Весть о Дракуле нес русским людям монах: «В год 6994 (1486) февраля в 13 день писал я это впервые, а в году 6998 (1490) января в 28 день еще раз переписал я, грешный Ефросин». Зачем же грешный инок Ефросин, известный переписчик древних рукописей и составитель популярных у читающей московской публики «сборников», даже дважды переписал такое:

«Пришли как-то к Дракуле два католических монаха из Венгерской земли собирать подаяние. Он же велел развести их порознь, позвал к себе одного из них и, указав на двор, где было бесчисленное множество людей, посаженных на кол или колесованных, спросил: “Хорошо ли я поступил, и кто эти люди, посаженные на колья?» Монах же ответил: “Нет, государь, зло ты творишь, казня без милосердия; должен государь быть милостивым. А те на кольях – мученики!” Призвал Дракула другого и спросил его о том же. Отвечал тот: “Ты, государь, Богом поставлен казнить злодеев и награждать добродетельных. А люди эти творили зло, по делам своим и наказаны”. Дракула же, призвав первого монаха, сказал ему: “Зачем же ты вышел из монастыря и из кельи своей и ходишь по великим государям, раз ничего не смыслишь? Сам же сказал, что люди эти – мученики, вот я и хочу тебя тоже мучеником сделать, будешь и ты с ними в мучениках”. И приказал посадить его на кол, а другому велел дать пятьдесят золотых дукатов, говоря: “Ты мудрый человек”. И велел его в колеснице довезти до рубежа Венгерской земли».

Неужели монах Ефросин был согласен с Дракулой? Тоже считал, что тот Богом поставлен, но при этом вовсе не обязан быть милосердным? Тоже выбрал бы в аналогичной ситуации пятьдесят золотых дукатов, а не мученичество?

Впрочем, вовсе не инок был, собственно, автором удивительного текста, откуда извлечен этот фрагмент. Дьяк Федор Курицын, «чрезвычайный и полномочный посол» и по совместительству ближайший советник Великого князя Московского Ивана III, сочинил «Сказание о Дракуле воеводе». И с него началась великая Русская литература…

Нет, это не черный юмор. С таким мнением солидарны ведущие филологи. Один из крупнейших советских и российских специалистов по русскому Средневековью Яков Лурье однозначно заявляет: «Сказание о Дракуле» представляет собой древнейший «памятник оригинальной беллетристики (художественной прозы), известный на Руси».

И, конечно, такое начало нашей литературной традиции говорит о многом. Например, предопределяет, возможно, ее глубокий психологизм. Но не только. А сам Федор Курицын начинает свое «Сказание» весьма многозначительно: «Был в Мунтьянской земле воевода, христианин греческой веры, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему – дьявол. Так жесток и мудр был, что каково имя, такова была и жизнь его».

Это не представление главного героя, а просто какой-то «взрыв мозга» – здесь, казалось бы, ничего не сходится. Получается, что автор пишет о «дьяволе», который «христианин» да к тому же одновременно жестокий и мудрый? Как такое возможно? Ведь всем христианам, к каковым и относились, по крайней мере, номинально все его читатели, должно было быть известно, что «начало мудрости – страх Господень; разум верный у всех, исполняющих заповеди Его». Это из Псалтыри, книги настольной для любого тогдашнего грамотного православного.

Но Курицын понимал мудрость явно не канонично. Например, так:

«Однажды объявил Дракула по всей земле своей: пусть придут к нему все, кто стар, или немощен, или болен чем, или беден. И собралось к нему бесчисленное множество нищих и бродяг, ожидая от него щедрой милостыни. Он же велел собрать их всех в построенном для того хороме и велел принести им вдоволь еды и вина; они же пировали и веселились. Дракула же сам к ним пришел и спросил: “Чего еще хотите?” Они же все отвечали: “Это ведомо Богу, государь, и тебе: на что тебя Бог наставит”. Он же спросил их: “Хотите ли, чтобы сделал я вас счастливыми на этом свете, и ни в чем не будете нуждаться?” Они же, ожидая от него великих благодеяний, закричали разом: “Хотим, государь!” А Дракула приказал запереть хором и зажечь его, и сгорели все те люди. И сказал Дракула боярам своим: “Знайте, почему я сделал так: во-первых, пусть не докучают людям, и не будет нищих в моей земле, а будут все богаты; во-вторых, я и их самих освободил: пусть не страдает никто из них на этом свете от нищеты или болезней”».

Вполне дьявольский поступок. Но ведь характеристика «жесток и мудр» – это современная интерпретация. Буквально Курицын пишет, что воевода был «зломудр». Само это слово – просто вызов христианскому миропониманию. Ведь если мудрость исходит от Бога, то как можно быть «зломудрым»?

И юмор у Дракулы, по крайней мере у «литературного» явно сатанинский: «Как-то обедал Дракула среди трупов, посаженных на кол, много их было вокруг стола его, он же ел среди них и в том находил удовольствие. Но слуга его, подававший ему яства, не мог терпеть смрада и заткнул нос и отвернулся. Тот же спроси его: “Что ты делаешь?” А он отвечал: “Государь, не могу вынести этого смрада”. Дракула тотчас же велел посадить его на кол, говоря: “Там ты будешь сидеть высоко, и смраду до тебя будет далеко!”»

Но Курицына, похоже, такой «черно-ироничный» подход к реальности не смущает. Он видит в действиях своего героя очень позитивные, с его точки зрения, моменты. И главное – это то, что он «ненавидел зло». Стоп, а сажать людей на кол просто для забавы, это не зло? Оказывается, нет: «И так ненавидел Дракула зло в своей земле, что, если кто совершит какое-либо преступление, украдет, или ограбит, или обманет, или обидит, не избегнуть тому смерти. Будь он знатным вельможей, или священником, или монахом, или простым человеком, пусть бы он владел несметными богатствами, все равно не мог откупиться он от смерти, так грозен был Дракула».

И вот каких впечатляющих результатов воевода добился своей террористической политикой: «Был в земле его источник и колодец, и сходились к тому колодцу и источнику со всех сторон дороги, и множество людей приходило пить воду из того колодца и родника, ибо была она холодна и приятна на вкус. Дракула же возле того колодца, хотя был он в безлюдном месте, поставил большую золотую чару дивной красоты, чтобы всякий, кто захочет пить, пил из той чары и ставил ее на место, и сколько времени прошло – никто не посмел украсть ту чару».

Очень показательно, что дипломата Курицына очень мало интересуют боевые свершения князя в борьбе с турками. Его он занимает именно как государственный деятель, который «ненавидел зло в своей земле».

Лурье признает: «Смысл русской “Повести о Дракуле” был своеобразен. Автор рассказывал о многочисленных проявлениях жестокости Дракулы, сравнивал его с дьяволом, но одновременно сообщал и о справедливости князя, беспощадно каравшего всякое преступление, кто бы его ни совершил. Этим повесть отличается от немецких сказаний о Дракуле, где описывались только жестокости “великого изверга”, и сходилась с “Хроникой” Бонфини, автор которой считал соединение жестокости и справедливости обязательным свойством государя. Так считал и младший современник Бонфини, идеи которого составитель “Венгерской хроники” во многом предвосхитил, – Макиавелли; так считал и русский публицист XVI в. Иван Пересветов».

Да, совершенно очевидно, что дьяк Курицын писал не просто художественное произведение, но предлагал вполне определенную политическую философию. Причем предлагал тогда, когда Российская держава только зарождалась, когда и решалось, какой ей быть.

Сама хронология событий говорит о многом. Федор Курицын возглавлял русское посольство к венгерскому королю Матьяшу Корвину и молдавскому господарю Стефану Великому в 1482–1484 гг. Вспомним, что знаменитое Стояние на реке Угре, когда войско Ивана III не позволило всадникам хана Большой орды Ахмата преодолеть эту водную преграду и обрушиться на Москву, относится к 1480 году. А именно от этого события и ведется, строго говоря, отсчет независимости Северо-Восточной Руси – того пространства, которое в «Задонщине», повествующей о победе над Мамаем, называлось еще «Ордой Залесской». Великий князь Московский отказался платить дань «царю татарскому», а уже его внук Иван Грозный станет царем-самодержцем, то есть таким государем, который никому из земных властителей неподотчетен.

На самом деле, все, что было до этих событий, – история разных русских княжеств. А вот история собственно России фактически начинается, когда Иван III велит возвести неприступную цитадель Московского Кремля. И помните Маяковского: «Начинается земля, как известно, от Кремля»? Поэт, даже когда сам не вполне понимает, что сказал, часто интуитивно улавливает суть. Именно Кремль создал Россию, а не наоборот. В этой крепости воплотилась сама идея «Третьего Рима», империи – короче, всего того, что и определило судьбу страны на века вперед. А Кремль строился в 1482–1495 гг.

И вот дьяк Курицын привозит из своих странствий историю о Дракуле как раз в это время. Возможно, он тоже что-то с ее помощью хотел заложить в фундамент государства?

Заметим, что он ездил по краям, где жил и действовал Дракула всего через шесть лет после его гибели. Впрочем, писать о валашском князе начали еще при его жизни. Вот так, например, начиналась поэма «О злодее, который звался Дракул и был воеводой Валахии» немецкого мейстерзингера Михаэля Бехайма, написанная в конце шестидесятых годов XV века:

Действительно, принципиальная разница в акцентах – «упрочить мнил грехами». Для Бехайма – это безумие. На грехах ничего прочного построить нельзя. А вот Курицын либо так не считал, либо не считал грехами то, что творил господарь Валахии.

В прошедшем времени немецкий мейстерзингер пишет о Дракуле потому, что в тот момент он был лишен власти и находился в заточении. Дальнейшая его судьба была под вопросом.

Можно сказать (и есть те, кто так и говорит), что эта поэма «политический заказ», и ужасы, в ней описанные, – преувеличение, а где-то и клевета. Допустим, но почему Курицына, который явно черпал свои сведения в том числе и из этого источника, эти ужасы не смущали? Тоже по политическим соображениям? В те годы действительно разворачивалась борьба за тот государственный курс, которым поведет страну Иван III. А Федор Курицын был не только дипломатом, но и очень влиятельным придворным, можно сказать, лидером определенного идеологического направления.

И в соответствии с его программой «справедливый» государь, похоже, должен был следить за тем, чтобы все было «правильно» даже на уровне семейной жизни. Например, так: «Однажды ехал Дракула по дороге и увидел на некоем бедняке ветхую и разодранную рубашку и спросил его: “Есть ли у тебя жена?” – “Да, государь”, – отвечал тот. Дракула повелел: “Веди меня в дом свой, хочу на нее посмотреть”. И увидел, что жена бедняка молодая и здоровая, и спросил ее мужа: “Разве ты не сеял льна?” Он же отвечал: “Много льна у меня, господин”. И показал ему множество льна. И сказал Дракула женщине: “Почему же ленишься ты для мужа своего? Он должен сеять, и пахать, и тебя беречь, а ты должна шить мужу нарядные и красивые одежды; ты же и рубашки ему не хочешь сшить, хотя сильна и здорова. Ты виновна, а не муж твой: если бы он не сеял льна, то был бы он виноват”. И приказал ей отрубить руки и труп ее посадить на кол».

Ну а что Дракула Курицына вытворял с женщинами, уличенными в прелюбодеянии, даже не возьмусь цитировать, хотя самого Курицына это ничуть не смущало. Достаточно сказать, что излюбленный инструмент господаря – кол – и тут был задействован.

Румынский историк и писатель Матей Казаку обращает внимание на роль автора повести о Дракуле в ужесточении правовой системы Московского княжества: «Развитие системы наказаний из простой фазы (виновный – жертва) в фазу комплексную и более современную (виновный – жертва – правосудие), проиллюстрированное здесь валашским князем, выразилось несколько лет спустя в ^“Судебнике^”, сборнике московских законов от 1497 года, в создании которого Федор Курицын участвовал самым непосредственным образом. Все специалисты, изучавшие «Судебник», были поражены его суровостью в сравнении с предыдущими установлениями: сейчас за провинность серьезно наказывали или калечили, а раньше брали штрафы. Кроме того, князь и судебная власть не принимали во внимание мнения местных властей: судить и жестоко наказывать провинившихся было во власти центра. Гражданские суды не могли судить религиозные дела, даже если «Судебник» предусматривал наказание за кощунство. Только епископ мог судить монахов и рассматривать все дела, касающиеся монастырей. Иван III не во всем следовал примеру Дракулы…»

Здесь стоит заметить, что Курицын был лидером странного еретического сообщества, которое в русской церковной истории принято называть «жидовствующими» в том числе за то, что они отвергали иконы и отрицали, что Иисус есть сын Божий. В то время политическое и религиозное на Руси было еще практически неразделимо.

Самое интересное, что явный еретик Курицын в своем сказании однозначно осуждает Влада Колосажателя только за одно деяние – переход из православия в католичество…

Помимо «Сказания о Дракуле» до нас дошел еще только один текст Федора Курицына. Он именуется «Лаодикийское послание» и звучит довольно загадочно:

О сути ереси мы знаем немного, но из самого этого странного текста видно, что нет в нем речи ни о Христе, ни о духовной иерархии, зато акцентируется роль «пророка», которым он, видимо, и стремился быть при великом князе.

Впрочем, само название этого послания намекает на фрагмент «Откровения Иоанна Богослова», известного широким массам как Апокалипсис:

«И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: ^“я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды^”; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть. Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся».

То есть совершенно очевидно, что Курицын намекал на то, что Русская церковь впала в гордыню. А на самом деле она «жалкая и слепая». Но сам он, похоже, хотел вести ее не к покаянию, а к довольно радикальному реформированию, которое означало бы ее превращение в нечто совсем иное.

По словам главного борца с ересью, игумена Иосифа Волоцкого, аргументация Курицына и его сподвижников была связана с концом света. А точнее, с тем, что он вопреки ожиданиям не состоялся: «Тогда подошла к концу седьмая тысяча лет от сотворения всего мира; еретики же говорили: семь тысяч лет прошло, и пасхалия закончилась, а второго пришествия Христова нет, – значит, творения отцов Церкви ложны и следует их сжечь. Они бесчестили не только отеческие творения, но и апостольские, говоря: почему нет второго пришествия Христова, уже время ему быть; ведь апостолы написали, что Христос родился в последние времена, уже тысяча и пятьсот лет прошло после Рождества Христова, а второго пришествия нет, – значит, творения апостолов ложны».

Действительно, по принятому тогда на Руси счету лет «от сотворения мира» тот, год, который для нас 1492-й, для наших далеких предков был 7000-м. И в самом деле, его ждали с полной уверенностью, что именно в «это лето» случится конец света и Второе пришествие Иисуса Христа. И то, что ничего не произошло, стало сильным потрясением для людей. Именно на этом можно было сыграть и радикально переформатировать сначала взгляды великого князя, а затем – силой державной власти – и всех его подданных.

Иосиф Волоцкий пишет: «В то время протопоп Алексей и Федор Курицын имели такое влияние на великого князя, как никто другой. Они занимались астрономией, астрологией, чародейством и чернокнижием и другими ложными учениями. Из-за этого к ним многие присоединились и погрязли в глубине отступничества».

Видите, какой интересный персонаж принес на Русь сведения о Дракуле. И он же привез невесту для государева сына Ивана – Елену Волошанку. Прозвище связано с ее происхождением – из земли Валашской. То есть опять же из краев Дракулы? Почти. Елена была дочерью молдавского господаря Стефана Великого. В юности они были с Дракулой большими друзьями, потом был период обострения отношений. Но именно этот человек помог Владу Колосажателю в последний раз утвердиться на престоле.

Благодаря той роли, которую дьяк Федор сыграл в этой свадьбе, он полностью подчинил себе «молодой двор» – наследника престола и его окружение.

Но дерзновенным планам «пророка» не суждено было сбыться. Он не смог провидеть собственную судьбу. Наследник Иван Молодой умер и впрямь совсем молодым. И он, кстати, стал, по мнению ряда филологов, прообразом всем нам с самых ранних лет известного сказочного Ивана-царевича. Возможно, народная память запомнила его из-за странностей, связанных с кончиной. В ней, не исключено, сыграла определенную роль его мачеха.

Первая жена Ивана III, Мария Тверская, соответственно, мать царевича, умерла в 1467 году. А в 1472 году великий князь обвенчался со второй супругой – Софьей Палеолог, племянницей последнего византийского императора. Невеста воспитывалась в Риме, поскольку в Италию бежали многие знатные греки после взятия Константинополя османами в 1453 году.

От этого брака в 1479 году родился мальчик, нареченный Василием. А через четыре года у Ивана Молодого и Елены Волошанки тоже появился на свет сын, Дмитрий.

Между тем в 1490 году из Рима приехал брат Софьи, Андрей Палеолог, который привез с собой самых разных «иностранных специалистов»: архитекторов, оружейников, ювелиров и лекаря… И один из них, «мистро Леон из Венецеи», взялся излечить Ивана Молодого, который страдал неким нам не вполне понятным недугом ног, из-за которого уже и ходил с трудом.

Но в результате медицинских усилий этого «мистро» наследник не то что не излечился, а совершенно неожиданно скончался. Лекарь, разумеется, был казнен. Но в результате безвременной смерти «Ивана-царевича» возник непростой вопрос; а кто же теперь наследник – сын от новой жены или внук Дмитрий?

Разумеется, не могли не возникнуть и подозрения относительно причастности к организации всей этой новой проблематичной ситуации Софьи и ее брата. Возможно, из-за этого великий князь сделал выбор в пользу внука, который и был признан наследником московского престола.

В ответ Софья и ее сторонники организовали заговор, целью которого было теперь уже устранение Дмитрия. Но он был раскрыт, и сама византийка вместе с сыном подверглась опале. Ряд ее сподвижников был казнен. На кол, правда, не сажали. Просто четвертовали.

Однако разоблачение заговоров и казни – это такое дело, что стоит только начать. И вот в январе 1499 года по приказу Ивана III были частью обезглавлены, частью пострижены в монахи уже сторонники Дмитрия-внука.

«Князь велики … положил опалу на внука своего великого князя Дмитрея и на его матерь на великую княгиню Елену, и от того дни не велел их поминати в ектеньях и литиах, ни нарицати великым князем, и посади их за приставы», – сообщает летописец. Пишет, но не объясняет, по какой причине все это стряслось. И для нас это, соответственно, остается тайной по сей день.

Нам известен только результат этой, не забудем, не только политической, но и духовной борьбы. Победа Софьи и Василия означала крушение всех замыслов апологета Дракулы Федора Курицына и его сподвижников. Зимой 1505 года были сожжены как еретики его брат, Иван Волк Курицын и несколько их сторонников. Сам же несостоявшийся пророк просто исчез. По крайней мере, в источниках никаких сведений о дальнейшей судьбе автора первого русского литературного произведения, а одновременно «чернокнижника» и заговорщика, нет.

Зато вполне однозначно можно проследить дальнейшее – прямое или непрямое – влияние образа Дракулы на развитие отечественной истории.

«Они открыто признают, что воля князя есть воля Бога, и что князь делает, то делает по воле божией; потому они даже называют его божьим ключником и постельником и, наконец, верят, что он есть исполнитель воли божией. Оттого сам князь, когда его умоляют о каком-нибудь заключенном, или в другом важном деле, обыкновенно отвечает: будет освобожден, когда Бог велит. Подобно тому, если кто-нибудь спрашивает о каком-нибудь неизвестном и сомнительном деле, – обыкновенно отвечают: знает Бог и великий государь. Неизвестно, такая ли загрубелость народа требует тирана государя, или от тирании князя этот народ сделался таким грубым и жестоким», – это очень известные слова посланника императора Священной Римской империи Сигизмунда Герберштейна о порядках, которые его потрясли в Москве в правление Василия III.

Он, что же, был нехристь, Герберштейн этот? Он не считал, что «власть от Бога»? Так почему его это все так поражало? Нет, он считал, что власть ответственна и перед Богом, и перед людьми. Ну просто потому, что возлюбить требуется «Бога и ближнего», а не только Бога. Потому что именно в ближнем Бог отражается…

Но эта мысль была совершенно чужда тогдашним московитам. Они были глубоко убеждены, что высшая, государева власть людям не подотчетна. И это принципиально. И, кстати, когда речь заходит о демократии, монархии, тирании, то вопрос не в названии, вопрос в подотчетности. И «люди», перед которыми власть в ответе, это совсем не обязательно (и даже наоборот) «все люди». Это могут быть, как в империи, откуда прибыл Герберштейн, князья и города, но это должны быть субъекты права.

Русские люди во времена Герберштейна так не мыслили и, соответственно, и не могли быть субъектами. Зато власть сама о себе очень активно мыслила и стала мегасубъектом. А власть никому не подотчетна – это было то, что утверждал со столь же глубокой убежденностью Дракула.

Но, впрочем, позднее в Европе появится целое направление мысли, которое будет настаивать, что так и должно быть – что во имя величия и незыблемости власти одного подлинного вождя допустимо все. В 1513 году, как раз в то время, когда в Москве правил Василий III, Никколо Макиавелли в Италии писал свой знаменитый трактат «Государь». Можно быть абсолютно уверенным, что Иван Грозный читал сочинение Курицына, но вполне вероятно, что и с текстом итальянского политолога он тоже был знаком.

Знал ли Макиавелли о таком «высокоэффективном» государе, как Дракула? Вообще его труд посвящен не менее беспощадному, но, правда, не столь садистическому правителю – Чезаре Борджиа. Однако ему вполне мог быть знаком труд Rerum Ungaricarum decades – «Деяния венгров» (декады), написанный на латыни итальянским интеллектуалом Антонио Бонфини по заказу все того же Матьяша Корвина, при дворе которого побывал и Курицын. А Бонфини, как справедливо указывал Лурье, тоже не осуждает в своей хронике Дракулу.

Крайне интересно, что Московское княжество, с точки зрения развития политической мысли, выходит, не отставало тогда от Европы. Но в чем именно не отставало? В стремлении отказаться от средневекового христианского идеала милосердного монарха – короля Артура, окруженного рыцарями, среди которых он «первый среди равных» – и заменить его «справедливым» тираном.

«Увидев царя, живущего не по-божески, всячески христианской кровью обливаемого, исполняющего неподобные и срамные дела, начал он его вначале умолять заблаговременно и безвременно, как великий апостол говорил: все время предупреждать, потом запрещать и страшным судом Христовым заклинать, данной ему от Бога епископской властью и говорить так, не стыдясь, от имени Господа прегордому, лютому и бесчеловечному царю. Он же постоянно с ним ссорился и начал слушать злые доносы на него от ябедников», – так князь Андрей Курбский описывает в своей «Истории о великом князе Московском» развитие конфликта между митрополитом Филиппом и Иваном Грозным.

Ситуация живо напоминает коллизию, описанную в истории о Дракуле и двух монахах. Только здесь другие церковные иерархи не только соглашаются с правом царя по собственной воле казнить, кого заблагорассудится, но и сами принимают участие в расправе над митрополитом. Курбский так ее описывает: «Собирает на святителя скверное свое соборище иереев Вельзевулиных и проклятое сонмище согласников каиафиных и соглашается с ним, как Ирод с Пилатом, и приходят они все вместе со зверем в великую церковь, и садятся на святом месте – мерзость запустения, и устно повелевают о смердящие и проклятые власти! привести и поставить перед собой епископа преподобного, облаченного в освященные одежды, и поставляют лжесвидетелей – мужей скверных, предателей спасения своего. О, как тяжело об этом писать! – обдирают святительские одежды с него и отдают в руки палачам, которые этого святого мужа, с молодости известного своими добродетелями, нагим выволакивают из церкви, и бичуют люто и нещадно его тело, ослабленное постами, и водят с позором по городу».

Витиеватый, конечно, стиль у князя и перенасыщен риторическими фигурами. Но ведь описывает он, и правда, невиданное и неслыханное прежде на Руси – публичное низвержение и осуждение митрополита, которое совершается по приказу самодержца.

Сам Андрей Курбский ускользнул из-под карающей десницы царя, бежал в Речь Посполитую. Там и писал. А вот митрополиту бежать было некуда. Князь продолжает свою повесть: «Потом, рассказывают, отправили епископа в заточение в Тверской Отрочь монастырь, и там он прожил как будто бы год, и царь послал к нему с просьбой простить его и благословить, а также вернуться на свой престол, но он, как известно, отвечал ему: «Если обещаешь покаяться в своих грехах и прогнать от себя этот полк сатанинский, собранный тобой на погубу христианскую, а именно тех, кого называют кромешниками или опричниками, я благословлю тебя и на престол мой, послушав тебя, возвращусь. Если же не сделаешь этого, будешь проклят в этом веке и в будущем вместе с кровоядными твоими кромешниками, во всех преступлениях тебе помогающих». И некоторые говорят, что по повелению царя епископ был удавлен в том монастыре одним лютым и бесчеловечным кромешником, а другие говорят, что в любимом царем городе, называемом Слободой, который кровью христианской наполнен, епископ был сожжен на горячих углях».

Наиболее распространенная версия гибели митрополита гласит, что во время похода на Новгород царь отправил к нему своего ближайшего подручного, одного из главарей опричнины Малюту Скуратова. И тот испросил благословения на эту карательную акцию. Не получив его, кромешник и задушил старца. А акцию, как известно, провели вполне по примеру Дракулы. Только все-таки больше не на колы сажали, а в Волхове топили. И на то у Грозного были свои резоны. Дно реки в средневековой символической системе соотносилось с адом. Вот государь и отправлял «изменников» сотнями прямо в «ад».

А на критику «изменника» князя Курбского царь в письме ему отвечал так: «Посмотри на все это и подумай, какое управление бывает при многоначалии и многовластии, ибо там цари были послушны епархам и вельможам, и как погибли эти страны. Это ли и нам посоветуешь, чтобы к такой же гибели прийти? И в том ли благочестие, чтобы не управлять царством, и злодеев не держать в узде, и отдаться на разграбление иноплеменникам? Или скажешь мне, что там повиновались святительским наставлениям? Хорошо это и полезно! Но одно дело – спасать свою душу, а другое дело – заботиться о телах и душах многих людей; одно дело – отшельничество, иное – монашество, иное – священническая власть, иное – царское правление».

Дракула тоже беспощадно расправлялся с представителями знати и считал себя великим, неподсудным даже духовным лицам правителем. И аргументация Ивана словно бы повторяет рассуждения Влада, перед тем как отправить «правдоруба» монаха на кол.

Но, конечно, сочинение Курицына читал не только царь. И дело в том, что сами принципы Дракулы были востребованы и некоторой частью его подданных. Причем самой активной и боевой частью.

«И говорит Петр, волоский воевода: “Таковое сильное, и славное, и всем богатое то царство Московское! Есть ли в том царстве правда?” Ино у него служит москвитин Васка Мерцалов, и он того спрашивал: “Ты гораздо знаешь про то царство Московское, скажи ми подлинно!” И он стал сказывати Петру, волоскому воеводе: “Вера, государь, християнская добра, всем сполна и красота церковная велика, а правды нету”. К тому Петр волоский воевода заплакал и рек тако: “Коли правды нет, ино то и всего нету”, – это отрывок из «Большой челобитной» Ивана Пересветова, адресованной Грозному.

Показательно, что ссылается он в ней на мнение и мудрость «Волосского воеводы». А Дракула и был валашским воеводой. Здесь, правда, нет прямой к нему отсылки, его «программа» вложена в уста некоего Петра-воеводы. Но сам Иван Грозный намек, с большой вероятностью, прекрасно понял.

Но кто такой сам Пересветов? О нем неведомо ничего, кроме того, что сообщается в его челобитных. Это воин, служивший, по его словам, и в Венгрии, и в Валахии, и даже в армии Габсбургов. Но свою, а на самом деле вполне дракулианскую политическую программу он решил предложить царю Ивану. Но ведь справедливость без милосердия – это прямое отречение от Христа. Иисус заповедал ведь абсолютный приоритет милосердия.

Потому Пересветов в одном из своих творений и призывает московского самодержца уподобиться вовсе не христианскому правителю, а «султану Магмету» в «грозности». И проявлять ее так: «А некоторое время спустя проверил царь Магмет судей своих, как они судят, и доложили царю про их лихоимство, что они за взятки судят. Тогда царь обвинять их не стал, только повелел с живых кожу ободрать. И сказал так: “Если тела их опять обрастут, тогда им та вина простится”. А кожи их велел выделать и ватой велел их набить, и написать повелел на кожах их: “Без таковой грозы невозможно в царстве правду ввести”. Правда – Богу сердечная радость, поэтому следует в царстве своем правду крепить. А ввести царю правду в царстве своем, это значит и любимого своего не пощадить, найдя его виновным. Невозможно царю без грозы править, как если бы конь под царем и был без узды, так и царство без грозы».

Абсолютно дракулианский «юмор» – эта история со сдиранием кожи и изготовлением из людей чучел. И абсолютно тот же узнаваемый пафос – правда в том, чтобы утверждать порядок «грозой», то есть, на самом деле, через ужас, через террор.

Николай Алексеев, видный политический философ русской эмиграции 20-х – 30-х годов прошлого века, писал о Пересветове и его программе: «Диктатура опричнины вступила на путь чрезвычайный, на путь террора. Царь Иван начал ^“перебирать один за другим города и уезды^” и отнимать имения у тех, которых он не считал хранителями государственной правды. Опричники получили при этом чрезвычайные полномочия, которыми они пользовались худо, совершая насилия, несправедливости и грабежи. Вышло так, что, как бы правды ради, царь Иван поехал сам грабить свое собственное государство, как иронически замечает немец-опричник. “Великое горе потворили они (опричники) по всей земле!”… “Всемогущий Бог наказал Русскую землю так тяжко и жестоко, что никто и описать не сумеет”. Иными словами, в XVI веке случилось в России то, что повторилось, правда, в другой ситуации, в веке XX. Русская история имеет характер циклический, в ней совершается некоторый круговорот событий, в течение которого имеют место многие повторения старого в новом. Но и тогда, в XVI веке, и теперь, в XX, диктатура удалась только потому, что она встретила поддержку среди народа, что она приобрела сторонников. В диктатуре выразилось известное народное настроение, известная стихия народных симпатий и антипатий».

Не только Алексеев, конечно, но и многие другие исследователи отмечали показательный феномен: Иван Грозный в русском фольклоре – персонаж скорее позитивный. «Грозу» народ одобрял, а особенно если «молнии» летели в бояр. То, что вместе с ними страдали и простые мужики, как это было в том же Новгороде, из коллективной памяти стерлось.

Характерно и то, что все эти моменты прекрасно понимал Сталин, лично курируя фильм Сергея Эйзенштейна о первом русском царе. И если первая серия была одобрена, то вторую в сентябре 1946 года Центральный Комитет ВКП(б) подверг жесткой критике: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма “Иван Грозный” обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».

В фильме, который сняли о Дракуле в социалистической Румынии, таких ошибок допущено не было. Там его именуют исключительно Владом Цепешем, чтобы исключить параллели с «буржуазным» вампиром Брэма Стокера. А все зловещие истории, связанные с воеводой, согласно установкам главы компартии Румынии Николае Чаушеску, объявляляются клеветой внешних врагов.

Впрочем, и по сей день есть немало людей, которые так или иначе призывают понять и оправдать «выдающегося полководца, защитника от экспансии османов», князя Влада III Басараба.

Поклонникам Дракулы повезло: помимо разных, более или менее произвольно связанных с ним мест (типа живописного замка Бран, в котором он, судя по всему, никогда не жил), сохранились и такие здания, которые абсолютно точно помнят воеводу. И прежде всего, это дом, в котором он вполне вероятно появился на свет в ноябре 1431 года и уж точно провел первые годы своей жизни.

Трехэтажный, желтый, готический, он стоит по сей день на одной из улиц средневекового города Сигишоара. В нем во время реставрации даже были обнаружены фрагменты настенной росписи, которая, по всей видимости, изображает родителей человека-легенды – господаря Валахии Влада II Басараба и Василису, дочь молдавского правителя Александра Доброго.

Впрочем, отец будущего Колосажателя на тот момент еще не стал господарем, зато уже был Дракулом – рыцарем ордена Дракона. Он был принят в него основателем этого довольно загадочного объединения – императором Сигизмундом.

Орден объединял мадьярских, немецких, славянских и валашских витязей, миссией которых была борьба с экспансией османов. Она уже, несомненно, осознавалась как главная угроза для христианского мира. Поэтому формально дракон в данном случае был связан со святым Георгием и должен был символизировать непобедимость крестоносного оружия. Однако есть в этом образе, конечно, явная странность. Все же дракон устойчиво ассоциируется с дьяволом. Собственно, поэтому и прозвище Влада Цепеша вполне оправданно связывалось с ним же. Но его это явно не смущало.

Если отец все-таки не подписывал своих бумаг прозвищем Дракул (Дракон), то сын охотно оставлял под письмами и указами имя, которое стало нарицательным – Дракула (сын Дракона).

Сигизмунд был младшим сыном знаменитого императора Священной Римской империи Карла IV, наполовину чеха по крови, превратившего Прагу в один из крупнейших европейских культурных центров. Именно в его честь названы и знаменитый Карлов мост, и Карлов университет, им основанный, старейший в Центральной и Восточной Европе, и даже знаменитый курорт Карловы Вары.

Дед Сигизмунда, Иоанн Люксембургский в веках запечатлен как образец безукоризненно отважного и благородного рыцаря. В битве при Креси, одном из самых знаменитых и несчастных для французского оружия сражений Столетней войны, он, ослепший к тому времени, велел водрузить себя на боевого коня и направить в гущу английского войска, где, разумеется, и нашел геройскую смерть.

Но Сигизмунд не пошел ни в деда, ни в отца. Он остался в веках благодаря совсем другим деяниям. Например, заманил на Констанцский церковный собор проповедника Яна Гуса, дав ему гарантии безопасности. Но в результате тот был приговорен к сожжению как еретик.

Причем это был не единичный акт вероломства. Сигизмунд организовал «Кровавый сабор в Крижевцах». Точно так же под обещания неприкосновенности на переговоры приехала вольнолюбивая хорватская знать во главе с баном Степаном Ласковичем и была там перебита. Причем с особым цинизмом перерезали безоружных.

В обоих случаях ответом на подобные нарушения рыцарских правил сторонники погибших начали, вполне закономерно, боевые действия против коварного императора. И если с хорватами он довольно быстро справился, то гуситы стали столь мощной силой, что еще долго отстаивали свою правду в боях с имперскими войсками. И Сигизмунд умер, так и не сумев привести их к покорности.

То есть у него было множество забот помимо турок. И явно сам он был далек от христианских добродетелей. Так что подлинные смысл и цели ордена Дракона остаются не до конца понятными. Но, так или иначе, наследник Валашского престола, вступая на него, конечно, рассчитывал на поддержку императора в династической борьбе. А она в роду Басарабов была кровавой и беспощадной.

Нынешняя Румыния, а тогда Валахия, издревле была полем битвы самых разных народов. Император Траян в 105 году н. э. разбил воинственные племена даков и превратил их царство в римскую провинцию. В дальнейшем здесь активно селились ушедшие на покой легионеры, благодаря чему местное население было сильно романизировано. Отсюда и пошло: римляне – români – румыны.

Но, конечно, помимо даков и римлян в этногенезе румын участвовали и славяне, и тюрки, которые вторгались в эти земли из причерноморских степей.

А вот название Валахия, по самой распространенной версии, возникло по следующей цепочке: германцы употребляли слово walhaz для обозначения кельтских племен, а потом и тех, которые говорили на романских языках. В свою очередь, это слово произошло от названия кельтского племени вольков. Так или иначе, но в славянских источниках жители этих земель издревле именовались «влахи» или «волохи». Название же Трансильвании, благодаря Дракуле прославившейся на весь мир как земля вампиров, в одном из городов которой он, по всей видимости, и появился на свет, происходит от латинского Transsilvania, что означает «залесье».

Еще в середине XII века венгерский король Геза II, стремясь цивилизовать этот дикий край, пригласил сюда немцев – рудокопов и ремесленников. Они обжились в этих местах и построили семь укрепленных городов – Бистриц, Германштадт (по-венгерски Надьсебен или Сибиу), Клаузенбург или Колошвар (Клуж), Кронштадт (Брашов), Медиаш, Мюльбах (Себеш) и Шессбург или Шегешвар (Сигишоара). От них и пошло новое название этой области – Семиградье. Впоследствии немцам Трансильвании пришлось хлебнуть лиха от Колосажателя.

Династия, из которой происходил рыцарь Дракона, прослеживается начиная с 1310 года – тогда воеводой Валахии стал Басараб Великий, который, собственно, и дал ей имя. И не только ей, но и отвоеванной им у татар Бессарабии – восточной части Молдовы.

Этот воевода успешно защищал свою землю от посягательств венгерского короля Карла Роберта, войско которого разгромил, окружив в горном ущелье. Однако венгерские короли не оставляли попыток если не завоевать, то по крайней мере взять под контроль эту территорию, заставляя воевод приносить им присягу феодальной верности – оммаж.

Но не только венгры были противниками валашских господарей. Один из потомков Басараба, Дан I погиб в битве с болгарами. Ему наследовал брат Мирча, который уверенно правил страной 32 года и получил прозвище Старый. Во время его владычества и возникла та одновременно династическая и геополитическая проблема, которая будет определять в последующие десятилетия судьбу Валахии.

Мирча, чтобы обеспечить поддержку своим притязаниям на престол, признал себя вассалом венгерского короля. А его враги – сторонники сыновей его старшего брата – немедленно обратились за помощью к туркам, которые уже приближались к границам Валахии.

Впоследствии две люто враждующие ветви рода Басарабов получили имена Данешти (в честь Дана I) и Дракулешти, в честь одного из сыновей Мирчи, которым и был Влад, рыцарь Дракона. При этом ориентиры в борьбе каждая из сторон и даже каждый отдельный претендент меняли неоднократно, лавируя между венграми и османами.

Антуан Веранжич, епископ Трансильвании, спустя столетие так описывал принципы (вернее их отсутствие) передачи престола в Валахии: «У румын трон наследовали и законные, и незаконные дети в равной степени. Боярам было разрешено иметь две или три супруги, знатным и того больше, а воеводам можно было иметь столько, сколько они захотят. И даже если одну из них они называли супругой, дарили титул княгини и выделяли ее среди прочих, то любили и ее детей, и других детей своих сожительниц. <…> и все дети признавались законными и достойными наследства. Случалось так, что все эти дети воевод, особенно в Валахии, начинали проливать кровь друг друга: как только один из них приходил к власти, все, кто был с ним связан, будь то брат или любой другой родственник, бежали за границу как можно дальше, чтобы остаться в живых. Все, кто был пойман, убивались победителем, а если вдруг у победителя проявлялось человеколюбие, то беглецу, по крайней мере, отрубали нос, отмечая таким образом, что он был лишен возможности править на троне своего отца».

Отмечает он и еще одну замечательную особенность политической культуры тех мест: «Валахи имели обыкновение убивать почти всех своих князей, открыто или тайно. Было чудом, когда кому-то из них удавалось править три года или кто-то умирал на троне своей смертью. Иногда в течение двух лет в Валахии сменялось два или три князя. Но никто не обращал внимания, что избрание князем практически приравнивалось к неминуемой смерти: честь быть князем настолько сводила с ума, что если бы претендентам было суждено править лишь один день, то нашлась бы тысяча охотников на это место. И даже если бы всех убили, то тысяча других пришла бы им на смену, уверенных, что у них будет прекрасная жизнь и спокойная, счастливая смерть только после того, как они взойдут на трон. Какая страстная жажда славы у этого варварского народа!»

Многим людям XXI невозможно понять не только такое безумное стремление к власти, но и то, с какой легкостью люди в те времена вообще ставили на карту не просто свою жизнь, но рисковали подвергнуться самым жутким пыткам и казням. Взять хотя бы судьбы любовников принцесс и королев. Часто их в результате разоблачения ждало такое, о чем современному человеку и читать страшно.

Но дело в том, что, как справедливо указывал Йохан Хейзинга, люди в те времена вообще по накалу, интенсивности страстей очень серьезно отличались от нас.

«Как правило, нам трудно представить чрезвычайную душевную возбудимость человека Средневековья, его безудержность и необузданность. Если обращаться лишь к официальным документам, т. е. к наиболее достоверным историческим источникам, чем такие документы по праву являются, этот отрезок истории Средневековья может предстать в виде картины, которая не будет существенно отличаться от описаний политики министров и дипломатов XVIII столетия. Но в такой картине будет недоставать одного важного элемента: пронзительных оттенков тех могучих страстей, которые обуревали в равной степени и государей, и их подданных. Без сомнения, тот или иной элемент страсти присущ и современной политике, но, за исключением периодов переворотов и гражданских войн, непосредственные проявления страсти встречают ныне гораздо больше препятствий: сложный механизм общественной жизни сотнями способов удерживает страсть в жестких границах. В XV в. внезапные эффекты вторгаются в политические события в таких масштабах, что польза и расчет то и дело отодвигаются в сторону», – пишет он.

Иными словами, в те времена и то, что святой Августин называл либидо доминанди (подробно о нем позднее), а Ницше позже назовет волей к власти, и просто либидо были куда мощнее.

Вот что Хейзинга говорит как раз о том периоде, когда жил и лютовал Дракула: «Когда мир был на пять веков моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдания и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка. <…> Из-за постоянных контрастов, пестроты форм всего, что затрагивало ум и чувства, каждодневная жизнь возбуждала и разжигала страсти, проявлявшиеся то в неожиданных взрывах грубой необузданности и зверской жестокости, то в порывах душевной отзывчивости, в переменчивой атмосфере которых протекала жизнь средневекового города». Можно ли списать зверства Влада Цепеша вот на эти психологические особенности времени? В том-то и дело, что в его случае (и, похоже, именно это шокировало современников) все ужасы им творились абсолютно хладнокровно. Черный юмор, которым он сопровождал эти действия, – одно из свидетельств тому. Возможно, это были рациональные расчетливые решения, призванные достичь определенного (и ужасающего) эффекта? Такой фактор имел место, как мы увидим позже, но лишь в отдельных случаях, и он был сопутствующим. Целеполагание было иным. Его мы, собственно, и стремимся определить в ходе нашего расследования.

Мирча Старый, дед Влада Цепеша, был для османов грозным врагом. Мягкосердечием он не отличался. Однако ничего похожего на патологии внука за ним не водилось. Ему удалось дважды нанести поражение войскам султана Баязида I Молниеносного. Впрочем, стоит заметить, что в них на тот момент уже сражались отнюдь не только турки. Незадолго до того потерпевшие поражение на Косовом поле сербы пополнили армию захватчиков. И именно в бою с воинами Мирчи Старого пал герой сербского эпоса Королевич Марко.

Тем не менее перевес сил был слишком велик. Османы вошли в Валахию и посадили на престол брата Мирчи – Влада. Но изгнанный господарь обратился за помощью к императору, и Сигизмунд отправил на выручку войско, которое и вернуло Мирче власть. И вскоре тому пришлось возвращать долг, отправив своих воинов в крестовый поход, организованный против османов папой Бонифацием IX и все тем же Сигизмундом.

В крестоносном воинстве, помимо венгров, было немало воинов из Западной Европы. Например, легендарный рыцарь, будущий маршал Бусико и сам будущий герцог Бургундии Жан Бесстрашный. Крупное соединение было сформировано рыцарями госпитальерами. Присутствовали отряды из Англии, Германии, Чехии. И на примере этого похода очевидна несостоятельность расхожих утверждений, что, мол, католикам не было дела до судьбы Константинополя, которому угрожали османы.

Битва у стен крепости Никополь на Дунае, состоявшаяся 25 сентября 1396 года, началась успехом ударной группировки немецко-французских рыцарей, погнавших турецкую пехоту, но та вывела их под удар свежих отрядов конницы султана Баязида. Кто-то из европейцев бросился бежать. Но значительная часть рыцарей, во главе с самым пожилым (55 лет) в этом походе витязем, адмиралом Жаном де Вьеном осталась, чтобы принять смерть. Жан Бесстрашный чудом не был убит, однако оказался в плену. На помощь погибающим рыцарям ринулся резерв – венгерская конница короля Сигизмунда.

И тут во фланг ей ударили сербы Стефана Лазаревича, что характерно, сына геройски павшего на Косовом поле князя Лазаря. По мнению ряда исследователей, этот удар и решил исход битвы, завершившейся полным разгромом европейских рыцарей. Большинство пленных османы обезглавили. Лишь триста самых знатных они позже отпустили за внушительный выкуп.

Император Сигизмунд от врага ускользнул, но войско было полностью потеряно, и шанс в ближайшие годы повторить поход против все более усиливающихся османов был утрачен.

Болгария по итогам катастрофы полностью попала под власть турок. Мирче пришлось поступиться частью владений. Однако от вторжения Валахию спасло совершенно нежданное – в 1402 году султан Баязид был разгромлен «железным хромцом» Тимуром (Тамерланом). Это поражение стало для османов не только военной неудачей, но и позором. Баязид, согласно легенде, окончил свои дни в железной клетке, куда велел его посадить беспощадный победитель. А вдобавок он захватил еще и жену султана (дочь все того же Лазаря и сестру Стефана Лазаревича) и сделал своей наложницей. С тех пор и вплоть до романтической истории Сулеймана и Роксоланы, по легенде, султаны официально не женились, чтобы не допустить ни при каком развитии событий подобного бесчестья.

Мирча попытался вмешаться в борьбу, которая развернулась в Османской империи между наследниками Баязида. И поддержал Мусу, который взял под контроль Румелию – европейские владения турок. Но валашский господарь сделал неудачную ставку – победил другой сын погибшего султана, который под именем Мехмед I воцарился в Эдирне, бывшем Адрианополе, который был столицей османов, пока не пал Константинополь.

Мирча подчинился требованию выплачивать новому султану ежегодную дань в размере трех тысяч золотых дукатов. Гордый правитель, так и не сумевший обеспечить полной независимости своей страны, вскоре скончался, и теперь уже развернулась борьба за его трон.

Старший сын Михай, заняв престол, попытался аннулировать обязательства перед турками. Ответом стал новый поход. Отразить его молодой господарь не сумел и погиб в ходе этой борьбы.

Вместо него валашские бояре возвели на трон представителя другой ветви Басарабов – Дана II, сына Дана I, убитого некогда болгарами. Естественно, сыновьям Мирчи это не сулило ничего хорошего. Тогда-то Влад, отец героя этой книги, и бежал в Трансильванию, находившуюся под властью Венгерского королевства. А затем, будучи принятым в орден Дракона, принес вассальную присягу Сигизмунду как будущий господарь Валахии.

Между тем в этой стране кипели страсти и потоками лилась кровь. Другой сын Мирчи, Раду, сражался за престол с Даном II. Но угодил в засаду и погиб вместе с двумя сыновьями. Его победитель, видимо, в связи с головокружением от успехов, рискнул бросить вызов османам. Но был ими разбит и пал в сражении.

Его сменил теперь уже снова один из сыновей Мирчи Александр Алдя. Снова, как и его предшественник, он попытался помериться силами с турками. И с тем же результатом. Правда, он не погиб в сражении, а просто вынужден был отправиться на поклон к султану, у которого, выразив покорность, и вымолил прощение.

Но это вынужденное подчинение при венгерском дворе расценили как предательство. Впрочем, наказать его не успели: Александр – один из немногих господарей, который просто умер от болезни.

И вот тогда-то, наконец, и настал черед Влада, драконьего рыцаря. На валашском престоле его утвердил яростный борец с османами, талантливый венгерский воитель Янош Хуньяди, будущий регент Венгерского королевства и отец короля Матьяша Корвина. Новый господарь вместе с семьей поселился в княжеском замке в столице страны Тырговиште.

Владу-младшему в это время было пять лет, его старшему брату Мирче – около восьми, а третьему сыну воеводы – Раду, который получит позже прозвище Красивый, всего один год. Был, впрочем, и еще один сын, старше всех, рожденный от другой женщины, и звали его тоже Влад. В раннем возрасте он был отдан в монастырь, потому впоследствии и был известен как Влад Монах. И все они в разное время будут занимать престол Валахии.

Их отец, придя к власти как вассал императора, немедленно начал двойную игру – отправился с богатой данью к султану Мураду II. И, судя по всему, обязался пропустить турецкую армию, когда она двинется в поход против венгров. Узнай об этом Сигизмунд, Владу, возможно, уже тогда пришел бы конец. Но император очень вовремя скончался, и в самой Венгрии тоже началась борьба за престол.

Нельзя обвинять Влада в каком-то изощренном коварстве. Строго говоря, практически все валашские господари были вынуждены постоянно искать некую среднюю линию между двумя центрами силы, пытаясь если не сохранить независимость своей страны, то хотя бы не дать ее полностью поглотить.

Между тем дочь Сигизмунда Елизавета, мужем которой был герцог Альбрехт Габсбург, была провозглашена королевой. Однако многие венгерские рыцари отказались признавать такое решение вопроса о власти. Габсбург в качестве фактического правителя их не устраивал.

Воспользовавшись ситуацией, султан Мурад отправился в поход на Трансильванию, во время которого он хоть и не взял ее главные города, но основательно разорил страну. Своего нового повелителя сопровождал господарь Влад.

В 1440 году венгерская знать, не желавшая подчиняться и малолетнему сыну скончавшегося к тому времени Альбрехта Габсбурга, Ладиславу, возвела на трон шестнадцатилетнего польского короля Владислава III Ягеллона. Юный государь немедленно велел начать подготовку к новому крестовому походу. Воеводой Трансильвании был назначен отважный Янош Хуньяди.

В новой политической ситуации Влад снова попытался выйти из-под контроля турок. Он занял одну из важных дунайских крепостей и явно вел подготовку к войне. Разумеется, это стало известно повелителю османов, который отправил валашскому господарю грозный приказ немедленно прибыть в Эдирне. Отказ спровоцировал бы турецкий рейд в Валахию, и тот вынужден был повиноваться. Но султан не принял на веру его заверения о покорности и велел заточить Влада в крепость. В ней господарь пробыл два года и был отпущен только в обмен на страшную гарантию повиновения – двух сыновей, Влада и Раду.

Историки спорят о том, в каком именно году они оказались в заложниках. Но наиболее вероятно, что Владу-младшему было тогда тринадцать лет, а его брату, соответственно, девять.

По поводу пребывания валашских принцев у османов существуют очень разные, часто полярные точки зрения. Одни говорят, что тогда-то у Влада и произошла психотравма, что его чуть ли не пытали, принуждая принять ислам, что там он и стал свидетелем сажания на кол, а кроме того, был унижен тем, что его брат стал любовником сына султана, будущего покорителя Константинополя Мехмеда.

Но другие резонно возражают, что последняя информация встречается только у одного греческого хрониста – Лаоника Халкондила, который, хоть и был весьма информирован, но отнюдь не был беспристрастен. Пытали Влада тоже вряд ли, скорее, он пользовался подобающим его статусу уважением. Ну, а насчет колов отмечают, что хотя эта казнь, конечно, применялась османами, но вовсе не была такой уж у них распространенной.

Между тем отец принцев-заложников, обретший свободу, благодаря поддержке османов смог захватить престол Валахии и убить своего соперника Басараба II, который был ставленником Хуньяди.

Но, тем не менее, Влад Дракула был вынужден, несмотря на риск – сыновья в руках османов – поддержать крестовый поход короля Владислава. Конечно, присоединиться к нему лично было невозможно. Это стало бы однозначным приговором для Влада и Раду, но господарь отправил в помощь христианскому воинству несколько тысяч своих всадников во главе со старшим сыном Мирчей.

Решение о крестовом походе было принято достаточно спонтанно. Дело в том, что в 1443 году Янош Хуньяди, для которого война с османами, стремление остановить их натиск, было делом всей жизни, одержал ряд впечатляющих побед, в результате которых он практически освободил Сербию и захватил Софию. Кроме того, туркам приходилось одновременно отражать удары албанского правителя Георгия Кастриоти Скандербега, восставшего против султана. И, помимо европейского театра военных действий, у Мурада II был еще и внутренний – борьба с эмиром Карамании (область в Малой Азии), не желавшим подчиняться династии Османов.

В этой ситуации султан предложил заключить мир (причем речь шла о двадцати- и даже тридцатилетнем сроке) на весьма выгодных для христиан условиях. Мурад объявил о согласии фактически предоставить независимость Сербии и предложил освободить многочисленных христианских пленников. Договор был заключен, но буквально через неделю расторгнут. Посовещавшись, король Владислав, Янош Хуньяди и представители венгерской знати, благословленные папским послом кардиналом Юлианом Цезарини, приняли решение атаковать османов. Расчет был на то, что именно сейчас есть шанс нанести им тяжелое поражение и отбросить обратно в Малую Азию, тем самым сняв угрозу с Константинополя.

Битва под болгарским городом Варной, ныне известным как курортный, состоялась 10 ноября 1444 года. В войске христиан были поляки, венгры, болгарские повстанцы, хорваты и даже рыцари Тевтонского ордена.

Крестоносцы были разгромлены. В битве геройски пал предводитель войска, совсем юный (ему только исполнилось двадцать) венгерский король Владислав, сын прославленного Ягайлы, великого князя Литовского и короля Польского. Несмотря на то что войско османов почти втрое превосходило крестоносное по численности, рыцари бросались в отчаянные атаки на врага. Одну из них и возглавил Владислав, стремившийся лично убить султана Мурада. Но сам был сражен предводителем янычаров. Королю отрубили голову. Поместив ее в сосуд с медом, султан еще долго возил ее с собой. Был убит и кардинал Цезарини.

Румынский историк Матей Казаку пишет: «В тот роковой день валашская армия сражалась достойно. Мирче, который возглавлял ее тогда, было около шестнадцати лет, поэтому ему помогал наставник, участвовавший в битве при Никополе в 1396 году и, таким образом, знавший манеру сражения турков. В самый разгар битвы султан отправил Мирче послание с угрозой убить обоих его братьев, если тот продолжит битву: в этом и была причина отступления его воинов. Влад потерял всякую надежду и считал своих детей мертвыми. Вот письмо, что он отправил боярам Брашова:

«Прошу вас понять меня, я отдал своих детей на расправу султану за мир с христианами, чтобы и я сам, и моя страна по-прежнему, принадлежали моему господину, Королю».

Из вождей крестоносного войска спастись удалось только Хуньяди. Он возвращался в Венгрию через владения господаря Влада. Но тот не дал ему добраться до своей страны без приключений – посадил в узилище. Не совсем понятно, какова была его цель. Возможно, он просто считал Хуньяди виновником катастрофы, жертвами которой, весьма вероятно, стали его сыновья. Это было роковое решение. Под давлением венгерской знати Хуньяди пришлось освободить. И он, который и так не испытывал к Владу симпатий, теперь имел все основания считать его личным врагом.

Тем не менее в следующем году они оба приняли участие в операциях на Дунае, когда вверх по реке поднялся из Черного моря бургундский флот. Его командующие надеялись разыскать следы короля Владислава и кардинала Цезарини. Точной информации об их судьбе в Западной Европе еще не было.

О боевых действиях оставил воспоминания бургундский полководец де Ваврен. В частности, он повествует о том, что произошло после сдачи турками под гарантии безопасности крепости Джурджу. По его словам, к нему явился Мирча и заявил, что должен отомстить тем, кто несколько лет назад обманом захватил его отца. Бургундец не возражал.

«Турки спустились ниже по реке и дальше поехали верхом. Им удалось проехать совсем немного: сын валашского князя устроил засаду и убил всех до одного. Даже несмотря на то, что он хотел взять живым предателя отца, мститель своей рукой снес ему голову, напомнив о предательстве. Когда валахи забрали всю добычу, то спустили обнаженных турков в воды реки вниз по течению – это было жуткое зрелище для галлов, которые шли впереди», – свидетельствует де Ваврен.

Никаких серьезных последствий этот поход не имел. Европейские рыцари вскоре вернулись на родину. А рыцарь Дракона Влад остался наедине со своими проблемами – с одной стороны султан, который по-прежнему держит его сыновей в заложниках. С другой – грозный Хуньяди, который не питает к нему никаких теплых чувств.

В результате ему ничего не оставалось, как откликнуться на призыв Мурада прибыть к нему с данью. Султан принял Влада благосклонно. Но, обезопасив себя от нападений со стороны османов, тот спровоцировал обвинение в измене со стороны Хуньяди. Последний в июне 1446 года был избран регентом Венгрии при пятилетнем короле Ласло V Постуме, сыне Альбрехта Габсбурга и Елизаветы, дочери Сигизмунда.

После этого он и решил навести порядок в Валахии, сместив того, кого в письме жителям Брашова именовал «проклятым клятвопреступником». Относительно того, как именно Янош сумел захватить Влада, существуют разные версии. Однако неоспоримо то, что так долго лавировавший между двумя лагерями господарь на этот раз просчитался. Хуньяди велел отрубить ему голову.

А вот судьба старшего сына погибшего господаря, Мирчи, который правил от имени отца в Тырговиште, оказалась куда более чудовищной. Хуньяди объявил, что отдает престол Валахии Владиславу II из враждебной Дракулу ветви Данешти. Но еще до его утверждения во власти бояре свергли Мирчу, ослепили и похоронили живьем. Эту дикую расправу им однажды припомнит его брат…

Между тем неутомимый Хуньяди собрал новое войско, в которое призвал и валахов во главе с новым правителем Владиславом II, и отправился на соединение с албанским предводителем Скандербегом. Но на роковом Косовом поле, где некогда погибла независимость Сербии, армия Мурада нанесла венгерско-валашским силам сокрушительное поражение. Хуньяди снова спасся, но снова попал в плен к недругу, на этот раз к сербскому правителю Георгию Бранковичу, который присягнул на верность султану. Несмотря на угрозу быть выданным повелителю османов, Яношу снова удалось добиться освобождения. Но пока ему собирали деньги на выкуп, настал черед молодого Влада.

Султан наконец дал ему свободу. А вдобавок отряд турецких всадников, с помощью которого он захватил Тырговиште. Но первое правление Дракулы длилось чуть больше месяца. Как только стало известно, что Хуньяди жив и на свободе, Влад понял, что у него нет шансов удержаться у власти, и бежал в Молдавию. Там и начались его приключения.

В Молдавии, где оказался юный Дракула, тоже шла не менее интенсивная и кровавая «игра престолов». В этой небольшой стране, расположенной между Диким Полем, польскими владениями и Валахией, принципы престолонаследия были столь же неопределенными, как и на родине Дракулы. Претендовать на власть мог любой сын почившего правителя при условии, что он заручился поддержкой бояр. А потеряв ее, соответственно, правитель зачастую лишался не только трона, но и головы.

Между тем внешнеполитическая ситуация для Молдавии была более чем сложной. И, казалось бы, это должно было способствовать сплочению элиты. Но нет, жажда власти, стремление одержать верх над соперниками, как нам доказывает человеческая история, – чувства куда более сильные, чем инстинкт самосохранения, а уж тем более какие-то думы о судьбах родины.

Специфическая сложность молдавской ситуации была в том, что, строго говоря, Венгерское королевство имело законные права на эту территорию. Ведь именно его воины нанесли ордынцам столь серьезные поражения, что сумели в 1340-х годах вытеснить их за Прут, а затем и за Днестр. Однако гораздо ближе географически были польские владения, что и привело к тому, что уже в 1387 году очередной господарь признал зависимость княжества от северного соседа.

При этом всегда сохранялась угроза набегов со стороны прежних хозяев этих мест – ордынцев. После распада единого, основанного Батыем государства носителем угрозы стало Крымское ханство. Ну а потом общей для всех народов юго-восточной Европы опасностью стали османы.

Во времена Дракулы столицей молдавского княжества был город Сучава, ныне находящийся на территории Румынии. Когда точно туда прибыл Влад – неизвестно. Но, судя по всему, это был период правления князя Александрела, ориентировавшегося на Польшу, а значит, возможного преследования со стороны Хуньяди можно было не опасаться.

Поскольку мать Дракулы происходила из княжеского молдавского рода, то самым логичным для него было, конечно, укрыться в этот период именно там – у нечужих ему людей. Однако обстановка менялась стремительно – Александрела, заручившись поддержкой все того же Хуньяди, сверг новый претендент. Он взошел на трон под именем Богдана II. Но эта перемена Дракуле ничем не грозила. Новый господарь был его близким родственником. К тому же Влад сдружился с его сыном Стефаном, который впоследствии войдет в историю под прозвищем Великий.

Но двум принцам не суждено было долго проводить время в беззаботных пирах и на охоте. Польское войско вторглось в Молдавию, чтобы вернуть престол Александрелу. В сентябре 1450 года у деревни Красна состоялось сражение, в котором приняли участие и Влад со Стефаном. Поляки были разгромлены, и казалось, что власть Богдана укрепилась. Но это была иллюзия.

Всего через год еще один претендент Петр Арон внезапно напал на Богдана, когда тот прибыл в гости к дяде этого коварного заговорщика. Господарь был схвачен и обезглавлен.

Владу снова пришлось бежать, но теперь уже вместе со Стефаном. И путь их лежал на родину Дракулы в Трансильванию. Но она была полностью под контролем Хуньяди. И если молдавского принца он принял со всем почетом, то к Владу у него никакого доверия не было. Венгерский воитель, надо думать, вполне обоснованно подозревал его в намерениях свергнуть с валашского престола поддерживаемого Хуньяди господаря Владислава.

Поэтому Янош оправил жителям города Брашова, где нашел приют Влад, следующее послание: «Мы не позволяем отправлять армию Венгерского королевства против воеводы Владислава и по возможности ничего против него не предпринимаем. Сейчас же, по нашим донесениям, князь Влад, сын воеводы Дракула, находящийся у вас, очевидно, собирается напасть на воеводу Владислава без нашего ведома и нашей на то воли. Поэтому, если вышеозначенный Влад желает пойти против названного воеводы Владислава, чтобы погубить его и его страну Валахию, то этим письмом мы приказываем вам не давать Владу ни убежища, ни приюта, а наоборот, поймать и изгнать его».

Между тем в Молдавии власть опять переменилась – вновь престол занял Александрел. Учитывая, что он собирался жениться на дочери того же Хуньяди, бежать в его владения казалось не лучшей идеей. Пространства для маневра у Дракулы не было, и он решил лично явиться к человеку, от которого все равно некуда было укрыться.

И Влад прибыл к убийце собственного отца с предложением своих услуг. Странно, но мы ни разу не видим в действиях Дракулы признаков того, что он стремился отомстить этому человеку. Конечно, тот был могуществен, конечно, даже пожелай этого Влад, осуществить такой план было бы непросто. Но разве это достаточные аргументы для такой безудержной натуры, как он? Однако у нас нет никаких сведений, которые позволили бы без спекуляций проанализировать эту неоднозначную ситуацию. Несмотря на такое явное изъявление лояльности, Хуньяди, очевидно, не пожелал иметь с ним дела и предложил настолько незначительный пост в воинской иерархии, что это заведомо предполагало отказ. Который, разумеется, и последовал. Впрочем, возможно причиной такого унизительного, неприемлемого для гордого принца предложения было то, что его чувство собственного достоинства было уже тогда изрядно гипетрофированным, и Хуньяди просто хотел его осадить. Но в результате оскорбленным почувствовал себя он сам.

О сложившейся ситуации Янош сообщил всё тем же горожанам Брашова: «Поскольку прославленный воевода Влад, сын воеводы Дракула, который жил здесь под нашим покровительством, не захотел исполнить те услуги, каких мы от него потребовали, мы решили изгнать его, но не в вашу страну, а в Молдавию, поскольку не хотим, чтобы он угрожал Валахии с вашей территории».

Владу ничего не оставалось, как повиноваться. Он прибыл в Молдавию весной 1453 года, рокового для всего христианского мира, – 29 мая османы возьмут штурмом Константинополь.

Влад к этому событию, разумеется, никакого отношения не имел, но это была в сознании людей того периода катастрофа такого масштаба, что она повлияла на мировосприятие буквально нескольких поколений. И, разумеется, для всех правителей окрестных стран ситуация осложнилась еще больше, причем как стратегически, так и морально, духовно, особенно для православных.

Ведь пал Второй Рим, столица империи, которая по праву именовала себя Ромейской – Римской. И пусть уже задолго до этой даты ее территория, сжимавшаяся не первое столетие как шагреневая кожа, сократилась до самой столицы и окрестностей, но тем не менее, пока в Святой Софии шли службы, пока восседал на престоле реальный носитель титула «милостью Божьей басилевса римлян», казалось, что не все потеряно.

Но султан Мехмед II, которому было всего 18 лет, когда он сменил на троне прежнего правителя османов, своего почившего отца Мурада, мечтал сам стать наследником тысячелетнего римского величия. И готов был пойти ради этого на любые затраты и любые жертвы.

Отметим, что столь фантастические успехи османов (захват всей территории Византийской империи) вовсе не были обусловлены какими-то их выдающимися воинскими качествами. По крайней мере, поначалу, когда еще не был создан действительно уникальный по многим параметрам корпус янычаров.

В те времена, когда они только начинали свою экспансию, успехам способствовала непрерывная борьба за власть в самой державе ромеев и, прямо скажем, коварство и одновременно недальновидность многих басилевсов. Прежде чем рассказать о падении Константинополя, стоит напомнить, что был шанс подавить претензии османов на создание новой империи буквально в зародыше.

В 1302 году войско ромеев потерпело сокрушительное поражение от армии Османа Гази, основателя династии, которая через полтораста лет сделает своей столицей Константинополь.

В том же году император Андроник, вроде бы осознав серьезность опасности, исходящей от новой волны турецкой экспансии, принял предложение помощи от Рожера де Флора (он же Рутгер фон Блюм), главы Каталонской кампании, международного корпуса наемников родом преимущественно из Каталонии, прославленной во многих европейских войнах.

Это был удивительный персонаж итало-германского происхождения, начинавший свой путь еще в знаменитом ордене тамплиеров. Но за ненадлежащее для статуса рыцаря поведение он был изгнан из его рядов. Промышлял после этого пиратством и постепенно создал прообраз современных ЧВК (частная военная компания) в основном из воинов, закаленных в боях с маврами в Испании.

За свои услуги, помимо денежной платы, Рожер попросил у императора его племянницу себе в жены. Тот вынужден был согласиться.

Каталонцы переправились в Малую Азию и начали громить турок. Более того, вскоре они перешли в решительное наступление и двинулись в глубины Малой Азии. Император же начал подозревать, что наемники не просто выполняют его заказ, а буквально создают собственное государство на тех землях, которые им было поручено отвоевать и вернуть под власть Константинополя.

И он внезапно отозвал каталонцев якобы для защиты Константинополя от болгар. Однако реальной угрозы от них по прибытии обнаружено не было. Кроме того, император Андроник не смог погасить задолженность по оплате их услуг. Ситуация накалялась, и басилевс пообещал Рожеру всю отвоеванную землю в Анатолии в ленное владение. Это его устроило, и каталонская ЧВК начала собираться в новый поход.

Но перед началом новой военной кампании Рожер принял приглашение наследника престола Михаила посетить его в Адрианополе, куда он и прибыл с более чем тысячью соратников. А во время пира в зал ворвались аланские наемники, которые поголовно перерезали пьяных, безоружных каталонцев.

Вероломство дорого стоило ромеям. Выжившие лидеры повели каталонцев во Фракию, сея смерть и разрушение. Они разгромили войско Михаила, и он сам едва спасся. Затем опустошили Фессалию и в итоге нанялись на службу к врагу империи герцогу Афин Вальтеру Бриеннскому. Но уже через пару лет убили нанимателя и взяли власть в свои руки.

Результатом всего этого хаоса, спровоцированного самими византийцами, стало то, что турки вновь перешли в наступление, отвоевали все захваченное каталонцами и пошли дальше.

А через сорок лет после описанных событий в империи разгорелась ожесточенная гражданская война между претендентами на престол. В ходе нее турок активно привлекали в качестве союзников, и это позволило им закрепиться, а затем и расширить свои владения на Балканах. И достойно удивления лишь то, что Константинополь продержался после этого еще целое столетие.

Последний император, как и первый, правивший в этом городе, звался Константином. И был он одиннадцатым с этим именем на золотом императорском престоле. Вот только от величия остался лишь статус. Накануне осады император повелел провести подсчет всех способных сражаться, и оказалось, что защитников Константинополя всего семь тысяч, причем пять из них – собственно подданные басилевса, а остальные – итальянцы.

А между тем, по самым скромным подсчетам, армия султана превосходила эти силы десятикратно. Но даже эта отчаянная ситуация не казалась безнадежной. Конечно, нового крестового похода ждать не приходилось, ведь последний, в котором нашел свою смерть юный венгерский король, завершился катастрофой всего за девять лет до того, как османы осадили великий город. Но даже несмотря на все это, стены Константинополя давали обороняющимся надежду. Приехав в Стамбул, вы и сегодня можете воочию оценить мощь фортификационных сооружений имперской столицы. При правильно организованной обороне даже у столь малого числа защитников был шанс. И он возрастал, поскольку управлять их действиями взялся мастер в деле обороны крепостей, владетель острова Хиос, Джованни Джустиниани Лонго из знаменитого генуэзского рода.

Вообще жители этого итальянского торгового города давно уже в изрядном количестве обитали в специально отведенном для них квартале Константинополя – Галате. Она со временем стала местом, где жили самые разные представители Западной Европы, но основой были именно генуэзцы. Знаменитая Галатская башня, которая сейчас является одним из символов Стамбула, была построена именно ими и изначально именовалась «Христовой».

Так что бойцы Джустиниани (а он привел с собой семьсот закаленных воинов) защищали город, который давно стал для них своим. Более того, по результатам Ферраро-Флорентийского церковного собора, длившегося с перерывами с 1438 по 1445 год, между Западом и Востоком была подписана уния. То есть Константинополь был уже и в этом смысле общим городом для католиков и православных. Точнее, теперь, после преодоления давнего раскола, он был просто христианским. Отметим, под властью османов греки, разумеется, снова от этого единства откажутся.

Но император и Джованни, совместно разрабатывая план обороны, конечно, не могли провидеть будущего. Они просто знали, что им противостоит страшная сила, которой они должны дать отпор.

Задача была уникальной по сложности – семь тысяч воинов должны были обеспечить защищенность городских стен общей протяженностью 26 км. При этом необходимо было учитывать, что враг имел возможность каждый раз бросать в бой свежие силы, а значит, штурм мог идти много часов подряд.

Осада началась 6 апреля 1453 года. И уже на следующий день обстрел города мощной артиллерией османов дал понять защитникам всю серьезность ситуации. А уже 18 числа того же месяца султан погнал своих воинов на штурм. Но они были отброшены от стен, которые видели на своем веку самых разных завоевателей – от князей Руси до арабов.

Несмотря, казалось бы, на надежную блокаду, в город через пару дней прорвались четыре галеры – удивительно, но даже в такой практически безнадежной ситуации (или именно поэтому) добровольцы, среди которых снова большинство было генуэзцами, рвались умереть за Константинополь.

Между тем, после нескольких дней бомбардировки города, 7 мая османы снова пошли на штурм и опять были отброшены. Удивительно, но обороняющиеся не теряли присутствия духа и совершали весьма эффективные контрдействия. 18 мая они взорвали передвижную осадную башню противника, а 23-го обнаружили и обрушили подкоп, который османы вели под стену.

Мехмед понимал, что чем дольше длится осада, чем больше провальных штурмов, тем вероятнее, что все может очень плохо закончиться лично для него. Неудачливый султан, тем более очень молодой, начинающий свое правление с катастрофы такого масштаба, мог и сам лишиться жизни от руки заговорщиков, которым «за державу обидно».

26 мая он вновь бросил войска на штурм. Результат был столь же плачевный. Но на этот раз он решил практически не делать паузы и уже на 28-е назначил решающую атаку.

Защитники Константинополя тоже понимали, что это последний бой. Накануне они все вместе молились в огромной Святой Софии. Но над ними тяготело тяжелое предчувствие, которое питали явно мистические знаки.

Загадочный русский автор, современник событий, оставил нам «Повесть о взятии Царьграда турками». Сам себя он характеризует так: «Написал же все это я, многогрешный и беззаконный Нестор Искандер. Измлада пленен был и обрезан, долгое время страдал в ратных походах, спасаясь так или иначе, чтобы не умереть в окаянной этой вере». Будучи участником осады Константинополя, он, как утверждает, после его падения опросил жителей города обо всем, что происходило в нем во время осады.

И вот как он описывает загадочное явление, явно не предвещавшее защитникам победы: «В двадцать первый же день мая, за грехи наши явилось страшное знамение в городе: в ночь на пятницу озарился весь город светом, и, видя это, стражи побежали посмотреть, что случилось, думая, что турки подожгли город, и вскричали громко. Когда же собралось множество людей, то увидели, что в куполе великой церкви Премудрости Божьей из окон взметнулось огромное пламя, и долгое время объят был огнем купол церковный. И собралось все пламя воедино, и воссиял свет неописуемый, и поднялся к небу. Люди же, видя это, начали горько плакать, взывая: “Господи помилуй!” Когда же огонь этот достиг небес, отверзлись двери небесные и, приняв в себя огонь, снова затворились. Наутро же пошли и рассказали обо всем патриарху. Патриарх же, собрав бояр и всех советников, пошел к цесарю и стал уговаривать его покинуть город вместе с царицей. И когда не внял ему цесарь, сказал патриарх: “Знаешь, о цесарь, обо всем предсказанном городу этому. И вот ныне опять иное страшное знамение было: свет неизреченный, который в великой церкви Божьей Премудрости сопричастен был прежним святителям и архиереям вселенским, а также ангел Божий, которого ниспослал, укрепляя нас, Бог при Юстиниане-цесаре для сохранения святой великой церкви и города этого, в эту ночь отошли на небо. И это знаменует, что милость Божья и щедроты его покинули нас, и хочет Бог предать город наш врагам нашим”. И тут представил ему тех мужей, которые видели чудо, и когда услышал цесарь их рассказ, пал на землю, словно мертвый, и пролежал безгласный долгое время, едва привели его в чувство ароматными водами. Когда же встал он, то сказал патриарху и всем вельможам, чтобы запретили под клятвой тем людям рассказывать обо всем народу, чтобы не впали люди в отчаяние и не ослабели в деяниях своих. Патриарх же снова начал настойчиво уговаривать цесаря, чтобы он покинул город, и все вельможи также говорили ему: “Ты, цесарь, когда уйдешь из города с теми, с кем захочешь, с Божьей помощью сможешь и городу помочь, и другие города и вся земля обретут надежду и в скором времени не отдадутся неверным”. Он же не согласился на это, но отвечал им: “Если Господь Бог наш соизволил так, где скроемся от гнева его?” И еще: “Сколько цесарей, бывших до меня, великих и славных, также пострадали и погибли за свое отечество, неужели я, последний, не сделаю этого? Нет, господа мои, нет, но да умру здесь с вами”».

Накануне же последнего боя, по словам Нестора, случилось следующее: «Когда наступил седьмой час ночи, распростерся над городом глубокий мрак: воздух в высоте сгустился, навис над городом, словно оплакивая его и роняя, как слезы, крупные красные капли, подобные по величине и по виду буйволовым глазам, и оставались они на земле долгое время, так что дивились все люди и пришли в отчаяние великое и ужас. Патриарх же Анастасий, тотчас же собрав весь клир и синклит, пошел к цесарю и сказал ему: “Светлейший цесарь, все прежде возвещенное о городе этом ты хорошо знаешь, также и отшествие Святого Духа видел. И вот сейчас стихии возвещают гибель города сего”».

Роковой штурм начался той же ночью. Воины султана накатывали на стены последовательно тремя волнами. Сначала бросились головорезы башибузуки. Когда их изрубили – атаковала анатолийская пехота. Но и эти опытные воины были отражены защитниками. В решающую атаку была брошена последняя надежда султана – янычары. Это были люди, буквально жившие войной. Корпус формировался из детей, отнятых у родителей в покоренных османами христианских странах. Их обращали в ислам и растили как верных и безжалостных, лично преданных султану воинов.

Но и они никак не могли овладеть, казалось, неодолимыми стенами, как вдруг грянул выстрел, который в общей канонаде был неразличим, но именно он оказался роковым. Пуля попала в грудь Джустиниани. Раненого командира подхватили соратники и спешно понесли на галеру. Это вызвало смятение на стенах. Многие итальянцы решили, что все пропало, и бросились вслед за товарищами.

Все было кончено довольно быстро – янычары перевалили через стены, ворвались в проломы и ринулись в город. Император, как и сказал патриарху, спасения не искал. Он бросился в кровавую сечу у Золотых ворот.

Галера с Джустиниани на борту вырвалась из города. Но отважный генуэзец скончался через три дня у себя на Хиосе. Это говорит о том, что и император имел шанс на спасение до последнего момента.

Европейские дворы были в шоке. В Риме был объявлен траур. Повсеместно царили апокалиптические настроения. В султане уже видели самого антихриста. Но неизменный враг османов Янош Хуньяди хранил хладнокровие. Он готовился дать отпор триумфатору Мехмеду.

А тот, между тем, уже видел себя покорителем всей Европы. Полем битвы снова стала Сербия. Для противостояния османам нужны были все имеющиеся силы. Тут Хуньяди и вспомнил про Дракулу. Вряд ли он стал ему доверять, но использовать как отчаянного и умелого воина был готов.

К тому же, в Молдавии вновь к власти пришел Петр III Арон, заключивший союз с турками. То есть Влад там в любом случае не мог оставаться. На своего ставленника Владислава, правившего в Валахии, Хуньяди тоже не мог положиться: тот явно в потрясении от взятия Константинополя тоже склонялся к тому, чтобы покориться Мехмеду.

Теперь единственным критерием для Яноша была готовность человека рубить турок. И Влад на кровавых полях Сербии ее быстро продемонстрировал, а значит, был признан наконец законным претендентом на престол Валахии.

Между тем Мехмед, собрав новую весьма внушительную армию, лично повел ее в поход. Парадокс борьбы за Сербию состоял в том, что деспот (государь) этой страны Георгий Бранкович признал себя вассалом султана. Более того, его воины участвовали в штурме Константинополя бок о бок с османами. Впрочем, о причинах такого выбора поговорим позже.

И снова на пути Мехмеда встала крепость – на этот раз Белград. Казалось бы, она не была такой внушительной, как Константинополь, не обладала таким символическим значением. И все же именно битва под ее стенами остановила стремительную экспансию османов. И неизбежно встает вопрос о значимости духовной борьбы, помимо чисто физических ресурсов.

Как свидетельствовали очевидцы, столицу империи ромеев, казалось, покинул Дух Святой. А вот под стены Белграда пришло воинство, которое вел святой человек. Нет, речь не о Хуньяди. На этот раз ни его полководческий талант, ни отвага не могли сами по себе принести победу. Ее принес монах Джованни да Капистрано, которому на момент решающей битвы было семьдесят лет.

Кстати, многие наши современники искренне убеждены, что научно-технический прогресс радикально удлинил их жизнь по сравнению со стандартами средневековья, и полагают, что тогда возраст, в котором люди покидали эту юдоль скорби, составлял лет тридцать-сорок. Но дело в том, что многочисленные исторические примеры эти наивные представления опровергают.

Да, тогда действительно была высокая детская смертность – она-то и дает, что называется, «среднюю температуру по больнице». Но мы видим на множестве примеров, что если человек не погибал в бою, если его не сражала какая-нибудь эпидемия, то жил он примерно столько же, сколько и мы сейчас. Но был при этом, не в пример нашим современникам, и в поздние годы активен и энергичен.

Самый впечатляющий, наверное, пример – венецианский дож Энрике Дандоло, который в возрасте 96 лет, к тому же будучи слепым, возглавлял взятие Константинополя крестоносцами в 1204 году. Так что в сравнении с ним Джованни да Капистрано был почти юным.

Это был человек удивительной судьбы. Нам она может быть интересна не только потому, что битва за Белград (точнее, ее последствия) сыграла важную роль в судьбе Дракулы, но и в контексте апологетического мифа о нем. Нередко можно столкнуться с утверждением, что чуть ли не благодаря его лесу из кольев (о нем в подробностях – дальше) Мехмед притормозил свой всесокрушающий натиск на Европу. Нет, мы увидим впоследствии, что методы Влада его, конечно, потрясли, но не остановили. Остановило его совсем другое.

Молодой юрист Джованни да Капистрано был одним из городских судей в Перудже, когда этот город был захвачен кондотьером Браччо да Монтоне, который на всякий случай всех подозрительных для него личностей посадил в казематы местной крепости. Там оказался и будущий святой. После неудачной попытки побега он погрузился в раздумья о том, куда, собственно, и от чего на самом деле следует бежать. Предание гласит, что в заточении ему было видение святого Франциска Ассизского, призвавшего его к монашеской жизни. И после освобождения он этому зову последовал.

И началась жизнь, полная приключений. А вы думаете, их у монаха быть не может? Напротив, если человек отказывается от собственных планов на «карьеру», «достижения» и вверяет себя Богу, с ним начинает порой происходить совершенно невообразимое.

Он будет путешествовать по самым разным странам – от Иерусалима до Венгрии. И будет бороться властью инквизитора, которой его наделил папа римский, с различными ересями и пороками. Слово «инквизитор» давно густо замазано черной краской мрачной легенды. Но что далеко ходить, пример Федора Курицына весьма нагляден для того, чтобы понять: ереси в Средневековье – это почти всегда не просто «вольнодумство». Из них вытекали революционные планы по переустройству мира, грозящие такими разрушительными последствиями, что без инквизиторской бдительности было никак.

Впрочем, однажды Джованни да Капистрано пришлось самому защищать своего учителя и наставника святого Бернардина Сиенского от обвинения в идолопоклонстве. Этот пламенный проповедник призывал народ почитать Святейшее Имя Иисусово, используя в проповедях таблички с монограммой Христа (IHS). Недоброжелатели их и относили к идолам. Впрочем, наветы удалось развеять.

А сам Джованни учился у Бернардина заражать массы то жаждой покаяния, то праведным гневом. Ведь тот умел обращать на путь истинный целые города. Характерно одно из преданий о Бернардине. Как-то женщины некоего городка пожаловались ему, что их мужья настолько пристрастились к игре в карты, что полностью опустошают семейные бюджеты. Тогда монах на центральной площади произнес такую мощную многочасовую проповедь, что по ее окончании все игроманы сами понесли свои карточные колоды в костер, который разжег Бернардин.

Но когда покаявшиеся люди разошлись по домам, к нему подошел человек в состоянии глубокого отчаяния: это был торговец картами – теперь он был разорен. Монах, ни секунды не раздумывая, предложил ему новый бизнес-план – печатать те самые карточки с монограммой Христа. И это оказалось спасительным во всех смыслах советом.

Джованни да Капистрано со временем обрел проповеднический дар не меньший, чем у его наставника. В 1455-м, через два года после падения Константинополя, папа римский Каллист III призвал его полностью посвятить себя подготовке нового крестового похода, который должен был иметь отправной точкой Венгрию. Датой его начала было назначено 1 августа 1456 года.

Вот только Мехмед II не стал ее дожидаться. Он привел под Белград, по разным данным, от 70 до 150 тысяч воинов. Гарнизон крепости отчаянно сопротивлялся. И продержался до подхода армии Хуньяди. Впрочем, на самом деле это была армия да Капистрано. Именно он сумел экстренно собрать в Германии и Венгрии подлинно народное войско, состоявшее из самых разных и очень по-разному вооруженных людей.

Среди них было немало обычных крестьян с вилами и косам. А еще с пращами, как у библейского Давида. И они бросились в атаку на «Голиафа» – кратно превосходившее их числом, и на порядок оснащением, воинство султана. Под Белградом случилось настоящее чудо – османы бежали. Сам Мехмед был ранен в ногу стрелой и рад был, что вообще сумел спастись от крестьян-крестоносцев. Именно это поражение поколебало его уверенность в себе и остановило безудержный натиск османов. Лишь через семьдесят лет, при Сулеймане Великолепном, турки возьмут Белград, а затем захватят и большую часть Венгрии.

Но пока по всей Европе в честь победы монаха Джованни и рыцаря Яноша звонили колокола. Однако этот триумфальный перезвон стал похоронным для обоих героев. В войске победителей вспыхнула чума и сразила предводителей. Одного впоследствии причислят к лику святых, другой станет национальным героем Венгрии.

Ну а Дракуле смерть Хуньяди развязала руки. Суровый воин был для него угрозой, даже когда, казалось, признал права Влада на престол. Но это право теперь абсолютно наглядно подтвердило страшное знамение – комета. Она катилась по черному летнему небу, словно отрубленная голова, и воспринималась большинством как самое зловещее предзнаменование.

А вот Влад увидел в ней сигнал лично для себя. Позже он даже велит выбить ее изображение на своих монетах.

Однако помимо философского вопроса «От кого власть?», есть и чисто практический: «По какому праву?» В любой монархии легитимность власти того или иного претендента основывалась на его происхождении. Но в случае с Дракулой в этом вопросе имелись сложности.

Матей Казаку пишет: «Бояре и население Валахии едва узнали Влада Дракулу, объявившегося столь внезапно летом 1456 года: двенадцать лет назад он был отправлен к туркам в заложники, а после этого недолго был в Валахии. Каким образом выяснить, действительно ли он сын воеводы Влада Дракула или самозванец? Сначала его официально признали несколько бояр – Манеа Удришт, который с 1432 года играл отнюдь не последнюю роль в княжеском совете; канцлер Казан, сын Сахака, тоже член княжеского совета с 1431 года, а также Леонард, престарелый секретарь, саксонец, родом из Брашова, – он был в услужении уже у четырех князей. Что касается наставника, старого воина, то он, должно быть, уже умер. Кто бы еще мог признать во Владе сына Дракула?

За исключением некоторых свидетельств, которым нельзя доверять безоговорочно, в Валахии, как и в Молдавии, существовал один способ узнать сына князя. Георг Рейхершторфер (до 1500–1550), саксонец из Трансильвании, рассказал нам о нем: “Поскольку история должна быть правдивой, добавим, что в Молдавии без особых различий могут править как законные сыновья, так и незаконные. Когда рождается наследник, ему на теле ставят отметку раскаленным железом (возможно, татуировку) в виде специального знака, чтобы, когда он возмужает, его легко можно было бы узнать. Подобный обычай существовал и в Валахии”».

Ну и, наконец, последний, но в реальности главный вопрос, когда речь о власти, – а способен ли ты ее взять и удержать? И на что готов пойти ради этого?

В случае Дракулы он сразу дал на него четкий и недвусмысленный ответ. Во главе войска, состоявшего из наемников, молдаван, принца Стефана и небольшого числа местных сторонников, он двинулся на столицу Валахии Тырговиште. На подступах к ней его противник Владислав дал бой и был разгромлен. Относительно смерти последнего существуют очень разные мнения, от самого прозаического – его убили бояре, просто по привычке мгновенно предавать проигравшего государя, до более романтического и чисто «дракулианского» – Влад лично казнил соперника на главной городской площади.

Так или иначе, но трон теперь был теперь свободен, и в августе 1456 года Дракула был коронован как Влад III Басараб. Интересно, что он решил даже визуально отличаться от предшественников. Казаку пишет по поводу его княжеского облачения: «Стоит отметить, что, в отличие от своих предшественников, предпочитавших одежду западного типа (плотно облегающий костюм, короткую тунику и короткое пальто, застегивающееся на плече), Влад стал первым князем Валахии, который стал носить турецкий бархатный кафтан с драгоценными пуговицами, шелковые одежды, расшитые золотой нитью и подбитые соболем, использовал ткани из Флоренции и Венеции».

В ту пору ему было двадцать шесть или двадцать семь лет. Николас Модрусса, папский посланник при венгерском королевском дворе, видевший Дракулу несколько лет спустя, оставил нам такое описание нового господаря: «Не слишком высокого роста, но очень мощный и сильный, с жестоким и звериным выражением лица. Большой орлиный нос и дрожащие ноздри, кожа лица чистая и розоватая, длинные ресницы обрамляли его зеленые, широко распахнутые глаза, а темные густые брови делали их грозными; лицо и подбородок за исключением усов у него были выбриты».

Тот же Казаку сообщает: «На самом деле существует единственный сохранившийся портрет Влада из коллекции замка Амбрас в австрийском Тироле. На нем Влад изображен в три четверти, на его длинных черных кудрявых волосах шапочка из красного бархата, по низу расшитая восемью рядами жемчужин. На лбу у него восьмиконечная золотая звезда, украшенная огромным прямоугольным рубином; она поддерживает султан, который украшен пятью равными огромными жемчужинами. Брови его изогнуты, серо-зеленые глаза широко раскрыты. Длинный с небольшой горбинкой нос, раздутые ноздри, длинные каштановые усы по ширине закрывают почти все его лицо. Нижняя губа выпячена совсем как у Габсбургов, четко очерченные границы подбородка с выдающимися челюстями. Такой орлиный нос, нависающий над красными губами, называли “клювом попугая на двух вишнях”. На Владе Дракуле красно-оранжевая рубашка, ярко-красная туника, застегивающаяся на две большие круглые пуговицы, украшенные красно-багровыми петлицами, завершает облик князя».

То есть словесное описание папского посланника полностью совпадает с этим портретом. И он действительно производит сильное впечатление. В облике Влада поражает даже не звериное. Звериное – это всегда нечто примитивное. Нет, человек на портрете никак не примитивен. Но человек ли он? Это лицо врезается в память. И с его обладателем никак не хочется повстречаться лично. Потому что в его облике есть нечто абсолютно бесчеловечное. Эти черты передают не жесткость, не злобность, а нечто именно по ту сторону человеческого. И скоро он продемонстрировал, что его реальные дела полностью соответствуют зловещему облику.

Повод проявить себя возник у Влада из-за сложной геополитической ситуации, в которой находилась Валахия. Придя к власти, Дракула присягнул молодому венгерскому королю Ладисласу Постуму. Но вот беда: Мехмед Завоеватель прислал к нему посольство с требованием дани уже через месяц после вокняжения.

Исследователи сообщают, что Влад информировал о ситуации своего сюзерена и просил хотя бы минимальной силовой поддержки от немецких городов Трансильвании. И ничего не получил. Другой вопрос, изменила бы она что-то или нет. Но факт остается фактом: не имея сил для противостояния притязаниям султана, Влад согласился платить ему дань, причем весьма внушительную – 10 000 золотых дукатов.

Больше того, он обязан был лично привозить ее в Константинополь, который теперь стал столицей не православной, а исламской империи, «целовать “порог блаженства”» в знак покорности и получать от Мехмеда санкцию на дальнейшее правление.

Венгры, конечно, не могли взирать на это безучастно. И уже в декабре 1456 года Ладислас, старший сын Яноша Хуньяди, написал жителям города Брашов, что Влад вышел из доверия и что он отправит «воеводу против вышеназванного воеводы Влада, чтобы он изгнал его из страны и правил вместо него». Претендент по имени Дан вскоре прибыл в Брашов. А еще один, сводный брат самого Дракулы – Влад Монах – в Сибиу.

Дракула в письме потребовал от жителей последнего города объяснений. Не получил их и начал действовать. В «Истории воеводы Дракулы», первом немецком рассказе о его похождениях, изданном в Вене в 1463 году, то есть еще при жизни «героя», читаем: «Сжег деревни и замки в Зибенбургене около Херманнштадта (Сибиу), обратил в пепел деревни и замки около Клостерхоза, Нойдорфа и Хольцменгена».

Затем он переключается на Брашов: «Он сжег Бекендорф в Бурзенланде: мужчин, женщин и детей – от мала до велика, а тех, кого он не сжег на месте, забрал с собой в Валахию, где каждого посадил на кол». Вот и первое упоминание об орудии казни, в честь которого он получит прозвище Цепеш.

Вадим Эрлихман, российский исследователь «дракулианской» тематики, так описывает его излюбленный вид казни: «Конечно, сажание на кол было самым впечатляющим способом казни, способным устрашить всех потенциальных врагов. Эта страшная кара давно вышла из употребления, но суть ее хорошо известна. Казнимого связывали и валили на землю, вставляя ему в задний проход длинный заостренный кол, смазанный маслом для лучшей проходимости. Потом кол поднимали и устанавливали вертикально, человек под тяжестью собственного веса насаживался на него все глубже и умирал мучительной смертью от разрыва внутренних органов. Вся операция была длительной и сложной – чтобы посадить на кол одного человека, требовалось семь восемь других людей и не менее получаса времени. К тому же, было очень мало «специалистов», способных ввести кол так, чтобы человек не умер сразу – это лишило бы смысла все усилия, поскольку главной целью колосажания всегда было устрашение. Впервые эта казнь зафиксирована еще в Древнем Египте и на протяжении веков практиковалась во многих странах Старого и Нового Света. Но в Валахии ее прежде не знали, поэтому произведенный ею эффект был особенно сильным.

У колосажания было несколько особенностей, которые делали его особенно страшным для жертв. Многие средневековые казни были чрезвычайно мучительными, но сажание на кол и среди них выделялось своей длительностью – с ним могло сравниться только распятие, которое в Европе не применялось из-за связи с крестными муками Христа. Страдания казнимого могли продолжаться несколько дней, причем они были не только физическими. Колосажание (как и распятие в древнем мире) считалось позорным, рабским видом казни, и человек знатный страдал вдвойне, когда оно применялось к нему. Страдал от унижения, от насмешек толпы, от публичного обнажения, которое тогда было совершенно недопустимым. Известно, что Дракула запрещал убирать трупы казненных в течение многих месяцев. Похоже, их и потом не хоронили – не только из страха, но и потому, что оставшееся на колах мало годилось для христианского погребения. По тогдашним поверьям, душа, не нашедшая покоя, была обречена вечно скитаться по земле. Такое дополнение прижизненных мук посмертными заставляло даже самых мужественных людей дрожать при мысли о том, что их могут посадить на кол».

В этом весьма познавательном рассказе делается акцент на «эффекте устрашения». Как бы намекается, что такова и была цель Дракулы – устрашить даже самых мужественных. Допустим. Но женщин с детьми зачем? Чтоб устрашить тем самым их мужчин? Простых крестьян? Какой они были для него угрозой? Тут явно какая-то другая цель.

Ведь он же любил пировать среди колов, на которых корчились в агонии несчастные. Это для удовольствия и ни для чего иного. Просто это не человеческое удовольствие. Но это и не зверство. Зверь не мучит жертву. Зверь просто беспощаден, но зверь не садист.

А здесь, обратите внимание, тех, кого не казнил на месте, забрал с собой в Валахию, чтоб там посадить на кол. При чем тут устрашение? Ужас в том, что это стремление именно растянуть удовольствие.

Между тем в Венгрии разгоралось противостояние между сторонниками короля Ладисласа Постума и кланом Хуньяди. Новый монарх был сыном австрийского герцога и короля Германии, Чехии и Венгрии Альбрехта II и Елизаветы (Эржебет) Люксембургской, дочери императора Сигизмунда. Прозвище Постум (по латыни «посмертный») он получил потому, что родился спустя четыре месяца после того, как его отец скончался.

В марте 1457 года старший сын великого Яноша (тот самый, который полугодом ранее писал брашовянам письмо, осуждавшее Дракулу) был казнен по приказу короля. Чудом избежал этой же участи его младший брат Матьяш. Но не прошло и года уже после этих драматичных событий, как внезапно скончался сам молодой король (ему не было и 18 лет), а новым монархом Венгрии был избран знатью тот самый, еще недавно еле спасшийся Матьяш.

В это время разгоралась борьба за Сербию. После смерти Георгия Бранковича знать разделилась на две партии – протурецкую и провенгерскую. В ситуацию, разумеется, вмешался султан со своим войском, который довольно быстро взял под контроль земли, еще недавно сохранявшие призрачную суверенность под именем деспотат Сербия.

Анонимная хроника, которую написал некий не оставивший своего имени венецианец в 1458 году, рассказывает о том, что произошло на границах Валахии, пока султан решал вопросы на Балканах: «В это время, прежде чем уехать из Адрианополя в Морею, Великий Господин отправил Махмуда-пашу, своего первого сановника, с 30 000 турок, чтобы он охранял проход через Дунай и помешал венграм пересечь его и разграбить страну. Махмуд-паша, оказавшись там и получив необходимые данные, решил пройти через Венгрию и зайти на земли Валахии, которая все еще платила дань Турции. Еще до восхода солнца он оказался у крепости, захватил ее и разграбил, угнал 5000 христиан. По возвращении через Дунай паша взял с собой половину людей, вторая часть ждала их. Волей Господа там оказался Дракула, а с ним войско в 5000 венгерцев и валахов. Осознав, что произошло, он погнался за ними и настиг чуть свет, так что из 18 000 турок меньше 8 000 удалось бежать, а все остальные были утоплены или расчленены, все угнанные люди были возвращены. Махмуд-паша, опасаясь венгерской армии, бежал в Софию. Тотчас же он направил посланника к султану, предупредив его, что пришли венгры с огромной армией. Новость облетела всю страну, людей обуял страх: счастливым считался тот, кому удалось уйти в Анатолию. Когда султан, который еще утром был в Морее, а к вечеру успел захватить Коринф, узнал эту новость, то спешно бросил все и вернулся в Адрианополь.

Я в то время был в Константинополе: этот город и Пера были тогда опустошены турками, отправившимися потом в Анатолию. В том случае, если 10 из наших галер были бы на месте, мы могли бы вновь завоевать Перу и Константинополь. Но грехи наши не позволили достичь такой славы для христиан».

После всего происшедшего Матьяш Корвин отправил своего посла к Дракуле – надо было понять, как строить с ним дальше отношения, что он собирается предпринять после того, как нанес такое серьезное поражение туркам.

Федор Курицын, который через двадцать четыре года был послом при дворе того же Матьяша Корвина, так рассказывал о том, как встретил посла Дракула: «Пришел однажды к Дракуле посол от венгерского короля Матьяша, знатный боярин, родом поляк. И повелел Дракула сесть с ним обедать среди трупов. И лежал перед Дракулой толстый и длинный кол, весь позолоченный, и спросил Дракула посла: “Скажи мне, для чего я приготовил такой кол?” Испугался посол тот немало и сказал: “Думается мне, государь, что провинился перед тобой кто-либо из знатных людей и хочешь предать его смерти более почетной, чем других”. Дракула же отвечал: “Верно говоришь; вот ты – великого государя посол, посол королевский, для тебя и приготовил этот кол”. Отвечал тот: “Государь, если совершил я что-либо, достойное смерти, делай, как хочешь. Ты судья справедливый – не ты будешь в смерти моей повинен, но я сам”. Рассмеялся Дракула и сказал: “Если бы ты не так ответил, быть бы тебе на этом коле”. И воздал ему почести великие, и, одарив, отпустил со словами: “Можешь ходить ты послом от великих государей к великим государям, ибо умеешь с великими государями говорить, а другие пусть и не берутся, а сначала поучатся, как беседовать с великими государями”. Был такой обычай у Дракулы: когда приходил к нему неопытный посол от царя или от короля и не мог ответить на его коварные вопросы, то сажал он посла на кол, говоря: “Не я виноват в твоей смерти, а либо государь твой, либо ты сам. На меня же не возлагай вины. Если государь твой, зная, что неумен ты и неопытен, послал тебя ко мне, многомудрому государю, то твой государь и убил тебя; если же ты сам решился идти, неученый, то сам себя и убил”. И тогда готовил для посла высокий позолоченный кол и сажал его на кол, а государю его посылал грамоту с кем-либо, чтобы впредь не отправлял послом к многомудрому государю глупого и неученого мужа».

Тут помимо традиционного для Дракулы черного юмора мы видим какую-то запредельную гордыню – с чего бы князю какой-то, прямо скажем, совсем не великой Валахии считать себя «великим государем»?

Между тем, похоже, в тот период Дракула не планировал полностью рвать с османами, поскольку считал именно себя оскорбленным вторжением на свою территорию. А то, как он с турками расправился, – его право.

По крайней мере, мы видим, что он снова решил подвергнуть акции устрашения немецкие (саксонские, как их там тогда называли) города Трансильвании, которые всегда пользовались поддержкой венгерских королей.

Об этом в своем письме королю пишет все тот же претендент на валашский престол Дан: «Он арестовал и конфисковал все имущество торговцев из Брашова и страны Барса, которые мирно направлялись в Валахию; не удовлетворившись и этим, он схватил их и посадил на кол, всего 41 человек. Но и этого ему показалось мало: все более одержимый дьяволом, он собрал 300 мальчиков из Брашова и страны Барса, находившихся в Тырговиште и других городах Валахии, и решил, кого посадить на кол, а кого сжечь».

А после этого пришла пора для внутреннего террора. Пасхальное воскресенье 1459 года он превратил в подлинно сатанинскую оргию мучительства и смерти.

Снова обратимся к немецкой «История воеводы Дракулы» 1463 года: «Он созвал всех вельмож и всю знать страны в свой дом. Когда пир закончился, он обратился к старейшему и спросил его, сколько воевод или князей, правивших в этой стране, он помнит. Тот ответил, что знал. Влад расспросил других людей, молодых и старых, скольких правителей они помнили. Один ответил, что помнит пятьдесят, другой – тридцать, двадцать, двенадцать, и не было ни одного человека, который не смог вспомнить менее семи князей. И князь всех посадил на кол. Было их около пятисот».

А в версии современника Дракулы, мейстерзингера Михаэля Бехайма, дело было так:

Стыдиться Влад призывал того, что бояре настолько привыкли предавать своих государей, меняя их на престоле, что даже не считали это чем-то предосудительным. Количество казненных, конечно, представляется современным исследователям фантастическим. Но сам факт никто под сомнение не ставит.

Интересные нюансы содержатся в валашской хронике, которая в XVII веке была переписана и переведена на румынский: «Узнав, что бояре Тырговиште заживо закопали его брата, он приказал вскрыть могилу и увидел его там, лежащего лицом к земле. В пасхальный день, когда все жители праздновали и танцевали, он схватил всех. Взрослых людей он посадил на колья вокруг города; а молодых вместе с женами, мальчиков и девочек – всех заставил работать в замке прямо в праздничных одеждах до тех пор, пока одежды не превратились в лохмотья и они не оказались голыми. Поэтому его и прозвали Цепеш».

Исследователи полагают, что в этом рассказе смешались два события. Но в обоих случаях на колы он сажал уже не врагов, не чужих, а своих подданных.

Михаэль Бехайм, который черпал информацию от бенедиктинца, бежавшего из Тырговиште, дабы не стать очередным мучеником на радость кровожадному князю, описывает беседу другого монаха, его друга, с Дракулой: «Ты, злой, хитрый безжалостный убийца, ты, жадный до преступлений, угнетатель, ты, льющий кровь тиран, мучающий бедных людей! За какие грехи наказываешь ты беременных женщин, которых сажаешь на кол? Что тебе сделали маленькие дети, у которых ты отнял жизни? Некоторым не было и трех дней от роду, другим – и трех часов, а ты пронзил их, тех, кто тебе никогда ничего не сделал, а ты, ты купаешься в крови тех, у кого ты отнял жизнь и чью чистую кровь ты пролил так безжалостно? Я поражен ненавистью твоей. За что ты мстишь им? Ответь же мне».

И Дракула, конечно, ничуть не смутился: «Скажу тебе, узнаешь ты, что, когда нужно начать новое дело, необходимо избавляться не только от веток проросших, но и от корней под землей. Если сберечь корни, то через год все вырастет снова, и придется снова обрезать. Если я оставлю детей этих, из них потом вырастают враги мои. Нет, я хочу их уничтожать, не оставлять корней, иначе они будут мстить за своих отцов».

На самом деле совершенно неубедительный аргумент. Просто уничтожить, хоть как Ирод Великий сотни младенцев в Галилее, пытаясь не дать шанса выжить страшившему его Царю Иудейскому – Христу, – это логика чудовищная, но здесь нет, по крайней мере, мучительства. Дракула лжет – для него цель и смысл его действий именно садизм.

Беглец брат Якоб поведал Бехайму, как отплатил брату Гансу за его отважное обличение Цепеш, а мейстерзингер зафиксировал это для современников и потомков: «Дракула тут же схватил монаха и собственной рукой пронзил, но не так, как других: тех он сажал на кол, а всадил кол в голову, перевернув его вверх ногами. Кол поставил перед монастырем, бедные монахи испугались за свою жизнь. Некоторые ушли оттуда, в том числе брат Якоб, который решил идти в Штирию. Пришел же он ко двору в Нойштадт к господину нашему Императору, в монастырь окрестный. А я, Михаэль Бехайм, часто приходил к брату, и рассказал он мне о деяниях, которые сотворил Влад, а я описал».

Тот же Михаэль Бехайм повествует о тех, на кого опирался в своих изуверствах Дракула. И мы тут просто видим прообраз опричнины Грозного – тот же сброд, готовый на все, полностью зависимый от милости своего господина, но в то же время трепещущий, осознающий, какому монстру служит.

«Тот, кто был способен на самое жуткое преступление, становился его личным советником; он правил, окружив себя самыми отъявленными негодяями, каких только можно было найти на всем свете; он высоко ценил их, независимо от того, откуда они пришли: из Венгрии или Сербии, от турков или Тартарии, он принимал всех. Нравы при дворе были дикие, и он сам и все его окружение были опаснейшими людьми, его правление было чудовищным, а жестокость была в моде. Слуги и придворные были неверными, лживыми и лицемерными, так что никто никому не мог доверять. У них не было ничего общего, они говорили на разных языках, это был сброд со всех стран, приехавший к нему. Поэтому нельзя говорить о нем одном, хотя и не было между ними общности. Его грехи и наслаждение не длились бы столько, если бы их не было рядом, и не случилось бы столько конфликтов, которые я описал». Бехайм прямо говорит о том, чего в упор не хотят видеть в большинстве своем современные исследователи, пытающиеся если не найти оправдание действиям Дракулы, то хотя бы их рационализировать. Но мейстерзингер называет слово, которое по ту сторону их логики – «наслаждение». Однако это не значит, что оно не требует объяснений. Напротив, именно это в истории Дракулы самое важное – вскрыть природу такого наслаждения…

Одной из причин, почему Дракула так долго «наслаждался жизнью», было то, что по-настоящему великим государям было немного не до него. Часть знати не желала признавать Матьяша Корвина королем. Эта группировка поддержала претензии на трон Венгрии императора Священной Римской империи Фридриха III. Дополнительную весомость им придавало то, что корона святого Иштвана, сакральный символ венгерской монархии, находилась именно у него. В результате в стране разгорелась гражданская война. В ней участвовали также чешские и немецкие отряды.

А между тем не только над Венгрией, но над всей Европой нависала страшная, воистину экзистенциальная угроза – османская. Но то, что ее отражение – это первоочередная задача, а все внутренние распри не идут с ней ни в какое сравнение, помнил лишь папа римский Пий II.

26 сентября 1459 года в Мантуе он выступил с речью перед князьями и рыцарями. Папа обрисовал реальную перспективу продвижения османов все глубже на земли христианского мира. И призвал нанести встречный удар – организовать новый крестовый поход против захватчиков. Император Фридрих и Матьяш Корвин идею поддержали. Во имя общей цели они пришли к компромиссу. Но для реализации глобальной идеи всегда требуется масса мелких решений. В частности, Матьяшу нужна была поддержка тех самых «саксонских» городов, на жителей которых наводил ужас Дракула.

Сам же он казался союзником крайне ненадежным – безумная гордыня и садизм могли качнуть его в любую сторону. Поэтому на сцене вновь появляется человек, который фигурирует в учебниках истории под именем Дана III. Брашовяне его уже знали и вновь готовы были его поддержать, несмотря на чудовищные казни Дракулы, каковые должны были отбить у них охоту к дальнейшим экспериментам.

В хартии, которая именовала Дана «воеводой Валахии и господином стран Амласа и Фагараша», было по поводу Цепеша все вполне определенно сказано: «Бесконечные оскорбления, ущерб, не подлежащий восстановлению; неудобства, оскорбляющие высокочтимых жителей Брашова и страны Барса; невозможность торговли; страшные убийства, пытки и истребления людей без какой-либо причины; истязания братьев, друзей, родителей, сыновей – все это творил злодей, тиран неверующий Дракула, назвавшийся Владом, воеводой этой страны».

В середине апреля 1460 года Дан выступил в поход против Дракулы. И был разгромлен. Все же Влад явно обладал полководческим талантом, помимо дара черного юмора.

Немецкая история 1463 года рассказывает о том, что случилось после: «Дракула посадил молодого Дана в тюрьму, а священники читали службы по умершим. Когда они закончили, Влад приказал вырыть могилу по христианскому обычаю, а потом обезглавил воеводу рядом с его же могилой».

Насмерть перепуганные слухами о том, что Дракула, пылающий жаждой мести, при поддержке турок уже готов обрушиться на Брашов, знать города отправила к князю внушительное посольство. В него входили не только брашовяне, но и представители знати из Сибиу и Зибенбургена и даже люди короля Матьяша. Но Влад как всегда поступил нестандартно – посадил посланцев под замок, а сам начал действовать.

Вновь обратимся к тому же немецкому повествованию, где современник событий, не скрывая изумления и ужаса, рассказывает:

«Послы в количестве пятидесяти пяти человек были посланы и Валахию королем Венгрии, саксонцами и жителями Зибенбургена. Примерно пять недель удерживал их Дракула, а потом установил перед их гостиницей колья: они подумали, что он хочет их казнить. Как же они тогда испугались! Влад удерживал их до тех пор, пока от страха они не раскрыли всю правду. Потом он уехал вместе со всей армией в Бурзенланд (в переводе – страна Барса). С самого утра Дракула приехал в деревни, раскинувшиеся перед замками и городами, и разрушил все до основания и сжег весь урожай. Потом он увел за пределы города Кронштадта (Брашов), к часовне Святого Якова, всех, кого успел поймать. На рассвете рядом с часовней он посадил на кол всех пленных: женщин, мужчин, детей от мала до велика, а сам сел за стол под ними, и это явно доставляло ему удовольствие. Кроме того, он сжег церковь Святого Варфоломея, а все церковные украшения и драгоценные чаши унес с собой.

Затем Дракула отправил своего подданного сжечь большую деревню под названием Зедлинг, но тот не смог этого сделать, потому что жители отчаянно сопротивлялись. Тогда он вернулся к своему господину и сказал: “Мой господин, я не смог сделать то, что вы мне приказали”. И Дракула посадил его на кол».

После этого с перепуганными послами был заключен договор о перемирии. И колы, которые он поставил перед окнами места их заключения, так и остались пустыми. В данном случае это был действительно фактор психологического давления на членов дипломатической миссии.

Но этим Влад не ограничился. Никто, кто так или иначе был причастен к оскорблению его, «великого государя», не мог рассчитывать на снисхождение. И его карательный рейд продолжился.

И снова тот же источник повествует об очередной серии хоррор-эпопеи Цепеша: «В 1460 году, утром Дня святого Варфоломея, Дракула пришел со своими людьми в страну, расположенную за лесом. Как рассказывают, он согнал всех валахов обоего пола у деревни Амлас и приказал разрубить их на мелкие кусочки при помощи шпаги, сабли и ножа. Отведя к себе священника и тех, кого не убил прежде, он посадил их на кол; а деревню полностью сжег, вместе с домами и благами».

Дракула явно не был особо корыстен. Свои основные потребности он мог удовлетворять и без каких-то баснословных богатств – головорезам, которых он собрал вокруг себя, достаточно было права грабить имущество многочисленных жертв мести князя.

Немецкий текст, отрывки из которого приводятся выше, – самый ранний источник, повествующий об изуверствах Влада. И вот что интересно – некоторых современных исследователей смущает, что он фактически бессюжетен, во-первых, а во-вторых, не дает никаких мотиваций действиям Дракулы – это чистое перечисление разных эпизодов его кровавого пути. И пытаются увидеть в этом «заказной» характер этого документа.

Порой те же самые люди пытаются доказать, что, собственно, такие ужасы для того времени были не такими уж ужасами, а вполне распространенным явлением.

И подобные критики источника совершенно не видят вопиющего противоречия в своих рассуждениях. Ведь если такой изощренный садизм был нормой, так чего о нем и писать было – норма же? Да еще с таким пафосом? Но автор настолько потрясен именно этими изуверствами, что только о них и пишет. А как раз все прочее, вполне обыкновенное для любого правителя той поры, опускает.

И здесь важно зафиксировать один очень показательный момент – многие историки прошлого и текущего века пытались и пытаются объяснить мотивы Влада. Выше уже было сказано, что они, так или иначе, их рационализируют. Большинство интеллектуалов – люди сами по себе тихие, и они исходят в своей оценке людей из того, что все окружающие видят мир более или менее так же, как они. То есть предполагают и даже уверены, что все люди стремятся прежде всего к тому, чтобы их не трогали, не обижали, и они готовы ради этого и других не трогать.

Но это ложная картина, которая не учитывает того, что есть немало людей, у которых воля к власти, то самое либидо доминанди, открытое святым Августином, настолько интенсивно, что они наслаждаются не покоем и безопасностью, но прямо противоположным. То есть их «благо» совершенно не совпадает с «благом» кабинетного интеллектуала, которому прежде чем что-то сочинять, стоило бы хотя бы немного походить в секцию бокса, чтобы убедиться, что люди могут сознательно выбирать боль ради радости победы, то есть самоутверждения и доминирования.

Но в случае с Владом и ему подобными все еще сложнее. Ведь как понять совершенно очевидного монстра? Обычно исследователи пытаются найти в нем изначально человеческое и определить, на каком этапе и под влиянием каких конкретно факторов оно подверглось такому чудовищному искажению.

Это путь, который и приводит к попыткам монстра оправдать. Просто потому, что изуверство, например, того же Влада такого уровня, что добропорядочный человек не может вообразить, чем оно могло быть спровоцировано. А значит, это «черная легенда». То есть, иными словами, все тот же «черный пиар», который кем-то для чего-то сочинен. В случае с Владом такой вариант совершенно невероятен – его зверства в равной степени ужасали и венгров, и немцев, и турок.

Да, еще очень популярен у историков «диалектический подход», когда, признавая «негатив», пытаются уравновесить его «позитивом» – например, каким-нибудь государствообразующими инициативами. Но дело в том, что коронованный садист, а равно и кровососущий мертвец – это абсолютное зло. Без нюансов.

Но главная неадекватность и опасность вышеописанных подходов к анализу монстров не в том, что его результатом становится искажение исторической правды – подлинной правды. Главная опасность в том, что так никогда не познаешь самого себя. А к этому нас настойчиво призывал, как известно, «мудрейший из людей» – Сократ.

Познать логику монстра можно, лишь обнаружив монстра в самом себе. Это непросто, это страшно и даже кажется чем-то аморальным. А между тем юнгианский психоанализ (к нему мы еще вернемся, когда доберемся до кинематографической «дракулианы») призывает познать свою Тень. Это примерно та же операция. Если не найти монстра в себе, не увидеть мир глазами монстра и не понять, что, если ты его в себе не убьешь, он в любую минуту может овладеть тобой, сожрать тебя изнутри и начать пожирать окружающих.

Если апостол Павел говорил: «Уже не я живу, но живет во мне Христос», – то монстр в человеческом обличии мог бы признаться, что уже не он живет, но демон. Либо что он сам стал демоном. Зависит от угла зрения. Но главное, что у человека и демона разные радости и мотивы разные.

Ровно по той же причине имеется немало исследователей, которые пытаются реабилитировать кровавую Эржебет-Елизавету Батори, которую, как они утверждают, совершенно напрасно прозвали «графиней Дракула».

Это самый яркий, растиражированный и в романах, и в фильмах образ, с ней связанный, – графиня купается в крови девственниц, дабы если не обрести вечную молодость, то хотя бы максимально отодвинуть старость. А еще Эржебет Батори включена в Книгу рекордов Гиннесса как женщина, убившая наибольшее количество людей. Правда, сколько конкретно, сказать невозможно. Наиболее популярная цифра – 650 человек – вызывает все же серьезные сомнения.

Графиня Батори, помимо фильмов, еще героиня компьютерных игр, в ее честь называют себя группы тяжелого металла. Хотя по степени культурного влияния, да и по масштабу личности ей до Влада далеко, тем не менее во многом она ему близка.

Хотя бы тем, что на гербе рода Батори – три зуба дракона… Согласно официальной легенде родоначальник рода убил эту опасную рептилию, чем и заслужил для своих потомков такой трофей в гербе. Но совпадений на самом деле не бывает: дракон, дьявол, кровь. И кстати, Стефан из рода Батори был вместе с Владом, когда тот в последний раз захватил престол. Как говаривал Александр Сергеевич Пушкин, «бывают странные сближенья». Да и вообще род Батори издревле, практически изначально, связан с Трансильванией.

Мать Эржебет была племянницей прославленного Стефана Батория, короля Речи Посполитой, громившего войска Ивана Грозного на финальном этапе Ливонской войны. То есть это даже не просто венгерская элита, это элита в целом восточноевропейская.

Соответственно, юную Эржебет выдали замуж за представителя другого знатного и славного мадьярского рода Ференца Надашди. И хотя он родился почти через восемьдесят лет после смерти Цепеша, занимался он в основном тем же самым – воевал с турками. И, что характерно, боролся он с ними схожими методами. За исключительную даже на общем недобром фоне жестокость османы прозвали его «Черный бей».

Кстати, существует ничем не подтвержденная, но очень характерная легенда, якобы в весьма юном возрасте, накануне брака Эржебет забеременела от слуги. Ференц велел его кастрировать и бросить на растерзание псам.

Есть также мнение, что именно он, перенеся изуверские практики с линии фронта в собственный замок и применяя их по отношению к проштрафившимся слугам, подал пример супруге. Впрочем, по-настоящему самореализовываться в этом плане она начала уже после смерти Ференца, который скончался от какого-то недуга – военные лагеря и поля сражений не способствуют сохранению здоровья.

Итак, версия официального следствия по делу графини гласит, что она в течение долгого времени садистским образом умертвляла не только своих служанок, но даже и нескольких дворянок. Как-то их угораздило попасть в ее застенки и быть там замученными. Местом кровавых действ был Чахтицкий замок, развалины которого и по сей день можно посетить на территории нынешней Словакии. И, конечно, ничто тайное и кровавое, а особенно когда оно совершается в серьезных масштабах, не может остаться незамеченным.

Следствие по делу графини вел сам палатин (лицо, совмещавшее функции премьер-министра и верховного судьи) Дьердь Турзо. В своем докладе королю он сообщил: «Когда мои люди проникли в замок Чейте, они обнаружили там мертвую девушку, другая вскоре умерла от многочисленных ран. Кроме того, была обнаружена еще одна женщина, покрытая ранами и следами пыток; другие жертвы были спрятаны и приготовлены этой проклятой женщиной для предстоящих мучений».

И тем не менее некоторые исследователи утверждают, что дело могли замять (все же оно бросало тень на два знатнейших рода – Батори и Надашди), но собственное расследование вел священник Иштван Мадьяри. Именно он, опираясь на жалобы прихожан по поводу пропавших девушек, стал «бить в колокола», в том числе активно поднимая этот вопрос и при королевском дворе. Он обвинял графиню не просто в садистских убийствах, но в том, что она занимается оккультными практиками и совершает сатанистские обряды (далее увидим очень похожий сюжет с разоблачением Жиля де Ре).

Впоследствии в том, что пристрастила Эржебет к темным делам, обвинялась ворожея по имени Торко, жившая неподалеку от ее замка. А хорватскую якобы знахарку Анну Дарвулью, служившую у графини, местные жители и вовсе описывали как «дикого зверя в женском облике».

Вот фрагмент из отчета нотариуса, который вел предварительное следствие: «Вторым свидетелем был достопочтенный Тамаш Яворка, судья города Коштоланы, лет сорока, который под присягой показал о жестокости Эржебет Батори и сказал в добавление, что слышал от нескольких молодых служанок названной дамы, насколько она была жестока с горничными, а именно: прижигала им низ живота раскаленным железом, других помещала в яму и поливала кипятком, затем сдирала кожу. Эта же свидетельница показала, что не раз видела девушек, покрытых синяками от многочисленных побоев».

А что же насчет кровавых ванн, которые стали визитной карточкой графини? Исследовательница Кимберли Л. Крафт утверждает, что первым о них якобы упомянул иезуит Ласло Туроци, который изучал документы процесса более чем через сто лет после его завершения.

Опять священник! Разве это не повод для реабилитаторов графини сочинить теорию о церковном заговоре, который из корыстных побуждений поддержал якобы зарившийся на имущество графини палатин? Конечно, повод!

И современные защитники начинают развивать версию: Эржебет была кальвинисткой, а пастор Мадьяри – лютеранином, одни не любили других – вот и причина. Это было бы смешно, если бы каждое оправдание монстра не было чревато появлением нового. Дело в том, что и кальвинисты, и лютеране – протестанты, и, соответственно, главными врагами для них были католики. Особенно тогда.

Напомним, что суд по делу Батори состоялся в 1611 году, а буквально через семь лет начнется беспримерная по ожесточенности Тридцатилетняя война между католиками и протестантами как таковыми, без разделения последних на лютеран и кальвинистов.

Но еще интереснее, что информацию о ваннах из «крови девственниц» раскопал священник-иезуит. То есть выходит, что католики объединились во мнениях с лютеранами, чтобы «возвести напраслину» на «несчастную» графиню-кальвинистку?

Кстати, то, что сведения о кровавых ваннах были обнародованы лишь через сто лет, вовсе не доказывает, что это злокозненная выдумка. Сам ход процесса и его вердикт говорит о том, что Эржебет не «топили», а, наоборот, искали возможность добиться для нее смягчения приговора.

Король Матьяш II настаивал на ее казни, но палатин Турзо убедил его, что, поскольку задета честь столь знатных фамилий, надо решить вопрос как-то иначе. И решили: к смерти приговорили двух служанок графини, активно ей ассистировавших в садистских практиках. Их сожгли живьем. Менее активного слугу просто обезглавили. А еще одну пособницу сочли жертвой морального давления и приговорили к пожизненному заключению.

И к нему же – саму графиню. Не правда ли, немыслимая снисходительность для «злокозненных фальсификаторов»? Согласно одной версии, Эржебет была фактически замурована в одной из комнат Чахтицкого замка. А вот исходя из отчета посетивших ее через некоторое время пасторов графиня могла свободно перемещаться в пределах здания.

Скончалась она в 1614 году, 54 лет от роду. Кровавые ванны не помогли? Или, напротив, без них уже жизнь не в жизнь была? Есть версия, что она могла быть отравлена. Наверное, могла. Вряд ли она была нужна живой своим родственникам.

И хочется спросить всех (а их немало), кто пытается активно обелить «жертву черной легенды», а что в ее действиях невероятного? Прежде чем судить о том, на что способен человек, нужно «побыть в шкуре» того или иного интересующего вас индивида.

В данном случае можно хотя бы представить себе, для начала, что у вас слабо развита эмпатия. Или вообще отсутствует. Это нормальная вещь для психопата. Да, у психопатов своя норма, а людей с таким диагнозом не так мало, как вам может показаться. А затем поместите психопатическую личность в условия, где никто и ничто ей не указ, где она имеет неограниченную власть над своими слугами. В конце концов, поместите самих себя в подобную ситуацию и поговорите с внутренним монстром – очень интересно, что вы услышите.

Ведь и знаменитая наша соотечественница Салтычиха не так уж сильно от Эржебет Батори отличалась. Только фантазии не хватило кровавые ванны принимать. Но дело Салтычихи не вызывает никаких сомнений. Почему же кого-то смущают «подвиги» графини?

Есть и еще один фактор. В некоторых родах веками копятся преступления, и трудно предсказать, какой и когда это может дать эффект. Вот Николай Васильевич Гоголь в своем самом, несомненно, ужасающем произведении «Страшная месть» описывает, как такое бывает и почему. И, главное, происходит этот кошмар в Карпатах, одном из «вампироактивных» регионов.

Вспомним финал – там повествуется, о какой страшной казни просит брат, преданный и погубленный родным братом, для своего убийцы: «Сделай же, Боже, так, чтобы все потомство его не имело на земле счастья! Чтобы последний в роде был такой злодей, какого еще и не бывало на свете! И от каждого его злодейства чтобы деды и прадеды его не нашли бы покоя в гробах и, терпя муку, неведомую на свете, подымались бы из могил! А Иуда Петро чтобы не в силах был подняться и оттого терпел бы муку еще горшую; и ел бы, как бешеный, землю, и корчился бы под землею!

И, когда придет час меры в злодействах тому человеку, подыми меня, Боже, из того провала на коне на самую высокую гору, и пусть придет он ко мне, и брошу я его с той горы в самый глубокий провал, и все мертвецы, его деды и прадеды, где бы ни жили при жизни, чтобы все потянулись от разных сторон земли грызть его за те муки, что он наносил им, и вечно бы его грызли, и повеселился бы я, глядя на его муки! А Иуда Петро чтобы не мог подняться с земли, чтобы рвался грызть и себе, но грыз бы самого себя, а кости его росли бы, чем дальше, больше, чтобы чрез то еще сильнее становилась его боль. Та мука для него будет самая страшная: ибо для человека нет большей муки, как хотеть отмстить и не мочь отмстить».

Кто-то, возможно, молил о чем-то подобном и для Влада Цепеша. Ведь для последнего «хотеть отомстить и не мочь отомстить» точно было бы самой страшной мукой…

Вещь, которую невозможно понять, принять, оправдать – это садизм. То есть когда человек получает удовольствие от мучений другого человека – это нечто совершенно запредельное. Нам кажется, что это само собой разумеется. Но если бы это было так, то почему тогда в истории человечества садизм – это не аномалия, а совершенно обыкновенное дело?

Ведь на самом деле, чисто технически, с точки зрения управления садизм не нужен. С точки зрения управления важна максимальная неотвратимость кары. Влад утверждал, что его практика колосажания есть эффективный метод устрашения врагов, изменников и вообще всех, кто как-либо провинился. Но история на многочисленных примерах доказывает, что практика публичного ужаса не работает.

И дело в том, что именно Ассирия и стала в веках примером того, что на чистом терроре ничего устойчивого построить нельзя. В отличие от таких империй, как Римская, позднее – Британская или Российская, она не несла подвластным ни какого-то предпочтительного для них порядка, ни закона, ни просвещения, ничего, кроме требования «подчинись или умри». Причем в мучениях.

Но достоинство человека было явлено уже в те далекие века – угроза садистского террора не может быть признана достаточным аргументом на длительную перспективу ни в какие времена. Уже через двести лет империя, основанная на кровавых триумфах Ашшурнацирапала и его потомков, рухнула под ударами персов и вавилонян. Да так, что даже государства с таким названием не осталось.

Но остался садизм. И это важно осмыслить: осуждение садизма – не результат «эволюции человеческого сознания». Просто потому, что сам садизм, сама способность человека получать наслаждение от страданий других людей – это очень глубокая и страшная проблема.

Если вы считаете, что она где-то далеко от вас, в каких-то горячих точках или внутри отдельных маньяков, то вы ошибаетесь – она внутри каждого. Просто интенсивность разная. Кто-то ограничивается тем, что занимается чисто психологическим садизмом по отношению к членам своей семьи, а кто-то просто имеет возможность реализовывать ровно те же самые потребности уже на физическом уровне, скажем так, по службе. В каждом живет «дракула». В ком-то совсем маленький, а в ком-то уже вполне пугающего размера.

Что такое либидо, Зигмунд Фрейд рассказал человечеству каких-то сто с лишним лет назад. Привязал это понятие к сексуальности и сделал отправной точкой своих построений. Однако за полтора тысячелетия до него святой Августин Гиппонский открыл нечто куда более фундаментальное – либидо доминанди – похоть доминирования. О ней уже выше упоминалось, а теперь пришла пора пояснить, что это такое.

Если вы внимательно проанализируете собственные импульсы, то обнаружите, что фрейдовское либидо определяет ваши поступки далеко не всегда. А либидо доминанди владеет вами в каждой бытовой ситуации. Каждый раз, когда вы стремитесь настоять на своем, убедить кого-то, короче, стремитесь к тому, чтобы все было «по-вашему» – это она, похоть доминирования.

Но, разумеется, с микроуровня она переходит на макроуровень. Взаимоотношения между странами и народами определяются ею же. Августин считал, что римляне были чемпионами в этом смысле. Именно либидо доминанди созидает империи, но и оно же разрушает человека как образ Божий. Августин считал похоть господства, самоутверждения важнейшим следствием той катастрофы, которая именуется в христианстве «первородным грехом». Ведь если вы возьмете на себя труд внимательно прочитать о том, что произошло в Эдемском саду, то обнаружите, что змей соблазнил Адама и Еву, пробудив в них вовсе не сексуальное либидо, а именно либидо доминанди. Он обещает им: «будете как боги». И именно это становится тем искушением, которому они не могли противостоять.

И уже в их детях явлены последствия – Каин убивает Авеля, и так начинается история человечества. Человек, отказавшийся от жизни в единстве с Богом – источником Бытия, оказывается неизбежно в ловушке своей изолированной самости, которую он стремится утверждать, начиная с конфликта с братом, с женой и заканчивая мировыми войнами.

Самое радикальное отрицание либидо доминанди – это весть Христа. «Иисус же, подозвав их, сказал: вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом; так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф. 20: 25–28).

Это тотальная революция, это опрокидывание всех базисных приоритетов падших людей – любовь как самоотречение и самопожертвование. Жизнь не для себя, но для других, которые тебе уже не «другие», но ближние. Весь гуманистический дискурс был бы без этой революции Иисуса просто невозможен.

Конечно, многие этого не понимают просто потому, что привыкли к гуманистическому дискурсу как к чему-то само собой разумеющемуся. Но без Христа само собой разумеется только либидо доминанди.

И Ницше, назвав его «волей к власти», абсолютно логично усматривал в нем основу для ценностей человечества, для которого «Бог умер». Он писал: «Где я находил живое, там находил я и волю к власти; и даже в воле слуги – и там я находил волю стать владыкой». Ницше был уверен: «Что сильнейшему должно служить слабейшее, в этом слабейшее убеждается своей волей, стремящейся стать владыкой над еще слабейшим: одной лишь этой радости не согласно оно лишиться».

Если отрицать Христа как того, кто ведет нас к преодолению либидо доминанди, то вы не просто с ним никак и никогда не сумеете справиться, но больше того – справляться с ним и не имеет никакого смысла. А имеет смысл сделать то, к чему призвал Ницше – построить иерархию исходя из того, в ком воля к власти сильнее. Вернее, доминаторы сами ее построят, как это и делал Дракула. Он всеми действиями утверждал свою волю к абсолютной власти над телами и душами подданных.

Но садизм для него – это не просто способ управления, это способ самоутверждения через боль. Потому что боль – это абсолютный аргумент. Те, кто решается спорить с Дракулой и осуждать его, полемизируют с ним ровно до тех пор, пока он не предъявит этот аргумент. А на колу им уже не до возражений. Для Цепеша кол – это символ его абсолютной власти.

Причем если рассматривать это орудие мучений в сравнении со всеми прочими, то у него есть зловещая особенность. Топор и прочие орудия казни отсекают отдельные части организма, а кол проникает внутрь. Дракула, таким образом, символически стремится пронзить саму душу своей жертвы. И это абсолютно закономерно – мы видим, что все его «черно-юморные» преамбулы к мучениям имеют целью именно это – подчинить себе человека тотально.

И еще, и это самое главное – садист всегда кормит демонов. Впрочем, это мы проиллюстрируем дальше…

Главной проблемой Влада Цепеша, конечно, было то, что его абсолютные претензии разбивались о жестокую реальность – ему приходилось маневрировать между полюсами силы, которые многократно превосходили его самого по властному потенциалу. Но и эти центры от политики, ориентированной на уничтожение князя, под влиянием обстоятельств переходили к попыткам его использования.

Королю Матьяшу Корвину не удалось с помощью несчастного претендента Дана устранить такого аномального и непредсказуемого владыку, как Дракула. Значит, приходилось не просто мириться с этим фактом, но искать способ обеспечить его лояльность в перспективе похода против турок.

Тем более что венграм стала известна тревожная информация: Влад вновь согласился платить османам дань. И султан со своей стороны решил не поминать старое. Ведь и ему Дракула был нужен для борьбы с Матьяшем. То есть Цепеш был необходим обеим сторонам противостояния, но ни одна из них ему не доверяла.

В начале 1462 года при участии папского легата были наконец разработаны основы для мирного договора Матьяша Корвина с императором Фридрихом III. Схема была выработана весьма изощренная. Она предполагала, что Матьяш признается королем, более того, ему будет возвращена священная корона святого Иштвана, без которой его легитимность была неполной. Однако в то же время он должен был признать Фридриха «отцом», и, если бы «сын» умер, не оставив наследников, престол перешел бы императору и его потомкам.

Эти условия всех, по крайней мере, на данном этапе устраивали и позволяли высвободить силы для борьбы с османской угрозой. Правда, был один секретный пункт, который обременял Матьяша такими расходами, что организовать поход ему по-прежнему было проблематично.

Дело в том, что бесплатно отдавать ему столь ценный артефакт, как священная корона, император не собирался. Он готов был ее фактически продать за восемьдесят тысяч золотых дукатов. Правда, считалось, что в эту сумму входит и контрибуция за причиненные его землям разорения, но ясно было, что если бы не корона, то вряд ли император мог бы рассчитывать на какие-то компенсации за ущерб.

И вот накануне этих судьбоносных договоренностей Матьяш находит способ привязать к себе Дракулу – предлагает ему жениться на ком-то из его родственниц. На ком именно, у историков нет единого мнения. Впоследствии Влад действительно женится на кузине короля, но это будет через много лет при совсем других обстоятельствах. Но в 1461 году, хотя мы и не знаем подробностей, некая договоренность точно состоялась. Иначе трудно объяснить новое обострение отношений с султаном.

Мехмед II, разумеется, получил информацию от своих агентов о готовящемся альянсе и, конечно, понял, что, породнившись с венгерским королем, Дракула точно выйдет из-под его контроля и станет опасным врагом.

И тут он сделал неожиданный шаг, который, если верить источникам, должен был не соблазнить чем-то более привлекательным, нежели союз с венграми, но, напротив, спровоцировать Влада. Это была постановка вопроса ребром: с кем ты, или – или.

Как утверждают некоторые источники, помимо денег от строптивого господаря султан потребовал дань плотью и кровью. Якобы Дракула должен был прислать пятьсот мальчиков для корпуса янычаров. Как известно, такая практика предусматривала полный их отрыв от семьи, родины и веры, буквально радикальную смену идентичности. И это был явный «переход границы» – подобные вещи практиковались лишь на оккупированных османами территориях, а не на вассальных.

Но, так или иначе, на переговоры с Владом было отправлено внушительное посольство во главе с правителем Никополя Хамзой Секирджи-баши (главным сокольником султана). Интересно, что в «повести» Курицына имеется эпизод с турецкими послами, но коллизия там представлена весьма далекая от того, что было в реальности. Это скорее назидание Ивану III, как тому следует с ордынцами поступать.

Дьяк рассказывает: «Однажды пришли к нему послы от турецкого царя и, войдя, поклонились по своему обычаю, а колпаков своих с голов не сняли. Он же спросил их: “Почему так поступили: пришли к великому государю и такое бесчестие мне нанесли?” Они же отвечали: “Таков обычай, государь, наш и в земле нашей”. А он сказал им: “И я хочу закон ваш подтвердить, чтобы крепко его держались”. И приказал прибить колпаки к их головам железными гвоздиками, и отпустил их со словами: ”Идите и скажите государю вашему: он привык терпеть от вас такое бесчестие, а мы не привыкли, и пусть не посылает свой обычай являть другим государям, которым обычай такой чужд, а у себя его блюдет”».

На самом деле Хамза Секирджи гвоздями не отделался. Впрочем, разные источники, в том числе и османские, утверждают, что у него у самого были недобрые намерения – он якобы имел тайные инструкции захватить Влада во время переговоров и доставить его на суд к султану.

Но вот как сам Дракула описывает произошедшее в письме к королю Матьяшу: «Я уже сообщал Вашему величеству о том, как турки, злейшие враги Креста Господня, отправили к нам посланцев высокого звания, чтобы убедить отказаться от мира и союза с Вашим величеством и не праздновать свадьбу, а вместо этого отправиться с ними в Порту к султану… Они также послали к нам важного советника султана по имени Хамза-бег Никопольский для обсуждения дел на дунайской границе, а на самом деле для того, чтобы этот Хамза-бег завлек нас обманом или обещаниями в Порту, а если бы это не вышло, доставил бы нас туда силой. Но милостью Божьей на пути к границе мы прознали об этом вероломном намерении и сами захватили Хамза-бега в турецкой земле возле крепости, называемой Джурджу. Турки открыли ворота крепости по зову наших людей, думая, что это их воины желают войти внутрь; но наши люди, смешавшись с их воинами, захватили крепость и немедленно предали ее огню».

Кстати, этот ход – переодевание своих воинов в турок и захват вражеских крепостей – Влад будет проделывать не раз.

Но вот взгляд на ту же ситуацию со стороны. Современник тех событий, греческий историк Лаоник Халкокондил, чья личная судьба достаточно загадочна, но чей труд дает много уникальной информации о том периоде, сообщает: «Чтобы устроить засаду и схватить князя, секретарь должен был дать сигнал сообщнику, когда отправляться. Последний приступил к делу: он дал знать, когда Влад поедет с ним, и Хамза устроил в этом месте засаду. Влад был вооружен и окружен своими людьми, поскольку он сопровождал местного правителя и секретаря. Попав в засаду, он приказал захватить всех их слуг, а когда напал Хамза, он сражался очень достойно. Обратив их в бегство, он догнал, захватил Хамзу и еще нескольких беглецов. Когда же поймал, всех посадил на колы. Сначала отсек слишком длинные, по его мнению, конечности, и посадил Хамзу на самый высокий кол, а потом проделал все то же самое с его подчиненными».

Впечатляющая история. Впрочем, по всей видимости, как всегда, Влад растянул удовольствие и казнил посла и его спутников уже по возвращении в свою столицу Тырговиште, дав пленникам какое-то время помучиться в ожидании того, как решится их судьба.

Но этой расправой Влад не мог удовлетвориться. В тот момент он решил, во-первых, устроить, наконец, по-настоящему масштабную резню, себя потешив. Во-вторых, продемонстрировать венгерскому королю свой боевой потенциал. Ну, а в-третьих, помимо всех расчетов им владела опять все та же неуемная жажда мести за оскорбление, которое ему нанес султан попыткой захватить его в ходе переговоров. Посадить послов на кол – этого было явно недостаточно.

Воинство Дракулы перешло по льду замерзший Дунай и обрушилось на владения султана, сея ужас и смерть. Его всадники рубили и турок, и болгарских селян без разбора.

Влада интересовало только количество. Подсчет истребленных велся по головам (отрубленным) и носам (отрезанным). Последний способ ведения бухгалтерии применялся, когда транспортировка головы была по каким-то причинам затруднительна.

В своем отчете королю Матьяшу Дракула писал: «Мы истребили мужчин и женщин, старых и молодых, живших в Облучице и Новоселе, где Дунай впадает в море, от Раховы до Килии и от низовий Дуная до таких мест, как Самовит и Гиген. Мы убили 23 884 турок и болгар, не считая тех, кого сожгли в их домах или у кого наши солдаты не отрезали голов. Пусть Ваше величество знает, что мы сделали все, что только могли, чтобы навредить тем, кто понуждал нас оставить христиан и вступить в союз с их врагами. Ваше величество также должен знать, что мы нарушили мир с ними не только для нашей пользы, но и для славы Вашего величества и Вашей святой короны, для защиты христианства и блага католической веры».

Интересно, что здесь Влад, лютость которого некоторые оправдывают тем, что он, мол, изуверски истреблял либо мусульман, либо католиков, а православных, напротив, защищал, в этом письме вполне саморазоблачительно сообщает, что его воины охотно рубили головы православным болгарам. И Дракула искренне рассчитывает на то, что это должно порадовать католика Матьяша. Да и, собственно, явно демонстрирует готовность из политических соображений сменить конфессию – уже тогда, а не ради освобождения из заключения, как думал Курицын.

Далее в письме Влад сообщает королю: «Как только турки узнали, что мы сделали, они покончили со всеми войнами, что ведут во владениях Вашего величества и в других местах, и обратили весь свой гнев на нас и нашу страну. Как только позволит погода, а именно весной, они вернутся с враждебными намерениями и всеми силами нападут на нас. Однако у них нет переправ, потому что мы разрушили и сожгли их все, кроме Видина. С Видинской переправы они не смогут причинить нам большого вреда, поэтому они должны привести корабли из Константинополя и Галлиполи через море на Дунай. Поэтому, если Ваше величество собирается воевать с ними, соберите всю Вашу страну и все Ваши военные силы, конные и пешие, и приведите их к нам в Валахию, чтобы сразиться с турками здесь. Если же Вы не сможете явиться сюда лично, то пошлите всю армию Вашего величества в Ваши трансильванские земли к дню святого Георгия. Если Ваше величество не хочет прислать всю армию, то пришлите хотя бы те силы, что сможете, в Трансильванию и к саксам».

Дальше он активно убеждает короля, какой славой в борьбе с «врагами Святого Креста» они себя покроют. Но, видимо, опасаясь, что король может и не откликнуться на его уговоры должным образом, резюмирует: «А если мы придем – упаси Господи! – к плохому концу и наша маленькая страна погибнет, Ваше величество также не получит от этого никакой пользы и облегчения, ибо это причинит ущерб всему христианскому миру. Вы можете верить тому, что Вам скажет наш человек Раду Фарма, как если бы мы лично высказали это Вашему величеству.

Из крепости Джурджу 11 февраля 1462 года».

Но Влад не знал, что все это было, прямо скажем, не очень кстати для короля. Он, конечно, был впечатлен и поделился информацией о кровавом рейде Дракулы с папой римским. Однако денег на масштабную войну у него не было, он их собирал, где и у кого только мог, на выкуп все той же столь необходимой ему короны. Поэтому ничего, кроме напутствия собирать войска и держаться, он Дракуле послать не мог.

Собственно, Владу ничего другого и не оставалось. Султан лично возглавил армию, которая должна была обрушиться на вконец распоясавшегося Колосажателя. На Валахию двинулась очень внушительная сила. Исследователи говорят о цифре от шестидесяти до восьмидесяти тысяч. Хотя современники называют в разы большие количества. Но оставим это на совести склонных к преувеличениям авторов Средневековья.

Османский хронист Турсун-бег рассказывает: «Весной победоносный император, подобный Искандеру, выступил из Эдирне в город Филиппополь (Пловдив) на Дунае, чтобы лично покарать неверного пса Казыклу, отомстить Валахии за ее преступления и водрузить над ней победное знамя ислама. Пока собиралась великая армия из многих областей, султан послал по Черному морю галеры к Дунаю, в город Видин, и весной они подошли к устью Дуная. Всего флот насчитывал 25 боевых трирем и 150 других судов».

Лаоник Халкокондил добавляет психологических красок: «Когда император Мехмед узнал, что князь Дакии убил его послов вместе с Хамзой, высокопоставленным чиновником Порты, преданным смерти без всяких переговоров, он сильно обозлился, что можно понять, и решил не оставлять это злодеяние безнаказанным и не медлить с наказанием людей, убивших его посланцев. Он не стал просить у князя Дакии никаких объяснений, разозленный еще и тем, что этот князь со своими людьми пересек Дунай, убил многих его подданных и вернулся домой невредимым. Но из всего этого он счел самым серьезным то зло, что было сделано с его послами. Поэтому он обратился ко всем своим высшим чиновникам, приказав им прибыть в столицу с войсками и вооружением, поскольку он намерен начать войну. Так он начал готовить поход против Дакии».

Не ясно, какие планы были у султана насчет Валахии, хотел ли он присоединить ее к империи, как обычную провинцию, или хотел уничтожить Дракулу, а на его место посадить верного человека.

Константин из Островицы, сербский воин, попавший в плен к османам и служивший затем в их войске, в своих воспоминаниях свидетельствует в пользу второго варианта. Мехмед взял с собой в поход Раду Красивого, младшего брата Дракулы.

«Султан послал за его братом, чтобы он приезжал ко двору, и два высших вельможи из султанского дивана, один по имени Махмуд-паша, а другой – Исак-паша, отправились к нему и, держа его с двух сторон, повели к султану туда, где султан сидел на своем престоле. А когда он пришел, султан поднялся, взял его за руку и посадил подле себя на другом, немного более низком престоле по правой стороне от себя и приказал принести синее одеяние из парчи и надеть на него, потом он приказал принести красную хоругвь и отдал ее ему, а к тому же золото, коней, шатры, какие подобают господарю, и тут же отправил с ним четыре тысячи коней вперед к Никополю, чтобы он его там ожидал, и сам, не мешкая, двинулся вслед за ним», – рассказывает серб.

Он же повествует о первом бое с валахами, который состоялся 4 июня 1462 года при форсировании Дуная. Всадники Дракулы обрушились на турок, высадившихся на берег, и в какой-то момент казалось, что сбросят их в реку. Но османские артиллеристы открыли огонь по воинам Влада, и тот был вынужден дать команду отступить.

И начался поход вглубь Валахии огромной армии султана. Но ее встретила буквально выжженная земля. На всем пути не осталось ни деревень, ни каких-либо видов провианта.

Влад между тем наносил короткие партизанские удары. И однажды настала ночь, когда турки услышали на окрестных горах волчий вой. И так и не поняли, люди на них напали или оборотни. Ночная атака 17 июня 1462 года серьезно деморализовала войско султана.

Об этом нападении легенды рассказывали, якобы Дракула, переодевшись в турецкую одежду, накануне прогуливался по лагерю и высматривал, где находится шатер султана. Во время ночного боя он стремился убить самого Мехмеда – это был единственный шанс одержать победу.

Впрочем, все тот же весьма информированный Лаоник Халкокондил считает, что шатер султана можно было распознать и наблюдая за лагерем с окрестных гор. Впрочем, он не исключает, что прогулка по лагерю могла быть со стороны Дракулы просто игрой со смертью, а не разведывательной операцией.

О самой атаке Дракулы Халкондил повествует так: «Имея в своем распоряжении менее 10 тысяч конных – а иные говорят, что их было всего две тысячи, – он дождался конца первой ночной стражи и ворвался в лагерь императора. Сначала это вызвало панику, поскольку многие подумали, что на них напала целая армия, пришедшая из-за границы. Обезумев от страха, они решили, что все потеряно, и бежали прочь от места атаки, обозначаемого огнем факелов и звуками рога. Но весь лагерь оставался недвижим: эти люди предпочитают не трогаться с места ночью, даже если поднимутся шум и смятение. К тому же турки, хоть и объятые страхом, не смели двинуться или даже проронить слова без приказа, боясь быть казненными по приказу императора. Тем временем глашатаи императора побуждали их оставаться на месте, ободряя такими словами: “Мусульмане, успокойтесь! Скоро вы увидите, что лагерь под нашим контролем, и враг императора наказан за свое дерзкое нападение”. Они повторяли это снова и снова, ведь если армия оставалась на месте, она должна была разбить врага, а те, кто бежал, неминуемо погибли бы от рук врага или палачей императора.

Когда Влад столь быстро ворвался в лагерь, первой ему встретилась султанская армия, которая после короткого боя обратилась в бегство. Освещая путь факелами, он во главе сомкнутого строя своих людей устремился прямо к императорскому шатру. Однако они ошиблись и достигли шатров везиров Махмуда и Исака, где перебили множество верблюдов, ослов и других вьючных животных. Сражаясь в строю, они не несли ощутимых потерь, но как только кто-то из них отступал в сторону, его немедленно убивали турки… Наконец они отыскали шатер императора, но перед ним уже выстроилось в боевой строй множество воинов. Некоторое время воины Влада сражались с ними, но потом повернули и бросились вон из лагеря, убивая и калеча всех на своем пути».

На самом деле прецедент ликвидации султана прямо на поле боя уже был. И весьма вероятно, что Влад именно на него и ориентировался. Ведь произошло это еще в 1389 году, в ходе первой легендарной битвы на Косовом поле, когда была на века утрачена надежда на независимость Сербии, но султану Мураду пришлось заплатить за это своей жизнью.

Стефан Душан по прозванию Сильный вступил на сербский престол в 1331 году. А уже через пятнадцать лет, благодаря своим полководческим и государственническим успехам, он стал именовать себя Царем сербов и греков. Этот выдающийся правитель ясно видел экзистенциальную угрозу, исходящую от османов для всего христианского мира.

В 1354 году он начал переговоры с папой о крестовом походе. Он готов был признать первенство Рима, а себя предлагал назначить «капитаном христиан». Но вместо совместных действий против турок в том же году венгерская корона бросила вызов сербской. Душан справился с этой угрозой. Но это было последнее его военное предприятие. В 1355 году несостоявшийся «капитан христиан» скончался.

После его смерти сербская единая и могучая держава начинает распадаться. Бывший император ромеев Иоанн VI Кантакузин, удалившийся к тому времени в монастырь, писал об этих событиях, именуя сербов древним именем «трибалы»: «Умер и король, правитель трибалов, и среди них вспыхнул большой мятеж. И Симеон, брат короля, правивший тогда Акарнанией, стремился взять в свои руки всю власть над трибалами, считая, что она принадлежит ему по праву, и склонил на свою сторону многих влиятельных трибалов; и сын короля Урош стал воевать с дядей из-за отцовской власти. И Елена, мать Уроша, не веря ни своему сыну, ни брату своего мужа Симеону, подчинила себе многие города, окружила их и себя большой армией и держала власть, ни на кого не нападая и не начиная войну. И самые сильные из знатных людей отстранили более слабых от власти, подчинив себе ближайшие к каждому города; одни помогали в войне молодому королю, но не участвуя сами в битвах и не подчиняясь ему как повелителю, а посылая на помощь войско как его союзники и друзья; другие помогали его дяде Симеону; а некоторые из них не встали ни на чью сторону, но, держа наготове армию, ждали, чтобы присоединиться к тому, кто победит».

Нам ретроспективно всегда кажется безумием подобное поведение элиты перед лицом угрозы, которая может вот-вот смести с шахматной доски истории всех участников этой распри. Но в том-то и дело, что людьми во все века движет не холодный расчет, а то самое либидо доминанди. И это воспроизводится везде и постоянно. В тот период мы это видим как на сербском, так и на валашском или молдавском примерах.

Сына и наследника Душана Стефана Уроша V прозвали в противоположность отцу Слабым. При нем Сербия начала стремительно превращаться в своего рода конфедерацию княжеств. И у «царя» не было сил противостоять стремлению отдельных князей обрести максимально возможную независимость. Он умер бездетным в 1371 году, став последним представителем правившей около двухсот лет династии Неманичей.

Следующие сербские князья пытались обосновать свою легитимность ссылкой хоть на какую-то кровную связь с угасшим родом. То есть перед лицом уже материализовавшейся во всей своей беспощадности угрозы османов единого общепризнанного лидера не было.

На Косово поле навстречу туркам, которые наступали во главе с самим султаном Мурадом, сербское войско вывел князь Лазарь Хребелянович, имевший к Неманичам очень отдаленное отношение. В том числе и поэтому обеспечить в этой армии единоначалие было практически невозможно.

Вот как рассказывает о легендарной битве сербский историк Сима Чиркович: «В начале лета 1389 г. Мурад стремительно двинулся на Сербию. Кроме собственных солдат его армия включала вассалов и наемников. Через владения вассалов в Македонии он вышел на Косово поле, откуда открывались пути во всех направлениях. При известии о приближении Мурада князь Лазарь, Вук Бранкович, на чьей территории и произошла битва, и король Твртко, направивший крупный отряд под командой воеводы Влатко Вуковича, собрали свою армию.

Место сражения известно точно – это участок Косова поля неподалеку от Приштины, где по сей день находится гробница султана Мурада (на месте захоронения части его праха находится памятный знак); на картах она отмечалась уже с XVI в. Дата битвы также бесспорна – это день святого Вида, 15 июня 1389 г. Несомненно и то, что эмир Мурад был убит, а князь Лазарь взят в плен и казнен в тот же день. Некоторые христианские воины попали в турецкий плен, боснийских же дворян из отряда Влатко Вуковича разыскивали в Константинополе вплоть до 1403 г.

Свидетельства относительно других важных деталей этого события изначально носят противоречивый характер. Например, король Твртко извещал жителей принадлежавшего ему города Трогир и дружественной Флоренции о великой победе, отмечая гибель своих людей, хотя «не многих». Смерть султана, как в Византии, так и в других странах, вплоть до Франции, служила подтверждением победы христиан. Согласно средневековым представлениям, решающее значение при оценке исхода сражения имело то, за кем оставалось поле битвы. Турки задержались на Косовом поле лишь на некоторое время, затем они двинулись на восток – новый султан Баязид, сын Мурада, должен был укрепить свое положение. Вук Бранкович, владевший территорией, на которой происходило сражение, продолжал оставаться у власти, он не сразу покорился туркам.

Точно известно, что сразу начали распространяться несогласованные версии о том, что произошло в ходе сражения. Так, в Венеции, спустя пять недель после битвы, все еще не было известно, кто стал наследником Мурада, венецианскому же посланнику было предписано сообщить тому, кто станет у власти, что правительство его, хотя и осведомлено о столкновении Мурада с князем Лазарем, но весьма «смутно» – «об этом говорили многое, чему полностью верить нельзя». Византийский историк XV в. Халкокондил прямо противопоставляет сообщаемые христианами факты тому, что говорили турки. Последние утверждали, что султан был убит после сражения, во время осмотра поля боя.

С течением времени предания о битве множились. В христианской среде возник мотив предательства, поначалу приписываемого боснийскому отряду и некоему Драгославу, а впоследствии – Вуку Бранковичу. Уже в первые десятилетия после сражения появилась легенда об оклеветанном витязе, пробравшемся в турецкий лагерь и убившем султана. Под влиянием рыцарской эпики была установлена связь между убийцей Мурада и предателем Лазаря – обе роли отводились княжеским зятьям. К концу XV в. уже было известно предание о вече́ре князя и его торжественной речи. Возник целый цикл песен с множеством живописных, весьма далеких от реальности, деталей.

Далекой от реальности была и общая оценка битвы, а также ее последствий. Косовская битва не могла иметь характер крестового похода или защиты христианства, поскольку в тылу ее христианских участников были враги: в момент сражения Сигизмунд Люксембургский выступил против боснийского правителя. Князю Лазарю при посредничестве зятя, Николы Горянского Младшего, удалось заключить перемирие; Твртко же так и остался с Сигизмундом в состоянии войны.

В корне неверна и идея о “гибели Сербского царства” на Косовом поле, так как после сражения государство просуществовало еще несколько десятилетий, переживая расцвет экономики и культуры. По народным преданиям, Косовская битва стала причиной переселений, послужила началом перелома в развитии племен и родов. Это самое популярное историческое событие, которое ярче прочих врезалось в народное сознание сербов. Легенды о битве вплоть до XX в. служили, с одной стороны, для призыва к героическим подвигам и самопожертвованию, а с другой – для осуждения предательства».

Это точка зрения современного историка. Есть и легенда. Но ведь и истории о Владе – по большей части легенды…

Согласно преданию, султана Мурада убил сербский витязь Милош Обилич. Он якобы был зятем князя Лазаря. А другим зятем – Вук Бранкович. И буквально накануне битвы, за последней трапезой тот, опять же якобы обвинил Милоша в намерении предать вождя сербского воинства. Оскорбленный витязь решил доказать свою верность беспримерным подвигом. Во время битвы он прискакал к ставке султана и заявил страже, что намерен перейти на его сторону и сообщить нечто тайное.

Мурад велел допустить его к себе. И тогда Милош нанес ему смертельную рану кинжалом. Герой тут же был изрублен янычарами. А подлинным предателем, согласно этой легенде, оказался клеветник Вук.

В конце битвы турками был захвачен в плен раненый князь Лазарь. И умирающий Мурад отдал приказ его казнить, прежде чем сам покинет этот мир.

Как и отмечает Чиркович, во всей этой истории не вызывают сомнений только два момента – смерти Мурада и Лазаря. Все остальное – героическое сказание. Кто такой Милош (был ли он, был ли он один), какова роль Бранковича, как погиб Мурад – обо всем этом спорят ученые. Но для сербов эта легенда стала основой национального самосознания.

А вот на реальных участников событий она, похоже, произвела совсем другое впечатление. Ведь даже смерть султана абсолютно ничего не дала. Его сын Баязид немедленно принял на себя командование. И, одержав победу, тут же велел задушить своего брата Якуба, чтобы ни у кого не было даже сомнений, кто теперь главный. Все это продемонстрировало сербам, что их враг неумолим и неодолим.

И, хотя сами сербские историки не рискуют выносить суждения о том, был ли предателем Вук Бранкович, но его сын Георгий, о котором ранее упоминалось в связи с битвами Яноша Хуньяди, проявил себя как верный союзник османов. Отказ принять участие в битве при Варне считают одной из главных причин поражения крестоносцев. Правда, и упрекнуть его сложно, зная, что два его сына, которые так же, как Раду и Влад, находились у османов в заложниках, были ослеплены из-за подозрений в неполной лояльности отца. Но при этом еще раньше он отдал свою дочь в гарем султана (впоследствии Мара Бранкович стала одной из самых влиятельных женщин XV века и пользовалась авторитетом при трех султанах – муже, пасынке и сыне пасынка)…

Ночная атака Влада, конечно, ошеломила османов. И надо признать, что в отличие от ситуации на Косовом поле в этом случае шанс у врага османов был. Ведь погибни Мехмед, заменить его было бы некем и вся армия могла быть дезорганизована. Но, поскольку повелитель не пострадал, железную дисциплину, царившую в войске султана, невозможно было поколебать даже ночными атаками, когда непонятно, кто нападает – люди или оборотни.

Впрочем, кое-что впечатлило и самого султана. «Воины императора схватили одного из людей Влада и отвели его к Махмуду, который стал расспрашивать, кто он и откуда. И когда тот рассказал все это, его спросили, знает ли он, где находится Влад, князь Дакии. И он ответил, что хорошо знает это, но не смеет сказать из великого страха. Когда же ему сказали, что убьют его, если не получат ответ, он сказал, что лучше умрет, чем скажет хоть слово. Изумленный Мехмед велел казнить этого воина и сказал, поразмыслив, что, если Влад имеет целую армию таких же воинов, победить его будет нелегко», – сообщает Халкондил.

Но султан ошибался: армия, где все держалось только на ужасе перед своим предводителем, не могла быть устойчивой. И перед лицом неуклонного и грозного продвижения османов все дальше вглубь страны силы Дракулы начали таять просто потому, что мало кто из его головорезов хотел идти в бой без шанса на победу.

Но, конечно, ужас, подлинным повелителем которого был Цепеш, мог наносить морально-психологический урон врагу, даже когда в его собственном распоряжении не было серьезных воинских контингентов.

Ночной бой не заставил султана как-то пересмотреть свои планы – он вел армию на столицу Валахии Тырговиште. Подойдя к городу, османы начали искать место, где разбить лагерь вне пределов досягаемости пушечных выстрелов со стен крепости.

Да, собственно, Мехмеда интересовал не контроль над столицей, ему была нужна голова Влада. А того в Тырговиште, конечно, не было. Его прибежищем теперь были дикие горы и леса. Нападения ждать среди бела дня не стоило, но тут на турок напал ужас.

По еще одной легенде, неподалеку от стен Тырговиште они наткнулись буквально на лес из ^{кольев.} Очевидцы утверждали, что он занимал площадь примерно три километра на один. На колах разной высоты и толщины висели тысячи трупов – самых разных: здесь султан увидел и своих посланцев, и плененных турецких воинов, но в то же время женщин, пронзенных вместе с их грудными детьми.

Увидев все это, ужаснулся даже далеко не сентиментальный Мехмед и мрачно заметил, что тот, кто способен на такое, не остановится на подобном, он пойдет по кровавому пути дальше, много дальше…

Султан не стал штурмовать Тырговиште, он свернул на восток и вышел к Дунаю в поисках Влада. Под крепостью Килиа, имевшей большое стратегическое значение, турки объединились с молдавским войском Стефана Великого. В тот период последний был уже в раздоре с Дракулой. Тем не менее, объединенным силам не удалось овладеть крепостью. К тому же Стефан был ранен в ходе осады, поэтому временные союзники разошлись в разные стороны.

Все эти события заставили Дракулу разделить и так невеликие уже силы. И один из его воевод попытался внезапной атакой нанести османам максимально возможный урон.

Это сражение также описал Лаоник Халкокондил: «Влад оставил за собой армию из шести тысяч человек и приказал им укрыться в лесах недалеко от сил императора и нападать на те отряды, которые приблизятся к ним. Но когда император двинулся в обратный путь, оставленная Владом армия напала на него, думая снискать победу и славу. Узнав о нападении врага, все в лагере, кроме придворных императора, взялись за оружие, и Махмуд приказал Юсуфу пойти и встретить врагов. Сам же Махмуд остался со своими готовыми к битве воинами. Юсуф, завязав бой, был разбит и бежал обратно в лагерь императора. Но Омар, сын Турхана, которому также было приказано атаковать неприятеля, встретил Юсуфа в пути и стал его стыдить: “О несчастный, что ты делаешь? Разве ты не знаешь императора? Неужели он будет доверять тебе, увидев твое бегство? Поистине, он поступит с тобой хуже, чем с врагом, и предаст тебя злой смерти”. Услышав это от Омара, сына Турхана, Юсуф собрался с духом и повернул своих воинов. И вместе они вновь сразились с врагами и одержали верх. В короткий срок они разбили даков и погнали прочь, безжалостно убивая. И так было убито около двух тысяч врагов, и воины вернулись в лагерь, насадив их головы на пики».

Вскоре после этого сражения армия султана покинула территорию Валахии, казалось бы, ничего не добившись, что позволяет историкам по сей день спорить, кто же одержал верх в этом противостоянии и какую роль сыграл дракулианский ужас в том, что султан не пошел на Трансильванию, а возможно, и далее на Венгрию.

Но похоже, Мехмед по ходу развития кампании пришел к мудрому выводу, что он сможет одолеть Влада не воинской силой, а, как сказал бы Александр Сергеевич Пушкин, «мнением народным».

В порту Брэила на валашском берегу Дуная он оставил, снабдив воинским контингентом, Раду Красивого – брата Дракулы и альтернативного претендента на престол. И тот, можно сказать, развернул массовую агитацию и пропаганду. Аргументы, с которыми он обращался к потенциальным подданным, были просты. Он доказывал, что сила султана неодолима, что противостояние с ним обернется только новыми разорениями, а по утверждениям хронистов, в результате похода Мехмеда Валахия и так уже была страшно опустошена.

Кроме того, Раду был известен как человек абсолютно не склонный к садизму и террору, от которых, конечно, все в стране давно устали. Халкондил утверждает, что его аргументация имела полный успех: «И, сказав эти слова дакам, которые пришли, чтобы выкупить пленных, он убедил других прийти и полностью доверять. Они пришли и решили, что лучше им встать на сторону молодого, чем на сторону Влада, и постепенно согласились. Когда другие даки опомнились, то оказалось, что все стали сторонниками Раду. Как только они собрались в армию, он захватил власть, уведя с собой армию императора, и подчинил себе страну. А Влад, поняв, что даки перешли на сторону брата, вернулся к венграм».

Но вернулся, согласно легенде, не сразу. Он якобы скрывался какое-то время в крепости Поенарь, которую несколькими годами ранее возвели те репрессированные, которых он не пересажал на колья, а вместо этого заставил в праздничной одежде таскать камни, пока их платье не превратилось в лохмотья, а сами они – в живые скелеты.

С Владом были жена и сын Михня. Сразу отметим, что это все чисто фольклорная история, причем, похоже, довольно позднего происхождения. Ни в одном историческом источнике она не встречается. Как и многие творения устного народного творчества, она довольно алогична.

Согласно песням сказителей, крепость окружили турки. И некий лучник из числа валахов, симпатизировавших князю, послал стрелу с письмом в окно башни, где как раз в ту пору была жена господаря. Прочитав предупреждение, что скоро турки пойдут на штурм, супруга Влада, почему-то не посоветовавшись с мужем, тут же со страху бросилась головой вниз в пропасть. При этом сам Дракула благополучно из крепости ускользнул по подземному ходу, согласно той же легенде. Так, может, она от мужа на самом деле в пропасть бросилась? Историческая правда состоит в том, что независимо от того, было ли нечто подобное или нет, но реальный, а не легендарный Дракула в это время рассчитывал на брак с родственницей Матьаша Корвина, а вовсе не посылал проклятия небесам из-за трагической гибели жены.

Венгерский король, решив самые неотложные вопросы касательно собственной легитимности, должен был снова предметно задуматься о походе против турок. Его к этому активно побуждали и папа римский, и Венецианская республика. Он и сам понимал, что проблема османов иначе как концентрацией всех сил не может быть решена. Однако у него по-прежнему были проблемы с деньгами.

Он прибыл в Трансильванию, чтобы понять, можно ли рассчитывать на ресурсы «саксонских» городов, и чтобы в целом разобраться в обстановке. И вскоре обнаружил, что не только террор Дракулы, но и его тарифная политика наносили серьезный ущерб немецким бюргерам, на помощь которых он рассчитывал.

При этом, возможно, более выгоден Венгрии был Раду Красивый, который захватил власть в Валахии, а точнее, она сама упала ему в руки, вывалившись из окровавленных пальцев Дракулы. Несмотря на его зависимость от турок, он не сеял вокруг себя ужас и не чинил препятствий свободе торговли. То есть король понял, что трансильванцы не хотят ни воевать с турками, ни, тем более, помогать в этом деле Дракуле. Более того, среди них было немало тех, кто напрямую пострадал от его террора и просто требовал у короля его голову.

Немецкий памфлет 1463 года, к которому мы уже не раз обращались, рассказывает очень странную историю: «Правитель Венгрии написал Дракуле, что хочет отдать ему свою дочь в жены. Дракула приехал, великолепно одетый, взяв с собой 900 человек кавалерии, был прекрасно принят там, ^{и правитель} отдал ему свою дочь, хоть и на словах еще, но по всей форме. Отпраздновав свадьбу, тесть сопроводил его со свитой. Доехав до страны Влада, он остановился и сказал: “Господин муж, я достаточно сопроводил вас”, – а Дракула ответил: “Да, господин”. Теперь он был уверен, что вернется к себе. Тут они окружили его и схватили».

Михаэль Бехайм сообщает, что операцию по аресту Дракулы провел опытный кондотьер Ян Искра. Он происходил из моравского дворянского рода, участвовал в самых разных кампаниях на суше и на море. Был видным предводителем гуситов, но потом перешел на службу к императору Сигизмунду. После его смерти присягнул Ладиславу Постуму и помогал подавлять сопротивление сторонников клана Хуньяди. Но власть Матьяша он все-таки впоследствии признал. И тот его использовал для различных спецзаданий. То, что захват Дракулы произвел именно такой закаленный и умудренный воин, говорит о том, что король прекрасно понимал, какую Влад представляет опасность.

Пленение, согласно источникам, произошло 25 или 26 ноября 1462 года. Дракула был доставлен в Венгрию и оказался на долгие годы в заточении.

Но почему король совершил столь неожиданный шаг? На этот вопрос ему требовалось ответить и папе римскому, и всем тем, кто ратовал за новый крестовый поход. Ведь, казалось бы, Дракула – лютый враг османов, почему бы его не использовать по назначению?

И тут на сцену, как правило, выходят современные апологеты Дракулы и начинают отвечать на совсем другой вопрос: почему та самая немецкая история о Дракуле 1463 года появляется именно после его ареста, а не раньше? И легко дают ответ – заказчиком «черного пиара» был венгерский король, которому всеми этими ужасами надо было оправдать свои действия.

Но на самом деле и причина, и оправдание у Матьяша были и без этого. Прежде чем о ^них поведать, отметим, что объяснение тому, что писать о Дракуле стали после его ареста, имеется и без всякой версии о «заказе». Подавляющее большинство историй, которые приводятся в самом первом документе, посвященном злодействам Цепеша, связаны с Трансильванией. И нет ничего удивительного, что они стали широко известны именно после поездки туда самого короля и его свиты. Ее представители, в отличие от какого-нибудь брашовянского бюргера, были более чем авторитетными источниками для хронистов.

Кроме того, фактологическая база творения мейстерзингера Бехайма опиралось на «показания» вполне конкретного монаха, на глазах которого Дракула вогнал кол в голову его брата по ордену и сотворил еще много другого не менее впечатляющего.

Ну и главное – основным аргументом Матьяша Корвина были вовсе не эти страшные и отвратительные истории. Он обвинял Дракулу в предательстве. Король утверждал, что в его руках оказались письма Влада к султану. Они и были представлены папе римскому. Кстати, именно благодаря этому до нас и дошла суть обвинения. Оригиналы документов были утрачены, но в бумагах Пия II сохранился перевод на латынь одного из посланий Цепеша к Мехмеду II:

«Слуга твоего великого могущества, я пишу тебе, надеясь на милость, сегодня я с армией возвращаюсь в свою страну, и я верю, что Бог позволит мне добраться туда, если позволишь и ты, могущественный. Поэтому я смиренно прошу тебя, Великий, простить мою ошибку и мой грех, который я совершил против тебя, обрекая на страдания твою страну.

Пусть твое великодушие снизойдет на меня, позволь направить к тебе посланцев. Я знаю Трансильванию и Венгрию, знаю об их делах. Если твоему Величеству будет угодно, я смогу предать в твои руки всю Трансильванию, имея которую, ты сможешь и завоевать всю Венгрию. Мои посланцы смогут рассказать тебе больше, а я буду преданным слугой твоим все время, что мне отведено. И пусть Господь благословит власть твою».

Апологеты Дракулы и многие историки заявляют, что письмо сфабриковано, что Влад после всего совершенного не мог пойти на сговор с Мехмедом, а тот не мог бы простить дерзкого Казаклы.

Но если письмо сфабриковано, то кем и зачем? Влад находился в отчаянном положении. Он потерял трон. Он не пользовался поддержкой ни в Валахии, ни в Трансильвании. Кому он в этом положении был опасен? Точно не Матьяшу. Да, конечно, он своей необузданностью мог спутать карты в его сложной военно-дипломатической игре. Но, во-первых, из-за ничтожности его ресурсов такая опасность была чисто гипотетической. А во-вторых, что, собственно, мешало Матьяшу устранить его без всех этих сложностей? В конце концов, Влад ведь и погибнет впоследствии невесть от чьей руки. И никто не стал в этом всерьез разбираться.

То есть мотива для фальсификации у Матьяша не было. А вот у Дракулы мотив для предательства, несомненно, был. Он взвешивал силы сторон и прекрасно понимал, что разобщенный христианский мир крайне уязвим перед лицом единой стальной османской державы. Кроме того, он ведь потерял трон прежде всего потому, что не получил никакой помощи от Матьяша.

Влад вполне мог рассчитывать, что, если действительно выполнит обещанное султану – поможет овладеть Трансильванией, а затем разбить венгров, тот его помилует и вознаградит. Причем необязательно именно троном. О нем, кстати, в письме речи нет. Дракула не мог не понимать, что союз с Матьяшем, который явно никогда к нему симпатий не питал, даже несмотря на выгодный брак, сулит ему отнюдь не такие блестящие перспективы, которые ему мог обеспечить султан. И ведь не стоит забывать, что знакомы они были с подросткового возраста. И можно сказать, что были не совсем чужими друг другу.

Ну и конечно, «дело Креста» Дракулу никогда реально не волновало. Ему нужна была власть и только власть как единственный способ утолить жажду крови…

Да, именно тогда на обложке одного из памфлетов появляется гравюра, где он пирует среди колов, на которых корчатся его жертвы, и вполне можно подумать, что кубок князя наполнен их кровью.

Так или иначе, Матьяш вывел его из игры на долгие тринадцать лет. В эти годы король, конечно, вел боевые действия против турок, и если бы у него не было веских оснований держать Влада в заключении, он бы ему в них весьма пригодился.

Впрочем, есть интересные свидетельства, что, когда к венгерскому королю прибыли послы Мехмеда II с предложением о заключении мира, Матьяш вел с ними переговоры, велев присутствовать при них Дракуле. Современники утверждают, что это действовало на послов угнетающе. Еще бы: «жестокий и звериный вид», да и про лес кольев они наверняка вспоминали. Демонстрация была вполне осознанной – король не стал заключать с султаном мир.

Курицын между тем сообщает нам, чем занимался Влад в заключении: «Рассказывали о нем, что, сидя в темнице, не оставил он своих жестоких привычек: ловил мышей или птиц покупал на базаре и мучил их – одних на кол сажал, другим отрезал голову, а птиц отпускал, выщипав перья».

Схожая информация приводится и в записках Габриэля Рангони, епископа Эгера. То есть Владу необходимо было питаться чьим-то страданием.

Отнюдь не все тринадцать лет он провел в казематах. Со временем его перевели на режим, который сейчас назвали бы домашним арестом. Но и в этом положении Влад не унимался. Снова слово Курицыну: «Когда же король освободил Дракулу из темницы, привезли его в Буду и отвели ему дом в Пеште, что против Буды, – но еще не был допущен Дракула к королю, и вот тогда случилось, что некий разбойник забежал во двор к Дракуле и спрятался там. Преследователи же пришли и стали искать преступника и нашли его. Тогда Дракула вскочил, схватил свой меч, выбежал из дома, отсек голову приставу, державшему разбойника, а того отпустил; остальные же обратились в бегство и, придя к судье, рассказали ему о случившемся. Судья же со всеми посадниками отправился к королю с жалобой на Дракулу. Послал король к Дракуле, спрашивая: “Зачем же ты совершил такое злодеяние?” Он же отвечал так: “Никакого зла я не совершал, а пристав сам же себя убил: так должен погибнуть всякий, кто, словно разбойник, врывается в дом великого государя. Если бы он пришел ко мне и объявил о происшедшем, то я бы нашел злодея в своем доме и либо выдал его, либо простил бы его”. Рассказали об этом королю. Король же посмеялся и удивился его нраву». Нрав в самом деле был исключительный.

Окончательно свободу Влад обрел, когда перешел в католичество. И здесь современные историки не улавливают важный момент. Впрочем, он был важен именно для средневекового христианского сознания: при присоединении Дракулы к католической церкви он принес покаяние, иначе и быть не могло. А значит, Матьяш имел основания надеяться на то, что Влад, возможно, стал другим человеком. Именно теперь, наконец-то, король действительно выдает за Влада свою двоюродную сестру Илону Силадьи.

Но нет, другим Влад не стал. Когда король отправил его на театр военных действий в Сербию и Боснию, он снова рубил турок на куски и снова сажал их на кол.

А между тем наконец возникла ситуация настолько острая, что венгерский престол все-таки решился снова сделать ставку на Дракулу и помочь ему вернуть корону Валахии. Борьба за нее, разумеется, не стихала, пока Матьяш Корвин держал Влада в изоляции. Утвердить там господаря, который не был бы лоялен туркам, изо всех сил пытался все тот же старый друг-недруг Дракулы Стефан Великий. Раду Красивого он прогнал, но лучше от этого не стало. В Валахии к власти пришел гораздо более опасный человек – князь из рода Данешти Басараб III.

Мехмед II тем временем захватил итальянские колонии в Крыму и ликвидировал готско-греческое княжество Феодоро, союзника Молдавии. Таким образом, весь полуостров оказался под контролем крымского хана, который стал еще более активно угрожать Молдавии с юго-востока. С юго-запада надвигались османы. А с запада угрожал Басараб. Фактически державу Стефана взяли в клещи. Это заставило господаря Молдавии 12 июля 1475 года подписать с Матьяшем Корвином договор о совместных действиях против турок и принести ему присягу.

После завершения кампании в Сербии Дракула приехал в Трансильванию. Стефан, забыв старые счеты, настаивал на том, что именно он может стать тем «джокером», который спутает карты османам.

Но Мехмед опередил своих противников. Благодаря своему стратегическому мышлению, он сумел реализовать классическую схему клещей – 26 июля 1476 года в Белом Ущелье воины Стефана были разгромлены армией Мехмеда II и бойцами его валашского союзника Басараба III.

Войско, которое Дракула сумел собрать в Трансильвании, успело только ударить по тылам победоносного войска османов. Влад одержал в этом бою победу. Она уже ничего не могла изменить ни в итогах кампании, ни в его собственной судьбе. И все же ему удалось снова стать господарем, но на очень краткий срок. Влад и венгерский воевода Стефан Батори осенью 1476 года захватили Тырговиште, а затем и Бухарест, будущую столицу Румынии, которая ранее была основана именно Владом, кстати.

Третье правление Дракулы в Валахии было хотя и чуть подольше первого, но совсем ненамного. Перед Рождеством 1476 года Басараб III при поддержке турок перешел Дунай и… о том, что произошло дальше, есть несколько версий. Впрочем, разнятся они лишь деталями.

Вот что пишет Курицын: «Конец же Дракулы был таков: когда был он уже в Мунтьянской земле, напали на землю его турки и начали ее разорять. Ударил Дракула на турок, и обратились они в бегство. Воины же Дракулы, преследуя их, рубили их беспощадно. Дракула же в радости поскакал на гору, чтобы видеть, как рубят турок, и отъехал от своего войска; приближенные же приняли его за турка, и один из них ударил его копьем. Тот же, видя, что убивают его свои, сразил мечом пятерых своих убийц, но и его пронзили несколькими копьями, и так был он убит».

Надо же, какая удивительная коллизия – по ошибке убить собственного командующего!

А вот как посол Стефана Великого транслировал венецианскому дожу рассказ своего господина: «Я заботился, чтобы воеводу Басараба изгнали из Валахии, а поставлен был другой христианский правитель, по имени Дракула, потому что он прежде был известен (как враг турков). И я ждал, что этой идеей возгорится Его Величество король Венгрии, и доказывал ему, что Уладо (т. е. Влад) Дракулиа должен сделаться правителем. И, в конце концов, я убедил короля, и мне было позволено собрать воинов, чтобы осуществить свое намерение и предложить указанного правителя на трон в Валахии. И я незамедлительно собрал воинов, а когда они пришли, то я объединился с одним из королевских капитанов, и, объединившись, мы привели упомянутого Дракулу к власти. И тот, когда пришел к власти, попросил нас оставить ему наших людей в качестве стражи, потому что он не слишком доверял влахам, и я оставил ему 200 своих людей. И когда я это сделал, мы (с королевским капитаном) удалились. И почти сразу вернулся тот предатель Басараб и, настигнув Дракулу, оставшегося без нас, убил его, и также оказались убиты все мои люди, за исключением ^десяти».

Влад был гением террора, но эффективность этого средства всегда краткосрочна. Иначе чего бы он «не доверял влахам»? Вспомним, что и в период своего кровавого шестилетнего княжения он тоже доверял не им, а разноплеменному сброду головорезов. На этот раз ему не дали времени снова собрать упырей под свое крыло.

Есть и еще один важный момент, о котором не говорят ни Стефан, ни Курицын, но упоминает польский историк Ян Длугош, современник событий. Он утверждает, что Цепеш пал жертвой коварного агентурного замысла Мехмеда. В окружение Влада был внедрен убийца, подосланный султаном, и якобы в разгар боя он ловким ударом снес голову господарю, не чаявшему такого подвоха.

Итак, с обстоятельствами смерти Дракулы нет полной ясности. Но ее нет и с местом его погребения. Наиболее распространенная версия утверждает, что он был похоронен в монастыре Снагов, находящемся на острове посередине озера в тридцати пяти километрах от Бухареста.

Во время археологических раскопок в церкви монастыря в 1932–1933 годах была вскрыта могила, которая оказалась заполненной скелетами животных. Это, конечно, выглядело очень странно. Правда, археологи позднее говорили, что, возможно, они докопались до еще дохристианского слоя – и это следы языческих жертвоприношений.

Так или иначе исследователи Дину Розетти и Георгиу Флореску на этом не успокоились и продолжили копать. Их упорство увенчалось успехом. Они обнаружили в том же храме никак не маркированное захоронение мужчины в богатой одежде, схожей по покрою и отделке с той, что, судя по портрету, любил Дракула.

Но сам скелет исследовать не удалось. Как утверждают археологи, вследствие попадания в могилу воздуха останки рассыпались у них на глазах в прах…

Но то, что они успели зафиксировать, ставит новые вопросы. У скелета имелся череп – но как тогда быть с информацией об отрубленной голове Влада, которую якобы отвезли султану?

Впрочем, как выясняется, здесь нет противоречия. Специалисты по османским традициям утверждают, что янычары не отсекали голову, а снимали скальп, набивали эту кожу неким наполнителем и таким образом изготавливали чучело, каковое уже и демонстрировалось в публичных местах.

Если мы вспомним послание Ивана Пересветова, в котором он описывает, как нечто подобное проделали по велению султана с неправедными судьями, то эта версия представляется вполне правдоподобной. Хотя, строго говоря, это ничего не дает. Мы не знаем наверняка как погиб Дракула, а также где и как он был погребен. Разве этого мало для рождения вампирической легенды?

Впрочем, мифически-литературно-кинематографический образ мы разберем позднее. А пока попробуем резюмировать, кем был исторический Дракула. И здесь принципиально важно не пытаться уложить его в общий ряд, не успокаивать себя тем, что его можно дать через запятую с другими извергами той эпохи.

Одну из граней его уникальности очень точно подмечает философ Вадим Цымбурский: «Это уже не просто садизм. Историки сделали немало, чтобы ввести Дракулу в число “великих” садистов Возрождения – эпохи, когда раскрепощенная от традиционных форм энергия подобных людей выплескивалась в непредсказуемых, предельно экзотических в своей разрушительности формах, которые А.Ф. Лосев в “Эстетике Возрождения” назвал “титаническими”. Чем не собратья Дракулы “неаполитанский король Ферранте <…>, неутомимый работник, умный и умелый политик, который и убитых врагов, засолив, рассаживал вдоль стен погреба, устраивая у себя во дворце целую галерею, которую посещал в добрую минуту”, и десятки подобных ему современников Влада III?

Но есть и различие: упоенная игра Дракулы с правдой-справедливостью, в которую, так легко убедиться, он вкладывает особый смысл. Во-первых, это проверка испытуемых на соответствие всем возможным идеалам – честности, красноречивости, зажиточности, изяществу и т. д. Причем любое отклонение от идеала наказывается мучительной смертью. Во-вторых, “правда” Дракулы – это уязвимость человека, т. е. возможность любым способом истолковать слова или поступки как несущие скрытое указание на его казнь, а еще желательнее – даже на вид казни (как в случае с турецкими послами).

Главное, к чему стремится Дракула, – чтобы человек осознал свою уязвимость и тем оправдал свою казнь, чтобы он сам признал себя отклоняющимся от какого-то принятого критерия, в чем-то ущербным или хотя бы произнес нечто, указывающее на предназначенность ему некоего вида казни».

Да, так и есть. Но о чем это говорит? Это не человеческая, это сверхчеловеческая позиция. Как будто Дракула существо другого вида – он каждым актом садизма как физического, так и психологического подчеркивает бренность, слабость, несостоятельность человека как такового.

Он судия немилостивый. Он осознанно замещает Бога, даже претендует на то, чтобы вытеснить его из того пространства, где правит. А то, какие церкви он построил и на какие монастыри жертвовал, не имеет ровным счетом никакого значения. Это просто вопрос престижа – так положено «великим государям».

Но он тотально отвергает сам принцип милосердия. Если мы проанализируем все, что знаем о Владе, то обнаружим, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не проявляет милосердия. Если кому-то случается выбраться живым из лабиринта его подвохов и провокаций, то лишь тому, кто сумел своим ответом угодить господарю.

Отвергая заповедь «не судимы, да не судимы будете», он только и делает, что судит и осуждает на смерть не конкретных людей, но «человеческое слишком человеческое», как скажет много позже Ницше. Но прежде чем подробно поговорить о том, как Влад Колосажатель связан с прозрениями этого мыслителя, обратимся к другому монстру, который умудрился стать персонажем даже не легенды, а сказки и преступления которого помогут нам подобраться к разгадке феномена Дракулы.

Внезапно, глядя на образ святой Жанны, возникает более чем странная для современного сознания мысль – не путаем ли мы на очень глубоком уровне причины и следствия? Например, Столетняя война и святая Жанна. Все считают, что Жанна была послана, чтобы принести победу Франции. А может, все наоборот, весь смысл войны был в том, чтобы миру было явлено такое чудо, как личность Жанны? Вы всерьез думаете, что у Бога количественные критерии?

Ведь рождение, существование, а затем и гибель на гильотине революции Французского королевства – это не чудо. Здесь вполне логично одно из другого вытекает. Но Жанна – это именно чудо, это разрыв логики, разрыв всех представлений о возможном и невозможном. Аналогов ей в мировой истории не найти. Так и что же важнее – столетняя довольно бессмысленная рубка между вассалами двух королей или это никак и ничем не объяснимое явление – явление совсем юной девушки из простонародья при королевском дворе?

В повести Мишеля Турнье «Жиль и Жанна» это событие описано так:

«В конце той зимы 1429 года – а именно 25 февраля – судьбы их пересеклись в замке Шинон. Жиль де Рэ был одним из многих бретонских и вандейских дворянских отпрысков, что встали на защиту дофина Карла, теснимого английской армией. От имени Генриха VI, короля Англии, который пока всего лишь дитя, управляет назначенный регентом его дядя Джон, герцог Бэдфордский. Он же правит в Париже, занимает Нормандию и осаждает Орлеан – ворота на юг Франции.

В Шиноне говорят много, действуют мало. Тамошние политики и военные, испившие полной чашей горечь поражений, – верят ли они еще в дело, которое защищают? Уверенности нет даже у самого дофина Карла, который к тому же из-за супружеских измен своей матери Изабеллы Баварской не осмеливается решительно утверждать, что он сын Карла VI. Блестящее, но бездушное общество злословит, судачит, сплетничает и витийствует под сводами тронного зала, освещаемого огромным камином.

Но вот неожиданно приходит известие о странном посетителе. Двор надеется хоть на какое-нибудь развлечение. Юная девушка, шестнадцатилетняя крестьянка, прибывшая из Марша, что в Лотарингии, утверждает, будто она послана Царем Небесным спасти Французское королевство. Дофин решил принять ее. Для придворных эта сумасбродка весьма желанна: забавы становятся редки в унылую пору изгнания. Карл же, взволнованный, обеспокоенный мрачными новостями, окруженный зловещими приметами, без сомнения, втайне лелеет слабую надежду, словно больной, покинутый врачами и готовый отдаться в руки знахаря».

С восприятием образа Жанны есть серьезная проблема: он растиражирован, как немногие другие в истории. Книги, картины, фильмы, да что там, главное – учебники. И у большинства есть в отношении нее иллюзия знания, вернее знакомства. Все что-то о ней слышали. И так происходит банализация того, что ни в какие рамки не укладывается.

К ней вполне может быть отнесено то, что епископ Роберт Бэррон говорит о самом Христе: «Или Он то, что Он сам о себе говорил, или Он ужасный человек». Епископ поясняет: люди часто говорят, что он, конечно, не был Богом, но является очень интересным человеком, вдохновляющей личностью. «Вообще-то, нет. Он опасная, странная фигура. “Или вы со ^Мной, или вы против ^Меня”, – Он предложил выбор, который не предлагал никакой другой религиозный учитель», – подчеркивает епископ.

Похожее произошло и с Жанной. Фрагмент из протокола ее допроса:

«На вопрос, какой знак она дала своему королю в подтверждение того, что она пришла от Бога, она ответила: “Я всегда вам отвечала, что вы не вырвете у меня этого признания. Идите узнавать у него самого”.

На вопрос, клялась ли она не рассказывать о том, что касается процесса, она ответила: “Я уже прежде вам говорила, что не расскажу вам об имеющем отношение к нашему королю. И того, что касается нашего короля, я и теперь не открою вам”. На вопрос, знает ли она сама тот знак, который дала своему королю, она ответила: “Вы не узнаете этого от меня”. А затем, так как ей сказали, что это затрагивает процесс, она ответила: “То, что я обещала держать в полном секрете, я вам не открою”. И далее сказала: “Я это обещала при таких обстоятельствах, что не могла бы вам сказать этого без клятвопреступления”. На вопрос, кому она это обещала, она ответила, что обещала св. Екатерине и св. Маргарите и это было указано королю. Далее сказала, что это она обещала двум упомянутым святым, хотя те от нее этого не требовали. Жанна это сделала по своему собственному побуждению, так как, если бы она не давала обещания указанным святым, слишком много людей допытывалось бы у нее относительно этого».

То есть надо признать: или, как она сама и утверждала, миссия была ей поручена Архангелом Михаилом и упомянутыми в протоколе святыми, или она была безумна. Третьего варианта просто нет. Хотя для ее врагов англичан был – она ведьма.

Ведь они-то считали, что Бог на их стороне, что права английских монархов на трон Франции вполне обоснованны. Это была давняя история – первым претензии на него предъявил Эдуард III, сын Изабеллы Французской, которая, в свою очередь, была дочерью знаменитого губителя тамплиеров Филиппа Красивого. Все началось ведь еще в 1337 году не просто так, а на основании требований, которые английский двор считал вполне законными.

Но с тех пор минуло уже больше девяноста лет. И простым французам уже не было дела до того, какие права у заморских королей. Они знали теперь одно: англичане – их враги. Но беда была в том, что враги они были не только жестокие, но и успешные.

Жанна росла в атмосфере постоянного страха, что однажды чужаки все же одержат верх и овладеют прекрасной Францией. В тринадцать лет она точно узнала, что на то нет воли Божьей. И что именно она – избранница небес. Узнала, как она того и не скрывала никогда и ни от кого, от Архангела Михаила и святых Екатерины и Маргариты.

Тем временем по Франции начинает распространяться молва, что спасение придет от некой неведомой девы. Жанна лишь со второй попытки убедила капитана города Вокулера Робера де Бодрикура, что ее необходимо сопроводить ко двору дофина (так во Франции именовали наследников престола), ведь она призвана снять осаду с Орлеана и короновать короля в Реймсе. Говорят, она предсказала этому рыцарю печальный исход, ^{случившейся} вскоре битвы при Руврэ, и тот, впечатленный ее провидческим даром, решил рискнуть – вдруг она та самая дева и есть.

При дворе ее решили испытать самым простым способом – дофин затерялся в толпе придворных, и ей предстояло его опознать. Она это сделала без тени сомнений.

«Представ перед королем, она сделала подобающие в таких случаях поклоны и реверансы, как будто всю жизнь воспитывалась при дворе. Затем она обратилась к нему со словами: “Дай Бог Вам счастливой жизни, благородный король”, – хотя до этого она его не знала и никогда не видела, а в зале было немало сеньоров, одетых богаче, чем он. На что король ей ответил: “Но я вовсе не король, Жанна”, – и показал на одного из сеньоров: ^“Вот король^”. Она же ему отвечала: – “Во имя Бога, благородный король, это Вы и никто другой^”», – описал эту сцену историограф Карла VII Жан Шартье.

И более того, как следует из материалов процесса, Жанна дала дофину некий знак, который произвел на него должное впечатление. Правда, он все равно велел придворным дамам проверить на всякий случай, дева ли Жанна. И когда был получен утвердительный ответ, все как будто сошлось…

Ну а когда войско под ее предводительством, нанеся поражение англичанам, сняло 8 мая 1429 года осаду с Орлеана, почвы для сомнений не осталось – она избранная.

«Дева сия сложением изящна; держится она по-мужски, говорит немного, в речах выказывает необыкновенную рассудительность; у нее приятный женский голос. Ест она мало, пьет еще меньше. Ей нравятся боевые кони и красивое оружие. Она любит общество благородных воинов и ненавидит многолюдные сборища. Обильно проливает слезы, [хотя] лицо у нее обычно веселое. С неслыханной легкостью выносит она и тяготы ратного труда, и бремя лат, так что может по шесть дней и ночей подряд оставаться в полном вооружении», – пишет о ней в ту пору камергер и советник Карла VII Персеваль де Буленвилье.

В течение июня она очищает от врагов долину Луары, а затем начинается поход на Реймс, в соборе которого только и могла совершиться подлинно легитимная коронация. И 17 июля дофин, благодаря абсолютной вере Жанны, стал королем Карлом VII. Она присутствовала на церемонии со своим победным стягом в руках. Кстати, позднее на допросах она утверждала, что, несмотря на участие в битвах, сама никого никогда не убивала – она всегда держала в руках то самое знамя и воодушевляла воинов.

Но после Реймса миссия, которая ей была поручена Архангелом и двумя святыми, была выполнена. И оставалось только мученичество как закономерный финал.

В сентябре 1429 года она неудачно пытается штурмовать Париж, который контролировали англичане. Жанна была ранена. Но гораздо тяжелее она страдала от того, что король велел армии уйти из-под стен столицы.

Жиль де Рэ был с ней и под Орлеаном, и под Парижем. Но не был в крепости Компьень, в том бою, который стал для Жанны роковым. Вырвавшись из осажденного бургундцами (союзниками англичан) города во главе отчаянной вылазки, она уже не смогла вернуться под защиту спасительных стен. Ворота оказались закрыты. По сей день спорят, была ли это измена или просто комендант не мог ради нее рисковать тем, что враг ворвется следом.

23 мая 1430 года бургундцы захватили Жанну в плен, а в декабре того же года продали ее англичанам за поистине королевскую сумму в десять тысяч золотых ливров. 21 февраля 1431 года в Руане начался инквизиционный процесс. Пьер Кошон – епископ Бове, приближенный герцога Филиппа III Бургундского, во исполнение воли союзников-англичан пытался уличить Деву в ереси.

«Жанна была молоденькой девушкой – лет девятнадцати или около того, наделенной светлым умом, и она очень осмотрительно отвечала на труднейшие вопросы», – запишет помощник инквизитора Изамбар де Ла Пьер.

Обратим внимание, что никто из современников, знавших ее, ни друзья, ни враги не сомневались в том, что она обладает абсолютно светлым разумом. Так что некоторые современные инсинуации по поводу психиатрической природы ее видений совершенно нелепы.

Чтобы осудить ее, пришлось прибегать к откровенно циничным манипуляциям – ей был предложен выбор – подписать отречение (текст, которого она, будучи неграмотной, прочесть не могла) и отправиться в церковную тюрьму, либо упорствовать и взойти на костер. Но когда Жанна подписала требуемый документ, видимо, просто мечтая вести тихую жизнь, пусть и не свободную, но с возможностью исповеди и причастия, ее поймали в ловушку. Деву вынудили снова облачиться в мужскую одежду (ношение которой было одним из пунктов обвинения), и это позволило «уличить» ее в отступничестве и упорстве в ереси.

На последнем допросе, отвечая обвинителям, Жанна ответила, что в последние дни с ней разговаривали святые и что услышала она от них следующее:

«Бог сказал мне через них, что я подвергла опасности свою душу, отрекшись, и что я обрекла себя на осуждение, пытаясь спасти свою жизнь. Если это не Бог послал их, то я осуждаю себя; но я знаю, что это действительно Бог их послал. Все, от чего я отреклась, я сделала только из страха перед огнем. Если Богу не угодно мое отречение, то я не отрекусь».

Мишель Турнье в своей повести утверждает, что всеми преданную Жанну пытался спасти лишь Жиль де Рэ, тайно пробравшийся в Руан, но не сумевший предотвратить страшное. 30 мая 1431 года ее сожгли.

«Смеха ради ее увенчали картонной митрой, которая все время падает ей на лицо. Костер слишком высок, и палач не может задушить ее с первыми языками пламени, как он это имеет обыкновение делать из христианского милосердия. Так что Жанна будет терпеть нечеловеческие мучения до самого конца. Как только первые языки пламени дотягиваются до нее, она кричит: «Иисус! Иисус! Иисус!» – и этот крик не умолкает до самого последнего вздоха, искаженный страданием и агонией. Когда все кончено, бальи приказывает палачу показать тело, дабы никто не усомнился. И все видят, как в клочьях дыма со столба свисает несчастная дохлятина, наполовину обуглившаяся, с лысым черепом, с вытекшим глазом, с головой, болтающейся над вздувшимся туловищем; а над городом плывет тяжелый запах горелого мяса.

Потрясенный Жиль убегает. Он мчится по улочкам, перелезает через стены, перепрыгивает через ямы, ковыляет по полям. Падает, поднимается, раздирает лицо о кусты ежевики, тащится по колдобинам, бежит дальше, и в его голове неумолчно гудит дьявольская литания обвинений, выдвинутых против Жанны, прерываемая воплями казненной: «Иисус! Иисус! Иисус…»

Он падает, зарывшись лицом в черную землю. И лежит там, словно мертвый, до первых лучей зари. Тогда он поднимается. Но всякий, увидевший его, понял бы, что в нем что-то изменилось, и лицо его стало лицом лжеца, кровопийцы, богохульника, распутника, дьяволопоклонника», – так объясняет катастрофу Жиля Мишель Турнье.

Однако, при всей красоте этой легенды, все было иначе.

На шестом судебном заседании по делу Жанны обсуждалось, пожалуй, главное:

«На вопрос, знает ли она, что ее сторонники приказывали устраивать в ее честь службу, мессу и молитвы, она ответила, что об этом ничего не знает, и если они устраивали какую-нибудь службу, то это не по ее приказанию; однако если они молились за нее, то, как ей кажется, они не делали ничего дурного.

На вопрос, твердо ли верят ее сторонники, что она послана Богом, она ответила: “Я не знаю, верят ли они в это, и я оставлю это на их совесть; но если они этому и не верят, я все же послана Богом”.

На вопрос, думает ли она, что ее сторонники придерживаются истинной веры, если верят, что она послана Богом, она ответила: “Если они верят, что я послана Богом, то они в этом не ошиблись”».

Во всем этом до последней своей минуты была уверена Орлеанская Дева.

А вот фрагмент обвинительного приговора Жиля, который прозвучит через девять лет: «Помянутый Жиль де Рэ, обвиняемый, принес тела детей оных в жертву демонам способом, порицания и проклятия заслуживающим; что согласно многим иным свидетельствам помянутый Жиль де Рэ заклинал демонов и злых духов, принося им жертвы, и что с помянутыми детьми, как мужского, так и женского пола, иногда пока они еще были живы, иногда же после их смерти, а порой и когда они умирали, предавался он отвратительнейшим и гнуснейшим образом греху содомскому и любострастию».

Жорж Батай, внимательно разобравший жуткие протоколы по делу Жиля, отмечает: «Аббат Боссар написал, что процесс маршала де Рэ был “во всех смыслах противоположен процессу Жанны д’Арк”. Но тут же добавил: “Оба они являются самыми знаменитыми судебными делами Средневековья, а быть может, и Нового времени”. С тех пор мы узнали и о других интереснейших судебных делах, но все же эта точка зрения не совсем ушла в прошлое. И если верно то, что книга аббата Боссара, наиболее важная из всех до сих пор посвящавшихся Жилю де Рэ, сегодня устарела, то такого нельзя сказать о протоколах процесса: в самом деле, мало что может сравниться со зловещим обликом этих текстов».

А кстати, вы обратили внимание, что Жанну сожгли в год рождения Дракулы?

Многих людей шокируют те буквально геноцидные практики, которые описаны в Ветхом Завете и которые при том предписаны Богом. Если Бог есть Любовь, задаются люди вопросом, то как это возможно?

Но вот ответ в Псалме 106 – беда стала следствием того, что нечто не было уничтожено полностью:

Истина в том, что при соприкосновении с абсолютно адскими практиками евреи стали перенимать их. Археология подтверждает эти детские жертвоприношения, совершаемые теми, кого они истребляли и изгоняли. Таковы были верования этих народов. И потому таков был приговор для них. И потому Бог осуждает евреев за то, что они его исполнили не в полной мере.

Гилберт Кит Честертон пишет: «Извращенное воображение порождает вещи, о которых лучше бы не говорить. Некоторые из них можно назвать, не причинив вреда, потому что крайнее зло кажется невинным тому, кто его не знает. Эти дела бесчеловечней бесстыдства. Чтобы не блуждать больше в темных тупиках, я отмечу только одну черту – мистическую ненависть к самой идее детства. Мы поймем лучше, почему ведьмы вызывали такую ярость, если вспомним: чаще всего их обвиняли в том, что они мешают женщинам рожать детей. Ветхозаветные пророки непрестанно предостерегали против служения идолам, тесно связанного с детоубийством».

Вы помните, что писал о страданиях детей Достоевский?

«Эту бедную пятилетнюю девочку эти образованные родители подвергали всевозможным истязаниям. Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами за что, обратили все тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и за то, что она не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий своим ангельским крепким сном, еще может в эти лета научиться проситься), – за это обмазывали ей все лицо ее калом и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла! И эта мать могла спать, когда ночью слышались стоны бедного ребеночка, запертого в подлом месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое, существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ним делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к „боженьке“, чтобы тот защитил его, – понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят, и пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столько стоит? Да весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к „боженьке“… Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре неискупленными слезами своими к „боженьке“!»

И эта логика атеиста Ивана, которая в сокращенном виде («слезинка ребенка») известна, наверное, каждому, кажется неопровержимой, если не знать, что были и есть «боги», которые демоны на самом деле и которые требуют от своих поклонников именно детских страданий.

Злодеям, монстрам всех времен особенно важны именно муки детей – это действительно предельный ужас. И они стремятся как раз к предельному ужасу – тому, что просто непостижимо для нормального человека. Для того, чтобы оказаться по ту сторону человеческого и вступить в контакт с нечеловеческим…

Но подобные практики были некогда вполне «нормальны».

У Лукиана Самосатского в трактате «О сирийской богине» рассказывается: «Есть еще и другой обряд жертвоприношения. Он состоит в следующем: увенчав животное, сбрасывают его живьем вниз с пропилей (колоннада храма), так что оно умирает при падении. Некоторые бросают вниз своих детей, но поступают при этом несколько иначе, чем с животными: посадив детей в мешок, они приводят их в храм за руку; дорогою детей ругают и твердят, что это не дети, а быки».

Поэтому в Книге Премудростей Соломона и сказано по поводу исполнителей подобных культов: «Возгнушавшись древними обитателями святой земли Твоей, совершавшими ненавистные дела волхований и нечестивые жертвоприношения, и безжалостными убийцами детей, и на пирах жертвенных пожиравшими внутренности человеческой плоти и крови в тайных собраниях, и родителями, убивавшими беспомощные души, – Ты восхотел погубить их руками отцов наших».

Но то, что Христос делает для детей, – это подлинная революция. Он говорит об их совершено уникальном духовном статусе и ставит их выше взрослых. «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном; и кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает; а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской. Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих; ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лицо Отца Моего Небесного» (Мф.18: 2–6, 10).

«Если соблазнит», а если замучит? Что ждет такого? И здесь, пожалуй, разгадка: именно потому, что дети так близки ангелам, их муки так приятны демонам…

Дело Жиля де Рэ началось с этого письма Жана де Малеструа, нантского епископа, канцлера герцога Бретани, а затем председателя суда, которое было обнародовано в целях сбора свидетельств:

«Доводим до сведения, что во время посещений прихода святой Марии в городе Нанте, где Жиль де Ре нередко проживает подолгу, а также иных окрестных приходов, до нас дошли слухи, а затем и жалобы, равно как и многие донесения людей достойных и добропорядочных, свидетельствующие о том, что мессир Жиль де Ре, рыцарь, хозяин здешних мест и барон, наш подданный и нам подсудный, вместе с несколькими своими подручными зарезал, убил и зверским богопротивным способом погубил множество юных невинных отроков, предаваясь с ними противоестественному сладострастию и пороку содомии, вызывая и заставляя их вызывать ужасных демонов, приносил жертвы этим демонам, заключал с ними сделки, а также совершил многие другие отвратительные преступления, находящиеся в ведении нашей юрисдикции».

Но надо признать, что к крушению Жиля привела не только активность епископа, но и его собственное прогрессирующее отчаяние, которое толкало его на действия, которые никак не могли остаться без внимания герцога Бретонского.

Тяжелым ударом для сира де Рэ стала необходимость уничтожить алхимическую лаборатория в замке Тиффож. Внезапный приезд к нему дофина, будущего короля Людовика XI, потребовал такого отчаянного шага. Наследник престола прибыл, чтобы положить в том крае конец феодальным раздорам. Однако, поскольку еще давний указ Карла V запрещал практиковать алхимию, было ясно, что обнаружение явных признаков поиска философского камня вызвало бы суровую реакцию со стороны дофина. Жилю пришлось лично отдать приказ уничтожить собственную мечту о трансмутации свинца в золото, а соответственно, избавлении навсегда от угрозы разорения. А оно при его давней привычке к поистине королевским тратам было абсолютно реальной перспективой.

Жорж Батай пишет: «Жиль был вконец сломлен, поэтому в какой-то момент ожесточение и гнев ослепили его. Он продал один из последних оставшихся у него замков в домене Рэ, Сен-Этьен-де-Мерморт, бретонскому казначею Жоффруа Леферрону. Узнав, что сир де Вьейвинь, один из кузенов Рэ, охотно купил бы этот замок, потому что когда-то он принадлежал его семье, Жиль подумал, что Жоффруа Леферрон откажется от сделки и примет его условия. Он ошибся. Мы не знаем, почему Жиль так и не смирился с отказом казначея. Вопреки здравому смыслу он решил силой вернуть себе то, что продал. В Сен-Этьен-де-Мерморте не было вооруженного гарнизона. Казначей просто направил туда своего брата Жана, который был духовным лицом и находился под церковным покровительством. Жиль де Рэ столкнулся не просто с казначеем Иоанна V, этот высокопоставленный чиновник явно был лишь доверенным лицом, выступавшим от имени самого герцога. Что бы ни руководило его поступками, в настойчивости Жиля, устремившегося с криком, потрясая оружием, к деревенской церкви, где брат казначея отправлял божественную литургию, было нечто безумное. Под угрозой немедленной смерти – отсечения головы – Жан Леферрон отворил двери замка безумцу, который тотчас же заключил его в кандалы. Этот неистовый порыв натолкнулся на яростный отпор противников Жиля, спровоцировав вместе с тем герцога Бретонского и епископа Нантского на ответные действия. Рэ сопротивлялся, он надеялся спастись, используя различные властные возможности. Он перевел своего пленника, Жана Леферрона, из Сен Этьена, находившегося под юрисдикцией герцога Бретонского, в Тиффож, подвластный лишь королю. Он пытался вступить в переговоры с Иоанном V. Но четырех месяцев хватило. Хотя Иоанн V и Рэ встретились, и эта встреча оставляла Жилю надежду, приблизительно в то же время герцог добился того, что его брат, коннетабль Карла VII, завладел Тиффожем во Франции и освободил Жана Леферрона, на которого Жиль рассчитывал, как на заложника. 15 сентября люди Иоанна V схватили сира де Рэ в Машкуле».

Тут были явлены свидетельства, которые собирал все это время епископ Жан де Малеструа, ведя свое расследование. И показаний было собрано множество. Вот лишь несколько из тех жутких протоколов почти шестисотлетней давности.

Николь, жена Жана Юбера из прихода Сен-Венсан:

«У меня был сын по имени Жан, четырнадцати лет. В Нанте, когда там пребывал сеньор де Ре, к нему подошел некто по имени Спадин, проживавший вместе с указанным сеньором де Ре. Этот Спадин дал ребенку каравай, который мальчик принес домой со словами, что сеньор де Ре пожелал взять его к себе. Мы ответили, что не возражаем. После чего ребенок уехал вместе с этим Спадином и больше никогда не появлялся. Мой муж, Жан Юбер, ходил в замок Ласюз, чтобы узнать у Спадина о судьбе маленького Жана. Первый раз Спадин ответил ему, что он ничего не знает. Второй раз он отказался говорить с Жаном Юбером».

Жан Дарель из прихода Сен-Северен:

«Больше года назад, когда я был болен и лежал в постели, Оливье, которому тогда шел восьмой год, играл с другими детьми на Рыночной улице. Был день святого Петра, Оливье домой не вернулся, и больше его никто никогда не видел».

Андре Барр, сапожник, проживающий в Машкуле:

«Еще на Пасху я услышал, что пропал сын моего друга Жоржа Лe Барбье. Последний раз его видели, когда он собирал яблоки возле замка Машкуль. Кое-кто из соседей предупреждал Жоржа Лe Барбье, чтобы тот не разрешал сыну ходить к замку, ибо ходили слухи, что в Машкуле ели маленьких детей».

Тома Эзе и его жена, проживающие в Машкуле:

«Мы люди бедные, а потому в Троицын день послали одного из наших сыновей, десяти лет, просить милостыню в замок. Мы больше его не видели и не имели никаких известий о нем, кроме одного: дочка соседа, которая в тот же день просила милостыню в замке, рассказала, что сначала хлеб раздали только девочкам, а потом какой-то слуга сказал мальчикам, что если они пойдут с ним, то получат еще и мясо. Она видела, как те пошли».

Перон Лоссар, проживающая в Ла-Рош-Бернар:

«Два года назад в сентябре месяце сеньор де Ре, проездом из Ванна, остановился в гостинице Жана Колена, что напротив моего дома. Так получилось, что одному из слуг сеньора де Ре, по имени Пуату, понравился мой сын, которому было десять лет, и он ходил в школу. Пуату попросил меня разрешить мальчику поехать с ним. Он пообещал одевать его, прекрасно кормить и позаботиться о его будущем. Я ответила, что мальчик еще мал, и я не стану забирать его из школы. На что он сказал, что сам станет посылать его в школу; а мне заплатит четыре ливра. Я разрешила сыну поехать с ним. Он отвел его в гостиницу Колена. Назавтра, когда сир де Рэ выходил из гостиницы, я подошла к нему, чтобы замолвить словечко за своего ребенка, бежавшего рядом с ним. Он ничего не ответил мне, но обратился к Пуату, сказав, что тот сделал отличный выбор, и этот мальчик прекрасен как ангел. Они купили у Колена маленькую лошадку для моего сына, и скоро все уехали. С тех пор, несмотря на все мои старания, я не могла получить известий о сыне».

«Прекрасен как ангел…»

Эти свидетельства и правда как зачин страшной сказки. Жили-были дети, как вдруг Синяя Борода увез их невесть куда, или подошли они к воротам замка и сгинули без следа.

Рыцарский замок – это уникальное явление, это суть Европы. Он воплощает независимость личности от любых посягательств на ее права. Он символ того, что его хозяин может бросить вызов даже высшей власти. Но мог он играть и другую роль – зловещей цитадели, обитатели которой творят темные дела, скрытые за высокими стенами, бросая вызов самому Небу.

Из протокола допроса Жиля де Рэ:

«Далее, когда помянутый сеньор президент спросил, кто его подговорил на злодеяния оные и подучил, как их совершать, он ответствовал, что совершил он их и содеял, следуя своему воображению и мысли своей, а не чьим-либо советам, согласно своему собственному рассудку, стремясь лишь к наслаждению и плотским утехам, а не с какою-то иною целью либо намерением. Помянутый же сеньор президент, удивившись, как он сказал, тому, что названный обвиняемый, по собственному своему желанию и не подстрекаемый никем, злодейства оные и преступления содеял, призвал вновь помянутого обвиняемого сказать, по каким мотивам, с какими намерениями и с какою целью повелел он помянутых детей умертвить, совершал с ними помянутые прегрешения, велел сжигать их трупы, и почему предавался он иным означенным преступлениям и грехам, настойчиво помянутого обвиняемого упрашивая, дабы тот самолично ему сие изложить возжелал с тем, чтобы совесть свою облегчить, каковая, по всей видимости, нечиста была, и благорасположение всемилостивого Господа Спасителя с большею легкостью обрести; тогда помянутый обвиняемый, негодуя на то, что его таким образом допрашивают и сие вызнать у него желают, изрек по-французски в адрес означенного президента: “Увы, монсеньор! Вы терзаетесь, и я вместе с Вами”. Каковой сеньор президент по-французски ему ответствовал: “Я не терзаюсь, но весьма удивлен тем, что Вы мне говорите, и не могу просто этим довольствоваться. Мне хотелось бы услышать от Вас только чистую правду по причинам, о коих я многократно Вам уже сообщал”. Каковому сеньору президенту помянутый обвиняемый ответствовал: “На самом деле никаких других причин, никаких других целей или намерений не было, кроме тех, о которых я Вам сказал; я рассказал Вам о предметах более значительных, чем эти, достаточных для того, чтобы умертвить десять тысяч человек”».

Именно это, ничем не скованное воображение Жиля не только толкало его к изуверству по отношению к детям, но и питало его упорное стремление вступить в контакт с потусторонними силами, обрести с помощью алхимии богатство и могущество.

У него были разные подручные в этом деле. Но самым доверенным стал, как он сам утверждал, мастер оккультных практик, специально привезенный из Италии, – Франческо Прелати.

Во время следствия им была устроена очная ставка. И вот ее протокол:

«Каковые Жиль, обвиняемый, и Франческо, ответствовали, что помянутый Франческо совершил несколько заклинаний демонов, и в особенности одного из них по имени Баррон, по повелению названного обвиняемого, как в отсутствии его, так и в присутствии; более того, помянутый обвиняемый сказал, что он присутствовал на двух или трех заклинаниях, в частности, в названных Тиффоже и Бургнефе-ан-Рэ, однако что никаких демонов он там никогда не видел и не слышал, хотя и передал при помощи названного Франческо, как о том оба они говорили, помянутому Баррону долговую расписку, его собственною рукою составленную и подписанную, в коей помянутый Жиль названному Баррону и воле его покорялся, обещавшись подчиняться его повелениям, но притом, однако, сохраняя душу свою и жизнь; и что помянутый обвиняемый названному Баррону обязался руку, глаза и сердце детское преподнести».

И действительно, согласно свидетельствам других подручных Жиля, этот чудовищный «дар» был демону поднесен. Отметим удивительную деталь: Жиль совершает абсолютно изуверские вещи, он, кроме того, по запросу демона приносит ему страшную жертву, но при этом он убежден, что душу свою он может сохранить для Царства Небесного, да и земную жизнь ему терять не хочется. Это какой-то фантастический кровавый инфантилизм.

Удивительно, но Жиль в абсолютно сатанинском ключе реализовал призыв «будьте как дети», потому что мы знаем, что дети бывают бездумно жестоки, просто не осознавая еще чужую боль. Что и как осознавал Жиль – тайна, несмотря на его предельную откровенность со своими судьями. Потому что крайне трудно представить себе ход мысли инфантильного монстра.

Поражает финал очной ставки: «Тогда помянутый сеньор президент распорядился, чтобы названный Франческо вернулся в свои покои, или туда, где он находился под стражей. А обвиняемый помянутый, повернувшись к названному Франческо, вздыхая и со слезами, молвил по-французски: “Прощайте, Франческо, друг мой! Мы больше не увидимся в этом мире; я молю Всевышнего, чтобы Он даровал Вам терпение и разум, и будьте уверены: если возымеете Вы долготерпение и надежду на Бога, мы свидимся вновь в райских кущах. Молитесь Богу за меня, а я буду молиться за Вас!” и, сказав сие, он помянутого Франческо обнял, а тот немедля удалился».

Удивительна, конечно, такая вера в свое спасение у подобного монстра. Мишель Турнье полагал, что Жиль вверил свою душу святой Жанне. Но дело в том, что ее имя ни разу в протоколах не встречается. Опровергает красивую версию о том, что сеньора де Рэ, мол, толкнула на путь преступлений страшная казнь Орлеанской Девы, и то, как сам Жиль рассказывает о своем пути: «Он признался внезапно, объявив, что совершил и содеял иные неслыханные и ужасные преступления, вершил беззакония, противные Господу и заповедям Его, со времени юности своей, и что творил святотатства, причиною коих было дурное воспитание, полученное им в детстве, приведшее к разнузданности, стремлению делать все, что нравится, и страсти к любым беззакониям, посему он призвал всех, кто при том присутствовал и у кого были дети, воспитывать их в благопристойности и прививать им всяческую добродетель во время детства их и юности».

Какая удивительная проповедь в устах изверга! Тем более что далее он с полной откровенностью повествует о действительно «неслыханном и ужасном».

Секретарь процесса беспристрастно фиксирует: «Названный Жиль де Рэ, обвиняемый, добровольно и у всех на виду сознался, что ради удовлетворения пыла и похоти плотской он похищал сам или силою слуг своих великое множество детей, число коих он в точности указать не мог; каковых детей он убивал сам или силою слуг, совершал над ними злодейства и грех содомский (…) Когда же дети оные умирали, он обнимал их и целовал, а у кого были самые красивые головы и члены, тех он отдавал на всеобщее обозрение, а затем приказывал безжалостно вскрыть тела их и наслаждался, глядя на их внутренние органы».

Это далеко не самые ужасающие и отвратительные подробности деяний Жиля. Но множить их, вызывая у читателей тошнотворную реакцию, не стоит.

Обратимся к еще одной важной детали: «Когда же спросили его о месте, в коем он совершил указанные преступления, и о том, когда он сие начал творить, а также о числе убиенных, он ответствовал: в начале в замке Шантосе, в год, когда скончался сеньор де Ласюз, дед его, в каковом месте он убил сам и силою слуг своих множество детей, и число их велико – каковое число он в точности припомнить не может».

И тут действительно можно попытаться соотнести начало его кровавого разгула с датой смерти Жанны. Дед его скончался через год после сожжения Девы. Но что это, строго говоря, доказывает? Мы никак не можем говорить, что причиной патологического надлома стала ее гибель.

Впрочем, Жорж Батай считал, что этот кровавый извращенец, хоть и сражался рядом с Жанной, просто не понял, на самом деле, кто она такая. И гораздо вероятнее, что, став полным хозяином замков и наследства своего деда (который и правда никак не заботился о благовоспитании своего внука, рано оставшегося без родителей), Жиль просто окончательно утратил контроль над внутренними демонами.

А вот с вызыванием демонов внешних дела у него обстояли неважно:

«Далее, помянутый Жиль, обвиняемый, сознался, что названный Сийе привел к нему другого заклинателя, почти тотчас же скончавшегося. И вследствие внезапных сих смертей и препятствий, возникших против его преступных устремлений, сотворяя заклинания помянутые и иное тому подобное, он, по словам его, поверил в то, что милосердие Божие и заступничество Церкви, от каковых сердце его и надежда никогда не отворачивались, пришли с благостию и состраданием ему на помощь, позволив выдержать испытания и опасности, кои на пути его встречались; и по этой причине он намеревался отказаться от порочной своей жизни и отправиться в паломничество в Иерусалим ко Гробу Господню и к иным местам Страстей Господних и сделать все возможное, дабы снискать от благости Спасителя нашего отпущения своих грехов».

Впрочем, благого намерения он не исполнил, а напротив, очень быстро принялся за старое. И, тем не менее, этот допрос завершился очередной проповедью: «Затем, сделав признание сие в суде добровольно и без принуждения, он призвал народ, там находившийся, и в особенности более многочисленных духовных лиц, непрестанно чтить Мать и Заступницу нашу, Святую Церковь, великие ей оказывать почести и никогда от нее не отступать, добавив недвусмысленно, что не направь он сам, обвиняемый, сердце свое к Церкви оной и не возлюби он ее, никогда бы не удалось ему избежать злых козней дьявольских; более того, он уверял, что по причине чудовищности злодейств его и преступлений дьявол давно бы уничтожил тело его и забрал к себе душу».

Собственно, давать показания Жиль начал именно из страха за свою душу. Когда он впервые предстал перед судом, он был дерзок и высокомерен. Бросал оскорбления в лицо недостойных, по его мнению, представителей клира. Но когда он был отлучен ими от церкви, с ним уже на следующем допросе произошла разительная перемена – он на коленях молил вновь вернуть его в ее лоно, ибо иначе его ждет вечная гибель. И когда просьбе вняли, он и начал давать на самого себя обличающие показания.

Кстати, анализируя их, можно легко опровергнуть появившихся в «просвещенные» времена его защитников. Конечно, они уверены, что обвинения лживы и процесс был организован герцогом Бретани, чтобы поживиться имуществом «несчастного» Жиля. Неопровержимым доказательством того, что все это не происки инквизиторов и не самооговор сломленного пытками благородного маршала Франции, является один очень показательный момент – все его черно-магические опыты не давали искомого результата. То есть были какие-то эффекты, типа полтергейстов, а может, имитаций его заклинателей. Но сам он лично ни разу с дьяволом дела не имел. Но неужели, если бы инквизиторы действительно что-то «состряпали», они не добавили бы процессу эту не просто деталь, а, можно сказать, базу?

Вообще, если сравнивать Жиля с Дракулой, бросается в глаза, что маршал не только не «зломудр», как валашский воевода, но, пожалуй, даже простодушен. Его как будто помимо воли просто несет по волнам ужаса.

Анрие Грияр, один из его подручных, добавляет интересный момент: «Далее, он сказал, что слышал от помянутого Жиля, обвиняемого, что родился под таким созвездием, что, по его словам, никто не способен узнать или понять ни отклонений его, ни тех непозволительных поступков, в коих он виновен был».

Да, «отклонений»…Но ведь у Дракулы не было сексуальных отклонений. Откуда мы это знаем? Да ровно потому, что о них никто из его обличителей не сообщает. А если бы был хоть намек, несомненно, не упустили бы. Но вот ведь в чем дело, выясняется, что и для Жиля наслаждение было связано только с сексуальной сферой, но он сам признавался, что она не была главной.

Этьен Коррийо, прозванный Пуату, другой его слуга и исполнитель самых темных желаний, приоткрывает завесу тайны: «Далее, он показал, что он, свидетель, видел и слышал, как помянутый Жиль де Рэ порою бахвалился тем, что получает значительно большее удовольствие, если убивает и режет либо повелевает убить помянутых мальчиков и девочек, если видит, как они томятся в ожидании смерти и умирают, отрезает им головы и члены, видит их кровь, нежели если над ними распутства учиняет».

Это, равно как и у Дракулы, вампиризм. Только оба они пили не кровь непосредственно, а страдания своих жертв. Но разве это что-то материальное? Мы поговорим чуть позже о том, что такое гармонбозия…

Но Дракула, хоть и был в заключении, никогда не представал перед судом. И у нас нет доступа к его душе, в отличие от души Жиля, которую тот буквально выворачивал наизнанку перед судьями, а затем и простыми горожанами. И продолжил это свое раскаяние чудовища вплоть до ступней эшафота.

Вот как в материалах процесса описана казнь сира де Рэ и его слуг Анрие и Пуату: «В тот же день, около девяти часов, была устроена большая процессия, в коей великое было множество людей, молившихся Богу за помянутых приговоренных; когда же последние оказались на месте казни, помянутый Жиль де Рэ исповедовал и увещевал слуг своих во спасение душ их, прося их быть сильными и мужественными пред дьявольскими искушениями и весьма покаяться в грехах и в проступках, верить в милосердие Божие и в то, что нет ни единого греха, каковой может быть свершен человеком и какового Бог наш милостивый не простил бы в благости Своей и милосердии, если грешник в сердце своем великое сожаление и раскаяние несет и просит у Него прощения со всею твердостью. (…) И они должны стремиться покинуть сей мир, исполненный лишь страданий, дабы отойти к славе вечной. И тогда они, вместе сотворившие зло, после того как души их отлетят от тел, встретятся во всей славе с Господом в раю. И просил он их поступить, как сказал он, не упорствовать в заблуждениях своих в то малое время, что осталось им, а не то потеряют они названную милость и никогда уже более она к ним не снизойдет. Помянутые Анрие и Пуату поблагодарили тогда названного Жиля де Рэ за добрые его советы и предупреждение, кои дал он им во имя спасения их душ, и сказали, что за благо почитают смерть в этом мире и что он вселил в них великое желание поверить в милость Божию, а также веру, что отойдут они в рай во славе Его, а хозяину своему они пожелали того же, что и он им желал. И после того, как он их наставлял таким образом, опустился он на колени, сложив на груди руки и прося прощения у Господа и умоляя не судить о нем по проступкам его, а явить милосердие, коему он себя вверяет, а народу говоря, что он брат их и христианин, и прося народ сей, а также и тех из них, чьих детей он загубил, молиться за него Господу нашему, исполнившись пылкой к Нему любви, и просил у всех простить его от чистого сердца и заступиться за него перед Богом, как если бы они за себя просили. (…) И затем, дабы подать добрый пример помянутым слугам своим, он возжелал умереть первым. Помянутые слуги его незадолго до смерти говорили с ним и просили быть сильным, как подобает истинному рыцарю, ради любви к Богу, и памятуя о страстях, кои претерпел Он во искупление грехов человеческих. И умер Жиль де Рэ в раскаянии. И прежде чем пламя охватило тело его и внутренности, оно было извлечено и положено во гроб, каковой отнесен был в церковь кармелитов в Нанте, где и погребен. И тотчас же были повешены и сожжены помянутые Анрие и Пуату, так, что остался от них лишь прах. И каялись они, и сожалели о деяниях своих, и испытывали раскаяние сие и угрызения совести до самого конца».

И ведь толпа и в самом деле молилась за него…

Дракула, как нам известно, погиб без покаяния. Впрочем, одна из бретонских легенд гласит, что и у сира де Рэ все же была встреча с демоном, которая роковым образом сказалась на его посмертной судьбе. То есть, хотя люди и молились, глядя на его слезы ужаса и раскаяния, память народная его не простила.

Снова фольклорная фантазия смешивает грехи реального Жиля с преступлениями Синей Бороды. Батай рассказывает, что согласно этой легенде в замок сира де Рэ случайно заехала молодая пара – граф Одон де Тремеак, сеньор Кревентский, и его прекрасная невеста Бланш де Л’Эрминьер.

А затем произошло немыслимое: «Внезапно, по знаку сеньора, лучники схватили графа Одона де Тремеака и бросили его в глухую темницу; затем Жиль заговорил с юной девушкой о замужестве. Бланш заплакала горючими слезами, а капелла в это время озарилась светом тысячи свечей, часы радостно звонили, и все готовились к свадебному пиру. Бланш привели к подножию алтаря; она была бледна, как прекрасная лилия, и дрожала всем телом. Монсеньор де Лаваль, в роскошном одеянии, с бородою ослепительно рыжего цвета, подошел и встал рядом с девушкой. “Скорее, мессир капеллан, венчайте нас!” – “Я не хочу выходить замуж за этого монсеньора!” – вскричала Бланш де Л’Эрминьер. – “А я хочу, чтобы мы поженились”. – “Не делайте этого, святой отец”, – молвила юная дева, рыдая. – “Подчиняйтесь, я приказываю вам”. Бланш попыталась убежать, но Жиль де Рэ схватил ее. “Я подарю тебе, – сказал он, – самые чудесные украшения”. – “Оставьте меня!” – “Тебе отдам я мои замки, мои леса, поля, луга!” – “Оставьте меня!” – “Тебе отдам тело свое и душу!..” – “Я согласна! Согласна! Слышишь, Жиль де Рэ? Я согласна; и отныне ты принадлежишь мне”. И Бланш преобразилась в дьявола светло-лилового цвета, который и стоял теперь пред бароном. “Проклятие!” – возопил тот. – “Жиль де Лаваль, – изрек демон с внезапной зловещей ухмылкой, – за преступления твои Господь оставил тебя; теперь ты достояние ада, и с этого дня на тебе будет личина преисподней”. Тут же он делает знак, и борода Жиля де Лаваля из рыжей становится темнее темного. И это еще не всё демон добавляет: “Теперь ты больше не будешь Жилем де Лавалем; ты будешь Синей Бородою, самым отвратительным из людей, пугалом для маленьких детей. Имя твое будет предано анафеме в веках, а после смерти прах твой будет развеян по ветру, в то время как злодейская душа твоя будет спускаться в глубины преисподней”».

Батай отмечает: «Хотя составитель этой версии легенды не знал, что после казни тело сира де Рэ не было обращено в прах, ему был почти в точности известен реальный ход событий. Видимо, он знал, что в какой-то момент демонический маршал, предложивший бесу заключить с ним договор, постарался изъять из своих обязательств тело и душу (а точнее, “жизнь свою и душу”), которыми дьявол все же овладел, прибегнув к хитроумной уловке».

Для эпохи декаданса не просто характерен интерес ко злу. Нет, для нее характерна реабилитация зла. Но при этом, поскольку ориентиры утеряны, самым точным образом становится «Пьяный корабль» Артюра Рэмбо:

Герой романа «Там внизу», пожалуй, главный персонаж той эпохи – писатель-декадент. И он сочиняет роман о Жиле де Рэ.

«Отбросив тогда перо, он откинулся в кресле и, предавшись мечтам, перенесся в Тиффож – в этот замок, куда нисходил сатана, столь упорно не показывавшийся маршалу, и где, без ведома Жиля вселившись в него, увлекал его в исступленные радости убиений.

В этом сущность силы сатаны, думал он, и если поразмыслить, то вопрос о внешних видимых воплощениях покажется второстепенным. Чтобы явить свое бытие, демону вовсе не нужно облекаться видом человека или животного. Для самоутверждения ему достаточно, если он изберет обиталищем своим душу и, изъявляя, подтолкнет ее к непостижимым преступлениям. Нашептывая, тешит он людей надеждой, что, освободив их от своего, часто им самим неведомого пребывания, он явится, повинуясь заклинаниям, и скрепит с ними торжественный договор, по которому наделит их дарами взамен требуемых злодеяний. Иногда одного желания заключить с ним договор достаточно, чтобы он вселился в нашу душу.

Все современные учения Ломброзо и Модслея не способны объяснить нам необычные злодейства маршала. Нет ничего проще, как объявить его маньяком, так как он был таковым на самом деле, если под маньяком разуметь человека, одержимо^го всевластной, навязчивой идеей. Но таков, в большей или меньшей степени, каждый из нас, начиная с торговца, все помышления которого сводятся к прибыли, и кончая художником, всецело поглощенным рождением своего творения. Но почему и как стал маньяком маршал? Вот чего не ведают все Ломброзо мира. Поражение головного мозга, строение мозговой оболочки не дают нам ровно никакого ответа на вопрос. Это лишь производные явления, следствия, порожденные неизвестной причиной, которую ни один материалист мира не сможет объяснить. Слишком легко утверждать, что убиения и святотатства порождаются расстройством мозговых тканей. Знаменитые психиатры нашего времени пытаются исследованием мозга безумных обнаружить поражение или изменение серого вещества. Хотя бы и так! Возьмем, к примеру, женщину, одержимую бесовством, допустим, что у нее действительно поражен мозг, но вопрос в том, явилось ли это поражение следствием ее бесовства или, наоборот, поражение вызвало бесовство! Развратители духа не прибегают еще к помощи хирургии, не отсекают частиц мозга, не пользуются искусством трепанации. Они ограничиваются воздействием на ученика, действуют более верными средствами – внушают ему низменные мысли, развивают в нем дурные инстинкты, исподволь толкают его на путь порока. И если серое вещество испытуемого меняется под влиянием беспрестанных внушений, то это явное доказательство, что поражение мозга не причина, а следствие душевных состояний.

А потом… потом, разве не безрассудны, как подумаешь, современные учения, смешивающие воедино преступников, одержимых, бесовствующих и безумных! Девять лет назад четырнадцатилетний ребенок Феликс Леметр убивает незнакомого маленького мальчика, обуреваемый жаждой видеть его страдания, слышать его вопли. Распоров ему ножом живот, он вертит, поворачивает лезвие в теплой ране и медленно потом перепиливает ему горло. Не обнаруживает никакого раскаяния, выказывает себя на следственном допросе разумным и жестоким. Доктор Легран дю Соль и другие специалисты терпеливо наблюдали его целые месяцы и не могли напасть ни на один признак безумия, не нашли в нем чего-либо похожего на манию. И при всем том он получил даже сносное воспитание, не был совращен другими!

Точь-в-точь как бесовствующие, которые творят зло ради зла. Они не безумнее монаха, охваченного молитвенным восторгом в келье, не более безумны, чем человек, творящий добро ради добра. Здесь речи нет о патологии. Они являют два противоположных полюса души – этим сказано всё!

В XV веке такие крайние устремления воплощались Жанной д’Арк и маршалом де Рэ. Нет оснований считать Жиля безумнее Девы, непостижимый успех которой не имеет ничего общего с помешательством и бредом. Как бы там ни было, страшные ночи бывали, должно быть, в этой крепости, подумал Дюрталь, мысленно переносясь в замок Тиффож».

Здесь очень верно показана тщетность банальных объяснений природы зла. Но в то же время мастерски, в несколько абзацев уложено его фактическое оправдание через подмену понятий, ставящее знак равенства между святостью и сатанинской одержимостью.

Писатель Дюрталь жаждет раскрыть тайну Жиля: «Нет источников, которые помогли бы нам спаять эту жизнь, столь причудливо пересеченную на две половины. Но из моего рассказа ты, вероятно, угадываешь связующие нити. Разберемся точнее. Я только что отметил неподдельный мистицизм этого человека. Он был свидетелем самых необычных событий, которые развертывала когда-либо история. Появление Жанны д’Арк окрылило, конечно, устремление его духа к Богу. Но от пламенного мистицизма всего лишь шаг до безумия сатанизма. Все соприкасается в потустороннем мире. Пламя его молитв излилось на почву сатаны. И на это его подтолкнула, направила толпа святотатственных священников, алхимиков, заклинателей демонов, которыми он был окружен в Тиффоже».

Но никакой тайны не было. Не было никакого перелома. Было нарастание зла, нарастание одержимости – того, что, согласно признаниям самого Жиля в ходе процесса, началось очень рано.

Кого может привлечь кровавый инфантил, полностью порабощенный изуверской страстью? Но Дюрталь рисует иной образ – отчаянного искателя тайных знаний. Преступного, но привлекательного в своей изысканности и обреченности. Классическая приманка декаданса.

В поисках разгадки личности своего героя писатель ищет современных ему сатанистов. Он добивается своего – оказывается на черной мессе. Однако она вызывает в нем отвращение не только кощунствами, которые там творятся, но и чудовищной пошлостью участников – круг замкнулся. Дюрталь не обретает ни ответов, ни смысла.

Неверно ставить знак равенства между самим автором «Там внизу» и его героем. Гюисманс, пережив искушение злом, станет ревностным католиком. И последующие его произведения будут полностью христианскими по своему духу. Он понял, что романтический побег во мрак – это очередная «перезагрузка Матрицы» и не более.

И он нашел в вере то, что герой романа безуспешно ищет на темной стороне – спасение от пошлости и бессмысленности окружающего его мира – подлинный прорыв по ту сторону. То, о чем в шестидесятых годах следующего века будет мечтать Джим Моррисон – Break on through to the other side. Но лидер Doors будет «прорываться» опять теми же самыми декадентскими способами, которые только запускают на разные, но равно безысходные орбиты…

Гюисманс так рисует взгляды своего героя:

«Буржуазия заместила дворянство, поглощенное забавами, забрызганное грязью. Ей обязаны мы бесстыдным распространением гимнастических обществ, пьяных игорных клубов, скачек. А современный промышленник думает лишь о том, чтобы утеснять рабочих, производить плохие товары, подделывать их качество, обвешивать при продаже.

Что касается народа, то у него похитили необходимый страх древнего ада и внушили, что тщетно надеяться ему обрести после смерти возмездие его горя и страданий. Лениво влачит он бремя плохо оплачиваемой работы и пьет. Временами, упившись слишком пламенными напитками, он восстает, превращаясь в дикого, жестокого зверя, и его убивают!

Что за дурман, о Всеблагой Боже! И подумать только, что этот XIX век так восхищен собой, так полон самообожания! Одно лишь у него на устах слово – прогресс. Прогресс чего? В чем? Ибо не достиг ничего великого этот презренный век!»

Показательно, что отвращение ко всему вышеперечисленному испытывали очень разные люди. Например, русский консервативный мыслитель Константин Леонтьев восклицает: «Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать, что Моисей восходил на Синай, что эллины строили свои изящные Акрополи, римляне вели пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под ^{Арбеллами,} что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари бились на турнирах для того только, чтобы французский или немецкий, или русский буржуа в безобразной комической своей одежде благодушествовал бы ^“индивидуально^” или ^“коллективно^” на развалинах всего этого прошлого величия?… Стыдно было бы человечеству, чтобы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки».

Леонтьев и вовсе закончит свою жизнь православным монахом. А вот его современник Шарль Бодлер, автор сборника «Цветы зла» и один из плеяды «проклятых поэтов», напишет фактически манифест отречения от мещанского мира с совсем другим финальным призывом.

Его текст начинается констатацией бессмысленного убожества окружающей реальности:

«Жизнь – это больница, где каждый пациент страстно желает перелечь на другую кровать.

Кому-то хотелось бы хворать у печки; другой уверен, что выздоровеет возле окна.

Мне кажется, что я бы всегда чувствовал себя хорошо там, где меня сейчас нет; и вопрос о переезде туда – вот что я обсуждаю непрестанно в беседах с моей душой».

А дальше он предлагает своей душе самые разные варианты ландшафтов и климатических зон от Лиссабона до тундры, вопрошая ее, где бы она ощутила гармонию бытия. Но душа безмолвствует.

«В ответ – ни слова. Не умерла ли моя душа?» – озадачен поэт.

Но нет, в итоге он получает направление движения:

«Наконец душа моя взрывается возмущением, и слова, что она выкрикивает мне, воистину мудры: “Не важно! Не важно, куда! Все равно, лишь бы прочь из этого мира!”»

К концу XIX века эта ненависть к банальному мещанскому существованию, благодаря таланту тех, у кого оно реально вызывало тошноту, становится, фактически модой. Из нее родится в том числе и политический активизм.

Замечательный русский композитор-авангардист Сергей Курехин говорил: «Если вы романтик – вы фашист». Сильное высказывание. Но в нем не стоит видеть оправдание тоталитарной идеологии. Скорее (что бы ни имел в виду парадоксальный музыкант и мыслитель) в этой фразе содержится огромный вопрос к романтизму как идейному движению, к его корням и плодам. Ошибка в трактовке этой фразы вытекает из нашей привычки позитивно маркировать романтизм. То есть романтик – это всегда хорошо в массовом сознании. Но это из-за неверного понимания терминов. Это не «вздохи при луне». Именно романтизм открывает дорогу оправданию зла. Далее мы увидим, как и что рождается из мрачных фантазий отчаявшихся художников.

А начиналось все примерно так, как описывал Пушкин, говоря о круге чтения Татьяны Лариной:

Но ведь и Пушкин отдал дань вампирической теме. Вот, например, не слишком широко известное его произведение «Марко Якубович» – это стихотворение в прозе – перевод одного из творений французского писателя и любителя таинственной экзотики Проспера Мериме:

«Калуер», побеждающий вурдалака, – это «монах» по-сербски. И здесь Пушкин, вслед за Мериме, старается быть близок к исконным народным представлениям о том, что такое вампир.

Нет, мыслями Татьяны такое существо завладеть точно не могло. Но ведь Пушкин указывает непосредственно на «отца» того самого образа, который «тревожил сон отроковицы» и впоследствии фактически сольется с Дракулой Стокера, – на лорда Байрона.

Показательно, что Вампир «родился» одновременно с другим монстром – Франкенштейном. И произошло это в таком месте и при таких обстоятельствах, что лучше для жанра готического романа и не придумаешь.

1816-й современники назвали «годом без лета». Зимние холода не ушли весной. И лето не принесло тепла. Байрон в сопровождении личного врача Джона Полидори приехал в Швейцарию. Там они встретились с Перси Биши Шелли, его девятнадцатилетней гражданской женой Мэри Уоллстонкрафт-Годвин, а также со сводной сестрой Мэри, Джейн Клэр Клэрмонт. Последняя была влюблена в Байрона и всех перезнакомила, чтобы иметь возможность чаще видеться с предметом своей страсти. И действительно, они поселились в соседних виллах и часто вместе коротали холодные ветреные вечера.

В один из них Байрон предложил каждому придумать какую-нибудь историю про что-нибудь сверхъестественное. Инициатор изложил зловещий сюжет о вампире, но ни развивать, ни записывать его не стал.

Юная Мэри подошла к задаче ответственнее всех – тогда она и придумала фабулу будущего своего романа «Франкенштейн, или Современный Прометей». Джон Полидори тоже нечто сочинил и озвучил. Но главное, он записал историю Байрона, которую по возвращении в Англию оформил в небольшую повесть.

Первые ее издания вышли под именем Байрона, хотя он и отрицал свое авторство. Но, так или иначе, образ главного героя, лорда Рутвена, был абсолютно «байроническим», во многом повторяющим характерные черты уже ставших популярными его социопатических персонажей Чайльд Гарольда или Манфреда. С небольшим добавочным нюансом – кровопийством.

«Причудливость характера открыла ему доступ во все дома; все желали видеть его; жаждущие сильных впечатлений и теперь ощущавшие тягость скуки, львы света были рады видеть перед собою предмет, способный привлечь их внимание. Несмотря на мертвенную бледность его лица, черты которого были прекрасны, но которые никогда не разогревал ни румянец скромности, ни пламя сильных страстей, многие из красавиц старались привлечь его внимание и приобрести хотя бы нечто, похожее на привязанность», – так описан лорд Рутвен в повести.

Согласно ее сюжету, молодой сэр Обри встречает этого таинственного персонажа в лондонском высшем свете и оказывается заворожен его холодной эксцентричностью. Затем они вместе отправляются в путешествие.

«В Брюсселе и других городах, через которые лежал их путь, Обри с удивлением наблюдал, как ревностно его товарищ старался проникнуть во все скопища пороков “большого света”, там он совершенно предавался духу карточных столов, держал пари и неизменно выигрывал; когда же противником его оказывался какой-нибудь известный карточный шулер, тогда он проигрывал еще больше, чем выигрывал до того; но его лицо всегда сохраняло ту же неподвижность, с которой он обычно наблюдал окружающее общество. Его выражение изменялось только при встрече с неопытным и пылким юношей или с отцом семейства: тогда безразличие его исчезало, и глаза лорда Рутвена сверкали, как глаза кошки, играющей с полумертвой мышью. В каждом городе, посещаемом им, оставались юноши, прежде наслаждавшиеся изобилием, а теперь исторгнутые из общества, украшением которого они некогда были», – так развлекается лорд. Но его молодой спутник подобное осуждает.

Они с ним даже на какое-то время расстаются. Но вновь встречаются в Греции, где юная крестьянка, в которую влюбляется Обри, погибает от клыков вампира. Рутвен утешает друга. А между тем читателю ясно, что он-то и загрыз девушку.

Чуть погодя, оказавшись в диких горных местах, приятели подвергаются нападению разбойников, и лорд получает смертельную рану. Перед смертью тот берет с Обри страшную клятву, что он никому в течение года не расскажет о гибели друга.

Вернувшись в Лондон, Обри, к ужасу своему, встречает там через какое-то время Рутвена. И что еще поразительнее, тот намерен жениться на его сестре, которая, конечно, не могла устоять перед ледяным очарованием нежити. Обри связан клятвой, но пытается расстроить свадьбу. Его непонятное поведение заставляет классифицировать его как сумасшедшего и изолировать. Но в день свадьбы ему удается вырваться из заточения. И вот чем завершается эта зловещая история:

«Он воспользовался случаем; одним прыжком вырвался из комнаты и через минуту был в шумной зале. Лорд Рутвен первым заметил его, немедленно подошел к нему, и, с силой взяв его за руку, поспешно вывел из залы, едва сдерживаясь от бешенства. Когда они были на лестнице, он наклонился к нему и прошептал на ухо: “Не забывайте клятвы и помните, что, если сегодня же ваша сестра не станет моей женой, – она обесчещена. Женщины так слабы!” – сказав это, он бросил его подбежавшим слугам, которых послала встревоженная служанка. Обри уже не мог стоять на ногах; его бешенство, не могущее найти выхода, разорвало кровеносный сосуд, и юношу пришлось отнести в постель. Сестре его, которой не оказалось в комнате, когда он вышел, ничего не сказали; доктор боялся огорчить ее. Обряд венчания свершился, и молодые оставили Лондон.

Слабость Обри увеличивалась; потеря крови явила признаки близкой смерти. Он просил, чтобы позвали опекунов, и, когда пробило полночь, подробно рассказал все, здесь записанное, и сразу после этого умер.

Опекуны пытались спасти мисс Обри, но было уже поздно. Лорд Рутвен исчез, но сестра Обри уже утолила кровавую жажду ВАМПИРА».

И да, именно так Вампир вошел в причудливый замок европейской культуры и поселился в нем.

Но как же далек этот одновременно зловещий и соблазнительный образ от той реальности, с которой сталкивались простые балканские крестьяне на протяжении столетий. Или им все всегда мерещилось? Просто приведем некоторые свидетельства и мнения.

Начнем с примера, явно перекликающегося с историей, которую нам поведал Пушкин. В 1725 году просвещенный австрийский суд вынужден был рассматривать абсолютно дикое дело – почивший сербский крестьянин Петр Плогойвиц (Благоевич) обвинялся в том, что он, вылезая из могилы, посредством вампиризма умертвил девять человек.

Чиновник Иоганнес Фромбальд скрупулезно, но не без изумления, разумеется, описывает то, чему он был свидетелем: «Спустя 10 недель после того, как в деревне Кисолова, в Рамском районе, подданный по имени Петер Плогойовиц испустил дух и был предан земле, стало известно, что в указанной деревне Кисолова за восемь дней девять особ, как старые, так и молодые, также умерли после тяжкой 24 часовой болезни, и что они, будучи живы, однако лежа на смертном одре, заявляли во всеуслышание, что умерший 10 неделями ранее, помянутый Петер Плогойовиц, приходил к ним во сне, ложился на них и давил таким образом, что они поневоле лишались дыхания… Жена упокоившегося Петера Плогойовица, каковая ранее заявляла, что муж приходил к ней и требовал свои башмаки, ушла из деревни Кисолова в другую. Поскольку у подобных особ (каковых именуют они вампирами) имеются различные знаки, как то тело их не тлеет, кожа же, волосы, борода и ногти растут, как можно увидеть, то подданные единодушно постановили вскрыть могилу Петера Плогойовица и удостовериться, будут ли найдены на нем помянутые знаки…

Поскольку ни добром, ни угрозами не способен был я удержать сих людей от вынесенной ими резолюции, то с привлечением попа отправился в указанную деревню Кисолова, где осмотрел извлеченное тело Петра Плогойвица и с всемерно тщательной истинностью удостоверился в том: что первое, ни от данного тела, ни от могилы ни в малейшей степени не исходил зловонный запах, обыкновенно присущий мертвым, и что тело, за исключением носа, каковой несколько отвалился, было весьма свежим, и что волосы, борода и также ногти, из каковых старые упали, росли на нем, и что старая кожа отделилась и под нею показалась новая и свежая, и что лицо, руки, и ноги, и все туловище имели такой вид, что и при жизни не могли бы выглядеть лучше; во рту его я не без удивления заметил некоторое количество свежей крови, каковую, по общему показанию, он высосал из убитых…

Покуда я разглядывал это зрелище вместе с попом, чернь более ярилась, нежели тревожилась, после чего в большой поспешности все подданные заострили кол, дабы поразить мертвое тело в сердце, и после сего прокола из ушей и рта не только вытекло много весьма свежей крови, но и случились иные дикие знаки (каковые из высокого уважения я опускаю), и, наконец, все тело, по их обычаю, было сожжено и обращено в прах, о чем и доношу высокопочтенной администрации с нижайшей и покорнейшей просьбой: ежели совершена была ошибка, то повинен в ней не я, но чернь, что пребывала вне себя от страха».

Эта история, разумеется, требовала научного осмысления. Его, в частности, предложил немецкий врач Михаэль Ранфт, который в своей диссертации, посвященной «жующим и чавкающим в гробу мертвецам» объясняет феномен сербского вампира так: «Этот храбрый человек погиб внезапной насильственной смертью. Эта смерть, какой бы она ни была, могла спровоцировать у выживших видения, которые были у них после его смерти. Внезапная смерть породила беспокойство в семейном кругу. Беспокойство было в паре со скорбью. Скорбь приносит меланхолию. Меланхолия становится причиной бессонных ночей и мучительных снов. Эти сны ослабляли тело и дух до тех пор, пока болезнь в конце концов не приводила к смерти».

Но какая «меланхолия» поразила австрийского чиновника, свидетеля вскрытия могилы, что он описывает настолько поразительные вещи?

Буквально через шесть лет в сербской деревне Медведже крестьянин Арнота Паоле неудачно свалился с повозки и погиб. И все бы ничего, дело обыкновенное. Но односельчане утверждали, что ранее он служил в армии в Греции, где его укусил вампир. Сам Паоле при жизни рассказывал, что, будучи человеком знающим и квалифицированным, он раскопал могилу вампира, всадил ему в сердце кол и съел некоторое количество земли с его могилы. Но эти, казалось бы, надежные меры, может, и привели к уничтожению одного вампира, но не предотвратили появления другого. Австрийский военный врач Иоганн Флюкингер пишет в своем отчете:

«Спустя 20 или 30 дней некоторые люди принялись жаловаться, что донимает их указанный Арнонд Паоле, и, действительно, убил он 4 особ. Дабы покончить с этой бедой, они указанного Арнонда Паоле по прошествии 40 дней с его смерти выкопали и обнаружили, что он вполне цел и не разложился, в то время как свежая кровь течет из его глаз, носа, рта и ушей, что рубаха, саван и гроб были все окровавлены, и что старые ногти на руках и ногах, а также кожа отделились и под ними выросли новые. И поскольку они увидели, что он истинный вампир, они согласно своему обычаю пронзили его сердце колом, после чего он издал слышимый стон и началось обильное кровоточение. Засим тело в тот же день сожгли и пепел бросили в могилу. Эти люди еще говорят, что все, кого мучили и умертвили вампиры, сами должны стать вампирами, и потому они казнили еще 4 особ таким же манером. Далее добавляют они, что указанный Арнонд Паоле нападал не только на людей, но и на скотину, и высасывал кровь из животных, люди же поедали их мясо. И, следственно, здесь и теперь еще имеются вампиры. Всего же за время трех месяцев 17 молодых и старых особ отошли в мир иной».

Приводящий эти примеры в своем исследовании Вадим Эрлихман резонно отмечает: «“Народный” вампир – не бледный джентльмен в отглаженном фраке, а румяный крестьянин в грязной, рваной и заскорузлой от крови одежде, больше похожий на зомби современной мифологии. Кровь, которой он упивается, так и брызжет из него – иные вампиры, когда их гроб вскрывают, буквально плавают в крови».

Как же произошла эта удивительная трансформация – «облагораживание» фольклорного монстра и включение его в культурный пантеон? Мы непременно ответим на этот вопрос, но, конечно, многих, наверное, тревожит, в первую очередь, другой – неужели нет каких-то убедительных научных объяснений вышеописанных немыслимых и пугающих феноменов?

Хотя наиболее красочные, а главное составленные ответственными лицами описания были сделаны в Сербии, но количественно все же лидирует Румыния. «Можно сказать без преувеличения, что на территории современной Румынии собрана самая полная документация, которую только можно найти про этот феномен на северо-западе или северо-востоке Европы», – утверждает Матей Казаку. И приводит ряд примеров, добавляющих красок и оттенков в картину народного вампиризма: «Чума, холера, падеж скота… Считалось, что вампиры провоцировали засуху. Летом 1841 года, когда стояла сильная жара, могила недавно умершего крестьянина Илии Нини из деревни Порымбакул в регионе Фагараш стала местом проведения странного обряда. Собравшиеся жители деревни вколачивали колья в землю, а затем двенадцать девушек налили воду в отверстия, чтобы напоить вампира. Затем в присутствии священника мужчины откопали труп и расчленили его. Таким же образом еще один труп откопали и расчленили в 1872 году, чтобы избавиться от града; а в 1885 году в деревне на юге Трансильвании выкопали одного повешенного и бросили его в речку для того, чтобы пошел дождь!»

Позже мы увидим, что граф Орлок, один из вариантов киновоплощения Дракулы, тоже будет распространять чуму посредством армии крыс.

Саксонец, врач Андреас Волф в конце XVIII века, анализируя мрачные румынские поверья, обращал внимание на возможную причину тревожных феноменов: «Здесь существует еще более вредный обычай, которому необходимо положить конец во имя человечества. Речь идет о преждевременных захоронениях, их обычно находят у молдаван, греков и евреев, здесь живущих. С того момента, как им начинает казаться, что один из их друзей, муж, жена, дети или другие родственники умерли, они наспех готовятся к похоронам, не ждут 8, 10 или 12 часов, так как считают его мертвым и уже преданным земле. Этот обычай противоречит человечности и чужд святости! Не проводится никакого медицинского исследования: не зовут ни врача, ни хирурга, чтобы осмотреть умершего. Умершего зарывают без какого-либо другого осмотра, кроме того, что кто-то констатировал его смерть. Никто не хочет знать что бы то ни было о клинической смерти (асфиксия), и я даже осмелюсь сказать, не бездоказательно, что очень многие ипохондрики и истеричные женщины, которых полным-полно в Молдавии, были зарыты еще живыми. Некоторые жители Ясс открыто говорили, что ночью после предания умершего земле они слышали сдавленные крики и шумы на кладбище у церкви. Эти люди считались сумасшедшими, хотя над ними не смеялись, но делали из них героев сказок, не забывая и про привидений».

А вот трезвомыслящий австриец Жорж Таллар, писавший примерно в те же годы, считал, что всему виной суровые и долгие православные посты. Вследствие недоедания люди, мол, чахнут, и у них бывают галлюцинации.

Не могли игнорировать эту буквально кровоточащую тему и богословы. В 1746 году бенедиктинский монах Огюстен Кальме издал в Париже «Трактат о явлениях ангелов, демонов и духов». В нем он подробно разобрал множество случаев все из той же наиболее вампироактивной зоны – Юго-Восточной Европы. Но однозначного вывода относительно природы этих явлений он сформулировать не смог. Реальность существования вампиров он подвергал сомнению, однако вполне допускал, что подобные явления – дьявольские наваждения, имеющие целью смутить умы и посеять панику.

Вольтер с иронией (как всегда) отнесся к этому выводу. И написал для своего «Философского словаря» статью «Вампир», где высказал собственное мнение: «Эти самые вампиры – мертвецы, которые выходят ночью из своих могил, чтобы приходить к живым и высасывать их кровь либо из горла, либо из живота, после чего они снова укладываются в свои ямы. Живые от укуса вампира худеют, бледнеют, чахнут, а мертвецы кровососы жиреют, приобретают здоровый цвет лица и вообще выглядят весьма аппетитно. Они устраивали свои застолья в Польше, Венгрии, Силезии, Моравии, Австрии, Лотарингии. Ни в Лондоне, ни даже в Париже о вампирах и не слышали. Я признаю, в этих городах есть биржевые игроки, трактирщики, деловые люди, которые средь бела дня пьют кровь народа; они, конечно, испорченные, но не мертвые. И проживают эти настоящие кровососы отнюдь не на кладбищах, а в очень удобных дворцах… С 1730 по 1735 год только и говорили о вампирах; их подстерегали, их сердца вырывали и сжигали. Но они напоминали мучеников древности – чем большее число их жгли, тем больше их становилось».

Действительно, почему-то эти годы характерны взрывным интересом к вампирской тематике. О различных зловещих эпизодах писали и в респектабельных газетах, и в ярмарочных листках. Но до романтизации вампиризма оставалось еще без малого сто лет.

Что же происходило в эти годы? Менялось отношение к смерти и тому, что потом. Менялось, конечно, в образованных слоях, а не в народных толщах. Но для глобального сдвига всегда нужно лишь, чтобы идея, представление овладели теми, кто задает тренды.

Французский культуролог Филипп Арьес, изучавший именно изменения в отношении к смерти на протяжении веков, пишет: «И в искусстве, и в литературе, и в медицине XVII–XVIII вв. царили неуверенность и двусмысленность в отношении жизни, смерти и их пределов. Постоянно присутствующей стала сама тема живого трупа, мертвеца, который на самом деле жив… Умами овладела всеобщая паника – страх быть похороненным заживо, очнуться от долгого сна на дне могилы. С другой стороны, начинаются извращенные игры со смертью, вплоть до эротического соития с ней. Устанавливается связь между смертью и сексом, как раз поэтому она завораживает, завладевает человеком».

Прежде в знаменитых средневековых «Плясках смерти» скелет тоже мог обнимать красавицу, но смысл был принципиально иным – напомнить о бренности земной красоты и ориентировать зрителя на обретение красоты духовной. Но теперь все иначе.

Арьес продолжает: «Весьма часто соитие с мертвецами происходит в романах маркиза де Сада. Иногда герои незаметно дают себя запереть в церкви, чтобы вскрыть гробницу – от любовного ли отчаяния, или от сексуальной извращенности, или же просто ради грабежа. В одном из романов безутешный отец просит могильщика раскрыть гроб, чтобы в последний раз обнять свою юную дочь, “прежде чем разлучиться с ней навсегда”. Но автор вводит к тому же мотив инцеста: один в сумрачной тишине церкви, на ступенях алтаря, отец раздевает умершую девушку и овладевает ею. Две другие женщины, оказавшись там же, подошли к нему, и началась настоящая оргия, которая затем продолжалась в глубине склепа».

Культуролог задается вопросом: «В какой мере все эти рассказы были вдохновлены реальными фактами? Маркиз де Сад сообщает: “Я часто встречал в Париже человека, который платил золотом за все трупы юных девушек и мальчиков, умерших насильственной смертью и только что похороненных. Он приказывал приносить их к нему домой и совершал неисчислимые ужасы над этими свежими телами”».

Позже мы рассмотрим фильм Роберта Эггерса «Носферату» 2024 года, где «сексуальность» живого мертвеца – важнейшая составляющая сюжета. Фактически он иллюстрирует эти выводы Арьеса: «Любопытно, что этот безумный страх рождается именно в эпоху, когда что-то изменяется в многовековой близости человека и смерти. <…> Устанавливается связь между смертью и сексом, как раз поэтому она завораживает, завладевает человеком, как секс. Но эта фундаментальная тревога, не находящая себе имени, остается подавленной, остается в более или менее запретном мире снов, фантастических видений и не может потрясти древний и прочный мир реальных ритуалов и обычаев. Когда страх смерти является, он остается поначалу заточенным в том мире, где так долго находила себе убежище любовь и откуда только поэты, романисты и художники осмеливались ее выводить: в мире воображаемого. Но давление этой тревоги слишком сильно, и в течение XVII–XVIII вв. безумный страх вырывается за пределы мира воображаемого и проникает в реальность жизни, в сферу чувств сознаваемых и выражаемых, однако еще в ограниченной форме и не простирается на всю область мифа о кажущейся смерти и живых трупах».

И происходит это в том числе потому, что философы, адепты идеологии Просвещения делают акцент вообще не на том, что сущностно важно.

Снова Арьес: «Энциклопедия» Д’Аламбера и Дидро ставит в упрек духовенству и всем церквам, что они прячут за необычными и пугающими формами ^“дурманящую сладость^” смерти и тем самым изменяют ее природу. Цель просветителей – «вооружить честных людей против химер боли и тоски этого последнего периода жизни. <…> Пусть спросят городских врачей и служителей церкви, привыкших наблюдать действия умирающих и вбирать в себя их последние чувства. Они подтвердят, что, за исключением небольшого числа острых недугов, когда возбуждение, вызванное конвульсивными движениями, указывает, как кажется, на страдания больного, во всех других случаях люди умирают тихо и без боли, и даже эти ужасные агонии больше пугают зрителей, чем терзают самого больного».

Вопреки средневековой и даже более поздней традиции автор этой статьи в «Энциклопедии» XVIII в. склонен сводить к минимуму реальность страданий, причиняемых агонией, и необходимость подготовки к смертному часу, ибо всецело увлечен мыслью о сладости смерти. «Казалось бы, на полях сражений должны существовать страшные мучения смерти. Однако те, кто видел, как умирают тысячи солдат в воинских госпиталях, сообщают, что жизнь их угасает спокойно… Итак, болезненные смерти редки, а почти все они наступают неощутимо».

Так идеология Просвещения провоцирует увлечение вампиризмом. Что за парадоксальное заявление? На самом деле это строгая логика. Обратите внимание, что в каком-то удивительном помрачении они делают акцент на том, что отнюдь не так важно в контексте смерти – на боли, точнее, якобы ее отсутствии. Как будто в жизни мало боли.

При этом философы просто выносят за скобки самые страшные тревоги человека – небытие, то есть исчезновение самосознания – ужас потери себя и ужас утраты любимого человека. Причем теперь все навсегда. Без шанса встретиться в вечности. Все безысходно.

Когда в эпоху Просвещения «отменили» ад, он воцарился на земле. Но ад ведь только для самых простых (в смысле напрочь чуждающихся сложности) людей – это место физических мук.

Ад – это отчаяние, именно совершенно безысходное отчаяние. Иисус говорит: «там будут плач и скрежет зубовный». И перед такой перспективой вопрос о физической боли в момент расставания с земной жизнью глубоко вторичен.

Но обратим внимание: Вампир Байрона-Полидори неуязвим ни для страха, ни для страдания. Лорд Рутвен не знает сожаления, он ни к кому и ни к чему не привязан. Это почти аскетизм наоборот…

Естественным ответом на искусственный и плоский свет «просвещения», разумеется, становится интерес к тьме во всех ее проявлениях. Культу и претензии на всевластие разума противопоставляется осознанное погружение в сумеречное состояние, прорезаемое резкими всполохами насилия.

Неспроста Дракула является в чопорную, псевдодобропорядочную викторианскую Англию, за фасадом которой уже орудовал Джек-потрошитель. Кстати, тот ведь совершал свои по сей день нераскрытые, леденящие кровь убийства всего за три года до выхода романа Брэма Стокера.

«Есть ли зло только естественный недостаток, несовершенство, само собою исчезающее с ростом добра, или оно есть действительная сила, посредством соблазнов владеющая нашим миром, так что для успешной борьбы с нею нужно иметь точку опоры в ином порядке бытия?» – этим вопросом начинает свою пророческую книгу с само за себя говорящим названием «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории, со включением краткой повести об антихристе» русский философ Владимир Сергеевич Соловьев. И для него естественным ответом, конечно, был второй.

Но многим его современникам, причем высококультурным и образованным, казалось, что зло уже как бы само собой исчезает буквально на глазах.

Персонаж этой книги, именованный как «Политик», говорит: «Объединение европейских наций в общей культурной жизни так усилилось, что война между этими нациями прямо имела бы характер междуусобия, во всех отношениях непростительного при возможности мирного улажения международных споров. Решать их войною в настоящее время было бы так же фантастично, как приехать из Петербурга в Марсель на парусном судне или в тарантасе на тройке». И убежденно утверждает: «О каком-нибудь немедленном разоружении не может быть и речи, но я твердо уверен, что ни мы, ни наши дети больших войн – настоящих европейских войн – не увидим, а внуки наши и о маленьких войнах – где-нибудь в Азии или Африке – также будут знать только из исторических сочинений».

Книга написана в 1899 году. Всего через пятнадцать лет разразится невиданная до тех пор бойня Первой мировой войны. А тогда, когда, по расчетам «Политика», Европа должна была бы уже забыть о массовых военных конфликтах, случится Вторая, которая будет, к тому же, сопровождаться чудовищными преступлениями.

Говоря о последних временах, апостол Павел сообщает нам: «Ибо, когда будут говорить: “мир и безопасность”, тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами постигает имеющую во чреве, и не избегнут» (1 Фес. 5:3).

Цитата из Соловьева – это не просто констатация фантастической неадекватности представлений о будущем образованного класса конца XIX века. «Политик» – это портрет человеческого типа, который был просто обречен стать жертвой Дракулы. Собственно, Стокер выпустил свою книгу за восемь лет до Соловьева.

На самом деле весь XIX век подспудно, за ширмой морального «прогресса» нарастал тот самый романтический протест против его лживости, против его фальши, против попыток игнорировать активность темного и яростного в душе человека.

И это крайне символично, что Джек-потрошитель выходит на улицы Лондона накануне вторжения Дракулы в мировую культуру. Таинственный убийца, наводивший страх на жителей британской столицы, вроде бы не был вампиром, но зато он, судя по одному из его посланий, был каннибалом. Да, он рассылал глумливые письма как в прессу, так и организаторам отрядов бдительных граждан, пытавшихся его изловить.

Доподлинно известно, что конкретно этот убийца (почерк очевиден) убил и изощренным образом препарировал пять лондонских проституток. Под вопросом еще несколько жертв. Но самое тревожное и завораживающее в его истории то, что преступления внезапно прекратились, и Потрошитель как будто исчез. Но никто не мог, конечно, знать наверняка, навсегда ли.

Среди версий сразу появились в том числе и мистические, а также связанные с тайными сатанинскими ритуалами. Впрочем, были и совершенно безумные. Как раз когда Потрошитель кромсал свои жертвы, в Лондоне шла пьеса по повести Роберта Льюиса Стивенсона «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда». На исполнявшего главную роль актера Ричарда Мэнсфилда один из зрителей, проникнувшись правдивостью его игры, написал заявление в полицию, «опознав» в нем Джека.

Кстати, повесть Стивенсона тоже крайне характерна для тех лет: мир как будто двоился – электричество, паровые машины, а с другой стороны, повальная мода на спиритические сеансы – попытки установить контакт с душами мертвых. Люди не желали довольствоваться радостями механического мира. Рана от изъятия посмертной перспективы, произведенная апологетами научного подхода, была слишком свежа. Леди и джентльмены требовали, чтобы им вернули веру в потустороннее так же, как и отняли – научно и экспериментально.

Среди убежденных поклонников спиритизма было множество известных личностей. Даже «отец» гениального сыщика Шерлока Холмса, сэр Артур Конан Дойл в одной из статей он писал: «Когда в 1882 году я закончил свое медицинское образование, то, как и большинство врачей, оказался убежденным материалистом… Я всегда смотрел на эту тему как на величайшую глупость на свете; к тому времени я прочитал кое-какие рассказы о скандальных разоблачениях медиумов и поражался тому, как человек, будучи в здравом уме, мог вообще в такое поверить. Однако некоторые из моих друзей интересовались спиритуализмом, и я вместе с ними принял участие в сеансах с верчением стола. Мы получили связные сообщения». А позже он и вовсе заявил: «Спиритизм, несомненно, наиболее важное дело на свете и заслуживает того, чтобы ему уделили время». Ходили слухи, что и сама королева Виктория имела личного медиума в Букингемском дворце и участвовала в сеансах, стремясь поговорить со своим любимым мужем – принцем Альбертом, который умер от брюшного тифа в 1861 году.

Тогда же появляются во множестве различные тайные общества, в которых практиковались различные виды магии, астрология и снова, как во времена Жиля де Рэ, алхимия. Об одной из самых влиятельных организаций подобного рода, «Ордене Золотой Зари», в орбите которой находился и сам Брэм Стокер, поговорим позднее.

А пока зафиксируем, что запрос на героя, который воплощал бы в себе все это одновременно – магические и телепатические возможности, беспощадность Потрошителя и связь с миром мертвых, был несомненен. Все это было у Дракулы.

Матей Казаку отмечает: «В портрете Дракулы, сделанном Ван Хельсингом, одна деталь вызывает особенный интерес: “Они познакомились с тайной наукой в горах над Германштадтским озером, где дьявол берет себе в виде дани каждого десятого человека в ученики”. В рукописях встречаются такие слова, как “стрегонка” – “ведьма”, “ордог” и “покал”, “сатана” и “ад”; а в одной рукописи об этом самом Дракуле говорится как о “вампире”, что нас с вами теперь вряд ли удивит. И еще: “Он был одновременно и солдатом, и государственным деятелем, и даже алхимиком – эта последняя наука была высшей степенью знаний того времени”».

Но Казаку протестует: «Ни один исторический источник не говорит о связи Дракулы и (или) его семьи с алхимией или колдовством, тем более со школой, которая была известна в Румынии под названием Solomanta или Solomonarie, от слова solomonar – колдун. На самом деле речь идет об аллюзии, отсылке к царю Соломону, который в Средние века считался человеком необыкновенных знаний, способным разговаривать с животными, знающим секреты земли и т. д. Почему именно такая отсылка в “Дракуле” Стокера? Все прояснилось, когда мы узнали из книги Эмили Герард один сюжет: “Раз уж мы обратились к теме бурь, то нужно отметить, что существует школа Scholomance, находящаяся глубоко в горах, где дьявол учит секретам природы, языку животных и магии. Одновременно там учатся только десять учеников, а по окончании занятий девять из них могут возвратиться домой, десятый же остается у дьявола в виде платы, превращается в ismeju или в дракона, становится членом свиты дьявола и помогает ‘создавать время’, то есть метать молнии. Есть небольшое озеро в глубине гор на юге Германштадта, в его водах спит тот дракон. Местные жители предупреждают туристов, что в это озеро нельзя бросать камни, чтобы не разбудить дракона и не навлечь бурю”».

Фрагмент из книги, к которой обращался при написании своего романа Брэм Стокер, возможно, и объясняет, откуда что он почерпнул. Но вопрос ведь не в этом. Дело в том, что в проклятое озеро стали так активно в ту пору «бросать камни», что Дракон не мог не проснуться…

Как вообще у ирландца по происхождению, не слишком успешного литератора Брэма Стокера родился замысел «Дракулы»? Ему было сорок три года, работал он заведующим театром Lyceum, где блистал знаменитый тогда актер Генри Ирвинг. Он, кстати, когда вышел «Дракула», признался по поводу своего менеджера: «Я понятия не имел, что в Стокере столько всего, он всегда казался очень приземленным человеком, реалистом».

Интересное замечание – мы очень часто не можем даже предположить, что таится в тех, кто с нами рядом. Впрочем, разве мы знаем самих себя лучше, чем окружающие? Так, возможно, и у Стокера открылись глаза на собственный внутренний мир, когда его посетил некий кошмарный сон.

Его описывают по-разному. Сын писателя утверждал, что тот увидел вампира, встающего из гроба. То есть сам Дракула пришел в его сон и велел писать о себе? Почему нет? Ведь в романе Стокер весьма достоверно описывает, как его герой уверенно вступает в контакт с теми, кто ему нужен, именно таким способом.

Так или иначе, но биографы отмечают, что над самым успешным своим произведением автор работал долго и тщательно. Сообщают об источниках, которыми он пользовался для того, чтобы почерпнуть информацию о Трансильвании, и откуда, собственно, узнал о Дракуле. Но во всех этих рассказах все выглядит так, что на имя для главного героя он наткнулся случайно, что поначалу он хотел назвать его довольно непритязательно «граф Вампир», но что-то или кто-то заставил его изменить это намерение.

Одним из источников сведений для романа называют книгу английского дипломата Уильяма Уилкинсона «Доклад о княжествах Валахии и Молдавии», изданную в Лондоне в 1820 году. Именно там, как утверждается, Стокер впервые обнаружил рассказ о кровавом воеводе. И там же прочитал: «Дракула на валашском языке означает “дьявол”. У валахов было принято в то время, как и сейчас, давать это имя всем персонам, которые отличались своей жестокостью и кровавыми делами».

Немало познавательного конкретно о вампирах автор почерпнул из книги «Земля за лесом» путешественницы Эмили Джерард, где рассказывалось о Трансильвании и ее мрачных особенностях. В ней, в частности, сообщалось: «Главное зло здесь – носферату или вампир, в которого каждый румынский крестьянин верит так же твердо, как в ад и рай. Есть два вида вампиров, живые и мертвые. Живой вампир – это обычно внебрачный потомок двух внебрачных детей, однако даже безукоризненная родословная не спасает людей от наличия в их роду вампиров, поскольку каждый укушенный носферату становится после смерти вампиром. Он будет сосать кровь невинных, пока из него не изгонят дух вампира, раскопав его могилу и вбив в его труп кол или выстрелив в гроб из пистолета. Окуривание могилы дымом в каждую годовщину смерти тоже считается эффективным средством борьбы с вампиром. При несомненных случаях вампиризма рекомендуется отрезать голову и положить ее в гроб, набив рот чесноком, или извлечь сердце и сжечь его, высыпав угли на гроб.

Такие средства, по словам путешественницы, часто применяются даже сейчас, и мало в какой из румынских деревень не припомнят подобных случаев. Точно так же мало в какой деревне не имеется старухи (обычно это повитуха), которая славится своим умением бороться с вампирами и неплохо зарабатывает на этом. Ее часто зовут в семью, где кто-то умер, чтобы должным образом упокоить мертвеца и помешать ему восстать из могилы. Чтобы побороть возможные вампирские привычки, она может вбить в лоб трупу железный гвоздь или натереть его жиром свиньи, заколотой в праздник святого Игнатия, за пять дней до Рождества. Иногда на тело кладут колючую ветку шиповника, чтобы помешать ему выходить из гроба.

Близкий родственник вампира, хорошо известный немцам как вервольф, знаком здесь под именем приколича. Иногда это не волк, а пес, чью форму человек принимает – или так считается – за свои грехи. В одной деревне мне рассказали историю про крестьянина, который, возвращаясь однажды в воскресенье домой вместе с женой, вдруг понял, что превращается в собаку. Передав жене вожжи, он спрыгнул с телеги, пробормотал заклинание и, трижды кувыркнувшись через голову, нырнул в кусты. Немного погодя его жена, терпеливо ждущая мужа, подверглась нападению свирепого пса, который бросился на нее из кустов, жестоко искусал и порвал платье. Час или два спустя она добралась до дома, думая, что ее муж пропал, но он встретил ее на пороге, широко улыбаясь. Увидев между его зубов клочки своего платья, бедная женщина упала в обморок. Про другого человека говорили, что он несколько лет провел в виде волка, возглавляя стаю этих животных, пока охотник, отрезав его голову, не вернул ему человеческий облик».

Это впоследствии в поп-вариантах вампирических киноисторий типа «Сумерек» вампиры враждуют с оборотнями. А Дракула в книге Стокера, вполне в соответствии с фольклорной традицией, способен не только пить кровь, но и превращаться в самых разных представителей фауны либо вселяться в них.

Черпал вдохновение Стокер, скорее всего, не только в книгах, описывающих традиции зловещего «Залесья», но в некоторых готических романах. Например, исследователи указывают на роман Мари Низе «Капитан Вампир», вышедший в 1879 году в Париже. Описываемые в нем события происходят в Румынии и Болгарии. Две влюбленные пары, как и в «Дракуле», борются с вампиром, которым оказывается русский князь Борис Лиатукин.

«Его волосы и борода, черные как смерть, оттеняли мертвенную бледность правильного вытянутого лица. Черты его, казалось, были высечены из могильного камня. Солдаты прозвали его Капитаном Вампиром, но весь его облик соответствовал истинному джентльмену. Единственное, что выдавало в нем человека, – глаза. Глазные яблоки сверкали как топазы, зрачки были вытянуты – так кошки смотрят на мышь. Сила этого взгляда была такой, что могла ввести в ступор любого. Дамы петербургского общества говорили, что Лиатукин мог сглазить любого и, подходя к нему, казалось, что касаешься раскаленного железа», – таков портрет этого упыря. Он участвует в Русско-Турецкой войне на территории Болгарии.

Интересно, что подчиненные ему казаки, дабы избавиться от жестокого командира, на морозе обливают его водой до полного обледенения, но тот, естественно, остается жив. И погибает только сраженный тремя ударами ножом в сердце, которые на поле боя наносит ему один из главных героев.

Хотя все эти источники и дают нам некоторое понимание того, как работал Стокер над романом, его фабула, тем не менее, не только оригинальна, но и наполнена глубинными смыслами, которые и определили если не бессмертие, то совершенно очевидное долгожительство героя.

«Дракула» замаскирован под документальный рассказ – это собрание писем, отрывков из дневников и фрагментов газетных статей, которые позволяют нам увидеть историю с разных ракурсов.

Конечно, большинство читателей если и не знакомы с оригиналом, то наверняка видели не одно киновоплощение этой истории. И, тем не менее, стоит обратить внимание на некоторые детали, которые помогут нам в постижении тайны Дракулы. Какого, спросите вы – Цепеша или литературного героя? С момента, когда роман обеспечил вторжение воеводы-вампира в массовое сознание, их уже не имеет смысла разделять. Во всяком случае, тайна у них теперь общая…

Итак, агент по недвижимости Джонатан Харкер прибывает в таинственный замок к странному заказчику. Вот как описывается их встреча: «В дверях стоял высокий старик с чисто выбритым подбородком и длинными седыми усами; одет он был с головы до ног во все черное. В руке старик держал старинную серебряную лампу, в которой пламя свободно горело без какого бы то ни было стекла или трубы и бросало длинные, трепещущие тени от сквозного ветра. Старик приветствовал меня изысканным жестом правой рукой и сказал мне на прекрасном английском языке, но с иностранным акцентом:

– Добро пожаловать в мой дом! Войдите в него свободно и по доброй воле».

Это очень важное замечание – «по доброй воле» – для дьявола и его агентов крайне важно, чтобы человек отдал себя во власть тьмы именно по собственной инициативе.

Обратим внимание на описание хозяина замка: «У него было энергичное, оригинальное лицо, тонкий нос и какие-то особенные, странной формы ноздри; надменный высокий лоб, и волосы, скудно и в то же время густыми клоками росшие около висков; очень густые, почти сходившиеся на лбу брови. Рот, насколько я мог разглядеть под тяжелыми усами, был решительный, даже жестокий на вид с необыкновенно острыми белыми зубами, выступавшими между губами, яркая окраска которых поражала своей жизненностью у человека его лет. Но сильнее всего поражала необыкновенная бледность лица».

Перед нами портрет реального Влада Цепеша. Кстати, никто из исследователей не сообщает нам, где Стокер мог его видеть.

Но какова же цель воеводы и зачем ему Харкер? Дракула откровенно поясняет: «Я жажду попасть на переполненные народом улицы вашего величественного Лондона, проникнуть в самый круговорот суеты человечества, участвовать в этой жизни и ее переменах, ее смерти, словом, во всем том, что делает эту страну тем, что она есть. Но, увы! Пока я знаком с вашим языком лишь по книгам. Надеюсь, мой друг, благодаря вам я научусь и изъясняться по-английски как следует».

Вампир задумал план вторжения. Для того чтобы овладеть на тот момент центром цивилизованного мира, ему нужно обрести о нем дополнительные знания, которые не получишь из книг.

Обратим внимание на интересную деталь: «Иногда слова графа будто шли вразрез с его общим видом, а может быть, это происходило от особого свойства его лица – придавать улыбкам лукавый и саркастический оттенок».

И это тоже ведь характерная особенность исторического Цепеша – сарказм и «фирменный» черный юмор.

Впрочем, Дракула не только черпает информацию у гостя, но и сам делится сведениями о своем происхождении: «Мы – секлеры, имеем право гордиться этим, так как в наших жилах течет кровь многих храбрых племен, которые дрались, как и вы, за главенство в мире. Здесь, в водовороте битв и сражений, выделилось племя угров, унаследовавших от исландцев воинственный дух, которым их наделили Тор и Один, и берсеркры их прославились на морских берегах Европы и Азии, и даже Африки такою свирепостью, что народы думали, будто явились оборотни. Да к тому же, когда они добрались сюда, то нашли здесь гуннов, бешеная страсть которых к войнам опустошала страну подобно жаркому пламени, так что те, на кого они нападали, решили, что в их жилах течет кровь старых ведьм, которые, прогнанные из Скифии, сочетались браком с дьяволами пустыни. Глупцы! Глупцы! Какая ведьма или дьявол могли сравниться с великим Аттилой! Разве удивительно, что мы – племя победителей? Что мы надменны? Что, когда мадьяры, ломбардцы, авары, болгары или турки посылали к нашим границам тысячи своих войск, мы их оттесняли? Разве странно, что Арпад, передвигаясь со своими легионами через родину мадьяр, застал нас на границе, и что Гонфоглас был здесь разбит. И когда поток мадьяр двинулся на восток, то притязания секлеров как родственного племени были признаны победителями – мадьярами; и уже целые столетия, как нам было поручено охранять границы с Турцией; а бесконечные заботы об охране границ – нелегкая задача, ибо, как турки говорят: «Вода спит, но враг никогда не смыкает очей». Кто охотнее нас бросался в кровавый бой с превосходящими силами врага или собирался под знамена короля? Впоследствии, когда пришлось искупать великий позор моего народа – позор Косово – когда знамена валахов и мадьяр исчезли за полумесяцем, кто же как не один из моих предков переправился через Дунай! и разбил турок на их земле? То был действительно Дракула! Какое было горе, когда его недостойный родной брат продал туркам свой народ в рабство, заклеймив вечным позором! А разве не Дракулой был тот, другой, который неоднократно отправлял свои силы через большую реку в Турцию и которого не остановили никакие неудачи? Он продолжал отправлять все новые и новые полки на кровавое поле битвы и каждый раз возвращался один; в конце концов он пришел к убеждению, что может одержать окончательную победу только в одиночестве».

Многие исследователи задавались вопросом, зачем Стокер делает Дракулу секлером – потомком гуннов, когда он был в курсе, что тот валах? Но это, конечно, не ошибка, как считает большинство, это сознательный выбор. Ведь речь идет именно о вторжении и покорении цивилизованного мира – кто способен на такое, если не потомок Аттилы?

Важна и финальная деталь – «в одиночестве». Но этот один должен, очевидно, быть совершенно особым существом…

Надо отдать должное Харкеру: он довольно быстро начинает понимать, что с его хозяином что-то неладно – тут и отсутствие отражения в зеркале, и нездоровая реакция на кровь. Особенно впечатлило его следующее зрелище: «Я опять видел графа, ползущего как ящерица. Он опустился на добрых 400 футов наискось влево. Затем он исчез в какой-то дыре, или окне. Когда голова его исчезла из виду, я высунулся в окно, стараясь проследить его путь, но безуспешно, так как расстояние было слишком велико».

Стоит отметить, что в то время еще не стал общим местом литературный герой-идиот, который буквально до последнего дыхания отказывается верить в потусторонние причины собственных проблем.

Знакомится Джонатан и с тремя очаровательными вампирессами, которые собирались выпить его досуха без санкции самого Дракулы, когда он был тому еще нужен живым и осмысленным, за что и получают от своего господина нагоняй.

Ну и неподражаем, конечно, облик Дракулы в гробу, когда он уже подготовился к путешествию и вдоволь напитался кровью похищенных детей: «Предо мною лежал граф, но наполовину помолодевший, так как его седые волосы и усы потемнели. Щеки казались полнее, а под белой кожей просвечивал румянец; губы его были ярче обыкновенного, так как на них еще сохранились свежие капли крови, капавшие из углов рта и стекавшие по подбородку на шею. Дрожь пробежала по моему телу, когда я наклонился к нему, чтобы до него дотронуться; но я должен был найти ключ, иначе я погиб. Быть может, следующей ночью мое тело послужит добычей для пиршества трех ужасных колдуний. Я обыскал все тело, но не нашел ключей. Тогда я остановился и посмотрел на графа. На его окровавленном лице блуждала ироническая улыбка, которая, казалось, сведет меня с ума».

Итак, граф отправляется в гробу, наполненном родной землей, которая, как в русских сказках, видимо, придает ему силы, на корабле (русском, кстати) в далекую Англию, а Харкера оставляет на растерзание вампирессам. Но тот умудряется выбраться в окно замка и, сорвавшись с высоты, все же выживает.

А тем временем Дракулу в Англии уже ждут. Во-первых, это обитатель психбольницы Рэнфилд, который пожирает сначала мух, а потом воробьев, дабы напитаться их жизнью. Нет ли тут отсылки к заключению Цепеша, когда он сажал на кол разную живность?

Если Рэнфилд – адепт графа, завербованный им через сны и ожидающий, что его господин поделится с ним сверхжизнью, то милая, но страдающая лунатизмом Люси не понимает, что ей уготована роль первой жертвы. Люси – это типаж женщины-медиума, очень характерный для той эпохи.

Корабль достигает цели, все матросы и капитан мертвы, а Дракула, обернувшись гигантским псом, соскакивает на берег и направляется по своим темным делам.

И очень скоро Люси начинает чахнуть. И никто, конечно, долго не понимает, что причиной тому два маленьких прокола на шее. Ее подруга Мина, между тем, как раз невеста Джонатана Харкера, которая с трепетом ждет от него вестей из Трансильвании.

В итоге он в не вполне здоровом состоянии возвращается, и Мина переключается с забот о подруге на жениха. Для спасения угасающей Люси выписывают из Амстердама специалиста по всему неведомому Ван Хелзинка (да, здесь он еще через «к»), который довольно быстро разбирается, что к чему, но ожерелье из чеснока, им прописанное, не спасает Люси.

А тем временем Мина и Джонатан встречают графа, который, как ни в чем не бывало прогуливаясь по Лондону, высматривает новую жертву:

«Я засмотрелась на очень красивую барышню в большой круглой шляпе, сидевшую в коляске, как вдруг Джонатан схватил меня за руку так сильно, что мне стало больно, и вскрикнул: “Господи!” Я нахожусь в постоянном страхе за Джонатана, поскольку все время боюсь, чтобы у него опять не повторился нервный припадок, так что я моментально повернулась к нему и спросила, что случилось. Он был очень бледен, глаза выпучены, и он с ужасом смотрел на какого-то высокого, тонкого господина с крючковатым носом, черными усиками и остроконечной бородкой, также глядевшего на ту хорошенькую барышню, что и я. Он смотрел на нее так пристально, что совсем нас не замечал, и мне удалось хорошо рассмотреть незнакомца. Выражение его лица нельзя было назвать добрым, оно было сурово, жестко и чувственно, а крупные белые зубы, казавшиеся еще белее от ярко-пунцового цвета губ, походили больше на клыки животного, чем на зубы человека. Джонатан не спускал с него глаз, так что я испугалась, как бы незнакомец этого не заметил. Я боялась, что это его рассердит, так как вид у него был гадкий и злой. Я спросила Джонатана, почему он так взволнован. Джонатан, кажется, думал, что мне известно столько же, сколько и ему, и ответил:

– Ты знаешь, кто это?

– Нет, дорогой, – ответила я, – не знаю; кто это?

Ответ меня поразил, так как он, казалось, совершенно забыл, что разговаривает со мною, с Миной.

– Это он и есть!»

Конечно, это и был Дракула, который к тому моменту не просто убил Люси, но вампиризировал ее – она сама теперь похищает детей и пьет их кровь, после чего благополучно забирается обратно в склеп.

Во время охоты на нее, организованной Ван Хельзинком, проявляется характерная особенность многих последующих историй о кровопийцах – в них нет Бога, нет Христа, но есть священные для христиан предметы и явления, которые «охотники на вампиров» используют чисто магически.

«Сначала он вынул из своего саквояжа что-то вроде тонких вафельных бисквитов, аккуратно завернутых в белую салфетку, затем полную горсть беловатого вещества вроде теста или замазки. Он мелко накрошил вафли и смешал с замазкой, потом, накроив из этой массы тонкие полосы, замазал щели дверей склепа. Меня это озадачило, и стоя поблизости от него, я спросил, что он делает. Артур и Квинси подошли тоже, так как оба были очень заинтересованы. Он ответил:

– Я закрываю вход в могилу, чтобы «He-мертвое» не могло туда войти.

– А это что? – спросил Артур.

Ван Хелзинк благоговейно снял шляпу и сказал:

– Святые дары. Я привез их из Амстердама. У меня есть отпущение грехов».

Разумеется, для христианина все вышеописанное – совершеннейшее кощунство. Но вся неовампирическая мифология принципиально нацелена на перекодировку сознания из религиозного в магическое.

В результате Люси все же вгоняют кол в сердце, после чего начинают охоту уже на самого Дракулу. Но тот не теряет времени зря, а вампиризирует саму Мину. Причем убивает своего адепта, пожирателя мух, который пытался из-за проснувшегося в нем человеческого чувства этому злому делу помешать.

Дракула действует под покровом тьмы, но не потому, что свет дня для него смертелен (этот элемент неовампирической мифологии появится позже), а потому, что все его способности оборотня – перевоплощение в летучих мышей, в волка, в рой мошек – проявляются лишь ночью.

«Луна была такая яркая, что несмотря на плотную желтую штору, в комнате хватало света. Джонатан Харкер лежал на кровати с пылающим лицом и тяжело дышал, словно был в горячке. У края постели, расположенного ближе к окну, виднелась стоящая на коленях фигура его жены, в белом ночном одеянии. Около нее находился высокий стройный мужчина в черном. Сначала лица мужчины не было видно, но как только мы получили возможность рассмотреть его, мы все узнали графа. В левой руке он сжимал обе кисти рук миссис Харкер, сильно оттянув их; правая рука поддерживала ее затылок, прижимая лицо к его груди. Ее белое ночное одеяние было перепачкано кровью, которая тонкой струйкой стекала по обнаженной груди мужчины, видневшейся сквозь разорванное платье. Когда мы ворвались в комнату, граф обернулся к нам, и адский взор, который мне так часто описывали, мелькнул перед моими глазами. Его очи пылали дьявольской страстью; широкие ноздри бледного орлиного носа раздувались и трепетали, а острые белые зубы за толстыми губами окровавленного рта щелкали, как зубы дикого зверя», – так Стокер описывает процесс вампиризации.

То есть здесь уже появляется то, чего не было в наиболее распространенных фольклорных версиях – необходимость человеку, проходящему эту операцию, самому испить крови вампира, который его обращает.

Ван Хельзинк между тем проводит для своих соратников сеанс психоанализа вампира: «Как нам известно, после физической смерти его умственные силы сохранились; хотя, по-видимому, воспоминания о былом в полном виде не сохранились в его рассудке. Некоторые части его мозга так же мало развиты, как у ребенка. Однако он продолжает развиваться, и многое, что казалось детским, теперь возмужало. Он удачно начал, и если бы мы не встали на его пути, то он стал бы – и он станет, если наш план не удастся – родоначальником новых существ, которые будут существовать «в смерти», а не в жизни. С первого же дня своего прибытия он проверил свое могущество: его детский ум работал, продвигаясь вперед медленно, но уверенно; и если бы он осмелился с самого начала приняться за тайные науки, то мы уже давно были бы бессильны против него. Впрочем, он надеется достичь успеха, а человек, у которого впереди еще столетия, может спокойно ждать и не торопиться. Тише едешь – дальше будешь – вот его девиз».

Обратим внимание: Дракула у Стокера не банальный кровосос – он создатель новой сверхчеловеческой расы. Но сотоварищи Ван Хельзинка пользуются тем, что тот не успел зайти далеко, и лишают Дракулу всех его ночных убежищ в Англии. Покидая одно из них, вампир бросает своим преследователям: «Вы думаете победить меня – да ведь вы с вашими бледными лицами похожи на стадо баранов перед мясником. Никто из вас не будет рад тому, что возбудил мой гнев. Вы думаете, что я остался без всякого убежища, а между тем у меня их много. Мщение мое только начинается! Оно будет продолжаться столетия, и время будет моим верным союзником. Женщины, которых вы любите, уже все мои, а через них и вы все будете моими – моими тварями, исполняющими мои приказания, и моими шакалами!»

Это очень интересная стратегия – покорение мужского мира через подчинение женщин. Но она оборачивается против Дракулы. Именно потому, что он вампиризировал Мину, она оказывается в телепатической связи с ним. И, вводя ее в гипноз, Ван Хельзинк понимает, что вампир решил вернуться в свое трансильванское логово, чтобы там отсидеться и набраться сил для новой атаки. То есть строго в соответствии со своей былой военной тактикой, которую он в самом начале описывал Харкеру, – напасть, отступить и вновь напасть.

Преследователи, несмотря на то что он путает следы, продолжают следить за ним, вводя в транс Мину (снова роль медиума), и в итоге настигают Дракулу в его родных горах, по дорогам которых его к безопасному убежищу в гробу везут цыгане. И там разворачивается эпическая битва, которую мы видим глазами Мины:

«Вожак цыган, представительный юноша, сидевший на лошади, как кентавр, резким голосом приказал своим товарищам продолжать путь. Они ударили по лошадям, которые рванулись было вперед, но четверо наших подняли винтовки и заставили их остановиться. В тот же момент доктор Ван Хелзинк выступил из-за скалы, направив на них винчестер. Видя себя окруженными со всех сторон, они натянули поводья и остановились. Вожак сказал им что-то, после чего они выхватили оружие – ножи и пистолеты – и приготовились к нападению. Вожак быстрым движением поводьев выдвинулся вперед и, указав сначала на солнце, близкое к закату, а затем на замок, сказал им что-то, чего я не поняла. Тут все четверо нашей партии соскочили с лошадей и кинулись к повозке. Опасность, которой подвергался Джонатан, должна была, в сущности, меня испугать, но обстановка действовала на меня так же, как, по-видимому, и на них: я не чувствовала страха, а лишь дикое, безумное желание что-нибудь сделать. Заметя движение нашей партии, вожак цыган отдал какое-то приказание, и его люди тотчас же бросились к повозке и, толкаясь, сгрудились вокруг нее. Среди этой неразберихи я увидела, как Джонатан и Квинси пробиваются с разных сторон к повозке; было ясно, что они намереваются закончить дело до заката. Казалось, ничто не может задержать их. Ни направленные в грудь ружья, ни сверкающие ножи, ни вой волков за спиной – ни на что не обращали они внимания; напористость и целеустремленность Джонатана внушали благоговейный страх, и они расступались перед ним. В одно мгновение он вспрыгнул на повозку, нечеловеческим усилием поднял огромный ящик и сбросил его на землю. Мистер Моррис прикладывал все силы, чтобы пробиться через кольцо цыган. Все время, пока я наблюдала за Джонатаном. Уголком глаза я видела эту битву: взлетающие и опускающиеся ножи цыган и огромный охотничий тесак, которым мистер Моррис парировал удары. Я вздохнула с облегчением, уверенная, что ему удалось остаться невредимым, но в тот момент, когда он встал позади Джонатана, спрыгнувшего с повозки, я увидела, что он прижимает к боку левую руку и кровь сочится меж пальцев. Правда, казалось, что он не обращает внимания на эту досадную помеху, и в то время, как Джонатан со страшной силой обрушивал свой нож на крышку ящика, мистер Моррис со своей стороны делал то же самое. Под натиском обоих мужчин крышка начала поддаваться, гвозди выходили со страшным скрипом – и вот, наконец, верхняя часть отлетела в сторону.

Цыгане, поняв, что находятся под прицелом, сдались на милость лорда Годалминга и доктора Сьюарда. Солнце почти касалось горных вершин, и длинные тени ложились на снег. Я увидела, что граф вывалился из ящика. Он был мертвенно бледен, лицо его казалось вылепленным из воска, красные глаза ужасали мстительным взглядом. О! слишком хорошо знал^{а я} этот взгляд.

Тем временем граф увидел заходящее солнце, и выражение ненависти сменилось триумфом.

Но в тот же миг Джонатан взмахнул своим огромным ножом. Я содрогнулась при виде того, как лезвие прошло сквозь горло, а охотничий нож мистера Морриса вонзился прямо в сердце.

В это невозможно было поверить, но буквально на наших глазах, в какое-то мгновение, тело графа обратилось в прах и исчезло. Я была бы счастлива, если бы могла утверждать, но в последнее мгновение перед тем, как исчезнуть, на лице графа было такое неземное выражение мира и покоя, какого я никогда не смогла бы представить».

«Свободный человек меньше всего думает о смерти, – пишет Спиноза, – и его мудрость – это размышление не о смерти, а о жизни». А о чем думает вампир? О жизни или о смерти?

Но для начала присмотримся к мысли Спинозы – это же нелепое самоуговаривание – ведь смерть без перспективы вечности обнуляет смысл жизни. Чего ж о ней в таком случае размышлять?

В отличие от примитивного Спинозы Кириллов из «Бесов» Федора Достоевского достаточно сложен для того, чтобы увидеть ситуацию совсем иначе:

«Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. А тот бог не будет… Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, все новое… Тогда историю будут делить на две части: от Гориллы до уничтожения бога, и от уничтожения бога до…

…До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства».

И Достоевскому отвечает «Заратустра» Фридриха Ницше: «Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что д^о́лжно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?

Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.

Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще осталось от червя,

Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще человек больше обезьяна, чем иная из обезьян.

Даже мудрейший среди вас есть только разлад и помесь растения и призрака. Но разве я велю вам стать призраком или растением?

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!

Сверхчеловек – смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли!

Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах! Они отравители, все равно, знают ли они это или нет.

Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие, от которых устала земля: пусть же исчезнут они!

Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер, и вместе с ним умерли и эти хулители. Теперь хулить землю – самое ужасное преступление, так же как чтить сущность непостижимого выше, чем смысл земли!»

«Бесы» писались в 1871–1872 годах, «Так говорил Заратустра» – в 1883–1885-м – это то самое время, когда на спиритических сеансах крутились столы и медиумы вещали от имени мертвых.

«Смерть Бога», которую провозгласил Ницше, оставила людей в ледяной пустоте. И самым в ней страшным было то, что немецкий философ, в действительности, лишь констатировал в такой радикальной форме очевидный факт – безверие тогдашнего общества. Он же уловил и отзеркалил запрос Кириллова, который жаждет обрести высший смысл без и помимо Бога.

И тогда Ницше предложил образ Сверхчеловека:

«Заратустра же глядел на народ и удивлялся. Потом он так говорил:

Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью.

Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка.

В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель».

И дальше Заратустра, проповедующий народу, видит и саму эту гибель: «Но тут случилось нечто, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным. Ибо тем временем канатный плясун начал свое дело: он вышел из маленькой двери и пошел по канату, протянутому между двумя башнями и висевшему над базарной площадью и народом. Когда он находился посреди своего пути, маленькая дверь вторично отворилась, и детина, пестро одетый, как скоморох, выскочил из нее и быстрыми шагами пошел во след первому. “Вперед, хромоногий, – кричал он своим страшным голосом, – вперед, ленивая скотина, контрабандист, набеленная рожа! Смотри, чтобы я не пощекотал тебя своею пяткою! Что делаешь ты здесь между башнями? Ты вышел из башни; туда бы и следовало запереть тебя, ты загораживаешь дорогу тому, кто лучше тебя!” – И с каждым словом он все приближался к нему – и, когда был уже на расстоянии одного только шага от него, случилось нечто ужасное, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным: он испустил дьявольский крик и прыгнул через того, кто загородил ему дорогу. Но этот, увидев, что его соперник побеждает его, потерял голову и канат; он бросил свой шест и сам еще быстрее, чем шест, полетел вниз, как какой-то вихрь из рук и ног. Базарная площадь и народ походили на море, когда проносится буря: все в смятении бежало в разные стороны, большею частью там, где должно было упасть тело.

Но Заратустра оставался на месте, и прямо возле него упало тело, изодранное и разбитое, но еще не мертвое. Немного спустя к раненому вернулось сознание, и он увидел Заратустру, стоявшего возле него на коленях. “Что ты тут делаешь? – сказал он наконец. – Я давно знал, что черт подставит мне ногу. Теперь он тащит меня в преисподнюю; не хочешь ли ты помешать ему?”

“Клянусь честью, друг, – отвечал Заратустра, – не существует ничего, о чем ты говоришь: нет ни черта, ни преисподней. Твоя душа умрет еще скорее, чем твое тело: не бойся же ничего!”

Человек посмотрел на него с недоверием. “Если ты говоришь правду, – сказал он, – то, теряя жизнь, я ничего не теряю. Я немного больше животного, которого ударами и впроголодь научили плясать”.

“Не совсем так, – сказал Заратустра, – ты из опасности сделал себе ремесло, а за это нельзя презирать. Теперь ты гибнешь от своего ремесла; за это я хочу похоронить тебя своими руками”».

Сверхчеловек должен перепрыгнуть человека, а Заратустра его похоронит. Но, разгоняясь для этого прыжка, надо переоценить все ценности и, соответственно, придать их статус тому, что было прежде порицаемо. «Сладострастие, властолюбие, себялюбие: они были до сих пор наиболее проклинаемы и больше всего опорочены и изолганы, – их хочу я по-человечески взвесить», – Ницше их взвешивает и реабилитирует.

Но все это, несмотря на могучий талант философа, не более чем романтическая болтовня. Кириллов понимал, что вопрос в смерти, – никакое преодоление человека невозможно без решения этого вопроса. И никакие оды витальности, не связанной прежней «мертвой» моралью, ничуть к этому не приближают. Кириллов, впрочем, пытается решить его через абсурд – добровольное самоубийство, манифестируя тем самым, что он полностью властен над выбором жить или умереть.

Но он не властен жить вечно…

Дракула властен. Он и есть ответ на поиски безбожного века. Он и есть Сверхчеловек. Он по ту сторону морали, он презирает Небо и чтит землю – она ему просто необходима для выживания – без гробов, ею наполненных, ему не обрести убежища.

«О братья мои, разве я жесток? Но я говорю: что падает, то нужно еще толкнуть! Все, что от сегодня, – падает и распадается; кто захотел бы удержать его! Но я – я хочу еще толкнуть его!» – восклицает Заратустра Ницше. Но Влад Цепеш не восклицал. Он толкал. А вернее, сжигал нищих.

А как еще можно более ярко и однозначно манифестировать отрицание христианства, если Иисус говорил: «Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (Мф. 25: 41–45).

А Дракула не боится вечного огня, предавая огню «малых сих», сажая их на кол?

Нет никакого смысла разделять деяния реального Влада и «выдуманного» вампира Дракулы. Он малый антихрист. И если во Христе две природы – божественная и человеческая, то в Дракуле так же нераздельны историческая и литературная. Это абсолютно цельный образ, единая личность.

И здесь мы подходим к тому, что в романе дано лишь намеком, но этот намек был очень быстро понят современниками и уже самыми первыми режиссерами, взявшимися за экранизацию. В «Носферату, симфония ужаса» образ владельца фирмы недвижимости Кнока, отправляющего Джонатана в логово вампира, сливается с безумным пожирателем мух Ренфилдом из романа. А в версии 2024 года Роберта Эггерса этот персонаж восседает голышом внутри магического круга.

И это очень точная корректировка – Дракула приходит не сам по себе. Его ждут, яростно ворожат приверженцы различных оккультных практик, которые хотят поклониться «высшим неизвестным» в надежде на обретение хоть какого-то бессмертия, пусть даже в роли короля крыс. Любой ценой…

Был ли Брэм Стокер членом общества «Золотая заря»? На этот счет существуют разные мнения. Кто-то пишет об этом просто как о факте, не требующем доказательств. Другие исследователи ссылаются на списки этого общества. В них немало известных литераторов: великий ирландский поэт, лауреат Нобелевской премии Уильям Батлер Йейтс, автор оккультных романов Артур Мейчен и даже уже упоминавшийся сэр Артур Конан Дойл. Но нет в них Стокера. С другой стороны, если общество было тайным, кто сказал, что обнародованные списки полные?

Что известно абсолютно точно, так это то, что автор «Дракулы» был близким другом Джона Уильяма Броуди-Иннеса, который возглавил «Золотую зарю» после смерти основателя ордена Сэмюэля Лиддела Макгрегора Мазерса. То есть, если даже допустить, что Стокер не был в соответствии со всеми полагающимися ритуалами посвящен в члены общества, он точно был проникнут теми же идеями, которым служили его члены.

«Золотая заря» была одной из многочисленных, но, пожалуй, наиболее влиятельных оккультных организаций если не всей тогдашней Европы, то уж точно Британии. В 1887 году врач и оккультист Уильям Уинн Уэсткот обратился к Мазерсу за помощью – требовалось расшифровать некий загадочный манускрипт. Они справились с задачей и на основе почерпнутых в процессе тайных знаний разработали ритуалы посвящений Герметического ордена Золотой Зари.

Сама организация была создана в 1888-м. Напомним, что это год Джека-потрошителя…

Адепты ордена практиковали алхимию, магию, стремясь к трансформации своей личности. Во что? Во имя чего? Сэмюель Мазерс утверждал, что подлинными руководителями общества являются «Высшие Неизвестные», которые и направляют адептов к цели, пока для них непостижимой.

Обращаясь к членам ордена, Мазерс делился, как он утверждал, своим реальным опытом: «Относительно вышеупомянутых Тайных Вождей, от которых я получил переданную вам Мудрость Второго ордена, я не могу рассказать вам ничего. Я не знаю даже их земных имен. Мне известны лишь тайные девизы, под которыми они скрываются. Мне крайне редко доводилось видеть их в физическом теле; и в этих редчайших случаях место и время будущей встречи они назначали астрально. Я, со своей стороны, убежден, что они – люди и обитатели Земли, наделенные, однако, невероятными сверхчеловеческими способностями. Когда встречи с ними проходили в людных местах, ничто во внешнем облике и одеянии не отличало их от обычных людей, за исключением исходящего от них ощущения сверхъестественного здоровья и физической силы (независимо от того, казались ли они особами молодыми или в летах), сопутствовавших им неизменно; иными словами, телесный облик их был таковым, каковой, по преданию, дарует человеку обладание Эликсиром Жизни. Когда же встречи проходили в местах, труднодоступных для Внешнего Мира, они обыкновенно представали в символических облачениях и регалиях. <…> Поясню, что следствием этих редких случаев общения с ними во плоти было отнюдь не физическое переутомление, следующее за истощением магнетизма, но, напротив, чувство соприкосновения с силой настолько могущественной, что сравнить мои ощущения можно разве что с чувствами человека, рядом с которым ударила молния во время сильной грозы, – только ощущение это было не мимолетное, как в подобных случаях, а длительное; кроме того, оно сопровождалось стеснением дыхания, схожим с полуудушьем, какое бывает под воздействием эфира; и если даже на меня – человека, закаленного практической Оккультной Работой, – эти встречи оказывали столь мощное воздействие, то менее опытный посвященный не выдержал бы и пяти минут подобного напряжения, в буквальном смысле убийственного».

Дракула – это и есть самый натуральный «высший неизвестный». Уж точно для Ренфилда-Кнока, а потенциально для всех, кого он собирался «обратить». Кстати, в «Золотой заре», в отличие от классических масонских лож, участвовали и женщины.

Но ведь Дракула – несомненно темный персонаж, а многие из тех, кто апеллировал к «высшим неизвестным», а среди них и наша знаменитая соотечественница Елена Блаватская, утверждали, что это «просветленные», «махатмы», достигшие немыслимого уровня развития и фактически превратившиеся в сверхлюдей. Чего же у них общего с вампиром?

Но один из членов «Золотой зари», позже ставший главой британского отделения другой оккультной организации «Ордена восточных тамплиеров», Алистер Кроули, сорвал покров мнимой благостности. «Книгу закона», которая стала основой его учения, магу продиктовала, по его уверениям в Каире, потусторонняя сущность по имени Айвасс.

Главное, что этот «высший неизвестный» открыл Кроули: «Делай то, чего ты хочешь – таков будет Закон». Так и делал Влад Цепеш. Только так в каждой точке своего кровавого маршрута.

«А теперь ты узнаешь, что избранный жрец и апостол бесконечного пространства и есть князь-жрец, Зверь он. И в женщине его, чье имя Багряная Жена, вся данная ему власть. Они берут моих детей в паству, от них проникает в сердца людей сияние звезд», – это одна из формул «Книги закона». Она со всей возможной откровенностью отсылает к образам Апокалипсиса – «Зверю» – антихристу и «Багряной жене» – вавилонской блуднице.

Мало кто сравнится по влиянию на культуру второй половины XX века с Кроули. Несть числа представителям различных видов искусств, которые отдали ему дань почтения. Особенно среди рок-музыкантов – от Beatles до Led Zeppelin. Их завораживали такие, например, главы «Книги закона»: «Пусть большинство сидит в оковах и мерзости. Пусть пропадают. Ты же иного права не имеешь, кроме как делать то, чего желаешь сам. Поступай так, и никто не посмеет сказать тебе “нет”. Ибо чистая воля, свободная от целеполагания, не зависящая от жажды результата, по всем статьям совершенна».

На самом деле это то же самое ницшеанство, но после осознания того, на что не мог решиться сам Фридрих Вильгельм, – сверхчеловек, чтобы «перепрыгнуть» через человека, должен получить для этого силу от темных сущностей. И никак иначе.

В книге «Утро магов», изданной в 1960 году, французские журналисты Повель и Бержье, первыми взявшиеся вскрыть оккультные корни нацизма, пишут:

«Как-то Гитлер в беседе с Раушнингом, главой данцигского правительства, о проблемах мутации человеческого рода высказал мысль о сверхлюдях. Не имея ключа к источникам вдохновения Гитлера, Раушнинг понял Гитлера как селекционера, который хотел бы улучшить германскую породу. – Вы можете не более чем помочь природе, – сказал Гитлеру Раушнинг. – Новую породу вам поможет дать сама природа. Ведь до сих пор даже в области разведения животных очень редко удавалось развить мутацию. То есть создать новые черты. – Новый человек уже живет среди нас! Он здесь! – закричал Гитлер. – Довольно ли вам этого? Скажу по секрету: я видел нового человека! Он смел и жесток. Я ощутил страх в его присутствии…

Раушнинг говорит, что Гитлер дрожал, как в экстазе».

Повель и Бержье приводят и еще свидетельство того, что «высший неизвестный» и «сверхчеловек» слились воедино для человека, ответственного за преступления немыслимых масштабов и такое количество мук, какое Дракуле и не снилось:

«И Раушнинг рассказывает также о странной сцене, в связи с которой напрасно задает себе вопросы доктор Ахилл Дельмас, специалист по прикладной психологии. В самом деле, психология к данному случаю неприложима: “Один человек из его окружения сказал мне, что Гитлер проснулся ночью, издавая судорожные крики. Он звал на помощь, сидя на краю кровати, и казался парализованным. Он был охвачен паникой и дрожал так, что тряслась кровать. Он издавал нелепые, непонятные вопли. Он задыхался. Тот же приближенный рассказывал мне об одном из таких приступов с подробностями, которым я отказался бы поверить, если бы мой источник не был столь надежен. Гитлер стоял в своей комнате, шатаясь и оглядываясь по сторонам с потерянным видом. “Это он! Он пришел сюда!” – всхлипывал Гитлер. Его губы побелели. Пот катился крупными каплями. Вдруг он стал произносить цифры без всякого смысла, потом обрывки фраз. Это было ужасное зрелище. Он выкрикивал какие-то странные сочетания слов, весьма странные. Потом снова замолк, но продолжал беззвучно шевелить губами. Его растерли, заставили выпить. Потом он неожиданно взревел: “Там! Там! В углу! Он там!” Он топал ногой по паркету и кричал. Его успокоили, сказав, что не происходит ничего необыкновенного, и он понемногу успокоился. Затем он очень долго спал и вновь стал почти нормальным и терпимым”».

Авторы «Утра магов» понимают, что связующие линии, которые они протягивают от оккультистов круга Стокера к германскому национал-социализму, могут показаться кому-то искусственными, поэтому они призывают:

«Сопоставьте “Манифест” Мазерса, вождя неоязыческой ложи конца прошлого века, с откровениями Гитлера в дни, когда он уже собирался толкнуть мир в авантюру <…> Мы просим читателя не отказываться от этого поучительного сравнения под предлогом несоизмеримости Мазерса и кучки членов тайного общества с Гитлером и давящей массой германского нацизма. Историк разумен, но история не разумна! Мазерса и Гитлера вдохновляли одинаковые верования, их духовный опыт был идентичен, их вела одна и та же сила. Гитлер и Мазерс имели один и тот же строй мысли, а религия их была общей. Эта религия еще не изучена. (…) Ныне мы входим в эпоху, когда изучение становится возможным, ибо реальность открывает нам свои “фантастические” стороны. Перед нами открываются идеи и методы, от наблюдения над которыми мы отказываемся из чувства отвращения и презрения. Сегодня же нам кажется необходимым познание реальности, пусть все более и более тревожной».

Реальность действительно гораздо тревожней, чем это кажется человеку далекому от тяги к изучению «темной стороны». Ницше предупреждал: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

Но ведь уже с начала XX века бездна все пристальнее и неизбежнее глядит на нас с киноэкранов и приучает принимать чудовищ такими как есть.

Экранизаций истории о Дракуле бесчисленное множество. Более четырехсот. Их трудно подсчитать точно, поскольку они множатся ежегодно. Да, собственно, и с точкой отсчета нет ясности. Но снова в тумане проглядывает русский след – якобы еще в 1920-м первый посвященный ему фильм был снят в России. Но он не сохранился. А как еще могло быть с таким персонажем? От следующего, венгерского, вышедшего в 1921 году под названием «Смерть Дракулы», остались хотя бы афиши и, как утверждается, несколько кадров.

И наконец, третий – это гениальный «Носферату. Симфония ужаса». Он был снят Фридрихом Вильгельмом Мурнау в 1922 году в Германии. Фильм еще немой. Но это же шедевр немецкого экспрессионизма, поэтому там каждый кадр говорит больше, чем десятки последующих серий «дракулианы».

Однако это, конечно, шутка в стиле Дракулы – великий фильм, можно сказать, спровоцирован и навеян романом Стокера, но, строго говоря, вовсе не о его герое. Вдова автора не дала немецкой группе разрешения на экранизацию, и тогда сценарист Хенрик Галеен написал историю, что называется по мотивам. И хотя основная сюжетная линия романа сохранена, изменилось не только имя, но и облик и характер главного героя.

Граф Орлок – это не Сверхчеловек, это буквально нежить. Актер Макс Шрек создал образ, в котором вообще нет ничего человеческого. Это просто кровососущий монстр с лысым черепом, заостренным ушами и никогда не мигающими глазами, в которых не читается никаких эмоций, кроме жажды.

Слово «Носферату» сам Брэм Стокер почерпнул у вышеупомянутой британской писательницы и путешественницы Эмили Джерард. Но ни один из народных, проверенных временем способов уничтожения вампира, которые она упоминает, типа всем теперь известного вбивания кола в труп, авторы фильма не используют. Парадоксально, но они изобретают свой – граф Орлок гибнет от солнечных лучей. И это новация. Ни у Стокера, ни в каких-либо поверьях подобного варианта нет. Именно после этого фильма киновоплощения упырей начнут панически бояться первых рассветных лучей.

Но этого мало – Хенрик Галеен придумывает очень эффектный и очень фрейдистский (в духе времени) ход – заставить вампира забыться и не спрятаться в гроб до восхода солнца может только невинная дева, которая добровольно позволит ему к себе присосаться.

Благодаря этим двум характерным чертам история о Носферату становится самостоятельным подвидом «дракулианы» – психоаналитическим. Во всех последующих вариантах этой версии граф Орлок – это фактически воплощение Тени. В аналитической психологии Карла Густава Юнга (ранее было предупреждение, что без нее не обойтись) Тенью называют набор тех негативных качеств, свойств, которыми человек обладает, но, не желая этого признавать, блокирует их осознание.

Юнг писал: «Каждый носит с собой Тень, и чем меньше она подключена к индивидуальной сознательной жизни, тем она темнее и гуще. Если плохое качество осознано, то всегда есть шанс его исправить».

Орлок – это воплощение тотальной объективации живых существ, они для него просто источник необходимой ему живительной крови. Кроме того, с Орлоком связаны полчища чумных крыс, которые заполоняют город и сеют повсюду гибель. Этого тоже нет у Стокера. У него с крысами, которых то ли породил, то ли призвал Дракула, прекрасно справляются обычные английские фокстерьеры.

Таким образом, Носферату – это сама смерть, которая может прийти когда и откуда угодно – и от клыков монстра, и от заразы, распространяемой грызунами. Носферату – это воплощение вытесненной в подсознание мысли о неизбежности смерти. Это подрыв запрета на осознание собственной конечности – полной аннигиляции сознания, небытия.

Если осознать эту перспективу, то подобная осознанность поведет к уничтожению и самоуничтожению (вспомним Кириллова). А если вытеснить, то тогда Тень обретет плоть и явится как демо^н-истребитель извне. Характерно, что одним из самых узнаваемых образов фильма стала тень Орлока, крадущегося к своей жертве.

В «галактике» фильмов, следующих изначальной, предложенной Мурнау модели, о Боге могут упоминать, но о Христе никто ни разу не говорит. Но даже и эти упоминания чисто формальны, ведь вампира уничтожает просто непереносимое для него обычное физическое явление – свет солнца.

Надо заметить, что сам Мурнау получил не совсем обычную смерть и после нее не обрел покоя. В автомобильной катастрофе, которая стала для него роковой, погиб только он, а шофер, менеджер киностудии и собака режиссера серьезно не пострадали.

Ну а через какое-то время после погребения из склепа пропала голова Фридриха Вильгельма. Ее так и не нашли… Похоже, оккультисты сочли, что творчество режиссера делает его череп ценным артефактом, годным для манипуляций уже не просто с Тенью, но непосредственно с Тьмой.

В версии Вернера Херцога «Носферату: призрак ночи», снятой в 1979 году, вампир внезапно обретает человеческие черты. Орлок в исполнении Клауса Кински страдает от невозможности умереть и отсутствия в этой его многовековой сумеречной безысходности любви. Тем проще решительной девственнице в исполнении Изабель Аджани заманить его в ловушку. Он благоговейно опускается на колени у ее ложа и, впившись в горло, разумеется, не замечает восхода убийственного светила.

Но в версии Херцога зло неистребимо – жених девицы Люси, Джонатан Харкер, искусанный вампиром еще, как водится, в Трансильвании и находившийся по прибытии домой в полувменяемом состоянии, после смерти невесты и Орлока внезапно обретает бодрость и полную осознанность и, сам превратившись в вампира, вскочив на коня, отправляется куда-то вдаль, видимо, чтобы поселиться в опустевшем замке и продолжить тем самым цепь кровопийственной преемственности.

Неожиданный и крайне интересный вариант предлагает фильм режиссера Эдмунда Элиаса Мериджа 2000 года «Тень вампира». Здесь мы видим, опять же, прямую апелляцию к юнгианской Тени. И Орлок является Тенью для самого Мурнау. Фильм предлагает свою версию съемок самого первого «Носферату». И согласно ей ради достижения максимального правдоподобия Мурнау на роль Орлока взял реального вампира, а никакого актера Макса Шрека в реальности якобы не существовало. Соблазнил же режиссер своего главного «актера» обещанием дать ему «вкусить» актрису Грету Шредер, которая в версии 1923 года играла жертву вампира.

Носферату заявляет режиссеру, что между ними много общего: если для первого все люд^{и —} объекты его кровавого вожделения, то для второго, опять же, лишь объекты, которыми он манипулирует в целях удовлетворения своих творческих амбиций. В финале каждый получает свое. Впрочем, «режиссер» переигрывает монстра – свет солнца и здесь настигает его после того, как финальная кровавая сцена была снята.

Психоаналитик и философ Джордан Питерсон говорит: «Первое, что нужно понять относительно концепции Тени, – это идея Персоны. И Персона – это Вы, которого вы играете, когда хотите нравиться людям и когда хотите, чтобы они вас приняли».

И да, на примере всей линии «Носферату» мы видим, как Тень сталкивается с беспомощной «Персоной» общества, которое вообразило, что оно определяется чистой рациональностью и через нее обретает благонравие и защищенность от эксцессов. Но это роковое заблуждение.

Питерсон продолжает: «Но, возможно, вы приняли мораль, которая говорит: “Ты должен нравиться людям. Ты не должен делать ничего, что вызывает конфликты. Ты не должен задевать чувства других людей”. В этом случае вы просто как боксерская груша. И вы думаете, что это делает вас хорошим человеком. Но это не так! Нет никакой интеграции Тени в такой ситуации».

А в какой же ситуации она есть? Питерсон отвечает:

«Вы не можете правильно за себя постоять. И чтобы сделать это – вам нужно отрастить себе зубы и быть готовым использовать их. Но это то, что может нарушить вашу мораль, потому что вы можете сказать: «Я не должен иметь возможности кусать людей!» Но дело в том, что вы должны иметь возможность сильно кусать людей. Если вы можете кусаться, тогда, в общем, вам не придется это делать. Но им нужно знать, что вы можете это делать. <…> Если вы не можете нанести вред – это не значит, что вы высокоморальны. Это значит, что у вас нет способности к разрушению. И это делает вас тряпкой. Работы Юнга очень темные. Потому что его концепция высокоморального человека намного отличается от типичной точки зрения. Он считает, что вам нужно интегрировать свою ужасную часть, чтобы вы могли при случае ее использовать, потому что иначе вы неопасны. Вы не можете сказать «Нет», и вы соглашаетесь с толпой. И затем, когда толпа совершает что-то патологическое, вы не сможете противостоять. У вас не будет силы характера. И затем вы станете жертвой патологии толпы. И так будет, потому что вы слишком доброжелательны по отношению к темной, полной ненавистью стороне толпы, и ее убийственные намерения будут исполнены».

Но как интегрировать темную часть так, чтобы она не поглотила светлую? Как гарантировать и за счет чего (кого?), что зубы, которые вы «отрастили», вы будете использовать для борьбы с тиранией толпы, а не для того, чтобы терзать в свое удовольствие отдельных ее представителей? Рациональность тут бессильна.

Святой Хосемария говорит: «Спасибо Тебе, Господи! Ты поддерживаешь меня Своей рукой. Без Тебя я готов на любую мерзость. Не оставляй меня, обращайся со мной, как с ребенком. Сделай меня сильным, великодушным и цельным человеком». Христианство всегда работало с Тенью, изучало ее досконально. Но как говорится в одном из псалмов: «Когда разрушены основания, что сделает праведник?»

Мир, в который приходит Вампир, это мир ницшеанского провозглашения «Бог умер». Но это, на самом деле, заклинание, которым пробуждают Носферату.

Самый многослойный фильм серии об «эмансипированной» Тени – это снятый в 2024 году Робертом Эггерсом и так и названный им без затей «Носферату». Он, сохраняя общую схему, идущую от Мурнау, насыщает ее новыми, еще более зловещими смыслами. Во-первых, Орлок здесь теряет свои, ставшие за целый век экранного «существования» брендом, черты и превращается… во Влада Цепеша.

Да, если бы господарь Валахии и в самом деле стал вампиром, вот ровно так бы, как Эггерс его представляет, он и выглядел бы. Здесь и «фирменные» усы, и орлиный профиль (попорченный следами разложения), и даже папаха господаря.

У этого персонажа нет ни сентиментальности из версии Херцога, ни некоторой идиотичности варианта Мурнау. Это именно господарь, который стал воплощенной смертью.

Но самую интересную метаморфозу претерпевает образ «девы». Ее зовут в этой версии Эллен, ее играет дочь Джонни Деппа Лили-Роуз, и именно она вызвала Носферату из тьмы…

Вот с такого диалога начинается фильм:

Эллен: Приходи ко мне. Приходи ко мне. Ангел-хранитель. Дух утешения. Дух любой небесной сферы. Все, что угодно. Услышь мой зов.

Приходи ко мне.

Граф Орлок, являющийся в виде тени: Ты.

Эллен входит в транс и приближается к Тени.

Орлок: Ты пробудила меня от вечности темноты. Ты… ты… Ты не для живых. Ты не для человечества. И станешь ли ты со мной во веки веков? Клянешься?

Эллен: Клянусь…

Эггерс, следуя тому же замыслу, который он ярко явил еще в «Ведьме», на примере князя вампиров являет, что зло уже не нуждается в романтическом дендизме. Зло уже не пытается маскироваться в «ангела света». Дракула приходит с отвратительной свитой чумных крыс и утверждает свое могущество как чистое, абсолютно не вуалируемое зло. И Эггерс предлагает если не возлюбить его, то увидеть его «привлекательность» – понять, что привлекло в Носферату Эллен.

Эггерс не только, как и другие режиссеры «носфератской» линии, не вспоминает о Христе, он рассказывает о неодолимом влечении к Смерти. Даже уже не к жизни за счет других, а к принятию Тени как сладостного стремления к чистому Ужасу. Вы помните, как философы-просветители воспевали «дурманящую сладость» смерти? Они не это имели в виду? Но иначе и не могло ведь случиться.

Вот так рассказывает о чудовищном и захватывающем сне Томасу, своему жениху Эллен: «Это была наша свадьба, но не в стенах часовни. Запах сирени был сильным во время дождя… и когда я подошла к алтарю, тебя там не было… Стоя передо мной, вся в черном… была Смерть. Но я была так счастлива, так безмерно счастлива. Мы произнесли клятвы, мы обнялись, и когда мы обернулись, все были мертвы. Отец… и… все. Зловоние их тел было невыносимым… оно заглушило запах сирени… и… Но я никогда не была так счастлива, как в тот момент… когда держала за руки Смерть».

И позже, когда город уже погружается в ужас чумы, когда Носферату, требуя, чтобы она ему отдалась, разрывает горло маленьким дочуркам ее подруги, Эллен рассказывает, с чего всего началось.

Эллен: Я знаю его.

Томас: Знаешь его?

Эллен: Я навлекла на нас это зло. Я никогда не делилась своей тайной ни с одной душой. Я искала компанию. Я искала нежность и взывала.

Томас: Что ты имеешь в виду под этим?

Эллен: Сначала было сладко. Я никогда не знала такого блаженства.

Томас: Эллен.

Эллен: Но, Томас, именно ты дал мне смелость освободиться от своего стыда. Ты.

Томас: Что ты мне говоришь?

Эллен: Разве ты не понимаешь?

Томас: Пожалуйста, помоги мне.

Эллен: Он – мой стыд. Он – моя меланхолия. Тогда он взял меня своей любовницей, а теперь вернулся. Он обнаружил наш брак и вернулся.

Томас: Невозможно.

Эллен: Он преследует меня во сне. Каждую ночь все мои сны – о нем.

Ну а Носферату, в свою очередь, так объясняет ей неодолимость своего влечения: «Я воплощение голода и не более. Веками лежал в глубокой холодной яме. Ты меня разбудила. Мы связаны одной судьбой. Твоя страсть принадлежит мне. Мне не дано любить. Но без тебя мне не дано насытиться».

Казалось бы, все заканчивается традиционно – дева завлекла монстра в световую ловушку. Только она не дева. Она не невинна. И кто источник зла в этой истории?

Мы видим не просто укус (почти застенчивый в версии Херцога), здесь натуральный и натуралистичный секс с нежитью, разумеется, сопровождаемый кровопийством.

Созерцая чудовищную финальную сцену, в которой на обнаженной Эллен лежит в лучах солнца скелет Орлока, профессор Альбин Эберхарт фон Франц (вариант Ван Хельсинга) констатирует, цитируя некую древнюю тайную книгу о вампирах, где и описывался способ их ликвидации:

«И вот прекрасная дева отдала зверю свою любовь и, лежа с ним в тесном объятии, пробыла до первого крика петуха. Ее добровольная жертва тем самым разрушила проклятие и освободила их от чумы Носферату».

Но чего на самом деле хотела Эллен – спасти через самопожертвование людей и, прежде всего, своего жениха, любовь которого якобы избавила ее от темной зависимости, или удовлетворить свое стремление к Смерти, в котором Эрос и Танатос нераздельны?

На самом деле тут неизбежно вспоминается другой вопрос: «Кто убил Лору Палмер?» Если ответить на него, мы приблизимся к пониманию того, кем был молдавский господарь Влад Басараб III…

Большинство людей в современном обществе живет на светлой стороне и социума, и своего сознания. Нередко умудряются так всю жизнь протянуть. Вопрос, конечно, что потом? Но они и им не задаются, в отличие от вампиров. А потому при негативном раскладе становятся их жертвами.

Но есть такие жертвы, как Эллен из «Носферату», которые находятся в парадоксальной связке со злодеем. И проблема не только в том, что их самих неудержимо тянет упасть в бездну, но они как бы притягивают ее обитателей, «детей ночи», в «дневной мир».

Наверное, никто лучше режиссера Дэвида Линча не показал, как это бывает. Для многих его киноязык слишком сложен, но это потому, что он старается рассказать о таком, что очень сложно поддается описанию, а рациональному анализу не поддается и вовсе. И еще он показывает, как тонка грань между светом и тьмой. И как она незаметна.

Его «Синий бархат» начинается панорамой лучезарного утра выходного дня – счастливые и беззаботные люди заняты каждый чем-нибудь вполне невинным и приятным. Цветы алеют на фоне ярко-голубого неба. Но вот камера скользит вниз и, преодолевая поверхность земли, погружается под нее.

А под этим ярким и добрым миром копошится какое-то чудовищное инферно пожирающих друг друга то ли жуков-муравьев, то ли адских монстров. Таковы и его негативные персонажи – то ли они просто бандиты, сутенеры, извращенцы, то ли самые натуральные демоны.

И они входят в мир обычных людей именно через дыры, которые им открывают те самые завороженные бездной. Фильмы Дэвида Линча как раз об этом – о том, как человек сталкивается с внутренней тьмой, как он может или не может ей противостоять.

В христианской аскетике сама по себе мысль, сколь угодно темная или порочная, которая возникла в вашем сознании, – это не грех, это не ваша вина. Сквозь нас проносятся вихри самых разных помыслов. В строгом смысле они не наши до тех пор, пока мы не вступаем с ними в диалог, пока не «присваиваем» их таким образом.

А личная ответственность начинается тогда, когда в этом диалоге мы с темным влечением соглашаемся. Это означает, что при удобном случае с высокой вероятностью вы реализуете эту фантазию на практике. Но, собственно, даже если случай не представится, вы уже впустили тьму в себя (в свой дом). Вопреки вашему личному выбору она там оказаться не может. И наоборот – Харкер заходит в замок Дракулы тоже по собственной воле.

Дэвид Линч однажды признался, что «Шоссе в никуда» находится в том же самом мире, что и «Твин Пикс». Так, выходит, это фантастический мир? Да, это наш с вами фантастический мир. Весь секрет в угле зрения. Ведь можно считать, что вампиров не существует, Влада Цепеша и Жиля де Рэ оклеветали, нет и не может быть таких монстров в реальности. Да, если вы так думаете, то действительно живете в мире, ничем не похожем на мир Линча. Да и Стокера… Но только с чего вы взяли, что реален именно ваш?

Фред Мэдисон, герой «Шоссе в никуда», саксофонист и муж инфернальной Рене, роль которой в том, чтобы соблазнять, провоцировать собственное убийство, перевоплощаться и вновь находить жертву, которая сама пригласит тьму. Казалось бы, на банальной богемной вечеринке к Фреду подходит человек (человек?) с немигающим взглядом и словно приклеенной полуулыбкой, и между ними происходит диалог:

Мы встречались, не так ли?

– Не думаю, где мы могли встречаться?

– У вас дома, разве не помните?

– Нет, не помню. Вы уверены?

– Конечно. На самом деле я и сейчас там.

– Что это значит «вы и сейчас там»?

– У вас дома.

– Что за чушь.

– Позвоните мне. Наберите свой номер. Смелее.

И на другом конце отвечает тот же голос.

– Говорил тебе, а ты мне не верил…

– КАК ТЕБЕ ЭТО УДАЛОСЬ????

– Спроси меня.

– КАК ты попал в МОЙ дом?

– Ты сам пригласил меня. У меня нет такой привычки – приходить туда, где мне не нравится…

– Кто ты???

Ответом – металлический смех, одновременно исходящий от незнакомца и из трубки.

– Верни телефон. Было приятно с тобой поговорить.

Но кто его пригласил на самом деле – Фред или его жена Рене? Дальше становится ясно, что это она – агент тьмы, но его-то влечет именно к ней. Так он и приглашает в свой дом тьму, которая и приведет его на бесконечное «шоссе в никуда».

Но сначала он убьет Рене.

А потом произойдет типичный линчевский кульбит – вместо Фреда в тюремной камере совершенно необъяснимым образом обнаружится ничего не понимающий и частично не помнящий молодой автомеханик Пит Дейтон.

Его отпустят на волю. Но воли нет – есть только новое воплощение Рене – Эллис, которая затянет его во тьму. И здесь Линч предлагает гениальный психологический этюд – демонстрация влечения к злу и возможности или невозможности ему противостоять.

Когда Пит понимает, что Эллис не просто любовница маниакального гангстера мистера Эдди, но еще и ее «работа» – это порно, он допытывается, как она оказалась в это втянута. Возможно, надеясь услышать что-то типа фантастической истории Сони Мармеладовой.

И Линч показывает – якобы не зная куда и на какую работу ее пригласили, Эллис долго ожидает приема в особняке мистера Эдди. Времени для раздумий более чем достаточно. А когда дождалась, от нее, разумеется, требуется раздеться. И в ответ не на отказ даже, а на нерешительность – ствол пистолета к голове. Мы видим, что эта угроза для нее облегчение, она как бы снимает с нее ответственность за то, чего она тайно хотела сама.

Но и узнав и поняв все это, Пит не может вырваться из ловушки. Он обреченно следует за ней, чтобы совершить убийство и тоже оказаться на шоссе в никуда, чтобы там снова превратиться во Фреда… Круги ада.

Тьма и насилие – они нераздельны, они порождают друг друга, они инфицируют тех, кто попал в их поле. В том же «Синем бархате» Дороти (ее исполняет тогдашняя возлюбленная Линча, блестящая Изабелла Росселлини) говорит буквально, что она «заразилась» от Френка, своего насильника, тягой к насилию.

Но о самых главных тайнах Линч говорит в «Твин Пикс». Это целый мир – трехсезонный сериал и фильм, без которого сериал не понять, – «Сквозь огонь» («Огонь, иди со мной»).

Именно в нем мы видим собственно сцену убийства Лоры Палмер. Она уверена, что «ангелы не помогут». Но Линч тут же показывает, как спасается ее коллега по проституции Ронетт Пуласки. Внезапно она начинает молиться, и ангел помогает – веревки чудесным образом падают с рук, и ей удается вырватьс^{я из,} казалось бы, полной обреченности. И это Линч, который вроде далек от христианства, показывает абсолютно буквально, даже прямолинейно. Почему?

Тем и ценен этот режиссер, что он и сам не понимал и не пытался понять, откуда и как к нему приходят образы, которые дают ответы. И один из них – тот самый, который мы ищем, – если реальный Влад Цепеш не пил кровь, то что он «вкушал», помимо разных яств, когда пировал среди посаженных на колья, агонизирующих людей?

Это гармонбозия. Слово, которое пришло к Линчу, откуда – он и сам четко не мог объяснить. Зато точно знал, что оно значит. И понимал, что тут не должно быть разночтений. Он включил расшифровку в сам фильм через субтитры pain and sorrow. Поскольку визуально субстанция, которую поглощают демоны из Черного вигвама, представляет собой кукурузное пюре, в одном из интервью журналист так и спросил: «Гармонбозия – это кукуруза?». Линч ответил: «Гармонбозия – это боль и печаль».

Когда его спросили, откуда оно взялось и из какого оно языка, он честно ответил: «Не знаю. Просто пришло». «То есть из вашего собственного языка?» – не унимался интервьюер. Линч ответил: «Из их языка». То есть из языка обитателей Черного вигвама.

Это магическое потустороннее пространство, можно сказать, база агентов тьмы. Один из них, фигурирующий во вселенной «Твин Пикс» под именем Боб, и убивает Лору, вселившись в ее отца Лиланда Палмера. Убивает за то, что она так и не позволила, при всей своей увлеченности тьмой и пороком, вселиться в нее. Он требует, он жаждет: «Я хочу чувствовать вкус твоим ртом». Но Лора остается самой собой, заплатив за это смертью в дневном мире и заточением в Черном вигваме в мире потустороннем.

Впрочем, это книга не о вселенной «Твин Пикс». Нам в контексте расследования дела Дракулы важно только это прозрение Линча – гармонбозия. Он показывает, что духи тьмы питаются «болью и печалью». Именно страдание само по себе есть то, из чего они черпают силы. Они убивают и мучат, чтобы получить эту вожделенную гармонбозию. Они ее даже складируют и яростно конфликтуют из-за нее.

Лора говорит своему бойфренду Джеймсу: «Мне конец. Я – как индейка в кукурузе».

Но почему кукуруза? Вот тут Линч хранил молчание и вряд ли пытался осмыслить то, что ему просто открылось. Но есть поразительная связь именно через нее с культами ацтеков, которые были подлинными чемпионами по производству гармонбозии. Кукуруза была их основной пищей, а мучения, которые они организовывали буквально в промышленных масштабах, были пищей «богов», которым они поклонялись.

Классик хоррора Стивен Кинг так и назвал свой рассказ, вдохновивший целую серию фильмов – «Дети кукурузы». Что с этим злаком не так? Почему он вызывает такие жуткие сюжеты? У Кинга дети, зачарованные демоном, живущим в кукурузных полях, учреждают кровавый культ, который требует принесения ему в жертву всех взрослых. То есть поначалу это достигшие девятнадцати лет люди, а потом планка снижается до восемнадцати.

Но индейцы Мезоамерики приносили в жертву людей разных возрастов. И нет, не кукурузному демону. Кукурузу они просто ели, как, впрочем, и плоть жертв…

И здесь вспомним еще один фильм – «Апокалипсис» Мэла Гибсона. Там он, правда, показывает индейцев майя. Но, во-первых, они были соседями ацтеков, и культы у них были схожи, а во-вторых, фильм – это художественное высказывание, а не учебник истории.

И один из самых мощных образов фильма – финальный. Когда и ускользнувшая жертва, и преследующие ее палачи застывают потрясенные на берегу Мексиканского залива, увидев на рейде нечто совершенно им неведомое и непостижимое – испанские корабли. А к ним приближается шлюпка, в которой сидят конкистадоры и монах, а над этой лодкой вздымается крест.

И многие зрители, испорченные как раз плохими учебниками истории, считают, что вот теперь-то для индейцев самый ужас и начнется. Но нет, это спасение. Конкистадоры не были добрыми малыми. Но они сделали главное – уничтожили мегафабрику по производству гармонбозии. А это было именно многосотлетнее непрерывное производство.

Судите сами: цивилизация ацтеков существовала между 1325 и 1525 годами. И весь этот период людям на высоких пирамидах живьем вырывали сердца и делали с ними еще много чего невообразимого. Впрочем, традиция жертвоприношений прослеживается даже во II тысячелетии до нашей эры. Просто мы не знаем, как себя называли те люди, которые их практиковали.

Зато мы знаем, что до ацтеков были тольтеки, и они творили примерно то же самое. А до и параллельно – майя.

Историк Дэвид Карраско пишет: «Ацтекская теология обосновывала человеческие жертвоприношения следующим образом. У человеческого тела есть две сущности: оболочка и божественная искра, которая была заложена божествами во время зачатия. Богов и мир, который они создавали, нужно было периодически питать энергией путем жертвоприношений и высвобождения божественной энергии из тел людей, растений, насекомых и животных. (…) Кровь – это один из носителей божественной искры. В мире ацтеков все так или иначе занимались кровопусканием: кровь пускалась из губ, ушей и бедер, а самые набожные священники пускали кровь из языка и даже гениталий».

То есть индейцы Мезоамерики, эти «дети кукурузы», абсолютно четко понимали, что их боги-демоны нуждаются в человеческих страданиях. Они даже войны вели, в основном, чтобы набрать побольше пленников и извлечь из них потом побольше мучений. Ведь всех этих Уицилопочтли и Тескатлипоку надо кормить. Впрочем, ацтеки и себя не обделяли – тела принесенных в жертву запекали с кукурузой и угощали этим блюдом жрецов. А если день был праздничный и с вершины пирамиды вниз катились сотни тел, то полакомиться плотью могли и простые горожане.

Кстати, один из красных (воистину) дней календаря у них назывался особенно впечатляюще – Тлакаксипехуалицтли («Праздник сдирания кожи с людей»). Ну, собственно, именно это в ходе торжества и делали. А потом жрецы исполняли ритуальные танцы в этой свежесодранной коже.

Да, и конечно, как во всех сатанинских культах, ацтеки приносили в жертву детей. Их страданий требовал ответственный в демоническом пантеоне за дождь и грозу Тлалок. Поэтому то, что дети в ужасе плакали, было особенно ему по нраву, и жрецам, разумеется, – если плачут, значит, к дождю.

Поэтому, когда кто-то винит конкистадоров за то, что они буквально под корень уничтожили эту «великую цивилизацию»…

Потому что то, что они увидели, было буквально тошнотворно. Вот как Берналь Диас дель Кастильо, соратник Эрнана Кортеса, описывает посещение ими ацтекского храма: «И были все стены и пол в этом святилище так залиты и черны от запекшейся крови, что все так сильно и скверно воняло. Затем, в другой стороне, по левую руку, рассмотрели находившегося там же другого гигантского идола высотой с Уицилопочтли, а носом, как у медведя, а глаза его ярко сверкали, сделанные из их зеркал [из обсидиана], который они называют tezcal, а к туловищу были прикреплены мозаично драгоценные камни, наподобие как у другого – Уицилопочтли, поскольку, по их словам, они были братьями, и этот Тескатлипока был богом их преисподней и владел душами мешиков, и было опутано его туловище изображениями дьявольских карликов с хвостами в виде змей. И было на стенах столь много запекшейся крови, и весь пол был ею залит, и даже на бойнях Кастилии не было такого зловония. И там были преподнесенные этому идолу пять сердец, принесенных в тот день в жертву».

Да, такое и Дракуле не снилось. Правда, он все же приносил жертвы самому себе. Он, как и демон Боб из «Твин Пикс», хотел лично заполучить всю гармонбозию, ни с кем ею не делясь.

Впрочем, последуем дальше за Берналем в экскурсии, которую для них устроили по приказанию императора ацтеков Моктесумы: «Следует сказать лишь о небольшом здании в виде башни. Вход в него охранялся двумя разинутыми змеиными каменными пастями с огромными клыками, и, воистину, это был вход в адскую пасть, ибо внутри было множество идолов, а в соседнем помещении много посуды для варки мяса несчастных индейцев, принесенных в жертву, всякие ножи и топоры, точно у мясников; и все там, как и в других cues (пирамидах храмов), было сильно залито кровью и черно от копоти и запекшейся крови».

Сейчас в международной политике весьма популярна концепция многополярного мира. Глядя на современное человечество, кажется, что и возразить нечего. Но что, если бы ею руководствовались когда-то конкистадоры? Ацтеки в рамках многополярности имели бы полное право жить по своим законам и понятиям – рвать сердца у жертв, плясать в содранной с них коже. А как иначе? У них же свой полюс, ничем других не хуже.

Вы скажете, что нет. Они бы со временем гуманизировались. Но они же, согласно вышеприведенным данным ученых, тысячи лет и не думали гуманизироваться. Так, наверное, именно потому, что конкистадоры их, как умели, все-таки гуманизировали, нам и кажется сегодня многополярность чем-то почти самоочевидным.

Снова стоит вспомнить о «слезинке ребенка». Сегодня моральное возмущение Ивана Карамазова понятно и любому мексиканцу. Но посмотрите, как интересно: Иван отрицает Бога на том основании, что Он допускает страдания детей. А ацтеки поклонялись тем «богам», которым страдание детей было просто необходимо, это была для них самая вкусная гармонбозия. И то, что из-за этих их пристрастий им надо перестать поклоняться, даже в голову ацтекам не приходило. И прийти никак само по себе не могло. Более того, они не то что слезинку, а гектолитры кровавых детских слез без сомнений отдавали за хороший урожай кукурузы. Кукурузы…

Нет-нет, кто-то может сказать, что Достоевский и ацтеки – это разные времена, разные нравы. А сами конкистадоры были то еще зверье. Но напомню Жиля де Рэ. Его лютость на войне не осуждалась, а, разумеется, поощрялась. Но он был казнен именно за то, что, поклоняясь демонам, терзал детей. То есть за то, что было «священнодействием» для ацтеков.

Можно, конечно, не верить во Христа, можно не признавать существования демонов. Но тогда какой вы из этой ситуации должны сделать вывод? Что одни люди просто сами по себе естественным образом постепенно пришли не к мысли, нет, а к глубокой внутренней убежденности о неприемлемости страдания детей. А другие так же, сами по себе, – к прямо противоположному – к насущной необходимости их страданий?

А тогда, пятьсот лет назад, воины Кортеса сражались с таким ужасом, что даже они, закаленные во многих битвах в Европе, не могли такого вообразить. Берналь описывает последнюю битву за столицу ацтеков:

«И тут разнесся очень мучительный звук барабана Уицилопочтли и иные: многих раковин рожков и других труб – и все это пугающее звучание наводило жуть. Посмотрев на вершину си [пирамиды храма], где играли на этих инструментах, мы увидели, как насильно вели по ступеням вверх наших товарищей, захваченных при поражении, нанесенном корпусу Кортеса, их вели, чтобы принести в жертву; а от тех, которых уже привели на верхнюю площадку, требовалось поклоняться стоявшим там их проклятым идолам, мы увидели, что многим из них надели уборы из перьев на головы и заставляли танцевать с какими-то веерами перед Уицилопочтли, и затем, после окончания танца, тотчас их помещали спинами поверх нескольких немного узких камней, сделанных для жертвоприношения, и ножами из кремня разрезали им грудь и вырывали бьющиеся сердца, и предлагали их своим идолам, выставленным там, а тела сбрасывались по ступеням вниз; а внизу, ожидая, находились другие индейцы-мясники, которые им отрезали руки и ноги, а с лиц сдирали кожу и выделывали потом, как кожу для перчаток, вместе с их бородами, их сохраняли для совершения празднеств с ними, когда, опьянев, они ели их мясо с перцем чили [chilmok]. И таким способом приносили в жертву. У всех они съедали ноги и руки, а сердца и кровь предлагали своим идолам, как было рассказано, а туловище, животы и внутренности бросали ягуарам, пумам, ядовитым и неядовитым змеям, что находились в постройке для хищных зверей, как было рассказано выше в другой главе этого повествования. Вот что мы должны были видеть, не имея возможности помочь! Как это на нас отразилось – поймет всякий и без дальнейших слов! А некоторые из нас говорили: ^“Слава Богу, что меня не утащили и не принесли в жертву у"».

«Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее», – говорит Иисус. Часто людям кажется, что эти самые «врата» будут наступать, и от них надо обороняться. Нет, Берналь очень живо описывает, что конкистадоров именно в ходе их атаки не одолели самые натуральные «врата ада» – крепостные сооружения столицы той цивилизации, которая видела смысл своего существования в том, чтобы человеческим страданием кормить демонов.

Но знали бы конкистадоры, что через сотни лет «врата» откроются в обычной с виду американской пиццерии…

Эту главу вы можете воспринимать двумя способами – либо как рассказ о новом этапе эволюции вампиризма, если вы допускаете, так или иначе, вероятность этого явления, либо как самый последний и наиболее актуальный вариант мифа о нем. Но, так или иначе, мы не можем в нашем расследовании избежать слова «адренахром» и всего, что с ним связано.

На фоне роста ожесточения борьбы американских республиканцев с демократами в последние годы сформировался новый массовый нарратив, основанный на очень древних сюжетах. Мы видим в нем ровно те же мучения детей и сексуальные девиации, что и в замках Жиля де Рэ. И видим аналог гармонбозии.

В ноябре 2016 года на Wikileaks выложили электронные письма Джона Подесты, который был главой избирательного штаба Хиллари Клинтон. И в них обнаружились довольно странные вещи. Прежде всего, в письмах Джеймсу Алефантису, владельцу пиццерии Comet Ping Pong. Анализ их массива заставил заподозрить, что в посланиях употребляются кодовые слова. В частности, cheese pizza (сырная пицца) на тайном языке педофилов означает child pornography (детская порнография). Был сделан вывод, что эта пиццерия является прикрытием для секретного клуба элитных извращенцев, связанных с Демократической партией США.

Один из активных расследователей, создатель проекта infoWars.com Алекс Джонс выложил в интернете серию видеосюжетов, в которых обвинил Джона Подесту в организации педофильского лобби.

Джонс утверждал, что названия блюд – это шифр извращенцев. Так, по его утверждениям, слово «паста» обозначает мальчика (упоминается в письмах Подесты 78 раз), «сыр» – девочку (упоминается 85 раз). А что в переписке с политиком может значить фраза «Твой хот-дог остался на Гавайях»?

Действительно, странного было много, но ничего доказуемого. Тем более что хозяин пиццерии немедленно поднял волну в СМИ по поводу того, что подвергается необоснованной травле. И действительно, в заведение как-то раз ворвался разгневанный гражданин, устроил стрельбу, но никаких тайных подвалов не нашел, чем только сыграл на руку заподозренным.

Возможно, эта тема постепенно сошла бы на нет, если бы через год в интернете не стали появляться загадочные сообщения от пользователя под ником Q – это кодовая буква для обозначения сотрудников с высшим уровнем допуска к государственной тайне.

Он утверждал, что входит в ближний круг президента Трампа и транслирует его тайные планы. А они состоят ни много ни мало в том, чтобы разоблачить мировую элиту, которая не просто повально причастна к педофилии, но намеренно мучит и убивает детей, чтобы получать адренахром – вещество, которое якобы обладает почти магическими свойствами – радикально продлевает жизнь тем, кто его употребляет.

С адренахромом есть проблема. Его нельзя просто взять и отбросить как порождение безумной фантазии конспирологов. Он не метафора «боли и печали», как гармонбозия, он ее вполне материальное воплощение. То есть существует такое химическое соединение. Оно образуется в результате окисления адреналина. Между тем он же как раз и выделяется, в частности, при сильном страхе, перед угрозой мук и в процессе их претерпевания.

Вырабатывается адренахром в надпочечниках и шишковидной железе головного мозга. Производится он и искусственно в лабораторных условиях. Ученые и врачи категорически отрицают, что он может иметь какое-то уникальное воздействие на организм человека, его принимающего. Говорят, что используют его в составе лекарственных препаратов, которые применяют для остановки кровотечений и для лечения сосудистых заболеваний.

Утверждается, что никакого психоделического эффекта его прием тоже не дает. Но вот в 1998 году Терри Гиллиам снял по книге Хантера Томпсона «Страх и отвращение в Лас-Вегасе. Дикое путешествие в сердце Американской мечты» фильм «Страх и ненависть в Лас-Вегасе». И главный герой в исполнении Джонни Деппа рассказывает в нем про вещество, которое «производят» сатанисты и для которого нужна вытяжка из надпочечников еще живого человека. Позже режиссер утверждал, что все это художественный вымысел.

Миллионы сторонников культа (его уже так можно назвать) QAnon, родившегося из постов загадочного Q, так точно не считают. Они, напротив, уверены, что представители элиты, те, кто обладают подлинной властью, стремятся к бессмертию. И ради него готовы на всё.

Тема адренахрома всплывает в связи с каждым громким педофильским скандалом. Например, в связи с разоблачением американского финансиста Джеффри Эпштейна, на личном острове которого творились оргии, кто только не побывал из звезд политики, шоу и любого другого бизнеса. 6 июля 2019 года по обвинению в торговле детьми во Флориде и в Нью-Йорке он был арестован. А уже 10 августа якобы повесился в своей камере.

И это только подогрело слухи, что на его острове не просто «отрывались» сильные мира сего, но там истязали детей с целью создания «эликсира молодости» для супервлиятельных заказчиков.

Участники движения QAnon долго были уверены, что фраза «это затишье перед бурей», которую в 2017 году в присутствии высокопоставленных военных произнес Дональд Трамп, означает, что он планирует однажды отдать им приказ на массовые аресты и даже последующие казни сатанинской элиты.

Как знать, как знать… Но обнаружилось позднее, что у Эпштейна были дружеские отношения и с самим Трампом. Тем не менее сторонники QAnon верят, что «буря» грядет.

Если отрешиться от всей этой весьма неоднозначной истории и задаться простым вопросом: что может быть нужно вампиру, если он уже обрел, скажем так, долголетие? Конечно, ему нужна власть, причем ничем и никем не ограниченная, чтобы обеспечить себе возможность пролонгации своей «мертвой» жизни и дальше. Ведь на самом деле, как нам и демонстрируют все истории об упырях, они довольно хрупкие существа. В любой версии им много что и кто угрожает.

С другой стороны, человек, поистине вкусивший абсолютной власти, но не верящий в Бога или слишком опасающийся встречи с Ним, будет стремиться использовать все ресурсы, чтобы длить свое пребывание здесь, а соответственно и сохранять свой статус – одно обеспечивает другое.

Первый император Китая Цинь Шихуанди был буквально одержим поиском путей к физическому бессмертию. Недавно археологи обнаружили на дне колодца в провинции Хунань дощечки, покрытые иероглифами, относящиеся к периоду его правления, – это императорский указ, предписывающий всем представителям власти на местах искать снадобья, которые могут сгодиться для приготовления эликсира вечной молодости. Рядом на таких же дощечках – отчеты чиновников о том, как они это повеление исполняли.

Утверждается, что император слишком активно употреблял некоторые волшебные, как он верил, снадобья, в частности содержащие ртуть, от чего скончался в среднем даже для тех времен возрасте сорока девяти лет. То есть власть и бессмертие – это заколдованный круг. И никто так и не нашел способа вращаться в нем вечно.

Но ведь Дракула Брэма Стокера хотел совсем иной власти. Ему не нужна была визуализация могущества в каких-то государственных ритуалах. Ему нужен был полный контроль над сознанием. И отметим, что та элита, которую пытается вытащить на испепеляющий свет QAnon, тоже совершенно не стремится к публичным проявлениям своей власти. Она пытается действовать именно по заветам Дракулы – обрести контроль над сознанием и подсознанием тех, кто для них не больше чем пища. Потому и допускает в свой круг современных заклинателей из шоу-бизнеса.

Но вот вопрос: а есть ли у Дракулы, допустим того самого, авторства Брэма Стокера, благой выход из его ситуации? Вот Жиль де Рэ, помните, уже стоя на эшафоте, и был уверен, что такой выход есть.

Образ Дракулы как тотального антипода Христа стал, безусловно, парадигмальным для последних веков Западной цивилизации. И весьма показательно, что в ставшем культовым сериале Penny dreadful («Страшные сказки», либо «Бульварные ужасы» – переводят в России по-разному) он ни много ни мало представлен как «брат Люцифера». Это абсурдно с теологической точки зрения, но абсолютно точно с символической – когда нет веры в спасительную кровь Того, Кто пролил ее на кресте ради избавления людей от вечной смерти, героем и властелином становится тот, кто, напротив, манипулирует с кровью, чтобы плодить нежить.

То есть автор сериала Джон Логан не просто возвращается к изначальной идее Стокера о Дракуле как темном повелителе, но делает это в гиперболизированной форме. Нет, в его версии все серьезней – двойник Люцифера веками вселяется в разные тела. Его выбор именно материя – плоть и кровь. И Влад Цепеш всего лишь одно из материальных воплощений Дракона. Вот этого самого: «И низвержен был великий дракон, древний змей, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним» (Откровение Иоанна, 12:9).

И Дракон обольщает в сериале его главную героиню Ванессу Айвз самым тонким искушением: «Будь самой собой». В персонаже, созданном Логаном и блестяще сыгранном Евой Грин, идет страшная внутренняя борьба между светом и тьмой. Свет для нее воплощен, что характерно, в образе Жанны д’Арк. А тьма влечет ее стать «Матерью зла», спутницей Дракона и превратить мир в ад, где властвуют ночные создания, терзающие все живое.

Важно, что время для торжества Дракона наступает именно тогда, когда мир становится предельно материалистичен. Ванессе в юности делают лоботомию, стремясь «излечить» от веры в потустороннее. Но это вовсе не превращает ее в дебилку, вопреки материальным обусловленностям. Ей предстоит заглянуть в бездну на немыслимую глубину.

Ванесса цитирует в одном из поворотных эпизодов фрагмент из поэмы Перси Биши Шелли:

Помните, Шелли был вместе с Байроном в те мрачные вечера «года без лета», когда родился Вампир?

Но «кто мы такие» и что значит быть самим собой?

Это и есть главный соблазн романтизма – любой ценой быть самим собой. Но каким собой? Тут в самую пору вспомнить Достоевского: «Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей».

Красота тьмы может пересилить. Причем есть люди (и главные герои сериала именно таковы), кого Тьма влечет с почти неодолимой силой. Доктор Франкенштейн говорит в одном из эпизодов важную фразу: «Слишком легко быть монстром, попробуем быть людьми».

Но в том-то и проблема, что есть те, кому быть монстром гораздо легче, чем человеком. В том числе и потому, что они не могут почувствовать никакого родства с людьми толпы. Весь романтический бунт основан на этом – на мучительном несовпадении героя-одиночки с массой. Оно совершенно не имитационно, оно реально. И мука тем острее, что масса все это считает просто придурью. Тогда выходом кажется принятие своей Тени как своего подлинного Я и месть массе за тупость.

Но Иисус говорит: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф, 16:25).

В Средневековье идеалом было стремление походить на Иисуса, а не «быть собой». И в этом-то стремлении и обреталось подлинное, а не «теневое» Я.

Финал пронизанного, казалось бы, Тьмой сериала указывает именно на эту истину, которую его герои на разных этапах отвергали. Ванесса становится спутницей Дракулы и погружает Лондон во тьму и ужас. Но когда к ней, пытаясь ее спасти от самой себя, сквозь полчища вампиров прорывается Итан (играет Джош Хартнетт), тот, кого она любила, и тот, кто сам раздираем между зовом бездны и Неба, она отвечает: «Ванессы нет. Когда мы ее потеряли? Может быть, когда она бросила в огонь Распятие?»

«Как бы далеко я ни убегал от Бога, Он по-прежнему ждал меня», – отвечает Итан. Но Ванесса требует, чтобы он ее застрелил. У нее есть силы на то, чтобы умереть с «Отче Наш» на устах и тем самым все же отвергнуть Дракона. Но она не верит, что ей хватило бы сил так жить…

Сложно сказать, смотрел ли этот сериал Люк Бессон. Финальный эпизод вышел за девять лет до его «Дракулы». Вольно или невольно французский режиссер развивает логику не только Копполы, но и Логана.

Между тем крайне символично, что сначала Роберт Эггерс снимает своего «Носферату», где буквально нет просвета – зло можно, конечно, на время нейтрализовать, принеся ему жертву, но, кроме зла, никакой высшей силы все равно нет.

А затем почти сразу Люк Бессон выпускает своего «Дракулу». Критики видят, конечно, в нем откровенные цитаты из версии Копполы и даже из «Парфюмера», но не видят главного – Бессон предлагает, совершенно неожиданно для многих экспертов и зрителей (и большинством это не было понято), глубоко христианский выход из вампирического кошмара.

Когда Дракула достигает своего замка с обретенной наконец вечной любовью Елизаветой, логово вампира начинает штурмовать чуть ли ни целая армия. В покои, где прячется его жена, влетают ядра, вокруг нее свищут пули.

Но священник (то, что это не профессор Ван Хельсинг, уже революция), гениально сыгранный Кристофом Вальцем, проникает в замок с крестом и с колом. И обращается к Дракуле:

– Ты борешься не с Богом, а с самим собой.

– Бог послал тебя убить меня, – отвечает тот.

– Бог послал меня спасти тебя.

– А все эти сотни лет невозможности умереть?

– Это были годы не наказания, а возможности, – открывает тайну священник. – Покайся, Дракула, ради своего спасения.

– Она мое спасение, – говорит он о Елизавете.

– Но ты ее проклятие. Ты думаешь, что любишь ее, но хочешь, чтобы она пожертвовала собою ради тебя!

Этот диалог проходит под аккомпанемент орудийных залпов, а солдаты в коридорах замка бьются с какими-то странными полумонстрами, полуроботами.

Священник продолжает:

– Твоя душа по-прежнему принадлежит Богу. Если ты правда любишь ее, помоги вернуть ее жизнь. А сам вернись к Богу. Спаси ее, и ты обретешь покой в вечности.

– Да будет так, – говорит, чуть поразмыслив, Дракула и поднимает руки, как при молитве «Отче наш».

И кол входит в его сердце под чтение молитвы об отпущении грехов.

Князь в этом совершенно невероятном, казалось бы, для самой логики дракулианы финале примиряется с Богом, давая убить себя священнику, жертвуя собой ради любви… Истина, которую провозглашает Бессон, – подлинная любовь несовместима со злом. Любовь изгоняет зло. И Бог есть Любовь.

И это два диаметрально противоположных подхода к проблеме Дракулы. Два исхода парадигмальной истории: эггерсовский Носферату, который даже в своем уродстве уже начинает очаровывать публику чистым, абсолютным злом, с одной стороны, и с другой – трагический герой, запутавшийся в петлях романтического богоборчества, который через любовь приходит к покаянию. И тем самым два режиссера, взявшихся по-новому осмыслить путь Дракулы, указали, так уж вышло, два исхода для цивилизации…