрытия системы снабжения <..> давали возможность держаться повсюду».

Жозеф Бонапарт, старший брат Наполеона и король Испании с 1808 года, командовал Центральной армией, насчитывавшей около 14 тыс. боеспособных солдат и офицеров. Эта армия защищала Мадрид, растянувшись от Толедо до Гвадалахары. Она состояла из частей различных дивизий, принадлежавших различным армиям. В частности, 2 тыс. человек были взяты у маршала Сульта, и он не прекращал требовать их обратно. Было в армии Жозефа и около 3 тыс. испанцев, которых он оплачивал из своего личного бюджета и которые сохраняли ему верность, прямо пропорциональную получаемым суммам.

Андалузская армия, насчитывавшая 58 тыс. человек, находилась под командованием маршала Сульта. Из них 12 тыс. человек стояли в районе Кадиса, 10 тыс. – в провинции Гранада, 15 тыс. – в провинции Эстремадура, 14 тыс. – в Севилье.

Арагонской армией, насчитывавшей 58 тыс. человек, командовал маршал Сюше. Сам он с 17 тыс. человек находился в районе Валенсии. Корпус генерала Рейля (14 тыс. человек) стоял в провинции Арагон, поддерживая контакт с Северной и Центральной армиями. Генерал Декан с 27 тыс. человек контролировал Каталонию.

Военные действия 1812 года в Испании начались с того, что на западе страны Веллингтон осознал свое преимущество и решил перейти в наступление. Его целью было, во-первых, захватить Сьюдад-Родриго и Бадахос. Владея этими двумя крепостями, он должен был выбирать между тремя вариантами: двигаться направо против Сульта, выйти в центр на Мадрид или действовать слева против Мармона.

Начал он с атаки на крепость Сьюдад-Родриго у самой границы с Португалией, на дороге, связывающей Лиссабон с Саламанкой, Бургосом и далее с Францией.

А до этого Наполеон отдал приказ маршалу Огюсту Мармону отправить 10 тыс. солдат для поддержки войск маршала Сюше в захвате Валенсии, а также выделить еще 4 тыс. человек для укрепления центрального резерва. Узнав, что армия под командованием Мармона направила часть своих сил на восток, Веллингтон, несмотря на сильную метель, поспешил в Сьюдад-Родриго и прибыл туда 6 января. На следующий день он вместе с главным инженером подполковником Ричардом Флетчером изучил подходы к городу.

В тот же день, 7 января 1812 года, англо-португальская армия начала осаду крепости Сьюдад-Родриго, французский гарнизон которой возглавлял генерал Баррье.

Замок Энрике II, крепость Сьюдад-Родриго

Крепость имела главную стену высотой около 10 метров, и она была построена плохо: со слабыми парапетами и узкими валами. Над городом возвышался холм Большой Тесон высотой 180 метров, на котором французы разместили редут. Гарнизон насчитывал всего 2 тыс. человек, которых было явно недостаточно для эффективной обороны. В нем состояло лишь два пехотных батальона, взвод саперов и всего 167 артиллеристов на 153 орудия.

К 12 января сооружение осадных траншей было закончено, батареи установлены, и Веллингтон решил, что осаду нужно производить как можно быстрее.

13 января был штурмом взят монастырь Санта-Крус на правом фланге. В 11 часов утра 14 января 500 французов предприняли отчаянную вылазку, но она была отбита, и в тот же день, ближе к вечеру, на левом фланге был взят монастырь Сан-Франциско. При этом открыли огонь осадные батареи, включавшие в себя 38 орудий.

Саперы повели вторую линию траншей к стенам, чтобы обеспечить атакующим безопасные подходы к крепости. За пять дней осадные орудия произвели более 9500 выстрелов и пробили две большие бреши в стене и в одной из башен.

Веллингтон приказал начать штурм в ночь на 19 января.

Штурм, начавшийся в семь часов вечера, столкнулся с сильным сопротивлением у самой большой бреши. Однако солдаты, атаковавшие меньшую по размерам брешь, добились большего успеха и смогли прорваться через стену, оказавшись в тылу у защитников большой бреши. Это сделало дальнейшую оборону бессмысленной.

В результате штурм завершился полной победой. Потери союзников в ходе штурма составили 195 человек убитыми и 916 человек ранеными, среди которых были генерал-майоры Генри Маккиннон и Роберт Кроуфорд.

Французы потеряли 529 человек убитыми и ранеными, а остальные были взяты в плен. Плюс побежденные потеряли «сто девять орудий в батареях, артиллерийский парк из сорока четырех орудий, огромное количество патронов, бомб и снарядов»¹⁵¹⁶.

Сдавший все это бригадный генерал Жан-Леонар Баррье был взят в плен и отправлен в Англию, откуда он смог вернуться только после падения Наполеона.

После того как англо-португальские войска ворвались в город, они в течение нескольких часов устраивали разрушения, прежде чем командирам удалось восстановить порядок. Но город все же был сильно разграблен, хотя гражданские лица в нем были испанцами, то есть союзниками британцев.

Быстрая потеря Сьюдад-Родриго сильно расстроила планы Мармона, ведь тот был уверен, что город продержится три недели. Герцог Веллингтон, напротив, после взятия Сьюдад-Родриго оказался хозяином положения, так как в стратегическом плане падение крепости открыло ему ворота из Португалии в Испанию, где до этого доминировали французы.

В это время на востоке Испании маршал Луи-Габриэль Сюше (кстати, свой маршальский жезл он получил в июле 1811 года, став единственным французским генералом, назначенным маршалом за победы в Испании) 9 января овладел прекрасно укрепленным городом Валенсия, показав себя одним из самых талантливых полководцев Наполеона.

Сюше сконцентрировал у Валенсии 20 595 человек в пяти пехотных дивизиях. У испанского генерала Хоакина Блейка для защиты Валенсии было чуть больше 28 тыс. солдат и офицеров.

Карта осады Валенсии

Хоакин Блейк развернул свою армию лицом к северу, прижав правое крыло к побережью, а центром заняв Валенсию. Испанские иррегулярные войска удерживали область между городом и побережьем. Кавалерия Блейка стояла за левым флангом. Позиции были укреплены и защищены каналами и рвами, но левый фланг был совершенно не укреплен. Сюше заметил это слабое место Блейка и решил окружить находившиеся там войска.

В ночь на 25 декабря Сюше начал атаку. Сначала атака генерала Юбера на правом фланге обманула Блейка, заставив его думать, что это и есть основной удар. Затем основная колонна Сюше достигла тыла левого фланга Блейка, и сделано это было практически без сопротивления. Когда генерал Арисп приблизился к деревне Альдая, он увидел испанский кавалерийский резерв. Единственный эскадрон 4-го гусарского полка под командованием Буссара тут же напал на сильно превосходящие их войска противника. Горстка французских всадников была уничтожена, а сам Буссар получил тяжелое ранение. Однако вскоре подошла основная часть французской кавалерии под командованием генерала Делора и разбила испанцев, лишив Блейка столь необходимой кавалерийской поддержки.

Генерал Николас де Махи, командовавший левым флангом испанцев, понял, что его войска рискуют оказаться в окружении. Он приказал немедленно отступить на юг. А войска маршала Сюше быстро окружили город.

С населением в 100 тыс. человек, отсутствием продовольствия и ветхими защитными сооружениями Валенсия была не в состоянии выдержать осаду. В ночь на 28 декабря Блейк попытался вырваться из города. Попытка провалилась, лишь 500 солдат смогли уйти. 1 января Сюше быстро выкопал первые осадные траншеи, а через три дня открыл огонь по внешним укреплениям. Когда обстрел усилился, Блейк капитулировал и 9 января передал Валенсию французам.

Потеряв около 2 тыс. человек убитыми и ранеными, Сюше смог захватить 18 219 испанских солдат (в том числе 898 офицеров и 23 генерала)¹⁷.

Кроме того, 4011 испанцев погибли в бою или от болезней. Хоакин Блейк практически не сопротивлялся во время осады, и жители Валенсии прокляли его за это. А французы держали испанского генерала в тюрьме под Парижем до 1814 года. Кроме того, Сюше наложил на сдавшийся город контрибуцию в размере 53 млн франков.

Маршал Сюше продолжил продвигаться на юг, захватив порт Дениа. Однако из-за того, что Наполеон перебросил войска из Испании в поддержку своего предстоявшего вторжения в Россию, военные действия вскоре прекратились из-за нехватки людей. Кроме того, Сюше заболел лихорадкой и несколько недель не мог командовать своими войсками.

За выдающийся успех в Валенсии Наполеон декретом от 24 января 1812 года наградил маршала Сюше титулом герцога Альбуферского (по названию лагуны к югу от Валенсии, где происходила сдача противника в плен). Позднее, на острове Святой Елены, Наполеона спросили, кто в его армии был самым способным, и он ответил: «Трудно сказать, но мне кажется, что Сюше»¹⁸.

К сожалению, приходится констатировать, что маршалы Наполеона в Испании действовали в своих провинциях как короли, тогда как король Хосе I (старший брат Наполеона Жозеф) управлял лишь Мадридом и его окрестностями, о чем он сам нередко упоминал в письмах к брату.

Сам Наполеон был занят другими делами. Единого командования в Испании не было. Никто никому не подчинялся, все друг другу завидовали, никто никому не помогал, каждый думал только о своих интересах…

В этом смысле маршал Сюше был другим, но ему в Испании никто из других командующих не считал нужным повиноваться. Сюше по праву считал себя самым разумным военачальником в Испании, «Мармон думал о себе то же (так, безусловно, не было), Сульт считал себя почти королем, а Жозеф был настоящим королем, но каждую ночь молился о том, чтобы перестать им быть»¹⁹.

Что же касается Веллингтона, то его войска вошли на испанскую территорию и начали угрожать наполеоновским армиям с северо-запада, обладая реальной способностью разорвать их коммуникации с Францией.

А в это время российские дипломаты, находившиеся при дворах, союзных с Наполеоном, уже доносили о военных приготовлениях императора французов. В частности, в Париже работал русский разведчик Александр Иванович Чернышев, которому долгое время удавалось получать самые подробные сведения о местах расположения французских войск. «Наполеон ежедневно все более и более ожесточается против нас», – доносил он. А еще он писал, что нет никакого сомнения в вероятности скорого разрыва, что нельзя ручаться «за два или за три месяца мира», что можно даже «ожидать, что Наполеон, сегодня или завтра, вдруг отправится к армии»²⁰.

При этом над самим Чернышевым уже давно начали сгущаться тучи. Он чувствовал это и выражал желание быть отозванным в Россию. Например, 12 января 1812 года он писал министру иностранных дел графу Н.П. Румянцеву: «Меня устрашают не одни неприятности подобного положения, что я не только желаю избежать того, чтобы схватили мои бумаги, и может быть самого меня лишили свободы, но если действительно меня задержат в Париже, то я смотрю на это, как на величайшее несчастье, потому что буду лишен возможности служить моему государю на том поприще деятельности, которому я посвятил себя. Хотя это случилось бы и независимо от моей воли, но я глубоко был бы оскорблен, лишившись возможности занять свое место по первому призыву к войне»²¹.

Джордж Доу. Портрет графа Николая Петровича Румянцева.

1826–1828

Отношения между Францией и Россией ухудшились до такой степени, что это невозможно было не почувствовать. Наполеон стал избегать встреч с Чернышевым. В письме к графу Н.П. Румянцеву Александр Иванович просил под каким-либо предлогом вызвать его в Санкт-Петербург. Оказалось, однако, что такого предлога искать не понадобилось, так как сам Наполеон решил отправить туда Чернышева.

Получилось так, что желание письменно выразить свое неудовольствие действиями России заставило императора французов вновь пригласить русского полковника и передать ему письмо для Александра I – последнее в переписке двух императоров перед началом военных действий.

Если говорить о так называемом Восточном фронте, то к началу 1812 года еще не была закончена Русско-турецкая война. Там (за Днестром) военные действия вели пять русских дивизий из армии под командованием графа Николая Михайловича Каменского.

Естественно, Наполеон был заинтересован в том, чтобы эта война продолжалась как можно дольше, и он предпринимал все усилия, чтобы воспрепятствовать заключению Россией мира с турками. Об этом просила и союзная тогда Франции Австрия. Подчиняясь их влиянию, Османская империя напряженно собирала силы для нанесения русским чувствительного удара.

В марте 1811 года граф Каменский был отозван по состоянию здоровья (он заболел тяжелой изнурительной лихорадкой и умер в Одессе 4 мая 1811 года), а Молдавская армия была вверена генералу от инфантерии Михаилу Илларионовичу Кутузову.

Новый главнокомандующий очутился в сложном положении, тем более что османская армия к весне 1811 года увеличилась до 70 тыс. человек. Ввиду этого Кутузов признал необходимым действовать с особенной осторожностью и, как он выразился, «держаться скромного поведения»²².

Это «скромное поведение» продолжалось почти весь 1811 год. И это – несмотря на то что император Александр I убеждал Кутузова употребить все усилия для скорейшего заключения мира с турками.

Подписание мира было крайне важно в связи с надвигавшейся войной с Наполеоном, однако М.И. Кутузов умудрился почти год оставаться в бездействии.

А 3 января 1812 года М.И. Кутузов объявил по армии о прекращении перемирия и написал визирю (верховному сановнику) письмо, хотя прекрасно понимал, что сам визирь своей властью изменить ничего не может.

Как и следовало ожидать, визирь медлил ответом, который был получен только 31 января. Визирь говорил о своем желании скорее заключить мир, но что он просто обязан донести султану о требованиях, вновь предъявленных Россией. Чтобы произвести более сильное влияние на турецких уполномоченных, М.И. Кутузов продемонстрировал, что готов немедленно открыть военные действия за Дунаем. С этой целью в конце января он приказал четырем небольшим отрядам переправиться на правый берег Дуная. Переправа прошла в четырех местах: генерал М.Л. Булатов переправился у Систово, генерал И.М. Гартинг – у Силистрии, генерал И.А. Ливен – при Галаце и генерал Н.А. Тучков – у Измаила.

В феврале 1812 года полковник А.И. Чернышев покинул Париж.

В большинстве источников утверждается, что это произошло 14 февраля по старому стилю (или 26 февраля по новому стилю). К этому мы еще вернемся, а пока отметим, что главный вывод, сделанный на основании бесед с Наполеоном и его окружением, Александр Иванович сформулировал в одном из своих февральских донесений. Если в двух словах, то он звучал так: «Война не замедлит разразиться».

Во время прощальной аудиенции Наполеон не сказал ничего нового, а ограничился лишь упреками, обвинениями в недоброжелательстве и уверениями в своих добрых намерениях по отношению к России, но ясно было, что он раздражен и разрыв неизбежен.

Письмо, отправленное Наполеоном императору Александру, было кратко до неприличия, и в нем говорилось о том, что в беседе с полковником Чернышевым Наполеон коснулся «неприятных событий», произошедших в течение последних пятнадцати месяцев, и что теперь все зависит от Александра.

Жан-Огюст-Доминик Энгр. Портрет Наполеона I. 1806

При этом поручение, возложенное Наполеоном на А.И. Чернышева, заключалось не только в том, чтобы вручить его письмо своему государю, но и передать ему все то, что император французов говорил ему лично.

Чернышев не знал содержания письма, которое привез, и не ожидал предстать перед своим государем в качестве уполномоченного со стороны Наполеона. Такой поступок императора французов, конечно, не оставлял уже никакого сомнения в его намерении начать войну. Тем не менее в Санкт-Петербурге Чернышев доложил императору Александру всё, что сказал ему Наполеон перед отъездом. Император Александр ответил столь же лаконичным письмом: «Государь, брат мой, я с глубочайшим вниманием выслушал отчет полковника Чернышева о беседе, которой В[аше] В[еличест]во соблаговолили его удостоить перед его отъездом в Петербург. Сообщения, которые князю Куракину поручено сделать министру В[ашего] В[еличест]ва, равно как и те, которые были сделаны им ранее, докажут всему миру, что я всегда готов урегулировать все спорные вопросы. Я и впредь останусь верен этим чувствам, и все зависит только от В[ашего] В[еличест]ва»²³.

Это письмо было доставлено А.Н. Сердобиным (старшим), побочным сыном князя А.Б. Куракина, состоявшим при русском посольстве.

В то время когда полковник Чернышев прибыл в Санкт-Петербург с посланием от Наполеона, приготовления французского правительства к нашествию на Россию были уже практически окончены, и сам император французов намеревался вскоре выехать из Парижа.

Подготавливая это гигантское предприятие, он собрал поистине огромные средства. Кроме Франции, Италии и Рейнского союза, непосредственно повиновавшихся его воле, он старался настроить против России всех ее соседей, что ему отчасти удалось. Лишь Швеция, оскорбленная вторжением французов в принадлежавшую ей часть Померании, и Турция, с некоторых пор предпочитавшая мир сомнительным успехам войны, отклонили предложения Наполеона. Напротив, Пруссия и Австрия, недавние союзники России, были вынуждены принять его сторону.

Что же касается письма Александра I, то хотя оно и было так же кратко, как и то, на которое служило ответом, но в нем, однако же, русский император объявлял, что князю А.Б. Куракину поручено сделать новые сообщения французскому правительству – следовательно, вступить в переговоры.

Итак, русское правительство вроде бы уступило, согласилось исполнить постоянно повторяемое Наполеоном требование о новых переговорах и новых, в связи с этим, полномочиях русскому послу.

Нота министра иностранных дел и канцлера графа Н.П. Румянцева к князю Куракину, помеченная тем же числом, что и приведенное выше письмо императора, им самим исправленная и дополненная, поручала нашему послу сделать следующие сообщения Югу-Бернару Маре, герцогу Бассано, министру иностранных дел Франции с 17 апреля 1811 года: русские войска не перейдут русские границы, пока французские останутся за Одером. Переход же последних за эту реку будет принят с российской стороны за объявление войны.

При таком положении, в каком находились вооруженные силы обеих держав, российское правительство позволяло князю А.Б. Куракину вступить в переговоры с французским правительством, но с непременным условием, чтобы то дало торжественное обещание, что первым следствием новых соглашений будет оставление французскими войсками прусских владений. Как видим, Александр всегда отстаивал самостоятельность Пруссии и не желал покидать своего «союзника».

И получается, что Россия не только не уступила ни по одному из требований Наполеона, но и начала предъявлять свои, причем от их принятия ставила в зависимость мирные и союзные отношения между двумя империями. Это было последнее слово российской дипломатии, последствием которого могло быть одно из двух: или уступка со стороны Франции, или полный разрыв, то есть война.

Наполеон, поручая Чернышеву выразить русскому императору свои притязания, много раз отвергнутые, не думал о поддержании мира, а лишь желал выиграть несколько месяцев для более удобного начала задуманной им войны. Он знал, что Россия не согласится на уступки.

Едва ли возможно согласиться с историком В.И. Пичетой, который в прекрасном юбилейном издании «Отечественная война и Русское общество» утверждал, что «миссия Чернышева должна была разрешить “неразрешимые” недоразумения между Наполеоном и Александром». Ничего Чернышев разрешить уже не мог, так что несправедливым представляется и вывод историка о том, что «миссия его потерпела полное крушение»²⁴.

Александр Рослин. Портрет князя Александра Борисовича Куракина. 1776

Да и как она могла потерпеть крушение, если она (эта миссия) заключалась совсем в другом – а именно в создании разведывательной сети и в сборе крайне важной перед неизбежной войной информации.

Французский министр полиции Савари, герцог де Ровиго, лично не любивший А.И. Чернышева, давно подозревал, что тот имеет контакты с военным ведомством и тайно получает оттуда сведения о составе и движениях наполеоновских войск. И француз деятельно вел активное расследование с целью разоблачить Чернышева.

И надо сказать, что Савари был абсолютно прав: во время своего пребывания в Париже Александр Иванович сумел не только завязать многочисленные полезные знакомства, но и создать сеть информаторов и агентов в правительственных и военных учреждениях.

Франц Крюгер. Портрет светлейшего князя Александра Ивановича Чернышева. 1851

А.И. Чернышев внимательно присматривался ко всему, что касалось французской армии, но особенно его интересовали доклады (аналитические справки) о состоянии вооруженных сил наполеоновской империи, которые регулярно представляло военное министерство. Имея эти материалы, можно было точно определить численность, дислокацию и вооружение французских войск – вплоть до батальона, даже до роты. Естественно, эти доклады, ложившиеся на стол Наполеону, являлись строжайшим государственным секретом.

На первых порах полковник Чернышев мог лишь увидеть красивые папки, в которые переплетались упомянутые доклады. Но и это было немало. Доклады переплетаются – значит, кто-то делает это. А нельзя ли поближе познакомиться с этим переплетчиком?

И вскоре А.И. Чернышеву не только удалось встретиться с «переплетчиком» – Мишелем Мишелем, но и сделать его своим самым ценным агентом. С помощью этого Мишеля (разумеется, щедро вознаграждавшейся) русский полковник просматривал секретные доклады, и их копии потом успешно передавались в Санкт-Петербург.

На самом деле, Мишель с 1810 года работал в управлении обмундирования наполеоновских войск, и у него была возможность получать сведения о составе и передвижениях частей: он сумел убедить всех, что сведения ему необходимы якобы для того, чтобы «следить за судьбой своего мнимого родственника, оказавшегося в армии, а во-вторых, информировать некоего, также придуманного им самим поставщика обмундирования Дельпона»²⁵.

Благодаря Александру Ивановичу, русские знали буквально всё «о каждом чихе Наполеона». Случалось даже, что копия донесения ложилась на стол русского агента раньше, чем оригинал попадал к вечно занятому императору французов.

Кстати, о передвижениях наполеоновских войск Чернышев узнавал не только из сводок Мишеля. Эти сведения он извлекал и из светских бесед, которые вел на балах с женами французских генералов и маршалов. Прекрасные дамы сетовали на свое одиночество и поругивали высшее начальство, заславшее их мужей в Пруссию, Польшу и еще Бог знает куда…

Исходя из этого, Чернышеву не так трудно было выяснить, куда направлялись дивизии Наполеона.

И вот настал момент, когда А.И. Чернышев вдруг понял, что во французской столице произошли значительные изменения. Он заметил, что изменился режим работы государственных и военных учреждений, что куда-то исчезли многие его знакомые, особенно военные, в том числе его информаторы, что уже реже устраивались балы и торжественные приемы. Но самое главное и опасное для российского военного представителя заключалось в усилении к нему внимания со стороны тайной полиции, возглавляемой неугомонным Савари.

Если раньше герцог де Ровиго еще сдерживался, следуя строгим указаниям императора о соблюдении для Чернышева режима наибольшего благоприятствования, то теперь он решил, что настала пора «опекать» его, как говорится, по полной программе.

И все же Александр Иванович продолжал добывать необходимую информацию. Еще в конце 1811 года он сообщил в Санкт-Петербург о перебросках новых французских дивизий в восточном направлении, формировании польских частей в Великом герцогстве Варшавском, присоединении ганзейских городов к Французской империи, мобилизации новых призывных контингентов, строительстве крепостей на рубежах рек Одер и Висла. Теперь главная задача Чернышева заключалась в том, чтобы своевременно предупредить свое руководство о завершении сосредоточения наполеоновских войск и их готовности к вторжению. Это можно было выполнить только на основе достоверной информации такого ценного источника, как Мишель.

На самом деле, эта история с Мишелем стоит того, чтобы разобраться в ней во всех деталях.

Быть русским разведчиком в Париже в то время было очень непросто. Люди министра полиции Савари следили за всеми русскими, подозревали чиновников русского посольства, и носились даже слухи, что планируется захват всех бумаг дипломатов. Но более всех подозревали именно Чернышева. Почему? Некоторые историки уверяют, что антипатия герцога де Ровиго к Чернышеву «подогревалась слухами о близости полковника с его женой»²⁶.

Робер Лефевр. Портрет Рене Савари, герцога Ровиго. 1814

В любом случае, Савари потом в своих «Мемуарах» подробно рассказал, как под его руководством подведомственные ему агенты следили за действиями Чернышева. Они проникли в его квартиру в особняке д'Анвер, что на улице Тэбу, обшарили там все углы и якобы отыскали неуничтоженную записку, помеченную инициалом «М», в которой кто-то назначал кому-то встречу в саду на улице Варенн, рядом с одним из зданий русского посольства. В записке также говорилось, что ее автор готов продать что-то, если это окажется интересным.

В журнале «Мировое обозрение» (La Revue mondiale), вышедшем в год 100-летия описываемых событий, Жан Фино рассказывает об этом так: «Министр полиции Савари, герцог де Ровиго, один бросал вызов Чернышеву. Этот молодой человек, которого он считал непоседливым, любопытным, нескромным, настоящей ищейкой, этот русский, которого он обвинял в том, что тот повсюду совал свой нос, стал его врагом номер один»²⁷.

А у современного историка Жеральда Арбуа читаем: «Сеть посольства в Париже была ликвидирована в феврале 1812 года из-за неловкости Чернышева. Перед возвращением в Санкт-Петербург адъютант, как обычно, сжег все компрометирующие документы, которые он не мог забрать с собой. Однако, когда парижская полиция произвела обыск у него дома, выяснилось, что сожжение уничтожило не все доказательства его причастности к шпионажу»²⁸.

Из содержимого записки был сделан вывод, что некто, служивший в военном министерстве, готов доставить Чернышеву какие-то сведения.

Кстати, оригинала этой записки не существует. И складывается впечатление, что не только историки, но и современники тех событий излишне много внимания уделяли истории с ее обнаружением в особняке д'Анвер. И делается это, понятное дело, не случайно. Скорее всего, эту «детективную деталь» запустил в дипломатические круги Юг-Бернар Маре, герцог де Бассано, дабы не раскрывать факт не совсем законного длительного наблюдения французских агентов за Чернышевым и русским посольством.

В исторической литературе широко бытует мнение о том, что А.И. Чернышев покинул Париж 26 февраля, и вечером того же дня, либо утром 27-го, агенты префекта полиции Этьена-Дени Пакье устроили в его комнатах в особняке д'Анвер тщательный обыск, в ходе которого была обнаружена злополучная записка.

То есть речь идет о 14 февраля по старому стилю или 26 февраля по новому стилю. Однако Александр Иванович не мог покинуть Париж ни 26-го, ни 27 февраля хотя бы потому, что 28-го у него была аудиенция у Наполеона. В течение трех с половиной часов Наполеон снова говорил о возможности урегулирования спорных вопросов между двумя державами, стараясь закрепить и усилить то впечатление, которое пытался произвести на Чернышева (а через него и на Александра I) двумя днями ранее.

Судя по тому, что арест камердинера Чернышева Жана Кундта, по прозвищу Саксонец, произошел 28 февраля, отъезд русского офицера мог состояться вечером того же дня, сразу после чего и был произведен обыск, в ходе которого якобы и была обнаружена записка, помеченная инициалом «М».

Забегая вперед, отметим, что уже 1 марта полиция установила, что единственным чиновником из числа персонала обоих военных ведомств, чья фамилия начинается с инициала «М» и который мог быть так или иначе связан с утечкой документов, являлся Мишель, состоявший в бюро обмундирования и имевший «двусмысленную репутацию». А еще он, на свою беду, имел лучший, поистине уникальный, почерк среди чиновников обоих министерств, поэтому не составило большого труда определить, что именно он и есть автор злополучной записки.

Историк Жеральд Арбуа констатирует: «Расшифровка инициала “М” легко указала на Мишеля. После этого раскрыть оставшуюся часть сети не составило труда»²⁹.

Ну, а далее цепочка раскрутилась мгновенно. Мишель был схвачен и во всем сознался, а А.И. Чернышев к тому времени уже был далеко.

А в это время на Дунае лед установился, и все четыре русских отряда, почти одновременно, перешли реку. Захватив в плен нескольких вооруженных жителей, все отряды, нигде не встретив противника, через несколько дней возвратились обратно.

Это и были единственные военные действия за Дунаем в 1812 году, которые, по мнению военного историка генерала А.Н. Петрова, «справедливее можно назвать простым набегом»³⁰.

Между тем, пользуясь пребыванием турецких уполномоченных в Бухаресте, М.И. Кутузов, на основании полученных им указаний, имел частные разговоры со специальным уполномоченным Гулибом-эфенди и старался внушить ему мысль, что Оттоманская Порта сильно заблуждается, рассчитывая на чью-либо помощь. Австрия, заключившая с ней секретный договор, никакой пользы Порте не принесла, но зато за свое «союзное бездействие» получила от нее Буковину.

Россия не хотела допустить продвижения Наполеона на Восток, и поэтому император французов стал грозить ей войной. Таким образом, на самом деле, интересы России и Турции были совершенно одинаковы, ведь, победив Россию, Наполеон уже не имел бы преграды для овладения Востоком и для раздела обширных владений Порты, сообразно своим политическим расчетам. А Австрия, в надежде получить что-нибудь еще и на свою долю, готова была в тот момент поддерживать планы Наполеона.

Получается, что и Россия, и Оттоманская Порта были заинтересованы в скорейшем заключении мира. Во всяком случае, император Александр I – точно. Но удивительно то, что несмотря на надвигавшуюся войну с Наполеоном, М.И. Кутузов, доводя правительство до «крайней степени раздражения», умудрился очень долгое время бездействовать.

А.И. Чернышев уехал из Парижа 28 февраля, а уже в марте 1812 года он находился в шведской столице, где трижды встречался с будущим королем Швеции и Норвегии, а пока шведским кронпринцем и бывшим наполеоновским маршалом Жаном-Батистом Бернадотом. Результаты этих встреч были превосходными. По сути, именно Александр Иванович во многом способствовал процессу полной нормализации и упрочения двусторонних российско-шведских отношений, которые в годы начавшейся вскоре войны принесли России «неисчислимые выгоды». Давая оценку деятельности своего посланника, император Александр назвал его «самым смелым офицером, какие только известны в военной истории»³¹.

Фредерик Вестин. Портрет Карла IV Юхана, короля Швеции и Норвегии. 1850

А Наполеон в это время и не подозревал, что молодой адъютант русского государя уже лишил его при вторжении в Россию возможности рассчитывать на содействие Швеции.

Более того, Александр Иванович участвовал в подготовке секретного соглашения между Россией и Швецией, подписанного 24 марта (5 апреля) 1812 года и обеспечившего России «благожелательный нейтралитет Швеции». По этому договору стороны взаимно гарантировали целостность своих владений, а Россия согласилась на присоединение Норвегии к Швеции.

Переговоры А.И. Чернышева с будущим королем Швеции и Норвегии отлично вписывалась в общий план императора Александра I, направленный на нейтрализацию в будущей войне возможных союзников Наполеона (Австрии, Пруссии, Швеции и Турции) и привлечение их в свой лагерь.

А в это время, 4 марта 1812 года, в Бухарест был доставлен ответ султана, в котором выражалось доверие визирю самому решать, подписать мир или продолжать войну. Визирь предложил М.И. Кутузову снова «сойтись для личных совещаний. Но прежде, чем Кутузов успел ответить на это предложение, визирь получил от султана вышеприведенные указания, и в личном свидании обоих главнокомандующих не представлялось более надобности»³².

В такой обстановке трудно было опять ожидать каких-либо результатов от переговоров. Но на другой день, 5 марта, М.И. Кутузов получил от министра иностранных дел графа Н.П. Румянцева письмо с известием громадной важности. Полковник А.И. Чернышев, находившийся в Париже, прибыл из Парижа с собственноручным письмом от Наполеона к императору Александру I, и в нем Наполеон изъявлял желание «окончить все недоразумения и заключить тесный союз между Россией и Францией»³³.

С другой стороны, русский посол в Париже князь А.Б. Куракин сообщал, что есть верное средство сойтись с Францией, и средство это – раздел Оттоманской империи.

В разговоре с Гулибом-эфенди Михаил Илларионович, под видом строгой тайны, сообщил о предложении Наполеона и о том, какой ценой все может быть достигнуто.

М.И. Кутузов сказал: «Несмотря на войну, существующую между Россией и Портой, император Александр никогда не смотрел равнодушно на существование Турецкой империи, которое он находит необходимо нужным в общем составе Европы. Поэтому Его Величество предлагает султану, от искреннего сердца, превратить войну, ныне существующую, в теснейшую дружбу. И пусть происки держав, желающих порабощения Европы, уничтожатся с посрамлением от тесной связи двух сильных империй»³⁴.

Также М.И. Кутузов предложил для Азии сохранение status quo ante bellum (оставить границы в Азии в том виде, как они были до войны), но с временным правом занятия тех земель, которые были фактически заняты русскими войсками во время войны.

Кутузов был уверен, что Турция, утомленная войной, не решится начинать новую войну.

И вновь пошли переговоры с Гулибом-эфенди, но уже со ссылкой на Наполеона, который предлагал России союз с условием раздела Турции.

Эдмунд Ольер. Карта фронта русско-турецкой войны 1806–1812 годов из книги «Иллюстрированная история русско-турецкой войны Касселла». 1896

Гулиб-эфенди говорил, что султан не имеет и никогда не будет иметь намерения соединиться с французами и вообще действовать с ними совместно. Также шли разговоры об изменчивости планов Наполеона, о том, что ему нельзя доверять, и что его армия, несмотря на все договоренности, может получить иное назначение. Вроде бы все на переговорах шло хорошо. Но только до тех пор, пока не заходила речь об азиатских границах. Кутузов говорил о том, что большинство жителей земель, на которые Россия предъявляет свои требования, принадлежат к православию, а не к мусульманству, как утверждала Порта. Он говорил, что России важно сохранить за собой Анапу и Поти и т. д. Он говорил, что император Александр планирует встретиться с Наполеоном, и, если к тому времени Порта не заключит мира, «легко могут последовать новые политические соглашения, от которых более всех пострадает Турция»³⁵.

Со своей стороны, Наполеон отозвал из Константинополя своего посла Себастьяни и заменил его временным поверенным генералом Латур-Мобуром, и тот представил султану собственноручное письмо императора с уверениями искреннего участия, какое он принимает в судьбе Турции. Наполеон предлагал Порте союз – с обязательством возвратить ей все земли, которые она уступила России, в течение 60 лет. Как отмечает историк А. Н. Петров, «это обещание было до того щедро, что ему не поверили. Чтобы смягчить дурное впечатление, австрийский посол Штюрмер, заявив о союзе, заключенном Австрией с Наполеоном, уверял, что основанием этого договора было сохранение целости турецких владений»³⁶.

И к этому было добавлено, что если Турция уступит России что-либо из своих владений, то ни Франция, ни Австрия не признают мира, заключенного на этих условиях.

Недоверие к Наполеону и сознание возможности худшего исхода действительно заставляли Порту задуматься над скорейшим заключением мира. Ее уполномоченные получили новые инструкции и приступили к новым совещаниям, и так могло продолжаться еще неизвестно сколько времени.

19 марта 1812 года в Кадисе, на юге Пиренейского полуострова, в условиях войны испанского народа против наполеоновской Франции была принята Конституция, получившая известность как Кадисская.

Это был основной закон Испании, который приняли Кадисские кортесы. Но Конституция 1812 года не была первой. Первым основным законом Испании стала Байонская конституция 1808 года, навязанная Испании Наполеоном. Однако в условиях национально-освободительной войны судьба Байонской конституции была предрешена: она не была признана большинством испанцев, поскольку ее творцом был захватчик.

Конституция 1812 года состояла из преамбулы и 384 статей, объединенных в 10 разделов, и эта конституция была очень либеральной для своего времени. Она установила конституционную монархию (законодательная власть принадлежала кортесам и королю, исполнительная – королю) и принцип народного суверенитета. Король, согласно этой конституции, должен был приносить присягу и не имел права распускать кортесы. Провозглашались всеобщее избирательное право для мужчин, свобода личности, неприкосновенность жилища, свобода печати и предпринимательста, а гражданские права признавались только за теми, кто не имел примеси негритянской крови. Декларировались главенство католицизма и власть короны над заокеанскими владениями.

Продолжались в Испании и военные действия. В частности, после взятия Сьюдад-Родриго герцог Веллингтон направился к крупному городу Бадахосу, и его осада стала одной из самых кровавых в истории Наполеоновских войн.

Пальмовые ворота – одно из укреплений города Бадахоса, сохранившееся с XVI века

Гарнизон Бадахоса насчитывал примерно 5 тыс. французских солдат под командованием генерала Армана Филиппона. Укрепления города были значительно сильнее, чем у Сьюдад-Родриго. Бадахос, обладая мощным валом со множеством опорных пунктов и бастионов, уже пережил две осады и был хорошо подготовлен к третьей: стены были усилены, а некоторые участки вокруг укреплений были затоплены или заминированы.

Союзная армия, насчитывающая около 27 тыс. человек, превосходила французский гарнизон более чем в пять раз.

После окружения города, 17 марта 1812 года, союзники начали осаду, готовя траншеи, окопы и земляные укрепления для защиты своей тяжелой осадной артиллерии. Однако работа осложнялась длительными проливными дождями, которые разрушали мосты, необходимые для доставки тяжелых орудий и припасов.

19 марта французы совершили дерзкую вылазку отрядом из 1500 пехотинцев и 40 кавалеристов, и она застала осаждавших врасплох: потери союзников составили 150 человек, и среди раненых оказался главный инженер подполковник Ричард Флетчер.

Впрочем, генерал Филиппон, совершивший вылазку, не смог устоять, и, несмотря на все его усилия, британцы в конечном итоге остались хозяевами положения.

К 25 марта батареи начали обстрел внешнего укрепления – форта Пикурина, и той же ночью 500 британских солдат штурмом захватили его. Потери были высоки (50 убитых и 250 раненых), но цель была достигнута.

Захват форта позволил вести еще более масштабные осадные земляные работы, и с прибытием тяжелых 18-фунтовых и 24-фунтовых осадных орудий были установлены батареи для пролома стен.

31 марта союзники начали интенсивный обстрел городских укреплений. Батарея из 26 орудий открыла огонь по правой стороне бастиона Тринидад и по бастиону Санта-Мария, и вскоре по стенам пошли серьезные трещины.

2 апреля была предпринята попытка уничтожить барьер между арками моста, вызывавший затопление местности и сильно мешавший осаждавшим. Было взорвано 200 кг пороха, но это почти ничего не дало.

К 5 апреля в крепостном вале были пробиты два бреши, и солдаты приготовились штурмовать Бадахос. Приказ об атаке был отложен на 24 часа, чтобы успеть сделать еще одну брешь – в стене. К герцогу Веллингтону стали приходить сообщения, что на помощь Бадахосу форсированными маршами идет маршал Сульт, и был отдан приказ начать атаку 6 апреля, в десять часов вечера.

Французский гарнизон, зная о приближающемся штурме, заминировал бреши и приготовился к неминуемой атаке.

Ударные силы атакующих насчитывали около 16 тыс. человек.

Как только передовой отряд начал атаку, французские часовые подняли тревогу. В считаные секунды валы были заполнены французскими солдатами, которые обрушили на атакующих смертоносный огонь.

Яростный обстрел опустошал ряды британских и португальских солдат, и вскоре брешь начала заполняться телами мертвых и раненых, поверх которых приходилось перебираться штурмовым войскам.

Французы видели, что им удается сдержать нападение, и что атакующие не способны к дальнейшему продвижению. За два часа примерно 2 тыс. человек были убиты или тяжело ранены возле основной бреши.

3-й дивизии генерала Пиктона удалось достичь вершины стены замка, но сам генерал был ранен во время подъема по лестнице, и его люди оказались внутри замка, но так как все входы в город были заблокированы, они не могли сразу же прийти на помощь другим дивизиям.

Все атаки союзников были остановлены, а их потери были столь велики, что герцог Веллингтон собирался уже остановить штурм, когда он вдруг узнал, что его солдаты заняли замок. Он приказал взорвать ворота замка, чтобы 3-я дивизия поддерживала атаки на бреши с фланга.

5-я дивизия атаковала бастион Сан-Висенте, потеряв 600 человек, и ее бойцы в итоге добрались до верха вала.

По сути, судьба города уже была решена, когда 3-й и 5-й дивизиям удалось объединиться. Видя, что его войска больше не могут держаться, генерал Филиппон отошел от Бадахоса в соседний равелин Сан-Кристобаль, но вскоре ему все же пришлось сдаться.

За время осады из боеприпасов было израсходовано 32 019 ядер, 1826 бомб и 1501 заряд картечи³⁷.

Как написал потом французский историк Абель Гюго (кстати, брат знаменитого писателя и поэта Виктора Гюго), «если для 25 тыс. человек, взявших Бадахос, теперь воздвигнут пьедестал, то для 4 тыс. защищавших его нужно воздвигнуть пирамиду»³⁸.

Когда наступил рассвет 7 апреля, открылась картина ужасающей резни. Тела лежали высокими кучами, а во рвах и окопах текли настоящие реки крови. Глядя на это, Веллингтон плакал и проклинал британский парламент, выделивший ему слишком мало людей и ресурсов.

Во время осады и штурма Бадахоса погибли 5 тыс. солдат и офицеров (указываются также цифры 4800, 4924 и 4760 человек). В это число входит 700 португальцев. При этом 3500 человек были выведены из строя во время штурма; 60 офицеров и более 700 солдат остались в крепости; пять генералов, Кемпт, Харви, Боуэс, Колвилл и Пиктон, были ранены, первые трое очень серьезно; около 600 человек погибли при взятии бастиона Сан-Висенте, столько же в замке, и более 2 тыс. человек в бреши, где каждая дивизия потеряла более 1200 человек³⁹.

После победы начались массовые грабежи и беспорядки. Союзники занялись пьянством и насилием. Бессмысленный разгром Бадахоса потом был отмечен многими историками как особо жестокое преступление, совершенное британской армией: многие дома были взломаны, имущество уничтожено или разграблено, испанские гражданские лица всех возрастов и происхождения изнасилованы, а многие офицеры застрелены при попытке навести порядок.

Капитан Роберт Блейкни потом писал: «Разъяренные солдаты напоминали скорее стаю адских гончих, изрыгнутых из Преисподней ради уничтожения людей, чем то, чем они были всего лишь двенадцать часов назад – хорошо организованной, смелой, дисциплинированной и послушной британской армией, горящей в предвкушении того, что называется славой»⁴⁰.

Несмотря ни на что, некоторые историки пытались оправдывать поведение британских солдат, утверждая, что, учитывая жестокость битвы, подобные последствия невозможно было предотвратить. Например, британский историк Ян Флетчер пишет: «Давайте не будем забывать, что сотни британских солдат были убиты и искалечены во время яростных атак, и оставшиеся в живых видели, как на их глазах убивали их товарищей и братьев. Можем ли мы действительно осуждать их за ту горечь, что они чувствовали, за то, что они хотели выплеснуть на кого-то свой гнев? Штурм крепости – это не то же самое, что обычная битва, в которой жертвы ожидаемы и оправданны. Но когда солдаты идут на заранее подготовленный штурм крепости, в которой уже были сделаны бреши, они могут счесть столь огромные потери неоправданными. Учитывая огромную задачу, стоявшую перед штурмующими, лично я не могу порицать их за их гнев и желание отомстить»⁴¹.

С другой стороны, военный историк Фредерик Мьятт рассуждает так: «Можно было бы обратиться к законам войны, которые, хотя и будучи весьма несовершенными, по крайней мере предполагают уместность капитуляции после того, как в стене появились бреши достаочного размера, на что Филиппон мог бы резонно возразить, что вряд ли можно назвать “достаточными” бреши, по отношению к которым оказались безрезультатны все усилия двух лучших дивизий британской армии, даже если степень этих усилий считать соразмерной их потерям»⁴².

На самом деле, война – дело жестокое, и полный порядок в Бадахосе был восстановлен лишь где-то через трое суток. Веллингтон приказал даже установить виселицу, но никто так и не был повешен.

В письме премьер-министру графу Ливерпулю, написанном на следующий день после взятия города, Веллингтон признался: «Штурм Бадахоса является одним из самых ярких примеров доблести наших войск, когда-либо проявленной. Но я очень надеюсь, что мне никогда более не придется подвергнуть их такому испытанию, как то, что выпало на их долю прошлой ночью»⁴³.

Взяв Бадахос, Веллингтон обезопасил португальско-испанскую границу, и теперь он мог продвигаться в Испанию, на север, в сторону Саламанки.

А что же маршал Сульт? Его (и маршала Мармона тоже) действия, как отмечает Абель Гюго, «не были ни достаточно быстрыми, ни достаточно слаженными, чтобы вынудить англичан отказаться от своего предприятия»⁴⁴.

Ричард Кейтон Вудвиль. 88-й пехотный полк во время осады Бадахоса. 1908

Маршал Сульт, герцог Далматский, собравший все войска Андалузской армии, которыми он мог располагать, находился всего в двух днях марша от Бадахоса, когда узнал, что город только что перешел во власть противника. И он принял решение вернуться в Андалусию, где враг воспользовался его отсутствием, чтобы предпринять несколько враждебных действий.

В частности, в тот момент, когда пал Бадахос, Пенне де Вильмюр, французский эмигрант и подчиненный испанского генерала Пабло Морильо, воспользовавшись отсутствием войск, которые увел маршал Сульт, подошел к Севилье с довольно многочисленным отрядом пехоты и кавалерии. С 5 апреля у него было несколько небольших сражений с отрядами, которые генерал Ринью, губернатор Севильи, послал ему навстречу, и он отбросил их в город. И он отошел назад лишь тогда, когда узнал о том, что армия маршала Сульта возвращается назад.

Арьергард маршала Сульта, сформированный из французской кавалерии, был атакован 11 апреля в Виллагарсии сильным отрядом английской кавалерии под командованием сэра Стэплтона Коттона. Сульт после этого продолжил идти к Севилье. Его 5-й корпус остался для прикрытия границы с Андалусией. Генерал Друэ д'Эрлон организовал свою штаб-квартиру в Фуэнта-Обехуне.

В свою очередь, герцог Веллингтон, довольный взятием Бадахоса, отказался от битвы, которую маршал Сульт, казалось, был готов ему предложить. Он оставил на реке Гвадиане генерала Хилла и двинулся с основной массой своих войск против маршала Мармона, который только что вторгся на границу португальской провинции Бейра.

После всего этого, 18 апреля 1812 года, Наполеон предложил Англии мир, по условиям которого Испания в ее прежних границах осталась бы «под властью» Жозефа Бонапарта, а Португалия была бы возвращена изгнанному в 1807 году королевскому дому Браганса. Но британцы в резкой форме отклонили данное предложение.

14 апреля 1812 года из свежего номера Gazette de France князь А.Б. Куракин узнал, что днем ранее состоялось первое заседание суда по делу «группы Мишеля». Посол был возмущен и одновременно испуган: он не предполагал, что дело о шпионаже, связанное с деятельностью Чернышева, будет все же предано огласке. Князь Куракин немедленно подготовил ноту и отправил ее герцогу де Бассано. В ноте князь выражал удивление по поводу того, что во французских газетах вдруг заявили о фактах, «в высшей степени странных».

Русский посол заявил, что действие, происходящее на заседании суда, направлено «против чести и достоинства» его государя. Он выразил свое возмущение тем, что французское правительство и министр иностранных дел относятся к тому, что говорится на заседании суда, как к правде, и что, по сути, это они санкционировали публикацию материалов в прессе. Свою ноту князь Куракин закончил требованием опровержения, но никакого опровержения не последовало.

Заседание в парижском суде присяжных по «делу Мишеля» открылось 13 апреля 1812 года.

Обвиняемые должны были ответить по заключению, предусмотренному статьей 76 Уголовного кодекса: «Совершение махинаций или поддержание разведывательных контактов с иностранной державой, которая может начать войну против Франции».

Подсудимых было четверо: Мишель Мишель, Луи Саже, Луи-Франсуа-Александр Сальмон и Жан-Николя Мозес по прозвищу «Мирабо». Эти люди обвинялись в передаче разведывательных данных агентам из России.

И закончилось все тем, что осужден был только Мишель. И хотя генеральный прокурор был убежден в виновности Саже и Сальмона, присяжные их оправдали, поверив в манипуляции со стороны Мишеля.

На самом деле, этот довольно шумный судебный процесс был необходим Наполеону в качестве одного из доказательств «черных замыслов» России и оправдания своего окончательного разрыва с ней.

Забегая вперед, скажем, что, приговоренный к смертной казни, Мишель был казнен 1 мая 1812 года. И что удивительно, среди материалов, относящихся к этому делу, хранящихся в Национальном архиве, не найдено ничего, что указывало бы на то, каким образом он был казнен. Одни говорят, что его гильотинировали, другие – что расстреляли. Ни тому ни другому нет доказательств.

Освобожденные Луи Саже и Луи-Франсуа-Александр Сальмон 5 мая вновь были заключены в тюрьму в качестве «государственных преступников», а эта формула позволяла в годы Первой империи содержать человека в заключении без суда неограниченное время. То есть получается, что они добились оправдательного приговора от присяжных заседателей, но ни в чем не убедили наполеоновский режим. Они содержались под стражей до 1814 года, и сделало их свободными только вступление союзных войск в Париж. А вот следов Жана-Николя Мозеса по прозвищу «Мирабо» архивы вообще не сохранили.

Рано утром 27 апреля (9 мая) 1812 года Наполеон с частью своей свиты выехал из Сен-Клу и отправился в Дрезден. 29 апреля (11 мая) вслед за императором Париж покинул и герцог де Бассано. В тот же день князь А.Б. Куракин составил послание для императора Александра. Он сообщил, что считает себя «уже частным человеком, окончившим свои служебные отношения», и что он в Париже находится «в некоторого рода плену».

До начала войны оставалось всего полтора месяца…

Что же касается А.И. Чернышева, то это не он завербовал Мишеля. Он просто получил этот контакт вместе с «инструкциями по употреблению» от Петра Яковлевича Убри, который осуществил первоначальную вербовку Мишеля задолго до первого приезда Чернышева в Париж. Но Чернышев, и в этом ему нужно отдать должное, сразу же оценил огромные перспективы работы с этим «источником». Войдя в непосредственный контакт с Мишелем, он резко активизировал его деятельность.

В свою очередь, Мишель передавал очень ценную информацию. Ведь неумолимо приближалось время вооруженного столкновения России с Францией, и разведки всех заинтересованных сторон работали с максимальным напряжением. Отметим, что в силу особой государственной важности добываемых Чернышевым через различные каналы сведений они докладывались только трем лицам: императору Александру I, канцлеру империи Н.П. Румянцеву и военному министру М.Б. Барклаю-де-Толли.

Всего А.И. Чернышев с августа 1810 года по февраль 1812 года только в адрес военного министра направил 11 донесений общим объемом 370 листов. Это были не только копии карт целого ряда западноевропейских городов и их окрестностей с имеющимися укреплениями, которые поступали от секретаря топографической канцелярии, но и чертежи новых транспортных повозок, появившихся во французской армии.

Несмотря на то что в ряде французских источников сказано, что «операции, проводимые Чернышевым, относятся, если можно так сказать, к категории вульгарного шпионажа, то есть к покупке документов у служащих низкого уровня» (термин espionnage vulgaire, кстати, пошел от генерала Коленкура, который говорил о «вульгарном шпионаже, который легко выслеживать»), полковник Чернышев проводил огромную аналитическую работу. Он внимательно слушал Наполеона, с которым имел беседы в связи с исполнением своих обязанностей адъютанта Александра I. Он был вхож в кабинеты многих сановников и видных государственных деятелей. Его обожали сестры Наполеона Каролина (королева Неаполитанская и жена маршала Мюрата) и принцесса Полина Боргезе, любовником которой, как утверждается, он был. Всю информацию молодой полковник обдумывал и на многих десятках листов пересылал императору Александру.

Мари-Гийемен Бенуа. Портрет Полины Бонапарт, принцессы Боргезе. 1808

Чернышеву удалось раздобыть подробную сводку о составе и расположении французских войск к середине февраля 1812 года (на 44 листах). Он предположил, что первый эшелон армии вторжения может составлять 350–400 тыс. человек, и это было существенно больше имеющихся у России войск, что делало оправданным стратегическое отступление. На самом деле, к моменту вторжения в Россию наполеоновских войск оказалось еще больше.

К тому же именно А.И. Чернышев в беседах с маршалом Бернадотом, который вскоре стал шведским королем Карлом XIV Юханом, получил твердые заверения в том, что Швеция ни при каких обстоятельствах не будет воевать против России.

И Бернадот свое обещание сдержал. Невольно напрашивается аналогия: в 1941 году советский разведчик Рихард Зорге сообщил важную информацию о том, что Япония не нападет на Советский Союз. Это позволило перебросить значительное количество дивизий под Москву и выиграть Московскую битву.

А.И. Чернышеву удалось избежать ареста и вовремя уехать из Парижа, и именно он еще в феврале 1812 года доложил в Санкт-Петербург: «Война неотвратима и не замедлит разразиться»⁴⁵.

Наполеон несколько раз заявлял о своем желании вести «политическую» войну, цель которой заключалась в том, чтобы покончить с Россией – сторонницей Англии. Да, все это – чтобы лучше бороться против коварного Альбиона, который оставался основным врагом императора. Так, например, в письме к министру полиции Жозефу Фуше, который считал поход в Россию пугающим и опасным, он весной 1812 года написал: «Испания падет, как только я уничтожу английское влияние в Санкт-Петербурге <..> Не волнуйтесь, смотрите на войну с Россией как на войну во имя здравого смысла, настоящих интересов, покоя и безопасности всех»⁴⁶.

Наполеон говорил, что хочет вести войну цивилизации против русского варварства, которое могло помешать ему осуществить свою мечту об объединении Европы под французским господством. Вот его слова: «Мое предназначение не выполнено. Я хочу завершить то, что только намечено. Нам нужен европейский кодекс, европейский кассационный суд, единая валюта, единые меры и веса, единые законы. Мне нужно сделать из всех народов Европы единый народ, а из Парижа – столицу мира»⁴⁷.

Со своей стороны, Россия тоже готовилась к войне. Император Александр I 14 (26) апреля 1812 года прибыл в Вильно. Считается, что накануне войны он, таким образом, попытался взять на себя общее руководство.

Военный историк Карл фон Клаузевиц с некоторым недоумением пишет: «Можно видеть, как мало император Александр подготовился к принятию действительного верховного командования. По-видимому, он ни разу не продумал этой задачи до полной ясности и ни разу формально ее не высказал»⁴⁸.

Вопрос этот имеет принципиальное значение и нуждается в более подробном рассмотрении, ведь получается, что у России было несколько армий, и каждая армия имела своего командующего. А вот единого главнокомандующего к началу войны в русских армиях не было. Почему? Историк А.А. Подмазо предполагает, что «причиной было простое стечение обстоятельств и нерешительность царя»⁴⁹.

Герхард фон Кюгельген. Портрет Александра I. 1801

Но, скорее всего, у Александра были на это совсем другие причины. Он ведь с детства мечтал командовать, а еще безумно хотел лично победить ненавистного ему Наполеона. В воспоминаниях министра иностранных дел графа К.В. Нессельроде точно переданы его слова, сказанные им еще осенью 1811 года: «В случае войны я намерен предводительствовать армиями»⁵⁰.

И он принялся активно предводительствовать, направляя свои приказы командующим армиями, а иногда корпусами и даже просто отдельными отрядами, минуя их непосредственных начальников. Дикость, конечно, но именно так обстояли дела, по крайней мере в первое время войны.

Когда император Александр прибыл в Вильно, он автоматически вступил в командование 1-й Западной армией. Как ни странно, он стал главнокомандующим только этой армии, так как приказа о принятии императором на себя общего командования не последовало. Более того, не были созданы ни отдельный Главный штаб при императоре, ни отдельная Главная императорская квартира. А утверждения о том, что император являлся единым главнокомандующим только потому, что он отдавал приказы всем армиям, несостоятельны, так как по своему статусу он мог отдавать любому генералу любые приказы вне зависимости от того, являлся ли он при этом единым главнокомандующим или нет. И он мог отдавать приказы, даже не выезжая из Санкт-Петербурга.

Подобное положение было чревато серьезными осложнениями.

В конце концов Александр I покинул войска. После этого М. Б. Барклай-де-Толли, облегченно вздохнув, сразу же автоматически вступил в командование. Но вот чем? Как ни странно, только 1-й Западной армией. При этом, и это удивительно в условиях начинающейся войны, он хотя и был военным министром, но все же не являлся единым главнокомандующим. Формально командующий 2-й Западной армией князь П.И. Багратион не обязан был ему подчиняться. Как совершенно верно отмечает историк В.М. Безотосный, император уехал, «оставив главнокомандующих самих искать выход из создавшегося положения»⁵¹.

Наверное, покидая армию, император Александр просто забыл о том, что на войне без единоначалия никак нельзя. А может быть, он этого и не знал? Все-таки не военный был человек. А вот по-настоящему военный человек Наполеон всегда говорил, что один даже плохой главнокомандующий все равно лучше двух хороших.

А в это время на «турецком фронте» реальный мирный договор так и не был подписан.

М.И. Кутузов обозначил требования российской стороны. К ним относились свободное и спокойное существование Сербии с правлением, независимым от султана, подтверждение привилегий княжества Валахского и части Молдавии, оставление завоеваний в Азии в нынешнем их положении на пять лет (по прошествии этого срока предлагалось назначить с обеих сторон комиссаров «для постановления границы»).

Турецкий представитель Гулиб-эфенди ответил, что всего важнее вопрос об азиатских владениях Порты, и султан ни в каком случае не согласится тут на какие-либо уступки. А в Европе он предлагал определить границей реку Прут (за исключением Измаила и Килии с их округами).

М.И. Кутузов обещал, что проинформирует обо всем императора Александра, а Гулиб-эфенди говорил, что проинформирует обо всем султана. Он заявил, что не может сделать никаких отступлений от выданных ему инструкций и что он должен отправить в Константинополь курьера для разъяснений. И так могло продолжаться до бесконечности.

Наконец, на совещании 20 апреля российские уполномоченные заявили, что предложения, сделанные Гулиб-эфенди, доказывают, по мнению Кутузова, желание представителей Порты затянуть время. И, собственно, так оно и было.

Анри Гийом Шлезингер. Портрет султана Махмуда II. 1839

При этом обеспокоенный император Александр I «именем Отечества убеждал Кутузова употребить все усилия для заключения мира с Портой»⁵². Подписание мира было крайне важно для него в связи с надвигавшейся войной с Наполеоном, однако М.И. Кутузов почти год оставался в бездействии. И складывается впечатление, что ему мешала заключить столь важный для России мир боязнь назначения в войска, которые должны были противостоять Наполеону. Вот, например, что он писал жене 18 апреля 1812 года: «Ежели бог даст, что сделаю мир, то боюсь, допустят ли меня до Петербурга. Впрочем, кажется, что мне при армии делать нечего. Места, слава богу, заняты достойными людьми»⁵³.

Император, в конце концов, был взбешен подобным ходом переговоров и, «недовольный их затянутостью, Александр I решил заменить Кутузова. В результате он назначил главнокомандующим Молдавской армией бывшего военно-морского министра адмирала П.В. Чичагова»⁵⁴.

Объясняя отставку Кутузова, Александр заявил: «Мир с Турцией не подвигается; неистовства войск наших в Молдавии и Валахии раздражили жителей; ко всему этому присоединяются беспечность и интрига. Кроме того, я не думаю, чтоб теперешний главнокомандующий, виновник этих бедствий, был способен получить результаты, для которых потребны: энергия, сила воли и поспешность в исполнении»⁵⁵.

20 апреля (2 мая) 1812 года П.В. Чичагов выехал к месту своего нового назначения.

6 (18) мая 1812 года П.В. Чичагов прибыл в Бухарест. Он явился в ставку Кутузова и… узнал, что предварительный мирный договор был подписан накануне.

А что же Кутузов? Узнав о назначении П.В. Чичагова, он, «дабы не упустить лавры миротворца, поспешил первым заключить мир с Турцией»⁵⁶.

Как говорится, и смех и грех, ибо этой своей поспешностью, доселе и никогда после того ему не свойственной, он «поставил царя и адмирала в глупейшее положение»⁵⁷.

Так получилось, что адмирал П.В. Чичагов «опоздал с прибытием на место всего на один день»⁵⁸.

Фактически М.И. Кутузов «форсировал подписание мирного Бухарестского договора», и сделано все было на не вполне выгодных условиях, так как «Россия приобрела лишь Молдавию по реке Прут, хотя фактически уже давно занимала всю Румынию до Дуная»⁵⁹.

Окончательный мирный договор был подписан 16 (28) мая 1812 года в Бухаресте: со стороны России – М.И. Кутузовым, со стороны Турции – Ахмед-пашой. Согласно этому миру, к России отошла часть Молдавии, которая позже стала называться Бессарабией, но другая часть Молдавского княжества осталась под турецким господством. Более того, мир, подписанный Кутузовым, обязал Россию возвратить Порте все пункты на Кавказе, «оружием завоеванные» (Турции были возвращены Анапа, Поти и Ахалкалаки). Но зато Российской империи передавался участок Черноморского побережья с городом Сухум и предоставлялось право свободного торгового судоходства по всему течению Дуная, а военного судоходства – до устья реки Прут.

Тогда Кутузов написал императору Александру: «Предаюсь великодушию Вашего Императорского Величества. Что я ничего лучшего сделать не мог, тому причиною положение дел в Европе; что я никаких не упустил стараний и способов, тому свидетель Бог <..> Но ежели за всем этим выгоднее будет разорвать все мною сделанное, в таком случае приму без роптания все, что касательно меня последовать может; несчастие частного человека с пользою общею ни в какой расчет не входит»⁶⁰.

29 июля (10 августа) 1812 года за усердную службу, ревностный труд и заключение «полезного мира» М.И. Кутузов был возведен вместе со своим потомством «в княжеское Всероссийской империи достоинство» с присвоением ему титула светлости.

К сожалению, как потом выяснилось, мирное соглашение было подписано на таких условиях, что многие важнейшие условия российского правительства не были выполнены. Именно по этой причине М.И. Кутузов «впал во временную немилость»⁶¹.

Территориальные изменения по Бухарестскому мирному договору16 мая1812 года

Прибыв на место, П.В. Чичагов мог исправить положение лишь частично. Это и понятно, главное дело уже было сделано. А между тем ненависть Кутузова к адмиралу росла. Генерал А.Ф. Ланжерон свидетельствует: «Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ситуации. Но счастье и тут помогло ему. Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам, и к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым <..> тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой»⁶².

Понятно, что причиной неудовольствия императора были заключенные Кутузовым статьи Бухарестского договора, которые в Санкт-Петербурге нашли слишком мало отвечающими интересам России. Но при существовавших обстоятельствах, скорее всего, более выгодных условий от Порты получить было нельзя. Однако ожидавшееся со дня на день вторжение Наполеона диктовало крайнюю необходимость покончить во чтобы то ни стало с Турцией, чтобы дать возможность получить закаленную в боях Дунайскую армию.

Что же касается П.В. Чичагова, то он, прибыв в Бухарест, быстро обнаружил злоупотребления со стороны Кутузова. Как оказалось, в армии «процветало воровство, а потери в личном составе из-за болезней были сопоставимы с боевыми. Чичагов доложил об этом высочайшему начальству»⁶³.

Павел Васильевич Чичагов происходил из древнего княжеского рода и был сыном прославленного адмирала Василия Яковлевича Чичагова, умершего в апреле 1809 года. И он «был уже тем “не любезен”, что первым и единственным осудил коррупцию в Дунайской армии Кутузова»⁶⁴.

Это и неудивительно, ведь, отправляя Чичагова на юг, император Александр сказал ему следующие слова: «Я вам не даю советов, зная, что вы злейший враг произвола»⁶⁵.

Следует отметить, что этот адмирал пользовался исключительным расположением императора. Назначая его в Бухарест в качестве преемника «медлительному» Кутузову, он характеризовал его в одном из своих писем как «человека с головой (homme de tête)»⁶⁶.

Впрочем, особого шума чичаговский доклад не произвел.

Человеком Павел Васильевич был сложным. С одной стороны, вице-адмирал В.М. Головнин писал, что он лишь «самого себя считал способным ко всему, а других ни к чему».⁶⁷ Но был и другой Чичагов – «честный, решительный, ранимый, готовый прийти на помощь, когда другие бездействуют. За что он, впрочем, и поплатился»⁶⁸.

Очень скоро мы увидим, чем закончится для него конфликт с М.И. Кутузовым.

Но пока Кутузов, оставшись не у дел, уехал в свое родовое имение Горошки, чтобы оказаться рядом с женой и всем тем, что нравилось ему гораздо больше длительных переходов и прочих военных забот. При этом, напомним, уже шел 1812 год, а опытный генерал от инфантерии, каковых в русской армии было тогда не так и много, стал «только зрителем борьбы народов»⁶⁹.

Зато Молдавская армия, переименованная в Дунайскую, наконец-то освободилась для войны против Наполеона. К сожалению, эта армия, которую так ждали в России, из-за новых переговоров с представителями Порты на целый месяц задержалась на юге. И она, отделенная от российских главных боевых сил огромным пространством, подверглась опасности быть отрезанной войсками Наполеона, который хотел и вполне мог разбить все русские армии отдельно – одну за другой.

Буквально накануне вторжения Наполеона в Россию А.И. Чернышев представил императору Александру I докладную записку «О средствах к предупреждению вторжения неприятеля в 1812 году», где он обратил внимание на необходимость объединения военных сил и создания резервной армии. Особо Александр Иванович подчеркнул важность соединения двух русских армий, а также указал на опасность, которой подвергнутся русские войска, если врагу будет отдана важная дорога, ведущая из Минска в Смоленск и в Москву. Чернышев вновь напоминал о необходимости затягивания военных действий и подготовки подкреплений внутри страны.

А.И. Чернышев писал: «Затягивать на продолжительное время войну, умножать затруднения, иметь всегда достаточные армии в резерве <..> Этим можно совершенно спутать ту систему войны, которой держится Наполеон, заставить отказаться от первоначальных своих планов и привести к разрушению его войска вследствие недостатка продовольствия или невозможности получать подкрепления, или вынудить к ложным операциям, которые будут для него гибельны <..> Это единственно возможный образ действия, которому должно следовать наше правительство в таких затруднительных и важных обстоятельствах»⁷⁰.

Как свидетельствуют очевидцы, прочитав докладную записку, император Александр обнял и поцеловал Чернышева.

Укрепление русской армии накануне войны с Наполеоном шло быстро. По данным генерала М. И. Богдановича, на конец 1810 года она насчитывала 400–420 тыс. человек с 1552 орудиями. К июню 1812 года число войск было доведено до 480 тыс. человек с 1600 орудиями⁷¹.

Формирование столь многочисленной армии не остановило российское правительство: «…оно пеклось также и о составлении сильных резервов. Высочайшим указом от 16 сентября 1811 года предписан был рекрутский набор, по 4 человека с 500 душ мужеского пола <..> Сей набор послужил к составлению многочисленных рекрутских депо, расположенных во внутренних губерниях, ближайших к тем, в коих собирались армии»⁷².

В итоге все сухопутные силы составили более 500 тыс. человек только регулярных войск. Такого в России не наблюдалось никогда!

Как водится, Россия к войне, о начале которой было известно с точностью до дня, подготовиться не успела. Тем не менее были составлены три армии, а потом из резервов «на скорую руку» были образованы еще несколько, в том числе та, что была поручена генералу А.П. Тормасову.

К началу войны 1812 года М.Б. Барклай-де-Толли хоть и был военным министром, но командовал лиш 1-й Западной армией, размещенной в Литве. Эта армия насчитывала 120 210 человек и 580 орудий.

2-я Западная армия под командованием князя П.И. Багратиона стояла между Неманом и Бугом, а 3-я резервная обсервационная армия генерала Тормасова была расположена на Волыни с главной квартирой в Луцке.

Кроме того, Дунайская армия адмирала П.В. Чичагова находилась на юге, в Молдавии. Еще примерно 35 тыс. человек составляли гарнизоны Риги, Динабурга, Борисова, Бобруйска, Мозыря, Киева и других городов.

Военный историк генерал М.И. Богданович утверждает, что «число русских войск, расположенных на западных границах, простиралось вместе с казаками до 193 тысяч человек, а без казаков было под ружьем регулярных вооруженных сил до 175 тысяч человек»⁷³.

Всего 175 тыс. человек! И это при условии, что, как мы уже говорили, все сухопутные силы России на тот момент составляли более 500 тыс. человек регулярных войск. Удивительно, но император Александр и его «советники» умудрились из этого числа выставить против Наполеона всего чуть больше одной трети, да и то – разделив их на три части, находившиеся на значительных расстояниях друг от друга.

Для сравнения: Великая армия Наполеона насчитывала, согласно тому же генералу Богдановичу, 608 тыс. человек, в том числе 492 тыс. человек пехоты и 96 тыс. человек кавалерии⁷⁴.

О 3-й российской (Обсервационной) армии и ее командующем Александре Петровиче Тормасове почему-то практически не пишут в современных книгах о войне 1812 года. Мы же напишем. Более того, мы выделим действия этой армии в отдельные разделы книги.

А.П. Тормасов был назначен командующим этой армией 15 марта 1812 года. Точнее, армии тогда практически не было, и генерал должен был сформировать ее для прикрытия от неприятеля южного направления. То есть эта армия задумывалась как обсервационная (наблюдательная), и поэтому все внимание историков обычно приковано к двум действующим армиям, но и 3-я армия А.П. Тормасова «в силу необходимости сделалась тоже действующей»⁷⁵.

А.П. Тормасов отличался, прежде всего, очень добросовестным отношением к своим обязанностям. Но при этом среди сослуживцев и подчиненных он не пользовался большой популярностью. Именно поэтому даже воспоминаний о нем оставлено очень немного. И тем не менее именно его армия отличилась тем, что ею была одержана первая бесспорная победа русских над войсками Наполеона в 1812 году.

Безусловно, события на главном московском направлении своим масштабом и драматизмом затмили славу армии А.П. Тормасова, и если подвиги отдельного корпуса П.Х. Витгенштейна, защищавшего подступы к Санкт-Петербургу, были увековечены в монументах и полотнах баталистов, то А.П. Тормасов, прикрывавший южные губернии, так и остался «фигурой умолчания».

3-я армия создавалась для решения ряда задач: обеспечивать левый фланг и тыл 2-й Западной армии П.И. Багратиона, наблюдать за австрийцами (союзниками Наполеона) в Галиции и Буковине, охранять порядок и спокойствие в Волынской и Подольской губерниях.

Сальватор Карделли, Карл (Карл-Христиан-Филипп) Рейхель.

Гравюра. Портрет Тормасова, Александра Петровича, генерала от кавалерии 1814–816

Но реально формирование 3-й армии началось только в мае. Ее основу составили некоторые части 2-й Западной армии, а также резервные батальоны и эскадроны. К моменту же вступления А.П. Тормасова в должность формирование армии еще не было полностью завершено, и к началу войны некомплект ее личного состава составлял около 10%. Сжатые сроки, в которые была сформирована 3-я армия, значительное количество резервных батальонов и эскадронов в ее составе создали у противника впечатление, что эта армия не представляет серьезной боевой силы. Известно, например, мнение Наполеона, высказанное в одном из писем к маршалу Бертье, что армия Тормасова – «это не иное что, как сброд третьих батальонов, необученных рекрутов, которые могут быть употреблены только для удержания в повиновении жителей страны»⁷⁶.

Неизвестный художник. Портрет графа Сергея Михайловича Каменского. 1790

На самом же деле, только корпус барона Ф.В. Остен-Сакена в какой-то мере мог соответствовать этой характеристике. Сводно-гренадерские же батальоны 18-й, 15-й и 9-й пехотных дивизий, Павлоградские и Александрийские гусары, а также драгуны были в своей массе старыми, закаленными в боях солдатами, участвовавшими в кампаниях 1805–1807 годов с французами и 1806–1812 годов с турками. Опытными генералами были и подчиненные А.П. Тормасова: начальник штаба армии И.Н. Инзов, командиры корпусов С.М. Каменский, Е.И. Марков и Ф.В. Остен-Сакен. Что касается кавалерийских начальников, то К.О. Ламберт и Е.И. Чаплиц были одними из лучших в русской армии.

Таким образом, войска 3-й армии генерала Тормасова были вполне боеспособны, что они вскоре и доказали.

В мае 1812 года распространились первые слухи о предстоящей войне Наполеона с Россией, и военные операции в Испании вскоре стали рассматриваться исключительно как второстепенные.

Император сосредоточил все свое внимание на другом, и маршал Мармон, герцог Рагузский, попал в ловушку. Лучшие войска, которые были очень полезными в Испании и которые за четыре года пребывания на полуострове отлично там адаптировались, были отозваны во Францию.

Например, корпусам императорской гвардии, находившимся в Вальядолиде и Старой Кастилии, пришлось вернуться во Францию, а Северная армия была распущена. При этом число врагов росло в пугающей пропорции. Таким образом, вынужденные удерживать огромные территории, французские войска оказались слишком слабыми во всех отношениях.

Да, эта печальная ситуация беспокоила Наполеона, когда он обдумывал свой план против России, и он решил сосредоточить все свои войска на реке Эбро. Были даже подготовлены приказы для этого большого движения, но Наполеона отвлекло от этого замысла взятие Валенсии и разгром там элитных испанских войск. Эти два блестящих успеха, таким образом, невольно привели к фатальным последствиям.

С тех пор, как отмечает историк Рональд Делдерфилд, «в Испании все шло кувырком», и большинство служивших там французов «было убеждено, что там ничто и никогда не будет происходить надлежащим образом»⁷⁷.

Почему? Да потому, что Наполеон, готовя славный поход на Восток, собирался взять с собой восемь маршалов, а те, кто остался в Испании, «нежили и растравляли свою обиду, считая ее незаслуженной, невыносимой и чудовищно несправедливой»⁷⁸.

Да что там говорить: в 1810 году Наполеон сам нарушил политическое единство Испании, подписав декрет, который создал независимые от Хосе I правительства в Каталонии, Арагоне, Наварре и Бискайе. И, по сути, он сам создал для своих маршалов объединенную гражданскую власть и военное командование, а налоги с провинций отныне направлялись в казну размещенных там армий. В начале 1812 года Наполеон аннексировал Каталонию, разделив ее на четыре департамента, которые он сделал частью своей империи. И при этом Хосе I постоянно жаловался брату на нехватку средств и на то, что французские военные не подчиняются ему. Он безуспешно просил у Наполеона денег и даже думал отказаться от испанской короны, однако для Наполеона принцип «война кормит войну» был важнее, чем репутация его старшего брата.

Наполеоновская армия перешла через Неман, и известие об этом поступило в Вильно в ночь с 12 (24) на 13 (25) июня 1812 года. Сразу же стало очевидно, что русские войска слишком растянуты, а потому они не в состоянии эффективно воспрепятствовать вторжению неприятеля.

В подобных условиях М.Б. Барклай-де-Толли, как пишет военный историк генерал Д.М. Бутурлин, «рассудил справедливо, что он должен был уклоняться от сражения, пока не соединит все корпуса, составляющие его армию».

Но тем не менее, несмотря на это убеждение, он неохотно приступил к отступлению. Также должна была начать отступление и 2-я Западная армия князя П.И. Багратиона. Атаман Платов с его казаками получил приказ действовать во фланг и в тыл вражеских корпусов, перешедших через Неман. А вот генерал А.П. Тормасов со своей 3-й Обсервационной армией получил повеление наблюдать за движениями противника. Он должен был отходить к Киеву, если противник пойдет на него.

Казалось бы, все вполне понятно, и дело оставалось лишь за выполнением этих распоряжений. Однако на практике все получилось гораздо сложнее.

За неделю до этого, а именно 6 (18) июня 1812 года, в своем донесении императору Александру из Пружан князь Багратион уже выразил свое недовольство и следующим образом обозначил недостаточный, по его мнению, уровень своего статуса: «Всемилостивый государь! Не быв введен в круг связей политических, я буду говорить о тех только предметах, которые мне известны по долговременной службе…»⁷⁹⁸⁰

Проблема заключалась в том, что Барклай служил под началом Багратиона, получил генеральский чин позже его или, как тогда говорили, был «в генералах моложе», но затем сделал блестящую карьеру и опередил своего бывшего начальника. В армии подобное всегда воспринимается болезненно. Безусловно, соблюдая сложившуюся субординацию, князь вынужден был теперь подчиняться военному министру, но «Багратион вместе с тем не утаивал своего особого – и несогласного с министерским – мнения»⁸¹.

13 (25) июня 1812 года император Александр I объявил своим войскам о начале войны следующим приказом: «Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира; а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император, нападением на войска наши при Ковно, открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и заступника правды, всемогущего творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим об их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего бог»⁸².

Войска Наполеона между тем продолжали быстро двигаться к Вильно.

16 (28) июня часть 1-й Западной армии Барклая-де-Толли, снявшись с лагеря под Вильно, выступила тремя колоннами.

Одновременно с этим 1-й корпус графа П.Х. Витгенштейна отошел к Вилькомиру, и позднее он был направлен на защиту Санкт-Петербурга.

Весли. Миниатюра. Портрет Петра Христиановича Витгенштейна. Первая половина XIX века

Захватив Вильно, Наполеон фактически отрезал 1-ю Западную армию от армии Багратиона (разрыв между ними вскоре составил около 300 км) и занял выгодное стратегическое положение, однако навязать Барклаю-де-Толли генеральное сражение ему не удалось. Почему? Да потому что Барклай справедливо рассудил, что благоразумие требует от него не ввязываться в сражение с противником, почти вдвое превосходившим его в численности. А посему он решил продолжать свое отступление к укрепленному, согласно плану прусского генерала на русской службе Карла-Людвига Фуля, Дрисскому лагерю, в котором он надеялся соединиться с армией князя Багратиона.

М.Б. Барклай-де-Толли имел давно сформировавшееся мнение о том, что является лучшим способом действий против такого выдающегося во всех отношениях противника, как Наполеон. По словам историка Н.А. Троицкого, при таком соотношении сил он «стал действовать по своему, единственно верному, спасительному для России “скифскому” плану»⁸³.

Историк А.И. Попов отмечает, что «принятая русским командованием тактика с первых же дней войны наносила серьезный удар по состоянию Великой армии»⁸⁴.

Совершенно верный вывод! Но почему бы вместо абстрактного «русского командования» не назвать имя Барклая-де-Толли? Или, может быть, эту тактику придумал и последовательно осуществлял кто-то другой?

Безусловно, действие двух разобщенных русских армий на большом расстоянии друг от друга было полной нелепостью. В связи с этим планировалось соединить их и дальше «действовать совокупными силами».

Местом сбора армий был назначен упомянутый выше Дрисский укрепленный лагерь, что и объясняет последовательные действия Барклая-де-Толли. Он отправил курьера к Багратиону с директивой – отступать на Минск, а сам повел свою 1-ю Западную армию к Дриссе. Но вот армия князя Багратиона после этого пошла не на северо-восток, а на юго-восток – на Несвиж и Слуцк, все больше отдаляясь от Барклая. То есть армии пошли не в направлении друг к другу, а в направлении друг от друга! Как написал потом в своих «Записках» генерал А.П. Ермолов, «если бы Наполеон сам направлял наши движения, он, конечно, не мог бы изобрести для себя выгоднейших»⁸⁵.

После этого между Барклаем-де-Толли и Багратионом возникло то, что историки теперь предпочитают называть «недоразумениями». Впрочем, «недоразумения» – это слишком мягко сказано…

По сути, происходило то, что имело место в Испании между маршалами Наполеона, которые действовали сами по себе, не желая подчиняться приказам.

По оценке генерала М.И. Богдановича, имела место досадная ситуация, когда оба уважаемых генерала, «принимая во внимание только встречаемые ими затруднения и не входя в положение один другого, подтверждали собой неудобство действий двумя отдельными армиями на одном и том же театре войны»⁸⁶.

А тем временем шло отступление, и с каждым днем росло всеобщее недовольство, которое в итоге направилось на Барклая, которого в армии почему-то считали «немцем».

29 июня (11 июля) 1812 года 1-я Западная армия собралась в районе Дрисского лагеря (в излучине Западной Двины), но там все оказалось совсем не так, как рисовали планы генерала Фуля. Оказалось, что там вовсе не укрепленный лагерь, призванный задержать наступление Наполеона, а полная катастрофа.

Александр Апсит. Военный совет в Дриссе. 1912

Соответственно, Барклай энергично и авторитетно выступил против «Дрисской затеи» генерала Фуля, а тот в ответ на это обиделся и уехал в Санкт-Петербург.

Барклай же приказал своей армии идти к Витебску, где, заняв выгодную позицию, она должна была соединиться с армией князя Багратиона.

Князь П.И. Багратион в посланиях генералу Тормасову от 4 и 11 июня выражал опасения в том, что противник «ударит на Волынь или Брест-Литовский», воспользуется разделяющим армии пространством и ударит в правый фланг 3-й армии, а потом «обойдет в тыл оной».

Эти прогнозы явно беспокоили А.П. Тормасова. Он не считал возможным растягивать фланги своей армии, и в то же время он не мог оставаться безучастным, понимая обоснованность тревог Багратиона. В связи с этим он написал военному министру М.Б. Барклаю-де-Толли: «Пространство, занимаемое ныне вверенной мне армиею, столь протяженно, что в случае внезапных покушений и начатий неприятельских действий без совершенного открытия каких-либо пунктов отделение войск произвесть не можно»⁸⁷. И он обращался к министру «испросить Высочайшее начертание», чтобы, руководствуясь им, «мог выполнять я обязанности звания моего»⁸⁸.

«Высочайшее начертание» последовало в письме Барклая от 9 июня. Перед 3-й армией были поставлены более конкретные задачи: прикрыв границу одной пехотной дивизией и частью конницы, сосредоточить основные силы около Луцка, а оттуда, в случае наступления главных сил противника против 2-й армии, действовать ему во фланг и тыл. Если же главный удар противника окажется направлен на 3-ю армию, ей следовало отходить к Киеву.

Извещая князя Багратиона о полученных инструкциях, А.П. Тормасов заверил его, что изберет «дорогу самую кратчайшую для действий в тыл неприятеля». Одновременно он сообщил, что не намерен растягивать свой правый фланг: «При нынешних обстоятельствах разбрасываться мне никак не должно. Лучше быть в одном пункте сильну, чем во многих слабу». А еще А.П. Тормасов обнаружил в этом послании ясное понимание главной цели Наполеона в войне. Он написал: «Продовольственная часть на Волыни и другие ожидания должны, кажется, понудить неприятеля воспользоваться ими; однако же сего ожидать не можно, ибо цель его войны состоит в нанесении решительного удара для получения мира, а не вести войну продолжительную: занятием же Волыни прекращения войны достигнуть не может»⁸⁹.

16 июня П.И. Багратион уведомил генерала Тормасова об отходе своей армии через Слоним к Минску. В то же время перед фронтом 3-й армии противник не препринимал активных действий, и разрыв между флангами обеих армий стал стремительно увеличиваться.

А.П. Тормасов забеспокоился, так как имевшиеся у него директивы не предусматривали подобной ситуации. 20 июня он написал военному министру, что отступление армии Багратиона привело к тому, что правый фланг 3-й армии сделался открытым. Плюс он написал, что неясной остается позиция Австрии. Она считалась союзницей Наполеона, и Тормасов спрашивал, действительно ли границы Австрии можно было считать «неприкосновенными от перехода неприятельских войск»⁹⁰. А еще он просил подкрепить его резервными дивизиями и двумя-тремя полками донских казаков.

19 июня (1 июля) 1812 года противник, наконец, открыл операции на юго-западном направлении. Австрийский корпус князя Шварценберга переправился через Западный Буг у Дрогичина и занял Брест-Литовск, Кобрин и Янов. Но потом вплоть до конца июня австрийцы лишь маневрировали и не пытались атаковать войска 3-й армии.

П.И. Багратион, отступая, чуть ли не ежедневно слал А.П. Тормасову письма с просьбами занять Пинск и оттуда ударить противнику во фланг, но Александр Петрович медлил, вероятно, ожидая новых указаний сверху.

Наполеон, вступая на территорию России, думал решить судьбу кампании в одном генеральном сражении, от чего М.Б. Барклай-де-Толли успешно уклонялся. Но император французов не оставлял без внимания и фланги своего наступления. Известна, например, такая его фраза: «Если я возьму Киев, я возьму Россию за ноги; если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову; заняв Москву, я поражу ее в сердце»⁹¹.

Нацеливаясь на «сердце России», Наполеон заранее планировал расчистить себе путь к Санкт-Петербургу, и для этого им были выделены специальные силы: 2-й корпус маршала Удино и 10-й корпус маршала Макдональда. Первому предстояло разбить немногочисленные русские войска, выделенные для обороны пути на Северную столицу, второму – содействовать ему в этом, попутно захватив Ригу, которая открывала морскую дорогу в Россию и возможность снабжения наполеоновской армии по морю.

1-й пехотный корпус под командованием генерал-лейтенанта П.Х. Витгенштейна первоначально входил в состав 1-й Западной армии, которой командовал Барклай-де-Толли. Решение выделить его в самостоятельное формирование, которому предстояло закрыть путь на Санкт-Петербург, Михаил Богданович принял в первые же дни войны, перед тем как выступить из Дрисского лагеря. Корпус Витгенштейна не успел присоединиться к основным силам, его не стали ждать, а поставили перед ним новую задачу.

Корпус Витгенштейна, по состоянию на июнь 1812 года, имел 28 батальонов, 16 эскадронов, 3 казачьих полка и 120 орудий⁹².

Прусский военный теоретик Карл фон Клаузевиц по этому поводу утверждал, что ослабление армии из-за выделения корпуса Витгенштейна было «большим минусом», но при этом можно было рассчитывать, что и Наполеон выставит против Витгенштейна лишь соответствующие силы. С другой стороны, по мнению Клаузевица, и оставить без всякого прикрытия дорогу к Санкт-Петербургу, в котором находилось правительство, было «совершенно немыслимо».

Корпуса Удино и Макдональда (у первого было 48 батальонов, 20 эскадронов и 114 орудий, у второго – 40 батальонов, 16 эскадронов и 100 орудий⁹³) – это и были те самые «соответствующие силы», выделенные Наполеоном для атаки на Санкт-Петербург. Однако как только корпус П.Х. Витгенштейна перекрыл дорогу к столице, ситуация сразу поменялась: к его войскам вскоре стали присоединяться резервные силы и ополченцы. Чтобы справиться с такой, по сути, отдельной армией, Наполеону пришлось сильно напрячь свои силы, а раз так, то, «выделяя корпус Витгенштейна, Барклай действовал вполне разумно»⁹⁴.

Жан Себастьян Руйяр. Портрет Этьена-Жака-Жозефа Макдональда, герцога Тарентского, маршала Франции. 1836

Впервые с противником корпус генерала П.Х. Витгенштейна столкнулся 16 (28) июня 1812 года. В этот день русский арьергард под командованием генерал-майора Я.П. Кульнева встретился в бою с основными частями 2-го корпуса маршала Удино под Вилькомиром – городком в Литовской губернии. Несмотря на явный перевес французов в силах, генерал Кульнев в 12-часовом затяжном бою сумел отбросить наступающих, очистив город и вынудив противника остановиться.

Именно эти события и помешали генералу Витгенштейну присоединиться к основным силам 1-й Западной армии, отступавшим из Дрисского лагеря. А потом, получив приказ не идти на соединение, а разворачиваться для прикрытия Санкт-Петербурга, Петр Христианович изменил направление движения своего корпуса. С этого момента его задачей было противодействовать корпусу Макдональда, наступавшему по Курляндскому тракту, и корпусу Удино, идущему вдоль берега Западной Двины.

А в это время в Испании, 13 июня 1812 года, армия герцога Веллингтона (53 тыс. человек) перешла в наступление на Саламанку. Британский командующий решил разъединить силы маршалов Мармона и Сульта для того, чтобы последовательно разбить их поодиночке.

17 июня союзники уже стояли перед Саламанкой. Французы, уступавшие им в численности, оставили город без боя, отступив на северо-восток, к Вальядолиду, и оставив гарнизоны лишь в трех монастырях, превращенных в мощные форты. Веллингтон подтащил от Сьюдад-Родриго тяжелую артиллерию.

Томас Лоуренс. Портрет Армана Эмманюэля де Виньеро дю Плесси, герцога Ришелье. 1818

В результате 27 июня, после продолжительного обстрела и начавшихся пожаров, французские гарнизоны капитулировали, и Веллингтон полностью овладел Саламанкой. Но эти выигранные десять дней позволили маршалу Мармону собрать все свои силы в единый кулак. При этом (и мы теперь понимаем почему) никто из командующих другими французскими армиями в Испании даже не подумал оказать Мармону содействие.

В тот самый день, когда Наполеон перешел на другой берег Немана и вступил в пределы России, император Александр I ратифицировал статьи Бухарестского мира. Ратификации со стороны султана еще не последовало, так что П.В. Чичагов, опасаясь, что статьи договора не будут ратифицированы, задался мыслью, в случае отказа Порты, возобновить военные действия и даже ударить в направлении Константинополя.

В донесении императору от 29 июня 1812 года он писал: «Наполеон хочет овладеть Петербургом, а мы заставим его трепетать за Константинополь, который для него важнее Петербурга»⁹⁵.

То, что мысль овладеть Константинополем, в случае отказа Порты ратифицировать мир, действительно занимала адмирала Чичагова, видно из письма к герцогу де Ришелье (тогдашнему градоначальнику Одессы) от 25 июня 1812 года. В нем П.В. Чичагов писал: «Хотя мирные переговоры с Портою Оттоманскою приведены уже к окончанию, но ратификации на постановленные полномоченными статьи ко мне еще не доставлено. Для вящего утверждения сего мира, предположено заключить с нею союзный, оборонительный и наступательный договор. Первым основанием оного должно быть условие, чтобы народы христианского исповедания, Порте Оттоманской подвластные, оставались в нашем распоряжении. Буде бы Порта не подала на сие своего согласия, то мир не состоится, и военные действия с турками необходимо возобновлены будут»⁹⁶.

И П.В. Чичагов требовал, чтобы часть вверенного герцогу де Ришелье войска была в полной готовности, по получении приказания, сесть на суда Черноморского флота для следования через Черное море к Дунаю.

Но к счастью, в Бухарест был вскоре доставлен ратифицированный султаном мирный договор, а император Александр I получил эту ратификацию в то время, когда Наполеон уже находился на пути от Смоленска к Москве.

Что же касается Кутузова, то он, как уже говорилось, уехал в Горошки и прибыл в Санкт-Петербург лишь тогда, когда в июне Наполеон перешел Неман и вступил в пределы России.

В это самое время началась активная фаза войны еще и в Северной Америке, где британский флот пытался нарушить франко-американские торговые связи. Британцы, которые вели в то время блокадную войну с Наполеоном, захватывали американские суда, и в результате в США сформировалась «партия войны», сторонники которой призвали к отпору Англии, рассчитывая заодно и расширить территорию США за счет Канады и Флориды. Кстати, за освобождение канадцев от «британского ига» выступал и тогдашний президент Томас Джефферсон. Следующий президент Джеймс Мэдисон (он стал 4-м президентом США в марте 1809 года) и Конгресс объявили войну Англии: президент подписал законопроект 18 июня 1812 года, придав ему силу закона, и этот день стал официально первым днем войны[4]. И что интересно, в этот день Соединенные Штаты впервые в своей истории объявили войну другому государству.

Вполне возможно, что война и не началась бы, если бы не действия так называемых ястребов из западных и южных североамериканских штатов. Они считали, что наступило самое подходящее время, чтобы захватить Канаду, остававшуюся верной Британской короне во время Американской революции. «Ястребы» были уверены, что Великобритания в это время была настолько занята битвой «не на жизнь, а на смерть» с Наполеоном, что ей точно будет не до Канады. Понятно, что у американских «ястребов» были и оппоненты. Им, в частности, «яростно сопротивлялись штаты Новой Англии, которые больше привыкли торговать с Великобританией, а также опасались военной мощи Королевского флота». Однако «ястребы» имели большинство в Конгрессе США, и он проголосовал за объявление войны Великобритании.

По мнению бывшего президента США Томаса Джефферсона, завоевание Канады должно было стать «простым вопросом марша»⁹⁷⁹⁸.

Кстати, позднее, уже в ноябре 1812 года, президент Джеймс Мэдисон, сменивший Джефферсона, утверждал, что в обстановке, какая сложилась в июне 1812 года, «воздержаться от сопротивления – это означало бы предать и предков, и потомков <..> Это означало бы признать, что на море – а моря занимают 3/4 земного шара, и все независимые нации имеют равные права – американский народ не есть независимый народ, но лишь народ-колонист, народ-вассал. В такой момент, перед лицом такой альтернативы, была выбрана война. Нация чувствовала необходимость ее и призывала к ней»⁹⁹.

В то время большая часть населения считала, что аннексия Канады не только обогатит США благодаря захвату монополии на торговлю пушниной, не только лишит Великобританию большой колонии, но и поспособствует увеличению американской территории. Конгрессмен Генри Клей утверждал, что «только одной милиции Кентукки будет достаточно, чтобы положить Монреаль и Верхнюю Канаду к ногам победителей»¹⁰⁰.

А военный министр Уильям Юстес уверял, что захват Канады будет легкой прогулкой и можно будет завоевать Канаду даже без солдат – одними офицерами, за которыми пойдет народ, недовольный своим правительством.

Соотношение сил летом 1812 года выглядело следующим образом. Британский военный флот состоял примерно из 600 кораблей, из которых 100 представляли собой линейные корабли с 60 и более пушками на борту. Численность армии доходила до 100 тыс. человек при тогдашнем населении Великобритании в 18 млн человек (разумеется, без колоний). Население Канады составляло около 0,5 млн человек, численность регулярного войска – около 7 тыс. человек.

Население США в июне 1812 года составляло около 7,7 млн человек. При этом численность регулярной армии не превышала 7 тыс. человек, а военный флот состоял из 16 кораблей и 117 канонерских лодок береговой охраны. Половина сухопутной армии состояла из неопытных новобранцев.

С другой стороны, британские силы, которые можно было немедленно ввести в действие, ограничивались маленьким отрядом в 4500 человек регулярных войск, находившимся в распоряжении генерал-губернатора Канады Джорджа Прево. Также он мог еще надеяться на поддержку индейцев, населявших район западных пограничных поселений, вождь которых Текумсе[5] следил за тем, так разворачиваются события, и был готов воспользоваться ими. Он двинулся от Мичигана к Алабаме, уговаривая индейские племена объединиться в борьбе против американцев.

Если быть совсем точным, в регулярной армии США на тот момент состояло только 6744 человека. И это – несмотря на то, что за полгода до этого Конгресс США принял закон, увеличивавший армию до 35 тыс. человек. Удивительно, но военный министр Уильям Юстес еще 15 апреля 1812 года направил губернаторам штатов циркуляр о квотах призыва: например, Массачусетс должен был выделить 10 тыс. человек, Нью-Гэмпшир – 3500, Коннектикут и Вермонт – по 3 тыс., Род-Айленд – 500. Власти Нью-Гэмпшира и Вермонта подчинились. А вот губернатор Массачусетса Калеб Стронг никак не отреагировал на распоряжение военного министра даже после личного обращения президента. 23 июня 1812 года он написал губернатору Коннектикута Роджеру Грисвольду, что штатам не следует безоговорочно выполнять то, что предписано. Калеб Стронг обосновал это тем, что это противоречит Конституции США, что ни президенту, ни Конгрессу не дано право определять, существуют ли указанные потребности на самом деле, и это определяет лишь губернатор, как главнокомандующий милицией штата.

Отлично осведомленный о действительном положении дел в США русский генеральный консул в Филадельфии Николай Яковлевич Козлов неоднократно отмечал в донесениях в Санкт-Петербург, что попытки правительства увеличить численность американских войск для завоевания Канады наталкивались на «непреодолимые трудности», и «армия Штатов поныне не простирается свыше семи тысяч»¹⁰¹¹⁰².

Несмотря ни на что, активные военные действия в Северной Америке, как и на территории России, начались в июне 1812 года.

Карта местности Северных штатов США на момент войны с Великобританией в 1812 году

В войне с обеих сторон участвовали индейцы: в союзе с англичанами выступали шони во главе с Текумсе, на стороне американцев выступали чероки, чикасо, чокто, крики и семинолы, во главе которых стоял «индейский генерал» Пушматаха. Велась также довольно интенсивная морская война. Например, британская эскадра из пяти кораблей блокировала американские берега. Со своей стороны, американские штаты выпустили множество каперов[7], которым удалось захватить более двух сотен английских торговых судов.

Начавшуюся 18 июня 1812 года англо-американскую войну потом назвали «войной мистера Мэдисона». Дело в том, что даже в современной Америке нет однозначного отношения к той войне, а уж во время самого события его и подавно не было. Многие считали и считают происходившее «бессмысленной» и «разрушительной» войной, во время которой американцы пережили национальный позор.

Что же касается Джеймса Мэдисона, то президент США оставался убежденным противником распространяющегося влияния Великобритании. Он говорил, что «на территории соседней Канады действует английская агентура, поддерживающая многочисленные непрекращающиеся вылазки индейских племен против американских поселенцев на северо-западе страны. Выход из сложившейся ситуации он видел в захвате Канады. По убеждению сторонников такого решения, это позволило бы одним ударом покончить с британскими провокациями с участием индейцев, закрыть источник губительной для национальной торговли контрабанды с территории Канады и приобрести новые территории для заселения их американцами».

Республиканские газеты также неоднократно высказывались в пользу захвата Канады, видя в этом средство воздействия на Лондон. В частности, газета Niles' Weekly Register, начавшая выходить в 1811 году, писала: «Завоевание Канады может быть очень важным для нас и большим ущербом для нашего противника. Это отрежет от снабжения продовольствием и корабельными припасами английскую Вест-Индию и саму метрополию». Газета успокаивала своих читателей: «Война не продлится долго и закончится очень скоро»¹⁰³¹⁰⁴.

Джеймс Мэдисон говорил о войне как о вынужденной мере, и американцы приняли решение вести наступательную кампанию.

Современный историк из Техасского университета Трой Бикхэм, не занимаясь военной стороной конфликта, рассматривает англо-американскую войну как составную часть Наполеоновских войн, подчеркивая, что «республиканцы имели профранцузские симпатии». А еще он пишет, что Наполеону очень «пригодились деньги, полученные за продажу Луизианы», для ведения войны против Великобритании¹⁰⁵.

Как потом окажется, англо-американская война «помогла создать нацию, ставшую более могущественной и решительной в своих экспансионистских планах»¹⁰⁶.

По мнению этого историка, война 1812 года была борьбой за преобладание на Североамериканском континенте и одновременно идеологическим конфликтом между американским республиканизмом и британским колониализмом. «Американские сторонники войны, – пишет Трой Бикхэм, – утверждали, что победа будет означать полный и окончательный разрыв с колониальным прошлым», позволит еще сильнее поверить в то, что «их судьба – доминирование на Североамериканском континенте»¹⁰⁷.

Американская стратегия была предельно проста: армия должна была начать атаку на Канаду по трем направлениям. На западе генерал-майор Уильям Халл должен был выдвинуться из Детройта и пройти через реку Сент-Клер в западную Верхнюю Канаду; вторая группировка под командованием генерал-майора Стивена ван Ренселера должна была ударить по реке Ниагаре и пробиваться к Йорку (ныне это Торонто), в то время как третья группировка предназначалась для наступления от озера Шамплейн на Монреаль и Квебек. Как отмечает историк Дэвид Схиммельпэннинк ван дер Ойе, «ни одна из этих атак не достигла успеха»¹⁰⁸.

Карта военных действий в Луизиане и Флориде в 1812 году

Американская граница охранялась гарнизонами фортов, которые порой весьма далеко отстояли друг от друга. Главными из них были форты Детройт, Дирборн, Макино и др. Со стороны Канады имелись гарнизоны в Монреале, Куинстоне, Эри и др. Британцы господствовали на озерах, имея на них небольшие эскадры, что давало им возможность быстро перемещать войска к различным пунктам. А вот американцы должны были двигаться кружным путем, пробивая себе дорогу через леса и болота.

26 июня 1812 года произошел странный инцидент на острове Карлтон, что на реке Святого Лаврентия, в котором американский гражданин, еще два человека и ребенок были захвачены британским сержантом и тремя солдатами 10-го Королевского ветеранского батальона. Этот остров был уступлен США еще в 1794 году, и зачем был сделан захват людей, неизвестно. В любом случае, эти люди стали первыми пленными начавшейся войны.

Что же касается Флориды, то весной 1812 года американские войска под командованием генерала Джорджа Мэтьюза пришли «на помощь» поселенцам из США на территории восточной Флориды, где была сделана попытка организовать «революцию». Однако в обстановке острого конфликта с Англией правительство Джеймса Мэдисона предпочло не осложнять положение военным конфликтом еще и с Испанией и дезавуировало действия генерала Мэтьюза. Тем не менее американские войска продолжили занимать восточную Флориду, и никто их выводить не собирался.

В это время в России 2 (14) июля 1812 года армия М.Б. Барклая-де-Толли переправилась на правый берег реки Двины и двинулась на юго-восток, в сторону Полоцка. А 7 (19) июля император Александр наконец-то оставил армию.

Карл фон Клаузевиц рассказывает: «Генерал Барклай в своих докладах самым энергичным образом возражал против сражения под Дриссой и требовал, прежде всего, соединения обеих армий, в чем он был совершенно прав. При таких обстоятельствах император принял решение отказаться от командования армией, временно поставить во главе всех войск генерала Барклая, сперва отправиться в Москву, а оттуда в Петербург <..> Несомненно, что лучшего решения император принять не мог»¹⁰⁹.

В своем конечном выводе известный военный историк абсолютно точен, а вот в деталях он ошибается. На самом деле, император не поставил во главе всех войск Барклая-де-Толли ни в начале войны, ни теперь. По понятным причинам, это страшно стесняло любившего порядок во всем Михаила Богдановича. По свидетельству тогдашнего адъютанта Барклая А.Н. Муравьева, от царившей в армии неразберихи генерал «часто приходил в отчаяние: проекты за проектами, планы и распоряжения, противоречащие друг другу, все это <..> нарушало спокойствие»¹¹⁰.

Историк Н.А. Троицкий задается справедливым вопросом: «Царь всем мешал (Барклаю в особенности), всё и вся путал, но мог ли кто сказать ему об этом прямо?»¹¹¹

М.Б. Барклай-де-Толли облегченно вздохнул, однако очень скоро он понял, что никаким главнокомандующим русскими армиями не стал. Да, под его командованием по-прежнему была 1-я Западная армия, но никакого официального документа относительно 2-й Западной армии император по одной ему ведомой причине не оставил. Более того, ситуация сложилась такая, что князь Багратион и не обязан был подчиняться приказам Барклая, так как оба они «превратились в совершенно самостоятельных главнокомандующих частными армиями»¹¹².

Специально исследовавший этот вопрос А.А. Подмазо пишет: «По тогдашней практике, общее командование принимал генерал, имевший над всеми старшинство в чине <..> М.Б. Барклай-де-Толли и П.И. Багратион были произведены в чин генерала от инфантерии в один день (20.03.1809), только Багратион был расположен в приказе выше и следовательно имел старшинство в чине перед Барклаем. Исходя из этого, Багратион должен был принять общее командование. Однако в армиях кроме них находились и другие генералы, имевшие над Барклаем и Багратионом преимущество в чине (например, Л.Л. Беннигсен и А. Вюртембергский, кроме того в армии был брат царя Константин Павлович)»¹¹³.

Естественно, подобное положение привело к тому, что «сразу же начались интриги по поводу общего командования. П.И. Багратион, несмотря на то что он мог требовать подчинения себе младшего по чину, видимо осознав ситуацию, предоставил общее командование над объединенными армиями М.Б. Барклаю-де-Толли, как военному министру. Это была лишь добрая воля Багратиона, и он в любой момент мог отказаться выполнять приказы Барклая. При этом никаких претензий к нему не могло бы быть предъявлено»¹¹⁴.

Вывод из вышесказанного может быть только один – 42 дня, прошедших с момента отъезда императора Александра до приезда М.И. Кутузова, Барклай-де-Толли оставался командующим лишь одной из армий – «подобно Багратиону и Тормасову, на равных с ними началах»¹¹⁵.

Нелепость подобного положения, совершенно недопустимого на войне, усугублялась еще и тем, что Михаил Богданович «не мог, даже как военный министр, отдавать приказы армиям А.П. Тормасова и П.В. Чичагова»¹¹⁶.

Более того, Барклай-де-Толли лишился еще и значительной части своей армии. Произошло это после того, как в районе Дриссы был оставлен 1-й корпус генерал-лейтенанта П.Х. Витгенштейна, в котором состояло примерно 25 тыс. человек при 120 орудиях. При этом граф Витгенштейн получил приказ прикрывать пути наступления наполеоновских войск на Санкт-Петербург.

Итак, 2 (14) июля 1812 года 1-я Западная армия, вынужденно потеряв из своего состава самый мощный корпус, перешла за Двину. Двигаться приходилось очень быстро, так как Барклай опасался флангового удара Наполеона.

6 (18) июля армия Барклая-де-Толли подошла к Полоцку, и, пройдя этот город, расположилась лагерем на Витебской дороге. При этом Михаил Богданович сообщил князю Багратиону, что будет в Витебске 11 июля.

Как пишет Карл фон Клаузевиц, «в Витебске рассчитывали <..> соединиться с Багратионом, притом дорога на Витебск продолжалась дальше на Смоленск, где выходила на большой Московский тракт; она представляла вполне естественную линию отступления для соединения как с Багратионом, так и с подкреплениями, двигавшимися из центральных областей. Это направление было признано генералом Барклаем единственным по своей целесообразности»¹¹⁷.

И действительно, 11 (23) июля 1-я Западная армия вступила в Витебск.

В это время Михаил Богданович написал жене: «Неприятель выдвинул часть своих превосходных сил между 1-й и 2-й армиями с целью открыть себе дорогу в сердце России <..> Я надеюсь, что это будет предотвращено. Я нахожусь теперь на скользком пути, на котором многое зависит от счастья»¹¹⁸.

Как видим, Барклай прекрасно понимал всю непопулярность выбранного им плана военных действий, но он был уверен в своей правоте и просил для себя лишь немного удачи.

Альбрехт Адам. Сражение при Островно 26 июля 1812 года. 1845. Островно – место под Витебском

В Витебске к Барклаю-де-Толли пришло известие о том, что князь Багратион уже находится в Могилёве, то есть в ста километрах к югу от Витебска. Обрадованный этим, Барклай полагал уже соединение 1-й и 2-й армий делом «совершенно обеспеченным»¹¹⁹.

Но, как говорится, не тут-то было…

Конечно, князь Багратион хотел идти к Витебску, но маршал Даву успел взять Минск и отрезал ему путь на северо-восток. С юга наперерез князю Багратиону шел Жером Бонапарт, который должен был замкнуть кольцо окружения вокруг 2-й Западной армии у Несвижа. Корпус Даву в этот момент насчитывал 40 тыс. человек, у Жерома в трех корпусах его группы было около 70 тыс. человек. Итого: 110 тыс. человек. У Багратиона людей было в два с лишним раза меньше.

«Куда ни сунусь, везде неприятель, – писал Багратион генералу Ермолову. – Что делать? Сзади неприятель, сбоку неприятель… Минск занят… и Пинск занят»¹²⁰.

В результате князь Багратион вынужден был идти через Слуцк и Бобруйск на Могилёв, но и там, после сражения под Салтановкой, имевшего место 11 (23) июля, он не смог прорваться на соединение с Барклаем-де-Толли и пошел к Смоленску кружным путем через Мстиславль.

Естественно, Михаил Богданович ничего этого не знал и знать не мог.

У военного историка генерала М.И. Богдановича читаем: «Барклай-де-Толли, введенный в заблуждение слухами о занятии князем Багратионом Могилёва <..> писал смоленскому губернатору, что он вместе с Багратионом перейдет к наступательным действиям»¹²¹.

Письмо это было им написано 11 (23) июля 1812 года. В тот момент Барклай не имел точных сведений ни о численности противника, ни о маневрах Багратиона. В результате он решил идти навстречу 2-й Западной армии. Но очень скоро его планы изменились. Историк Е.В. Анисимов по этому поводу пишет: «Двигаться дальше, на Оршу, как поначалу объявил в своем письме к Багратиону Барклай, главнокомандующий 1-й армией отказался. Войска, пройдя форсированным маршем по тяжелой дороге, были истомлены до предела, нужен был отдых хотя бы на один день. К тому же солдатам не хватало провианта, и его начали брать силой у местного населения»¹²².

На самом деле заставили Барклая отказаться от намеченного движения на юг известия о быстром движении основных сил Наполеона к Витебску. И тогда он решил, что «позиция под Витебском весьма удобна для сражения»¹²³.

Нужно было только обязательно дождаться подхода армии князя Багратиона. Однако…

Генерал Ермолов со свойственной ему пылкостью раскритиковал позицию под Витебском, заявив, что она имеет множество недостатков. Позднее он написал об этом так: «Местоположение по большей части покрыто было до того густым кустарником, что квартирьеры, не видя один другого, откликались на сигналы; позади трудный переход через глубокий ров; сделать спуски недоставало времени. Главной целью было закрыть город. Я возразил против неудобств позиции, объяснив следующее мое мнение. Дать генеральное сражение опасно, будучи отдаленными от средств пополнить потери. Еще не уничтожена совершенно надежда соединиться с 2-ю армией <..> Если решено принять сражение, то лучше несравненно устроить армию по другую сторону города, имея во власти своей кратчайшую на Смоленск дорогу»¹²⁴.

М.Б. Барклай-де-Толли, оценив основательность доводов своего начальника штаба, приказал отвести войска назад за город.

А тем временем, 12 (24) июля 1812 года, Наполеон находился в полусотне километров от Витебска.

М.Б. Барклай-де-Толли, умоляя князя Багратиона поторопиться, писал: «Глас отечества призывает нас к согласию. Оно есть вернейший залог наших побед и полезнейших от них последствий, ибо от единого недостатка в согласии даже славнейшие герои не могли предохранить себя от поражения. Соединимся и сразим врага России! Отечество благословит согласие наше!»¹²⁵

Но Багратиона все не было, и Барклай, твердый в своем намерении соединить две армии, решился принять сражение при Островно – оно имело место 13 (25) июля, и в нем был убит генерал-майор М.М. Окулов[8] – хотя, как утверждает генерал М.И. Богданович, «занятая им позиция не представляла выгод в оборонительном отношении».

Этот же авторитетный специалист дает нам такую оценку возможного результата сражения для армии Барклая-де-Толли: «Несоразмерность его сил с неприятельскими не подавала вероятности в успехе. С нашей стороны можно было ввести в дело не более 80 тысяч человек против 150 тысяч наполеоновской армии»¹²⁶¹²⁷.

От себя добавим, что Наполеон с таким превосходством в численности войск мог легко обойти позицию Барклая и отрезать ему путь к Поречью. Тем не менее генерал уже известил императора Александра о готовящемся сражении, написав ему: «Я взял позицию и решился дать Наполеону генеральное сражение»¹²⁸.

А потом он вдруг приказал своим войскам продолжить отступление. «Обычно это решение объясняют тем, что 15 июля он получил от Багратиона известие о неудаче под Могилёвом и невозможности соединиться с 1-й армией, а также о том, что французы угрожают непосредственно Смоленску»¹²⁹.

На самом деле произошло следующее. Утром 15 (27) июля от князя Багратиона прибыл поручик Н.С. Меншиков и передал сообщение о том, что, к сожалению, князь не может пробиться на север (к Орше) через Могилёв, а посему он вынужден был перейти Днепр, дабы взять направление на Смоленск.

Для Барклая это означало, что нужно было вновь начинать отступление, тем более что и его начальник штаба генерал Ермолов «предрекал ему, в случае боя на позиции впереди Витебска, неизбежную гибель армии»¹³⁰.

В этой непростой ситуации Барклай де Толли решил собрать военный совет.

На нем генерал Ермолов заявил, что надо, «немедленно снявшись с позиции, начать отступление; в противном случае, армия подвергается поражению по частям»¹³¹.

Портрет Алексея Петровича Ермолова из «Военной энциклопедии». 1912–1913

Все согласились с мнением Ермолова, один лишь генерал Н.А. Тучков 1-й предложил остаться на занимаемой позиции до вечера.

В итоге, Барклай-де-Толли, разделяя убеждение своего начальника штаба, приказал отступать через Поречье к Смоленску.

Военный историк генерал Д.П. Бутурлин констатирует: «Намерение дать сражение, принятое единственно с тем, чтобы не потерять сообщений своих со Второй армией, которую предполагали уже при Орше, было оставлено, и Барклай-де-Толли решился отступить к городу Поречье, дабы иметь всегда возможность предупредить неприятеля у Смоленска»¹³².

Таким образом, как пишет историк войны 1812 года Н.А. Полевой, теперь «не Витебск, но Смоленск являлся той точкой, где могла остановиться русская армия»¹³³.

Увидев, что не может рассчитывать на князя Багратиона под Витебском, М.Б. Барклай-де-Толли отказался от своего плана. 15 (27) июля он доложил императору Александру: «Я принужден против собственной воли сего числа оставить Витебск»¹³⁴.

Карл фон Клаузевиц рассказывает: «Однако для русских представляло все же немалый, хотя и побочный интерес попасть в Смоленск, чтобы скорее соединиться с Багратионом; в Смоленске можно было продержаться несколько дней; там находились значительные запасы и кое-какие подкрепления, поэтому для Наполеона, безусловно, представляло интерес отбросить русских от этого города»¹³⁵.

Во второй половине дня, 15 (27) июля, Барклай, как пишет историк Анри Лашук, «исчез в направлении Смоленска»¹³⁶.

По мнению Карла фон Клаузевица, «это явилось истинным счастьем, и мы вправе сказать, что русская армия <..> была спасена»¹³⁷.

Это может показаться удивительным, но Наполеон узнал об отходе русских только утром следующего дня. Объясняя это, историк Н.А. Троицкий обращает особое внимание на то, как отступил Барклай: «Перед рассветом ординарец Мюрата разбудил Наполеона: Барклай ушел! Оставив на месте биваков огромные костры, которые до утра вводили французов в заблуждение, Барклай ночью тихо тремя колоннами увел свою армию к Смоленску»¹³⁸.

Сказать, что Наполеон был взбешен, это значит – ничего не сказать.

А маневр был произведен так, что в штабе Наполеона никто не мог понять: куда делась русская армия? В каком направлении ее преследовать? И что вообще произошло?

Наполеон вызвал к себе начальника штаба маршала Мюрата генерала Белльяра и спросил его о состоянии кавалерии. Тот честно ответил, что «кавалерия сильно тает, слишком длительные переходы губят ее, и во время атак можно видеть, как храбрые бойцы вынуждены оставаться позади, потому что лошади не в состоянии больше идти ускоренным аллюром»¹³⁹.

– Еще несколько дней таких маршей, – добавил бесхитростный герой многих сражений, – и кавалерия вообще исчезнет.

Наполеон в бешенстве бросил свою саблю на разложенную перед ним карту…

Он, «казалось, недоумевал и не знал, на что решиться. Все планы его были расстроены <..> Он мог провозглашать Европе, что русские бегут от него, но сам хорошо видел и понимал, что не робость уклоняет русских от боя»¹⁴⁰.

По мнению историка В.М. Безотосного, «в Витебске Наполеон начал испытывать колебания в вопросе о целесообразности дальнейшего движения вперед»¹⁴¹.

Трехдневные бои в районе Витебска, по данным историка Анри Лашука, «стоили французским войскам около 3 тыс. убитых и раненых, но русские, хотя и были обороняющейся стороной, потеряли еще больше – свыше 4500 человек»¹⁴².

В донесении императору Александру от 15 (27) июля М.Б. Барклай-де-Толли написал: «Войска Вашего Императорского Величества в течение сих трех дней с удивительною храбростью и духом сражались противу превосходного неприятеля. Они дрались как россияне, пренебрегающие опасностями и жизнью за государя и отечество <..> Одни неблагоприятствующие обстоятельства, не от 1-й армии зависящие, принудили ее к отступлению <..> Непоколебимая храбрость войск дает верную надежду к большим успехам»¹⁴³.

Итак, 1-я Западная армия отошла от Витебска тремя колоннами.

В свою очередь, Наполеон, лишенный какой-либо достоверной информации, был вынужден делать свои распоряжения наугад, исходя из предположения, что Барклай не мог отступить иначе как к Смоленску, дабы постараться войти в соединение с князем Багратионом.

Как отмечает историк Анри Лашук, стояла «изнуряющая жара душного русского лета», и треть армии Наполеона «болела или погрязла в мародерстве»¹⁴⁴.

Во французском лагере ощущались усталость и недовольство. Понять людей, находившихся под знаменами Наполеона, можно: все было уже не так блестяще, как в начале войны, и «преследование отступающего противника происходило среди “пустыни”, освещаемой по ночам заревом горящих селений»¹⁴⁵.

С другой стороны, офицер русской артиллерии Н.Е. Митраевкий в своих «Воспоминаниях» рассказывал: «Во весь наш поход от Лиды до Дриссы и оттуда до Смоленска, несмотря на <..> трудные переходы, все до последнего солдата были бодры и веселы. Больных и отсталых было не более, как в обыкновенных походах; лошади были в хорошем теле и не изнурены»¹⁴⁶.

Похоже, что именно это обстоятельство и привело в итоге к тому, что Барклаю-де-Толли и Багратиону удалось, наконец, опередить корпуса Великой армии Наполеона на пути к Смоленску – городу, который по всей справедливости можно назвать ключом от всей России.

Историк Н.А. Полевой описывает действия М.Б. Барклая-де-Толли следующим образом: «Он шел на Поречье, охраняя отправленные туда обозы и тяжести; Дохтуров был отряжен поспешно в Смоленск, предупреждая могущее быть движение туда Наполеона. Он достиг Смоленска 31 июля. Барклай-де-Толли был в Поречье 29-го и 1 августа также сдвинулся к Смоленску»¹⁴⁷.

Теперь уже ничто не могло воспрепятствовать соединению 1-й и 2-й Западных армий.

20 июля (1 августа) главные силы 1-й Западной армии соединились в Смоленске и стали лагерем. В то же время и князь Багратион быстро шел к этому русскому городу.

Как ни стремился Наполеон разбить русские армии порознь, у него ничего не получилось. Пройдя за 38 дней отступления более 600 км, 22 июля (3 августа) 1-я и 2-я Западные армии соединились в районе Смоленска. Это было первой большой неудачей Наполеона в войне 1812 года.

21 июля (2 августа), то есть когда обе русских армии находились на расстоянии всего одного перехода друг от друга, князь Багратион лично приехал в Смоленск и тотчас же явился к Барклаю. При встрече Михаил Богданович сказал:

– Узнал о вашем приезде в Смоленск… А то я уже сам готов был ехать к вам.

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский рассказывает: «При свидании главнокомандующих все объяснилось; недоразумения кончились <..> Князь Багратион был старше Барклая-де-Толли в чине, но от Барклая-де-Толли, как облеченного особенным доверием монарха, не были сокрыты мысли Его Величества насчет войны, и ему, как военному министру, были также известны состояние и расположение резервов, запасов и всего, что было уже сделано и приготовлялось еще для обороны государства. Князь Багратион подчинил себя Барклаю-де-Толли, который в прежних войнах бывал часто под его начальством. Первое свидание продолжалось недолго. Оба главнокомандующие расстались довольные друг другом»¹⁴⁸.

Портрет Александра Ивановича Михайловского-Данилевского из 3-го тома книги «Сторусских литераторов. 1845. Копия с картины неизвестного художника

После этого Барклай написал императору Александру: «Долгом почитаю доложить, что мои сношения с князем Багратионом самые лучшие»¹⁴⁹.

В свою очередь, князь Багратион написал Его Величеству: «Порядок и связь, приличные благоустроенному войску, требуют всегда единоначалия; еще более теперь, когда дело идет о спасении отечества»¹⁵⁰.

В ответ император написал Барклаю-де-Толли: «Я весьма обрадовался, услышав о добром согласии вашем с князем Багратионом. Вы сами чувствуете всю важность настоящего времени, и что всякая личность должна быть устранена, когда дело идет о спасении отечества»¹⁵¹.

В тот же день император ответил и князю Багратиону: «Зная ваше усердие к службе и любовь к отечеству, я уверен, что в настоящее, столь важное для оного время, вы отстраните все личные побуждения, имея единственным предметом пользу и славу России. Вы будете к сей цели действовать единодушно и с непрерывным согласием, чем приобретете новое право на мою признательность»¹⁵².

Эх, если бы всё так и обстояло на самом деле…

А ведь объединенным русским армиям «надлежало только сообразить дальнейшие действия»¹⁵³.

К сожалению, «сообразить дальнейшие действия» было весьма непросто, если не сказать невозможно, и проблема тут состояла в том, что все разговоры о единодушии и согласии между Барклаем и Багратионом представляли собой лишь попытку выдать желаемое за действительное.

Гораздо лучше осведомленный о реальном положении дел в войсках генерал А.П. Ермолов потом в своих «Записках» написал о Барклае-де-Толли так: «Соединение с князем Багратионом не могло быть ему приятным; хотя по званию военного министра на него возложено начальство, но князь Багратион по старшинству в чине мог не желать повиноваться. Это был первый пример в подобных обстоятельствах и, конечно, не мог служить ручательством за удобство распоряжений»¹⁵⁴.

Сказанное выше, безусловно, нуждается в пояснениях.

Прежде всего, Багратион был не «лишь немногим моложе» Барклая-де-Толли. Он был моложе его на одиннадцать с лишним лет. Что же касается всего остального, то тут лучше привести оценку находившегося гораздо более «в курсе» генерала А.П. Ермолова. В его «Записках» читаем:

«Князь Багратион приехал к главнокомандующему, сопровождаемый несколькими генералами, большой свитой, пышным конвоем. Они встретились с возможным изъявлением вежливости, со всеми наружностями приязни, с холодностью и отдалением в сердце один от другого. Различные весьма свойства их, нередко ощутительна их противоположность. Оба они служили в одно время, довольно долго в небольших чинах и вместе достигли звания штаб-офицеров.

Барклая-де-Толли долгое время невидная служба, скрывая в неизвестности, подчиняла порядку постепенного возвышения, стесняла надежды, смиряла честолюбие. Не принадлежа превосходством дарований к числу людей необыкновенных, он излишне скромно ценил хорошие свои способности и потому не имел к самому себе доверия, могущего открыть пути, от обыкновенного порядка не зависящие»¹⁵⁵.

Прежде чем продолжить цитирование слов генерала Ермолова о Барклае, хотелось бы сказать следующее: Алексей Петрович не любил Михаила Богдановича.

Историк В.Н. Балязин по этому поводу пишет: «Для Барклая Ермолов идеальной фигурой не был. Признавая его несомненные воинские дарования, огромную память, неутомимость в труде, обширные познания в деле и незаурядную храбрость, Барклай, вместе с тем, знал, что Ермолов не любит его, что он коварен и отменно хитер, и от него можно нажить немалых козней <..> Но, как бы то ни было <..> ему пришлось служить с Ермоловым до конца войны»¹⁵⁶.

По мнению историка А.Г. Тартаковского, Ермолов «был в изрядной мере наделен и двуличием, и уклончивостью в отношениях с людьми, и способностью лавировать в острых ситуациях»¹⁵⁷.

Нетрудно заметить, что в своих «Записках» генерал Ермолов совсем не щадит Михаила Богдановича. Более того, «именно он, как никто другой, разжигал в главной квартире враждебные Барклаю настроения»¹⁵⁸.

И, что характерно, делал это Ермолов крайне несправедливо, что невольно наводит на мысль об известной зависти. Недаром же сам он говорит о том, что Барклай «возбудил во многих зависть»¹⁵⁹.

Заметим, что завидовать Ермолову было чему, ведь его военная карьера, несмотря на все его достоинства, складывалась весьма непросто: он получил чин полковника в 1805 году, а генерал-майора – в 1808 году, хотя два раза представлялся годом раньше, а ведь в том же 1807 году Барклай-де-Толли тоже был всего лишь генерал-майором.

Портрет князя Петра Ивановича Багратиона из «Энциклопедического лексикона». 1835

С другой стороны, в своих «Записках» А.П. Ермолов даже не скрывает своего восхищения князем Багратионом. Сравнивая Барклая и Багратиона, он пишет:

«Князь Багратион, на те же высокие назначения возведенный (исключая должности военного министра), возвысился согласно с мнением и ожиданиями каждого. Конечно, имел завистников, но менее возбудил врагов. Ума тонкого и гибкого[9], он сделал при дворе сильные связи. Обязательный и приветливый в обращении, он удерживал равных в хороших отношениях, сохранил расположение прежних приятелей. Обогащенный воинской славой, допускал разделять труды свои, в настоящем виде представляя содействие каждого. Подчиненный награждался достойно, почитал за счастие служить с ним, всегда боготворил его. Никто из начальников не давал менее чувствовать власть свою; никогда подчиненный не повиновался с большею приятностью. Обхождение его очаровательное! Нетрудно воспользоваться его доверенностью, но только в делах, мало ему известных. Во всяком другом случае, характер его самостоятельный. Недостаток познаний или слабая сторона способностей может быть замечаема только людьми, особенно приближенными к нему.

Барклай-де-Толли до возвышения в чины имел состояние весьма ограниченное, скорее даже скудное, должен был смирять желания, стеснять потребности. Такое состояние, конечно, не препятствует стремлению души благородной, не погашает ума высокие дарования; но бедность, однако же, дает способы явить их в приличнейшем виде. Удаляя от общества, она скрывает необходимо среди малого числа приятелей, не допуская сделать обширные связи, требующие нередко взаимных послуг, иногда даже самых пожертвований. Семейная жизнь его не наполняла всего времени уединения: жена немолода, не обладает прелестями, которые могут долго удерживать в некотором очаровании, все другие чувства покоряя. Дети в младенчестве, хозяйства военный человек не имеет! Свободное время он употребил на полезные занятия, обогатил себя познаниями. По свойствам воздержан во всех отношениях, по состоянию неприхотлив, по привычке без ропота сносит недостатки. Ума образованного, положительного, терпелив в трудах, заботлив о вверенном ему деле; нетверд в намерениях, робок в ответственности; равнодушен в опасности, недоступен страху. Свойств души добрых, не чуждый снисходительности; внимателен к трудам других, но более людей, к нему приближенных. Сохраняет память претерпенных неудовольствий: не знаю, помнит ли оказанные благотворения. Чувствителен к наружным изъявлениям уважения, недоверчив к истинным чувствам оного. Осторожен в обращении с подчиненными, не допускает свободного и непринужденного их обхождения, принимая его за несоблюдение чинопочитания. Боязлив пред государем, лишен дара объясняться. Боится потерять милости его, недавно пользуясь ими, свыше ожидания воспользовавшись. Словом, Барклай-де-Толли имеет недостатки, с большею частию людей неразлучные, достоинства же и способности, украшающие в настоящее время весьма немногих из знаменитейших наших генералов. Он употребляет их на службе с возможным усердием, с беспредельною приверженностью государю наилучшего верноподданного!

Князь Багратион с равным недостатком состояния брошен был случайно в общество молодых людей, в вихрь рассеянности. Живых свойств по природе, пылких наклонностей к страстям, нашел приятелей и сделал с ними тесные связи. Сходство свойств уничтожало неравенство состояния. Расточительность товарищей отдаляла от него всякого рода нужды, и он сделал привычку не покоряться расчетам умеренности. Связи сии облегчили ему пути по службе, но наставшая война, отдаляя его от приятелей, предоставив собственным средствам, препроводила в Италию под знамена Суворова. Война упорная требовала людей отважных и решительных, тяжкая трудами – людей, исполненных доброй воли. Суворов остановил на нем свое внимание, проник в него, отличил, возвысил!

Современники князя Багратиона, исключая одного Милорадовича, не были ему опасными. Сколько ни умеренны были требования Суворова, но ловкий их начальник, провожая их к общей цели, отдалил столкновение частных их выгод. Багратион возвратился из Италии в сиянии славы, в блеске почестей. Неприлично уже было ни возобновить прежние связи, ни допустить прежние вспомоществования: надобно было собственное состояние. Государь избрал ему жену прелестнейшую, состояние огромное, но в сердце жены не вложил он любви к нему, не сообщил ей постоянства! Нет семейного счастия, нет домашнего спокойствия! Уединение – не свойство Багратиона; искать средств в самом себе было уже поздно, рассеянность сделалась потребностью; ее усиливало беспрерывное в службе обращение. С самых молодых лет без наставника, совершенно без состояния, князь Багратион не имел средств получить воспитание. Одаренный от природы счастливыми способностями, остался он без образования и определился в военную службу. Все понятия о военном ремесле извлекал он из опытов, все суждения о нем из происшествий, по мере сходства их между собою, не будучи руководим правилами и наукою и впадая в погрешности; нередко однако же мнение его было основательным. Неустрашим в сражении, равнодушен в опасности. Не всегда предприимчив, приступая к делу; решителен в продолжении его. Неутомим в трудах. Блюдет спокойствие подчиненных; в нужде требует полного употребления сил. Отличает достоинство, награждает соответственно. Нередко однако же преимущество на стороне тех, у кого сильные связи, могущественное у двора покровительство. Утонченной ловкости пред государем, увлекательно лестного обращения с приближенными к нему. Нравом кроток, несвоеобычлив, щедр до расточительности. Не скор на гнев, всегда готов на примирение. Не помнит зла, вечно помнит благодеяния. Короче сказать, добрые качества князя Багратиона могли встречаться во многих обыкновенных людях, но употреблять их к общей пользе и находить в том собственное наслаждение принадлежит его невыразимому добродушию! Если бы Багратион имел хотя ту же степень образованности, как Барклай-де-Толли, то едва ли бы сей последний имел место в сравнении с ним».¹⁶¹

Историк С.П. Мельгунов по этому поводу совершенно справедливо замечает: «Как ни бледна характеристика Барклая, сделанная Ермоловым в “Записках”, но и она много говорит, если принять во внимание, что эта характеристика исходит от друга Багратиона, в свою очередь, повинного в интригах и известного своей нелюбовью к “немцам”»¹⁶².

Впрочем, оставим мнение генерала Ермолова о Барклае и Багратионе на его совести. В конце концов, каждый человек имеет право на свою собственную оценку происходящего. А пока отметим, что, несмотря на полную непохожесть и нескрываемую враждебность по отношению к Барклаю, при встрече в Смоленске князь Багратион заявил, что «весьма охотно будет служить под его начальством»¹⁶³.

Можно ли было верить этим словам? Конечно же, нет. Как подчеркивает историк А.Г. Тартаковский, «подчинение это было чисто символическим и эфемерным, что обнаружилось буквально через несколько дней»¹⁶⁴.

Карл фон Клаузевиц по этому поводу пишет: «Армия радовалась такому единению, но, по правде говоря, оно было недолговечным, потому что скоро выявилось различие во взглядах, и на этой почве возникли недоразумения»¹⁶⁵.

Опять недоразумения… И опять самого субъективного свойства… Как будто не было в российских вооруженных силах объективных проблем…

25 июля (6 августа) 1812 года состоялся военный совет, на котором присутствовали Барклай-де-Толли, князь Багратион, начальники их штабов и еще несколько высших офицеров.

Генерал И.Ф. Паскевич, командовавший тогда бригадой в 7-м пехотном корпусе генерала Раевского, рассказывает об этом военном совете следующее: «Полковник Толь первый подал мнение, чтобы, пользуясь разделением французских корпусов, расположенных от Витебска до Могилёва, атаковать центр их временных квартир, сделав движение большей частью сил наших, к местечку Рудне. Хотя сначала намеревались было ожидать неприятеля под Смоленском и действовать сообразно сего движения, но как между тем получено было известие, что против нашего правого фланга неприятель выдвинул корпус вице-короля Итальянского с кавалерией, то и решились, по мнению полковника Толя, идти атаковать его, полагая, что и вся армия Наполеона там находится»¹⁶⁶.

Неизвестный художник. Литография. Портрет Ивана Федоровича Паскевича. 1829

Военный историк и генерал Д.П. Бутурлин также утверждает, что именно полковник Толь предложил «немедленно атаковать <..> обратив главную громаду российских сил к местечку Рудне. Он представил, что, действуя с быстротою, должно надеяться легко разорвать неприятельскую линию»¹⁶⁷.

По словам Д.П. Бутурлина, «мнение сие принято было всеми единодушно»¹⁶⁸.

А вот это – неправда. Это князь Багратион всегда, не глядя, выступал исключительно за наступление.

Историк В.М. Безотосный по этому поводу дает очень четкое определение: «Победила точка зрения Багратиона, поддержанная большинством голосов»¹⁶⁹.

Что же касается Барклая, то он был против этого.

Генерал М.И. Богданович в связи с этим уточняет: «Последствия показали, что мы не имели тогда верных сведений ни о числе Наполеоновых войск, ни о расположении их, и потому весьма трудно судить, какую степень вероятности успеха представлял план, предложенный Толем. Осторожный, хладнокровный Барклай, хотя и считал неприятеля слабейшим и более растянутым, нежели как было в действительности, однако же оставался убежденным, что тогда еще не настало время к решительному противодействию войскам Наполеона»¹⁷⁰.

Итак, Барклай-де-Толли был против наступления на Рудню. Но при этом ему «было известно общее жаркое желание войск и начальников их – помериться с неприятелем и положить предел успехам его», и к тому же «сам государь изъявлял ему надежду свою, что соединение наших армий будет началом решительного оборота военных действий»¹⁷¹.

Как видим, Барклай находился под очень сильным давлением, в том числе и самого императора Александра I, а мнение последнего всегда и во всем было решающим, и ослушаться его было практически невозможно.

Император Александр написал тогда Михаилу Богдановичу: «Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных движениях»¹⁷².

По сути, это был приказ наступать, и никак иначе понимать эти слова импертора невозможно.

Генерал М.И. Богданович констатирует:

«Таким образом, Барклай находился в самом затруднительном положении: с одной стороны – собственное убеждение в невозможности противостоять сильнейшему противнику побуждало его уклоняться от решительной с ним встречи; с другой – все окружавшие его, вся армия; вся Россия и, в челе ее, сам государь, требовали, чтобы наши армии заслонили от врага родную землю. Оставаясь в бездействии у Смоленска, невозможно было остановить дальнейшее нашествие французов.

Таковы были обстоятельства, заставившие Барклая-де-Толли, при объяснении с Толем, изъявить, против собственного убеждения, готовность свою предпринять наступление, но не иначе, как обеспечивая сообщение войск со Смоленском и не подвергаясь опасности быть атакованным с обеих сторон. Для этого, по мнению Барклая, следовало, оставив 2-ю армию у Смоленска для прикрытия московской дороги, двинуть 1-ю против левого крыла неприятельской армии, овладеть пространством между Суражем и Велижем и занять его отрядом генерала Винцингероде. Когда же Первая армия таким образом утвердится на фланге неприятеля, тогда войска обеих армий должны были направиться к Рудне и действовать сосредоточенными силами»¹⁷³.

22 июля (3 августа) Барклай доложил императору Александру: «Я намерен идти вперед и атаковать ближайший из неприятельских корпусов, как мне кажется, корпус Нея, у Рудни. Впрочем, по-видимому, неприятель готовится обойти меня с правого фланга корпусом, расположенным у Поречья»¹⁷⁴.

На военном совете 25 июля (6 августа) полковник Людвиг фон Вольцоген предложил укрепить по возможности Смоленск и ждать в нем французов. Это предложение явно не согласовывалось с общим мнением о том, что у Смоленска не было выгодной оборонительной позиции.

Военный историк генерал М.И. Боданович подчеркивает: «За исключением Вольцогена, всегдашнего поборника отступления, и самого Барклая-де-Толли, все члены совета желали решительных наступательных действий, и потому положено было идти соединенными силами на центр неприятельского расположения, к Рудне»¹⁷⁵.

Вышеизложенные обстоятельства дают право историку А.Г. Тартаковскому утверждать, что «в результате горячих дебатов» Барклаю-де-Толли «был навязан тот способ действий, который в глубине души он не одобрял»¹⁷⁶.

А вот историк Е.В. Анисимов четко указывает на то, что «идея движения на Рудню принадлежала Багратиону»¹⁷⁷. И еще он отмечает, что Барклай-де-Толли в тот момент «явно нервничал»¹⁷⁸.

Еще бы тут не нервничать, когда все делается совсем не так, как следовало бы делать…

В.И. Левенштерн, бывший в 1812 году адъютантом Михаила Богдановича, потом рассказывал: «Я никогда не замечал у Барклая такого внутреннего волнения, как тогда; он боролся с самим собою: он сознавал возможные выгоды предприятия, но чувствовал и сопряженные с ним опасности»¹⁷⁹.

Как видим, все это явно противоречит утверждению академика Е.В. Тарле о том, что Барклай «решил предупредить нападение на Смоленск и сам двинул было авангард в Рудню, но почти сейчас же отменил приказ»¹⁸⁰.

Это неправда. На самом деле, не сам решил и не сам двинул. Скорее, Барклай, вопреки собственному убеждению, вынужден был согласиться с мнением военного совета, но «с условием не отходить от Смоленска более трех переходов – на случай, если Наполеон попытается отрезать русские войска от Смоленска»¹⁸¹.

А тем временем «нравом кроткий» и «обхождения очаровательного» князь Багратион, раздраженный всем, что делает Барклай, писал графу Ф.В. Ростопчину: «Между нами сказать, я никакой власти не имею над министром [Барклаем-де-Толли. – Авт.], хотя и старше я его. Государь по отъезде своем не оставил никакого указа на случай соединения, кому командовать обеими армиями, и по сей самой причине он, яко министр <..> Бог его ведает, что он из нас хочет сделать: миллион перемен в минуту, и мы, назад и вбок шатавшись, кроме мозолей на ногах и усталости, ничего хорошего не приобрели»¹⁸².

Русский план сражения под Смоленском. 5 августа 1812 года

В своей горячности этот «обязательный и приветливый в обращении» человек пошел еще дальше, пытаясь обвинять в военных неудачах самого императора: «От государя ни слова не имеем, нас совсем бросил. Барклай говорит, что государь ему запретил давать решительные сражения, и всё убегает. По-моему, видно государю угодно, чтобы вся Россия была занята неприятелем. Я же думаю, русский и природный царь должен наступательный быть, а не оборонительный»¹⁸³.

Как бы то ни было, 26 июля (7 августа) 1812 года русские армии выступили из Смоленска. На этот момент, благодаря их соединению, «численность всего войска возросла до ста двадцати тысяч»¹⁸⁴.

Войска двинулись к Рудне, в районе которой планировалось «встретить центр неприятельской армии»¹⁸⁵.

При этом расчет делался на то, что «по дороге на Рудню есть удобные позиции, заняв которые можно было бы дать Наполеону генеральное сражение»¹⁸⁶.

Но в ночь с 26 на 27 июля Барклай вдруг получил известие о сосредоточении войск противника у Поречья.

На самом деле, это означало следующее: все передовые посты французов отступили, кроме отряда, стоявшего в Поречье. Из этого Барклай заключил, что основные силы Наполеона должны были находиться между Поречьем и Витебском, а посему, опасаясь быть обойденным с фланга и отрезанным от Смоленска, он решил остановить свое движение к Рудне.

Естественно, князь Багратион «был чрезвычайно недоволен отменой первоначального решения, и с этого времени стали постоянно возникать разногласия и споры между обоими генералами»¹⁸⁷.

Эх, если бы только с этого времени…

Горячий по натуре князь П.И. Багратион с самого начала войны не скрывал своей неприязни к М.Б. Барклаю-де-Толли. С самого начала войны он ратовал за наступление и всячески критиковал стратегию военного министра. При этом обоих полководцев не могло не страшить возможное окружение. Именно поэтому, кстати сказать, было принято решение далеко от Смоленска не отходить и обеим армиям не отдаляться друг от друга дальше, чем на расстояние одного перехода.

Осторожность Барклая вполне понятна: Наполеон мог занять Смоленск и отрезать русские войска от Москвы. Абсолютно достоверных сведений о положении войск Наполеона у него не было, а посему слишком рисковать он не счел нужным. Позиция князя Багратиона была несколько иной: сам он вряд ли знал о противнике больше, чем Барклай-де-Толли, но зато был совершенно уверен, что действовать нужно иначе. Но вот как? Как и всегда, обладавший вулканическим темпераментом князь Багратион предпочитал довериться своей интуиции.

При этом в отношении Барклая он заявил следующее: «Невозможно делать лучше и полезнее для неприятеля, как он <..> Истинно, я сам не знаю, что мне делать с ним, и о чем он думает?»¹⁸⁸

Право же, складывается впечатление, что все, что думал и делал Михаил Богданович, вызывало в тот момент у князя Петра Ивановича изжогу.

Как видим, противостояние Барклая и князя Багратиона под Смоленском лишь усилилось. В результате после соединения с 1-й Западной армией последний уже открыто стал обвинять Михаила Богдановича в неспособности руководить войсками.

Позднее Барклай так написал про свои отношения с князем Багратионом: «Я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с большим успехом важнейшие предприятия»¹⁸⁹.

Как следствие, и это отмечает британский военный историк Дэвид Чандлер, «личные разногласия Барклая и Багратиона дошли до такой степени, что это уже мешало согласованию действий их армий»¹⁹⁰.

А тем временем русские войска на четыре дня (с 28 по 31 июля) вообще остановились и простояли на месте, непонятно чего ожидая. В результате у Багратиона «лопнуло терпение», и он, «в сущности, почти вышел из повиновения Барклаю»¹⁹¹.

А может быть, именно это и стало причиной «странного» стояния русских на пути к Рудне?

То, что происходило в районе Рудни, британский генерал Роберт Вильсон[10], находившийся в 1812 году наблюдателем при русской ставке, называет «бесплодными маршами и контрмаршами, продолжавшимися в течение восьми дней».

Эти марши и контрмарши в треугольнике Смоленск – Рудня – Поречье «пагубно сказались на моральном состоянии войск и привели к активизации генеральской оппозиции по отношению к Барклаю-де-Толли»¹⁹²¹⁹³.

Генерал Роберт Вильсон рассказал потом следующее: «Барклай оставил все свои наступательные планы, если таковые у него на самом деле были, и с величайшей поспешностью двинулся к Смоленску»¹⁹⁴.

По сути, русским войскам в данном случае просто повезло, ибо эти маневры на северо-западе от Смоленска (сперва к Рудне, потом к Поречью, потом опять к Рудне) едва не стали причиной их гибели, открыв Наполеону русский левый фланг и практически прямую дорогу на Смоленск с юго-запада.

Считается, что Наполеон, лично руководя войсками и переведя их на другой берег Днепра у Расасны, совершил «движение самое искусное из всех, сделанных им в течение сего похода»¹⁹⁵.

Он перевел через Днепр почти 175 тыс. человек, пошел параллельно реке и легко мог без боя взять оставленный русскими Смоленск, отрезав обеим их армиям дорогу на Москву. Сделай он это, положение русских стало бы поистине катастрофическим. И фактически это была бы труднопоправимая ошибка, причем не «русских генералов», а конкретно князя Багратиона и того самого военного совета, мнение которого под давлением императора вынужден был принять Барклай-де-Толли.

Что же касается «крайне неудачного» боя под Красным, имевшего место 2 (14) августа, то в нем генерал Д.П. Неверовский со своей недавно сформированной дивизией, насчитывавшей всего 6 тыс. человек, выдержал атаки огромных сил французов. Он, «отчаянно сопротивляясь, теряя людей, медленно отступал к Смоленску»¹⁹⁶.

Альбрехт Адам. Наполеон перед горящим Смоленском. 1837

В результате Неверовский, потеряв больше половины состава своей дивизии, все же сумел на время задержать наступление главных сил Наполеона и не позволил тому с ходу взять Смоленск.

Этот бой по праву следовало бы назвать одним из самых героических эпизодов войны 1812 года. Впрочем, не все даже советские историки, отлично умевшие «лепить» подвиги из ничего, сделали это. Например, генерал П.А. Жилин ограничился тем, что написал, что «Неверовский отступал, как лев», но его «небольшой отряд не смог, естественно, оказать длительное сопротивление»¹⁹⁷.

И всего-то…

С другой стороны, независимый в своих суждениях британский военный историк Дэвид Чандлер специально подчеркивает, что именно Барклай «очень мудро приказал генералу Неверовскому передислоцировать свою дивизию <..> на южный берег Днепра для охраны подступов к Смоленску и наблюдения за французскими войсками»¹⁹⁸.

Не подлежит никакому сомнению тот факт, что «если бы не доблестное сопротивление дивизии Неверовского, французская кавалерия вполне могла бы достичь Смоленска к вечеру 14 августа»¹⁹⁹.

Что было бы тогда с отрезанными от своих тылов русскими армиями, можно лишь догадываться…

В начале июля А.П. Тормасов получил указание от М.Б. Барклая-де-Толли главными силами армии решительно действовать во фланг и тыл противника, преследовавшего армию П.И. Багратиона. Получив такой приказ, генерал Тормасов незамедлительно приступил к действиям.

8 июля главные силы 3-й армии перешли в наступление на войска противника, находившиеся в Брест-Литовске, Кобрине и Пинске. А несколькими днями ранее, 3 июля, авангард армии, которым командовал К.О. Ламберт, совершил рекогносцировку в пределы Великого герцогства Варшавского. Поняв, что там почти нет войск, К.О. Ламберт предложил генералу Тормасову направиться в глубь герцогства и захватить город Люблин. Но командующий армией строго держался направления в Гродненскую губернию, указанного военным министром, и он отказался от действий, суливших возможность изменить стратегическую ситуацию на правом фланге наполеоновской армии.

В Гродненской губернии силам 3-й армии противостоял саксонский корпус генерала Жана-Луи Рейнье, сменивший там по приказу Наполеона в начале июля пассивных австрийцев князя Шварценберга. Это был один из самых маленьких корпусов Великой армии: накануне похода в Россию он насчитывал всего 18 510 человек (18 батальонов, 12 эскадронов и 50 орудий)²⁰⁰.

Как писал в связи с этим военный историк генерал М.И. Богданович, «число войск корпуса, отряженного на Волынь, было несоразмерно ни с важностью цели его действий, ни с силами, против которых он двигался, и это произошло от недостатка в положительных сведениях о силе нашей армии, расположенной на южном театре действий»²⁰¹.

Просчет Наполеона, недооценившего силы А.П. Тормасова, едва не привел саксонский корпус к катастрофе. План русского генерала «предусматривал отвлечь демонстративными действиями внимание Ж.-Л. Ренье к Янову и Пинску, а в это время зайти в тыл саксонскому корпусу со стороны границы Варшавского государства»²⁰².

Распоряжения командующего 3-й армии были исполнены успешно. В результате слаженных и решительных действий авангардных частей 13 (25) июля отряд князя А.Г. Щербатова выбил саксонцев из Брест-Литовска, а спустя два дня была окружена и разгромлена саксонская бригада генерала Генриха фон Кленгеля в Кобрине (генерал был взят в плен, а вместе с ним 62 офицера, около 2 тыс. рядовых и 8 орудий)²⁰³.

Это была первая в 1812 году русская победа, и она была одержана при полном превосходстве сил над противником, что нисколько не умаляет ни ее значения, ни заслуг А.П. Тормасова.

Известие о победе укрепило патриотические настроения в стране и оптимизм относительно исхода всей войны. И, конечно же, не обошлось без приукрашивания. Например, уже на следующий день после боя генерал Тормасов сообщил князю Багратиону «о совершенном разбитии и покорении всего отряда саксонских войск, занимавших город Кобрин»²⁰⁴.

Дальше – больше. П.И. Багратион написал в Москву Ф.В. Ростопчину о том, что в Кобрине «Тормасов разбил корпус саксонцев, взял пушки и знамена»²⁰⁵.

А М.Б. Барклай-де-Толли на основании полученной информации в приказе по 1-й Западной армии известил войска «о совершенном истреблении корпуса вражеских войск»²⁰⁶. Целого корпуса! Именно так тактический успех вырос в глазах современников до размеров важной стратегической победы, а командующий 3-й армией стал национальным героем. Соответственно, усилилась критика Барклая за его стратегию «скифского отступления» и заманивания противника вглубь страны.

Сам император Александр І написал Барклаю 30 июля: «Присланное от вас ко мне донесение генерала Тормасова возвещает также не только о знаменитой самой по себе победе, но еще более важной потому, что генерал сей действует теперь во фланг и в тыл неприятелю. Столь благополучные начала служат преддверием и подают твердую надежду на счастливое окончание нынешней кампании <..> Я с нетерпением ожидаю известия о ваших наступательных движениях, которые, по словам вашим, почитаю теперь уже начатыми»²⁰⁷.

От щедро награжденного А.П. Тормасова (он получил орден Святого Георгия 2-й степени и 50 тыс. рублей) также ожидали продолжения решительных действий. Однако вместо этого генерал продвинулся от Кобрина до Антополя, где и простоял с 20 по 28 июля в бездействии, объясняя все это необходимостью пополнить недостаток в продовольствии и фураже. И это не было пустой отговоркой. Тем не менее это «не может служить извинением за упущенный шанс уничтожить саксонский корпус. В поступках А.П. Тормасова этого времени администратор явно берет верх над полководцем. Он предпочел “синицу в руках” и упустил военное счастье. Будь на месте А.П. Тормасова П.И. Багратион или другой более энергичный генерал, возможно, ход войны был бы иным»²⁰⁸.

В результате австрийский и саксонский корпуса, соединившись в Слониме 22 июля (3 августа) 1812 года, в свою очередь, перешли в наступление, имея теперь уже численное превосходство над армией А.П. Тормасова.

Тормасов приготовился встретить противника на крепкой позиции у села Городечна. Позиция эта была прикрыта с фронта болотистой речкой, с правого фланга – болотом, а с левого – непроходимым лесом. К 30 июля там были сосредоточены главные силы 3-й армии – примерно 18 тыс. человек. Еще около 13 тыс. человек были разосланы командующим отдельными отрядами в разных направлениях и не успели присоединиться к главным силам. Таким образом, у Городечны войска А.П. Тормасова оказались вдвое слабее противника, так что речь могла идти исключительно об обороне.

К сожалению, генерал Тормасов не провел серьезной разведки местности, и потом выяснилось, что лес на левом фланге оказался проходимым не только для пехоты, но и для артиллерии. Это выяснилось утром 31 июля (12 августа), когда войска саксонского корпуса генерала Рейнье стали выходить из леса и строиться перпендикулярно левому флангу русской позиции, угрожая обойти ее и ударить в тыл.

Сражение у Городечны развернулось 31 июля (12 августа) 1812 года на рассвете. Князь Шварценберг со своими австрийцами не решился атаковать Тормасова с фронта и стал обходить его с фланга. При этом русский генерал проявил хладнокровие и распорядительность: войска его левого фланга развернулись лицом к противнику, а с правого фланга к угрожаемому участку были переброшены подкрепления.

Сражение продолжалось до десяти часов вечера. О его результатах А.П. Тормасов доложил императору Александру І так: «Все усилия неприятеля остались тщетными, войска Вашего Императорского Величества не уступили ему ни шагу, не дали ему ничем воспользоваться и взяли в плен 230 рядовых и 4 офицеров»²⁰⁹.

Тем не менее численное превосходство противника вынудило А.П. Тормасова в ночь после боя отойти к Кобрину.

План битвы при Городечно

Военный историк генерал М.И. Богданович описал итоги этого сражения следующим образом: «Рассматривая действия Тормасова в сражении при Городечне, находим, что хотя он воспользовался нерешительностью своих противников и успел переменить фронт своей позиции, однако же совершил это движение довольно медленно <..> Неприятельские полководцы не умели воспользоваться вполне – ни превосходством своих сил, ни недостатками позиции, занятой русскими войсками <..> Нерешительность неприятельских военачальников была единственною причиною тому, что они, имея на поле сражения 36 батальонов и более 60-ти эскадронов, ввели в дело только 23 батальона и 32 эскадрона»²¹⁰.

К сожалению, во время войны 1812 года в России была сожжена не только Москва, но и Рига. Военным губернатором там был генерал И.Н. Эссен, и это он отдал приказ поджечь рижские предместья.

Так что же там на самом деле произошло?

Как уже говорилось, война началась 12 (24) июня, когда французы навели у Ковно (ныне Каунас) четыре понтонных моста и переправились через Неман. 16 (28) июня войска Наполеона уже были в Вильне (ныне Вильнюс). А потом началось наступление, которое завершилось Бородинским сражением и вступлением захватчиков в Москву. Это все известные факты, которые многократно описывались в исторической и художественной литературе. Но вот что удивительно: обычно, когда рассказывают о ходе Отечественной войны, забывают о военных действиях на северном направлении, и это притом что 1812 год на территории Прибалтики был далеко не спокойным. Наоборот, эта территория в планах Наполеона имела очень большое значение.

Ковно был успешно взят, и при этом французы фактически не встретили никакого сопротивления. После переправы через Неман Наполеон остановился в Ковно, в доме купца Гехеля. Есть данные, что по дороге из Ковно в Вильну Наполеон сказал: «Император Александр пирует в Вильне на балу, на который и я постараюсь поспеть, и вскоре с моим другом буду иметь свидание»²¹¹.

Французы планировали использовать Курляндию в качестве одного из направлений наступления. Предполагалось восстановить великое герцогство Курляндское по всей правой стороне Западной Двины (ныне Даугава). Для достижения этих целей Наполеон сначала хотел осадить и взять Ригу.

В принципе, значение города было важным не только для России, но и для Англии, потому что Рига оставалась последним крупным портом, через который британцы еще могли получать практически круглогодично необходимые ей товары. Кстати, именно по этой причине оборону Риги с моря осуществляла английская эскадра.

Ну и, конечно же, Рига имела большое значение для продвижения вглубь России и как важный порт снабжения французских войск, и как начальный пункт речного пути продвижения к Смоленску, а далее – на Москву.

Планы Наполеона в ходе подготовки к войне постоянно менялись в зависимости от сведений об изменении обстановки. Узнав о мощнейших оборонительных работах в Риге, Динабурге (ныне Даугавпилс) и других городах Курляндии и Лифляндии, а также о сосредоточении русских армий южнее, Наполеон счел это направление слишком опасным для главного удара. Однако значение Риги в любом случае оставалось очень серьезным.

На Ригу Наполеоном был брошен 10-й корпус под командованием маршала Макдональда. Этот корпус состоял из очень боеспособных частей. В него входили баварцы, саксонцы, пруссаки, вюртембержцы, вестфальцы, а также поляки. Все бойцы корпуса хорошо знали образ жизни и традиции местного населения, могли находить с ним общий язык и получить поддержку. Всего 10-й корпус насчитывал около 32 тыс. человек.

Сам Макдональд (француз шотландского происхождения) имел огромный боевой опыт: он прошел путь от простого солдата до маршала, участвовал во многих сражениях, успешно воевал против самого А.В. Суворова.

10-й корпус должен был занять Ригу, а затем, соединившись со 2-м корпусом маршала Удино (28 тыс. человек), двинуться дальше. Макдональд должен был для начала осады ожидать отступления русских от Двины и угрожать правому крылу 1-й армии М.Б. Барклая-де-Толли. С этой целью Макдональд был первоначально направлен с частью своего корпуса (дивизией Гранжана) на Динабург.

Русская армия имела на Северном направлении 1-й пехотный корпус под командованием генерала П.Х. Витгенштейна. Численность корпуса составляла до 30 тыс. человек. В районе Риги занимал позиции корпус Ивана Николаевича Эссена. Численность корпуса доходила до 15 тыс. человек, составленных большей частью из запасных и резервных батальонов и эскадронов.

24 июня (6 июля) к Риге подошло несколько английских военных кораблей во главе с контр-адмиралом Томасом Мартином. После этого британцы и русские стали сооружать канонерские лодки (на часть из них были назначены команды из британских моряков).

В Риге (850 домов и 24 тыс. жителей) было объявлено военное положение, на бастионах рижских укреплений были подняты флаги багрового цвета – сигналы, объявляющие о введении в городе военного положения.

Для того чтобы выдержать осаду, было приказано жителям запастись провиантом на четыре месяца. Всем, кто хотел, предоставили право выехать из города – с предварительным условием поставить за себя людей для содержания караулов.

Водяные трубы, проведенные во всех домах, велено было содержать в совершенной исправности, имея при них по несколько ведер с водой. Если в одном квартале начнется пожар, запрещалось сбегаться из других кварталов на то место, где горит. Наблюдение за этими предписаниями было возложено на так называемых военных граждан, расположенных в каждом квартале. Они должны были назначать команды для ежедневной поверки начальственных распоряжений. Очистили несколько церквей и перевезли в них из окрестностей города и из Курляндии хлеб и большое количество соломы. На Лютеранском соборе устроили телеграф для сообщения с эскадрой контр-адмирала Томаса Мартина.

А тем временем 1 (13) июля корпус маршала Удино атаковал Динабург, но был отражен. И в тот же день в ряде губерний, в том числе Лифляндской и Эстляндской, был объявлен рекрутский набор по пять человек с 500 душ.

Войска маршала Макдональда вошли в Курляндию, продвигаясь тремя колоннами.

Карл Трауготт Феххельм. Санкт-Петербургский район Риги. Июнь 1812

А в ночь с 10 (22) на 11 (23) июля генерал-губернатор Риги И.Н. Эссен отдал приказ сжечь рижские Московское и Петербургское предместья, что привело к разрушительному пожару на территории города.

Что только не писали об этом разные авторы…

Вот лишь одна из интерпретаций: «Генерал-губернатор Эссен на основании ложной тревоги отдал приказ сжечь предместья Риги»²¹².

Или, например, такая «вишенка на торте»: «За “полчища вражеской армии” приняли стадо коров, поднявшее тучи пыли»²¹³.

То, что рижские предместья сожгли из-за стада коров, это ошибочная легенда, кочующая из одного источника в другой. И, по сути, она повлекла за собой другой миф – миф о том, что генерал Эссен тяжело переживал свою торопливость и застрелился в первую годовщину пожара.

На самом деле, И.Н. Эссен погиб 23 августа 1813 года. Он утонул во время лечения на Балдонских серных водах близ Риги.

Так что же в действительности произошло в Риге?

На самом деле, в Риге объявили осадное положение, и от имени военного губернатора города вывесили следующее объявление: «В Московском и Петербургском предместьях отмечены дома, назначенные к сожжению, и те, которые не будут истреблены, почему обыватели домов, остающихся неприкосновенными, приглашаются возвратиться в свои жилища»²¹⁴.

То есть призвали всех живущих вне проведенной черты вернуться в свои дома. Вероятно, это объявление было неправильно понято – как заявление о том, что предместья вообще не будут сжигаться. И часть жильцов вернулась, в том числе и в районы, заранее предназначенные к уничтожению.

А тем временем к И.Н. Эссену явился главный лесничий Курляндии Ренне и сообщил о том, что противник делает попытки перейти Двину у Юнгфернгофа (в 7 км от Риги). Войска начали спешно занимать укрепления. Вверх по реке отправились канонерки и несколько батальонов пехоты по правому берегу. На разведку, к месту предполагаемой переправы, отправился начальник штаба подполковник Карл Людвиг Тидеман. Но прежде, чем пришли сведения от него, прибыло еще одно сообщение из лесничества. И И.Н. Эссен, не дожидаясь Тидемана, послал записку полицмейстеру Отто Крюденеру: «Прикажите зажечь форштадты»[11].

Позднейший отчет полицмейстера указывает на то, что данный приказ повторялся трижды в течение нескольких часов. В это время проводились приготовления и извещались жители домов в черте, подлежащей уничтожению.

Около полуночи, в ночь с 10 (22) на 11 (23) июля, был подан сигнал выстрелом из пушки и звуком трубы. В половине первого ночи был зажжен Московский форштадт, а через полчаса – Петербургский.

Это было страшное зрелище! В один миг в одиннадцати местах запылал огонь. Нашли черные тучи, и поднялся вихрь с дождем. Сначала ветер понесся на город, но вскоре обратился назад и распространил пламя далее черты домов, назначенных к сожжению и в которые жителей приглашали возвратиться, что некоторыми и было сделано. Не помышляя об опасности, многие спали. Пробужденные огромным заревом, люди не успели спасти имущество и считали себя счастливыми, если удалось сохранить жизнь.

По официальным данным, погибло четыре человека и сгорела масса разнообразного имущества. Пожаром были уничтожены пять церквей, 35 казенных зданий, 702 жилых дома, 36 магазинов и множество складов. Без крыши над головой оказались 6882 человека, многие богатые купцы были разорены.

И.Н. Эссен пытался оправдываться. Он издал воззвание к жителям Риги, в котором утверждал, что, по военным законам, форштадты Риги, как препятствующие защите, не могли быть оставлены в целости, что это был его долг, который он обязан был исполнить…

И с военной точки зрения он был совершенно прав. За многие столетия сложилась такая практика, что во время приближения к городу неприятеля деревянные предместья предавали огню, а их жители укрывались в крепости. Но общественное мнение сделало из И.Н. Эссена перепуганного поджигателя и убийцу.

И самое ужасное в этой истории то, что никакого наступления на Ригу наполеоновские войска так и не предприняли. Дело в том, что у маршала Макдональда, шедшего на Ригу, не было необходимой осадной артиллерии, и он остановился на дальних подступах к городу.

Смененный в октябре маркизом Паулуччи, И.Н. Эссен подал прошение об увольнении его от службы в армии в связи с расстроенным здоровьем. Ему был предоставлен временный отпуск с обещанием вновь принять его на действительную службу. Но этому не суждено было исполниться. Генерал-лейтенант И.Н. Эссен поехал на Балдонские серные воды, а там случилось то, что случилось…

П.Х. Витгенштейн, наследник старого немецкого рода, был опытным военачальником, и он хорошо понимал, что в его распоряжении есть только одна возможность выполнить возложенную на него задачу – бить французов поодиночке. Если бы выделенные против него Наполеоном корпуса соединились, против 20–23 тыс. русских выступил бы почти 70-тысячная армия противника, имеющая к тому же перевес в артиллерии. По отдельности противостояние выглядело более реальным.

И планам генерала Витгенштейна суждено было сбыться. Корпус маршала Макдональда застрял на подходах к Риге, которую так и не сумел взять. Корпус маршала Удино действовал более успешно, сумел переправиться через Западную Двину в городе Динабурге и двинулся в наступление. Французы рассчитывали, пользуясь преимуществом в силах, зайти с севера, отрезать русский корпус от тылов и уничтожить. Но они совершенно не предполагали, что чуть ли не во время марша попадут во встречное сражение, которое обернется для них поражением.

Как и полмесяца назад, первый удар нанесли гусары генерал-майора Я.П. Кульнева, которые 16 (28) июля при поддержке полутысячи казаков напали на авангард французских сил. И хотя перевес в силах был на стороне противника, лихая внезапная атака принесла свои плоды: враг был опрокинут.

Это вынудило маршала Удино прекратить марш и, заняв деревню Клястицы, попытаться собрать все свои силы в кулак, чтобы нанести ответный удар. Однако генерал Витгенштейн не собирался давать ему такой возможности. Уже через два дня, 18 (30) июля, все тот же генерал Кульнев нанес французам очередной удар, столкнувшись с ними у деревни Якубово. Встречный бой шел с переменным успехом, но на сей раз противнику удалось удержать деревню, вынудив русскую кавалерию отступить. Впрочем, ненадолго. Уже на следующий день, соединившись с основными силами, гусары Кульнева вновь предприняли атаку на Якубово, и на сей раз она оказалась успешной.

Понимая, что основные силы противника, сосредоточенные в Клястицах, все еще представляют для него серьезную угрозу, П.Х. Витгенштейн решил развивать наступление. Русские войска не остановила ни установленная французами на высоком западном берегу реки Нищи артиллерия, ни зажженный мост. Гусары Кульнева преодолели реку вброд, а гренадеры Павловского гренадерского полка сумели прорваться прямо по горящему мосту, чего противник точно не ожидал. Не выдержав натиска, наполеоновские войска начали отступление.

Чтобы не дать им опомниться и закрепить победу, русские начали преследование. Во время него погиб генерал-майор Яков Петрович Кульнев, став первым русским генералом, убитым в Отечественной войне 1812 года. Утром 20 июля (1 августа) его соединение попало в засаду во время переправы через реку Дрисса, оказавшись под огнем расставленных на высотах французских пушек. Ядром отважному генералу Кульневу оторвало обе ноги выше колена.

По одной из версий, Кульнев увлекся преследованием и не заметил подхода главных сил французского корпуса, по другой – смертельное ранение генерал получил, распоряжаясь стрельбой русских артиллеристов.

Николай Самокиш. Атака у Клястиц 20 июля 1812 года. 1900-е

Историк А.В. Беспалов описывает смерть Кульнева так: «Кульнев, во главе авангарда, был направлен преследовать противника, но не вступать с ним в сражение. Однако генерал нарушил приказ. Думая, что перед ним небольшой вражеский отряд, он 20 июля переправился через Дриссу и двинулся вперед <..> Русские были идеальной мишенью. Обрушив на них огонь корпусной артиллерии, маршал стал обходить голову авангарда с флангов <..> Кульнев пытался привести свой отряд в порядок, но французы обошли его <..> Кульнев, подавленный неудачей, шел в последних рядах отступавших. Здесь его и настигло вражеское ядро»²¹⁵²¹⁶.

В любом случае, понимая, что жить ему осталось считаные минуты, Кульнев, по свидетельству другого знаменитого гусара Дениса Давыдова, сорвал с себя Георгиевский и Владимирский кресты и бросил их товарищам, сказав: «Возьмите! Пусть неприятель, когда найдет труп мой, примет его за труп простого, рядового солдата и не тщеславится убитием русского генерала»²¹⁷.

После того, как наполеоновская армия вступила на территорию России, «некоторые представители российского общества стали рассматривать войну 1812 года как продолжение борьбы испанского народа и были убеждены, что Наполеон найдет в России “новую Испанию”»²¹⁸.

8 июля 1812 года в Великих Луках министр иностранных дел Н.П. Румянцев и испанский консул Франсиско Сеа Бермудес подписали союзный договор между Россией и Испанией. Стороны заявили о «твердом намерении вести мужественно войну против императора французов, общего их неприятеля», и обещали содействовать «всему тому, что может быть полезным для той или другой стороны». Кроме того, согласно договору, император Александр I признал «законными генеральные и чрезвычайные кортесы», заседавшие в Кадисе, а также Конституцию, ими «принятую и утвержденную»²¹⁹.

Забегая вперед, отметим, что Кадисские кортесы ратифицировали договор между Россией и Испанией своим декретом 2 сентября 1812 года, а позднее, в честь победы императора России над Наполеоном, предписали провести торжества с мессой и салютом.

А в это время в самой Испании в ночь с 16 на 17 июля Мармон, герцог Рагузский, перешел в наступление, перейдя реку Дуэро в районе Тордесильяса, и вскоре вышел к реке Гуаренья.

20 июля вечером армия Мармона расположилась на высотах Альдеаррубиа, а британский командующий Веллингтон занял позиции у Сан-Кристобаля.

21-го Мармон занял небольшим отрядом Альба-де-Тормес и разбил лагерь между этим замком и Саламанкой. 22-го утром он двинулся навстречу противнику.

Между французами и союзниками находились Арапилы – два больших холма. Мармон отдал приказ генералу Бонэ занять один из них, и его войска расположились там со всей возможной быстротой. Войска Веллингтона заняли другой холм.

Генеральное сражение при Арапилах состоялось 22 июля 1812 года.

У Огюста Мармона было 47 500 человек (восемь пехотных дивизий и три бригады кавалерии), у Веллингтона – 51 тыс. человек (семь пехотных дивизий, две отдельные португальские бригады, пять бригад кавалерии и одна испанская дивизия).

Памятник, воздвигнутый в Испании в 1912 году в память о победе в битве при Арапилах 22 июля 1812 года

У французов было преимущество в артиллерии, у союзников – в кавалерии.

Сражение происходило вокруг холма Большой Арапил, который контролировали французы. Маршал Мармон полагал, что перед ним только часть армии Веллингтона, в то время как на самом деле это была вся союзная армия. Он надеялся обойти противника с фланга, из-за чего слишком растянул свои войска, и между его дивизиями образовались пробелы. Веллингтон, оценивая ситуацию, сказал своему адъютанту: «Мармон погиб». Говорил он это в переносном смысле, но, как оказалось, словно в воду глядел.

На самом деле командование сначала перешло к генералу Бонэ, но тот вскоре тоже был ранен, и лишь потом – к Клозелю (третьему по старшинству генералу). Он тоже получил ранение, но остался в строю и сумел в итоге вывести с поля боя потрепанную армию.

Дивизия бригадного генерала Томьера была полностью разгромлена, а сам Томьер погиб. Затем удар Веллингтона обрушился на дивизию генерала Мокюна. Прикрыть их попыталась кавалерия генерала Кюрто, но вскоре и она была рассеяна.

Затем Веллингтон нанес удар по центру французской позиции: по 2-й дивизии Клозеля и 8-й дивизии Бонэ. После этого французы были вынуждены оставить выгодную позицию на Большом Арапиле, и началось общее отступление, которое прикрывала свежая 3-я дивизия генерала Ферэ. Однако, когда ее командир был убит, она также была рассеяна, и остатки армии спасла лишь наступившая ночь.

Сражение при Арапилах стало центральным событием кампании 1812 года на Пиренейском полуострове. Сам Мармон оценил потери французов (убитыми, ранеными и взятыми и плен) в 6 тыс. человек, а потери противника, по его мнению, были примерно такими же²²⁰. Примерно равными называет потери и историк Адольф Тьер. По данным историка В.Н. Шиканова, «победителям достались 6 тысяч пленных, 12 орудий и два орла (22-го и 62-го линейных пехотных полков). Всего у французов выбыло из строя 12,5 тыс. человек; у союзников вдвое меньше»²²¹.

Историк Абель Гюго пишет: «Это кровавое дело обошлось Португальской армии в 11 орудий, 5 тыс. человек убитыми или ранеными и почти 2 тыс. пленными. Среди погибших были генералы Томьер, Ферэ и Дегравье; среди раненых – герцог Рагузский, а также генералы Бонэ и Клозель. Противник, по его собственному признанию, имел более 5 тыс. убитых или раненых; кроме того, он потерял знамя. Генерал-майор английской армии Ле Маршан был убит, а пять генералов ранены»²²².

По другим данным, союзники потеряли 4762 человека, в том числе британцы – 3129, португальцы – 1627, испанцы – 6²²³.

Также со стороны союзников ранения получили генералы Бересфорд, Альтен, Коул, Лейт и Коттон (его, похоже, по ошибке подстрелили португальские егеря).

Итак, понеся большие потери, французы оставили свои позиции и отступили на восток. Сражение было ими проиграно. Фактически всю тяжесть последствий взял на себя генерал Бертран Клозель, и именно ему французская армия была обязана своим спасением. Именно он, тоже раненый, произвел решительную контратаку, а затем возглавил более или менее организованный отход к Альба-де-Тормес под прикрытием дивизии генерала Фуа.

Веллингтон был уверен, что переправа охраняется испанским гарнизоном, и планировал зажать французов в тиски, чтобы окончательно уничтожить их армию. Однако испанцы самовольно покинули Альба-де-Тормес, и довершить разгром французов не удалось.

Император Александр 9 (21) июля 1812 года получил ратификацию султаном Бухарестского мира, а 18 (30) июля, объявляя в Москве о заключении мира с Турцией, император в своем манифесте повелел назвать его «Богодарованным».

Как только была доставлена ратификация со стороны султана, Дунайская армия получила приказ в полном ее составе спешить вернуться в Россию, чтобы принять участие в борьбе с армией Наполеона.

Заключенный в Бухаресте мирный договор не только присоединил к России Бессарабию с ее богатой и плодородной землей и 700 тыс. жителей. Пять крепостей, из которых Измаил, Хотин и Бендеры стоили такого количества пролитой русской крови, стали достоянием России и на будущее время облегчили наступление русских войск к границам Порты. Отошедший к России левый берег Дуная, от Рени до Килии, дал воможность иметь в Дунае русскую постоянную флотилию и, сверх того, Одесса получила возможность достигнуть того цветущего состояния, которое обусловило первенство ее на берегах Черного моря.

Этот мир стоил головы главному драгоману (переводчику) Порты греку Константину Мурузи, заподозренному в измене. Он выходил из дворца визиря, когда у самого подъезда кто-то подошел, вручил ему письмо и исчез в толпе. Мурузи распечатал и прочитал: письмо было без подписи, и в нем некое тайное общество вызывало его принять участие в общем деле его единоверцев. Там говорилось о ненависти греческого народа к турецкому владычеству и о готовности всех областей восстать при первом призыве к оружию. Константин Мурузи оказался в критическом положении: «…утаить письмо, поданное ему при всей свите визиря, было невозможно; притом, опытный в турецкой политике, он подозревал, не сети ли это, расставленные ему каким-нибудь тайным врагом, может статься самим визирем»²²⁴.

Он пришел к визирю со спокойствием человека, уверенного в своей невинности, и показал тому письмо. Визирь его выслушал и приказал перевести письмо. Мурузи перевел письмо, «но смягчил некоторые выражения, слишком оскорбительные для мусульманского самолюбия, и пропустил фразу, обвинявшую всех, сколько-нибудь значащих людей из его единоверцев, духовных, светских и всякого звания, в участии в заговоре»²²⁵. Но визирь поручил перевести письмо еще и другому драгоману – армянину, и смягченный перевод сделался несомненной уликой в измене и сообщничестве с заговорщиками.

Султан, узнав об этом, пришел в ярость. Константин Мурузи был арестован, доставлен под стражей в столицу Порты, и на другое утро казнен (та же участь настигла и его брата). Голова Константина Мурузи потом три дня была выставлена открыто, и над ней была изображена надпись: «Зная все политические дела, он вместе с своим братом уведомлял обо всем врагов государства. Изменник заплатил за свое преступление головою, которая здесь выставлена»²²⁶.

Мобилизационные возможности Канады были невелики, однако британские власти с началом войны зачислили в ряды британской армии немало индейцев: в ноябре 1813 года их количество достигло пика – 3500 человек. Военный флот, разумеется, был занят боевыми действиями в Восточном полушарии. Британскими военно-морскими силами в Западном полушарии командовал (из Галифакса) адмирал сэр Джон Борлэз Уоррен, человек достаточно пожилой (он родился в 1753 году), политически связанный с вигами (британскими либералами) и не склонный идти на обострение отношений с американцами. В середине 1812 года в его распоряжении находились 11 линейных кораблей и 34 фрегата: этими силами он должен был защищать устье реки Святого Лаврентия и блокировать американские порты.

Население США, как уже говорилось, составляло 7,7 млн человек. Армия была малочисленна и наполовину состояла из новобранцев. При этом «военные ястребы» не думали о необходимости создания мощной регулярной армии. Они рассчитывали на то, что британские войска, потерпев ряд поражений от Наполеона, не смогут противостоять американской экспансии. А вот что произойдет в случае поражения французских войск, почему-то волновало их в гораздо меньшей степени. В любом случае, американский Конгресс 6 июля 1812 года «отправился на каникулы, так и не введя ни одного налога на военные нужды»²²⁷.

Удивительно, но американская армия была не только малочисленна, но и разбросана по отдаленным друг от друга фортам. «Служба была рутинной и скучной. Многие офицеры сильно пили, забывая выплачивать даже мизерную плату солдатам. При этом дисциплина и муштра для рядовых были достаточно жестокими, даже после отмены телесных наказаний. Офицерский корпус армии был не укомплектован. Только 89 кадетов закончили военную академию в Вест-Пойнте»²²⁸.

Иными словами, американская армия находилась в плачевном состоянии. И ее главная проблема заключалась в системе организации народного ополчения (милиции). Мужчины вооружались в собственных штатах для их обороны и не покидали свою территорию. Отметим, что еще практиковалось внесение своих имен в платежные ведомости, и при этом мужчины вообще оставались дома, а о походе в другой штат или другую страну не было и речи. Такая милиция, конечно же, не могла помочь армии США, которая и сама пребывала в не лучшем положении.

Еще в марте 1812 года президент назначил командующими армией двух генерал-майоров: Генри Дирборна (61 год) и Томаса Пинкни (63 года). Да, генерал Дирборн прославился в Войне за независимость как энергичный противник британцев и индейцев, но теперь этот некогда бравый командир потерял былую энергию. А генерал Пинкни вообще был больше известен как дипломат.

Гилберт Стюарт. Портрет генерал-майора Генри Дирборна. 1812

Бригадным генералом армии был 59-летний ветеран Войны за независимость Уильям Халл, бывший с 1805 года губернатором территории Мичигана. В его распоряжении находилось три полка милиции (1700 человек).

Военные действия начались с наступления американского отряда бригадира Уильяма Халла от Дейтона к Детройту, которого американцы достигли 5 июля.

12 июля Халл перешел реку Детройт. Британская милиция, охранявшая переправы через реку, была деморализована, началось массовое дезертирство, и она отступила за реку Канард, на 12 миль ниже, не произведя ни одного выстрела. Халл занял Сандвич, был хорошо принят его жителями и распространил прокламацию, призывавшую всех присягать на верность США. При этом он решил, из опасения больших потерь, не штурмовать близлежащий британский форт Мальден (там стоял гарнизон в 500 человек). Он предпочел бездействовать, что в итоге его и погубило.

Отряд Уильяма Халла, собранный весной 1812 года, получил громкое название «Северо-Западная армия», хотя он насчитывал немногим более 2 тыс. человек. Ядро этой армии составлял 4-й пехотный полк, а основную массу – милиция из Огайо, плохо вооруженная, необученная и недисциплинированная.

Еще в марте, находясь в Вашингтоне, Уильям Халл говорил военному министру и президенту о необходимости постройки военного флота на озерах, а также об усилении войск и их обеспечении достаточным количеством боеприпасов и продовольствия, но его доводов не услышали.

Северо-Западная армия начала марш к Детройту, который должен был стать ее главной операционной базой. Солдаты шли по раскисшим от дождей дорогам, по безлюдной местности, а их проблемы упорно игнорировались. Захватить форт Мальден на канадском берегу реки Детройт было нереально.

Со своей стороны, британский генерал Айзек Брок издал прокламацию, обещавшую помощь метрополии даже в том случае, если провинция будет оккупирована американцами. Однако он столкнулся с сопротивлением местной законодательной ассамблеи, не желавшей переходить на военное положение.

Тем не менее Айзек Брок принял решение о наступлении.

17 июля 1812 года британский отряд (45 британских солдат, 180 канадских милиционеров и 400 индейцев²²⁹) на лодках добрался до американского форта на острове Макинак, контролировавшего переход из озера Гурон в озеро Мичиган, и захватил его.

Американцы там сдались без сопротивления, а потом последовал ряд стычек между американцами с одной стороны, и британцами с их союзниками-индейцами – с другой, перехватывавшими американские транспорты и курьеров как на суше, так и на воде. В результате в руки британской стороны попала личная переписка американского командующего.

Британцы сделались хозяевами озер и смежных с ними территорий, и это «послужило сигналом для индейцев, которые сотнями стали переходить на их сторону»²³⁰.

В это время Уильям Халл издал прокламацию, в которой «провозглашалось освобождение канадцев от британской “тирании”, сулилась защита собственности и прав местного населения, а также амнистия всем канадцам, которые оказывали вооруженное сопротивление американским войскам»²³¹.

Более того, пока американцы стояли, не решаясь атаковать форт Мальден, Айзек Брок предпринял энергичные меры по переброске в это место подкреплений с Ниагары, где они бездействовали.

Наполеон не ошибался, считая, что русские посчитают защиту Смоленска делом чести. «Солдаты наши желали, просили боя! – вспоминал потом офицер Ф.Н. Глинка. – Подходя к Смоленску, они кричали: “Мы видим бороды наших отцов! Пора драться!”»²³²

Как уже говорилось выше, подвиг дивизии генерала Д.П. Неверовского позволил русским армиям вовремя подойти к Смоленску.

Рано утром, 4 (16) августа 1812 года, начались бои за город.

Общее количество русских войск после соединения двух армий составило примерно 125 тыс. человек. Им противостояла 175-тысячная наполеоновская армия.

Фактически сражение за Смоленск «превратилось в арьергардный бой с целью задержать противника и нанести ему как можно больший урон»²³³. Почему? Да потому, что позиция для генерального сражения в районе Смоленска была невыгодной для русских. И, по сути, войска должны были бы продолжить отступление, но Барклай бледнел от одной мысли о том, что скажут русские, если он, несмотря на соединение с Багратионом, покинет без боя район Смоленска – этого священного для русских города.

Когда непосредственно в Смоленске было еще не так много русских войск, Наполеон легко мог взять город. Но он не сделал этого, так как не сам Смоленск был его целью. Ему необходимо было победоносное генеральное сражение.

Для этого Наполеон, только и мечтавший о таком сражении, которое положило бы конец затягивающейся войне, решил не препятствовать соединению двух русских армий.

С раннего утра 5 (17) августа все наполеоновские войска стояли в ружье, за исключением 8-го корпуса генерала Жюно, который сбился с дороги и явился уже вечером.

И все же, не дождавшись выхода русских войск на бой «в чистом поле», Наполеон вынужден был отдать приказ о штурме Смоленска.

Детали сражения под Смоленском уже много раз описывались в различных исторических книгах, и нам нет необходимости делать это. Скажем лишь, что ночь с 5 (17) на 6 (18) августа Барклай-де-Толли провел под открытым небом в раздумьях, а на другой день принял решение не рисковать более и дал приказ основным силам отступать по Московской дороге.

К этому времени в ходе борьбы за Смоленск потери русских составили «свыше 11 тыс. человек», а «убыль в рядах Великой армии была, по русским исчислениям, около 14 тысяч человек, по французским данным – 6–7 тыс. человек»²³⁴.

Подобное вполне укладывалось в план Барклая, состоявший в том, чтобы задержать противника и нанести ему как можно больший урон.

Важно отметить, что решение Барклая об отступлении было как нельзя более своевременным, ибо в результате ожесточенного артиллерийского обстрела (французы установили против города около 100 орудий) бревенчатые предместья Смоленска оказались в огне, и оборонять их стало практически невозможно.

Генерал М.И. Богданович утверждает, что Барклай, «принимая на себя оборону Смоленска, уже имел в виду дальнейшее отступление»²³⁵.

С другой стороны, «вулканический» князь Багратион, напротив, хотя формально и подчинился Барклаю, но считал, что нужно отстаивать Смоленск до последней крайности. Его аргументация была предельно проста: «Неприятель <..> есть сущая сволочь <..> Мой маневр – искать и бить! <..> Войска их шапками бы закидали»²³⁶.

В соответствии с этими «мудрыми» установками, уже 5 (17) августа он начал писать жалобы на Барклая, обвиняя его во всех смертных грехах и утверждая, что Смоленск представляет собой «немалую удобность к затруднению неприятеля», а также «к нанесению ему важного вреда». Он даже договорился до того, что «при удержании Смоленска еще один или два дня неприятель принужден был [бы] ретироваться»²³⁷.

Фриц Нойман. Открытка «Завоевание Смоленска». 1910-е

Читая подобные рассуждения, начинаешь думать, что князь Багратион, не видевший никаких иных способов ведения операций, кроме наступательных, не слишком хорошо представлял себе реальное положение дел под Смоленском. Ну, в самом деле, о каком отступлении французов могла в тот момент идти речь?

А реальное положение дел было таково (и это четко отражает в своих «Записках» генерал Ермолов), что «несправедливо было бы упрекать генерала Барклая-де-Толли отступлением. При Смоленске видно было превосходство сил неприятельских, и точнейшие полученные сведения делали его необходимым»²³⁸.

Утром 6 (18) августа, в то самое время, когда армия Барклая-де-Толли, очистив Смоленск, расположилась к северу от Санкт-Петербургского предместья, армия князя Багратиона шла по Московской дороге в направлении Соловьевой переправы.

По мнению историка войны 1812 года Н.А. Полевого, «отступление было решено Барклаем де Толли еще накануне вечером: он видел невозможность победы, не хотел из Смоленска сделать нового Ульма[12] и решил отступить. Мысль, что отступление должно кончиться в Москве, не приходила ему в голову; он полагал, что по дороге от Смоленска найдется выгодная позиция, где можно остановиться и дать битву; надлежало только обеспечить отступление».

По словам генерала М.И. Богдановича, «Барклай-де-Толли, видя приготовления неприятеля к устройству мостов на Днепре, не мог долее оставаться на позиции, занятой им к северу от Смоленска, а должен был перевести, как можно поспешнее, свои войска с Петербургской на Московскую дорогу. Для достижения этой цели ему следовало воспользоваться моментом, когда французы еще не успели навести мостов»²³⁹²⁴⁰.

В самом деле, если бы Наполеон успел совершить фланговый бросок через Днепр южнее города именно 6 августа, отступление вверенной Барклаю армии стало бы весьма проблематичным. Этот обходной маневр Наполеон поручил Вестфальскому корпусу генерала Жюно, и допустить окружения было никак нельзя. Именно поэтому Барклай и решился, довольствуясь кровопролитным уроком, данным противнику в Смоленске, совершить перевод своей армии с Петербургской на Московскую дорогу, на которую она должна была выйти у деревни Лубино, чтобы потом двинуться к Соловьевой переправе и восстановить контакт с ушедшим далеко вперед князем Багратионом.

Смоленск пылал. Пламя пожара освещало путь русским войскам, и вместе с войсками покидали город и его жители.

К сожалению, офицерские симпатии были на стороне Багратиона.

А тем временем эпицентр военных действий утром 7 (19) августа переместился в сторону Соловьевой переправы через Днепр, что находилась в 40 км на востоке от Смоленска.

Еще накануне, как мы уже говорили, на Вестфальский корпус генерала Жюно была возложена важная задача: он должен был скрытно навести мост через Днепр у деревни Прудищево, обойти Смоленск с юго-востока, выйти на Московскую дорогу и отрезать русские войска, которые могли еще находиться между Смоленском и деревней Лубино.

Принято считать, что Жюно представился хороший шанс окружить русских и отличиться в глазах Наполеона.

– Барклай сошел с ума, – говорил император. – Его арьергард будет взят нами, если только Жюно ударит на него.

Наведение понтонных мостов у Прудищева не стало, однако, неожиданностью для русских, так как об этом вовремя донес один вестфальский дезертир. При этом кавалерия маршала Мюрата не нападала на русский арьергард, да и корпус маршала Даву также простоял весь день в бездействии. Все якобы ждали переправы Жюно. Жюно же, перейдя через Днепр, остановился в нерешительности у деревни Тебеньково и не двигался вперед.

Это одна версия бездействия французов. Есть и другая: Жюно якобы не трогался, так как перед ним оказалось топкое болото, которое нельзя перейти иначе как по одному человеку, и то с подстилкою фашин, и при этом корпус Жюно насчитывал всего 13 600 человек, а до наступления ночи оставалось всего четыре часа.

А в это время в районе Лубино (у Валутиной горы) корпус маршала Нея атаковал арьергард Барклая-де-Толли, прикрывавший отход русской армии от Смоленска. Именно здесь генерал П.А. Тучков 3-й на три часа задержал противника. Его бригада была почти полностью уничтожена, но приказ он выполнил. Лишь незначительное число его людей смогло отойти за реку Строгань, а сам генерал, дважды тяжело раненный в бок и в голову, попал в плен к французам.

Барклай, сообщая императору об оставлении Смоленска, написал: «Отдача Смоленска дала пищу к обвинению меня <..> Слухи неблагоприятнейшего сочинения, исполненные ненавистью <..> распространились, и особенно людьми, находившимися в отдалении и не бывшими свидетелями сего события»²⁴¹.

Памятник русским воинам, павшим в сражении при Лубино

Конечно же, больше других усердствовал князь Багратион. 7 (19) августа он жаловался на действия Барклая и лично императору Александру, и другим высокопоставленным лицам. Вот, например, еще один отрывок из его письма графу А.А. Аракчееву: «Министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя <..> Скажите, ради Бога, что нам Россия – наша мать скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдается сволочам и вселяет в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть <..> И все от досады и грусти с ума сходят <..> Я лучше пойду солдатом, в суме воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем»²⁴².

Стоять на своем Барклаю становилось все труднее и труднее. Давили на него со всех сторон, и давление это с каждым днем становилось все более и более сильным. Тем не менее он написал императору Александру: «Потеря 1-й армии в последних сражениях весьма значительна. По этой причине и по тому уважению, что в случае неудачи армии не имеют за собою никакого подкрепления <..> я буду вместе с князем Багратионом стараться избегать генерального сражения»²⁴³.

Что же это было – нерешительность или абсолютно трезвый расчет? Как говорится, вопрос вопросов… Но, на наш взгляд, ни о какой нерешительности Барклая тут не могло быть и речи. На самом деле, все объяснялось хладнокровным расчетом ответственного за сохранение вверенной ему армии полководца.

Но и в этих тяжелейших условиях Михаил Богданович «соразмерял потребность и опасность битвы, видел необходимость и невозможность дать ее»²⁴⁴.

И русские армии продолжали спасительное отступление.

11 (23) августа князь Багратион, оказавшись перед угрозой обхода своего левого фланга, сам предложил отойти к Дорогобужу, утверждая, что там имеется очень сильная позиция. Барклай, напротив, располагал совершенно другими сведениями: его квартирмейстеры нашли позицию при Дорогобуже негодной, да и сам он счел ее «слишком тесной».

После этого Михаил Богданович послал начальника инженерной службы 1-й Западной армии генерала Х.И. Трузсона и квартирмейстера полковника К.Ф. Толя к Вязьме с целью выбора там позиции для сражения. Но они вернулись с донесением, что около Вязьмы подходящей позиции нет, но зато она была найдена за Вязьмой, у селения Царево-Займище.

Безусловно, давать генеральное сражение сильному противнику на плохой позиции было бы безумием. Тем не менее решение Барклая идти к Царево-Займищу вызвало в армии уже просто крайнюю степень неудовольствия. Больше всех усердствовал, конечно, князь Багратион: он не скрывал своего бурного негодования и не жалел обидных упреков. В результате уже никто не верил обещанию Михаила Богдановича сражаться.

В это время Барклай написал императору: «Кажется, теперь настала минута, где война может принять благоприятнейший вид, потому что неприятель, невзирая на его усилия соединить все силы <..> слабеет на каждом шагу по мере того, как подается вперед, и в каждом сражении с нами. Напротив того, наши войска подкрепляются резервом, который Милорадович ведет к Вязьме. Теперь мое намерение поставить у этого города в позиции 20 тыс. или 25 тыс. человек, и так ее укрепить, чтобы этот корпус был в состоянии удерживать превосходящего неприятеля, чтобы с большею уверенностью можно было действовать наступательно. Этому до сих пор препятствовали важные причины: главнейшая – та, что пока обе армии не были подкреплены резервами, они составляли почти единственную силу России против превосходного и хитрого неприятеля. Следовательно, надобно по возможности сохранять армии и не подвергать их поражению, чтобы действовать вопреки намерению неприятеля, который соединил все свои силы для решительного сражения. Доныне мы имели счастье достигать нашей цели, не теряя неприятеля из вида. Мы его удерживали на каждом шагу, и, вероятно, этим принудим его разделить его силы. Итак, вот минута, где наше наступление должно начаться»²⁴⁵.

При этом в ночь на 12 (24) августа обе русские армии отошли к Дорогобужу, а 13 (25) августа продолжили отступление к Вязьме. И ненависть к Барклаю стала почти всеобщей – его ненавидел царский двор, презирали солдаты и офицеры, генералы считали его упрямым и самонадеянным педантом: «…в эти дни беспрерывного отступления мало кто верил в Барклая – разве что самые дальновидные, но таких было немного»²⁴⁶.

Резервный корпус под командованием генерала Милорадовича, который все так ждали, не успел подойти к Вязьме к 15 (27) августа. Соответственно, Барклай решил оставить и этот город, намереваясь на другой день продолжить отступление к Царево-Займищу, где была найдена «весьма выгодная» позиция.

И вот в этот момент в приказе по армиям было объявлено о прибытии его светлости князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова.

Русский офицер А.А. Щербинин в своих «Записках о кампании 1812 года» рассказывает о событиях у Царево-Займища так: «Приходим в лагерь под Царево-Займище – речка с чрезвычайно болотистыми берегами находится непосредственно позади линий наших. Слишком опасно принять сражение в такой позиции. Не менее того Барклай на то решиться хочет. Толь до такой степени убежден был в опасности этого лагеря, что бросается перед Барклаем на колени, чтобы отклонить его от намерения сражаться здесь. Барклай не внимает убеждениям своего обер-квартирмейстера, но вдруг извещают о прибытии генерала Кутузова»²⁴⁷.

Назначение Кутузова главнокомандующим состоялось 5 (17) августа, однако Александр I, недолюбливавший «старую лисицу» Кутузова за склонность к интриганству и угодливость, колебался еще три дня, и только 8 (20) августа утвердил постановление Чрезвычайного комитета, в который входили председатель Госсовета граф Н.И. Салтыков, члены Госсовета князь П.В. Лопухин и граф В.П. Кочубей, петербургский генерал-губернатор С.К. Вязьмитинов и министр полиции А.Д. Балашов.

И в армии тут же оживились: «Приехал Кутузов бить французов!» Почему вдруг возникло такое убеждение – неизвестно, ведь Кутузов никогда до этого французов не бил. Напротив, это он был ими бит, причем весьма жестоко бит. Наверное, все дело тут в том, что сам Михаил Илларионович, приехав в армию, сразу же заявил:

– Ну, как можно отступать с такими молодцами!

Петр Борель, Александр Мюнстер. Портрет князя Виктора Павловича Кочубея из книги «Портретная галерея русских деятелей: 100 портретов: с биографиями». Гравюра с картины Джорджа Доу. 1865

Впрочем, практически на следующий день тот же Кутузов лично отдал приказ… продолжить отступление в сторону Москвы.

А 21 августа (2 сентября), продолжая отступление, русская армия подошла к Колоцкому монастырю. 22-го же числа она заняла при селе Бородино позицию, избранную Михаилом Илларионовичем для сражения. Главная квартира была расположена в деревне Горки.

Весь следующий день обе стороны готовились к генеральному сражению.

«Недаром помнит вся Россия про день Бородина…» Эти известные по школьной программе слова М.Ю. Лермонтова звучат в его произведении «Бородино» утвердительно. Но… А что если поставить после этих слов знак вопроса?..

В самом деле, этот знак вопроса часто ставят иностранцы. Они искренне не понимают, почему день Бородинского сражения в России празднуют как победу русского оружия. Любопытствующим очень сложно объяснить такой парадокс, при котором оставившая поле боя армия, которая затем еще и сдала врагу столицу, считается победительницей. Для участников Бородинского сражения подобного парадокса не существовало: многие российские генералы считали его серьезным поражением.

Вот лишь несколько примеров.

Генерал А.П. Ермолов называет день сражения «ужасным днем»²⁴⁸.

Генерал Л.Л. Беннигсен в своих «Записках» делает следующие неутешительные выводы: «…мы были оттеснены на всех пунктах, на которые была произведена атака», а Наполеон «овладел всеми высотами и стоявшими на них батареями»²⁴⁹.

Он же говорит о том, что «одним из пагубных последствий Бородинской битвы была потеря Москвы, столицы Российской империи, что повлекло за собою огромные и неисчислимые потери для казны и множества частных лиц»²⁵⁰.

Адъютант Барклая-де-Толли В.И. Левенштерн сетует: «Потери, понесенные нами людьми и лошадьми, были огромны»²⁵¹.

Да и упрямые факты свидетельствуют именно об этом.

Например, известный специалист Карл фон Клаузевиц пишет: «Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победу, если бы голоса двора, армии и всей России не принудили его к тому. Надо полагать, что он смотрел на это сражение как на неизбежное зло»²⁵².

Французский военный историк Анри Лашук утверждает, что «численность всех войск, собранных под командованием генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова, достигала 155 200 человек»²⁵³. Из них 114 тыс. человек приходилось на регулярные войска, а еще было 9500 казаков и 31 700 ратников ополчения. «Из этого количества к утру 7 сентября, за вычетом потерь, понесенных за два предыдущих дня, оставалось в наличии около 150 тыс.»²⁵⁴.

Кроме того, в русской армии в день Бородинского сражения насчитывалось 624 орудия²⁵⁵.

В свою очередь, как пишет Анри Лашук, «армия Наполеона насчитывала в своих рядах примерно 133 000 человек и 587 орудий»²⁵⁶.

Как известно, по законам тактики наступающая сторона должна была обладать превосходством хотя бы в одну четверть. Однако умелое расположение пушек позволило бывшему артиллеристу Наполеону снивелировать это несоответствие.

Ко всему прочему, расположение русских войск оказалось довольно странным: основная часть армии стояла на правом фланге, на берегу реки Колочи, и была в этом месте практически бесполезна, так как против нее, на другом берегу реки, не было никого. При этом Наполеон сосредоточил свои главные силы в центре и на своем правом фланге, то есть значительно южнее села Бородино, где у русских войск было относительно мало.

За два дня до сражения М.И. Кутузов доносил в Санкт-Петербург императору Александру: «Позиция, в которой я остановился при деревне Бородино <..> одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно»²⁵⁷.

Подобное заявление выглядит так же странно, как и расположение русских войск. Например, осмотрев за те же два дня до сражения русские позиции, князь Багратион написал Ф.В. Ростопчину: «Всё выбираем места и всё хуже находим»²⁵⁸.

Говорят, что эту позицию выбрал даже и не сам Кутузов, а полковник К.Ф. Толь, назначенный главнокомандующим на должность генерал-квартирмейстера. Во всяком случае, генерал Л.Л. Беннигсен в своих «Записках» написал следующее: «Полковник Толь овладел умом князя Кутузова, которому его тучность не позволяла самому производить рекогносцировку местности ни до сражения, ни после него»²⁵⁹.

А вот мнение еще одного участника войны, обер-квартирмейстера 6-го корпуса И.П. Липранди: «Что касается до позиции в общем смысле, то описывать ее подробно и исчислять ее недостатки и выгоды <..> было бы излишне. Замечу только одно, что на всем пространстве от Царева Займища, куда прибыл Кутузов, до Москвы не было ни одной позиции, которая, после всех недостатков, приписываемых Бородинской, была бы для нас лучше. А дать битву до Москвы, по соображениям главнокомандующего, было необходимо»²⁶⁰.

Как бы то ни было, в своем докладе императору М.Б. Барклай-де-Толли сообщал: «Прибыли мы, наконец, 22-го августа в позицию при Бородино. Она была выгодна в центре и правом фланге, но левое крыло <..> совершенно ничем не подкреплялось и окружено было кустарниками на расстоянии ружейного выстрела»²⁶¹.

Но Михаила Илларионовича это не смущало. Он уверял императора Александра: «Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством»²⁶².

Итак, позиция при Бородино была плохая. Но это выглядело еще хоть как-то поправимым. Главное же заключается в том, что главнокомандующий и не попытался что-либо «исправить искусством». Более того, руководство сражением М.И. Кутузов практически не осуществлял.

В этом смысле весьма красноречиво мнение опытнейшего генерала Н.Н. Раевского, который после сражения сокрушался: «Нами никто не командовал»²⁶³.

А вот свидетельство еще одного очевидца событий В.И. Левенштерна: «Кутузов показывался редко»²⁶⁴.

Он же потом написал: «Кутузов не сходил весь день с места»²⁶⁵.

Будущий декабрист А.Н. Муравьев также отмечает «малую подвижность» Кутузова, «стоявшего все время у деревни Горки, откуда и давал он свои приказания, не обнимая зрением всего поля сражения»²⁶⁶.

А. Савинков. «План позиции при селе Бородине близ города Можайска, 1812 года августа 25». Ок. 1812

Чтобы было понятно, отметим, что деревня Горки находилась на крайнем правом фланге русской позиции, боевых действий там не было, а войск там Кутузов собрал огромное количество. Вопрос: зачем? Его даже не хочется задавать…

В результате, в ходе сражения командование окончательно превратилось в какой-то хаос.

Войска русского левого фланга, руководимые князем Багратионом, были довольно быстро уничтожены мощным ударом артиллерии и основных сил Наполеона. Чтобы хоть как-то исправить положение, было предпринято запоздалое перемещение находящихся в бездействии войск с правого фланга, но и это по большому счету не помогло. Левый фланг русской армии начал отступать, все больше и больше загибая линию русских позиций.

Положение не смог спасти даже предложенный Кутузову штабными офицерами рейд казаков и гусар в тыл французов. При этом атака гусар не была поддержана казаками, так как атаман Матвей Иванович Платов в день генерального сражения, как утверждается в некоторых источниках, был мертвецки пьян. Во всяком случае, участник сражения Н.Н. Муравьев написал: «От дурных распоряжений и нетрезвого состояния графа Платова войска сии, которые могли бы принести большую пользу, ничего не сделали»²⁶⁷.

О действиях казаков генерал А.П. Ермолов впоследствии вспоминал: «Атаман Платов перестал служить, войска его предались распутствам и грабежам, рассеялись сонмищами, шайками разбойников и опустошили землю от Смоленска до Москвы. Казаки приносили менее пользы, нежели вреда»²⁶⁸.

Вывод историка В.М. Безотосного об атамане Платове однозначен: «Предводитель казачьих полков оказался одним из немногих высших генералов, не награжденных за Бородино, затем был отрешен от командования арьергардом, а в Тарутинском лагере находился уже без всякой должности»²⁶⁹.

Франц Рубо. Кавалерийский бой во ржи. Фрагмент панорамы «Бородинская битва». 1912

Естественно, потом Кутузов во всем стал обвинять атамана Платова. А заодно и генерала Уварова. А заодно и еще многих других… Впрочем, у Михаила Илларионовича всегда было так. Белорусский писатель и журналист М.А. Голденков так и пишет: «У Кутузова все время виноват кто-то иной, но не он сам. Словно он был в отъезде в это время»²⁷⁰.

Нет смысла подробно описывать Бородинское сражение. Это уже было сделано тысячи раз. Скажем лишь, что после занятия наполеоновскими войсками ключевых пунктов русских позиций (Багратионовых флешей и батареи Раевского) битва стала постепенно затихать.

Сражение это недаром получило название «битва генералов»: с французской стороны было убито 12 и ранено 38 генералов, с русской – убито 4 и ранено 23 генерала²⁷¹.

Для русских главной потерей стало ранение князя П.И. Багратиона, от которого он вскоре скончался – ко всеобщему сожалению войска и всей России.

И.П. Липранди сделал весьма интересную попытку разобраться в том, что случилось с Багратионом. Анализируя слова генерала М.И. Богдановича, он пишет, что князь был поражен «в ногу картечной пулей, раздробившей ему берцовую кость». Вместе с тем в рапорте Кутузова императору Александру сказано просто: «Багратион ранен пулею в левую ногу», а генерал А.И. Михайловский-Данилевский утверждает, что «черепок чиненого ядра ранил князя Багратиона в правую ногу и пробил переднюю часть берцовой кости». Впрочем, у него же через несколько страниц сказано, что князь был ранен уже не в правую, а в левую ногу, и не черепком чиненого ядра, а пулей. Между тем князь Н.Б. Голицын, находившийс в ординарцах при князе Багратионе, в своих «Записках» четко указывает на то, что «в 11 часов утра обломок гранаты ударил нашего возлюбленного генерала в ногу и сбросил его с коня»²⁷².

С наступлением темноты войска принялись готовиться к продолжению смертоубийства, однако в полночь поступил приказ Кутузова, отменявший приготовления к новому бою. По сути, «главнокомандующий перед лицом неоспоримых фактов о страшных потерях решил отвести армию за Можайск»²⁷³.

И русские войска оставили все свои позиции и отступили. Более того, русские отступили, понеся колоссальные потери.

Например, военный историк Анри Лашук оценивает потери обеих сторон в Бородинском сражении так: общие потери русских превышали 46 тыс. человек, у Наполеона общий урон составил 35 тыс. человек. При этом, «как и в большинстве сражений этой кампании, обороняющаяся сторона потеряла больше атакующей»²⁷⁴.

Аналогичные цифры русских потерь называет писатель и мемуарист Р.М. Зотов: до 15 тыс. убитых, 30 тыс. раненых и 2 тыс. пленных²⁷⁵.

Британец Дэвид Чандлер приводит несколько иные цифры: согласно его данным, русские потеряли по меньшей мере 44 тыс. человек, а Великая армия – не менее 30 тыс. человек²⁷⁶.

Как видим, потери русских были значительно больше, и в этих «огромных потерях российской армии сыграли роль не только небезупречные стратегия и тактика Кутузова, но и отсталое вооружение»²⁷⁷.

В связи с этим, как пишет М.А. Голденков, «пафос российских и позже советских историков по поводу Бородино лишен всякого смысла, ибо с точки зрения логики никакого перелома в войне после этой битвы не произошло. Битва была, по мнению Барклая, бессмысленной потерей большого количества людей, пагубно сказавшейся на всей русской армии. Никакого изменения в ходе войны после Бородино не наступило – французы продолжили двигаться вперед, а русские отступили, причем начали вновь собирать армию, ибо те 70 тыс., что ушли из Москвы, были явно не в лучшей боевой форме. Кутузов наконец-то был честен, сказав, что без подкрепления Чичагова и Витгенштейна ему продолжать войну нельзя. Слишком много потерь»²⁷⁸.

Генерал Жан-Жак Пеле, бывший в 1812 году полковником, в своих «Записках» утверждает, что «потере сражения способствовали дурные распоряжения Кутузова»²⁷⁹.

Он же не может скрыть своего удивления: «Он осмелился объявить себя победителем: он объявил о мнимой победе не только жителям Москвы и царю <..> но и главнокомандующим других русских армий, введенных его депешами в заблуждение. Александр приказал служить молебен: он назначил своей армии большие награды, а побежденного генерала произвел в фельдмаршалы, которых в России бывает очень немного»²⁸⁰.

Задачи для 3-й армии А.П. Тормасова и Дунайской армии П.В. Чичагова в общем виде были определены в письмах М.И. Кутузова от 14 августа 1812 года. Тот писал: «Все то, что мы имеем, кроме 1-й и 2-й армий, должно бы действовать на правый фланг неприятеля, дабы тем единственно остановить его стремление»²⁸¹.

В письме А.П. Тормасову от 20 августа М.И. Кутузов, сообщив о намерении дать «генеральное сражение у Можайска», поручил ему «собрав к себе все силы генерал-лейтенанта Эртеля при Мозыре и генерал-лейтенанта Сакена при Житомире, идти с ними вместе» с 3-й армией, «действовать на правый фланг неприятеля»²⁸².

Оборону украинских губерний главнокомандующий возлагал на П.В. Чичагова.

При этом Кутузов не указал маршрут движения и конкретный район действий 3-й армии. Все это должен был определить сам Тормасов, войска которого находились в четырех переходах от Дунайской армии.

В письме от 31 августа П.В. Чичагов сообщил Кутузову, что к 10 сентября его армия сосредоточится в районе Дубно, а также он заверил, что сообщения с Тормасовым он учредит и станет «стараться исполнить все то, что к пользе общей служить может»²⁸³.

А следовать в Дубно Чичагову предписал император Александр I, где он обещал присоединить к его войскам 3-ю армию. И адмирал потом настаивал, чтобы ему быстрее подчинили 3-ю армию. Он очень волновался и писал 18 августа: «Надеюсь, что до соединения я уже буду знать, кто из нас двоих будет командовать – генерал Тормасов или я»²⁸⁴.

Получается, что Александр I решил объединить 3-ю и Дунайскую армии, сместив Тормасова и назначив Чичагова главнокомандующим всеми вооруженными силами на юго-западе России. Но о своих решениях император никого не информировал. Со своей стороны, поздравляя в свое время А.П. Тормасова по случаю ратификации Бухарестского мира, М.Б. Барклай-де-Толли выразил уверенность, что император отделит из Молдавии войска для усиления 3-й армии. Такого же мнения был и сам Тормасов. Он дважды обращался к Чичагову с просьбой «подкрепить» его отступавшие войска, а тот усмотрел в этом посягательства на свои права. И в ответ на предписание Барклая «двинуть часть войск на помощь Тормасову» П.В. Чичагов дал понять, что подчиняется только царю.

Как следует из последующих писем М.И. Кутузова Чичагову, главнокомандующий также не знал об императорских планах в отношении Дунайской армии.

Ситуация складывалась, прямо скажем, странная, но очень характерная для русской армии 1812 года.

И при этом войска противника настойчиво преследовали 3-ю армию. По подсчетам историков, с 1 по 15 августа она провела не менее тринадцати крупных боев. Наконец, оторвавшись от противника, армия сосредоточилась на правом берегу реки Стырь, где оставалась до соединения с Дунайской армией в начале сентября.

Затем в ходе боевых действий на юге наступило затишье.

А в это время на петербургском направлении генерал П.Х. Витгенштейн 5 (17) августа 1812 года атаковал правый фланг позиции французов, заставив их отступить. Маршал Удино стянул силы с других направлений и организовал контратаку на центр русской позиции. Бой продолжался 14 часов и только к вечеру был прекращен, при этом обе стороны сохранили занимаемые территории.

В этот день русские потеряли до 2 тыс. человек убитыми и ранеными, потери французов составили до 4 тыс. человек. Тяжело раненный Николя-Шарль Удино передал командование генералу Сен-Сиру.

Следующим утром 6 (18) августа Сен-Сир, открыв канонаду из 60 пушек, предпринял большое наступление. Он смог ввести в заблуждение Витгенштейна насчет места атаки и внезапно обрушился на левый фланг и центр русской позиции силами кавалерии, поддерживаемой 30 орудиями. Наступление имело успех, французы взломали оборону русских и захватили семь орудий.

Но когда поражение казалось неизбежным, генерал Витгенштейн предпринял кавалерийскую контратаку, опрокинул противника и захватил 15 орудий, из которых за недостатком упряжи было увезено только два орудия.

Атака привела французов в замешательство, что заставило их вернуться на исходные позиции у Полоцка, а сам Сен-Сир едва не попал в плен.

Так завершилось первое сражение под Полоцком. В нем русские потеряли убитыми и ранеными 5500 человек, французы – около 6 000 человек. В итоге П.Х. Витгенштейн прекратил атаки и отступил к Сивошину, где укрепился. После этого обе стороны ограничивались боями местного значения до второго сражения под Полоцком, которое произошло в начале октября.

За свои успешные действия генерал Лоран де Гувион Сен-Сир получил звание маршала империи.

В это время в Испании, по приезде в Бургос, маршал Мармон написал подробный доклад о произошедшем. Капитан Фавье отвез его рапорт императору. Отметим, что он сделал это так быстро, что, выехав из Бургоса 5 августа, накануне Бородинского сражения был уже в Великой армии, сражался в нем и был ранен.

Главной целью Веллингтона теперь стал Мадрид.

По мнению Мармона и Клозеля, вымотанная и потрепанная Португальская армия была не в состоянии вступить в новый бой с союзниками. Для защиты Мадрида они советовали Жозефу Бонапарту собрать воедино Центральную, Андалузскую и Арагонскую армии. То же самое говорил старшему брату Наполеона и старый маршал Журдан, бывший у него советником. Но Жозеф и не думал защищать Мадрид. 10 августа он оставил испанскую столицу, а через два дня туда вступил Веллингтон. Город ликовал, встречая своих освободителей.

Однако уже осенью французские войска провели перегруппировку, и маршал Сульт возглавил сильное армейское соединение. В результате Веллингтону пришлось оставить Мадрид и отступить обратно в Португалию.

Тем не менее это было лишь временно. В следующем году он начнет новое наступление, которое завершится победой англичан при Витории и в конечном итоге изгнанием французских войск из Испании.

Карта осады Кадиса, нарисованная в 1813 году

Но это все будет позже, а пока Жозеф начал отступление на юго-восток, в сторону Валенсии. Туда же он приказал передислоцироваться через Мурсию и войскам маршала Сульта.

Сульт выдвинулся 24 августа. Перед этим он снял длившуюся с 5 февраля 1810 года осаду порта Кадис, поддерживаемого с моря британскими кораблями. Это фактически означало эвакуацию всей Андалусии: французы уходили отсюда навсегда.

А в это время в Северной Америке каждый день приносил бригадиру Уильяму Халлу тревожные известия. Британцы усилили укрепления форта Мальден и 8 августа получили подкрепление из Ниагары. Наконец пришло известие, что британский отряд, усиленный индейскими воинами, овладел американским фортом Макино и стал наступать на Детройт. Это вынудило Уильяма Халла, отрезанного от своих тылов, повернуть назад и переправиться обратно через реку к форту Детройт.

Гарнизон форта Детройт состоял из примерно 800 человек: «…его мощные укрепления давали возможность оказать противнику решительное сопротивление. Но он был удален от других американских поселений, и единственный путь сообщения с ним шел вдоль озера Эри, где хозяйничал британский флот»²⁸⁵.

Уильям Халл понимал опасность своего положения и хотел отступить за реку Манли, но, по рекомендации своих подчиненных, все же решил остаться. Он выслал к югу отряд в 600 человек с целью восстановления связи с Огайо и доставки провианта, оставленного у Виноградной реки. В 14 милях к югу от форта этот отряд встретил небольшой отряд противника и разгромил его, но не пошел дальше, а повернул обратно к Детройту.

Между тем с 13 августа британцы, подошедшие к реке со стороны Канады, начали устанавливать на берегу свою артиллерию, чтобы вести бомбардировку форта. В тот же день в Мальден прибыл Айзек Брок, и он тут же послал Уильяму Халлу предложение о капитуляции. Тот ответил отказом и собрал все силы в форте Детройт.

В ночь на 16 августа сначала индейцы, а затем и англичане переправились через реку. Одновременно два британских военных судна пошли вверх по реке, а батарея повела огонь по форту. Американцы, сосредоточенные в тесном пространстве форта, ослабленные уходом 600 человек и обремененные мирным населением, также укрывшимся в форте, были не в состоянии дать отпор. Халл получил еще одно предложение о капитуляции, в котором говорилось, что «в случае сопротивления будет невозможно удержать индейцев от излишнего кровопролития»²⁸⁶.

Подобная перспектива окончательно парализовала волю Уильяма Халла, и он выбросил белый флаг.

Историки, пишущие об этом, отмечают, что обеспокоенный Уильям Халл, не зная, сколько войск ему противостоит, «окруженный булавочными уколами британцев и их индейских союзников под командованием “бригадного генерала” Текумсе, дал сигнал к отступлению и укрылся в форте Детройт. Брок не отставал – войдя в форт Сэндвич, он организовал артиллерийский обстрел Детройта, правда, совершенно безрезультатный, но сильно попортивший нервы американцам. Весь месяц прошел в вылазках на американский берег и в “обозной войне”. Наконец, 16 августа, имея в наличии всего 1000–1200 человек, Брок форсировал реку, чтобы атаковать форт, но… деморализованный Халл сдал Детройт без боя. В плену у англичан оказались 2000 человек, были взяты 35 орудий, большие армейские магазины с провиантом и снаряжением»²⁸⁷.

Таким образом, 16 августа, в воскресенье, под звуки салюта из захваченных орудий над Детройтом взвился британский флаг. В плен попало 582 солдата регулярных войск. 1600 ополченцев из Огайо и Мичигана были отпущены под честное слово не участвовать больше в войне. Кроме того, англичанам досталось около 30 орудий и 3 тыс. мушкетов и ружей, а также много различного имущества²⁸⁸.

До 1814 года Уильям Халл находился в плену. После освобождения он был осужден военным судом и приговорен к смерти.

А генерал Айзек Брок 16 августа 1812 года доложил генерал-губернатору Британской Северной Америки сэру Джорджу Прево: «Спешу известить Ваше Превосходительство о захвате этого очень важного пункта: 2500 человек в этот день сдались мне в плен, и еще примерно 25 орудий были захвачены без единой потерянной британской капли крови»²⁸⁹.

Также 16 августа Айзек Брок написал: «Поведение индейцев под командованием полковника Эллиота, капитана МакКи и других офицеров, а также доблестных и храбрых вождей племен, с начала войны было отмечено актами истинного героизма, и ничто не может более убедительно свидетельствовать об их любви к королю, их великому отцу, чем следование велениям чести и гуманности, которыми они до сих пор руководствовались. Два укрепления уже были отобраны у врага, причем руками индейцев не было пролито ни капли крови: в тот момент, когда враг сдался, его жизнь становилась священной»²⁹⁰.

Со своей стороны, раздосадованный президент Мэдисон написал генералу Генри Дирборну: «Армия Халла потеряна, и жаль, что это не произошло несколько раньше, тогда было бы больше времени взять реванш в этот сезон»²⁹¹.

После взятия Детройта генерал Айзек Брок планировал развивать наступление, однако Джордж Прево неожиданно для него заключил с американцами перемирие.

Форт-Дирборн был построен американцами в 1803 году. Он располагался на южном берегу основного русла реки Чикаго. Сейчас это район в центре Чикаго, а в то время эта местность считалась дикой. Форт был назван в честь Генри Дирборна, тогдашнего военного министра Соединенных Штатов.

В 1810 году основателя форта капитана Джона Уистлера в Дирборне отстранили от службы и заменили на капитана Натана Хилда, который до этого служил в Форт-Уэйне (штат Индиана). Хилд был недоволен своим новым назначением и сразу же подал прошение об отпуске, и он получил его, чтобы провести зиму в Массачусетсе. На обратном пути в Форт-Дирборн он посетил Кентукки, где женился на Ребекке Уэллс, дочери Сэмюэля Уэллса, и в июне 1811 года они вместе отправились к его новому месту службы.

По мере того как развивался конфликт между Соединенными Штатами и Великобританией, антипатия между поселенцами и коренными американцами в районе Форт-Дирборн усиливалась. И в апреле 1812 года группа индейцев племени виннебаго убила американца Либерти Уайта и франкоканадца Джона Кардена на ферме Хардскрэббл, которая располагалась на южном рукаве реки Чикаго. Известие об убийстве доставил в Форт-Дирборн солдат гарнизона по имени Джон Келсо и маленький мальчик, которому удалось сбежать с фермы. После убийства несколько поселенцев из близлежащих районов перебрались в форт, а остальные укрепились в доме, принадлежавшем Шарлю Жуэтту, агенту по делам коренных американцев. Пятнадцать человек из гражданского населения были организованы капитаном Хилдом в ополчение и вооружены ружьями и боеприпасами из форта.

После падения форта Макино Уильям Халл немедленно отправил капитану Хилду приказ эвакуировать Форт-Дирборн из-за опасений, что его больше нельзя будет должным образом снабжать провизией. В своем письме к Хилду, который прибыл в Форт-Дирборн 9 августа, Халл приказал уничтожить все оружие и боеприпасы и передать оставшееся дружественным индейцам в надежде получить сопровождение до Форт-Уэйна. Уильям Халл также отправил копию этого приказа в Форт-Уэйн, расположенный к юго-востоку от озера Мичиган, с дополнительными инструкциями предоставлять капитану Хилду всю информацию, советы и помощь, какие только были возможны.

Форт-Дирборн

В последующие дни представитель коренных американцев в Форт-Уэйне, капитан Уильям Уэллс, который был дядей жены капитана Хилда, собрал группу из примерно 30 коренных американцев Майами. Затем сам капитан Уэллс и его люди отправились в Форт-Дирборн, чтобы обеспечить сопровождение эвакуируемых.

Уильям Уэллс прибыл в Форт-Дирборн 12 или 13 августа, а 14 августа капитан Хилд провел совет с вождями потаватоми, чтобы сообщить им о своем намерении эвакуировать форт. Индейцы поверили, что Хилд раздаст им огнестрельное оружие, боеприпасы, провизию и виски и что он заплатит им за поддержку крупную сумму денег. Однако Хилд приказал уничтожить все лишнее оружие, боеприпасы и спиртное, «опасаясь, что [коренные американцы] могут плохо с ними обойтись, если они попадут к ним в руки»²⁹².

14 августа вождь потаватоми по прозвищу Черная Куропатка предупредил капитана Хилда, что молодые люди из племени собираются напасть и что он больше не может их сдерживать.

В 9:00 утра 15 августа 1812 года гарнизон, состоявший из 54 регулярных солдат США, 12 ополченцев, 9 женщин и 18 детей, покинул Форт-Дирборн с намерением отправиться в Форт-Уэйн. Капитан Уильям Уэллс возглавил группу из нескольких солдат из Майами, и они шли впереди, в то время как остальные солдаты из Майами шли позади.

Примерно в 2,5 км к югу от Форт-Дирборна отряд воинов потаватоми устроил засаду. Капитан Хилд, обнаружив, что индейцы готовятся атаковать из засады, приказал произвести залп, а потом его люди бросились на коренных американцев.

В результате кавалерия отделилась от повозок, что позволило превосходящим силам коренных американцев ворваться в образовавшийся разрыв, а потом разделить и окружить обе группы. Во время последовавшего боя некоторые индейцы атаковали обоз с женщинами, детьми и провизией. Обоз защищали ополченцы, а также прапорщик Ронан и врач форта Ван Вурис. Офицеры и ополченцы были убиты, равно как и две женщины и большинство детей.

Капитан Уэллс отделился от основного сражения и попытался оказать помощь тем, кто находился у повозок. При этом он был сбит с ног, а потом его окружили индейцы, и он долго сражался с ними, прежде чем его убили, а потом группа индейцев вырезала его сердце и съела его, чтобы набраться его храбрости.

Битва длилась около 15 минут, после чего капитан Хилд и выжившие солдаты отступили на возвышенность в прерии. Они сдались коренным американцам, которые взяли их в плен и отвели в свой лагерь возле Форт-Дирборна. Всего потери американцев составили 26 человек из регулярной армии. Также погибли все 12 человек из ополчения, 2 женщины и 12 детей, а остальные 28 человек из регулярной армии, 7 женщин и 6 детей взяты в плен²⁹³.

Позднее были опубликованы воспоминания ряда выживших в этой битве. В частности, история капитана Хилда была записана 22 сентября 1812 года Чарльзом Аскином в его дневнике. Также сам капитан Хилд составил краткий отчет о событиях в своем дневнике и официальный рапорт о битве.

Оставшийся в живых лейтенант Линай Хелм потом написал: «Во время сражения 15 августа главным объектом атак был некий сержант Хейз <..> После того, как Хейз получил пулевое ранение в живот, индеец подбежал к нему, чтобы ударить томагавком, но сержант, собрав остатки сил, проткнул его тело штыком. Они оба упали. Подбежавшие другие индейцы вскоре расправились с Хейзом, и только тогда его штык был извлечен из тела противника. После битвы раненого вождя отнесли в его деревню на реке Калумет, где он прожил еще несколько дней. Чувствуя приближение своего конца, он созвал своих молодых людей и самым торжественным образом приказал им позаботиться о безопасности своих пленников после его смерти, из уважения к его памяти он попросил никого не лишать жизни»²⁹⁴.

Безусловно, сведения о деталях кровопролития расходятся, особенно в том, что касается вины за это поражение, которое вошло в историю как «Резня в Форт-Дирборне».

После этой битвы индейцы отвели своих пленников в свой лагерь, а Форт-Дирборн был сожжен дотла. И во всем регионе больше не было граждан США до самого окончания войны. Некоторые из заключенных умерли в плену, а другие позже были выкуплены. А форт был заново построен в 1816 году.

Понятно, что с точки зрения войны 1812 года и более масштабного конфликта между Великобританией и Францией, который ее спровоцировал, это было очень маленькое и короткое сражение, но оно имело серьезные последствия. Для коренных американцев это был пример победы в отдельной битве, но поражения в войне, поскольку позже США стали проводить политику переселения племен из этого региона, что привело к Чикагскому договору 1833 года (после этого потаватоми и другие племена были переселены далеко на запад).

А в это время на море поражения сменялись победами. Например, в начале сентября 1812 года в Вашингтон пришло известие о первой значительной американской морской победе. 19 августа у берегов Новой Шотландии, примерно в 500 милях к юго-востоку от Ньюфаундленда, американский 44-пушечный фрегат Constitution под командованием Айзека Халла нанес поражение британскому 38-пушечному фрегату Guerriere под командованием капитана Джеймса Дейкреса.

Британкий корабль «потерял 93 человека убитыми и ранеными из 263 членов команды, все мачты, получил до 30 подводных пробоин, 24 пушки были сбиты с лафетов. Потери американцев были не в пример меньше – 7 человек убиты и столько же ранены»²⁹⁵.

Айзек Халл, перегнувшись через борт, спросил:

– Я хочу получить ответ, – вы признаете себя военнопленными, или вы все еще наш враг и мы продолжаем бой?

Джеймс Дейкрес, зажимая рану на ноге, ответил:

– Если бы я мог бороться, мы бы продолжили. Но у меня, похоже, больше некому сражаться.

Английский капитан предложил Айзеку Халлу свою шпагу, однако тот в знак уважения оставил ее при Дейкресе.

Томас Бёрч. Сражение между Constitution и Guerrier. 1813

Британский фрегат был настолько сильно поврежден, что не было смысла буксировать его в порт. На следующее утро, погрузив пленных на борт, Айзек Халл приказал поджечь Guerriere. По прибытии в Бостон, 30 августа, Халл и его команда обнаружили, что весть о победе уже дошла, и их встретили как национальных героев.

В передовице, вышедшей в газете Naval chronicle по следам этого боя, говорилось: «За 15 лет Наполеоновских войн мы привыкли к победам своих кораблей и эскадр. Было одержано множество славных викторий не только над французами, но и над испанцами, датчанами, голландцами, русскими, причем чаще всего корабли и эскадры Королевского флота в каждом конкретном бое уступали противнику как в числе пушек, так и в калибре орудий. Имена Нельсона, Сент-Винсента, Коллингвуда, Сумареса, Хау знают во всем мире. Так в чем же причина поражения?»²⁹⁶ И в самом деле, победы у противников Королевского флота случались, но они были очень редко, и уж никак не в столкновениях кораблей примерно одинаковых параметров[13]. В частности, в той же Naval chronicle отмечалось, что «английский фрегат в 38 пушек был просто обязан побеждать неприятельский фрегат с 44 орудиями».

После не слишком удачного Бородинского сражения М.И. Кутузов приказал собрать военный совет, который вошел в историю под названием военного совета в Филях.

За несколько часов до начала совета в подмосковную деревню Фили приехал московский генерал-губернатор граф Ф.В. Ростопчин. Они уединились с М.Б. Барклаем-де-Толли в избе, которую тот занимал недалеко от Поклонной горы. Самого Ростопчина на совет не позвали, и он был страшно возмущен этим фактом.

О чем говорили эти два человека, никто не знает. Об этом можно только догадываться…

Военный совет М.И. Кутузов собрал 1 (13) сентября 1812 года, и пригласил он к себе в занимаемую им избу крестьянина Фролова генералов М.Б. Барклая-де-Толли, Л.Л. Беннигсена, Д.С. Дохтурова, А.П. Ермолова, А.И. Остермана-Толстого, Н.Н. Раевского, П.П. Коновницына, М.И. Платова и Ф.П. Уварова, а также полковника К.Ф. Толя[14].

Из «полных» генералов не было только М.А. Милорадовича: он не мог отлучиться из арьергарда.

На самом деле, не позавидуешь Кутузову в ту сентябрьскую ночь, когда в крестьянской избе Фроловых собрался военный совет. Михаил Илларионович «чувствовал себя скверно: он не сдержал ни одного обещания, данного царю, он был раздавлен, посрамлен перед Барклаем-де-Толли, чувствовал ущербность, вспоминая Аустерлиц, и более всего жалел, что согласился принять командование армией на себя в такой неблагоприятный момент войны».

В данной ситуации Кутузову важно было спросить каждого: что делать?

Подобная постановка вопроса может показаться странной, ведь сам Кутузов изо дня в день заверял своих генералов и московского губернатора графа Ростопчина в том, «что он даст новое сражение для спасения Москвы»²⁹⁸²⁹⁹.

А вот по версии генерала Ермолова, Кутузов на этом Совете просто хотел обеспечить себе гарантию того, «что не ему присвоена будет мысль об отступлении», что его желанием было «сколько возможно отклонить от себя упреки»³⁰⁰.

Алексей Кившенко. Военный совет в Филях в 1812 году. 1880

Заседание начал Л.Л. Беннигсен, самый старший из генералов, задав вопрос:

– Господа, мы должны решить, сражаться ли под стенами Москвы или сдать город без боя?

Михаил Илларионович недовольно прервал его:

– Обсуждать нужно иной вопрос: рисковать ли потерей армии и Москвы, принимая сражение на невыгодной позиции, или сдать Москву без боя, но сохранив армию?

Генерал Беннигсен лишь пожал плечами – «его постановка вопроса мало отличалась от кутузовской, разве что формой и иным набором слов. Беннигсен настаивал на сражении и полагал, что именно этого хочет Кутузов, ведь главнокомандующий убеждал в этом всех с первых же дней на посту главы армии»³⁰¹.

Потом слово в прениях взял М. Б. Барклай-де-Толли, заявив, что позиция под Москвой (кстати, выбранная Беннигсеном) неудобна для обороны.

Михаил Богданович сказал:

– Позиция весьма невыгодна, дождаться в ней неприятеля весьма опасно; превозмочь его, располагающего превосходными силами, более нежели сомнительно. Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны жестокой, разорительной; но сберегши армию, еще не уничтожаются надежды отечества, и война, единое средство к спасению, может продолжаться с удобством.

После этого Барклай предложил идти по дороге к Владимиру, который, по его мнению, был важнейшим пунктом, способным служить связью между северными и южными областями России.

Военный историк генерал А.И. Михайловский-Данилевский утверждает, что М.Б. Барклай-де-Толли объявил, что для спасения отечества главным предметом должно быть сохранение армии. «В занятой нами позиции, – сказал он, – нас наверное разобьют, и все, что не достанется неприятелю на месте сражения, будет потеряно при отступлении через Москву. Горестно оставлять столицу, но если мы не лишимся мужества и будем деятельны, то овладение Москвой приготовит гибель Наполеону»³⁰².

Генерал Л.Л. Беннигсен оспорил мнение Барклая, утверждая, что позиция довольно тверда и что армия должна дать новое сражение.

Генерал П.П. Коновницын выступил за то, что надо атаковать. Он заявил, что считает долгом армии «сделать еще новое усилие, прежде нежели решиться на оставление столицы»³⁰³.

О том, что сказал генерал Н.Н. Раевский, существует несколько версий. «По одним источникам, генерал Раевский предложил самоубийственный сюжет – наступать на Наполеона, а по другим – присоединился к мнению Барклая-де-Толли оставить Москву»³⁰⁴.

Генерал Д.С. Дохтуров тоже говорил, что «хорошо бы идти навстречу неприятелю». Впрочем, отметив огромные потери русской армии в Бородинском сражении, он заявил, что в таких обстоятельствах нет «достаточного ручательства в успехе», а посему он «предлагает отступать»³⁰⁵.

Относительно мнения генерала Ф.П. Уварова историк А.Ю. Бондаренко не пытается скрыть своего недоумения: «Не знаем, например, насколько был искренен государев любимец Уваров, предлагавший идти навстречу французам, атаковать и с честью погибнуть, – при Бородине у него была такая возможность, однако 1-й кавалерийский корпус потерял всего лишь 40 нижних чинов»³⁰⁶.

Впрочем, не прошло и часа, как генерал Ф.П. Уваров «дал одним словом согласие на отступление»³⁰⁷.

Генерал А.И. Остерман-Толстой вроде бы был согласен отступить, но, опровергая предложение действовать наступательно, спросил барона Беннигсена, может ли он удостоверить всех в успехе? С непоколебимою холодностью, едва обратясь к нему, Беннигсен отвечал: «Если бы не подвергался сомнению предлагаемый суждению предмет, не было бы нужды сзывать совет»³⁰⁸.

О своем собственном мнении генерал А.П. Ермолов пишет так: «Не решился я, как офицер, не довольно еще известный, страшась обвинения соотечественников, дать согласие на оставление Москвы и, не защищая мнения моего, вполне не основательного, предложил атаковать неприятеля. Девятьсот верст беспрерывного отступления не располагают его к ожиданию подобного со стороны нашей предприятия; что внезапность сия, при переходе войск его в оборонительное состояние, без сомнения, произведет между ними большое замешательство, которым Его Светлости как искусному полководцу предлежит воспользоваться, и что это может произвести большой оборот в наших делах. С неудовольствием князь Кутузов сказал мне, что такое мнение я даю потому, что не на мне лежит ответственность»³⁰⁹.

Короче говоря, «страсти кипели, и единодушия не было»³¹⁰.

Питер Эдвард Строли. Портрет Леонтия Леонтьевича Беннигсена. 1810–1815

Барклай не прекращал спорить с Беннигсеном. Он говорил:

– Надлежало ранее помышлять о наступательном движении и сообразно тому расположить армию. А теперь уже поздно. В ночной темноте трудно различать войска, скрытые в глубоких рвах, а между тем неприятель может ударить на нас. Армия потеряла большое число генералов и штаб-офицеров, многими полками командуют капитаны…

Генерал Беннигсен решительно настаивал на своем.

С Беннигсеном соглашались генералы Дохтуров, Уваров, Коновницын, Платов и Ермолов; с Барклаем – граф Остерман-Толстой, Раевский и Толь, «который предложил, оставя позицию, расположить армию правым крылом к деревне Воробьевой, а левым – к новой Калужской дороге <..> и потом, если обстоятельства потребуют, отступить к старой Калужской дороге»³¹¹.

Когда все уже изрядно устали спорить, граф Остерман-Толстой сказал:

– Москва не составляет России. Наша цель не в одной защите столицы, но всего Отечества, а для спасения его главный предмет есть сохранение армии.

Подобные разногласия давали М.И. Кутузову полную свободу отвергнуть все предложения, в которых не было ни одного, полностью лишенного недостатков.

Рассматриваемый вопрос можно было представить и в таком виде: что выгоднее для спасения Отечества – сохранение армии или столицы? Так как ответ не мог быть иным, как в пользу армии, то из этого и следовало, что неблагоразумно было бы подвергать опасности первое ради спасения второго. К тому же нельзя было не признать, что вступление в новое сражение было бы делом весьма ненадежным. Правда, в русской армии, расположенной под Москвой, находилось еще около 90 тыс. человек в строю, но в этом числе было только 65 тыс. опытных регулярных войск и 6 тыс. казаков. Остаток же состоял из рекрутов ополчения, которых после Бородинского сражения разместили по разным полкам. Более 10 тыс. человек не имели даже ружей и были вооружены пиками. С такой армией нападение на 130–140 тыс. человек, имевшихся еще у Наполеона, означало бы очень вероятное поражение, следствия которого были бы тем пагубнее, что тогда Москва неминуемо сделалась бы могилой русской армии, принужденной при отступлении проходить по запутанным улицам большого города.

По всем этим причинам Михаил Илларионович, неожиданно для Беннигсена, «согласился вовсе не с ним <..> а со своим недавним оппонентом и тезкой Михаилом Барклаем-де-Толли, но отступать предложил в Тарутино, по Рязанской дороге»³¹².

К сожалению, точно узнать, кто что говорил, невозможно. Доводы русских генералов сохранились лишь в донесениях и воспоминаниях, а протокола происходившего в Филях военного совета по какой-то причине составлено не было.

В завершение Кутузов якобы поднялся со своего места и сказал:

– Знаю, что ответственность падет на меня, но жертвую собою для блага Отечества. Повелеваю отступать.

Советский историк генерал П.А. Жилин утверждает, что Кутузов закончил военный совет фразой: «С потерею Москвы еще не потеряна Россия <..> Но, когда уничтожится армия, погибнут Москва и Россия. Приказываю отступать»³¹³.

Эта фраза стала крылатой, переходя со страниц одной книги на страницы другой. И что удивительно, 1 (13) сентября сказал эту фразу человек, который в день своего прибытия в армию, то есть 17 (29) августа, в письме к графу Ростопчину утверждал противоположное: «По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России»³¹⁴.

Как бы то ни было, после завершения военного совета М.И. Кутузов приказал отступать. Что же касается Барклая, то он оказался в весьма двусмысленном положении: формально сохраняя свой пост, он фактически был отстранен от реального управления войсками. В армии Кутузова ему места не было, и единственным выходом из подобного положения могла быть отставка. В результате, сказавшись больным, он попросил разрешения оставить армию.

Своей жене он при этом написал: «Дела наши приняли такой оборот, что можно надеяться на счастливый и почетный исход войны, – только нужно больше деятельности. Меня нельзя обвинять в равнодушии; я прямо высказывал свое мнение, но меня как будто избегают, и многое от меня скрывают»³¹⁵.

2 (14) сентября 1812 года, «в день, навсегда плачевный для воспоминания русских, армия снялась с лагеря при Филях в три часа пополуночи и вступила в Москву чрез Дорогомиловскую заставу, чтобы, пройдя весь город, выйти в Коломенскую. Глубокое уныние распространилось во всех рядах войск. Привыкши почитать Москву матерью русских городов, они с поникшими головами проходили по опустевшим ее улицам, как бы погребая древнюю свою столицу. Большая часть жителей еще заранее оставила город; остальная часть спешила следовать за армией»³¹⁶.

Ординарец Кутузова, корнет А.Б. Голицын оставил в своем дневнике следующую запись о факте, шокировавшем многих генералов: «После выбора позиции [при Бородино. – Авт.] рассуждаемо было, в случае отступления куда идти. Были голоса, которые тогда еще говорили, что нужно идти по направлению на Калугу, дабы перенести туда театр войны в том предположении, что и Наполеон оставит Московскую дорогу и не пойдет более на Москву, а следить будет за армиею через Верею; но Кутузов отвечал: “Пусть идет на Москву”»³¹⁷.

И Наполеон пошел на Москву. И что бы ему туда не пойти, если буквально все склоняло его к этому…

Альбрехт Адам. Наполеон в горящей Москве. 1841

Но уже в первую ночь после занятия города войсками противника начались пожары: «…подобно бурной реке, пламя разлилось по всем улицам, и Москва была предоставлена своему року»³¹⁸.

Император французов в возмущении кричал, глядя на горящую Москву: «Какая решимость! Варвары! Какое страшное зрелище!»³¹⁹

Естественно, Москву подожгли не французы, хотя, как ни странно, эта тема до сих пор считается дискуссионной.

В самом деле, по приказу Наполеона солдаты Императорской гвардии, не прерываясь на сон, несколько дней подряд боролись с огнем. И, надо признать, им удалось спасти несколько кварталов. Но положение продолжало ухудшаться, и дышать становилось все труднее и труднее от гари и дыма.

И тогда Наполеон воскликнул, обращаясь к генералу Коленкуру: «Это война на истребление, это ужасная тактика, которая не имеет прецедентов в истории цивилизации… Сжигать собственные города!.. Этим людям внушает демон! Какая свирепая решимость! Какой народ! Какой народ!»³²⁰

В бюллетене Великой армии, подготовленном вечером 4 (16) сентября, Наполеон недвусмысленно возложил вину за пожар Москвы на графа Ростопчина: «Русский губернатор, Ростопчин, хотел уничтожить этот прекрасный город, когда узнал, что русская армия его покидает. Он вооружил три тысячи злодеев, которых выпустил из тюрем; равным образом он созвал шесть тысяч подчиненных и раздал им оружие из арсенала <..> И полыхнул огонь. Ростопчин, издав приказ, заставил уехать всех купцов и негоциантов. Более четырехсот французов и немцев также подпали под этот приказ; наконец, он предусмотрел вывезти пожарных с насосами: таким образом, полная анархия опустошила этот огромный и прекрасный город, и он был пожран пламенем»³²¹.

А 8 (20) сентября Наполеон написал императору Александру I: «Прекрасный и великий город Москва более не существует. Ростопчин ее сжег. Четыреста поджигателей схвачены на месте; все они заявили, что поджигали по приказу этого губернатора и начальника полиции: они расстреляны. Огонь, в конце концов, был остановлен. Три четверти домов сожжены, четвертая часть осталась. Такое поведение ужасно и бессмысленно»³²².

Будущий генерал Фантен дез Одоар в те дни сделал в своем в дневнике следующую запись: «Пускай Европа думает, что французы сожгли Москву, может быть, в конце концов, история воздаст должное этому акту вандализма. Между тем, правда состоит в том, что этот великий город лишен отца, рукою которого он должен был бы быть защищен. Ростопчин, его губернатор, хладнокровно подготовил и принес жертву. Его помощниками была тысяча каторжников, освобожденных ради этого, и которым было обещано полное прощение, если эти преступники сожгут Москву»³²³.

Он же потом сделал такой вывод: «Бешеные сами уничтожили свою столицу! В современной истории нет ничего похожего на этот страшный эпизод. Есть ли это священный героизм или дикая глупость, доведенная до совершенной крайности? Я придерживаюсь последнего мнения. Да, это не иначе как варвары, скифы, сарматы – те, кто сжег Москву»³²⁴.

А тем временем русская армия сразу после сдачи Москвы отошла на юго-запад, в сторону деревни Тарутино, где был разбит большой лагерь. Там М.И. Кутузов поставил задачи Чичагову и Тормасову на новом этапе войны, и сделано это было в письмах от 6 (18) сентября 1812 года. Сообщив о сдаче Москвы, Михаил Илларионович просил адмирала, «соединясь с войсками генерал-лейтенанта Эртеля, идти сколь возможно будет кратчайшими и удобнейшими путями к Могилеву на Смоленскую дорогу и далее к помянутой линии как для сближения с здешними армиями, так и для угрожения неприятельского тыла и пресечения всякого сообщения его»³²⁵.

Кроме резервного корпуса Ф.Ф. Эртеля, Кутузов рекомендовал Чичагову взять с собой 13-ю пехотную дивизию герцога Ришелье, дислоцированную в Крыму, и четыре украинских казачьих полка.

Выразив уверенность в том, что 3-я армия уже соединилась с армией Чичагова и ведет «успешные действия противу неприятеля», Кутузов предписал А.П. Тормасову: «Оставив при себе генерал-лейтенанта Сакена с его корпусом, пребывать в Больший и Подолии для охранения того края, наипаче Киева, от покушений неприятельских»³²⁶.

Портрет Павла Васильевича Чичагова из «Военной энциклопедии». 1912

Кроме того, 3-я армия должна была обеспечивать тыл войск адмирала Чичагова во время их движения на Могилёв.

Как видим, М.И. Кутузов хотел переместить на московское направление Дунайскую армию, так как знал ее высокие боевые качества, а 3-ю армию, успешно справлявшуюся с задачей обороны Украины, он планировал оставить на прежнем участке театра военных действий. Не исключено также, что М.И. Кутузов «намеревался ограничить действия Чичагова, который, пользуясь покровительством царя, проявлял стремление к проведению самостоятельных операций»³²⁷.

К этому времени у Наполеона в Москве, по оценкам историка Б.С. Абалихина, было 110 тыс. войск. Его коммуникации охраняли в то время небольшие гарнизоны: в Могилёве находилось не более 2 тыс. солдат, в Витебске – 400, под Бобруйском – 11–15 тыс., в Смоленске – 3–4 тыс. человек³²⁸. Армии Чичагова можно было разгромить их и форсировать Днепр. По данным рапорта М.И. Кутузова Александру I от 23 сентября, главная армия насчитывала более 90 тыс. человек и 612 орудий. Плюс в распоряжении фельдмаршала находилось ополчение, состоявшее из не менее 125 тыс. ратников, и в этом районе действовали многочисленные войсковые и крестьянские партизанские отряды.

Однако замысел М.И. Кутузоа был сорван Александром I. 8 (20) сентября в Красную Пахру, где размещался главный штаб, приехал флигель-адъютант императора полковник А.И. Чернышев, и он доставил рескрипты императора на имя Кутузова, Витгенштейна, Чичагова и Штейнгеля. В них и излагался оперативный план второго этапа войны.

План, присланный из Санкт-Петербурга, предполагал действия, противоположные тем, которые намечал М.И. Кутузов. В петербургском плане скрупулезно регламентировались действия войск: в нем указывались маршруты движения, даты освобождения тех или иных городов и т. п. Так, например, Дунайская армия не позднее 20 сентября должна была овладеть Пинском, 26 сентября – Несвижем, 4 октября – Минском. Там к ней должен был присоединиться корпус Ф.Ф. Эртеля. До 10 октября войска адмирала Чичагова должны были укрепиться на Березине и наладить взаимодействие с корпусом П.Х. Витгенштейна. При этом сопротивление противника, погодные условия и прочие факторы совершенно не учитывались.

3-й армии предписывалось «быть от 20 до 25 сентября в Пружанах, тем отвлекая неприятеля как можно далее от Пинска и Несвижа», а с 26 сентября начать «наступательные движения» с целью разбить корпуса Шварценберга и Ренье и оттеснить их в герцогство Варшавское или Галицию. В рескрипте подчеркивалось, что главная задача 3-й армии – «сокрыть движения адмирала Чичагова»³²⁹.

10 (22) сентября М.И. Кутузов предписал адмиралу Чичагову воздержаться «от производства в действо» его распоряжений и приступить «к исполнению высочайшей воли». Но при этом фельдмаршал подчеркнул, что действия Дунайской армии должны быть направлены «к общей цели». И он ни словом не обмолвился об объединении двух армий и не отозвал А.П. Тормасова.

Последний узнал обо всем от А.И. Чернышева и «весьма огорчился своим перемещением»³³⁰.

Когда командование над соединенными армиями перешло к П.В. Чичагову, А.П. Тормасов уехал в главный штаб (он прибыл в Тарутино 8 октября), где на него было возложено сначала командование 2-й армией, а затем, после ее упразднения, внутреннее управление войсками и их организация.

Австрийский корпус князя Шварценберга и 7-й корпус генерала Ренье отступили за Буг. 30 сентября (12 октября) 1812 года войска П.В. Чичагова заняли Брест-Литовск. 1 (13) октября Чичагов доложил Кутузову о вступлении в командование объединенными войсками, за которыми сохранилось название 3-й Западной армии.

В это время в Испании маршал Сюше устроил Жозефу Бонапарту в Валенсии пышный прием, а в последних числах сентября произошло соединение армий Сульта и Сюше. Король Жозеф созвал военный совет. Маршал Сюше, естественно, предложил удерживать Валенсию и все восточное побережье Испании, сохраняя коммуникации с Францией. Маршал Сульт выразил желание включить в состав своей армии Центральную и часть Арагонской армии, чтобы объединенными силами двинуться для решительного удара в тыл союзникам. Маршал Журдан высказался за нечто среднее между двумя вышеизложенными вариантами.

Объединив силы трех армий, Жозеф мог выставить против Веллингтона до 90 тыс. человек и 150 орудий. При этом в районе Мадрида союзники имели не более трех дивизий, а остальная часть армии Веллингтона была направлена на север против Португальской армии.

Как видим, реализация плана, предложенного маршалом Сультом, могла стать для Веллингтона фатальной. Но король Жозеф все сделал не так, как предлагал опытный герцог Далматский. Он объединил Андалузскую армию с Центральной, отобрав у Сульта примерно 6 тыс. человек генерала Друэ д'Эрлона. При этом сам Сульт оказался в подчинении у Жозефа, что в планы честолюбивого и амбициозного маршала уж точно не входило.

А тем временем генерал Клозель отступил на северо-восток, к реке Эбро, оставив генерала Жана-Луи Дюбретона с небольшим гарнизоном в Бургосе для сдерживания преследовавших его войск союзников.

19 сентября Веллингтон с 35-тысячной армией подошел к Бургосу. Генерал Дюбретон, не имея достаточных сил для обороны города, укрылся в доминировавшем над городом замке. Всего отряд Дюбретона насчитывал чуть больше 2 тыс. человек. Кроме того, у него было 9 тяжелых пушек, 11 полевых орудий и 6 мортир.

Войска Веллингтона обложили замок и начали планомерную осаду. Было произведено свыше 4 тыс. орудийных выстрелов, пробито несколько брешей, предпринято пять атак. Все безрезультатно: гарнизон мужественно держался и не думал сдаваться.

Решительный штурм начался в ночь с 22 на 23 сентября, но и эту атаку французы отбили.

После этого саперы начали делать подкоп, чтобы проникнуть под западную стену замка. Когда подкоп был закончен, ранним утром 29 сентября в нем был взорван заряд, и часть стены рухнула. Передовая группа британцев рванулась вперед, но не получила поддержки и вскоре была вновь отброшена.

Разочарованный Веллингтон приказал своим инженерам сделать новый подкоп. Тем временем его солдаты работали всю ночь, чтобы установить рядом со стенами батареи для пробития брешей.

А в это время в Северной Америке войска коренных американцев, поддерживавших британцев, начали атаковать американские пограничные сооружения. В частности, 5–12 сентября примерно 600 индейцев неудачно атаковали Форт-Уэйн у слияния рек Моми, Сент-Джозеф и Сент-Мэри в Северной Индиане.

Бенсон Джон Лоссинг. Сражение за Форт-Уэйн. Рисунок из иллюстрированного полевого журнала, описывающего Англо-американскую войну 1812 года. 1868

Комендант Форт-Уэйна капитан Джеймс Ри узнал о потере Форт-Дирборна 26 августа, когда прибыл выживший в этой бойне капрал Уолтер Джордан. Несмотря на то что Форт-Уэйн был важным форпостом, за время руководства Джеймса Ри его укрепления пришли в упадок. Через два дня после прибытия капрала Джордана неподалеку от форта был убит местный торговец Стивен Джонстон. Обеспокоенный сложившейся ситуацией, капитан Логан, скаут племени Шауни, начал эвакуировать женщин и детей на восток, в Огайо.

С началом сентября в Форт-Уэйн начало прибывать большое количество жителей Майами и Потаватоми под руководством вождей Винамака и Пяти Медалей[15].

Обеспокоенный таким развитием событий Джеймс Ри обратился за помощью к губернатору Огайо Мейгсу и агенту по делам индейцев Джону Джонстону. Но ничего не изменилось, и, понимая, что он не в силах справиться с ситуацией, Джеймс Ри начал сильно пить. Он встретился с двумя вождями 4 сентября, и ему сообщили, что другие пограничные посты уже пали, а Форт-Уэйн будет следующим.

В тот вечер вождь Винамак подошел к форту и был допущен к переговорам. Во время встречи он выхватил нож с намерением убить агента по делам индейцев Бенджамина Стикни. Ему не дали этого сделать, и он был изгнан из форта.

После этого Винамак и его воины начали стрельбу по хозяйственным постройкам и по всем движущимся объектам, видимым снаружи. Во время посещения форта вождь обнаружил, что форт уязвим для нападения.

На следующее утро Винамак и Пять Медалей начали боевые действия, когда их воины напали на двух людей Джеймса Ри. За этим последовало нападение на восточную часть форта. Хотя атака была отбита, коренные американцы подожгли соседнюю деревню и соорудили две деревянные пушки, чтобы обмануть защитников, заставив их поверить, что у них имеется артиллерия. Прекратив пить, Джеймс Ри удалился в свои покои, сославшись на болезнь. В результате оборона форта легла на плечи агента по делам индейцев Бенджамина Стикни и лейтенантов Дэниела Кёртиса и Филипа Острандера.

Около восьми вечера индейцы возобновили штурм стен Форт-Уэйна. Бои продолжались всю ночь, и в это время коренные американцы безуспешно пытались поджечь стены форта.

Бенсон Джон Лоссинг. Форт-Уэйн в 1812 году. Рисунок из иллюстрированного полевого журнала, описывающего Англо-американскую войну 1812 года. 1868

Примерно в три часа пополудни следующего дня Винамак и Пять Медалей ненадолго отступили. Но пауза оказалась недолгой, и с наступлением темноты начались новые атаки.

Узнав о поражениях на границе, губернатор Кентукки Чарльз Скотт назначил Уильяма Генри Харрисона генерал-майором ополчения штата и поручил ему набрать людей для усиления Форт-Уэйна. Это действие было предпринято несмотря на то, что бригадный генерал Джеймс Винчестер, командующий армией Северо-Запада, формально отвечал за военные действия в данном регионе. Отправив письмо с извинениями военному министру Уильяму Юстису, Уильям Генри Харрисон двинулся на север примерно с 2200 солдатами. Продвигаясь вперед, он узнал, что в Форт-Уйне уже идут боевые действия, и он отправил разведывательный отряд во главе с Уильямом Оливером и капитаном Логаном для оценки ситуации.

Прорвавшись сквозь расположения индейцев, разведывательный отряд добрался до форта и сообщил защитникам, что помощь приближается. После встречи с Бенджамином Стикни и лейтенантами Кёртисом и Острандером обо всем было доложено генералу Харрисону. Тот выразил удовлетворение тем фактом, что форт держится, но его крайне озаботило сообщение о том, что вождь Текумсе ведет смешанные силы из более чем 500 британцев и индейцев к Форт-Уэйну.

Ведя своих людей вперед, генерал Харрисон достиг реки Сент-Мэри 8 сентября, и там его подкрепили 800 ополченцев из Огайо. С приближением Харрисона вождь Винамак предпринял последнюю атаку на форт 11 сентября. Понеся тяжелые потери, он на следующий день прекратил атаку и приказал своим воинам отступить обратно за реку Моми.

Продвигаясь вперед, генерал Харрисон добрался до форта. Взяв управление в свои руки, он приказал арестовать Джеймса Ри и назначил командующим фортом Филипа Острандера.

Два дня спустя генерал Харрисон начал направлять отряды для проведения карательных рейдов против индейских деревень в регионе. Действуя из Форт-Уэйна, его солдаты сожгли Форкс-Вабаш, а также деревню Пяти Медалей.

Вскоре после этого генерал Джеймс Винчестер прибыл в Форт-Уэйн и сменил Уильяма Генри Харрисона. А 17 сентября последний был назначен генерал-майором армии США и возглавил Северо-Западную армию.

Кстати, Уильям Генри Харрисон прославился как национальный герой еще в 1811 году, разгромив индейцев в сражении при Типпекану, после которого он сам получил прозвище Старый Типпекану (Old Tippecanoe). В 1812 году он командовал всеми силами государства против так называемой Конфедерации Текумсе, поддерживаемой британцами. Он разбил индейцев и британскую пехоту в сражении на Темсе, но это произошло уже в 1813 году (тогда вождь индейцев Текумсе погиб, а британский генерал-майор Генри Проктер был отдан под трибунал за плохое управление войсками).

Также в сентябре 1812 года имела место осада Форт-Харрисона, расположенного на реке Вабаш (к северу от современного Терре-Хот, штат Индиана). Его защищали около 60 солдат и офицеров под командованием капитана Закари Тейлора, и он был атакован большой группой воинов-индейцев (кикапу, шауни и др.), прибывших из Профетстауна.

По сути, осада Форт-Харрисона была сражением, которое продолжалось с 4 по 12 сентября 1812 года, и это была первая сухопутная победа американцев в войне 1812 года.

3 сентября 1812 года прибыл отряд индейцев Майами и предупредил капитана Тейлора, что вскоре на них нападет крупный отряд коренных американцев. Вечером того же дня послышались выстрелы, но Тейлор не решился отправлять разведывательный отряд. В его гарнизоне было всего 60 человек, а болезнь сократила число эффективных солдат до 15.

Капитан Закари Тейлор с 15 боеспособными солдатами и несколькими здоровыми поселенцами приготовился к ожидаемому нападению. Каждому из мужчин было выдано всего по шестнадцать зарядов. Больше боеприпасов не было.

4 сентября отряд из 600 индейцев потаватоми, шауни, кикапу и др. приблизился к Форт-Харрисону. Группа из 40 человек под командованием вождя кикапу Намахтохи подошла под белым флагом и пригласила капитана Тейлора к переговорам на следующее утро. Тейлор согласился, и индейские войска отступили в свой лагерь на ночь.

Но той ночью один воин пробрался к блокгаузу и поджег его. Когда часовые открыли огонь по поджигателю, индейский отряд численностью в 600 человек атаковал западную сторону форта.

Закари Тейлор пиказал хирургу форта и нескольким защитникам погасить огонь. В блокгаузе, пристроенном к казарме, находился склад виски, который загорелся, и пожар вышел из-под контроля. Однако Тейлор заявил: «Тейлор никогда не сдается!» Он организовал пожарную бригаду для борьбы с огнем, который грозил уничтожить стены форта. Одна женщина, Джулия Ламберт, даже спустилась на дно колодца, чтобы быстрее наполнять ведра.

Вместе с тем пожар осветил ночь, выявив нападавших. В результате пожара во внешней стене образовалась брешь шириной 20 футов (6 м), которую гарнизон временно закрыл бруствером высотой 5 футов (1,5 м). Оставшиеся немногие солдаты гарнизона ответили на огонь индейцев столь яростно, что им удалось отразить атаку.

Потом все оставшиеся в живых больные и раненые были вооружены для поддержания обороны, в то время как здоровые мужчины были отправлены на работу по заделыванию бреши в стене форта.

К рассвету 5 сентября форт был отремонтирован. В это время индейцы находились на расстоянии выстрела и убивали всех сельскохозяйственных животных в пределах видимости форта. А у гарнизона и поселенцев внутри форта в огне погибла большая часть продовольствия, и люди столкнулись с жесткой перспективой голода.

Тем временем новости об осаде распространились по округе и дошли до полковника Уильяма Рассела, шедшего с отрядом регулярной пехоты и отрядом рейнджеров к губернатору Иллинойса. И тогда роты полковника Рассела объединились с местным ополчением и 7-м пехотным полком, и все эти войска двинулись на помощь Форт-Харрисону.

12 сентября к форту подошло более 1 тыс. человек, и индейцы отступили. Однако уже на следующий день обоз с припасами, следовавший за полковником Расселом, подвергся нападению.

За армией в Форт-Харрисон следовал отряд из 13 солдат под командованием лейтенанта Фэрбенкса из 7-го пехотного полка, сопровождавших повозку с припасами, груженную мукой и мясом. 13 сентября 1812 года они попали в засаду, устроенную индейцами. Только двум людям – возчику Джону Блэку и рядовому Эдварду Пердью – удалось вернуться в Форт-Нокс живыми, хотя Пердью потом был демобилизован из-за полученных им тяжелых ранений.

Вторая колонна из двух повозок с припасами и 15 солдат под командованием лейтенанта Ричардсона выступила к Форт-Харрисону через два дня после первой, следуя по тому же маршруту и не зная о судьбе первого отряда. Когда индейцы-потаватоми узнали о приближении второго обоза с припасами, они устроили такую же засаду. 15 сентября, после первой атаки, лейтенант Ричардсон понял, что уступает противнику по численности, и приказал отступать. Повозки были оставлены на разграбление, и это спасло жизни отступавших солдат. Несмотря на это, семь человек были убиты, а один – тяжело ранен³³¹.

Несколько дней спустя батальон под командованием майора МакГэри обнаружил тела и отправился в Форт-Харрисон, чтобы сообщить полковнику Расселу о нападениях и, что еще важнее, о пропавших фургонах с припасами.

Битва при Форт-Харрисоне считается первой сухопутной победой Соединенных Штатов во время войны 1812 года. Войска генерала Харрисона освободили Форт-Уэйн, что устранило последнюю индейскую угрозу территории Индианы на оставшуюся часть войны. За свои заслуги в Форт-Харрисоне Закари Тейлор (будущий 12-й президент США) получил повышение до майора. Кстати, 9-м президентом США потом стал и Уильям Генри Харрисон, и историки позже стали называть Форт-Харрисон «Фортом двух президентов».

Успешная оборона Форт-Уэйна, а также победа в битве при Форт-Харрисоне на юго-западе страны прервали череду побед британцев и коренных американцев на границе. Потерпев поражение при взятии двух фортов, коренные американцы прекратили свои нападения на поселенцев в регионе.

На петербургском направлении вернуть Полоцк и заставить наполеоновские корпуса отступить еще дальше генералу П. Х. Витгенштейну не удалось, но главную задачу – прикрыть дорогу на Санкт-Петербург – он выполнил на 100%. Напуганные яростным сопротивлением, французские командующие решили остановиться. Линия соприкосновения войск стабилизировалась, но в октябре русские вновь перешли в наступление.

6–8 (18–20) октября 1812 года произошло второе сражение под Полоцком. В нем Витгенштейн, получив подкрепление в 20 тыс. ополченцев, нанес поражение корпусу маршала Сен-Сира и смог освободить город Полоцк от французов, что создало угрозу и без того уязвимым путям снабжения основной армии Наполеона.

Сен-Сир, избежав окружения, вывел бо́льшую часть своих войск. Около 2500 солдат и офицеров не успели переправиться через Двину и были вынуждены сдаться. В Полоцке русские захватили одно вражеское орудие и большие запасы фуража.

Маршал Сен-Сир был тяжело ранен в ногу, после чего передал командование 2-м корпусом генералу Леграну, а 6-й корпус остался под командованием баварца Карла Филиппа фон Вреде.

П.Х. Витгенштейн в рапорте императору Александру I оценил потери противника в Полоцке в 6 тыс. убитых и раненых (помимо пленных). Русские же потеряли убитыми и ранеными около 8 тыс. солдат и офицеров.

Доменико (Дементий) Скотти. Взятие Полоцка 6 октября 1812 года. 1883

За взятие Полоцка П.Х. Витгенштейн 22 октября (3 ноября) 1812 года был произведен в генералы от кавалерии. А занятие Полоцка вынудило Наполеона отвлечь на действия против Витгенштейна резервный корпус под командованием маршала Виктора.

26 октября (7 ноября) войска генерала Витгенштейна заняли Витебск.

К этому времени Петр Христианович Витгенштейн уже пользовался огромной славой в России. Его называли «защитником Петрова града» и «спасителем Петербурга», а император Александр I за успехи в сражениях наградил полководца орденом Святого Георгия 2-й степени.

Начавшиеся холода вынудили Наполеона выйти из Москвы и пойти во фланг Тарутинскому лагерю.

При этом Наполеон рассчитывал нанести поражение главной русской армии, чтобы обезопасить свои тылы во время отхода на зимние квартиры к Смоленску и Вильно. Когда об этом доложили М.И. Кутузову, тому ничего не оставалось, как попытаться преградить путь наполеоновским войскам под Малоярославцем.

Князь Н.Б. Голицын потом вспоминал: «Фельдмаршал, получив о том известие 11-го числа, немедленно отрядил 6-й корпус генерала Дохтурова для защищения этого важного пункта, и вслед за сим выступил со всею армиею туда же. 12-го октября освятило последнее покушение Наполеона, которым, если бы оно удалось, он мог еще спасти свою армию, заведенную в такой отдаленный край, в самое неблагоприятное время года. Корпус Дохтурова выдержал с большим мужеством весь натиск гораздо превосходнейшего неприятеля, и город Малоярославец в продолжение этой упорной битвы переходил несколько раз из рук в руки. Между тем вся армия наша успела выстроиться к вечеру позади города. Ночь прекратила кровавое сражение. На другой день 13-го октября мы заняли выгодную позицию в уверенности, что неприятель возобновит свою атаку»³³².

О том, что произошло дальше, он пишет так: «Удивление наше было чрезвычайно, когда мы узнали, что Наполеон решился отступить и направил свой путь на Смоленскую дорогу, столько раз опустошенную. Наконец, час освобождения настал: сердца наши исполнились радости и надежд»³³³.

Итак, 13 (25) октября 1812 года Наполеон с остатками своей армии начал отступать в направлении Смоленска, и с этого момента начался заключительный этап войны, а котором М.И. Кутузов в очередной раз проявил себя как полководец, ненавидевший активные действия.

Говоря корректно, он «повел свою армию вслед за отступавшим Наполеоном»³³⁴.

Если же оставить корректность, то можно утверждать, что Михаил Илларионович «никак не помогал Наполеону проиграть эту войну»³³⁵.

А ведь в это время у Кутузова было «87 035 человек при 622 орудиях плюс 28 казачьих полков, то есть еще примерно 14 000 человек»³³⁶.

У Наполеона же на момент выхода из Москвы было «89 640 пеших и 14 314 конных воинов, 12 000 нестроевых, больных и прочих – всего 115 954 человека и 569 орудий»³³⁷.

В результате русская армия не смогла одержать решительной победы ни под Тарутино, ни под Малоярославцем. При этом М.И. Кутузов с упорством, достойным лучшего применения, придерживал свои основные силы и «старался не втягивать» их в бой с остатками армии Наполеона, предпочитая «подгонять противника и держать его постоянно в напряжении»³³⁸.

План сражения при Малоярославце. 1911

Более того, в сражении под Малоярославцем, которое стало третьим по масштабам за всю историю войны 1812 года после Бородино и Смоленска, Кутузов не просто оставил город, но и отступил к югу. При этом в своем донесении императору он «фальсифицировал результат битвы, объявив, что Малоярославец 12 октября остался у русских»³³⁹.

А дальше вообще происходило нечто невообразимое. Как известно, Наполеон находился в Малоярославце до 15 (27) октября, а потом двинулся на север. При этом Кутузов продолжил отступать на юг. Историк Н.А. Троицкий называет это «парадоксальным, беспримерным в истории войн фактом»³⁴⁰.

Невероятно, но имело место отступление от отступающего противника, что по своей сути является полным маразмом. Подобным, наверное, не может похвастаться ни один полководец в мировой истории.

В результате Наполеон получил огромный выигрыш во времени и возможность оторваться от русской армии.

В сражении под Вязьмой 22 октября (3 ноября) 1812 года Кутузов выступил в свойственной ему манере: он, как пишет хорошо знавший главнокомандующего В.И. Левенштерн, «остался безучастным зрителем этого боя»³⁴¹.

Это бездействие главнокомандующего не позволило генералу М.А. Милорадовичу, командовавшему авангардом, «отрезать под Вязьмой, как минимум, один, а то и два-три корпуса французов»³⁴².

В сражении под Красным 4–6 (16–18) ноября получилось примерно то же самое: «главные силы Кутузова фактически не участвовали в трехдневных боях»³⁴³.

А в это время в Париже происходили очень странные события. Глубокой ночью 22 октября 1812 года два офицера, укутавшись в плащи, шли по темным улицам города по направлению к казармам национальной гвардии, расположенным на улице Попенкур. Офицеры приблизились к часовому, который, несмотря на проливной дождь, смог признать в одном из них генерала.

– Я – генерал Лямотт, – уверенно сказал человек в генеральском мундире, – и я имею распоряжения от Сената. Император погиб в России, и Сенат образовал своим указом Временное правительство.

Офицер охраны немедленно доложил об этом своему командиру, который, в свою очередь, приказал построить полусонных солдат во внутреннем дворе. Вскоре известие о том, что император убит, облетело нестройные шеренги. К всеобщему удивлению, никто не выразил никаких эмоций и не закричал «Да здравствует император!» Некоторые старые солдаты в глубине души были даже рады этому, быстро представив себя дома в кругу уже начавшей забывать их семьи. Без сомнения, многие во Франции тайно желали смерти Наполеону, и это были не только монархисты или республиканцы по духу, но также и тысячи простых людей, уставших от бесконечных войн и потерявших в них своих родных и близких.

Человеком, представившимся генералом Лямоттом, на самом деле был бригадный генерал Мале.

Клод-Франсуа Мале родился 28 июня 1754 года в Доле (Юра) в семье отставного офицера. В 17-летнем возрасте он был зачислен в полк королевских мушкетеров и пробыл в нем два года вплоть до расформирования полка в конце 1775 года.

Будущий генерал был весьма симпатичным мужчиной, обладавшим большим обаянием и хорошими манерами. В 1788 году он женился. Его жена Дениза также происходила из провинциальной аристократической семьи и была сильной личностью. Когда Мале женился на ней, ей было семнадцать лет, ему – тридцать четыре. Вскоре у них появился сын Аристид – их гордость… Семья эта была добропорядочной и счастливой. Так что версию о неудачном браке как одной из причин психической неустойчивости генерала Мале не следует даже и рассматривать – это неправда.

Во время революции Мале стал командиром отряда национальной гвардии своего родного города. В 1792 году он был направлен в Рейнскую армию, где служил капитаном в 50-м пехотном полку. Там он познакомился с генералом Александром де Богарне. Кстати сказать, знаменитую революционную «Марсельезу» написал двоюродный брат Мале Руже де Лиль.

Но вскоре тучи начали сгущаться над ним. Комитет общественного спасения неодобрительно смотрел на бывших аристократов в армии, и в 1795 году Мале был вынужден оставить службу. Однако в марте 1797 года он получил возможность вернуться под знамена и оказался при генерале Шампионнэ в Альпийской армии. 19 октября 1799 года Директория утвердила Мале в звании бригадного генерала. В 1801 году он командовал войсками в департаменте Жиронда.

После возвышения Наполеона Мале вполне мог использовать свое знакомство с отправленным на гильотину генералом Богарне (первым мужем Жозефины, которая стала женой Наполеона) и оказаться среди людей, близких к Бонапарту. Но он решительно отказался от этой возможности, так как этого самого Бонапарта он не любил. Будучи искренним республиканцем, Мале последовательно выступал против пожизненного консульства, затем против империи. Это не помешало ему заслужить наполеоновский орден Почетного легиона.

Некоторое время генерал Мале служил в Дижоне, затем командовал бригадой в Итальянской армии, выполнял обязанности губернатора Павии и состоял при генерале Миоллисе в Риме, но в конечном итоге был отправлен во Францию, где в 1807 году вышел в отставку. Официальной версией, объясняющей это, было подозрение в растрате, но истинной причиной были откровенно республиканские взгляды и заявления генерала (в армии Мале слыл, как бы сейчас выразились, непримиримым диссидентом).

Как известно, от подобной репутации до тюрьмы – один шаг. Так было всегда, и для Мале все закончилось именно этим. 1 июля 1807 года он был заключен в тюрьму Ля Форс, а через год освобожден, но ненадолго: в 1809 году он снова оказался в Ля Форс, обвиненный в принадлежности к тайной организации республиканских офицеров – противников возвышения Наполеона. Эти офицеры были искренне уверены в том, что Наполеон – диктатор, и он разрушил все то, что было создано революцией и республикой. Эта тайная организация была известна под странным названием «Союз филадельфов».

В 1808 году Мале стал все больше задаваться вопросом, «будет ли убийство Наполеона необходимым или есть другие средства для его устранения. Заговорщики начали рассматривать возможность государственного переворота во время одной из кампаний Наполеона, когда император долгое время будет отсутствовать в Париже. Они скоро убедились, что Наполеон может быть свергнут осторожным планированием заговора. Как только удар будет нанесен, привыкшее к покорности общество смирно последует за ними»³⁴⁴.

Неизвестный художник. Портрет генерала Клода Франсуа Мале

В 1807 году уже была упущена подходящая возможность нанесения удара, когда Наполеон находился далеко, в Испании. Расстояние до Испании и проблемы Наполеона с организацией связи с Парижем могли бы дать заговорщикам по крайней мере четыре дня, чтобы осуществить их план. Но, как всегда, когда слишком много людей вовлечены в тайну, одного неосторожного слова оказалось достаточно, чтобы все развалить. Информация о заговоре дошла до министра полиции Фуше, и его участники были арестованы. Именно тогда, летом 1807 года, генерал Мале в первый раз оказался в парижской тюрьме Ля Форс. Пробыл он там ровно год, затем был освобожден, но в 1809 году снова оказался за решеткой.

Вместе с Мале были арестованы генералы Гюне, Дютэртр и несколько офицеров. Им инкриминировался заговор с целью восстановления во Франции республиканского строя. По-видимому, к заговору были также причастны бывший военный министр Серван де Жерби и бывший член Конвента Ланжюине. Историк А.З. Манфред по этому поводу пишет: «Наполеон дал директиву не предавать дело огласке. Он не хотел никому давать повод поставить под сомнение его популярность в империи. То ли Фуше, воспользовавшись этими директивами, не захотел выяснить дело до конца, то ли заговор еще полностью не созрел, но дело было приглушено, хотя и внушало Наполеону немалые опасения»³⁴⁵.

Мале был объявлен сумасшедшим и переведен в клинику для умалишенных знаменитого доктора-психиатра Дюбюссона на улице Фобур Сент-Антуан, в которой были заключены многие государственные преступники, в частности аббат Жан-Батист Лафон, ненавидевший Наполеона за его политику относительно церковной недвижимости и за содержание под стражей в Фонтенбло римского папы Пия VII.

Клиника Дюбюиссона – это не казематы тюрьмы Ля Форс. И, находясь там, Мале и аббат Лафон сблизились друг с другом и приступили к разработке плана очередного заговора. Кто должен быть устранен во время государственного переворота в первую очередь? Какие армейские части должны быть использованы и какие распоряжения необходимы для этого? Сколько времени необходимо заговорщикам, чтобы получить контроль над ключевыми государственными постами? Документы, необходимые для успешного развития заговора, были подготовлены заранее, в том числе и самый важный из них – указ Сената о падении наполеоновской империи и учреждении Временного правительства.

В то время как Мале и Лафон совершенствовали свой план, наступил 1812 год, и Наполеон начал свой поход в Россию. В отличие от Испании, связь между Москвой и Парижем требовала по крайней мере двух с половиной недель. Это время позволяло заговорщикам объявить Наполеона убитым и, воспользовавшись всеобщей растерянностью, успешно совершить задуманное.

Мале предполагал легко собрать многочисленных недовольных офицеров, мечтавших положить конец войне, и создать отряды, необходимые для совершения переворота. Он предполагал, что Наполеон, узнав об удачном развитии заговора, немедленно поспешит вернуться в Париж, однако к тому времени заговорщики надеялись собрать армию, достаточно сильную, чтобы встретить его. Плюс Мале планировал быстро подписать мир с союзниками.

22 октября 1812 года Мале и аббат Лафон тайно бежали из клиники доктора Дюбюиссона. При этом, перелезая через стену, аббат подвернул себе ногу, а потом он, воспользовавшись этим, благополучно улизнул из Парижа. А Мале направился к дому, где его жена заранее приготовила оружие и генеральскую униформу. Затем он пошел к казармам, расположенным на улице Попенкур.

Около четырех часов утра 23 октября генерал Мале явился к майору Габриелю Сулье, командиру 10-й когорты национальной гвардии, представился генералом Лямоттом и предъявил документы, «подтверждавшие» смерть Наполеона, якобы убитого 7 октября в Москве, и учреждение Временного правительства с президентом Лазаром Карно, бывшим членом Директории и бывшим военным министром, во главе. Генерал Моро в этом правительстве был назван вице-президентом. Кроме него в правительство были включены также такие известные люди, как вице-адмирал Трюге, ярый республиканец, ушедший в отставку после установления империи, сенаторы Волнэ, Ламбрехт, Дестю де Траси и Гара, бывшие сенаторы Бигонэ и Флоран-Гюйо, виконт Матьё де Монморанси, граф Алесис де Ноай, префект Фрошо (всего пятнадцать человек).

Все было разыграно как по нотам. В документе, переданном майору Сулье «генералом Лямоттом» и подписанном «командующим войсками Парижского военного округа генералом Мале», говорилось, что 10-я когорта должна арестовать архиканцлера Камбасереса, министра полиции генерала Савари, военного министра Кларка и командующего Парижским гарнизоном генерала Юлена. В то же время сам Сулье был произведен в генералы. Ошеломленный этими новостями, Сулье отдал необходимые распоряжения.

А потом генерал Мале повел солдат к тюрьме Ля Форс, где были заключены еще два необходимых для заговора человека. Это были генералы Виктор-Клод-Александр Фанно де Лаори и Эмманюэль-Максимильен-Жозеф Гидаль. Они были освобождены, а вместе с ними – еще и некий корсиканец Жозеф Боккечиампе, тут же назначенный генералом Мале префектом полиции. Гидалю же Мале приказал взять часть 10-й когорты и арестовать военного министра Кларка, тогда как генерал Фанно де Лаори должен был арестовать министра полиции Савари, ставшего за четыре года до этого герцогом де Ровиго.

Солдаты, производившие арест Савари, на его возмущенные крики ответили, что просто выполняют приказ. А министр заявил, что генерал, который ими командует, – это самозванец и опасный заговорщик. Но ничего не понимавшие солдаты ему не подчинились.

Вслед за герцогом де Ровиго был арестован Пьер-Мари Демаре, его начальник службы безопасности. А вот барон Пакье, с октября 1810 года префект Парижской полиции, куда-то предусмотрительно исчез и появился лишь когда заговор был подавлен.

К половине девятого утра заговорщики, не встречая нигде никакого сопротивления, заключили в тюрьму всех главных полицейских Парижа, и генерал Фанно де Лаори занял пост министра полиции.

В сотрудничестве с охотно поверившим в смерть императора префектом департамента Сена Николя Фрошо для встречи членов Временного правительства быстро было приготовлено помещение в городской Ратуше.

Поддельные бумаги, подтверждающие смерть императора, работали безотказно. Самым удивительным было то, что никто не казался опечаленным этой смертью. Нигде не слышались возгласы «Да здравствует император!» Никто даже не поднял вопроса о регентстве, об императрице Марии-Луизе и о сыне Наполеона.

Париж постепенно переходил в руки заговорщиков. Генералу Мале уже доложили о захвате банка и казначейства. После этого Мале и верные ему солдаты направились к Вандомской площади, где располагался штаб Парижского гарнизона. Дойдя до места, Мале приказал молодому офицеру доставить портфель с распоряжениями к полковнику Дусэ, адъютанту начальника штаба гарнизона. Сам же Мале направился к дому генерала Пьера-Огюстена Юлена, командовавшего Парижским гарнизоном.

Удивительно, но генерал Юлен оказался практически единственным, кто не поверил в смерть Наполеона. Он отказался сдать оружие, и тогда Мале выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил ему прямо в лицо, раздробив сомневающемуся челюсть. Командующий Парижским гарнизоном рухнул на ковер, истекая кровью. Теперь он был не опасен.

Христиан Август Шварц. Портрет генерала Пьера-Огюстена Юлена. 1805

Потом Мале отдал приказ полковнику Раббу, командующему полком национальной гвардии Парижа, привести войска в боевую готовность.

Таким образом, управляя одной лишь 10-й когортой национальной гвардии, Мале получил все необходимые документы и печати для того, чтобы принять командование над всем столичным военным округом. После подчинения полковника Рабба под контролем генерала Мале оказались бы почти все военные силы Парижа.

Как потом выяснилось, старый полковник Дусэ тоже заподозрил в Мале заговорщика. Он получил от Мале документы, в которых говорилось о смерти Наполеона и указе Сената об учреждении Временного правительства. Согласно этим документам, полковник Дусэ должен был принять меры к занятию ключевых пунктов Парижа. Но он знал, что начиная с 7 октября, даты, которая была объявлена датой смерти Наполеона, император несколько раз писал военному министру Кларку и генералу Юлену, и что Сенат вообще не заседал ночью 22 октября. Таким образом, Дусэ понял, что не существовало никакого указа Сената об установлении временного правительства.

По пути к Дусэ генерал Мале размышлял о ходе действий. Он уже представлял себя выступающим на балконе перед восхищенной и послушной толпой. Солдаты горячо приветствовали бы его, а он…

При входе в здание штаба он спросил, как ему пройти к полковнику Дусэ, и поднялся по лестнице. Войдя в кабинет, он заметил, что Дусэ и не подумал подчиняться его приказам. Более того, в кабинет ворвались верные Дусэ капитан Лаборд, инспектор полиции Фавье и солдаты.

Арестованного и связанного генерала вывели на балкон, где полковник Дусэ объявил, что Наполеон жив, а Мале – самозванец.

– Да здравствует император! – неуверенно закричали солдаты.

Затем полковник Дусэ приказал обескураженной 10-й когорте возвратиться назад в казармы. Деятельный Лаборд отправил гонца в тюрьму Ля Форс с приказом срочно освободить министра полиции и его чиновников. Савари и Демаре были тут же выпущены на свободу.

Итак, «в 9 часов утра заговор был закончен. Оставалось арестовать отдельных заговорщиков. Все, что было запланировано на протяжении четырех лет, рассыпалось в один момент»³⁴⁶.

Архиканцлер Камбасерес созвал в Тюильри экстренный совет министров. Министры Кларк и Савари начали упрекать друг друга за неосмотрительность, но Камбасерес резко прервал их:

– Сейчас не время для подобного ребячества. Эта попытка государственного переворота должна быть наказана примерно и быстро. Отсутствие мгновенной и суровой реакции может вызвать ощущение, что заговорщики были правы, и может начаться паника. Нужно действовать, а не заниматься взаимными обвинениями.

По результатам заседания был создан военный совет, приступивший к допросу захваченных заговорщиков.

Наполеон в это время находился в районе Дорогобужа, и он узнал о том, что произошло в Париже, лишь в начале декабря. О его реакции мы расскажем ниже, а пока отметим, что всех участников заговора (кроме аббата Лафона) арестовали.

Следствие длилось всего четыре дня, и 28 октября заговорщики предстали перед военным судом. Суд был скорым, и его решение было однозначным: из двадцати двух обвиняемых в заговоре против империи тринадцать человек приговорили к смерти.

Что же касается жителей Парижа, то они даже не заметили, что в городе практически произошел государственный переворот. Правда, начали ходить какие-то слухи, но никто толком ничего не знал. Лишь после оглашения приговора на стенах домов появилась официальная прокламация, в которой говорилось, что три бывших генерала ввели в заблуждение национальных гвардейцев и направили их против членов министерства полиции и военного губернатора Парижа, но теперь они арестованы и уличены в обмане.

В четверг, 29 октября 1812 года, в Париже с утра шел холодный мелкий дождь. Небольшой отряд жандармов и полуэскадрон драгун выстроились около тюрьмы, в которой находились вчерашние заговорщики. В три часа дня семь закрытых фиакров выехали из ворот тюрьмы, и драгуны тут же окружили их плотным кольцом. После этого фиакры, в которых по двое находились приговоренные к смерти, направились к площади Гренель. Группа свидетелей слышала крик генерала Мале: «Граждане, я умираю, но я не последний из римлян». А за день до казни он сказал участникам заговора: «Наши смерти будут отомщены. Через шесть месяцев все изменится во Франции»³⁴⁷.

Французские историки Эрнест Лависс и Альфред Рамбо констатируют: «Постановлением военного суда Мале был приговорен к смерти и расстрелян вместе со своими сторонниками, из которых большинство было виновно лишь в излишней доверчивости»³⁴⁸.

Ну а через шесть месяцев во Франции действительно изменилось многое. Разбитый в России и преследуемый союзниками, Наполеон из последних сил сражался в Германии. Впереди его ждала лишь череда неудач, отречение, остров Эльбa, а вслед за ним остров Святой Елены и смерть.

Всесильная еще недавно при Жозефе Фуше полиция Наполеона продемонстрировала полную несостоятельность и была скомпрометирована.

Историк Жан Тюлар по этому поводу пишет: «Нельзя не признать, что хваленая имперская полиция продемонстрировала несостоятельность, допустив арест своих руководителей»³⁴⁹.

В Париже потом еще долго ходила такая шутка: «Вы не знаете, что происходит?» «Нет, не знаю!» «А, понятно, вы – из полиции…» Министра полиции Савари по названию тюрьмы, в которую он угодил, стали называть не иначе как герцог де Ля Форс.

Когорты национальной гвардии первого призыва были расформированы и преобразованы в обычные линейные полки, два полка Парижской гвардии были переформированы в полк муниципальной гвардии Парижа, а затем тоже в обычный линейный полк.

Андреа Аппиани. Портрет Николя Фрошо. 1806

Если не считать расстрелянных, больше всех пострадал за свою «доверчивость» префект департамента Сена Николя Фрошо. Наполеон потом выбрал его и обрушил на него всю мощь своего негодования. 23 декабря Фрошо был отстранен от исполнения функций государственного советника и префекта департамента Сена и заменен графом де Шабролем, префектом Савонны, очень кстати находившимся в Париже в отпуске.

Полковник Пьер Дусэ за активное участие в аресте Мале был произведен в бригадные генералы. Позже он сражался в Германии, был взят в плен в районе Дрездена, но служить Бурбонам отказался. Выйдя в отставку, он умер в Париже в 1834 году.

Дивизионный генерал Пьер-Огюстен Юлен, получивший от Мале пулю в щеку, получил прозвище Проглотивший пулю, после Реставрации перешел на сторону Бурбонов, но во время Ста дней снова занял пост губернатора Парижа. В июле 1815 года он вынужден был покинуть Францию, жил в Германии, Бельгии и Голландии. Юлен был амнистирован и вернулся во Францию лишь в конце 1819 года. Умер он в Париже в 1841 году.

Министр полиции Савари, герцог де Ровиго, после Реставрации попал в опалу и находился в эмиграции. После Ста дней в декабре 1815 года он был заочно приговорен к смертной казни. Амнистировали Савари, как и Юлена, в 1819 году. В 1831–1832 годах он командовал оккупационным корпусом в Алжире, но вернулся оттуда по состоянию здоровья. Умер Савари в Париже в 1833 году.

Генерал Анри-Жак-Гийом Кларк, герцог Фельтрский, прозванный в армии «генералом-чернильницей», пробыл военным министром Наполеона до конца марта 1814 года. Он оказался одним из первых, кто изменил императору и перешел на сторону Бурбонов. В 1816 году он был произведен в маршалы и снова стал военным министром. Умер он в 1818 году.

Дольше всех прожил префект столичной полиции Этьенн-Дени Пакье. В 1819–1821 годах он стал министром иностранных дел, а при короле Луи-Филиппе – председателем палаты пэров. Он умер в 1862 году в возрасте девяноста пяти лет.

Одни историки утверждают, что генерал Мале все затеял один. А вот у А.З. Манфреда в его книге «Наполеон Бонапарт» по этому поводу читаем: «Фантастически дерзкий заговор Мале непостижимым образом оказался близким к полному успеху. Наполеона более всего поразило в этом незавершенном государственном перевороте то, что, приняв без проверки выдумку Мале о смерти императора и о создании временного правительства, никто из высших сановников империи не вспомнил о “римском короле” – законном наследнике престола»³⁵⁰. Наполеон еще в России, когда ему было доложено дело Мале, «понял его истинный смысл. То был республиканский заговор, в том не могло быть сомнения. Материалы дела, с которыми он, прежде всего, ознакомился в Париже, полностью укрепили его в этом мнении»³⁵¹.

Академик Жан Тюлар по этому поводу высказывается несколько иначе: «Кто стоял за спиной Мале? Талейран и Фуше? Маловероятно. Нотабли? Конечно же, нет. Скорее всего, речь шла об уже наметившемся на юге сближении роялистов, объединившихся в Общество рыцарей веры (хотя они и действовали еще чрезвычайно осторожно), и горстки неисправимых республиканцев»³⁵².

Такое объяснение кажется более справедливым. Несмотря на различия во взглядах, роялисты и республиканцы вполне могли найти общий язык, чтобы объединить свои усилия во имя свержения Наполеона, узурпировавшего власть в дорогой им всем Франции.

Но дальновидный Наполеон сразу понял, что ему было выгодно утвердить версию о том, будто бы генерал Мале был лишь психически больным одиночкой, ведь только безумец мог бы покуситься на власть императора.

В это время в Испании продолжалась осада Бургоса, и 8 октября генерал Дюбретон предпринял успешную вылазку, сумев уничтожить все результаты подготовительных работ осаждавших. К тому же начался проливной дождь, заливавший окопы. Плюс у британских пушек осталось так мало боеприпасов, что артиллеристы вынуждены были искать французские пушечные ядра и использовали их повторно. Веллингтон тогда писал: «Это вообще самая трудная работа, которую я когда-либо выполнял с такими мизерными средствами. Дай Бог мне еще хоть немного больше времени»³⁵³.

Франсуа Жозеф Гейм. Защита замка Бургос генералом Дюбретоном от нападения британских и португальских солдат во время Испанской войны в 1812 году. 1813

18 октября генерал Суам, принявший командование Португальской армией вместо страдавшего от ран Клозеля, получил подкрепления из приграничных гарнизонов (примерно 10 тыс. человек), начал контрнаступление и деблокировал Бургос. Союзники вынуждены были снять осаду.

Мужественная оборона Бургоса полностью сорвала планы Веллингтона, потерявшего там 550 человек убитыми, 1550 ранеными и три орудия. Французы потеряли 304 человека убитыми и 323 ранеными, а 60 человек попали в плен³⁵⁴.

Вместе с массой людей и времени Веллингтон потерял еще и инициативу, а также престиж, завоеванный в результате предыдущих побед.

С этого момента положение Веллингтона стало весьма опасным. С северо-востока на него шла 45-тысячная армия генерала Жозефа Суама, а с юго-востока – 56-тысячная объединенная армия под командованием Жозефа Бонапарта. В этой ситуации «железный герцог» принял решение отступить к Саламанке, приказав генералу Хиллу, стоявшему в Мадриде, также отступить в случае невозможности оборонять город.

30 октября войска генерала Хилла без всякого сожаления оставили Мадрид, узнав о том, что Центральная и Андалузская армии французов уже находятся всего в 30 километрах.

В Северной Америке президент Мэдисон поставил перед генералом Уильямом Генри Харрисоном задачу отвоевать Мичиган. Ему были выделены 6500 солдат. «Наши лучшие надежды в этой кампании, – писал президент Джефферсону, – связаны с Харрисоном, и, если не произойдет бедствия, он отобьет Детройт, а возможно, добьется и большего»³⁵⁵.

Но Джеймс Мэдисон просчитался. Генерал Харрисон не начал кампанию по освобождению Мичигана. Он разделил армию на три части, ни одна из которых не сумела закрепиться даже на занятых территориях (в январе 1813 года авангард его армии будет разбит в сражении у Френчтауна).

Генерал Харрисон начал организовывать базы снабжения на севере Огайо. Он также отправлял небольшие отряды пехоты для защиты американских фортов, которым угрожали британцы и союзные им индейцы.

Чуть восточнее до октября не предпринималось никаких наступательных действий. Командовавший там американскими войсками генерал Генри Дирборн должен был оказать содействие Уильяму Халлу активным наступлением в направлении на форт Ниагара, но он почему-то бездействовал. Это дало возможность Айзеку Броку сосредоточить свои войска на подступах к Детройту, нанести поражение Халлу, а затем вернуться обратно к Ниагаре.

Против Куинстона, занятого английским гарнизоном численностью в 300 человек, действовал американский отряд (5206 человек) генерала Стивена ван Ренсселера, отделенный от вражеского города рекой Ниагарой.

5206 человек – по сути, это была целая армия. По-видимому, американцы решили проникнуть в Верхнюю Канаду любой ценой. А если к этому числу добавить еще и артиллеристов, то у Стивена ван Ренсселера было в общей сложности 6300 человек. Из этих войск 1650 регулярных солдат под командованием бригадного генерала Смита находились в Блэк-Роке, а 900 регулярных солдат и 2270 ополченцев – в Льюистауне, на расстоянии 28 миль от Блэк-Рока. Таким образом, вдоль границы протяженностью 36 миль было сосредоточено 3650 солдат регулярных войск и 2650 ополченцев. Чтобы противостоять этим силам, Айзек Брок, чья штаб-квартира находилась в Форт-Джордже, имел под своим непосредственным командованием часть 41-го и 49-го полков, несколько рот ополченцев, составлявших почти половину этих регулярных войск, и от 200 до 300 индейцев – всего около 1500 человек, – но они были разбросаны по разным местам³⁵⁶.

Ночью c 10 на 11 октября ван Ренсселер пытался перейти реку, чтобы атаковать Куинстон, однако у него ничего не получилось.

Стивен ван Ренсселер отправил приказ Смиту привести его бригаду в Льюистон для подготовки к атаке «со всей возможной скоростью». Бригада Смита выступила в путь сразу после получения письма, однако из-за плохой погоды дорога в Льюистон была настолько плохой, что можно было увидеть брошенные повозки, застрявшие на дороге. Из-за такой же непогоды люди ван Ренсселера промокли в Льюистоне, ожидая погрузки на корабль. Утверждается, что офицер, командовавший лодками, уплыл на своей лодке и дезертировал, забрав с собой большую часть весел. К тому времени, когда весла удалось заменить, атаку пришлось отложить.

Когда генерал Смит получил известие о том, что атака отложена, он приказал своим людям вернуться в лагерь у Блэк-Рока, а не идти на Льюистон. 12 октября он написал ван Ренсселеру, что его бригада не сможет выступить снова до 14 октября. Однако ван Ренсселер решил, что вторая попытка будет предпринята 13 октября.

Джон Дэвид Келли. Битва при Куинстон-Хайтс. 1896

Со своей стороны Айзек Брок знал о неудачной попытке американцев переправиться через реку Ниагара в Куинстоне 11 октября, но считал, что это могло быть отвлекающим маневром, чтобы отвлечь его от крупной атаки в другом месте.

12 октября британский майор Томас Эванс, адъютант генерал-майора Айзека Брока, пересек реку Ниагару под белым флагом, чтобы потребовать обмена пленными. Он попытался встретиться с подполковником Соломоном ван Ренсселером, троюродным братом и адъютантом Стивена ван Ренсселера, но ему сказали, что тот болен. Вместо этого его встретил некий человек по имени Тук, который представился секретарем генерала. Этот человек неоднократно повторял, что обмен не может быть организован по крайней мере в течение пары дней. Эванса поразило повторение этой фразы, и он также заметил несколько лодок, спрятанных под кустами вдоль берега. Из этого он сделал вывод, что переправа была запланирована на 13 октября, но, когда он вернулся на британскую сторону, другие офицеры отнеслись к его заявлению скептически. Однако Айзек Брок отвел Эванса в сторону и после личной беседы убедился в возможности именно такого хода событий. И он приказал своим офицерам быть готовыми к немедленным действиям, а также отправил гонцов, чтобы предупредить командиров близлежащих отрядов ополчения.

Новая атака действительно началась 13 октября.

Куинстон был расположен на западном берегу реки Ниагары, и в нем в 1812 году проживало около 300 человек. А защищали Куинстон 450 регулярных солдат и ополченцев под командованием капитана Джеймса Денниса из 49-го пехотного полка. У них было два орудия, одно из которых было установлено рядом с караульным помещением, а другое – в редуте на склоне над Куинстоном. Редут защищала рота 49-го полка под командованием капитана Джона Уильямса.

Еще две пушки были размещены во Вруманс-Пойнте, в миле к северу от Куинстона, и еще две – в Браунс-Пойнте, в двух милях к северу.

Еще 260 регулярных солдат и 300 ополченцев базировались в Форт-Джордже в десяти милях к северу. Поблизости располагался лагерь индейцев, откуда могло быть выделено до 160 воинов, а в Чиппеве, на юге, находились 150 солдат 41-го полка и 100 ополченцев.

На Куинстон напали 6-й, 13-й и 23-й пехотные полки. К атаке присоединились 16-й, 17-й, 18-й, 19-й и 20-й полки нью-йоркского ополчения при поддержке отряда добровольцев-стрелков. План Стивена ван Ренсселера предусматривал переправу через реку 900 регулярных солдат и 2650 ополченцев.

У американцев было 12 больших лодок, каждая из которых могла вместить 30 человек, а также две более крупных лодки, на которых можно было перевозить пушки или повозки. Первая волна лодок должна была доставить 40 артиллеристов, 150 ополченцев и 150 регулярных солдат. Подполковник Соломон ван Ренсселер возглавил отряд ополченцев, а подполковник Джон Кристи из 13-го полка – регулярную пехоту.

Американцы начали переправляться через реку за несколько часов до рассвета. Три лодки, в том числе и лодка Джона Кристи, боролись с течением и вернулись на американский берег реки. Остальные лодки под командованием подполковника Соломона ван Ренсселера приблизились к узкому гравийному пляжу к югу от Куинстона.

Британские часовые заметили приближающиеся лодки и открыли огонь. Высадившись на берег, американцы поднялись на холм, выстроились в колонну и начали продвигаться к Куинстону, но были встречены отрядом британских солдат и ополченцев под командованием капитана Джеймса Денниса. Во время последовавшей ожесточенной перестрелки подполковник ван Ренсселер был ранен пулей в бедро, а затем еще пять раз – в пятку, бедро и икру. Он выжил, но большую часть сражения провел вне строя, ослабев от большой потери крови. Капитан Джон Вул из 13-го пехотного полка, который также был ранен, принял командование и отвел американцев обратно к месту высадки. А Джеймс Деннис со своими людьми вернулся в Куинстон.

Британская артиллерия открыла огонь по лодкам и месту высадки, в то время как американская артиллерия пыталась заставить замолчать британские орудия. Когда вторая волна лодок начала переправляться через реку, экипажи трех из них, на одной из которых был Джон Кристи, попав под обстрел, запаниковали и повернули назад. Одна лодка была потоплена британским 9-фунтовым орудием.

Несколько лодок попали под шквальный огонь, но солдаты все же смогли высадиться в бухте Гамильтон в северной части Куинстона. Капитан Деннис быстро отреагировал, чтобы не дать американцам закрепиться, и направил в бухту большую часть 49-го полка и ополчение. Во время ожесточенного сражения подполковник Джон Фенвик был трижды ранен, в том числе в глаз. Адъютант генерала ван Ренселера, майор Джон Ловетт, потом писал, что Фенвик был «утыкан пулями»³⁵⁷.

Отряд Фенвика быстро сдался, и лишь одному офицеру и пятерым солдатам удалось спастись на лодке с шестью ранеными.

Стрельбу в Куинстоне услышал Айзек Брок. Хотя он и подумал, что атака там могла быть лишь отвлекающим маневром, но решил немедленно отправиться туда. Одновременно он послал сообщение генерал-майору Роджеру Шиффу в Форт-Джордж, приказав ему прислать подкрепление.

Айзек Брок поскакал к месту столкновения в сопровождении одних только адъютантов Макдонелла и Глегга. За ним последовали части 3-го батальона милиции из Йорка. Его прибытие после семи миль скачки по размытой дождями дороге остановило продвижение противника. Однако потом вражеский огонь был сосредоточен на нем, поскольку он выделялся среди подчиненных своим ростом (более 190 сантиметров), энергичными жестами и униформой. Американская пуля попала ему в сердце, и он почти мгновенно умер.

Quebec Gazette тогда написала: «Известие о смерти этого превосходного офицера было воспринято как общественное бедствие. Сопутствующие обстоятельства победы едва ли смягчили болезненное ощущение. Его долгое пребывание в провинции сделало его по привычкам и добрым делам почти гражданином, а его прямота и возвышенное поведение – достойным уважения. Выражения сожаления, высказанные не только его друзьями и знакомыми, но и всеми слоями общества, не только взрослыми людьми, но и маленькими детьми, стали демонстрацией его достоинства. Таков единственный панегирик, достойный добрых и храбрых, и граждане Квебека с торжественными чувствами произнесли его в память о нем. Но в этот тревожный момент его утрата возбудила и другие чувства. Генерал Брок поднял доверие жителей к своему правительству. Своими заслугами он обеспечил их привязанность навсегда. Они стали единым народом, воодушевленным одной целью»³⁵⁸.

Несколько человек под руководством капитана Глегга вынесли тело Айзека Брока с поля боя и спрятали его в одном из домов. А 16 октября 1812 года он был похоронен в Форт-Джордже. В его честь был дан общий салют британскими и американскими войсками.

Джордж Теодор Бертон. Посмертный портрет генерал-майора сэра Айзека Брока. 1883

После смерти генерала адъютант Макдонелл был ранен в поясницу и упал с лошади. Британская атака захлебнулась, американцы вновь пошли вперед и взяли в плен 21 человека. Капитан Джон Уильямс, несмотря на ранение, пришел в себя и отступил с остальными своими людьми в Куинстон, забрав с собой смертельно раненного Макдонелла. Затем капитан Деннис приказал своим войскам покинуть Куинстон и отступить к Врумэнс-Пойнту.

В это время американцы переправили несколько сотен человек свежих подкреплений. Они вошли в Куинстон и начали мародерствовать.

Войсками в захваченном Куинстоне командовал подполковник Уинфрид Скотт. Потом прибыл бригадный генерал Уильям Уодсворт. А всего, как потом оказалось, 13 октября через реку переправилось около 1350 американских солдат.

Генерал-майор Роджер Шифф привел с собой британское подкрепление из Форт-Джорджа, и эти войска пошли в атаку. Когда артиллерия открыла огонь, американским лодкам снова стало опасно пересекать реку. Две американские лодки были потоплены, и американцев стали медленно вытеснять из Куинстона.

В то же время индейцы под командованием Джона Нортона (у него мать была шотландкой, а отец – чероки) поднялись на откос к западу от Куинстона и приблизились к позициям Уинфрида Скотта с юга. Нортон столкнулся с отрядом ополченцев, который бежал в безопасное место. Не желая вступать в лобовую атаку, Нортон направился на запад, в лес, а потом бесшумно обошел американские позиции с северной стороны.

Столкнувшись с растущими потерями, люди Скотта начали организованный отход, в то время как Нортон продолжал преследовать американцев.

Генерал-майор Стивен ван Ренсселер переправился в Куинстон, но потом решил вернуться в Льюистон и организовать переправу боеприпасов и дополнительных войск. Но, вернувшись на восточный берег, ван Ренсселер обнаружил, что ни один из ополченцев не хочет переправляться через реку. Пыл незадействованных пока войск полностью угас. Генерал уговаривал людей любой ценой переправиться через реку, но тщетно.

И в это время британцам пришло подкрепление из Ниагары. Генерал-майор Роджер Шифф с отрядом примерно в 650 человек проследовал по пути, по которому ранее прошел Джон Нортон со своими индейцами.

Сразу после 15:00 Шифф отдал приказ наступать. Его регулярные войска подошли на расстояние 100 ярдов (91 м) к американской линии обороны и открыли огонь. Американцы тоже ответили огнем, а затем начали отступать. Британцы продолжали наступать, останавливаясь и стреляя, пока не оказались на расстоянии пистолетного выстрела от отступающих американцев. Тем временем с запада ударили индейцы. Казалось, что их ничто не могло удержать. Американцы, которые попытались убежать в лес, напуганные видом этих разъяренных воинов, бросались со скал и пытались уцепиться за кусты, росшие на них. Многие из них при этом разбились о скалы, а другие, достигшие реки, погибли, пытаясь пересечь ее вплавь. Лодок для нормальной эвакуации не было…

Уинфрид Скотт потом написал, что потребовались три попытки поднять белый флаг, чтобы сдаться, прежде чем британцы, наконец, прекратили огонь.

Согласно официальным британским данным, 14 человек были убиты, 77 ранены и 21 пропал без вести, не считая потерь среди индейцев. Однако историк Роберт Малкомсон установил, что официальные данные занижают потери, и подсчитал, что среди регулярных войск и ополчения 16 человек были убиты, 83 ранены и 21 взят в плен, а среди индейцев – еще пять убитых, два раненых и один взят в плен³⁵⁹.

Число американцев, погибших в сражении, по разным оценкам, составило от 60 до 100 человек. Еще 82 тяжелораненых американца были эвакуированы через Ниагарский водопад до капитуляции, и двое из них вскоре умерли. 955 американцев были первоначально взяты в плен британцами, в том числе 120 тяжелораненых офицеров и солдат. Число ходячих раненых, которых осмотрели британские хирурги и затем поместили вместе с другими пленными, не было зафиксировано. Из числа тяжелораненых пленных 30 умерли в течение нескольких дней. В отчете о пленных, опубликованном 15 октября, было указано 19 офицеров и 417 рядовых из регулярной армии, а также 54 офицера и 435 рядовых из ополчения³⁶⁰.

По данным историка Фердинанда Брок Таппера, американский командующий предложил перемирие, эквивалентное безоговорочной капитуляции, и бригадный генерал Уодсворт с более чем 900 солдатами и офицерами сдались в плен. Еще 90 американцев были убиты и 100 ранены, тогда как общие потери британцев и союзных им индейцев составили всего 16 человек убитыми и 69 ранеными³⁶¹.

Среди пленных оказались генерал Уодсворт, подполковник Скотт и четыре других подполковника. Также были захвачены 6-фунтовая пушка и знамя полка ополчения Нью-Йорка.

Сражение закончилось победой британцев. Уинфрид Скотт, попавший в плен, вспоминал позже, что отношение британцев было вполне гуманным. Однако он сам, находясь в плену, едва не стал жертвой нападения двух вождей ирокезов. Скотт признавался позже, что это был ужасный момент: «Оба нападавших, положив руки на ножи и томагавки, воскликнули: “Сейчас мы убьем тебя”. Часовому у двери, который впустил индейцев, то ли по ошибке, то ли из любопытства, было безразлично, что будет дальше. Только Бог и собственное мужество могли спасти от мгновенной гибели»³⁶². К счастью, в самый критический момент Скотта спасло вмешательство английского офицера, который внезапно вошел и, оценив ситуацию, приказал арестовать агрессивных индейцев.

В рамках обмена пленными Уинфрид Скотт был освобожден в конце ноября. По возвращении из плена он был произведен в полковники и назначен командовать 2-й артиллерийской дивизией. Он также стал начальником штаба Генри Дирборна, который был старшим генералом армии и лично руководил операциями против Канады в районе озера Онтарио. Впрочем, участнику Войны за независимость Дирборну было уже больше 60 лет, и он явно растерял былую энергию.

А пока же, 16 октября 1812 года, Стивен ван Ренсселер передал командование оставшимися у него войсками Александру Смиту. У того еще были регулярные войска в Блэк-Роке, но он отказался предпринимать какие-либо атаки через реку, пока под его командованием не станет хотя бы 3 тыс. человек.

Гилберт Стюарт. Портрет Стивена ван Ренселлера. 1793 или 1795

Уже после войны вопрос о том, кто был виноват в поражении, стал предметом жарких споров. Популярность Стивена ван Ренсселера оставалась достаточно высокой, чтобы он смог продолжить попытки сместить в 1813 году Дэниела Томпкинса с поста губернатора Нью-Йорка, но ему это не удалось (он проиграл Томпкинсу 39 713 голосов против 43 324), а позже он служил в Палате представителей Соединенных Штатов. Он умер в 1839 году.

С другой стороны, несмотря на победу, потеря генерал-майора Айзека Брока стала серьезным ударом для британцев. Этот генерал своей уверенностью и постоянной активностью вдохновлял собственные войска, ополчение и гражданские власти в Верхней Канаде. Его преемник Роджер Шифф получил титул баронета за участие в победе, но не пользовался таким же уважением и был известен как поборник жесткой дисциплины. Его успех там, где Айзек Брок отважно пожертвовал собой, не помог ему избежать осуждения за то, что он не воспользовался победой при Куинстоне, чтобы атаковать форт Ниагара. А в апреле следующего года Шефф потерпел поражение от численно превосходящих американских войск в битве при Йорке. После этого Роджер Шефф был отстранен от гражданского и военного командования и отозван в Великобританию.

1 октября 1812 года также в районе Ниагары, в устье реки Дженеси, британцы захватили американское торговое судно Lady Murray и еще одно небольшое судно, не встретив сопротивления со стороны американских войск. А 9 октября произошел захват бригов Caledonia и Detroit: это был успешный рейд примерно 100 американских солдат и добровольцев из ополчения под командованием лейтенанта Джесси Эллиотта, которые пересекли реку Ниагару на лодках и захватили эти два брига, только что прибывших из Детройта в Форт-Эри. Бриг Caledonia после этого благополучно дошел до американской стороны реки, в то время как Detroit сел на мель у южной оконечности острова Скво и был подожжен, прежде чем британцы попытались вернуть его.

На двух британских бригах было захвачено 40 пленных, несколько пушек и много стрелкового оружия, а также большое количество ценных мехов. При уничтожении брига Detroit погибло несколько человек, в том числе американский майор Кайлер был убит выстрелом из Форт-Эри, когда он ехал вдоль берега на противоположной стороне реки.

Продолжались и бои на море. В частности, 18 октября 1812 года американский шлюп Wasp одержал победу над английским бригом Frolic в столкновении примерно в 300 милях к северу от Бермудских островов. Оба корабля получили серьезные повреждения, но Frolic сдался после того, как его взяли на абордаж. Позднее Frolic был отбит.

25 октября 1812 года примерно в 500 милях к западу от Канарских островов американский 44-пушечный фрегат United States под командованием Стивена Декейтера после двухчасового сражения захватил британский 38-пушечный фрегат Macedonian. После этого фрегат Macedonian был отбуксирован в Нью-Лондон (штат Коннектикут), где даже настроенные против войны жители Новой Англии встретили его с восторгом. Капитан Декейтер, раненный во время сражения, и его команда получили особую похвалу от Конгресса Соединенных Штатов и президента Джеймса Мэдисона. Впоследствии британский фрегат был интегрирован в состав ВМС США и переименован (он имел долгую и достойную карьеру под американским флагом).

Как пишет белорусский писатель и журналист М.А. Голденков, «последнюю пощечину упрямый до шизофрении Кутузов получил на реке Березина»³⁶³.

Казалось бы, вот она – победа! Русские войска вполне могли преградить путь отступавшему Наполеону в Борисове. И всё! Конец войне, конец Бонапарту! По сути, полное окружение остатков армии Наполеона на реке Березине было неминуемо: на противоположном берегу деморализованной Великой армии путь преградила бы армия Чичагова, с флангов – корпуса Витгенштейна и Платова, с тыла – основные силы русских (армия Кутузова).

Карл фон Клаузевиц авторитетно заявляет: «Никогда не встречалось столь благоприятного случая, как этот, чтобы заставить капитулировать целую армию в открытом поле»³⁶⁴.

Но, к сожалению, ничего подобного не произошло: Наполеону удалось спокойно навести мосты и переправить основную часть войск. И, конечно же, очень быстро был найден виновник этого серьезного стратегического просчета. В частности, адмиралу П.В. Чичагову «вменяли в вину несколько ошибок, которые якобы позволили императору Наполеону и его армии избежать гибели. Однако, при внимательном рассмотрении, можно заметить, что это, мягко говоря, не совсем так»³⁶⁵.

Что же произошло на самом деле?

Считается, что П.В. Чичагов со своей армией должен был отрезать Наполеону пути отступления при переправе через Березину. При этом в армии Чичагова было только 32 тыс. (по другим данным – 27 тыс.) человек, в том числе более трети кавалерии, которая не могла эффективно действовать на лесистых и болотистых прибрежьях Березины.

Одновременно с этим планировалось ударить по остаткам армии Наполеона с севера войсками П.Х. Витгенштейна, ранее прикрывавшими направление на Санкт-Петербург, а с востока – главной армией под командованием М.И. Кутузова. И в связи с этим очень важно отметить тот факт, что у Кутузова в тот момент имелось до 50 тыс. человек, а у Витгенштейна – около 40 тыс. человек³⁶⁶.

Кристиан Вильгельм фон Фабер дю Фор. Бивуак на правом берегу Березины 27 ноября 1812 года. 1812

Нетрудно подсчитать, что под общим командованием Кутузова находилось примерно 122 тыс. человек. Наполеон же, даже присоединив к себе корпуса маршалов Удино и Виктора, имел лишь 40 тыс. боеспособных солдат и офицеров, а также примерно 35–40 тыс. «безоружных отставших и больных, которые уже давно не помогали армии, а только мешали ей»³⁶⁷.

К сожалению, даже имея такое огромное превосходство в силе, Михаил Илларионович «не имел больше никакого желания вступать в открытый бой с Наполеоном. Действия основной русской армии, измотанной и поредевшей пуще французской, ограничивались преследованием французов. Кутузов решил, что пусть теперь попотеет адмирал Чичагов, тот самый наглец, что уличил его, Кутузова, в запущенном состоянии Дунайской армии в 1811 году»³⁶⁸.

4 (16) ноября 1812 года П.В. Чичагов занял Минск, где захватил большие запасы продовольствия, приготовленного для армии Наполеона, некоторое количество пороха и свинца, а также большой госпиталь (а вместе с ним более 2200 пленных). Отметим, что Минск в то время был одним из крупнейших тыловых пунктов снабжения противника, и его потеря резко ограничила возможные пути отступления французов и их союзников.

9 (21) ноября авангард Чичагова под командованием генерала К.О. Ламберта после упорных боев захватил Борисов, нанеся поражение польской дивизии генерала Домбровского. На следующий день армия Чичагова полностью заняла линию Березины и начала переправу на другой берег.

Казалось бы, всё – мышеловка захлопнулась!

Приближенные Наполеона не видели выхода. «Мы все тут погибнем, – говорил маршал Мюрат. – О капитуляции не может быть и речи». Он предложил Наполеону «“спасти себя, пока еще есть время”, бежать скрытно с отрядом поляков»³⁶⁹.

Однако в Борисове П.В. Чичагов так и не дождался ни Кутузова, ни Витгенштейна: «Витгенштейн стоял по приказу Кутузова. Кутузов тоже стоял»³⁷⁰.

И что же получается? Получается, что М.И. Кутузов вдруг остановил марш и в течение нескольких дней не двигался с места. Более того, он практически перестал даже координировать действия «групп захвата»! И Наполеон смог провести маневр против оставшегося в явном меньшинстве адмирала Чичагова.

В результате корпус маршала Удино 11 (23) ноября выбил авангард Чичагова из Борисова. Теперь для Наполеона вновь открылся путь к отступлению.

Чичагов, потеряв в Борисове до 2 тыс. солдат, отступил обратно за Березину, взорвав за собой борисовский мост. А 12 (24) ноября к Березине подтянулись основные силы Наполеона, включавшие теперь еще и корпуса Виктора и Удино.

13 (25) ноября рядом искусных маневров Наполеону удалось отвлечь внимание Чичагова к Борисову и к югу от Борисова. С этой целью по приказу Наполеона «была устроена ложная переправа у д. Ухолоды»³⁷¹.

И обман удался. Пока Чичагов передислоцировался, стягивая свои силы к предполагаемой переправе, инженерные генералы Эбле и Шасслу-Лоба с 400 понтонерами поспешно построили два моста у деревни Студянка (севернее Борисова): один для прохода людей, другой для артиллерии и повозок. Эту знаменитую наводку мостов через стометровую реку французы производили, стоя прямо «в воде, несмотря на льдины, проносившиеся мимо по течению реки. Им приходилось часто входить в воду до самых подмышек, чтобы вбить козлы, которые затем они поддерживали, пока брусья скреплялись с поперечными балками»³⁷².

Отметим, что обманул Наполеон не только и не столько Чичагова. Обманул он Кутузова, который в переписке с подчиненными «прямо указывал на переправу в Ухолодах»³⁷³.

При этом сам главнокомандующий находился на большом удалении от Березины и активных действий не предпринимал. Более того, мягко скажем, «странные» приказы Кутузова вынудили и генерала Витгенштейна вообще прекратить всякую активность.

Переправа у Студянки удалась, и русские смогли отрезать и пленить лишь одну заблудившуюся французскую дивизию генерала Луи Партуно. Тем не менее четыре дня на обоих берегах Березины шли упорные бои, в которых самыми активными были части армии адмирала Чичагова. И это факт – из трех командующих русскими армиями именно Чичагов больше всех мешал Наполеону переправиться через Березину и причинил ему наибольший урон.

В результате Наполеон потерял от 25 тыс. до 40 тыс. человек (это огромные потери), а убыль русских войск составила, по разным данным, от 8 тыс. до 14–15 тыс. человек³⁷⁴.

К сожалению, имея всего около 30 тыс. человек под ружьем, П.В. Чичагов просто физически не мог ни остановить Наполеона на всех пунктах по течению Березины, ни противостоять ему в каком-то одном пункте.

17 (29) ноября французский офицер Серюрье, выполняя приказ генерала Эбле, поджег мосты. После этого обозы наполеоновской армии остались у русских. С ними же на восточном берегу была брошена многотысячная толпа практически безоружных людей, которых принялись рубить резко откуда-то взявшиеся казаки атамана Платова. И лишь после этого к месту переправы запоздало подошли части П.Х. Витгенштейна.

Как пишет историк И.Н. Васильев, «пассивность главнокомандующего русскими войсками Кутузова послужила почвой для многих вопросов и нареканий уже в то время, вызывая возмущение россиян и удивление французов»³⁷⁵.

Наполеоновский генерал Арман де Коленкур потом так выражал свое изумление алогичными действиями русского главнокомандующего: «Мы никак не могли понять маневра Кутузова. Мы знали, что он находится в трех-четырех переходах от нас; между тем, поскольку Витгенштейн не соединился с Молдавской армией, мы могли и даже должны были опасаться, что Кутузов соединится с ней, чтобы действовать согласованно»³⁷⁶.

Илларион Прянишников. В 1812 году. 1873

Большинство участников событий с русской стороны солидарны с де Коленкуром. Например, ставший потом генералом В.И. Левенштерн писал: «Фельдмаршал мог упрекнуть себя в том, что он действовал слишком медленно <..> Каково должно быть разочарование императора Александра, когда он узнал, что его прекрасный план, переданный на операционные линии <..> был таким образом искажен <..> Люди тут ни при чем. Кутузов лишил армию лишней славы»³⁷⁷.

Чем же руководствовался при этом Михаил Илларионович?

Карл фон Клаузевиц оценивает его мотивацию следующим образом: «Мы не станем отрицать, что личное опасение понести вновь сильное поражение от Наполеона являлось одним из главных мотивов его деятельности»³⁷⁸.

Пока адмирал Чичагов сражался на Березине с превосходящими силами Наполеона, Кутузов с главной армией находился далеко позади, простояв несколько суток в Копысе (в 150–160 км от места переправы). А в это время Чичагов, «дезорганизованный ложными сведениями, по сути, оказался брошенным на произвол судьбы»³⁷⁹.

В то же время, как признает историк Е.В. Тарле, «Кутузов не только простоял два дня в Копысе, но и от Копыса до Березины делал такие частые дневки и привалы, каких даже он никогда не делал до сих пор»³⁸⁰.

К сожалению, успешная переправа Наполеона через Березину «стала очередным сорвавшимся планом Кутузова – Наполеону вновь удалось отбиться и уйти. И вновь Кутузов быстро нашел виновных»³⁸¹.

По сути, Михаил Илларионович просто подставил своего недавнего «обидчика».

В современном русском языке «подстава» – это широко употребимое слово. Так вот, механизм мелочной «подставы» Кутузова весьма подробно изложил в своих «Военных записках» Денис Давыдов: «Кутузов, со своей стороны, избегая встречи с Наполеоном и его гвардией, не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь почти на месте, находился все время значительно позади. Это не помешало ему, однако, извещать Чичагова о появлении своем на хвосте неприятельских войск. Предписания его, означенные задними числами, были потому поздно доставляемы адмиралу»³⁸².

Итак, мы видим, что мстительный Кутузов доходил до того, что «помечал свои приказы Чичагову задним числом, так что адмирал ничего понять не мог»³⁸³.

Умышленно введенный в заблуждение Чичагов мог сколько угодно ругаться на курьеров, которые доставляли ему приказы, которые уже невозможно было выполнить. Курьеры не были ни в чем виноваты. Виноват был Кутузов, чьи неправильно датированные приказы «выбивали из-под ног Чичагова всякую почву»³⁸⁴.

17 (29) ноября 1812 года участник войны А.В. Чичерин записал в своем дневнике: «Наполеон, говорят, убежал от нас; прекрасный маневр трех армий, соединившихся, чтобы раздавить и совершенно уничтожить одну деморализованную и обессиленную армию, не удался по воле одного человека в силу несчастной привычки, кажется им усвоенной, – задумывать блестящий маневр и не осуществлять его как раз тогда, когда успех особенно вероятен»³⁸⁵.

Читая подобные слова, невольно задаешь себе вопрос: а хотел ли вообще М.И. Кутузов успеть вовремя к переправе?

К сожалению, приходится констатировать, что не хотел. Более того, даже мысли такой не имел. Похоже, что все и было задумано исключительно для того, чтобы «переложить всю полноту ответственности за неожиданное спасение Наполеона на адмирала Чичагова»³⁸⁶.

А уж в этом Михаил Илларионович был известным мастером. И он тут же написал императору Александру, что граф Чичагов сделал массу ошибок, что он «зачем-то» переправил часть своих войск на левый берег Березины и расположил главную свою квартиру в Борисове, что, пока неприятель строил мосты, он не атаковал его «большими массами, а довольствовался действием во весь день 16 ноября двумя пушками и стрелками, через что не только не удержал ретираду неприятеля, но еще и сам имел весьма чувствительный урон»³⁸⁷.

Михаил Илларионович писал так, «словно перед Чичаговым никого нет: иди куда хочешь, а он почему-то не идет. Словно Наполеон вообще не предпринимал никаких усилий обмануть Чичагова с переправой, словно и не оборонялся никто у мостов»³⁸⁸.

Это выглядит невероятно, но Кутузов почему-то «предпочел не описывать, как отчаянно и безуспешно пытался Чичагов в одиночку остановить грозного корсиканца, как не мог приблизиться к переправе под огнем противника, как тщетно ожидал основные силы»³⁸⁹.

Впрочем, очень даже понятно, почему он этого не делал. Кутузов знал, что имеет вес в масонском обществе Санкт-Петербурга, и его расчет полностью оправдался: вся пресса и пропаганда тех лет обрушились с упреками не на него, а на адмирала Чичагова. Поэт Г.Р. Державин высмеял адмирала в эпиграмме, а баснописец И.А. Крылов написал известную басню, заканчивавшуюся словами: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник». В результате пострадал человек, который был единственным, кто пытался хоть что-то сделать в создавшейся «странной» обстановке.

Советский историк Л.Г. Бескровный в связи с этим умудрился сделать вывод, что Кутузов «справедливо полагал, что двух армий Чичагова и Витгенштейна достаточно для того, чтобы закрыть Наполеону дорогу к Вильне, заставить отступать по Минской дороге, и таким образом, принять удар французской армии на главные силы». По его словам, «вся имеющаяся документация позволяет нам сделать этот бесспорный вывод»³⁹⁰.

С подобной точкой зрения, пожалуй, можно было бы согласиться, если бы соединение войск П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна произошло до начала наполеоновской переправы, но этого, как мы знаем, не случилось по вине Кутузова.

Историк И.Н. Васильев пишет: «Скорее же всего, Кутузов не имел ни определенного плана своих действий, ни желания вмешиваться в решающие события, предпочитая отдать все на волю случая. Но при этом он сделал все, чтобы обезопасить себя от каких-либо нареканий, что в свою очередь нуждалось в подыскании другой удобной кандидатуры для нападок. А кого выдвинуть на эту роль, как не своего заклятого врага? Просто нужно было надлежащим образом подготовить к этому общественное мнение, чем фельдмаршал активно и занялся»³⁹¹.

А вот всегда старающийся сохранять объективность Дэвид Чандлер замечает: «Трудно понять медлительность Кутузова вплоть до 26 ноября, если не видеть в этом намеренного желания дать Наполеону уйти за Березину. Его противоречивые приказания своим подчиненным, особенно Чичагову, были основной причиной потери, казалось бы, неизбежного и полного успеха»³⁹².

Как бы то ни было, Наполеон ушел, а «козлом отпущения» был сделан адмирал Чичагов. «Кутузов припомнил Чичагову его разоблачения в Дунайской армии и прямо обвинил адмирала в неудаче <..> Поскольку другие части бездействовали, обвинить больше было действительно некого»³⁹³.

Так наступила развязка интриги, которая началась весной 1812 года.

По свидетельству князя А.Б. Голицина, ординарца Михаила Илларионовича, тот с насмешкой говорил, «что моряку нельзя уметь ходить на суше, и что он не виноват, если государю угодно было подчинить такие важные действия в тылу неприятеля человеку хотя и умному, но не ведающему военного искусства»³⁹⁴.

Однако, как считает И.Н. Васильев, «необоснованность большинства обвинений Кутузова была очевидна современникам и не могла сбить их с толку. Они-то прекрасно понимали, кто на самом деле является виновниками срыва операции»³⁹⁵.

В частности, английский представитель при главном штабе русской армии Роберт Вильсон сообщал 18 (30) ноября 1812 года в Санкт-Петербург своему непосредственному начальнику, лорду Каткарту: «Я ни от кого не слышал, чтобы адмирал Чичагов заслужил неодобрение. Местное положение дел таково, что не позволяло ему идти на неприятеля. Мы виноваты, потому что два дня были в Красном, два дня в Копысе, почему неприятель оставался свободным с тыла, что есть немаловажная выгода, когда предстоит переходить реку, имея перед собой неприятное ожидание найти две противные армии»³⁹⁶.

А вот мнение генерала А.П. Ермолова: «Не могла слабая армия адмирала удержать Наполеона. Ему выгоднее было направление на Минск, но более необходим был кратчайший путь, ибо мог ли он не полагать, что вся наша армия в самом близком расстоянии и, соединяясь с армиею адмирала для преследования, могла его уничтожить»³⁹⁷.

Портрет Роберта-Томаса Вильсона из «Военной энциклопедии». 1912

Интересно также мнение фрейлины императрицы Елизаветы Алексеевны Роксандры Эделинг: «Чичагова обманывали неверными уведомлениями, и он пропустил Наполеона через Березину, что и повлекло на него всеобщее порицание, и, хотя он пытался поправить неудачу, преследуя неприятеля с изумительною быстротою, но никто не оценил его усилий. По своему чудачеству он отправил к государю с отчетом о своих действиях заклятого своего врага генерала Сабанеева[16], который, конечно, не постарался его оправдать. Но государь был настолько проницателен и милостив, что обсудил дело как следует, и Чичагов мог с отличием продолжать службу, если бы в припадке своенравия внезапно не попросил бы увольнения».

Военный историк генерал М.И. Богданович пишет: «Остается исследовать, кому должна быть приписана неудача общего плана действий русских армий, на основании которого имелось в виду “Наполеона с главными его силами искоренить до последнего”. Современники нашей Отечественной войны обвиняли в том исключительно одного Чичагова. Да и не могло быть иначе: князь Кутузов – освободитель России от нашествия Наполеона и его полчищ, граф Витгенштейн – защитник нашей северной столицы, утешавший своими победами русских в тяжкую годину, когда отовсюду приходили вести о наших невзгодах: оба они стояли так высоко в общем мнении, что никто не смел усомниться в безошибочности их действий. Никто не помышлял, что военное дело, будучи основано большей частью на неопределенных данных, сопряжено с ошибками, которых избегнуть не может самый гений. Общему порицанию подвергся Чичагов, потому что, во-первых, положение, занимаемое его армией, давало ему наиболее возможности преградить путь Наполеону; во-вторых, потому что, командуя в Отечественную войну впервые сухопутными силами, он еще не успел заслужить славы искусного военачальника»³⁹⁸³⁹⁹.

Этот же автор констатирует: «Кутузов не хотел изнурить в конец свою армию усиленными переходами и вовсе не имел намерения вступать в решительный бой с гениальным противником и его армией, которая, будучи поставлена в отчаянное положение, могла продать дорогою ценою свое существование <..> Кутузова упрекали в том, что он не прибыл сам на Березину в решительное время переправы Наполеона <..> Он один мог принять на себя ответственность в последствиях встречи с Наполеоном, и быть может, на берегах Березины его ожидала слава победить того, кого вся Европа в течение многих лет привыкла считать непобедимым»⁴⁰⁰.

Что касается Чичагова, то он потом написал императору подробное объяснение своих действий, «многие генералы русской армии выступили в его защиту, и сам царь позже тепло принял Чичагова в Вильно, наградив его орденом Владимира I степени. Но выход Наполеона из окружения имел мощный общественный резонанс, без виновного обойтись было нельзя»⁴⁰¹.

И, конечно же, в очередной раз виновным стал кто угодно, но только не М.И. Кутузов.

Через пару дней после ухода Наполеона Кутузов встретился с Чичаговым в Вильно. Очевидцы рассказывают, что Кутузов тогда с подчеркнутой любезностью сказал:

«– Поздравляю вас с одержанными победами над врагом.

На что Чичагов ответил:

– Честь и слава принадлежат вам одному, ваше сиятельство, ибо все, что ни делалось, исполнялось буквально во всей силе слова повелений ваших, следовательно, победа и все распоряжения есть ваше достояние»⁴⁰².

Как видим, Павел Васильевич оказался не лишен склонности к «византийскому языку» и дал Кутузову понять, что выполнял, прежде всего, его распоряжения.

Надо сказать, что адмирал Чичагов «обладал не только прямотой и принципиальностью, но и очень сильным характером»⁴⁰³. За это он даже во времена правления Павла I был на время заключен в Петропавловскую крепость, пребывание в которой чуть не закончилось для него трагически. «Естественно, что с таким характером адмирал в 1812 году потребовал от Александра I восстановления справедливости»⁴⁰⁴.

Но так и не дождавшись опровержения всех обвинений со стороны императора, он 1 (13) февраля 1813 года сдал командование армией М.Б. Барклаю-де-Толли, а затем, получив бессрочный отпуск, уехал за границу. С тех пор он более не возвращался в Россию. Последние годы своей жизни адмирал Чичагов, ставший британским подданным, провел преимущественно в Париже. Ослепший, неоцененный по заслугам, всеми забытый, он жил у своей дочери, графини Екатерины дю Бузе, и умер 20 августа (1 сентября) 1849 года в возрасте 82 лет.

2 ноября 1812 года Жозеф Бонапарт торжественно вступил в испанскую столицу и лишь через двое суток после этого, уступая давлению своего начальника штаба, двинулся на соединение с Португальской армией.

Веллингтон воспользовался нерасторопностью французов и сумел выскользнуть из приготовленных для него «клещей». К счастью для него, пассивность Жозефа Бонапарта и разногласия между маршалами Сультом и Журданом не позволили им скоординировать свои усилия в этой операции.

Карта города Кадиса в 1812 году. Из книги «Кадис в войне за независимость: историческая картина». Кадис был столицей Испании с 1810 по 1813 год

Чтобы снять с себя ответственность за эту неудачу, Жозеф передал командование Центральной армией маршалу Сульту, а Португальской армией – графу д'Эрлону. Сам же он, как ни в чем ни бывало, вернулся в Мадрид. Англо-португальская армия беспрепятственно отступила к португальской границе и прочно закрепилась в районе Сьюдад-Родриго. Португальская армия французов встала лагерем в Кастилии, Центральная армия – в районе Мадрида, а Андалузская армия – вдоль реки Тахо, между Аранхуэсом и Талаверой.

Фактически в целом безрадостная для французов кампания 1812 года на Пиренейском полуострове на этом и закончилась.

Все вроде бы вернулось на свои места, однако французы оставили весь юг Испании. Положение отступившего Веллингтона можно было бы оценить как неопределенное, однако известия о неудаче Наполеона в России коренным образом изменили расклад сил. Стало очевидно, что к началу кампании 1813 года Жозефу не только не удастся получить подкрепления из Франции, но и самому придется сократить мощь своих армий, отправив подкрепления в Германию. Теперь ни о каком дальнейшем наступлении французов в Испании не могло быть и речи. Напротив, «железный герцог» начал готовить собственное наступление.

Как уже говорилось, после битвы при Куинстоне Стивен ван Ренсселер передал командование оставшимися у него войсками генералу Александру Смиту. Этот человек был высокомерен и, к сожалению, не слишком опытен в военной службе. При этом многие отмечали его писательский дар в сочинении разного рода воззваний. В частности, он писал: «Многие годы вы видели вашу страну, угнетенную многими несправедливостями. Одна армия позорно сдалась. Главнокомандующие были популярны, но искусство войны было им чуждо. Через несколько дней войска моей армии поднимут американский флаг над Канадой. Они победят или умрут. Присоединяйтесь!»⁴⁰⁵

Удивительно, но после таких слов генерал Смит долгое время стоял в нерешительности и лишь в конце ноября предпринял рейд, чтобы подготовить почву для полномасштабного американского вторжения. Этот рейд вошел в историю как битва при Френчменс-Крик.

Надо сказать, что Александр Смит, бригадный генерал регулярной армии, изначально был возмущен тем, что его подчинили Стивену ван Ренсселеру – генералу из ополчения Нью-Йорка. Теперь же он обрадовался и немедленно спланировал вторжение в Канаду с 3 тыс. солдат.

Собрав свои войска в Буффало, он начал наступление по двум направлениям, готовясь к основному вторжению. Капитан Уильям Кинг с 220 солдатами должен был пересечь Ниагару и захватить батареи, стоявшие рядом с фортом Эри, чтобы основные силы генерала Смита могли высадиться, не подвергаясь артиллерийскому обстрелу. Подполковник Чарльз Бурстлер с 200 солдатами должен был высадиться в Канаде между фортом Эри и Чиппавой и разрушить мост через Френчменс-Крик, чтобы помешать прибытию британских подкреплений для противодействия высадке Смита.

При этом генерал-лейтенант Джордж Прево, генерал-губернатор Канады и британский главнокомандующий в Северной Америке, запретил любые наступательные действия на Ниагарской границе, оставив британским войскам лишь один вариант – ждать нападения американцев. В итоге, регулярные войска были распределены по оборонительным аванпостам и дополнены ополчением и силами коренных американцев.

В прокламации, опубликованной 10 ноября, Александр Смит призвал жителей Нью-Йорка не «стоять сложа руки и наблюдать за этой интересной борьбой», а «прийти на помощь»⁴⁰⁶.

Капитан Уильям Кинг получил приказ атаковать силами в 150 солдат 12-го и 13-го полков и 70 моряков под командованием лейтенанта Сэмюэля Ангуса.

Подполковник Чарльз Бурстлер был направлен в Френчменс-Крик с 200 солдатами 14-го пехотного полка США. Полковник Уильям Уиндер встал в резерве с 350 солдатами своего 14-го полка.

Местный британский командир, подполковник Сесил Бисшоп, находился в Чиппаве с ротой 1-го батальона 41-го полка, двумя ротами полка Линкольнского ополчения и небольшим отрядом артиллерии Линкольнского ополчения. Поблизости были размещены другие части Линкольнского ополчения под командованием майора Ричарда Хэтта.

Всего же в районе, который должен был подвергнуться нападению, под общим командованием Бишопа находилось еще несколько различных отрядов. Например, в форте Эри базировались 80 человек из 49-го полка под командованием майора Ормсби и 50 человек из Ньюфаундлендского королевского полка под командованием капитана Уилана. В Блэк-Рок-Ферри стояли две роты ополчения Норфолка под командованием капитана Джона Боствика.

Чуть дальше, примерно в четырех с половиной милях от форта Эри, располагался пост Френчменс-Крик, в котором находились еще 38 человек из 49-го полка под командованием лейтенанта Бартли. Неподалеку находилась рота легкой пехоты 41-го полка под командованием лейтенанта Макинтайра.

Капитан Уильям Кинг атаковал в Ред-Хаусе, и там начался рукопашный бой. Британцы трижды отбрасывали нападавших назад, но капитан Кинг предпринял четвертую атаку, которая обрушилась на левый фланг британцев и сокрушила их. Лейтенант Ламонт был взят в плен, а все его люди убиты, взяты в плен или рассеяны.

Победившие американцы подожгли пост, закопали пушки и вернулись к месту высадки, где, как они ожидали, их должны были ждать лодки для эвакуации. Однако в безлунную ночь отряд капитана Кинга рассредоточился и разделился на две группы: одну возглавил сам Кинг, а другую – лейтенант Макинтайр. Тот первым вернулся к месту высадки и обнаружил там только четыре из десяти лодок отряда. Не зная, что шесть пропавших лодок на самом деле не причаливали, Макинтайр решил, что Кинг уже ушел, и пересек реку на оставшихся лодках. Когда же отряд Уильяма Кинга добрался до места высадки, оказалось, что лодок нет, и американцы стали ждать, когда из Буффало прибудут лодки, чтобы забрать их.

Со своей стороны, подполковник Чарльз Бурстлер направился к Френчменс-Крик, но четыре из его одиннадцати лодок в темноте и из-за неопытности гребцов не смогли преодолеть течение, ушли вниз и были вынуждены вернуться. Тем не менее семь оставшихся лодок Бурстлера дошли до берега, и солдаты высадились. Бурстлер лично возглавил атаку, застрелив из пистолета британского солдата, который собирался заколоть его штыком.

Отряд лейтенанта Бартли, уступавший противнику в численности, отступил к мосту Френчменс-Крик, преследуемый американцами, которые взяли двух пленных. Затем на людей Чарльза Бурстлера напали две роты ополчения Норфолка под командованием капитана Боствика, которые выдвинулись с переправы Блэк-Рок. После перестрелки, в которой отряд Боствика потерял 3 человек убитыми, 15 ранеными и 6 пленными, канадцы отступили.

Но перед Чарльзом Бурстлером вдруг встала другая проблема: многие топоры, предназначенные для разрушения моста Френчменс-Крик, находились в четырех лодках, которые не дошли до места. Тогда подполковник отправил восемь человек под командованием лейтенанта Джона Уоринга, чтобы «разрушить мост всеми возможными способами». Уоринг успел сорвать около трети досок с моста, когда от пленного стало известно, что «все силы из форта Эри идут на них»⁴⁰⁷. И тогда Чарльз Бурстлер быстро погрузился со своим отрядом на лодки и отплыл обратно в Буффало, оставив Уоринга и его людей на полуразобранном мосту.

В ответ на нападение майор Ормсби выступил из Форт-Эри к Френчменс-Крик со своими 80 солдатами 49-го полка, где к нему присоединились 70 пехотинцев лейтенанта Макинтайра, ополчение Линкольна под командованием майора Хатта и несколько коренных американцев – союзников британцев под командованием майора Гивинса. Обнаружив, что солдаты Бурстлера уже ушли, и не сумев в кромешной тьме определить присутствие других врагов, 300 человек Ормсби оставались на позиции до рассвета, когда из форта Эри прибыл подполковник Сесил Бисшоп. Лишь после этого были обнаружены люди капитана Кинга, все еще ожидавшие эвакуации. При таком численном превосходстве противника Уильям Кинг сдался.

А тем временем в Буффало генерал Смит приказал полковнику Уиндеру с 350 солдатами переправиться через реку, чтобы эвакуировать Кинга и остатки его отряда. Уиндер начал высаживаться на берегу, когда появились 300 человек Сесила Бисшопа. Уиндер приказал своим людям вернуться в лодки и отплыть в Буффало, но его отряд попал под сильный обстрел, и было потеряно 28 человек.

Согласно официальным британским данным о потерях, 15 человек были убиты, 46 ранены и 30 пропали без вести. Но уточненные потери британцев составили 13 убитых, 44 раненых и 34 пленных⁴⁰⁸.

Потери подполковника Чарльза Бурстлера неизвестны, так как они «нигде не указаны». Но в целом потери американцев оцениваются в 24 убитых, 55 раненых и 39 пленных⁴⁰⁹.

Мемориал в память о битве при Френчменс-Крик

После этого рейда бригадный генерал Александр Смит продолжил разрабатывать планы вторжения в Верхнюю Канаду. Однако вторжение так и не состоялось из-за плохой логистики, погодных условий и падения боевого духа солдат.

30 ноября генерал Смит предпринял еще одну попытку, но посадка на корабли шла так медленно, что через два часа после рассвета на борту находилось всего 1500 человек. Десантироваться при дневном свете посчитали опасным и вторжение вновь отложили.

К этому времени боевой дух в войсках Смита совсем упал: «…дисциплина была нарушена, в лагере царил хаос, и это, а также повсеместные болезни среди солдат убедили второй военный совет, созванный Смитом, приостановить все наступательные операции до тех пор, пока армия не получит подкрепление»⁴¹⁰.

По одной из версий, генералу Смиту «препятствовали собственные офицеры, считавшие, что плохо экипированная армия, страдавшая к тому же от вспышек дизентерии и кори, не способна к боевым действиям»⁴¹¹.

Как бы то ни было, генерал Смит «объявил кампанию завершенной и распустил волонтеров и милицию. Солдаты чувствовали, что их предали, и выражали недовольство в такой резкой форме, что Смит счел благоразумным завести себе персональную охрану»⁴¹².

Армия перешла на зимние квартиры, не предпринимая дальнейших наступательных операций, и генерал Смит запросил отпуск, чтобы навестить свою семью в Вирджинии. Через три месяца он не вернулся из отпуска, и президент Джеймс Мэдисон исключил его из списков армии США.

Со своей стороны, британцы были уверены, что действия Бустлера, Уиндера и Кинга были задуманы как первая волна большого вторжения, и канадская пресса принялась хвалить «отважных защитников», которые дали отпор американцам. В своем донесении генерал-губернатору Канады Джорджу Прево генерал-майор Роджер Шифф, британский командующий в Верхней Канаде, написал, что «подполковник Бисшоп заслуживает высокой похвалы за дух и активность, которые он проявил, и большой чести заслуживают офицеры и рядовые, действовавшие по его приказу»⁴¹³.

В ноябре 1812 года происходило еще несколько незначительных перестрелок на американо-канадской границе. Например, 19 ноября генерал Генри Дирборн с 5 тыс. солдат начал продвижение к Монреалю, «но, сделав лишь один переход, он вынужден был вернуться обратно к Платсбергу из-за волнений, возникших среди милиционеров, основу которых составляли простые фермеры и охотники, приходившие и уходившие, когда им заблагорассудится»⁴¹⁴.

Этим, собственно, и окончились сухопутные операции 1812 года в Северной Америке. Американцы сделали еще несколько попыток вернуть себе форт Детройт, но создававшиеся для этого отряды, составленные из территориальной милиции, либо отказывались сражаться, либо разбегались при первых же выстрелах.

Также стоит отметить, что 22 ноября 1812 года произошли преследование и захват американского брига Vixen, шедшего примерно в 80 милях к востоку от Флориды, британским фрегатом Southampton. Несколько дней плохой погоды помешали завершить дело, и 27 ноября оба корабля потерпели крушение на отмели недалеко от острова Консепсьон. Экипажи кораблей были спасены и переправлены на Ямайку.

6 (18) декабря 1812 года император Наполеон I, бросив погибающую армию, прибыл в Париж. Он уехал потому, что до него дошла информация о попытке государственного переворота. Наполеон в то время находился в районе Дорогобужа, и генерал де Коленкур в своих «Мемуарах» пишет: «Пример, который показал смельчак Мале, и поведение префекта департамента Сены дали императору пищу для серьезных размышлений. В особенности его беспокоило то впечатление, которое это происшествие должно было произвести в Европе. Была доказана возможность подобного предприятия, хотя результат и показал невозможность успеха; уже одно это казалось имератору серьезным посягательством против власти, открывающим для кое-каких горячих голов, агентов Англии, путь к созданию беспорядков и покушений. В Париже он забыл бы об этом происшествии через двадцать четыре часа, но в шестистах лье от Парижа в тот момент, когда там могли в течение некоторого времени оставаться без известий о нем и об армии, были все основания для беспокойства. Предприятие, которое человек оказался в состоянии задумать один в стенах своей тюрьмы и осуществить с помощью ложных сообщений через четверть часа после выхода из нее в центре столицы, на глазах устойчивого правительства и бдительной администрации, могло соблазнить также и других интриганов»⁴¹⁵.

Наполеон покинул армию. Он торопился в Париж, чтобы собрать новую армию. Для него, как пишет академик Е.В. Тарле, «русский поход был только проигранной партией. Он был уже поглощен новой, готовившейся партией и обдумывал, как лучше ее выиграть»⁴¹⁶.

Всего из почти 600-тысячной Великой армии смогли выбраться из России, по данным генерала артиллерии и историка Жоржа Шамбре, 58,2 тыс. человек. Кто-то называл чуть большую цифру, кто-то – чуть меньшую.

Итак, в 1812 году была одержана победа над непобедимой доселе Великой армией Наполеона. Это бесспорно, но, к сожалению, «для отечественного менталитета не характерно отягощать себя вопросом о цене победы»⁴¹⁷.

Тем не менее цена победы в 1812 году была очень высока.

Прежде всего, хоть М.И. Кутузов и не особенно утруждал себя интенсивностью военных действий, в период отступления наполеоновской армии он умудрился привести к границе России только 27 тыс. человек из 130 тыс. бывших в его армии в Тарутино.

Куда же делись все остальные?

Советский историк П.А. Жилин утверждает, что за период с 1805 по 1815 год «потери русской армии <..> составили 360 тыс. человек, в том числе в Отечественной войне 1812 года – 111 тыс. человек»⁴¹⁸. Но есть и другие мнения.

Например, военный историк генерал М.И. Богданович проследил пополнения русских армий за время войны 1812 года по ведомостям Военно-ученого архива Главного штаба. На основании этого он подсчитал, что пополнения составили 134 тысячи человек. Исходя из численности 1-й и 2-й Западных армий к началу войны, он оценил общую убыль к декабрю 1812 года в 210 тысяч солдат и офицеров. Из них, по предположению М.И. Богдановича, в строй вернулось до 40 тыс. раненых и больных. При этом потери войск, действовавших на второстепенных направлениях, плюс потери ополчения составили примерно те же 40 тыс. человек. В результате, на основании этих подсчетов М.И. Богданович оценил потери русских в войне 1812 года в 210 тыс. человек.

А вот историки Б.С. Абалихин и В.А. Дунаевский утверждают, что «потери русских войск составили около 300 тыс. человек, из них 175 тыс. – небоевые потери, главным образом от заболеваний»⁴¹⁹.

Как бы то ни было, очевидно, что в 1812 году «от мороза страдали не только южане французы, итальянцы и австрийцы, но и сами русские. Была масса обмороженных и больных. Более того, русская армия также оказалась не готова к суровой зиме, и вот чего никогда не писали историки – поредела от болезней и боев пуще французской: в Тарутино армия Кутузова увеличилась до 97 тыс., но в Вильно вступили немногим более 27 тыс.! От 15 тыс. донских казаков Платова до Немана дошли лишь 150 человек <..> Ужасные, чудовищные потери! Просто катастрофические!»⁴²⁰

Историк Н.А. Троицкий делает вывод: «Как ни осторожничал светлейший, руководимая им победоносная русская армия, преследуя Наполеона, понесла потери немногим меньше, чем побежденная и чуть ли не “полностью истребленная” французская армия. Документы свидетельствуют, что <..> Кутузов вышел из Тарутино во главе 120-тысячной армии (не считая ополчения), получил в пути, как минимум, 10-тысячное подкрепление, а привел к Неману 27,5 тыс. человек (потери не менее 120 тыс. человек) <..> Стендаль был близок к истине, заявив, что “русская армия прибыла в Вильно не в лучшем виде”, чем французская <..> Ослабевшая более чем на три четверти “в числе людей” армия к тому же “потеряла вид”: она больше походила на крестьянское ополчение, чем на регулярное войско»⁴²¹.

Известный советский демограф Б.Ц. Урланис также называет эту цифру: «С умершими от болезней общее число убитых и умерших в действующей армии за всю кампанию 1812 года составило около 120 тыс. человек»⁴²².

Подчеркнем, что 120 тыс. человек – это только убитые и умершие в действующей русской армии. Число же больных и раненых, а также числе погибших казаков, ополченцев и мирных жителей вообще не поддается исчислению. В связи с этим тот же Б.Ц. Урланис пишет: «Считаясь с тем, что значительное число погибших не было учтено (партизаны, погибшие в плену, от несчастных случаев и т. д.), примем летальные военные потери России в войнах с Наполеоном равными 450 тыс. человек»⁴²³.

Как видим, не особо спешивший воевать М.И. Кутузов не уберег ни своих людей, ни себя (он умер в апреле 1813 года). И на Западе вовсе не преувеличивают русские потери от зимы и болезней: «Это ужасно, об этом никто никогда не писал в советские годы, но после ухода Наполеона из Москвы Кутузов потерял до 48 тыс. только больными людьми, разбросанными по разным госпиталям и крестьянским домам»⁴²⁴.

А сколько людей было покалечено, пропало без вести, замерзло…

Оказалось, что не только теплолюбивые французы плохо переносят тридцатиградусный мороз без соответствующего обмундирования и пищи, но и русские (к сожалению, занятый интригами главнокомандующий совсем позабыл об обеспечении своей армии необходимым).

В конце ноября 1812 года гвардейский офицер А.В. Чичерин записал в своем дневнике: «Сейчас меня очень тревожит тяжелое положение нашей армии: гвардия уже двенадцать дней, а вся армия целый месяц не получает хлеба. Тогда как дороги забиты обозами с провиантом, и мы захватываем у неприятеля склады, полные сухарями»⁴²⁵.

Участник войны Н.Н. Муравьев свидетельствует: «Ноги мои болели ужасным образом, у сапог отваливались подошвы, одежда моя состояла из каких-то синих шаровар и мундирного сюртука, коего пуговицы были отпороты и пришиты к нижнему белью; жилета не было и все это прикрывалось солдатской шинелью с выгоревшими на биваке полами, подпоясался же я французскою широкою кирасирскою портупеею, поднятою мною на дороге с палашом, которым я заменил мою французскую саблю…»⁴²⁶

И это пишет офицер армии-победительницы, шедшей по своей территории!

А вот что рассказывает британский генерал Роберт Вильсон, находившийся в 1812 году при русской армии:

«Русские войска, проходившие по уже опустошенным неприятелем местам, терпели почти те же лишения, что и последний, испытывая недостаток пищи, топлива и обмундирования.

У солдат не было никакого крова для ночных бивуаков на ледяном снегу. Заснуть более чем на полчаса означало почти верную смерть. Поэтому офицеры и нижние чины сменяли друг друга в этих урывках сна и силою поднимали заснувших, которые нередко отбивались от своих будителей.

Огня почти никогда не находилось, а если он и был, то приближаться к нему следовало лишь с величайшей осторожностью, дабы не вызывать гангрену замерзших членов. Однако уже в трех футах от самых больших костров вода замерзала, и пока тело начинало ощущать тепло, возникали неизбежные ожоги.

Как свидетельствуют официальные отчеты, погибло более девяноста тысяч. Из десяти тысяч новобранцев, шедших в Вильну как подкрепление, самого города достигли только полторы тысячи: большая их часть – больные и искалеченные – остались в госпиталях. Одна из главных причин сего заключалась в том, что брюки от непрерывных маршей истирались по внутренней стороне, отчего и происходили отморожения, усугублявшиеся еще и трением»⁴²⁷.

К сожалению, подобным свидетельствам англичанина нет основания не доверять.

12 (24) декабря 1812 года (то был его день рождения) император Александр I принял у себя всех генералов и приветствовал их словами: «Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу»⁴²⁸.

И все в русской армии – от последнего солдата до самодержца Всея Руси – стали готовиться к заграничному походу. Соответственно, 1 (13) января нового 1813 года русская армия тремя колоннами перешла Неман и вступила на территорию Герцогства Варшавского. До капитуляции Парижа оставалось еще почти пятнадцать месяцев…

Шарль Франсуа Габриэль Леваше. Вступление союзных войск в Париж через ворота Сен-Мартен 31 марта 1814 года

В самом конце 1812 года поражения на канадском фронте для американцев были частично компенсированы рядом морских побед. Американцы вели на море настоящую партизанскую войну, избегая встреч с мощными британскими эскадрами и уничтожая отдельные корабли.

Например, 29 декабря 1812 года фрегат Constitution под командованием Уильяма Бейнбриджа уничтожил британский корабль Java у берегов Бразилии, причем потери американцев составили 33 человека по сравнению со 150 у британцев. Именно в этом сражении корабль Constitution получил прозвище Old Ironsides (Старина железнобокий) – из-за того, что пушечные ядра отскакивали от его бортов, не нанося никакого ущерба. Это прозвище осталось у него навсегда.

Всего же за летне-осенний период 1812 года американские каперы и военные корабли смогли захватить 190 британских купеческих кораблей. В свою очередь, англичанами были захвачены 58 американских торговых судов, 2 военных корабля, 25 каперов, они смогли отбить обратно 32 захваченных судна⁴²⁹.

Несмотря на это, «в целом кампания 1812 года была бесславно проиграна американцами»⁴³⁰.

И, конечно же, тяжелым и неожиданным ударом для них стал разгром Наполеона в России. Могущество Франции было сломлено, и Англия смогла переправить в Новый Свет значительные силы.

Тем не менее американцы чувствовали себя выше англичан и превозносили собственные добродетели. В то же время англичане считали американцев лицемерами, поскольку они требовали свободы для себя самих, а сами держали в рабстве негров и сгоняли индейцев с их земель. Соответственно, по мнению историка Николь Юстас, «война 1812 года была не только конфликтом двух держав, но и символическим спором о том, какая из них является истинной землей свободы»⁴³¹.

Военные действия в Северной Америке имели влияние на расстановку голосов при выборах президента, которые прошли 2 декабря 1812 года. Результаты выборов для действующего президента были менее успешными, чем в 1808 году: Джеймс Мэдисон получил 128 голосов против 89, отданных Девитту Клинтону, единому кандидату от противников войны.

Тем не менее выборы показали, что «большинство американского общества, как рядовые американцы, так и истеблишмент, поддерживали войну»⁴³².

В целом англо-американская война, хотя и получила в американской истории название «Второй войны за независимость», «не привела к каким-либо кардинальным изменениям во внешней политике Соединенных Штатов»⁴³³.

Ну а в следующем, 1813 году американцы выставили для наступления на Канаду армию более чем в 40 тыс. человек, но 22 января авангард этих войск был разбит в битве при Френчтауне. Впрочем, это уже совсем другая история.