Немногим ранее…

Лодыгин пялился на меня с торжествующим лицом. Подобные типы готовы просадить свой дар, наплевав на здравый смысл.

Моим единственным желанием было молча пройти мимо. Глупое перетряхивание вымышленных обид и сорванный вызов, да и вся эта высокопарная дворянская чушь сейчас казалась неуместной. Все мысли занимал раненый Иван. Очнулся ли он? Миновал ли жар? Избежала ли проклятая рана госпитальной гнили? Поздний час давил. Ночные поиски юсуповских людей теряли всякий смысл: разумнее досидеть до рассвета у постели Ивана, после чего брать след, ведущий к нужному дому. Улица вызывала раздражение.

Соблазн раздробить Лодыгину челюсть навершием моей саламандровой трости и спокойно перешагнуть через обмякшее тело был колоссальным. Идея согревала душу, однако была не реализуемой. Трактирное крыльцо уже облепили зеваки, притормозил извозчик, случайные прохожие замедлили шаг в предвкушении барской ссоры. Мой первый удар превратит эту дешевую драму в грязный скандал.

Пришлось включить дипломатию.

— Сударь, — процедил я, — вы умудрились выбрать для своих претензий наихудшее время.

Лодыгин насупился, его смазливую физиономию основательно перекосило от ненависти.

— Время идеально, — отрезал он. — Я слишком долго вас ждал, барон.

— Придется потерпеть до рассвета. Прямо сейчас у меня на иные важные дела. Они превосходят масштабы вашего уязвленного эго.

Юноша пошел красными пятнами.

— Эго?

— Иное слово подобрать сложно, — я обвел саламандрой заснеженную улицу и торчащую на крыльце публику. — Оглянитесь. Ночь, кабак, кучера и толпа зевак. Вы закатываете площадную истерику.

— Требую сатисфакции, — прошипел он. — Немедленно.

— Сейчас мне некогда.

Мой подчеркнуто нейтральный тон служил единственной цели максимально быстро свернуть дискуссию. Прояви малейшую слабину, и этот бульдог вцепится мертвой хваткой. Отрази агрессию, он радостно бросится в драку. Единственным работающим оружием оставалось высокомерие. Беда заключалась в невосприимчивости оппонента к логике.

— Снова пытаетесь сбежать, — констатировал он. — В точности как тогда.

— Я направляюсь по неотложным делам. Постижение этой разницы требует жизненного опыта, который вам еще предстоит нажить.

Со стороны крыльца донесся издевательский смешок. Лодыгин дернулся.

— Избавьте меня от ваших острот.

— Да что ж ты будешь делать, — в сердцах прошептал я. — Мой человек прямо сейчас балансирует между жизнью и смертью. Поэтому повторяю в последний раз: освободите дорогу.

Лицо Лодыгина нахмурилось.

— Очередной трюк? — скривился он. — Решили спрятаться за спиной раненого друга?

Как же ты меня достал, Лодыгин.

— Вы, Александр Михайлович, настолько упиваетесь собственной драмой, что готовы объявить фальшивкой даже чужую кровь на моей одежде. Вызываете искреннюю жалость. Почти.

Юноша разозлился.

— Обойдусь без вашей жалости!

— Значит, прекратите вести себя как ребенок. Настоящие дуэли организуют по правилам: секунданты, толковый лекарь, безлюдное место на рассвете. Наскакивать на залитого кровью противника посреди улицы — это дурной тон. Я принимаю вызов, однако отказываюсь участвовать в вашем балагане.

Обвинение в истеричности, брошенное при свидетелях, подействовало на юнца.

— Вы переходите границы!

— Слушайте внимательно. Я провел на ногах сутки. Моя одежда пропитана кровью, а мысли остались в лазарете. Согласиться на бой с измотанным противником может лишь малодушный юнец. Истинный искатель чести требует равных условий, избегая дешевых преимуществ.

— Малодушный юнец? — прохрипел он. — Вы смеете меня так называть?

Да что ж ты будешь делать-то, а? Только это услышал?

Лодыгин сократил дистанцию. Ввязываться в потасовку в мои планы совершенно не входило, а уступать дорогу и подавно.

— Жду ваших людей на рассвете, — припечатал я. — Утром получите полную сатисфакцию. А сейчас разговор окончен.

— Стоять.

Тихий, почти шипящий звук напряг меня, я буквально кожей чувствовал его маниакальную потребность вцепиться в меня. Во больной.

— Второго побега я не допущу, — процедил он. — Плевать на ваших лекарей, раненых друзей и срочные дела.

Выпустив облачко пара, я устало прикрыл глаза.

Улицу вдруг перечеркнула юркая тень. Оборванец лет двенадцати в безразмерном полушубке и сдвинутой набекрень шапке. Притормозив, пацан цепким взглядом осмотрел мою залитую кровью одежду и разъяренного Лодыгина.

Заметив постороннего, Лодыгин небрежно отмахнулся:

— Брысь отсюда.

Мальчишка мигом растворился в подворотне.

— Итак, — я вернул беседу в деловое русло. — Выбор за вами: либо официальный поединок на рассвете, либо выступление для местной публики прямо сейчас. Мой лимит общения исчерпан.

— Даете слово чести?

— Гарантирую свое присутствие в городе. Успокоились?

Лодыгин сверлил меня подозрительным взглядом, явно ожидая подвоха.

— Ни единому слову не верю.

— Ваши проблемы, — пожал я плечами. — Приставляйте соглядатаев, караульте под окнами, сочиняйте пафосные речи для секундантов всю ночь напролет. Делайте что угодно, только сойдите с дороги.

Толпа зевак разочарованно зашуршала, зрители почуяли мирный исход скандала. Подобная развязка устраивала меня.

Лодыгин, разумеется, кипел. Спокойный и снисходительный тон вообще редко отрезвляет подобную публику. Зато наметилась потребность порисоваться. Ему требовалось наговорить гадостей, уязвить побольнее, вырвать подходящую реплику, чтобы до самого рассвета сладостно пережевывать ее в постели, упиваясь собственным трагизмом. Продержись он в таком состоянии еще с минуту, я бы гарантированно выскользнул из капкана.

Юноша подался вперед.

На крыльце топтались двое зрителей. Первый бездумно посасывал давно погасшую трубку. Его приятель с фальшивой отстраненностью скользил взглядом по улице. Чуть поодаль маячил извозчик, демонстрируя усердие в перебирании ремней упряжи. Типичный московский партер, обожающий бесплатные спектакли.

И все же атмосфера менялась. Курильщик юркнул в двери кабака. Его напарник торопливо сбежал по ступеням, забыв о недавнем жгучем интересе к нашей перепалке. Словно подчиняясь невидимому приказу, извозчик резко отвернулся к своей кобыле. Улица вокруг нас пустела. Однако мой усталый мозг не видел угрозу, будучи занятым Лодыгиным.

Из мрака подворотни вынырнул давешний беспризорник, его сопровождали двое.

Из слепой зоны между стеной и воротами надвигались неприятные силуэты. Первый — здоровенный амбал в затертом полушубке, явно привыкший экспроприировать чужие ценности силой. Второй — мелкий, вертлявый, с крадущейся походкой. Типичные представители городского дна. Выполнив функцию наводчика, шкет исчез. Прибью гаденыша. Если выберусь из этой передряги.

Опасность ситуации стала ясна сразу. Роковая заминка в пол-удара сердца объяснялась тем, что все ресурсы моего внимания сожрал стоящий напротив дворянский болван.

— Сзади! — рявкнул я.

Лодыгин даже не удосужился нормально обернуться, явно списав предупреждение на дешевый трюк. В эту самую секунду я мысленно заказал по нему панихиду.

Амбал атаковал первым — подло, сбоку, строго по канонам уличной драки. Вертлявый метнулся ко мне, пригнувшись к земле с занесенной рукой. Дальнейшие события слились в единую кровавую карусель.

Лодыгин развернулся в бешенстве, восприняв вмешательство уголовников как личное оскорбление. Его кулак впечатался амбалу куда-то в район челюсти. Здоровяк хрипло осел в сугроб, а юноша выдал такой истошный рык, что заложило уши:

— Пошли вон, падаль! Он мой!

Охрана собственной шкуры силами человека, мечтающего прикончить меня на дуэли, выглядела верхом сюрреализма.

Лезвие второго нападавшего со звоном встретилось с моей тростью. Отдачей предплечье прошило тупой болью. Выкинув саламандру вперед, я удачно въехал нападавшему в скулу. Тот сдавленно взвизгнул, поскользнулся на наледи и нелепо взмахнул руками.

Тем временем Лодыгин продолжал сыпать угрозами, упиваясь собственной яростью.

— Только попробуйте сунуться! Он мой!

Нервный смех подкатил к горлу из-за абсурда ситуации. Феноменальная московская фортуна: первый враг грудью заслоняет меня от вторых, свято оберегая монополию на мое убийство.

Пространство вокруг вымерло. Прохожих сдуло ветром. Ночная столица обожает чужие драмы ровно до появления первых заточек — затем у горожан находятся неотложные дела в других кварталах.

Тряся побитой головой, амбал грузно поднялся на ноги. Его вертлявый подельник тоже перестал суетиться и двинулся в мою сторону с осторожностью.

— Отойди в сторону, грязь, — процедил Лодыгин, заслоняя меня корпусом с какой-то собственнической уверенностью. — Этот господин — моя добыча.

Он больной? Еще бы зачитал бы гопникам дуэльный кодекс и утвердил секундантов от воровской гильдии.

Бандит презрительно харкнул под ноги.

— Борзый щенок. Сначала мы его кончим, потом с тобой разберемся.

— Наоборот, — с веселой злостью парировал юноша. — Впрочем, хвалю за попытку соблюсти этикет.

Кажется, двое грабителей осознали провал первоначального плана и готовились убивать всерьез. А вот прежний враг по безумной прихоти судьбы мутировал в боевого товарища.

Мой противник отличался низким ростом и вертлявостью. Нож сидел в его кулаке мертвой хваткой. Бандит сразу попер на сближение, грамотно просчитывая мой ритм движения и траекторию саламандровой трости.

Бесконечный день выжал из тела все соки, заставив ныть каждую мышцу. Спасала только молодость тела.

Коротким тычком снизу вверх я встретил вооруженную руку набалдашником трости. Бандит дернулся, жаль оружие удержал, передо мной был опытный мясник.

Слева кипел совершенно иной бой. Лодыгин сражался как одержимый бес. Он игнорировал тактику, предпочитая шквальные налеты: боковые тараны, захваты за одежду, хаотичные удары под немыслимыми углами и мгновенные отскоки. Обладатели подобного темперамента обычно гибнут в первые секунды, либо, по какой-то иронии судьбы, выходят сухими из воды.

— Пошел вон, ублюдок! — истошно вопил юноша, молотя широкоплечего амбала. — Это моя добыча! Руки прочь от моего барона!

Мой противник предпринял очередную попытку пырнуть меня ножом. Я скользнул назад, трость чиркнула по льду. Этого микроскопического сбоя ритма хватило бандиту для корректировки цели. Переключившись с корпуса на отставшую ногу, он нанес удар.

Выпад получился смазанным, зато подлым, точно в боковую мышцу бедра. Плотная зимняя одежда лопнула, пропуская лезвие. Ткань мгновенно пропиталась горячей влагой. Ногу от паха до пятки прошило огнем, и я с мрачным удовлетворением констатировал, что функция моей трости только что сменилась с декоративной на ортопедическую.

Пробитая конечность одеревенела.

— Ах ты ж мразь, — процедил я сквозь зубы и впечатал саламандру бандиту в зубы.

Контакт вышел на загляденье. Разваливать чужую физиономию эксклюзивным ювелирным изделием — особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Набалдашник чпокнул о челюсть с сочным звуком. Тать захлебнулся воем, пошатнулся, и на истоптанный снег брызнуло мелкое белое крошево. А ларчик просто открывался, однако.

Тем временем амбал все-таки достал Лодыгина. Размашистый рубящий удар сверху вниз вскрыл плечо юноши. Шинель почернела и рука безвольно повисла. Лодыгин зашипел от боли.

— Прекратите портить мою законную жертву! — взревел он, судорожно прижимая здоровую руку к пробитому боку, и умудряясь заметить мое ранение. — Сперва дуэль, потом труп!

Мой беззубый оппонент, булькая кровью, снова попер на меня. Боль никогда не останавливает уличную шваль. Теперь его целью становилась моя травмированная нога.

Пришлось форсировать события. Шагнув навстречу лезвию, я срезал дистанцию до минимума. Трость отбила вооруженную руку в сторону. Левая кисть намертво вцепилась в чужой воротник, рывком опрокидывая противника на себя. Мы свалились в сугроб. В отчаянной попытке достать меня снизу, бандит крутнулся, и бедро прострелило такой чудовищной болью, что окружающий мир схлопнулся в черную точку.

Ситуация стала критической. Нога подогнулась. Лодыгин боковым зрением уловил мою заминку. Остатки здравого смысла покинули юношу. В прыжке, орудуя здоровой рукой, он коршуном налетел на моего противника. Вцепившись бандиту в воротник, граф завопил ему прямо в ухо с ультразвуковой частотой:

— Барона не трогать, животное! Он обещан лично мне!

Выживу — прибью идиота. Где твоя шпага или пистолет на худой конец? Еще на дуэль собирался, вот же дурной.

Тем временем амбал налетел и сбил юношу. Травма плеча лишила Лодыгина силового преимущества, заставив включить инстинкт самосохранения на максимальные обороты.

Извернувшись под тушей бандита, Лодыгин с размаху впечатал свой лоб прямо в переносицу амбала.

— Грязная свинья! — прохрипел юноша. — Ты мне фехтовальную руку испортил!

С позиций нормального человека вопль звучал как клинический бред. Для меня же в нем крылась извращенная логика: получив тяжелое ранение, парень продолжал сокрушаться о сорванной дуэли, вот же расстановка приоритетов у дурня.

Оглушенный амбал отшатнулся с матерной руганью. Этой заминки мне хватило, чтобы подняться с колен. Бедро взорвалось такой ослепительной агонией, что сумерки окончательно выцвели до сплошного серого полотна. Навалившись на трость всем весом, я мысленно возблагодарил ювелиров за прочность конструкции. Теперь саламандра заменяла мне конечность.

Мой беззубый приятель валялся неподалеку, его столкнули, когда амбал налетел на Лодыгина. Судя по обмякшему виду и неестественно вывернутой ноге, емя явно не хорошо.

— Отдыхайте, любезный, — выдохнул я.

Амбал сразу проанализировал изменившийся расклад. Перед ним возвышались двое аристократов, потрепанные и окровавленные. Уголовный элемент обладает феноменальным чутьем.

Шатаясь, Лодыгин сделал шаг вперед.

— Ну? — прохрипел он. — Есть еще претенденты? В очередь, твари! Я же сказал, этот господин — моя добыча!

Сдерживать смех сквозь стиснутые зубы стало невыносимо.

— Александр Михайлович, вы уверены, что не сошли с ума, — прохрипел я.

— Заткнитесь, — огрызнулся юноша. — Вы дышите благодаря моей доброй воле.

— Именно это меня и смущает.

Амбал смачно сплюнул кровавую слюну. Его контуженный подельник кое-как подобрался, держась за вывернутую ногу. Они обменялись короткими, оценивающими взглядами.

— Живите пока, баре, — буркнул здоровяк.

— Это не вам решать, — прошипел Лодыгин.

Бандиты отступили в спасительный мрак подворотни. Спустя пару секунд улица погрузилась в тишину, словно весь этот кровавый карнавал мне просто приснился.

Мы остались вдвоем.

Побелевший от боли Лодыгин судорожно зажимал разодранное плечо. Я балансировал на здоровой ноге и трости, чувствуя, как бедро каменеет под пропитанной кровью тканью. Потрясающе живописная картина: пара израненных дворян посреди ночной Москвы.

Выровняв дыхание, юноша выдал с невозмутимым апломбом:

— Ну вот, барон. Теперь, когда чернь устранена, предлагаю вернуться к вопросу нашей сатисфакции.

Я уставился на него. Он точно больной.

— Александр Михайлович, — выдохнул я. — Забудьте про дуэли. Вам бы к утру научиться самостоятельно держать ложку.

Он дернул плечом, тут же скривившись от боли.

— Не ваша забота.

— Моя нога требует внимания прямо сейчас. Предлагаю закрыть вопрос дуэли на сегодня.

На этом наш триумф благополучно завершился.

Мы продолжали стоять исключительно по инерции.

Посттравматическая пауза всегда дарит короткую иллюзию контроля. Звон в ушах стихает, враги растворяются во тьме. Адреналин отступает, пуская по венам слабость. Окружающий мир начинает медленно уходить из-под ног.

Лодыгин стоял в паре метров от меня, судорожно вцепившись в распоротое плечо. Рассеченная шинель, мокрые от пота волосы, сбитый мех воротника. На лице юноши почти детское изумление человека.

Уголок его губ дрогнул — парень пытался выдать гордую фразу.

— Окажите любезность, рухните первым, — процедил я. — Иначе мое самолюбие пострадает.

— С какой стати? — прохрипел он. — Припишете себе победу?

Собрав остатки сил, он сделал шаг ко мне, явно намереваясь прочесть очередную лекцию о дуэльном кодексе, и тут же грузно осел в снег.

Мой триумф продлился ровно полсекунды.

Раненая нога окончательно отказала. Я медленно осел. Мы оказались в одном грязном сугробе под стеной кабака.

Пять минут назад мы готовились убить друг друга, а сейчас сидели в грязной снежной каше, изрубленные, истекающие кровью, вымотанные настолько, что даже на взаимную ненависть банально не хватает сил.

Разумеется, первым подал голос Лодыгин.

— Надеюсь, — тяжело дыша, выдавил он, — вы не строите иллюзий насчет моего внезапного благородства?

— Боже сохрани, — отозвался я. — Ваша жажда моей крови вызывает искреннее уважение.

— Отлично.

Какой-то абсурд. Я сижу в сугробе, привалившись к плечу молодого маньяка, который буквально вытащил меня с того света ради единственной цели — лично пустить мне пулю в лоб.

— Барон, — прервал тишину Лодыгин, — правила приличия обязывают вас выразить благодарность.

— Я уже источаю признательность, — ответил я. — Ваш юный возраст мешает уловить это.

— Смахивает на издевательство.

— Вам кажется.

Попытка саркастической усмешки превратилась в болезненную гримасу.

Он смотрел на меня как на неизбежное стихийное бедствие, к присутствию которого волей-неволей приходится адаптироваться.

— Я спасал свою добычу, — упрямо заявил он.

Нет, он точно псих.

Привалившись к бревенчатой стене кабака, Лодыгин зажимал раненое плечо. Выглядел юноша скверно.

Я, наверное, выглядел не лучше. Бедро ныло. Лезвие располосовало мышцу, благо крупную жилу миновало. Кровь сочилась густо, толчками не била.

Собственная рана сейчас волновала меньше всего. А вот Ваня…

Опираясь на трость, я попытался встать, но трость предательски скользнула по льду. Пробитая нога подломилась, возвращая меня обратно в сугроб.

Лодыгин выдавил хриплую усмешку:

— Не везет, вам, Саламандра.

— Вы тоже на везунчика не слишком похожи.

Юноша попытался огрызнуться. Резкое движение отдалось болью, заставив его зашипеть сквозь зубы. Правая рука повисла плетью, что бесило молодого дворянчика.

— Наше дело отложено, барон, — простонал он. — До тех пор, пока оба не сможем стоять у барьера.

— Договорились.

— Я не передумал.

Тут уже я сдержался от ёрничания.

— Мне нужен экипаж, — бросил я. — И адрес Юсуповых.

— В таком виде? — Лодыгин вскинул голову.

Я проигнорировал вопрос.

— Знаете, где они живут?

Мальчишка хмыкнул, но сказал, что знает.

Тем временем на крыльце кабака приоткрылась дверь. Местные зеваки давно наблюдали за нами из щели. Убедившись в отсутствии боя, народ снова потянулся к зрелищу.

— Хозяин! — рявкнул я.

Створка начала торопливо закрываться. Лодыгин внезапно выпрямился и гаркнул на всю улицу:

— Стоять!

На крыльцо выкатился тучный, пугливый трактирщик.

— Ваше благородие, у меня заведение порядочное! Душегубством не промышляем!

— Экипаж к крыльцу, — отчеканил Лодыгин. — Крытый. Двух расторопных молодцов. Полотна для перевязки. Водки. Быстрее.

Трактирщик замялся, переводя вороватый взгляд с моего бедра на окровавленный рукав юноши:

— Ночь на дворе… Лошади распряжены. Опять же квартальный непременно спросит…

Игнорируя боль, я выудил из-за пазухи пачку ассигнаций. Что-то их все меньше и меньше сегодня становится. Онемевшие пальцы слушались скверно, край верхней бумажки украшал багровый отпечаток.

— Квартальному доложите о спасении двух дворян от верной гибели, — произнес я.

Мужик оценил толщину пачки и тяжелую трость в моей руке.

— Митрюшка! — истошно завопил он внутрь. — Экипаж запрягайте! Федьку зови! Полотно неси!

По лестнице сбежали двое работников. Один — кряжистый мужик, явно привыкший вышибать зубы. Второй — щуплый парнишка, прижимающий к груди свернутую ткань и штоф.

— Ладони покажи, — велел я кряжистому.

Тот вылупился на меня.

— Полезешь грязными пальцами в рану — задушу этим же бинтом. Обмой пойлом.

Работник удивленно и испуганно окатил руки сивухой, сморщился и принялся рвать ткань. Распахнув шубу, я добрался до бедра. Материя прилипла к краям разреза, пришлось отдирать с силой. На пару долгих секунд окружающий мир перестал для меня существовать.

Рана выглядела мерзко. Косой удар, обилие крови. Плеснув водкой на пальцы, я вылил остатки прямо в разрез. Вспышка боли выбила из легких воздух. Переждав приступ, стянул ткань и завязал тугой узел. Кровотечение пошло на спад.

Возня с лодыгинским плечом заняла больше времени. Парень рефлекторно дергался. Широкий разрез, темная кровь. Кость чудом уцелела, сухожилия тоже работали. Ох и повезло мальчишке.

— Тяни туже, — скомандовал я работнику.

Юноша сжал челюсти, принимая тугую повязку. Молодец, достойная выдержка.

— Стрелять смогу? — выдавил он.

Не, точно больной.

Крытую повозку подали быстро. Скрипучая колымага показалась верхом комфорта. Двери закрываются, крыша не течет, грех жаловаться.

На подножку меня затаскивали вдвоем. Прыгать на одной ноге по обледенелым ступеням — верный способ свернуть шею. Лодыгин взялся штурмовать экипаж самостоятельно. На ступеньке его повело, здоровая рука вцепилась в мой рукав.

Он уселся на противоположное сиденье, баюкая плечо. Взгляд продолжал сверлить меня. Он продиктовал кучеру адрес. Я запоминал. Топография местной Москвы представляла для меня запутанный лабиринт.

Возница истово перекрестился и щелкнул вожжами.

За окнами проносилась ночная жизнь: скрип полозьев по насту, да пьяная брань в подворотне. Каждую кочку экипаж встречал жестким толчком, отдававшимся в бедре тупой болью.

Лодыгин отвернулся к заиндевевшему стеклу. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза.

— Почти прибыли, — донеслось до меня. — Сразу за перекрестком.

Отыскать юсуповский особняк удалось не сразу. Юноша болезненно морщился, пытаясь указывать дорогу, однако кучер благоразумно воздерживался от споров и правил по собственному разумению.

Вмешиваться в этот спектакль я не стал. Под тугой повязкой пульсировало бедро, наливаясь болью. Вынырнувшая из мрака громада особняка была обтянута высоченным забором и коваными створками. В тусклом свете фонаря угадывался фамильный герб. При это не было видно ни единого светлого окна или малейшего движения во дворе.

Экипаж остановился у преграды.

— Оно? — хрипло спросил я.

Лодыгин застонал, неловко поведя плечом:

— Похоже.

Спрыгнув на снег, возница принялся колотить в створку. Через пару минут внутри сторожки затеплился огонек, заскрипели шаги, и в приоткрывшейся щели сверкнул настороженный глаз.

— Кого нелегкая несет? — враждебно отозвался старческий голос.

Лодыгин толкнул дверцу экипажа:

— Открывай. Дело к князю.

— Господ дома нету-с, — монотонно пробубнил привратник. — И пущать не велено.

Пришлось покидать салон. Опираясь на протянутую руку возницы, я тяжело спустился, ногу прострелило болью. Возле ворот я остановился, восстанавливая сбившееся дыхание.

— Слушай внимательно, — чеканя слова, произнес я. — Борис Юсупов отблагодарит тебя за помощь мне. Зови управляющего.

За досками повисла неловкая пауза.

— Управляющий уехали-с, — виновато отозвался старик.

Отлично, принимать решения некому. Вся империя сузилась до непробиваемого русского «не велено».

Терпение Лодыгина лопнуло.

— Болван! Ты понимаешь, с кем говоришь⁈ Тебя завтра же на конюшне высекут!

Угрозы возымели обратный эффект. Во дворе засуетились, послышались тяжелые шаги. Недобретер блестяще справился с задачей окончательно напугать дворню.

— Никак пьяные приперлись, — буркнул из темноты новый голос. — В крови все… Коли нужно что, записку оставьте, передадим.

Я осадил горячего союзника, пресекая дальнейшую ругань.

— Бумагу дай, умник — бросил я через дверь.

Через минуту мне протянули требуемое и я набросал короткое послание: «Барон Саламандра. Мой охранник Иван тяжело ранен. Нужны люди в больницу Приказа общественного призрения. Медлить нельзя».

Размашисто расписавшись, я сунул сложенный вдвое листок в щель.

Корявые пальцы боязливо приняли записку. Створка захлопнулась.

Прекрасно, Толя, просто прекрасно. Что дальше? К Ване? В таком состоянии?

Мышцы словно пригибали к земле, организм настойчиво требовал покоя. Ухватившись за дверцу, я бросил последний взгляд на особняк. Обидно, однако, кров ведь вот он.

Лодыгин, покачиваясь от слабости, тяжело дышал.

— Куда теперь?

И правда, Толя, куда?

— Может к Якунчикову.

Лицо юноши презрительно вытянулось.

— К купцу? Получив отказ у высшей знати, вы планируете кланяться торгашу?

— Ивану абсолютно плевать на наличие вензелей на бинтах, — отрезал я. — Ему требуются нормальный лекарь и охрана.

Лодыгин сообщил вознице куда ехать, тот понимающе кивнул и щелкнул вожжами. Неприступная «крепость» Юсуповых растворилась во мраке.

Сжимая трость, я гнал прочь мысли о потерянных минутах. Оставленная бумажка наверняка сработает слишком поздно.

К особняку Якунчикова меня довезла сила воли. Еще пара кварталов, и организм начал бы безжалостно предъявлять счет за бешено проведенный день.

Сидящий напротив Лодыгин откровенно сдавал. Багровое пятно вновь проступило сквозь перевязь на плече, черты лица заострились, губы превратились в тонкую линию. Юноша отчаянно пытался держать осанку, однако выходило скверно.

На очередной колдобине экипаж тряхнуло, заставив юношу подать голос:

— После выздоровления, барон, все пройдет чинно. Секунданты, лекарь, барьер. Лишняя трактирная публика нам не нужно.

— Продолжите истекать кровью в подобном темпе — лекарь понадобится вам гораздо раньше секундантов.

— Напрасно надеетесь.

— Ваше упорство раздражает, потому и надеюсь, что отпевающий поп встретит вас раньше дуэли.

Недобретер мазнул по мне хмурым взглядом. Попытка огрызнуться закончилась тем, что он крепче прижал здоровую руку к плечу. Дискуссия угасла, хвала небесам. Тратить остатки сил на обоюдные уколы становилось утомительно.

Особняк Лукьяна Прохоровича дворцом не являлся, зато сразу производил впечатление обжитого места. Просторный двор, крепкие створки, приземистые амбары по флангам, основательный хозяйский дом в глубине. Здесь тоже спали, однако мертвого княжеского сна, требующего высочайшего соизволения даже на вдох, не наблюдалось. Двор дышал жизнью и крепким хозяйством: брехали цепные псы, угадывались силуэты нагруженных саней.

На стук возницы немедленно отозвалась собака. Следом во дворе зашевелились, поинтересовались ночными визитерами, и в калитке вырос мужик со свечой. Оценив открывшуюся картину, слуга шарахнулся назад, едва не залив воском собственную руку. Выглядели мы роскошно: два окровавленных дворянина, один опирается на трость, второй едва стоит на ногах, позади маячат кучер. Оживший ночной кошмар.

— Зови Лукьяна Прохоровича, — попросил я. — Доложи: прибыл барон Саламандра.

Мужик испарился. Обошлось без препирательств и верительных грамот, существенный прогресс.

Сам купец спустился спустя пару минут. Накинутая поверх ночного белья медвежья шуба, криво завязанный кушак, правда взгляд совершенно ясный. Окинув компанию быстрым взором, Якунчиков зафиксировал кровоподтеки, перевязи и бледные лица. Ахать, креститься и лезть с расспросами он не стал.

— В дом, — бросил Лукьян Прохорович. — Открывайте большую залу. Тащите жаровню и кипяток. Полотно достать из верхнего сундука, кладовое не трогать. Поднимайте Федора. Конюха ко мне. Мальчишку будите.

Механизм купеческой дворни заработал и особняк пришел в движение.

Меня подхватили под локоть. Я вяло попытался возмутиться, но снег предательски разъехался под сапогом, трость вильнула в сторону. Лишившись опоры в виде дюжего молодца, я бы непременно свалился на ступени. Лодыгин не оценил мое фиаско, благо был слишком поглощен собственной болью, чтобы отпускать шпильки.

Внутри пахло нагретым деревом и восковыми свечами. Было тепло, меня аж разморило, я начал носом клевать. Меня усадили в просторной зале на первом этаже. Слуги расставили свечи, запалили жаровню, женщина в чепце водрузила на стол стопку свежего белья. Стоя у дверей, Якунчиков раздавал указания.

Я выложил хозяину суть проблемы. Засада, тяжело раненный Иван, казенная живодерня Приказа общественного призрения. Рассказал, что гонца к Беверлею отправил. До появления английского эскулапа требовалось обезопасить моего человека от больничной грязи. Сообщил и о том, что юсуповские ворота заперты.

Купец слушал не перебивая. При упоминании больницы его черты обострились.

— Бросать парня нельзя, — отрезал Лукьян Прохорович. — Раз целили в вас, непременно заявятся проверить что да как.

— Именно поэтому я здесь.

— Тряска по ухабам прикончит его.

— Стало быть, сначала надо отправить вооруженных людей, затем толкового лекаря. На месте решим вопрос с переездом. Я в долгу не останусь.

Купец на последнюю фразу отмахнулся. Я был немного заинтригован. Ради таких моментов стоило иметь дело с купеческим сословием. Юсуповские холопы четверть часа жевали сопли, а здесь за минуту разобрались.

В залу скользнула разбуженная суетой Татьяна Лукьяновна. Наспех заколотые волосы и впопыхах одетое простое платье. На пороге девушка остановилась. Скользнув взглядом по моей ране, плечу Лодыгина и сосредоточенному лицу отца, она выдохнула и взяла себя в руки.

— Выведите лишних, — скомандовала она прислуге. — Таз сюда. Вторую стопку тоже несите. Стойте, это слишком грубое. Достаньте из бельевого шкафа.

Поймав мой одобрительный взгляд, купец усмехнулся.

Закипела работа. Спустя пару минут во дворе уже закладывали сани. Двое кряжистых молодцов Якунчикова помчались в больницу, прихватив ассигнации и приказ ни на шаг не отходить от палаты Ивана. Любопытствующих следовало гнать в шею, особо назойливых — провожать до самого дома.

За проверенным лекарем, пользовавшим купеческую семью и работников, отправили отдельную повозку. В отличие от казенных костоправов, этот нес личную ответственность перед хозяином. Юркого мальчишку послали на почтовую станцию дождаться ответа от Беверлея. Отдельный человек ушел на поиски юсуповского приказчика, используя связи на черных ходах московских рынков. Коммерсанты прекрасно знали, где ночуют управляющие знати.

Привалившись к столу с промокшей повязкой на бедре, я впервые за ночь слушал четкие распоряжения вместо жалких отговорок. Якунчиков сыпал приказами: кого поднимать, куда скакать и какие тюки грузить. Настоящая власть выглядела именно так.

Заслышав скрип первых саней, я пытался встать:

— Я поеду с ними.

Пробитая нога высказала свое мнение на этот счет. Пол ушел из-под ног, стены закружились, я чудом удержался за край стола.

Расправляя на столе холстину, Татьяна хмуро заявила:

— Вы не доедете. А если и повезет, обратно вас доставят на соседних носилках.

Крайне паршивое чувство, когда тебя припирают к стенке логикой. Особенно когда это делает спасенная утром барышня.

Прислонившийся к стене Лодыгин хрипло вставил:

— Барон, поимейте совесть. Я вытаскивал вас из-под ножей не для того, чтобы вы благополучно свернули себе шею в экипаже.

Мой ответ прервал появившийся в дверях мужичок с потрепанным саквояжем и заспанной физиономией. Одного взгляда на руки доктора хватило, чтобы успокоиться. Пальцы опытного хирурга всегда выдают многолетнюю практику и отсутствие мандража.

Взялись за мое бедро. Стянув повязку, эскулап оттянул кожу, чтобы разглядеть рану. Вспышка агонии превратила меня в оголенный комок нервов, готовый выть на луну. Ощупав мышцу, доктор констатировал целостность кости и сосудов, предписав тугую перевязку и полный покой. В противном случае гарантировал скорое путешествие на тот свет. Я помог служанке промыть свою рану, обильно полил спиртом рану под озадаченный взгляд доктора. Купеческая дочь вежливо отвернулась на время экзекуции. Мне дали сменную одежду.

Плечо Лодыгинаа потребовало больших усилий. Широкая, рваная рана обильно кровила. Его обрадовали тем, что рука останется рабочей. Правда добавили, при условии, что молодой господин не вздумает завтра же махать саблей.

— Метко стрелять смогу? — первым делом поинтересовался Лодыгин.

Лекарь смерил его презрительным взглядом:

— Если продолжите дергаться, для начала придется заново учиться попадать ложкой в рот.

Добивать мальчишку сарказмом я не стал, силы иссякли. Татьяну, убедившись, что все хорошо, удалилась. Я невольно залюбовался ее походкой, благо никто не заметил.

За окном скрипнули полозья, унося первых людей Якунчикова. Прикрыв глаза, я слушал затихающий звон бубенцов.

Первый посыльный вернулся в тот момент, когда доктор закончил осмотр недобретера и вновь склонился над моим бедром. Медицинских осложнений не наблюдалось, эскулапу просто не понравилось выражение моего лица. Нам прописали покой и доктор ушел.

Через час в комнату ввалился посыльный Якунчикова.

Иван был жив. Разумеется, парня еще не вытащили с того света и не поставили на ноги. Однако то, что он жив уже радовало.

Дальнейшие новости были не столь приятными. Купеческие молодцы подоспели вовремя. Мой человек оставался в выделенной малой палате. Сидельцы Якунчикова заняли оборону у дверей, пресекая любые поползновения на покой Вани.

Однако вокруг него уже началось какое-то движение.

Один незнакомец настойчиво выспрашивал сиделок о «раненом из переулка». Другой пытался выведать у сторожа судьбу нового пациента. Третий интересовался приметами барина, доставившего пациента. Никто из визитеров не назвался родственником или поручителем, для простого любопытства расспросы велись чересчур целенаправленно.

Накатывающая дремота улетучилась.

— Надо усилить охрану, — пробубнил я.

Лукьян Прохорович уже разворачивался к своим людям. Лишние пояснения ему не требовались.

— И еще, — бросил я в спину посыльному. — Доктор Беверлей. Как только он переступит порог, немедленно проводить к Ивану.

Гонец кивнул и купец дал ему дополнительные указания.

Присутствие Лодыгина начало раздражать всерьез. Бледный мальчишка с перевязанным плечом продолжал упрямо вставлять свои пять копеек в каждый разговор. Непрерывное бормотание о поруганной чести, грядущей дуэли и правилах приличного общества просто мешало думать.

Очередной пассаж о светских приличиях переполнил чашу терпения. Обернувшись к хозяину дома, я процедил:

— Лукьян Прохорович, организуйте Александру Михайловичу отдельную комнату, пожалуйста. Теплую, с дежурным лекарем и надежным человеком у дверей.

Юноша вскинулся, но купец уже вежливо расписывал уют комнаты, в корой дворянин смог бы отдохнуть.

«Выдворение» заняло некоторое время. Лодыгин продолжал сверлить меня гневным взглядом, упорно отказываясь видеть во мне спасителя от бессмысленных ночных скитаний. Скатертью дорога. Меньше шума — чище мысли.

Как только дверь за мальчишкой закрылась, Якунчиков нахмурился и поведал то, что не хотел говорить при мальчишке, как я понял.

Снующие по городу купеческие люди узнали нерадостные вести: моей скромной персоной активно интересовались. У казенной больницы выспрашивали о раненом барине. Возле трактира пытались узнать приметы окровавленного дворянина с молодым спутником. На почтовом дворе вынюхивали информацию о гонце в Тверь. Извозчиков трясли вопросами о человеке с приметной тростью. Кто-то искал петербургского ювелира, кто-то — гостя из Архангельского.

Это напрягало. Ведь никто же не знал, что я собираюсь в Москву. Это было спонтанное решение. Мне нужен был металл.

От размышлений меня оторвал очередной посыльный. Парень не стал дожидаться вопросов купца. Сдернув шапку, он выпалил:

— Возле палаты объявился какой-то хлыщ, потребовал показать ему Ивана.

В жаровне звонко лопнул уголек. Лукьян Прохорович вопросительно уставился на меня.

Приплыли, Толя. Кто бы это мог быть?

Вопрос с определением круга лиц, которым я нужен, у меня долго висел в голове. Мне казалось, что мозг лопнет от переизбытка информации. В какой-то момент, я просто отрешился от всех проблем и просто тупо пялился в одну точку. А уже к рассвету кресло вызывало у меня ненависть.

Мебель, надо признать, досталась отменная: крепкая и удобная, с высокой спинкой. В иной день я наверняка оценил бы и плотную набивку, и тонкую резьбу подлокотников. Свет от окна падал слева, столик стоял под рукой, больная нога покоилась на табурете. Все продумано для занедужившего барина, которому предписано пить теплое, лежать смирно и источать благодарность.

Вот только этой благодарности во мне не наблюдалось.

Раненое бедро вело себя свински, малейшее движение отдавалось болью от паха до колена, заставляя поминать татя самыми грязными словами. Утром лекарь, меняя повязку, долго ворчал на мою излишнюю прыть для человека с дырой в ноге, после чего велел сохранять покой.

Ага, «покой». Мне оно совершенно не подходило. Мои утренние попытки покинуть эту деревянную тюрьму закончились позорно, опираясь на трость, я кое-как одолел путь до стола и обратно, причем с таким выражением лица, что принесшая воду девка аж перекрестилась. Вторая вылазка — к двери, ради добычи хоть каких-то вестей — провалилась еще на середине комнаты. Бедро жестко пресекло самоуправство, не окажись рядом крепкого парня из людей Якунчикова, знакомство с половицами вышло бы тесным.

В итоге у порога посадили пожилую прислугу, приглядывать, дабы чего не вышло. Физиономия у тетки была такая, что она в одиночку могла бы держать оборону государственного казначейства.

— Мне не требуется надзор, — буркнул я.

Она даже не моргнула.

— Как изволите, ваше благородие.

И осталась сидеть.

Особняк Якунчикова был поглощен рутиной. Где-то внизу хлопали двери, по дворовому насту скрипели полозья, у кухни приглушенно бранились, дабы не тревожить раненых гостей. Мимо моей комнаты безостановочно мельтешили люди. Мне таскали чай, воду, записки и новости. Даже Лодыгин за стеной умудрялся влиять на мироздание: то требовал слугу, то скандалил с эскулапом. Судя по тишине, моцион ему запретили.

Иван оставался в больнице. Пока «живой», Беверлей еще не приехал. От Москвы до Твери гонец за сутки-двое домчит, столько же необходимо будет самому доктору. В итоге, его надо ждать не ранее чем через три дня с момента отправления гонца.

Люди Якунчикова дежурили у палаты. Юсуповы наверняка получили мою депешу.

Кто шел по моему следу? Кто вынюхивал про Ивана? Неизвестность бесила.

Попытки вытянуть информацию через прислугу ничего не дали.

К полудню раздражение достигло критической отметки. Я мысленно чехвостил Лодыгина, выбравшего для дуэльной горячки самую неудачную ночь. Мысленно досталось и Якунчикову, слишком занятому все утро. Да и лекарю с его правотой досталось. Впрочем, главный счет я выставлял самому себе.

В Москву следовало брать надежную охрану, а маршрут — перепроверять трижды. Задним умом легко возводить неприступные крепости.

В дверь постучали.

— Если принесли микстуру — ставьте на стол, — бросил я, глядя в окно. — Если пришли утешать — разворачивайтесь. У меня на это начинается изжога.

Появление Татьяны прервало самобичевание. На ней было темное домашнее платье, волосы аккуратно убраны. На принесенном подносе покоилась чашка, белая склянка, пузатый кувшинчик и тарелка со снедью. Девушка держалась чуть отстраненно, хотя ее взгляд прошелся по вытянутой ноге. Провела инвентаризацию?

— Утешать вас я не собиралась, Григорий Пантелеевич, — произнесла она, опуская поднос на столик. — Лекарь велел дать отвар, батюшка распорядился плеснуть туда вина. Я же принесла чай.

Я перевел взгляд со склянки на кувшинчик, затем на дымящуюся чашку.

— Ваш дом, смотрю, вооружился против меня.

— Отнюдь, кресло пока не приколотили к полу, хотя лекарь настоятельно советовал.

— Этот коновал нравится мне все меньше.

— Это у вас взаимное чувство. Он утверждает, будто вы лечитесь так, словно хотите убедить рану в том, что ее нет.

Татьяна пододвинула столик. Я потянулся сделать это сам, однако она оказалась проворнее. Сделав глоток, я оценил крепость и терпкую горечь. Отличный чай.

— Лукьян Степанович сильно занят?

— С самого утра на ногах. Посыльные бегают от лазарета, с почтового двора, с купеческих складов. Вам докладывают малую часть. Батюшка рассудил, что без особых причине не стоит вас беспокоить.

— Весьма заботливо.

— Я зашла избавить прислугу от ваших вопросов. Дворовые уже боятся дышать возле вашей комнаты. Один мальчишка божится, что вы посмотрели на него так, будто собрались разобрать на части. Благо, часте там кот наплакал.

Я глубоко вздохнул и выдохнул. Что-то и правда, я взвинчен.

Уголки ее губ едва заметно дрогнули.

— Вам требуется дело. — Подытожила Татьяна. — Увы, развлечь мне вас нечем. Разве что домашние неурядицы, да купеческие дела вам будут интересны.

Она опустилась на стул напротив, сложив руки на коленях. Я вежливо попросил составить мне компанию и мы мило беседовали о простейших бытовых вещах московского купечества.

— А седмицу назад на тракте перевернулись сани с товаром. — Татьяна картинно всплеснула руками. — Ящики размокли, бутылки побились, часть вроде цела, да должный вид потерян. Приказчики спорят: что пустить по бросовой цене, что выбросить, а что взыскать с кучера.

— Вино вытекло?

— Частично. Солома отсырела, ярлыки раскисли, сургуч посбивало. В отдельном коробе везли хрустальные образцы — рюмки, пробки. Им тоже досталось. Из-за хрусталя батюшка свирепствует пуще всего: он дорогой.

Да уж, не весело. Бой для торговца это синоним убытка. Я хмыкнул, так как для мастера стекляшки — материал. Осколок обнажает цвет, толщину, чистоту, крошечные пузырьки, внутреннее напряжение стекла, его способность преломлять свет. А уж тем более хрусталь. Каждая грань хранит крошечную правду о материале.

Моя рука с чашкой остановилась на полпути. Возникла безумная идея.

— Где держат эти осколки?

Татьяна прищурилась, уловив перемену в моем тоне.

— Часть сгрузили во дворе, часть снесли в кладовую. Перебирают, крупные фрагменты отдельно, мелочь в другую сторону. Видимо, чтобы приказчикам сподручнее было ругаться.

— Там найдутся чистые куски? Без грязи и молочной мути?

— Наверняка. Желаете взглянуть?

Я улыбнулся, в голове еще не сложилась готовая конструкция, мелькали углы, преломление лучей, цветная стеклянная крошка на черном бархате, зеркальные полосы, легкий поворот запястья. Идея из детства грядущего века.

Игрушка? Пожалуй, да. Или узор или иллюзия движения.

Татьяна молчала. За окном кто-то прикрикнул на конюха, хлопнула дверь. Мир продолжал вращаться без моего участия.

— Распорядитесь принести ящик, — попросил я. — Небольшой. Весь хлам тащить не нужно. Зеленое стекло, янтарное, уцелевшие куски хрусталя. Отдельно отберите графинные пробки, толстые донышки и ровные фрагменты. Заодно уточните у отца, есть ли мастер, умеющий аккуратно резать стекло.

— Стекольщик при складе имеется. И резчик, кажется, тоже. Батюшка держит таких умельцев.

— Отлично. Следом понадобится зеркало. Сгодится испорченная пластина или крупный обломок — главное, чтобы имелся ровный участок. Плюс плотная бумага, в идеале черная. Клей, обрезки кожи, сургуч и острый нож. Только не волоките все разом, иначе Лукьян Степанович решит, что я окончательно рехнулся.

Она поднялась и ловко подхватила поднос. Склянку с микстурой демонстративно придвинула ближе, пресекая любые попытки сослаться на забывчивость.

— Я отдам распоряжения насчет ящика. Убедительно прошу не вскакивать до моего возвращения. И дело тут не в вашем здоровье. Просто если вы сейчас свалитесь на пол, весь дом решит, будто это я довела вас своими разговорами.

Я улыбнулся.

— Девичью репутацию следует беречь. Обязуюсь не вставать.

Она прищурилась и хмыкнула.

— Мою — не обязательно. Батюшка и без того в курсе моего скверного характера.

Она вышла, тихо притворив за собой створку.

Я снова уставился в окно, раскладывая по полочкам замысел. Заставив себя допить остывший чай, я попытался не пялиться на дверь каждые полминуты. Получалось скверно, пальцы нервно поглаживали саламандру на трости.

С первого этажа донеслись голоса. Видимо, тару отыскали. Судя по интонациям, перспектива волочь битое стекло наверх к занедужившему гостю вызывала у персонала восторг, близкий к нулю.

Распахнувшаяся наконец дверь впустила целую делегацию. Впереди шествовала Татьяна, за ней вышагивал Лукьян Прохорович. Последним в комнату протиснулся бородатый приказчик с плотно сжатыми губами. Вся его физиономия выражала скорбь казначея.

Следом двое слуг водрузили на низкий приоконный столик небольшой деревянный ящик.

— Вот ваша забава, Григорий Пантелеевич, — произнес Якунчиков с улыбкой. — Дочь уверяет, будто это займет вас. Признаться, я заинтригован.

— Если выйдет полная ерунда, спишем все на помутнение рассудка от раны, — отозвался я.

— Убыток уже списали, — буркнул приказчик.

Внимание переключилось на этого хмурого типа. Именно с него следовало начинать работу.

— Как вас величать?

— Ефим Андреич.

— Послушайте, Ефим Андреич. Пока я лично не велю выбросить этот хлам, в нем еще ничего не умерло.

Бородач не смягчился. Откинутая Якунчиковым крышка явила разгром. Внутри перемешались зеленые черепки, толстое янтарное стекло, треснувшие донышки и сбитые горлышки со следами сургуча. Среди соломы и обрывков бумаги тускло поблескивали мутные крошки, пара хрустальных обломков да половина графинной пробки с неплохой гранью.

Аромат стоял самый что ни на есть сивушный.

Едва потянувшись к россыпи, я одернул руку.

— Чистая ветошь найдется?

Спохватившаяся Татьяна кликнула служанку. Буквально через минуту мне вручили пару кожаных перчаток, грубоватых для тонкой работы, зато защищающих пальцы. Отлично. Извлеченный на свет первый зеленый кусок оказался толстым и изогнутым, с предательским пузырьком по центру. Я поднял его к окну, он пропустил луч грязной болотной полосой.

Следующий фрагмент в виде края бутылочного плеча порадовал ровным цветом без малейшей молочной мути. Пошел в отдельную кучку. Третий кандидат, от донышка, манил янтарным оттенком, однако был толстоват. В моей идее такой кусок сразу сожрет весь свет. Отправился в сомнительные. Зато четвертый — с легким медовым отливом, подошел идеально.

Поначалу зрители просто молча глазели за процессом. Вскоре Татьяна догадалась придвинуть пустое блюдо под годный материал, а Ефим Андреич, кряхтя, организовал посудину под брак. Якунчиков фиксировал мое стремительное превращение из немощного постояльца в увлеченного своим делом мастера.

Любое ремесло начинается с отбраковки. Обывателям свойственно думать, будто ювелир сразу ищет лучшее. Чушь собачья. Первым делом профессионал отсекает все лишнее. Мутное стекло летит вон. Фрагменты с трещиной, дающей серый край, отправляются следом. Слишком темное откладывается, чересчур крупное ждет резки.

— Много сломанных бутылок? — поинтересовался я, не отрываясь от сортировки.

Ефим Андреич отвечал уже охотнее.

— Зеленого стекла почитай весь ящик вдребезги, янтарного — добрая половина. В остальных коробах трещины пошли да горлышки поотлетали. Хрусталь вообще везли в особом ларце: пара рюмок в крошево, пробки побиты, один графин дал трещину по шейке.

— Пробки тащите сюда целиком. Горлышки с ровным сколом тоже сгодятся. Из донцев берите только тонкие. Сохранились ярлыки с красивой краской или сургучными печатями — откладывайте.

— Ярлыки-то на кой-ляд? — не выдержал приказчик.

— Понятия не имею. Потому и велю оставить.

Якунчиков издал тихий смешок. Татьяна внимательно наблюдала за моими руками. Кажется, девушку разбирает любопытство, почему два с виду идентичных зеленых осколка отправляются в разные тарелки.

— С виду же близнецы. Чем этот хуже?

Я поднес оба фрагмента к окну, поочередно пропуская через них свет.

— Смотрите на результат. Первый дает насыщенный цвет и четкий край. Второй способен только нагонять темноту. Для питейной посуды разница малая, для моей задумки — колоссальная.

Девушка склонилась, выискивая взглядом отражения на побелке. На стене действительно вырисовывались две непохожие тени: одна мутная, другая — с изумрудным контуром.

— Теперь ясно, — произнесла она задумчиво.

Именно этим Татьяна заработала еще пару очков в моих глазах. Человек просто вник в суть, либо решил докопаться до нее в процессе.

Очередь дошла до хрусталя. Половинка графинной пробки легла в ладонь. Одна сторона испорчена, зато три грани сохранились превосходно. Для преломления лучей самое то. Стоило повернуть ее к свету, как по стене метнулся отблеск, рассыпавшийся на веер неровных слепящих иголок.

Бинго. Именно в эту секунду размытая идея, зудящая на задворках сознания, наконец-то обрела форму.

Да, калейдоскоп, легкий поворот руки — и цветной мусор складывается в геометрию. Произносить вслух ее истинное название я благоразумно не стал. Бросаться терминами из другой эпохи вообще чревато, начнутся ненужные расспросы.

А как назвать? Узорная труба. Звучит вполне в духе времени.

Когда я спросил про осколок стекла, Татьяна раздала указания и послала за каким-то Степаном-резчиком. Вдобавок велела извлечь из закромов обломок зеркала и прихватить пару чистых стекол из витринных остатков. И только после этого девушка покосилась на отца.

Купец перевел взгляд с дочери на меня, затем на ящик со стеклянным кладбищем. Интригу я нагнал знатную, их до жути разъедало любопытство.

В ожидании мастера сортировка возобновилась. Прозрачный хрусталь удостоился отдельной мягкой ветоши. Увесистые донца пока ушли в резерв: фактура шикарная, но для будущей конструкции вес великоват. Горлышки отложил на потом ради интересного изгиба. Выжившие ярлыки приказал доставить в сухом виде, сургуч забраковал, в рабочую камеру он не пойдет из-за риска накрошить грязи.

Четверть часа спустя на подоконнике образовалась отборная россыпь. Стоило слегка провернуть хрустальную грань, подвести к ней янтарный фрагмент и добавить зелени, как на белой стене вспыхнуло цветовое пятно.

Явившийся резчик источал еле сдерживаемое недовольство. Степан был коренастый, крепко сбитый, с широкими ладонями и хмурым прищуром. Чужой затее он заведомо не доверял.

Принесенное со склада зеркало зияло глубокой трещиной в углу. Простая рама, потемневший задник, да плешивая амальгама по краям. Зато середина радовала девственной чистотой. Указав на приоконный стол, я велел уложить материал туда и запретил браться за резку без предварительной разметки. Степан смерил меня таким взглядом, словно калека в кресле только что потребовал причастить стекло перед смертью.

— Требуются три узкие полосы одинаковой ширины, — обозначил я задачу. — Зеркальная спинка без пятен, срез идеальный. Малейший скол внутрь не пойдет.

— А коли крошечный выйдет?

— Значит, получим крошечный брак.

Мастер хмыкнул, тем не менее спорить не рискнул. Провел стекольщицким алмазом первую линию. Стекло отозвалось правильным хрустом. Надлом вышел почти чистым, лишь один край дал маленькую крошку. Степан уже потянулся отложить полосу в годные, однако я придвинул ее к свету, демонстрируя серую рябь у самого конца.

— Надо бы переделать.

Он, кажется, обиделся. Чужой человек ткнул его носом в профессиональный промах. Второй кусок мастер вымерял дольше, линию вел подчеркнуто медленно. На этот раз грань легла как надо.

— Годится, — резюмировал я. — Срез прикройте узкой бумажной лентой. Амальгаму беречь от царапин, клеем не заливать.

Быстрый взгляд Степана стал менее колючим, сменившись настороженным уважением. Профессионал узнает коллегу по цеху дотошными придирками.

Якунчиков заложил руки за спину. Внешне купец сохранял спокойствие.

Комплект полос Степан добыл с четвертой попытки. Одну забраковал край, вторую подвело пятно на изнанке, третья вышла на миллиметр уже стандарта. Для ярмарочной поделки сошло бы за милую душу, в моем случае требовалась точность. Будущая картинка давно сложилась в голове. Малейший перекос непременно даст уродливое искажение, тогда как узор обязан выстраиваться безукоризненно.

С цилиндром возникла отдельная морока. Плотную бумагу принесли хорошую, зато клей оказался жидкой баландой, пустившей лист волной. Первый свернутый слугой корпус пошел винтом.

— В мусор, — скомандовал я. — Новый лист. Клей заварить гуще.

Слуга затравленно покосился на хозяина. Якунчиков демонстративно принялся рассматривать оконную раму, всем своим видом показывая: сегодня парадом командует барин с продырявленной ногой.

Татьяна оказалась ценнейшим помощником. Девушка фиксировала размеры, подавала и подсвечивала свечой края зеркал для проверки. Более того, она уловила принцип сортировки: зеленые черепки покоились отдельно от янтаря, хрусталь нежился в мягкой ткани.

Три зеркальные пластины легли внутрь треугольником, отражающей стороной внутрь. Угол зафиксировали тонкими деревянными распорками. Первая же примерка выявила кривизну: отражение рамы ломалось и кренилось вбок, словно труба перебрала вина. Заглянув в глазок, Степан выдал витиеватое ругательство и без дополнительных понуканий принялся подтачивать древесину.

Барская забава превратилась для него в экзамен на мастерство.

На дальнем конце мы оборудовали узкую камеру. Материалом послужила пара чистых стекол из витринных остатков. Зазор я оставил минимальный, дабы осколки свободно перекатывались, избегая сваливания в бесформенную груду.

Первый набор я, к собственному стыду, перегрузил деталями. Зеленый кусок, янтарный, хрусталь, белая крошка, красная точка с ярлыка и тончайший медный волосок от испорченной обвязки. На столе композиция выглядела интригующе. Внутри камеры она превратилась в непроглядное месиво.

Татьяна поднесла цилиндр к свету, провернула… Внутри замельтешила мутная каша. Никакой симметрии. Янтарь сожрал львиную долю света, хрусталь застрял в углу, красная бумага выдала кровавое пятно, а микроскопический дефект одного из зеркал прочертил серую полосу через весь хаос.

Труба молча перекочевала обратно в мои руки. Ох уж этот «первый блин».

— Разбираем.

Пришлось скомандовать полную выгрузку наполнителя на белый лист. Толстый янтарь полетел в сторону, следом отправился крупный зеленый фрагмент. Красную бумагу изгнали подчистую. Белую крошку заменили прозрачным стеклянным сколом. Хрусталь ограничили одной-единственной крошечной гранью. Медный волосок обрезали до состояния пылинки. Стекла камеры подверглись тщательной полировке, а стыки аккуратно запечатали сургучом. В финале конструкцию обернули темной тканью для отсечения паразитных лучей. Еще и подточили механизм изделия.

Степан без лишних вздохов заменил бракованное зеркало, уточнив ориентацию срезов. Теперь фундамент был заложен на совесть.

Вторая сборка продвигалась медленнее.

Картонный скелет усилили дополнительным слоем и обтянули тонкой кожей. На ближнем торце вырезали аккуратный глазок — узкое отверстие, защищающее зрачок от внешних засветов. Камеру посадили намертво. Осколков насыпали до смешного мало. На столе эта горстка выглядела жалко, однако внутри зеркального коридора любой избыток превращался в визуальный мусор.

Я взял в руки трубку. Направленная на окно картинка обрела структуру, хотя и слегка холодноватую. Изумруд дал четкий контур, хрусталь откликнулся вспышкой, а янтарь почти растворился. Медленный поворот заставил стекляшки перекатиться. Вспыхнула розетка, рассыпалась и собралась в совершенно новую фигуру. Механизм ожил. Получилось?

— Свечу, будьте добры.

Татьяна поднесла пламя сбоку. В теплом свете янтарь налился винной густотой, зато зеленый потяжелел. Пришлось убрать одну изумрудную чешуйку, заменив ее прозрачной гранью и крошечным золотистым сколом. Еще тест.

Вот, уже лучше, никакой грязи. Узор танцевал, малейший сдвиг ломал симметрию только для того, чтобы сразу выстроить новую. Это Элемнтарная геометрия, три зеркала и тщательно откалиброванный хлам.

Цилиндр переместился в протянутую руку Татьяны.

— Смотрите на свет. Вращайте плавно. Начнете трясти — не получится чуда.

Она взяла прибор с легкой опаской. Попыталась прижаться глазом вплотную, затем интуитивно нащупала правильный фокус. Ее пальцы чуть крепче сжали оплетку.

Внутри разворачивалось представление, ради которого и затевалось все это безумие. Изумрудный скол, янтарная крошка, грань хрусталя и медная пылинка сплетались в шестилучевой цветок. Мягкий поворот — лепестки осыпались, и появлялась решетка, затем многогранная звезда и причудливый морозный узор.

Оторвавшись от окуляра, девушка перевела ошеломленный взгляд на стол, на ящик с разбитой тарой, на разложенные кучки отбраковки.

— Ведь я своими глазами видела эти куски в соломе, — произнесла она. — Обычные жалкие огрызки.

— Там они валялись как попало.

— А внутри?

— А внутри их заставили радовать ваш взор.

Я самодовольно улыбнулся. Она снова прильнула к глазку, вращая цилиндр совсем медленно, смакуя каждый кадр. На ее лице отразилось выражение, ради которого любой творец готов терпеть физическую боль. Человек категорически не желал выпускать вещь из рук.

Я откинулся на высокую спинку кресла. Бедро пульсировало монотонной болью. Стол был завален обрезками картона, забракованной амальгамой и мутными черепками, которым суждено навсегда остаться мусором.

Был уже вечер, поэтому в финальной сборке участвовали только я и Татьяна, остальные успели разбрестись по своим делам.

Звать Якунчикова я не торопился, следовало удостовериться, что прибор работает как надо.

— Еще раз к окну, будьте добры, — попросил я.

Татьяна подошла к свету. Она держала цилиндр увереннее, не цеплялась за самый край, не сдавливала камеру пальцами и не трясла его, как детскую погремушку. Мой взгляд прикипел к ее кисти. Медленный проворот — стекло внутри зашуршало, мягко пересыпаясь без дешевого дребезжания, залипания в углах или сваливания в бесформенное пятно.

— Чуть резче.

Она послушно ускорила движение. Осколки сгрудились плотнее, на долю секунды узор смазался, но тут же выстроил новую симметрию.

Убедившись, что сборка легла идеально, я улыбнулся, забирая у девушки прибор. У окна вспыхнула розетка. Легкий сдвиг — и она рассыпалась в строгую решетку. Еще оборот — хрустальная грань поймала луч, развернув внутри сложную, многолучевую звезду. У свечи янтарь налился цветом выдержанного коньяка. По меркам фабричного производства будущего — слегка топорно. Но не для текущей эпохи.

Я попросил Татьяну позвать отца. Якунчиков явился в сопровождении Ефима Андреича и Степана. Резчик скромно переминался в стороне с ревнивой миной мастера. Приказчик то и дело косился на прибор.

Купец принял трубку, недоверчиво покрутил в руках. Внешне изделие не поражало воображение: оплетка, картонные ободки, аккуратный глазок да дальний торец с узкой камерой. Просто обычный цилиндр.

— Стало быть, ради этого вы искромсали зеркало?

— Именно.

— И что с ним делать?

— Направьте дальний конец на окно. Прижмитесь глазом сюда. Вращайте плавно, без рывков.

Якунчиков приник к окуляру. Первые секунды его лицо оставалось бесстрастным. Классическая реакция: мозг еще не осознал увиденного. Затем он затаился.

Попался.

Лукьян Прохорович не проронил ни звука, он слегка подался к свету, снова провернув цилиндр. Купец оторвался от глазка, внимательно изучил дальний торец, слегка потряс прибор возле уха и снова прильнул к оптике.

Ефим Андреич не выдержал, вытянув шею.

— Чего там показывают, Лукьян Прохорович?

— Помолчи.

К свече хозяин дома перебрался самостоятельно. Придвинул стекло к пламени, отдалил, провернул. В теплом свете янтарь полыхнул. Лицо Якунчикова изменилось.

— При солнце одно, при огне — совсем иное, — наконец произнес он.

— Так и задумано.

Он перевел взгляд на ящик с боем, на трубку, снова на ящик. Я отлично знал это выражение, человек начал прикидывать маржу.

— Там внутри все из этой кучи?

— Именно.

Ефим Андреич заметно воспрял духом, но я поспешил остудить его пыл:

— Не всякий бой — мусор. Как и не всякий чистый осколок полезен делу. Толстые донца крадут свет. Мутные края ломают симметрию. Хрусталя требуются крохи. Набьете камеру под завязку — получите невнятную грязь.

Якунчиков слушал внимательно. Еще раз покрутив трубку, он неожиданно всучил ее Ефиму Андреичу.

Приказчик принял вещь, приложился к глазку, сделал робкий поворот и открыл рот. Готов был поставить золотой, что в эту секунду перед его глазами пронеслась списанная ведомость.

— Ну? — поторопил купец.

— Забавно, — выдавил бородач.

— Забавно скоморох на ярмарке скачет. А это?

Ефим Андреич прилип к окуляру.

— Это… не стыдно людям показать.

Степану прибор достался последним. Резчик орудовал им грубее, зато оценивал как профессионал, придирчиво проверяя цикличность узора, выискивал темные швы от зеркал, щупал монолитность камеры, а после пробасил:

— Одну полосу я бы поровнее пустил.

— Непременно, — согласился я. — И картон выровнять надобно, и обод пустить не бумажный. Это пробный вариант, а не венец творения.

Якунчиков бережно забрал трубку.

— Сколько таких штук выйдет с одного ящика боя?

О как. Вот же купец.

— Смотря сколько будет толкового боя и ровных зеркал. Загвоздка не в сырье, а в ювелирной точности сборки.

Якунчиков задумчиво провел большим пальцем по тубусу.

— Продайте это мне.

Переведя взгляд с Якунчикова на трубку в его руках, я мысленно подобрался. Купец держал вещицу бережно, однако восторгов во взоре поубавилось. Разговор переходил в серьезное русло.

Дареному коню в зубы не смотрят: подарок можно расхвалить и забыть на полке, а вот с покупкой дело обстоит сложнее.

— Намерены забрать именно эту? — поинтересовался я.

— Первую, — подтвердил Якунчиков. — С нее и начнем.

— Начнем?

Оторвавшись от глазка, купец покрутил трубку, придирчиво оценивая игру света на кожаном тубусе.

— Григорий Пантелеевич, у меня во дворе ящики битого стекла, приказчики скулят об убытках, дочь с утра сияет ярче солнца, зато вы превратили мусор в вещицу. Тут впору либо к лекарю идти, либо браться за счеты.

Хваткий деляга, этот Якунчиков.

Переменив позу в кресле, я вытянул ногу.

— Тогда давайте сразу определимся во избежание пустых обид, — произнес я. — Секрет кроется вовсе не в стекле, прибор состоит из трех компонентов: ровные зеркала, выверенный угол и строгий отбор осколков. Стоит упустить малейшую деталь и ничего не получится.

Якунчиков машинально поглаживал край тубуса.

— Ровные зеркала достать возможно?

— Вполне. Нужны идеальные узкие полосы без пятен или сколов на рабочей стороне. Резать их придется ровно. Грязный край даст уродливый узор, малейший перекос все испортит.

— Выходит, требуется лучший резчик.

— И терпеливый. Мастера зачастую страдают избытком гонора, тоже учтите.

Купец понимающе хмыкнул. Я улыбнулся и продолжил:

— Бой. Засыпать внутрь все подряд нельзя. Крупный обломок даст уродливое пятно, мутный сожрет свет. Сделаете много осколков — выйдет пестрая каша. Идеальна горсть мелочи, отобранной по цвету и прозрачности, желательно собирать разные палитры: холодную, теплую, винную, зимнюю. Тем самым мы зададим каждой трубе свой характер.

При упоминании «винной» палитры лицо Якунчикова оживилось.

— Вот это уже интересно.

— Детям сгодится простая картонка. Дамам предложим кожу в добротном футляре. В богатый дом пойдет изделие с серебряным ободом и хрустальным глазком. Приложите к этому байку про осколки из партии, чудом спасенной после дорожной беды… Публика обожает красивые легенды. За хорошую историю они отстегнут двойную цену вдобавок к стоимости самой вещи.

Купец одарил меня изучающим взглядом.

— Опасный вы человек, сударь. Речи ведете мастеровые, зато выгоду прикидываете будто прожженный торгаш.

Я вновь улыбнулся.

— Я успел усвоить одно правило: клиент покупает особое право хвастаться приобретением перед гостями за званым ужином. Сама вещь отходит на второй план.

— Истинно так, — кивнул Якунчиков.

Поднявшись с места, хозяин подошел к двери и отрывисто велел кликнуть приказчика.

Спустя пару минут на пороге нарисовался человечек с настороженной физиономией. Следом вошла Татьяна Лукьяновна.

Девичий взгляд мгновенно выхватил трубку.

— Берете, батюшка? — Хмыкнула девушка.

— Беру, — вздохнул Якунчиков. — И приобретаю изрядные хлопоты.

Приказчик удивленно вскинул блеклые глаза. На лице Якунчикова медленно расплылась довольная улыбка. Видать, редко купец берет предмет, осознавая проблемы.

Татьяна поспешно отвернулась к окну, пряча усмешку. Якунчиков же беспечно отмахнулся:

— Дыши ровнее, Сеня. Оно того стоит.

— Я бы на всякий случай описал все на бумаге, — едва слышно пробормотал приказчик.

— Бери и пиши. Первое: любое использование имени Григория Пантелеевича и его мастерской требует личного дозволения оного. Второе: первый образец оседает в моем доме. Третий: повторные изделия выпускать исключительно после хозяйской ревизии и подробных наставлений.

Под стать быстрой речи купца, перо Семена заполошно заметалось по бумаге. Обожаю этот скрип, прямо музыка настоящих дел.

Тем временем Татьяна приблизилась к столу. Выудив из россыпи граненый осколок янтарного стекла, девушка посмотрела сквозь него на свет.

— Дамские варианты требуют особого изящества и малого веса, — задумчиво произнесла она. — И нужен обязательный футляр. Подобную диковинку станут передавать из рук в руки. Лишившись защиты, она мгновенно покроется жирными пятнами или разлетится вдребезги.

— Да, футляр необходим, — согласился я. — Я говорил уже с вашим отцом, снаружи обтянем кожей. Для дорогих вариантов пустим тиснение. Кстати, к каждой трубе стоит прикладывать лист с несколькими орнаментами, срисованными прямо из нее. Покупатель должен видеть наглядно что он покупает.

Якунчиков хлопнул ладонями.

— Для ярлыков!

— Для ярлыков, росписи стекла, гравировки, вышивания, узоров на тех же футлярах. Осколки начинают приносить двойную пользу: сперва услаждая взор внутри трубы, затем — ложась на бумагу.

Замерев с занесенным пером, Семен вытаращился на меня.

— Стало быть, битая бутылка способна рождать рисунки для бутылки новой?

— Забавно, — тихо проронила Татьяна. — Разбитое будет украшать целое.

Я вежливо склонил голову.

Внимание Якунчикова оторвалось от самого предмета, воображение купца выстраивало вокруг медной трубки целую артель. В воздухе витали тени стекольщиков, кожевников, юрких мальчишек-сборщиков, приказчиков с браковочными листами и довольных покупателей.

— Значит так, Семен, — распорядился хозяин. — До заката найти зеркала полосами. Требуется приличный товар. На завтра вызывай кожевника с образцами. Резать стекло поручим старику с Остоженки — тому самому, что Бахрушиным витрины ставил. Плюс подыщи толкового рисовальщика. Малевать лубки нам без надобности.

— Сюда бы Венецианова выписать… — задумчиво протянул я.

— Кого?

— Вспомнился один художник. Пустое. Для первой московской партии вполне сгодится местный талант.

Истинный облик Первопрестольной предстал передо мной во всей красе: стоило человеку сказать слово, как за считанные минуты нашлись мастера и пути к первой партии без чиновничьей спеси или ожидания высочайших соизволений и бюрократических проволочек.

Я вспомнил петербургские порядки. На берегах Невы мне пришлось бы часами распинаться о пользе задумки, клясться в ее безопасности, после чего яростно отбиваться от желающих присвоить чужое. В финале непременно возник бы хлыщ с предложением презентовать неработающую вещь государыне. Благо, всем этим занималась Варвара. Московский подход подкупал больше.

Отвесив поклон, Семен быстро ушел. Провожая его фигуру взглядом, я поймал себя на восхищении персоналом Якунчикова: босс ставит задачу — человек идет выполнять. Подчиненными двигало понимание хода дела, делая кнут совершенно бессмысленным.

Моя петербургская «Саламандра» уже подбиралась к подобному уровню, однако местная скорость имела иную природу. Столичная мастерская выросла вокруг моего имени. А в Москве правили бал старые связи и поручительство.

Тем временем Якунчиков вновь взял трубку и положил ее на стол между нами.

— Теперь о цене.

— За первый образец?

— За него и за ваше участие в начальных повторениях.

— Первую отдам дорого.

Якунчиков аж рот приоткрыл, хекнул.

— Я вас слушаю, барон.

Я улыбнулся и потом озвучил единственное условие: на всех изделиях будет стоять мой знак Саламандры. От каждой продажи мне достаются скромные двадцать процентов. Я ожидал ожесточенного торга, но Якунчиков переглянулся с Татьяной и отвесил легкий поклон. Сделка состоялась. Такое ощущение, что я продешевил. Но с учетом того, что я не буду вовлечен в этот процесс, только документацию подготовлю, мне кажется сделка удачная.

Якунчиков подвинул трубку к себе.

— Стало быть, первая московская «узорная труба» остается у меня.

Я улыбнулся. Вернувшаяся боль в ноге напомнила о физическом поводке. Мысли снова вернулись к своему нынешнему положению.

Осторожно убрав трубку в сторону, Якунчиков поднялся.

— Отдыхайте, Григорий Пантелеевич, чуть позднее поговорим.

Татьяна ушла вслед за отцом. Оставшись в одиночестве, я придвинулся к окну.

Я долго не мог найти себе дело. Даже подумывал Лодыгина навестить, а то притих что-то бедолага. От безделья тянуло на приключения. Через час появился Якунчиков, мы побеседовали, о деталях нашей сделки и после я завел речь об Иване.

— Лукьян Прохорович, из больницы вестей не было?

Тот оторвался от бумаг.

— Пока все по-прежнему. Жив. Люди мои дежурят у двери, чужих отгоняют. Лекарю щедро заплачено.

— Беверлея не видать?

— Гонца ждут на почтовой. Как только доктор покажется, его домчат прямо к Ивану.

Растерев ладонью ноющий лоб, я попытался успокоится, однако тело требовало немедленно вскочить, отыскать сани, ворваться в больницу и лично контролировать каждый вздох Ивана, заодно запретив окружающим моргать без моего дозволения.

Какая-то паранойя.

— Если вы начнете мерить комнату шагами, — заметил Якунчиков. — Свалитесь, больная нога возьмет свое.

Я вздохнул, понимая его правоту. Якунчиков бросил взгляд на сидевшую у окна с рукоделием Татьяну, дескать отвлеки гостя, пока тот не свихнулся окончательно.

Девушка послушно отложила пяльцы.

— Григорий Пантелеевич, хотите московских новостей? Честно предупреждаю: половина сплетен касается свадеб, долгов и чужих нарядов.

— До такой степени я ворчлив, да? — буркнул я. — Простите Татяна Лукьяновна, думаю чужие наряды звучат на удивление свежо.

— Тогда начнем с главного. В Благородном собрании возобновились споры о приличиях: дозволительно ли носить французские ленты в пору всеобщей немилости к французам.

Я сдержал себя от жеста «рука-лицо» и усилием воли не закатывал глаза.

— К какому итогу пришли?

— Сердиться на французов следует громко и вслух. Носить ленты допускается при условии, что они куплены заранее. Жалко ведь добру пропадать.

Пальцы погладили саламандру на набалдашнике трости.

— Какая интересная патриотическая экономия.

— У нас нынче многие ударились в подобные рассуждения. Новый тариф обсуждают повсеместно, каждый на свой лад. Бывшие торговцы лионским шелком и парижскими безделушками ругаются. Продавцы русского товара радуются, хотя весьма осторожно. Батюшка точно подметил: сперва все кричат «поддержим свое», затем возмущаются грубостью отечественной ткани по сравнению с французской и требуют вернуть прежнее, желательно подешевле.

Не отрываясь от записей, Якунчиков добавил:

— И непременно с доставкой на завтра.

— Разумеется, — подхватила Татьяна.

Переменив позу в кресле, я постарался унять пульсацию в ноге. Болтовня Татьяны успокаивала. Девушка все же умница. Московские сплетни лились живо, с интонациями купеческого дома.

— В свете действительно царит такая тревога? — поинтересовался я.

— Зависит от компании. Рядом с дамами обсуждают именины, визиты, недостаток поклонов и танцы. Стоит мужчинам уединиться — всплывают про пошлины, обозы, французы и долги. Вчера знакомые устроили диспут: один уверял в невозможности ссоры с Бонапартом из-за его нужды в русском хлебе и лесе. Оппонент возражал: Бонапарт прибрал к рукам всю Европу без оглядки на ее удобства.

— Второй мыслит здраво.

— Впоследствии он крупно проигрался в карты. Где тут здравомыслие?

Якунчиков фыркнул.

— Карты губят лучшие умы.

— И не только карты, — парировала Татьяна. — Страсть иметь собственное мнение о войне вредит не меньше. Молодые господа разглагольствуют о битвах.

— А старшие?

— Старики вспоминают правильные былые войны. Батюшка после подобных речей обычно осведомляется о стоимости овса в те славные времена.

Я перевел взгляд на купца.

— И каков ответ?

— Сплошные обиды, — сухо обронил Якунчиков. — Людям нравится воевать на словах, пока баталия не оборачивается счетами за подводы, фураж, солдатский постой и задержанные платежи. Стоит перевести разговор в практическое русло — тебя немедленно обвиняют в недостатке любви к Отечеству. Еще и об этом Ольденбурге судачат.

Татьяна фыркнула.

— Мало кто представляет расположение этого Ольденбурга на карте. Зато все прекрасно усвоили: Наполеон нанес оскорбление родне Государя. Батюшка выразился так: честь герцога доходит до Москвы слухом, убытки от задержанного товара бьют по карману.

— Я высказался проще, — буркнул Якунчиков.

— Да, грубее, — уточнила дочь. — Я пересказываю в приличной форме для нашего гостя.

— Совершенно напрасно.

Смех вырвался совершенно неожиданно, даже сам удивился. В последнее время мне удавались злые или усталые улыбки. Этот же прозвучал абсолютно по-человечески.

Татьяна уловила перемену.

— Вот видите. Москва способна давать поводы для веселья. Петербург, поговаривают, не столь веселый.

Раздавшиеся в коридоре шаги заставили меня прислушаться. Якунчиков скрылся за дверью. В коридоре забормотали вполголоса, разобрать что-то не получалось. Воображение рисовало один мрачный исход за другим.

Татьяна прислушивалась к происходящему более сдержанно.

— Вы все равно сейчас начнете задавать вопросы, — нарушила она тишину.

— Обязательно. Я стал таким предсказуемым?

— Тогда продолжим до его возвращения. — весело улыбнулась Татьяна. — Итак, самая жуткая столичная сплетня: на ужине у княгини Вяземской некий французский эмигрант весь вечер изображал знатока местной кухни. Под конец застолья он поинтересовался отсутствием варенья к стерляди.

— Ужас какой.

— Общество пришло к аналогичному выводу. Невежду простили за преклонный возраст и глухоту. Еще одна барыня приказала перешить гардероб — после введения тарифа ношение французского кружева приравнивается к политическому демаршу.

— Спорола кружева?

— Отнюдь. Начала выдавать их за старые. Поразительно наблюдать за старением вещей.

Татьяна улыбнулась. Возвращение Якунчикова ясности не принесло. Его суровое лицо сохраняло прежнее напряжение, хотя отпечаток непоправимой беды на нем пока отсутствовал.

Еще какое-то время приходилось изображать благодарного слушателя.

Сказка о некой барыне, публично изгнавшей из дома французские парфюмы ради тайного переливания их в отечественные флаконы, вызвала у меня вполне искреннюю усмешку. Татьяна быстро уловила мою отстраненность. Умная девушка. Она вовремя сообразила, что сейчас собеседнику требуется пауза.

А пищи для ума хватало с избытком.

До сегодняшнего дня грядущая бойня оставалась для меня лишь набором академических знаний. Даты, армии, логистика, Бородино, Москва, Березина… Аккуратные типографские строчки, картографические стрелы да парадные портреты маршалов. Даже во время бесед о двенадцатом годе с Фигнером или Барклаем во мне продолжал говорить самоуверенный гость из будущего, умник, наделенный послезнанием и снисходительно наблюдающий за ошибками современников.

Однако настоящая мясорубка стартует задолго до переправы наполеоновской гвардии через Неман.

Маховик уже раскручивался. Я не знаю сработает ли моя затея с «Ульем», уж слишком все должно идеально сойтись, но отголоски надвигающейся бури читались и в жестком декабрьском тарифе и жалобах парижских поставщиков. Они прятались в двуличии московских негоциантов. Грядущая катастрофа измерялась застрявшими обозами, взлетевшими ценами на овес и бравадой молодых дворян. Второили им и старики с их чинными воспоминаниями о былых.

Хуже всего оказалась всеобщая привычка отрицать очевидное.

Тильзитский договор формально сохранял силу. Монархи обменивались вежливыми посланиями, газетчики тщательно фильтровали тексты, а великосветские салоны продолжали тонуть в интригах из-за лент, кружев и недостающих поклонов. Под этой коркой благополучия нарастало давление.

Императорский двор продолжает мнить себя всемогущим творцом истории. Купцы старательно прячут за счетами страх банкротства, высокопарные рассуждения дворян о чести маскируют банальную боязнь лишиться теплых мест. Экономическая удавка французов успешно скрывается за вывеской обычной коммерции. Все продолжают цепляться за веру в спасительную силу изящной дипломатии.

Но тщетно. Трещина уже прошила фундамент.

Выиграет тот, кто первым оценит масштаб разрушений и успеет сковать расползающиеся края железной оправой.

Фокусы с изобретениями, ослепление двора невиданными диковинками ради снопа аплодисментов теряли всякий смысл. Занимательные игрушки хороши в стабильном здании. Наш дом уже откровенно вело в сторону.

Грядущую лавину остановить сложно. Мой отряд еще даже не собран, а времени все меньше. А еще требовалась всеохватывающая сеть.

Москва же бурлила людьми, товарами, финансами, слухами.

Тверь вполне годилась на роль производственной базы.

Архангельское — готовый полигон и кузница кадров.

Древняя столица должна превратиться в логистический хаб, арсенал грядущей кампании. Именно отсюда придется тянуть ресурсы, здесь ковать победу, собирать обозы, сколачивать ящики. А еще выращивать мастеров, не склонных к бегству.

Армейским полкам предстоит проливать кровь. Фигнер займется обезглавливанием командования. Барклаю суждено выдержать тяжелейшее отступление сквозь ненависть диванных стратегов. Император продолжит метания от мании величия к ужасу. Златоглавая будет исступленно молиться, гонять чаи, проклинать корсиканца и тайком скупать контрабандные шелка.

Вплоть до того момента, когда заполыхают первые кварталы. Если, Толя, если! Если заполыхают. Ведь есть огромное количество деталей, где я постелил соломку, начиная от «Улья», заканчивая будущим «Отрядом». Но способен ли один человек настолько изменить историю?

Обладание послезнанием обязывало действовать прямо сейчас, лить слезы над пепелищем — удел слабых. Моя прямая задача — безостановочно колотить ящики, утверждать списки, возводить склады и прокладывать маршруты. Полноценное спасение столицы выходит за рамки возможностей одного смертного. Высший приоритет — вырвать из грядущего инферно максимум ресурсов.

Вечером, на ужине, Якунчиков вдруг поинтересовался:

— Кстати, до Куманиных вы так и не добрались, верно?

Прозвучало это совершенно с неподдельным любопытством. Действительно, мой визит в Первопрестольную затевался ради металла, а тут все так закрутилось. Главной целью поездки ведь был металл. Сталь, бронза, тонкий листовой прокат — основа основ, без которой будущая пневматическая винтовка не могла существовать.

— Да, — я хмыкнул. — По пути подвернулась компания любителей портить чужие вечера.

— А не хотите ли прогуляться, Григорий Пантелеевич?

Я иронично приподнял бровь.

— Боюсь из меня выйдет не лучший путешественник.

— Тоже верно, — Якунчиков хмыкнул. — Тогда приглашу завтра отобедать несколько своих знакомцев, вместе с Куманиным.

Мне деваться было некуда, поэтому оставалось только согласно махнуть головой.

На следующий день дом Якунчиковых стоял на ушах. Повсюду бегали слуги, тягали бочки с вином и готовили что-то безумно вкусное, у меня аж слюнки текли. И это я еще плотно позавтракал. Вестей особых не было, поэтому мне только и оставалось ждать. А это отвратительное состояние.

Ближе к обеду заявился Якунчиков довольно поглаживающий бородку:

— Куманиных представит племянник, Павел Андреич. Возраст юный, тем не менее склады парень топчет с малолетства, толк в товаре знает. Рябушкин обещался заглянуть. Сидит на английской стали, за каждую полосу вымотает всю душу, сверху еще и за веревочку сдерет. Вызвал Шперлинга, немца-часовщика. Старикашка на редкость скверный, зато много знает. А, еще будет Федосей Лаптев, приборщик. Хороший мастер в делах с бронзой и мелкой посадкой.

— Занятная публика.

— Ага, есть такое. И у каждого свой грешок за душой.

Через десять минут слуги облачили меня в темный сюртук из хозяйских закромов. Добротная ткань сидела мешковато, откровенно выдавая чужое плечо. Попытка пересечь комнату самостоятельно увенчалась относительным успехом. Шаг выходил медленным, обошлось без позорного хватания за мебель. Раненная конечность продолжала ныть.

Якунчиковская столовая отличалась от столичных салонов с их хрупкими стульями и прозрачным французским фарфором. Здешняя обстановка дышала мощью: массивный стол, крахмальная скатерть, серебро, дорогая и крепкая посуда. Из красного угла взирали лики святых, по соседству с ними висел портрет сурового бородача. Нарисованный предок купца таращился на гостей с явным подозрением.

Приглашенные уже занимали места.

Худощавый Павел Андреич Куманин щеголял аккуратной бородкой и глазками складского зверька. За внешней вежливостью скрывался калькулятор, вычисляющий чужую выгоду. Рябушкин был потным мужичком, багровое лицо, пудовая золотая цепь, пузатая табакерка возле прибора, густой баритон и прищуренные глаза. Немец Шперлинг держался отстраненно, типичный педант. Приборщик Лаптев вел себя тише воды: темный кафтан, мозолистые ладони, застарелый ожог возле большого пальца. Мастеровой уставился прямо на мои руки, проигнорировав дворянский титул и трость.

Хозяин представил меня без лишних расшаркиваний:

— Барон Григорий Саламандра. Ювелир, мастер своего дела. Ищет металл под точную работу. Общаться рекомендую прямо, барон предпочитает откровенный разговор.

Купеческое застолье стартовало с обсуждения трактов, ценников, убытков и последними слухами. Здешняя публика предпочитала рубить правду-матку о долгах и прибылях прямо за стерлядью, не то что в Петербурге.

Разделывая рыбу, Куманин заявил:

— Казанский тракт опять встал. Подрядчик списывает задержку на лютые морозы, умалчивая о побеге собственных людей на сторонний заработок. Стоило посулить ямщикам лишнюю полтину, как они сразу запамятовали имя владельца груза.

— Стало быть, слабо держали, — откликнулся Рябушкин. — Возчик, Павел Андреич, зверь простой: летит на самую сытную кормушку. Держать его следует в кулаке, но в достатке.

— Следуя вашим советам, мы получим железо по цене золота, — фыркнул Куманин.

Не отрываясь от тарелки, Лаптев издал тихий смешок.

— Встречаются и золотые слитки. Взять хотя бы свежую английскую полосу Матвея Петровича.

Багровое лицо Рябушкина повернулось к приборщику.

— Федосей, не наговаривайте на мой товар.

В таком ключе и продолжалась беседа. Я мало что понимал, нужно было вникать и сопоставлять имеющуюся информацию. В какой-то момент я просто выпал из беседы, задумавшись о характеристиках металла, который мне нужен для моего проекта.

Шперлинг, сидящий возле меня внезапно сфокусировал на мне выцветшие глаза:

— Ищете сталь под ювелирный струмент?

Я повернулся к немцу.

— Ошибаетесь.

— Оружейный ствол?

Хорошая у него градация, от интсрумента до стволов. Моя симпатия к старикашке стремительно росла.

— Проектирую механизм для удержания и дозированного сброса воздуха. Габариты крошечные, а вот давление колоссальное. Паршивая сталь оторвет пальцы тому, кто будет держать такой механизм.

Звон столовых приборов стих. Все начали прислушиваться к нашему разговору. Застолье сменило градус на предельно сосредоточенный.

Куманин перешел к делу первым:

— Объемы солидные?

— Нет, точечная выборка. Собираю пробный экземпляр.

— В таком случае вам прямая дорога к мастерам, раз оптовой закупки не будет.

Отложив нож, Рябушкин вытер губы:

— Господа изобретатели обожают ковыряние в товаре, сродни выбору невестиного приданого. А это сжирает драгоценное время. Прибавьте сюда порчу металла вашим напильником…

— Качественный сплав должен держать ковыряние моего напильника.

— Сплав-то выдержит. Опасаюсь я лишь капризов мастера, исполосовавшего деталь.

Спокойный баритон Якунчикова охладил пыл:

— Я возмещу загубленный по вине Григория Пантелеевича образец.

Беседа наконец-то вошла в конструктивное русло. Рябушкин велел своему слуге принести металл. Быстро тут они. Видимо заранее договорились, раз уже есть образец. Причем, не Куманин с металлом. Интересно, сговор?

За фасадом купеческой застольной болтовни скрывалась колоссальная машина, презирающая бюрократов во власти. Хозяйское «сделаем к утру» запускало невидимый механизм: кто-то вскакивал до петухов, срывал замки со складов и выволакивал на свет божий дефицитнейшие позиции.

Слуга внес сверток.

Перехватив промасленную тряпицу, Рябушкин развернул края. На сукно легли три полосы матово-серого металла. Настоящий сплав всегда раскрывается под резцом, нужно проверить.

— Англия, — возвестил Рябушкин. — Из личных запасов, берег под особый инструмент.

— Одолжите напильник? — обратился я к обществу.

Лицо продавца скривилось.

— Прямо за стерлядью?

Молча нырнув во внутренний карман, Лаптев выудил миниатюрный надфиль в кожаном чехле и положил рядом с моей тарелкой. Я даже не стал удивляться этому. Москва, что тут еще скажешь…

Я отвесил приборщику уважительный кивок.

— Цеховая выучка.

— Покидать дом без инструмента вредно для кошелька, — хмыкнул мастер. —

Подцепив первый образец, я проверил упругость, погладил шершавую поверхность. Легкое движение надфилем по краю выдало ровное сопротивление. Проверка противоположного конца дала идентичный результат. Весьма интригующе. Придвинув ближе канделябр, я изучил оставленный след.

— Достойный экземпляр.

Плечи Рябушкина победно развернулись.

Вторая полоса выглядела изящнее, однако надфиль обнажил скрытый порок: лезвие скользнуло по мягкому участку, а затем мерзко взвизгнуло, налетев на каменную жесткость.

Кусок отправился в сторону.

— Не подходит для моих задач.

Продавец недовольно сдвинул брови:

— Деталь нарезана из одной партии с первой.

— Верю на слово. Поведение же металла отличается. Сносно для кухонного тесака, приемлемо для пружины. Прецизионная механика подобной разности плотностей не прощает.

Эх, Толя, понесло тебя. Думаю, что мало кто меня понял.

Над столом зависла рука Шперлинга.

— Дозвольте.

Подцепив край ногтем и изучив срез на просвет, немец вернул образец.

— Прав Григорий Пантелеевич.

— У вашего брата-немца любая железка способна философствовать. — буркнул Рябушкин.

Третий номер продемонстрировал посредственные результаты. Сохраняя спокойствие, я подробно изложил причины отбраковки, избегая менторского тона.

Стадия торгов вымотала силы, хотелось плюнуть на все это, но этот народец не поймет, если взять без торга. Рябушкин уперся, выбивая жирный аванс за доставку всей связки. Якунчиков согласился ссудить деньги. Хитрый Куманин промолчал, это я потом понял, что только у Рябушкина была качественная сталь, что мне была нужна, вот они и не влезали со своим товаром. Странные люди, могли бы и не собираться. А может Якунчиков искал повод для знакомства? Или я чего-то не знаю?

Десерт сопровождался рассказами про забавные момент из жизни купцов.

Выпроводив визитеров, я задержался в опустевшей столовой. Физическая оболочка молила о покое, а мозг яростно просчитывал необходимое колчество материалов для десятка снайперских винтовок.

Вернувшийся с крыльца Якунчиков притормозил возле меня.

— Согласитесь, Григорий Пантелеевич, время за столом мы провели с огромной пользой.

— Да, спасибо.

Зашла Татьяна и жестом приказала лакею придвинуть кресло ближе к каминной решетке. Приняв заботу как должное, я улыбнулся девушке.

На скатерти тускло отсвечивала английская полоса Рябушкина. Купец оставил болванку. Погладив холодный срез большим пальцем, я ощутил давно забытый укол рабочего нетерпения. Я сидел у камина и пытался расслабиться. Тщетно, мысли возвращались к Ивану и Фигнеру. Последний должен был быть здесь, в Москве. Нужно будет навести справки о его местонахождении.

На следующее утро у Якунчикова на столе образовался натюрморт из трех предметов, позволяющий при должной смекалке предсказать будущее: узорная труба, лист с калькуляцией пилотной партии и промасленная тряпица с отобранной английской сталью.

Взгляд хозяина дома лучился удовлетворением.

— Удивительный вы человек, Григорий Пантелеевич, — произнес купец, придвинув к себе расчеты Семена. — Заявляетесь ко мне израненным беглецом. Заставляете весь дом сортировать битые бутылки, спорить о сафьяновых футлярах, призвать стекольщика, кожевника, приборщика и еще торговцев металлом.

С последним он перегнул, как мне кается. Мог бы сразу с Рябушкиным свести.

Вытянув конечность, я постарался устроиться поудобнее, выходило скверно.

— Но я рад, что встретил вас, — он прищурился. — А может переберетесь к нам навсегда?

— Вы о чем?

— В Москву.

Я воззрился на него. Купец методично раскладывал передо мной перспективы. Обещаясь помочь в любых начинаниях. В этот момент вошла Татьяна с подносом чая. Она внимательно слушала и не показала вида, что ей интересно, хотя руки у нее подрагивали. С чего бы это?

— Клоните к открытию собственной лавки? — я натянуто улыбнулся.

Якунчиков недовольно поморщился.

— Лавки вам не к лицу. Может мануфактура? Будет своя комната, стол, учетная книга, металлы.

Я старался не усмехаться. Уверен, что Якунчиков навел справки обо мне и примерно представляет мое финансовое состояние. Хотя, вряд ли, иначе знал бы и про тверской завод и про гранильную фабрику и про иные проекты. Видимо, считает все это слухами. Но в целом, здравый смысл в его словах присутствовал.

Меня же больше всего вдруг озаботила Москва. Это же город бесконечных складов, подвод, купеческих династий и реального богатства.

И да, это город, обреченный стать гигантским погребальным костром всего через год.

Я знал точную дату этого ада. Открывать здесь дело глупо.

— В чем загвоздка? — прищурился Якунчиков.

Он уловил мою заминку. Подобные дельцы отлично улавливают настроение на уровне интуиции.

— Слишком заманчивое предложение.

— Выгода не всегда таит в себе подвох.

— Таит, если бросаться в омут.

— Чего опасаться? Людской зависти? Она неизбежна.

— Зависть я переживу, — сказал я. — Зависть хотя бы понятна. Меня другое беспокоит.

Якунчиков прищурился.

— Что именно?

Я посмотрел на Татьяну. Она разлила чай и пододвинула чашку ко мне.

— Москва, Лукьян Прохорович, слишком богата, много здесь товара, складов, людей, подвод, денег. Тут люди живут так, будто завтра все будет по-прежнему.

— А завтра, по-вашему, по-прежнему не будет?

Как же ему сказать, чтобы потом не выглядеть глупцом?

— Вот в этом и беда. А что, если война все-таки случится?

Купец не сразу ответил.

— С Наполеоном?

— А с кем еще? Тариф ударил по французской торговле. Ольденбург задел государеву родню. Блокада душит всех, кто привык возить товар не по указке Парижа. Наполеон не любит, когда его порядок обходят. Император тоже не может вечно делать вид, что Россия будет жить чужими запретами. Пока все улыбаются. А если не удержатся?

— Вы говорите как человек, который ждет дурного.

— Я всегда стараюсь быть готовым к худшему.

За стеной что-то грохнуло. Потом раздался возмущенный голос:

— Я не намерен лежать, как куль с овсом!

Я прикрыл глаза. Лодыгин, давно его не было слышно, и дом, видимо, успел расслабиться.

За стеной послышался голос прислуги. Лодыгин отвечал громче, чем позволяли приличия. Слова разобрать было трудно, но общий смысл угадывался, молодой дворянин считал себя вправе идти куда угодно, а все остальные были призваны восхищаться его стойкостью.

Якунчиков поморщился.

— С таким характером он или далеко пойдет, или недолго.

— Одно другому не мешает.

Татьяна не удержалась от улыбки, но сразу снова стала серьезной.

— Вы хотите сказать, что если война начнется, Москва окажется в опасности?

Я нахмурился. Весь этот разговор я начал чтобы купец сберег свою дочь. В итоге сам себя загнал в ловушку. Все, не буду больше так делать. Чем ближе 1812 год, тем больше будет таких желаний.

Я вздохнул.

— Люди, которые вчера торговались за копейку, завтра станут хватать все, что можно вывезти. Они просто испугаются. Начнется хаос.

Ох, Толя, закапываешься.

Якунчиков молчал.

— И что же, всякому купцу теперь лавку досками заколачивать?

— Нет, не заколачивать. И не бежать конечно. Но если у вас есть возможность заранее решить, где будет семья в случае большой тревоги, лучше решить сейчас, а не когда все ринутся на дороги.

Татьяна нахмурилась, ее отец тяжело вздохнул.

— В Петербург?

— Если там есть надежный дом. Или к родне, где меньше суеты. Да хоть временно, под приличным предлогом: здоровье, визит, родня, что угодно. Война может не начаться. Но если начнется, подготовленный человек будет спокойнее переносить тяготы.

За стеной снова раздался стук. Купец провел ладонью по бороде.

Он посмотрел на дочь. Взгляд у него был тяжелый. Человек впервые представил собственную дочь среди московской давки.

А ведь я запомнил дату. Наполеон войдет в Москву 14 сентября 1812 года. Из 270 тысяч жителей в городе останутся тысячи гражданских, а также множество больных и раненых русских солдат.

Я представлял это и не мог отделаться от мерзкого чувства. Пустые дома и лавки, брошенные вещи. Люди всегда думают, что в бегстве возьмут главное. А потом главное оказывается в том, кто не успел уйти.

В Москве останутся раненые, люди, которых не вывезли. Город станет для них ловушкой.

А потом будет пожар, грязная часть нашей истории. Кто сжег Москву? Русские? Французы? Случай? Ростопчин? Мародеры? Может солдаты, которым надо было греться и готовить пищу в пустом деревянном городе? Ответ, думается, как всегда не столь очевиден, вероятно, всего было понемногу. Известно, что Ростопчин думал о поджоге и распоряжался уничтожать некоторые казенные запасы, при оставлении города пожарные средства были вывезены или приведены в негодность, а порядком и не пахло. При этом хаос тоже делал свое дело.

Люди всегда требуют одного виновного, желательно с факелом в руке. Но большие катастрофы редко бывают такими аккуратными.

Город горит от тысячи прежних решений: где поставили склад, как хранили сено, кто держал ключи, куда дели пожарную трубу, кто выпустил колодников, кто бросил раненых, кто оставил бочки, кто решил, что «авось обойдется». Потом приходит чужая армия и все эти маленькие глупости складываются в один огромный ад.

Наполеону тоже достанется не то, на что он рассчитывал. Он хотел политической развязки: войти в Москву, дождаться переговоров, вынудить Александра к миру, а вместо этого получит пустой и непригодный для зимовки город. Пожар будет таким, что Наполеону придется покидать Кремль и уходить в Петровский дворец. Французы проведут в Москве чуть больше месяца, армия будет терять дисциплину.

Только мне от этого знания легче не становилось.

Да, пожар Москвы станет частью гибели Наполеона в России. Да, стратегически оставление города сохранит армию. Да, с точки зрения большой истории Кутузов окажется прав.

Но я не мог думать о Москве только как о стратегической клетке на карте. Или мог?

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.

За дверью вдруг послышались быстрые шаги. Лодыгин шумел иначе, значит это был не он. Шаги были сбивчивые и торопливые.

Якунчиков поднялся. Татьяна тоже повернулась к двери.

Створка распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся слуга с красным от мороза лицом.

— Беверлей… Не один…

Память возвращалась обрывками, воспоминания распадались на куски.

Сквозь хрип надсаженного дыхания пробивался людской говор. Голоса то приближались, то отдалялись. Воздух лез в легкие, цепляясь за что-то внутри, а наружу вырывался облачком, оставляя на губах железистый привкус. Распоротый бок изводил тупой болью, а плечо горело огнем.

Открыв глаза, Иван уставился в висящее над лицом серое пятно. Закопченный потолок явно принадлежал незнакомому месту, постоялому двору или убогой лечебнице. Сочившаяся сквозь слюду оконца зимняя хмарь делала обстановку еще более грязной, высвечивая стол у стены и медный таз.

В глаза бросились лезвие ножа, щипцы и кривая игла.

Жив. Попытка повернуть голову отозвалась резью в затекшей шее, боковое зрение выхватило из полумрака чужие пальцы. Наверное, они делали нужное дело: прижимали ткань, стягивали края раны, тем не менее касания оставались настораживающими.

Внезапно за стеной половица по-особому скрипнула под сапогом. Сработала старая служивая выучка, человек у входа топчется иначе, чем у печи. Сперва короткий шаг, затем второй, приглушенный переговор. Из неразборчивого бормотания стало ясно, что кто-то настойчиво рвался внутрь.

Рука рефлекторно дернулась, скользнув по насквозь пропитавшейся ткани. Пальцы искали рукоять пистолета или засапожный нож, а за неимением оружия попытались вцепиться в край топчана, чтобы подтянуться. Тщетно. Отяжелевшее тело отказывалось подчиняться хозяину.

Подобное бессилие пугало. Обычную рану можно стерпеть, покуда конечности гнутся. Но сейчас он валялся колодой, предоставляя право охранять порог посторонним.

Тут распоряжались чужие люди. Вынужденная бездеятельность рождала внутри ярость на собственную немощь. До косяка было рукой подать, однако он не мог сделать и шага.

— Тише, мил человек. Куда тебя несет? — склонился над ним размытый силуэт.

Известно куда. На пост.

Пересохший, распухший язык отказался ворочаться, превратив вопрос о судьбе Григория в жалкое сипение. Жив ли барон? Смог ли уйти? Приняв этот хрип за жажду, сиделка сунула ему в зубы ложку с тепловатой водой. Едва первая капля скользнула в горло, спазм сотряс грудную клетку удушливым кашлем. Пространство перед глазами пошло мутными кругами, стены лазарета дрогнули.

В коридоре снова возникла возня. Приглушенные голоса спорили, один из визитеров настойчиво набивался внутрь. Причем действовал этот человек вкрадчиво, пуская в ход лесть, упоминая чины и бумаги. Таких проныр Иван всегда опасался.

Раздался басовитый отпор. Какой-то купец или отставной служивый крепко осадил незваного гостя, оттирая чужака прочь. Несмотря на эту подмогу, Иван снова попытался вскочить.

Сильные руки вжали его обратно в солому.

— Лежи. Там свои.

Звучало это успокаивающе, хотя доверия не вызывало. Товарищи по оружию запросто могут отвлечься, отойти по нужде или упустить из виду угрозу, переключив внимание с дверей на окна. Повидав на своем веку всякого, Иван твердо усвоил, что наличия «своих» недостаточно.

От натуги дыхание сбилось, по краям зрения поползла чернота. Сдаваться было рано.

Сама по себе старуха с косой его не страшила. Она грелась с ним у бивачных костров, поджидала в пороховом дыму и в заснеженных оврагах. Настоящий ужас внушала собственная бесполезность в момент приближения вражеских шагов.

Судьба барона продолжала терзать разум немым вопросом. Сквозь звон в ушах Ивану чудилось раздраженное распекание кого-то в коридоре. Послышалось, будто кто-то говорит о том, что Григорий Саламандра требует охранять Ивана как зеницу ока. Выходит, жив здоров.

Сознание судорожно пыталось выстроить события в единую цепь. Засада, скрежет полозьев, выстрел. Он сам, заслоняющий господина. Затем замелькали картинки: алый снег, искаженные лица прохожих, тряска. Дальше память обрывалась, сохранив лишь отголоски баронского крика: Григорий швырял деньги и пробивал дорогу с присущей ему пробивной силой.

Потом тьма. Лазарет. И снова косяк, за которым рыщут чужаки.

Новый скрип досок заставил все тело сжаться в пружину быстрее, чем мозг осознал опасность. Шаг был крадущимся, иным, чем прежде. Кто-то замер у самого входа, мягко положив ладонь на железную скобу.

Рванув вперед, Иван сгреб непослушными пальцами дерюгу. Грудь захлебнулась огнем, серый потолок разлетелся на тысячи черных брызг. Рядом зазвучала брань, сиделка вцепилась в его здоровое плечо, силясь удержать на месте.

Уговоры пролетали мимо ушей.

Он вспоминал, как позади дышал Григорий. Надо выстоять. Заблокировать проход. Собственное тело превратилось в дубовый засов, преграждающий путь убийцам.

В лазарете его прижали к доскам. Воздух покинул легкие, возвращаясь мелкими, судорожными глотками.

Проваливщегося в забытье Ивана обступила тьма. Рядом сипло кашляли, вполголоса матерились. Больничная каморка забылась, Иван вспомнил события еще более дальние.

— Беверлей… Не один…

Выпалив это, запыхавшийся слуга уставился на нас. От распахнутого ворота валил морозный пар, сапоги облепил снег. По коридору метнулась горничная с ворохом полотна, снизу донеслись окрики насчет фонарей.

Подняться с первой попытки не вышло. Бедро тут же взбрыкнуло, ясно дав понять: геройство выдается порциями и под расписку. Навалившись на трость, я осторожно перенес вес на здоровую ногу. Пришлось замереть на пару мгновений, пережидая, пока комната перестанет плыть перед глазами.

— Едем? — спросил Якунчиков.

— Да.

Хватать меня за рукав и тратить время на уговоры купец не стал. Окинул хмурым взглядом раненую ногу, затем посмотрел в лицо.

— Доктор уже там. Вам бы под руку не лезть.

— А я не к доктору. К Ивану.

— Его Беверлей лечить будет.

— Знаю. Но не могу же я тут ждать?

На этом спор исчерпал себя. Якунчиков приказал подать сани и кликнуть двоих крепких парней.

Татьяна Лукьяновна стояла у стола, пока шел разговор. Но стоило решению оформиться, она перехватила вожжи.

— Семена и Федора к крыльцу. Сани берите широкие, выездные. Овчины постелить, оба фонаря с собой. И зовите Авдотью, пусть перевязку осмотрит, прежде чем барон на мороз выйдет.

Распоряжения отдавались спокойным тоном, но дворня зашевелилась вдвое проворнее. В голове мелькнула мысль о том, что купеческая дочка даст фору приказчику.

— Благодарю вас, Татьяна Лукьяновна.

— Не стоит, — отрезала она. — Я была бы довольна, если бы вы не ехали. Но вы же поступите по-своему.

Умная девушка. Явившаяся Авдотья деловито развязала узел, подтянула края и перемотала рану. Уверенные руки, поджатые губы, цепкий взгляд человека, повидавшего господской крови и не считающего ее особым сортом.

Перед отъездом объявился Лодыгин. Сначала из смежной комнаты донесся грохот, затем возня, и наконец на пороге вырос он сам, придерживая перевязанное плечо. Вид у молодого человека был совершенно не располагающий к прогулкам по морозу.

— Я с вами.

— Нет.

— Это еще почему?

Вчера, возможно, я бы проехался бы по его гордости катком, но сегодня было не до этого.

— У меня к вам просьба, — ровно произнес я. — Или поручение, если так больше нравится.

Лодыгин подобрался.

— Останьтесь здесь. Отмечайте каждого, кто сунется с расспросами обо мне, об Иване или Беверлее. Имя, лицо, предлог, кто привел, кому кланялся. Просто смотрите.

Парню это явно не пришлось по вкусу. Ему подавай действие и запах пороха. Татьяна спрятала усмешку, понимая мои намерения «занять» буйного юношу.

— Полагаете, сюда могут нагрянуть? — нахмурился он.

— Все может быть.

Молодой дворянин выпрямился, насколько позволяло плечо.

Выводили меня под руки. Намерение дойти самому сломалось еще на крыльце, переоценил я свои силы. Слева поддерживал Семен, справа подставил плечо Федор — широкоплечий детина.

В широких санях, выложенных шубами, меня устроили даже слишком бережно. Больную ногу пристроили на свернутой овчине, заботливо укрыв полой тулупа. Татьяна лично подала рукавицу, выскользнувшую из пальцев, пока я воевал с тростью.

— Без помощи не поднимайтесь, — тихо велела она.

— Постараюсь.

— Уж, надеюсь.

Чего это она такая злюка?

Сани рванули с места. Дневной гвалт лавок и колокольный звон уже не слышался.

Меня напрягала обстановка. Паранойя? Возможно. Вон случайный извозчик у поворота поперхнулся словом, едва свет фонаря выхватил наши сани. Возле чьего-то двора дворник слишком поспешно отвернулся к забору. У питейного заведения мужик в тулупе высунулся на крыльцо, пожевал губами и нырнул обратно. Трость покоилась на коленях, а ведь я так ею и не занялся. Нужно было разобрать и посмотреть что с ней не так.

Здание лекарни выплыло из темноты. Двор разительно отличался от того хаоса, что запомнился мне в первое посещение.

У ворот дежурили люди Екатерины. Да, именно она приехала вместе с Беверлеем. От купеческих молодцов ее люди разительно отличались. Якунчиковские стояли крепко, с привычкой брать нахрапом. А эти работали тихо. Один принял сани, второй наблюдал за улицей, третий держал под контролем двор.

Купеческих, впрочем, тоже не задвинули в угол. Один перекрыл служебный вход, двое бесперебойно таскали воду, еще один так обстоятельно распекал местного служку за чистое белье, что тот предпочел испариться. Главный лекарь жался в стороне, всем своим видом изображая оскорбленную невинность.

Снимали меня с саней аккуратно, нога пульсировала огнем, в висках стучало, каждый шаг до крыльца давался с усилием. Оставалось только намертво вцепиться в трость, чтобы не повиснуть на слугах совсем уж жалким кулем.

Екатерина Павловна стояла у входа.

Короткий кивок заменяет поклон, когда опираешься на чужие плечи и простреленную ногу.

— Ваше Императорское Высочество.

Она мазнула по мне цепким взглядом. Личник на ее лице был еще более притягательным на фоне легкого морозца.

— Барон, вам следовало поберечь силы. Беверлей уже работает.

— Простите, Ваше Императорское Высочество. Вылеживаться я не мог.

— К палате вас не пустят.

Вот так, Толя, и никаких расшаркиваний.

— Я не собирался мешать.

— Беверлей велел выставить всех вон, кто не приносит пользы делу. Меня в том числе.

Узнаю доктора, крыть было нечем.

Из глубины коридора донесся резкий голос врача. С сильным акцентом, злой на весь белый свет и персонально на тех, кто пренебрегает мытьем рук. Он требовал кипятка и света. Пока хирург кроет матом окружающих, он борется за пациента — верная примета.

— Иван?

Екатерина повела подбородком в сторону дверей.

— Жив. Беверлей сказал: тяжело, но не безнадежно.

А вот это уже хорошо.

Стоило мне податься в сторону коридора, как дорогу заступил гвардеец из охраны.

— Барон, — произнесла Екатерина Павловна, — избавьте моих людей от необходимости применять силу. Это выйдет скверно для всех, а для вашей раны — губительно. Кстати, как ваше здоровье?

Во вредина. Даже за порог не пускает. Объяснив, что не намерен стоять на морозе, я убедил впустить внутрь помещения.

Меня проводили в закуток и усадили на стул у стены с идеальным обзором на палату. Отсюда отлично видно, как заносят тазы с водой, как выносят окровавленные тряпки, как доктор рявкает, требуя свечей, и как жмется по стене служка, судорожно крестясь.

Великая княжна села рядом. Она бросила на меня быстрый взгляд. Я еле удержался от простого вопроса: «чего это она сюда вообще заявилась?»

За дверью Беверлей хрипло ворчал на помощников.

До зубовного скрежета тошно осознавать собственное бессилие. И самое противное, сидеть смирно и не мешать профессионалу делать свою работу.

Проход стерег гвардеец великой княжны. Вполне обычный на вид служивый, обладающий редким талантом перекрывать пространство своей тушей. Чуть поодаль якунчиковские парни бесперебойно таскали воду. Купеческих молодцов никто не пытался задвинуть в тень. Романова явилась сюда ради спасения Ивана, отбросив сословные амбиции. И это меня поражало. Неужели Великая княжна привезла доктора, которого вызвал я? Не слишком ли много чести для нас, грешных, да и для Вани?

Тусклый блик фонаря выхватывал профиль, подчеркивая фамильные черты. Пришлось деликатно скользнуть взглядом в сторону, избегая откровенного разглядывания. Разумеется, этот маневр не укрылся от нее. Особы, привыкшие к постоянному сверлению глазами или, напротив, подчеркнуто отведенным взорам, считывают подобные мелочи за раз.

— Ожидание изматывает, — констатировала Екатерина.

— Согласен, есть такое.

— Поскольку там лежит преданный вам человек?

— Совершенно верно.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Позволю себе откровенность, барон. Между вами и врагом должна стоять более надежная преграда, нежели грудь слуги.

Я вскинул на нее раздраженный взгляд.

— Иван оказался ближе остальных.

— В этом и проблема.

Отвечать я не стал. Голос ее звучал на удивление спокойно. Великая княжна выложила на стол факты. Маршрут оказался дырявым. Запасного плана эвакуации после стычки не существовало. Ворота Юсупова оказались заперты. Лечебницу пришлось брать штурмом, импровизируя на ходу — подкупая, угрожая, бросая в бой купеческую дворню. Каждую прореху затыкал отдельный человек.

Мне нечем было крыть. Оставалось только восхищаться ее осведомленностью

Иван принял пулю, закрывая собой амбразуру кареты. Якунчиков обеспечил транспорт и охрану. Романова, судя по количеству ее людей, продавила больничную администрацию властью. Беверлей зашивал последствия.

— Понимаю, — произнес я. — Искать Ивану замену или нанимать десяток молодцов для кортежа бессмысленно. Требуется тот, кто просчитает маршрут до моего выхода на крыльцо. Кто проверит запасные входы до нашего прибытия в лечебницу. Кто использует пущенный по городу слух в качестве отмычки, опережая врагов.

— Именно так, — кивнула Екатерина Павловна, — и такие люди были. Но они не справились.

Не понял. Она сейчас про Толстого и Воронцова? Они не при делах. Не хватало только ее «участия» в моей судьбе. Я хмуро размышлял над тем, как она могла бы повлиять на моих товарищей.

Только я решился деликатно попросить ее не влезать в вопросы моей охраны, как грохнули шаги. Чеканная и уверенная поступь, отличающаяся от суетливой походки местных лекарей. Судя по звуку, там группа людей.

Их притормозили у входа. Интонации прибывшего звучали вежливо. Гвардеец у палаты мгновенно подобрался.

Екатерина Павловна обернулась.

Посыльный из оцепления приблизился, склонив голову.

— Ваше Императорское Высочество, прибыл некий поручик Фигнер.

Доступ поручику Фигнеру открыли далеко не сразу. Подобная фильтрация определенно внушала уважение. Столичная лечебница, где за закрытыми дверями вытаскивали с того света Ивана, перестала быть проходным двором. У визитера обстоятельно выяснили цель прибытия, наличие сопровождающих и срочность вопроса. Диалог велся приглушенно, без лишних эмоций. Судя по интонациям, Фигнер совершенно не собирался качать права или давить эполетами.

Превозмогая боль в ноге, я повернулся в сторону выхода. Из операционной вновь раздался требовательный рык Беверлея. На секунду фокус внимания сместился к раненому, однако приближающиеся шаги ясно давали понять: ночь приготовила очередную порцию проблем.

Появился Фигнер. Измазанные сапоги с налипшим снегом и покрытый инеем воротник не оставляли сомнений: поручик явился не с дежурным визитом вежливости. Остановившись на строго регламентированной дистанции, офицер отдал поклон великой княжне.

— Ваше Императорское Высочество, нижайше прошу простить за вторжение. Обстоятельства не требуют промедления.

Следом он повернулся ко мне.

— Григорий Пантелеевич.

Перенеся вес на трость, я слегка приподнялся.

— Александр Самойлович.

Взгляд Фигнера мазнул по закрытым дверям палаты. Цепкий, сканирующий осмотр: офицер моментально вычислил эпицентр событий.

Екатерина Павловна проигнорировала этикетные реверансы, перейдя к сути.

— Излагайте, поручик.

— Григорий Пантелеевич, во дворе дожидается интересный тип.

Я подобрался, всматриваясь в лицо офицера.

— Кто?

— Один из участников нападения в переулке.

Пальцы сжали трость. Фигнер, разумеется, зафиксировал этот жест. Казалось, от его внимания вообще не ускользала ни одна деталь в радиусе его поля зрения.

— Жив?

— Вполне. Ранен, связан, обеспечен надежной охраной. Находится в крытых санях возле черного входа. Тащить его сюда я счел вопиющей глупостью.

Екатерина Павловна нахмурилась:

— Каким образом он оказался в ваших руках?

Поручик взял паузу, видимо, просчитывая допустимый уровень откровенности. Коридор вмещал гвардейцев охраны, купеческих молодцов и местного. И хотя все присутствующие старательно изображали бурную деятельность, слух у людей имеет свойство обостряться пропорционально количеству секретов в воздухе.

Оценив обстановку, великая княжна жестом отослала лишних подальше. Возле палаты остался один часовой, да водоносы продолжили свой маршрут. Остальные спешно ретировались в конец коридора, демонстрируя чудеса дворцовой выучки.

— Завершив дела в Архангельском, я прибыл в столицу с армейским пакетом документов, — начал Фигнер. — Рассчитывал закрыть вопросы снабжения менее чем за сутки. От вашего, Григорий Пантелеевич, предложения я не отказывался, равно как и не давал поспешного согласия.

Речь звучала по-военному лаконично, без малейшей попытки напустить на себя ореол таинственности.

— Сведения о засаде на Саламандру я получил случайно, — продолжил офицер. — Слухи по ямщицким и извозчичьим цепям распространяются быстрее официальных рапортов. Ночная перестрелка, ранение барона, тяжело пострадавший габаритный охранник. Сведений оказалось достаточно.

Мы с княжной хранили молчание.

— Квартальные пошли бы по классическому пути: опрос трактирщиков, составление списков, поиск случайных зевак. К утру они бы имели показания половины города, клянущейся собственной слепотой и глухотой. Я выбрал иное. Осмотрев место засады, заметил много крови как обороняющихся, так и раненных. Предположил, что тати пойдут туда, где за хорошую плату их подлатают.

— Это куда же, — кивнул я.

— Подпольные цирюльники, задние комнаты портовых трактиров, бани, ямские дворы. Я задействовал старые друзей: отставного унтера, приказчика с ямского двора, одного смышленого трактирного полового.

Да уж, неожиданно. Фигнер проигнорировал официальные каналы. Вместо этого он взял кровавый след, задействовал «агентуру» в низовом звене еще и продемонстрировал блестящее понимание механики города, его поведенческие паттерны. Достаточно знать, куда инстинктивно ломится подстреленный человек и кто зарабатывает на предоставлении такого рода услуг.

Специалист подобного профиля был мне жизненно необходим.

— Его взяли у цирюльника? — уточнила Екатерина Павловна.

— У костоправа. Подранка притащили под видом вусмерть пьяного.

— Говорить начал? — поинтересовался я.

— Да. Выборочно, без особого энтузиазма. Имени заказчика не знает.

Внезапно дверь распахнулась, выпустив Беверлея. К нему навстречу встала Екатерина. Доктор улыбнулся мне, кивнул, сделал отрывистый доклад Великой княжне. Екатерина Павловна бросила пару фраз старшему гвардейцу. Тот растворился в темноте, уводя за собой еще двоих. Пространство вокруг взорвалось контролируемой суетой: замелькали свечи, кто-то помчался в соседнее крыло, местный служка принялся остервенело оттирать доселе никому не нужную столешницу.

Романова заняла позицию у самой операционной. Ее диалог с доктором источал деловитость. Именно в таких ситуациях истинная власть сбрасывает парадную мишуру, обнажая свою железную хватку.

Я с трудом попытался встать. Дождавшись, пока великая княжна окажется на безопасной дистанции, Фигнер помогая мне встать, заявил:

— Барон, озвучивать подобное в широком кругу я не посмел.

— О чем вы?

— Вы обязаны это знать.

Тон поручика раздражал, самые паршивые новости доставляют именно с такой интонацией.

— Пленный в санях понятия не имеет о том, кто заказчик, — произнес офицер. — Но до него дошло имя того, кто в этом замешан.

А вот это хорошо.

— Ну? Имя? — поторопил я.

Вместо ответа взгляд Фигнера сместился в сторону. Офицер в упор смотрел на Екатерину Павловну.

Что? Великая княжна?

Екатерина?

Сама мысль отдавала такой мерзостью, что мозг поначалу отказался признавать свое авторство. Подозрение вызывало инстинктивное желание немедленно выдернуть ее и выкинуть из головы. Но инстинкты пасовали перед логикой.

Великая княжна стояла у дверей операционной, где Беверлей что-то рассказывал. Я был относительно спокоен за Ваню, так как услышал главное слово — «жив».

— Излагайте, Александр Самойлович, — тихо приказал я. — Только факты.

Фигнер в больничном антураже смотрелся чужеродным элементом.

— Григорий Пантелеевич, я далек от мыслей обвинять ее Императорское Высочество, — произнес офицер. — Бросаться подобными заявлениями без доказательств — путь на эшафот. След уходит в сферу, где без участия великой княжны мы попросту сломаем шею.

— Для начала проясните, как вы вообще взяли этот след.

Офицер уловил настрой: соскочить с темы я не позволю. И, судя по микромимике, оценил подобный подход. Доверять на слово в критической ситуации — прерогатива идиотов.

Я слушал рапорт офицера, все четче осознавая его потенциал. Фигнер банально оцифровал городскую среду, разложив его на алгоритмы. Уже в который раз за последние несколько минут подчеркиваю его умение. Но Екатерина? Не перебор ли?

Великая княжна находилась буквально в нескольких метрах от нас, прислушиваясь к словам Беверлея. Личник на ее лице в косом свете фонаря казался высеченным из камня.

— Я выявил нить, источник, откуда и потекли приказы о засаде.

Не понял. Из Твери что ли?

— И кто этот источник?

— Дом князей Юсуповых.

Он меня запутал. Я уставился на него.

— Борис Николаевич?

— Никак нет. И здесь кроется суть проблемы. Князь Борис Николаевич уже введен мной в курс дела. Он сегодня здесь, в Москве, искал вас по всей столице. Я перехватил его до визита сюда. Он в бешенстве. Из-за…

Я, кажется, понял.

— Дворецкий.

Фигнер впился в меня взглядом.

— Откуда вы знаете?

— Мы с князем как-то беседовали о нем.

И тут в голове все сошлось. Тот старый разговор с молодым князем. Борис говорил о том, что знает о роли навязанного смотрящего, окопавшегося в родовом гнезде. Лощеный, архиполезный, обладающий безупречной хваткой француз-дворецкий. Борис тогда прямым текстом обозначил проблему, а я счел ее скучной придворной возней.

Дворецкий сидел на жалованье у вдовствующей императрицы Марии Федоровны. По крайней мере, так говорил Юсупов. Теперь понятен взгляд Фигнера в сторону Екатерины. Он имел ввиду, что за нападением стоит ее род. Романовы? Но зачем? Бред же.

Номинально он числился в штате княжеского дома, однако он был классическим смотрящим от высших эшелонов власти, вживленный в семейный механизм.

— Вы уверены?

— Пленный не знает его имени. Располагает лишь сведениями о том, что команды спускались через юсуповского французского мажордома. Князь Борис подтвердил: этот тип контролирует весь хозяйственный блок — прислугу, конюшню, привратников и корреспонденцию в московской резиденции. Он не отдает приказы от имени князя, но управляет усадьбой.

Дело пахло скверно. Юсуповскую резиденцию цинично использовали втемную. Молодой князь мог гневаться, строить планы или давать честное слово, в то время как на цокольном этаже нужные люди уже блокировали ворота, задерживали лошадей и отправляли посыльных по ложным маршрутам.

— Князь озвучил вам имя начальника этого француза?

Вместо ответа поручик вновь посмотрел на Екатерину Павловну, отдающую распоряжения у дверей операционной.

Слова были излишни.

Мария Федоровна. Вдовствующая императрица и мать Екатерины Павловны.

— Полагаю, теперь вы понимаете природу моего взгляда, — негромко произнес Фигнер.

— Понимаю.

Уж лучше бы оставался в блаженном неведении.

Если Романова ни при чем, ее статус и родовую фамилию цинично использовали как дымовую завесу. Если же при чем… тогда весь этот госпитальный героизм являлся операцией по взятию меня под плотный колпак после сорванного… Чего? Похищения, убийства?

Стоп. Выдохнуть.

Для глобальных выводов не хватало данных. Эмоциональный перегруз — паршивый фундамент для аналитики. Ювелир не бракует алмаз по случайному блику, особенно если фонарик держит человек, преследующий собственные интересы.

С другой стороны, игнорировать этот блик — глупо.

— Поручик, — процедил я, — вы озвучили улики, но все ли так?

— Привязка к мажордому подтверждена фактами. Дальнейшая цепочка — пока лишь предположение. Борис Николаевич зафиксировал связь француза с двором вдовствующей императрицы. Вы получили эти сведения раньше меня. Я лишь принес доказательства, что через этого человека прошла команда на захват.

Я задумался. Фигнер помалкивал. Информационную бомбу он уже заложил, оставалось только наблюдать за детонацией.

С неодушевленными сплавами работать на порядок проще: паршивая лигатура выдаст себя при ковке, фальшивую огранку легко поймать под нужным углом. С людьми это не работает. Человек может стоять с тобой плечом к плечу, организовывать эвакуацию, отдавать приказы — и при этом оставаться отдельным игроком на поле. Либо искренне помогать, будучи подставленным настолько виртуозно, что отличить правду от грамотной вербовки практически невозможно.

— Значит, вы принимаете предложение, — произнес я, глядя в стену перед собой.

Я попробовал сменить тему. Фигнер покосился на меня и хмыкнул.

— Принимаю, Григорий Пантелеевич.

Екатерина поблагодарила хирурга. Тот отмахнулся.

Когда дверь операционной захлопнулась, пространство коридора окончательно раскололось надвое. С одной стороны бился за жизнь Иван. Во дворе замерзал ценный язык, захваченный Фигнером. Меж двух огней возвышалась Екатерина Павловна. А в подкорке намертво выжглась фраза Бориса: французский мажордом работает на императрицу-мать.

До этой секунды ночная засада виделась мне банальной попыткой ликвидации. Так психологически комфортнее. Мотивы убийства понятны: страх, месть, зависть, отработка коммерческого контракта. Но Романовы? Не верю.

— Докладывать княжне планируете? — бросил я поручику.

— Если позволите. Однако выберем более подходящую обстановку. Оглашать имя Марии Федоровны здесь я бы не рискнул. Первоочередная задача: установить текущее местоположение дворецкого.

Я постарался сесть, чтобы вытянуть больную ногу.

— Князь Юсупов уже работает по нему?

— После нашей встречи дал наказ найти вас и направился в Архангельское. Проблема в его состоянии. Ярость порождает избыточный шум.

Да уж, справедливая оценка. Молодой князь в состоянии аффекта способен перевернуть резиденцию вверх дном. К рассвету каждая собака в окрестностях будет в курсе поиска дворецкого.

— Значит, — резюмировал я. — Задействуйте свои контакты, подключайте купеческие каналы Якунчикова. Тишина — наш главный козырь. Любой переполох либо спугнет их, либо сыграет им на руку.

Фигнер кивнул, принимая предложенный алгоритм.

— Что с пленным в санях?

— Организую стороннего лекаря. Отвлекать британца мы не имеем права.

— Да, Беверлей привязан к Ивану. Пусть местные займутся им.

Я сидел у стены, вытянув простреленную ногу, и физически ощущал, как пространство расслаивается. Там, внутри, решалось уравнение выживания Ивана. Здесь, в промозглом коридоре, Фигнер методично доказывал: засада в переулке — это всего лишь проломленная стена, за которой начинается настоящий лабиринт.

Екатерина Павловна замерла чуть поодаль. Лицо непроницаемо, руки спрятаны, взгляд периодически смотрит на дверь палаты.

Я заставил себя отвлечься от мыслей об удушении виновных. С налета распутать клубок не удалось.

Взгляд то и дело возвращался к Екатерине Павловне. Ее люди оцепили больницу, за дверью оперировал Беверлей, и теперь великая княжна невольно оказалась вплетена в эту грязную паутину. Одуревший рассудок жаждал простых решений, подсовывая самую очевидную мишень с властью и возможностями.

Однако реальность редко балует простыми ответами. Безусловно, сестре императора выгодно держать при себе завод всё то, что двигает пресловутый прогресс. Для аристократов рукастый мастеровой всегда остается полезным инструментом. Тем не менее, устраивать засаду в переулке и подставлять Ивана под пулю? Слишком грубо, грязно, и, главное, откровенно глупо для фигуры ее калибра. Не думаю, что она пошла на поводу у своей матери.

Желай она заполучить меня или убить, всё прошло бы изящнее. Появление с кортежем, личным врачом и деньгами превратило ее в спасительницу, сделав меня обязанным по гроб жизни. Без всякой стрельбы, разбитых карет и риска превратиться в моих глазах в потенциальную угрозу, пока хирург вытаскивает с того света моего человека.

Власть действует иначе. От этого ночного нападения откровенно несло чужой, скрытой игрой.

Мария Федоровна?

Здесь ситуация выглядела запутаннее. Вдовствующая императрица опирается на целый двор, учреждения, немецкие связи, французскую прислугу и благотворительные дома. Это гигантская сеть людей, десятилетиями вгрызавшихся в свои должности при больших именах. Дернув за правильную ниточку и вовремя шепнув нужным ушам о «пользе Ее Величества», через эту паутину можно провернуть любую махинацию.

Какой ей прок именно от силового захвата? Притягательность ювелира, создающего диковинные вещицы, спонсирующего шотландского лекаря и лавирующего между Юсуповыми, Толстым и великой княжной, очевидна. Зато тащить живого мастера через московскую слякоть совершенно излишне. Марии Федоровне достаточно передать просьбу через сына, дочь или придворных лизоблюдов — и такой человек сам явится в нужную приемную, отвешивая глубокие поклоны на пороге. Или моя «ошибка» с «Древом» мне аукается до сих пор?

Концы с концами упорно расходились.

Оставался единственный вариант: кто-то втемную использовал ее окружение.

Эта мысль уже казалась здравой.

Юсуповский дворецкий. Француз. Борис держал при себе этого вышколенного господина с блестящими рекомендациями отнюдь не из любви к галльским манерам. Находясь на своей должности, он контролировал все перемещения, отдавал распоряжения привратникам, задерживал конюшню и прекрасно знал, кто и где болтает лишнее. Идеальная позиция при русском княжеском доме для человека, чьи интересы тянутся далеко за пределы империи.

В голове четко отпечаталась сцена: окно, двор, приезд Коленкура.

В тот раз крошечная деталь промелькнула мимо сознания, отложившись до востребования. Встретившись взглядами, посол и дворецкий лишь обменялись едва заметными кивками. Никаких бросающихся в глаза объятий или передачи записок.

Разумеется, подобный эпизод легко списать на светскую учтивость двух соотечественников вдали от родины. Посол заметил знакомое лицо, слуга поприветствовал важного гостя. Москва под завязку набита людьми, расшаркивающимися с бывшими соседями по прихожим. Для обвинения слабовато.

Зато для обоснованного подозрения — в самый раз.

Коленкур.

До сих пор фигура герцога Виченцского оставалась в тени — чересчур высокопоставленная, до тошноты миролюбивая. Человек Наполеона так красиво заливался соловьем о разуме, о недопустимости братоубийственной войны между Россией и Францией ради чужих страхов. Из-под маски дипломата проглядывал поистине блестящий ум. Его главная угроза крылась в полуискренности, делающей таких людей страшнее банальных лжецов.

Одержимый великой идеей деятель без колебаний пойдет на мелкую мерзость ради высшего блага. Организовать аккуратное похищение мастера? Заполучить в целости его самого, чертежи, руки и голову? Вполне приемлемая цена за понимание того, какая неведомая сила вызревает под боком у русского двора. Любое преимущество для империи Наполеона оправдывает средства.

Внутри заворочалась задавленная злость.

Элен.

Ее отравление никуда не исчезло из памяти. Заваленная ворохом ежедневных бед, оно превратилось в неоплаченный вексель. Пусть герцог сколько угодно распинается о мире — тень прошлого навсегда отравила его речи. Да, посол вряд ли лично капал яд. Наверняка приказы передавались через цепочку посредников.

Вокруг него наверняка терлись специалисты по грязной работе в белых перчатках.

О моей не совсем ювелирной деятельности француз знал давно. Слухи об экспериментах, о «Саламандре», о заводе, о способностях Беверлея доходили до нужных ушей. Удобным резонатором служил юсуповский дворецкий, а двор вдовствующей императрицы идеально подходил для создания дымовой завесы. Екатерина подставлялась под удар, Мария Федоровна оставалась в тени, репутация Юсуповых покрывалась пятнами. Сам же я сейчас лежал бы связанным кулем на дне саней, не удержи Иван проклятую дверцу.

Чересчур изощренно? Пожалуй. Однако Коленкур принадлежал к породе людей, предпочитающих отпирать замки чужими ключами вместо того, чтобы высаживать двери плечом.

Их интересовала не только моя персона. Они просчитывали каждого, кто бросится на выручку.

Взгляд скользнул по Екатерине Павловне, строгая, собранная, измотанная бессонной ночью. Ее имя служило идеальной ширмой. Авторитет матери выступал ложным фасадом, а юсуповского слугу использовали как отмычку. Истинным же кукловодом оказалась французская дипломатическая машина.

Миротворец Коленкур. Любитель возвышенных бесед. Направивший в ночной переулок головорезов с приказом брать живым.

Губы сами скривились в горькой, злой усмешке. Чересчур гладкая миролюбивость посла вопила о необходимости проверки. К старому должку за Элен теперь, судя по всему, прибавится кровь Ивана.

Подобные векселя я предпочитал гасить полностью. Неужели и правда Коленкур?

От размышлений меня отвлекла Екатерина, она собиралась уезжать. Великая княжна подошла к нам уже укутанная в дорожный плащ с массивным меховым воротником. Боковой свет уличного фонаря скользнул по личнику на ее щеке.

— Григорий Пантелеевич, — произнесла Екатерина Павловна, — моя охрана остается здесь до рассвета. Доктору обеспечат всё необходимое.

— Ваше Императорское Высочество, я благодарен вам за заботу о своем человеке. Я у вас в неоплатном долгу.

— Замечательно. В таком случае усвойте еще одну вещь. Ваше спасение держится на слепом везении, за которое приходится платить непомерную цену.

От этого прохладного тона я чуть ощетинился. Я в принципе не перевариваю нотаций в духе «так нельзя», особенно когда сам давно пришел к аналогичным выводам. В подобные секунды тянет огрызнуться. Благо, я сдержался. Устал от всех этих перипетий.

Княжна перевела взгляд на Фигнера. Поручик держался чуть поодаль, всем своим видом показывая готовность служить.

— Поручик, вы успели окунуться в происходящее, — сказала Екатерина Павловна. — Посему прошу вас содействовать барону в вопросах его охраны вплоть до выздоровления Ивана. Заменить такого человека невозможно, но все же. Раз уж вы смогли поймать татей, думаю у вас хватит ума и сберечь нашего ювелира.

Вредная она все же. Фигнер поклонился ей.

— Почту за честь, Ваше Императорское Высочество.

Екатерина задержала на нем оценивающий взгляд.

— Я улажу вопрос о вашем переводе в Петербург. Ваше присутствие при бароне должно выглядеть официальным заданием. Пока же ссылайтесь на мой прямой приказ: вы помогаете навести порядок после покушения.

А у нее есть такие полномочия? Хотя, кто скажет слово поперек императорской сестре?

Я едва не влез со своими пятью копейками. Идея-то выглядела блестяще. Начни я сам подтягивать к себе поручика, это вызвало бы подозрения. А так Фигнер становился моим человеком на вполне легальных основаниях, как офицер, привлеченный к расследованию после ранения баронского слуги. Бумажная ширма, разумеется. Но как удачно все сложилось.

У самой двери в коридор великая княжна остановилась. Снаружи уже готовили сани, лакеи сменяли друг друга. Повернувшись ко мне, она сменила тон на более веселый.

— Искренне надеюсь, поручик окажется полезнее графа Толстого.

Ах ты ж… Узнаю Катишь. Толстой обладал талантом шуметь, давить авторитетом, опаздывать и лезть напролом, ошибаясь с тем же размахом, с каким жил. Однако Ивана привел именно он. В свое время граф резонно рассудил, что требуется человек, способный молча прикрыть спину. Без того давнего решения в темном переулке меня бы просто растерзали.

Я вскинул подбородок:

— Иван — человек графа Толстого. Учитывая события этой ночи, обвинять его сиятельство в плохой работе язык не поворачивается.

Все же не сдержался, Толя. Княжна мгновенно уловила подтекст и взгляд слегка потеплел.

— Заслуг графа никто не умаляет. Одна удачная находка есть. Иван выполнил свой долг. Но почему он отбивался практически в одиночку?

Крыть оказалось нечем. Она рассмеялась и даже фыркнула.

Возле самого выхода остановилась, будто прислушиваясь к еще не озвученным мыслям.

— Кстати, — заметила она будничным тоном, — Иван Петрович все-таки проиграл спор.

Не понял. О чем она?

— Кулибин?

Фигнер впервые за вечер растерялся, по его лицу читалось отчаянное непонимание.

На этом прощание завершилось. Екатерина смешливо хмыкнула. Лакей накинул плащ на плечи своей госпожи, пара охранников двинулась в авангарде, замыкающий прикрыл спину. Через минуту стихли шаги. Екатерина Павловна мчалась в свой московский дворец.

Послышался шум. На этот раз Беверлей покинул палату иначе, дверь распахнулась широко. Доктор вышел в коридор без дерганной торопливости, позволив собственному измотанному телу наконец-то проявить накопившуюся усталость, главная часть работы осталась позади.

Закатанные рукава потемнели. На лице взгляд победителя. У хирурга, упустившего пациента, глаза выглядят совершенно иначе. Час назад он говорил, что Иван жив, сейчас он выглядел хуже внешне, но лучше внутренне. Все же он лучший в своем деле. Я наконец-то расслабился в полной мере.

Весь вечер держался на голом ожидании, однако при виде врача слова застряли в горле.

— Да-да, жив ваш Иван, — произнес он. — Он выдержал, передумал умирать. Впереди угроза горячки, кровопотеря огромная. Тем не менее, я сделал все что было в моих силах.

— Доктор… — начал я и осекся.

Что в такой момент говорят? Дежурное «спасибо»? Благодарить за то, что несколько часов кряду он удерживал его жизнь, не дав ей утечь сквозь пальцы? Слишком мелко.

Беверлей всё прекрасно считал по моему лицу и поморщился.

— Оставьте благодарности. Терпеть их не могу. Скажете спасибо через неделю. Если, конечно, я не ошибся, тело Ивана не взбунтуется, а кто-нибудь из местных эскулапов не решит «помочь» мне чудодейственными мазями.

Голос у меня все-таки прорезался:

— Вы сделали гораздо больше, чем я смел надеяться.

— Я выполнил свой долг. И прекратите на меня так смотреть, Григорий Пантелеич.

Знакомые интонации. Значит, порох в пороховницах еще оставался.

Подойдя ближе, он привалился плечом к стене. Садиться врач явно опасался, рискуя больше не встать.

— Есть еще кое-что, — продолжил Беверлей. — Прескверная новость. Иван выжил благодаря своей чертовской выносливости. Я уже сталкивался с похожей бедой. На вас, Григорий Пантелеич. Тогда мне пришлось учиться на лету.

Прошлое накатило на меня. Да, было дело. Жар, насквозь мокрые простыни, чужие руки и голос Беверлея, плывущий где-то над лицом.

Долго же я тогда вбивал в Беверлея свои знания. И ведь удалось. Теперь он личный врач Екатерины.

Смерив меня раздраженным взглядом, он вздохнул.

— Вы были отвратительным. Нормальный больной хотя бы лежит смирно, избегая раздавать указания. Впрочем, будем откровенны: опыт работы с вами мне помог. Замешкайся я чуть дольше и Ивану бы этого не хватило.

Взгляд сам собой опустился на колени, где покоилась трость, надежная вещь. Раньше этот предмет казался временной подпоркой, эдаким символом пережитого да и просто полезным аксессуаром.

Беверлей заметил мой взгляд на трость и согласно махнул головой.

— Пережив эту ночь, ваш человек не вернется в прежнюю форму ни через неделю, ни через месяц. Выносливость будет восстанавливаться по крупицам, глубокое дыхание начнет отдаваться болью. А ходить станет совсем скверно. Вероятно, ему понадобится трость.

Иван с опорой в руке. Представить подобное было тяжело, ведь речь шла о человеке, привыкшем в санях закрывать меня плечом, а в незнакомом дворе незаметно заслонять собой самые уязвимые зоны. Он никогда не пускался в объяснения, предпочитая тихо делать работу.

Теперь этому монолиту придется искать опору.

До одури хотелось заявить что Иван вытянет, вскочит и зашагает как прежде, ведь таким людям ломаться не положено.

— Трость, — медленно повторил я. — Выходит, скоро у нас организуется тесный клуб джентльменов.

Шотландец посмотрел на меня вздыхая.

— Ивану требуется абсолютный покой. Запрещаю любые визиты и речи. Очнувшись и увидев вас в таком виде, он попытается вскочить. Рисковать результатами своей работы ради вашей взаимной преданности я не намерен.

— Без вашего дозволения я не зайду к нему, — заверил я.

Беверлей подозрительно прищурился.

— Звучит чересчур разумно. Меня это настораживает.

Вредный лекарь, однако. Плохо на него влияет Екатерина, становится таким же ершистым.

Оторвавшись от стены, доктор выпрямился. Хирург, вырывающий жертву из лап смерти, расплачивается собственными жизненными соками. Просто его раны остаются невидимыми.

— Вам необходим отдых, — заметил я.

Он махнул головой и направился на выход.

Уже шагнув за порог, он бросил через плечо:

— Григорий Пантелеич, ваша старая травма сегодня сослужила отличную службу. Люди склонны верить, будто пережитая боль забирает силы. Изредка она возвращает долги. С задержкой, но возвращает.

Этому он тоже у Екатерины научился? Озадачить на пороге перед уходом?

Фигнер задумчиво протянул:

— Постепенно начинаю понимать, почему ваше окружение держится за вас больше, чем предписывает долг службы.

Я иронично приподнял бровь. Это когда он успел такие выводы сделать? Целенаправленно наводил справки обо мне?

Снаружи раздался металлический скрежет. Следом двор взорвался многоголосым гвалтом. Кто-то орал держать ворота, кто-то выкрикивал команды, а притихший у стены больничный служка истово перекрестился.

Перехватив рванувшего к выходу Фигнера, я мотнул головой:

— Оставьте бойца у палаты.

Поручик отдал короткий приказ. Караульный встал на посту, хотя по его вытянутому лицу легко читалось жгучее желание высунуться во двор.

Меня подхватили под мышки двое якунчиковских. Вопросов о моем самочувствии эти ребята задавать не стали, пришлось бы врать. Раненая нога ныла. Перенеся часть веса на трость, я покорно повис на чужих руках. Ужасное состояние. Надоело.

На крыльце колючий мороз залез за шиворот.

Освещенный фонарями двор шумел. Люди Екатерины сохраняли выдержку, якунчиковские молодцы развернулись широким полукругом, опустив стволы ружей к земле. Больничная челядь вросла в стены.

А у самых ворот стоял автомобиль.

Низкая и вытянутая капсула, щедро усыпанная заклепками и стянутая листами. В тусклом свете фонарей ее металлические бока отливали блеском меди. Из-под переднего кожуха валил пар, воздух пропитался резким запахом спирта. Внутри агрегата продолжало что-то ритмично постукивать.

Силуэт этой штуки впечатлял. Я радостно пялился на это чудо: кожаные ремни, неровные стыки.

За местом водителя возвышался младший Черепанов. Его посадка выдавала опытного уже водителя. Парня вымотала дорога, однако держался он неплохо. Смертельно уставший и абсолютно счастливый мастер на своем законном месте.

Из железного нутра донесся до боли знакомый ворчливый баритон:

— Да не обращай ты внимания на этих пустобрехов у ворот! Останавливайся мы перед каждым олухом, пугающимся колеса без лошади, дальше Твери бы в жизни не уехали.

Черепанов повернулся к старику:

— Иван Петрович, у ворот охрана с ружьями, лошади беснуются. Я планировал зайти чисто.

Жив. Здоров. Недоволен качеством людской суетой и самим устройством мироздания. Настоящий Кулибин. При этом Черепанова он распекал исключительно по-свойски.

Распахнулась дверца. Следом за узловатой рукой и тростью на свет божий явился сам Иван Петрович. Осунувшееся лицо с нездоровой желтизной контрастировало с невероятно живым, цепким взглядом. В нем светилась лукавая мудрость старика.

Черепанов бережно перетащил изобретателя на самодельной инвалидной коляске, которая была на месте пассажирского сидения. Знакомая конструкция: в свое время мы до хрипоты спорили об оптимальном диаметре колес и системе привода. Эта юркая тележка стояла возле громоздкой машины, напоминая младшую сестру.

Старик яростно сопел, возмущаясь самим фактом чужой помощи.

— Поаккуратнее руками маши! Чай, не мешок с мукой грузишь. Впрочем, судя по вытянутым физиономиям дворовых, они решили, будто им привезли мой хладный труп.

— Иван Петрович, — подал голос я, когда меня подвели поближе, — вы неисправимы.

Он вскинул голову, оценивая картину: моя тяжелая опора на трость, два «костыля» в виде охранников, выглядывающая из-под шубы перевязка. Ворчливость испарилась. В его взгляде было видно искреннее тепло, спрятанное под толстым слоем стариковской вредности.

— Григорий Пантелеевич, — тон изобретателя дрогнул. — Живы, стало быть.

— Изо всех сил стараюсь.

— Потрудитесь стараться лучше.

Мы обнялись, насколько это позволяла нам хворь. Со стороны выглядело наверняка забавно.

Прятаться от этого тепла приходилось за привычной иронией:

— Екатирена Павловна перед уходом заявила, что вы проиграли.

Иван Петрович фыркнул:

— Вздор! Аппарат дошел своим ходом! Задержали нас зеваки да пугливые клячи, шарахающиеся от механики.

Черепанов позволил себе усмешку:

— Иван Петрович, вы же сами у заставы приказали остановиться и остужать кожух.

— Естественно приказал! Я предпочитаю прибывать на место в твердом теле. Это именуется словом «предусмотрительность», юноша. Запомните накрепко. В столице за подобный навык щедро одаривают чинами людей, вообще ничего в жизни не предусмотревших.

Выглянувший из кареты Беверлей страдальчески закатил глаза. Он еще не успел уехать. Видать, Кулибин его уже довел своим ворчанием. Охотно верю, он тот еще пациент.

Фигнер отделился от стены. Поручик обошел машину по кругу, внимательно изучая конструкцию. Он мысленно разбирал агрегат на части.

— Четверых потянет? — бросил он.

— Легко, — отозвался изобретатель.

— В обход конных застав прорвется.

Кулибин прищурился, сканируя собеседника:

— Служивый?

— Поручик Фигнер.

Иван Петрович перевел взгляд на меня, довольно хмыкнув.

Передо мной разворачивалась сюрреалистичная картина. Кулибин в своей коляске, фантастический для девятнадцатого века автомобиль и проверяющий узлы Черепанов,

Идеальное собрание калек, параноиков и гениев.

Фигнер приблизился ко мне вплотную.

— Это чудо необходимо спрятать. За забором уже собирается толпа.

Фигнер был прав. Несмотря на глубокую ночь, за воротами мелькали силуэты, нарастал шум голосов. Байка о дьявольской безлошадной карете в течение получаса обрастет инфернальными подробностями. В свете прошедшей ночи любая аномалия рядом со мной работала магнитом для проблем.

— Оставлять ее на виду нельзя, — согласился я. — Да и морозить Ивана Петровича на улице.

Услышавший нас Кулибин властно постучал пальцами по подлокотнику коляски:

— Нужен сарай.

— У Якунчикова двор охраняется как крепость, — предложил я. — Купец.

— Купец — это разумно.

Я снова перевел взгляд на агрегат. Кулибин сменил тон:

— Твой Иван живой?

— Дышит, да.

Старик медленно стянул шапку. Смял мех загрубевшими пальцами, помолчал пару секунд, глядя на темный снег, и нахлобучил ее обратно.

Карета Беверлея выехала со двора. Он направился во дворец Екатерины. Барствует, негодник.

— Гоним к Якунчикову, — заявил я.

Иван под надежным присмотром, караулы расставлены, Фигнер приступил к своим обязанностям, Романова поехала во дворец. Мое дальнейшее пребывание в больнице сводилось бы к бессмысленному просиживанию штанов.

У Якунчикова имелись вооруженные люди.

Погрузка в машину прошла максимально позорно. Черепанов дежурил у передка, контролируя давление и нервно косясь на улицу. Кулибин уже оккупировал переднее сиденье, недовольно ворча из-за моих черепашьих темпов. Пара якунчиковских бойцов буквально забросила меня на задний диван. Простреленная нога полыхнула такой болью, что на пару секунд окружающий мир схлопнулся в черное пятно.

Рядом без малейшего энтузиазма угнездился Фигнер. Он сверлил взглядом заклепки и кожаные панели.

— Ее Императорское Высочество еще не успела вменить мне в обязанность сохранность вашей жизни, — процедил он сквозь зубы, — а вы уже лезете в железное брюхо без конной тяги. Многообещающее начало службы.

— Зато никаких жалоб на рутину.

— Я рассчитывал пережить хотя бы первый час без риска свернуть шею.

С переднего сиденья раздалось презрительное фырканье Кулибина:

— Юноша, если ваша шея пасует перед механикой, ей необходима тряска. Да и плохо вы знаете Саламандру, если надеялись не свернуть себе шею.

Вот же вредный старикашка.

Фигнер уставился на клубящийся пар:

— Этот автоматон чадит и смердит спиртом.

— Оно работает, а не чадит! — оскорбился изобретатель. — Извольте чувствовать разницу. Чадит бракованная печь, а машина — трудится!

Черепанов спрятал улыбку. Преодолев трассу Тверь-Москва, он превратился в укротителя, понимающего повадки металлического зверя через металл.

Машина рванула с места.

Разумеется, никакой плавности. Короткий рывок, глухой выдох из-под кожуха, после чего аппарат покатился. Больничные ворота исчезли позади, оставив нас наедине с ночным городом.

Первопрестольная встретила явление чуда молчанием. А затем грянул хаос.

Поворачивающий навстречу извозчик на порожних санях, узрев надвигающуюся железную будку без лошадей, дернул вожжи с такой силой, что его кляча едва не прокляла весь род людской. Мужик истошно завопил о нечистой силе. Заметив сопровождающего нас якунчиковского охранника с фонарем, он сбавил громкость, перешел на матерщинку и суетливо сдал в сугроб, имитируя уступку дороги высокородным господам.

У ближайшей подворотни местный дворник вскинул метлу на манер ружья, затем судорожно перекрестился.

— Немцы железного дьявола с цепи спустили! — во всю глотку заорал он в темноту.

Кулибин сходу вскипел:

— Почему сразу немцы⁈ Русский пот, русские мучения, русские колдобины, в конце концов! А черт неизменно немецкий.

Откуда-то вынырнула стайка вездесущих мальчишек. Двое неслись параллельным курсом, третий поскользнулся, шлепнулся, вскочил и завопил о самоходной карете. Рявканье охранника заставило их шарахнуться в сторону, однако погоню они не прекратили. Просто увеличили дистанцию до безопасной, чтобы и чудо рассмотреть, и оплеуху не схлопотать.

Черепанов пилотировал виртуозно. Перед поворотами сбрасывал давление, ухабы форсировал с глубоким пониманием возможностей машины. Кулибин ворчал по инерции, без реального недовольства.

К особняку Якунчикова мы подкатили без катастроф. У купеческих ворот царило понятное оживление.

— Стой! Кто такие⁈ — гаркнули из-за забора.

Черепанов остановил машину. Один из дозорных, разглядев лишенную конской упряжи стальную коробку, выдал такую многоэтажную конструкцию, что Кулибин уважительно поцокал языком.

— Хорош, вот прям хорош, — оценил старик.

— Отставить пальбу! — рявкнул появившийся Якунчиков.

Купец заметил своих людей, которые нас сопровождали. Он выскочил на мороз в накинутой поверх домашней одежды шубе. Якунчиков переводил ошарашенный взгляд с пыхтящего чуда на меня, потом на Кулибина и Фигнера.

Он засуетился отдавая распоряжения. Тяжелые створки распахнулись.

Автомобиль плавно вполз на освещенную фонарями территорию, пробираясь сквозь строй вооруженных людей, безуспешно пытающихся скрыть суеверный трепет. Фигнер и Семен совместными усилиями вытащили меня наружу. Нога пульсирующей болью напомнила о том, что тряска в стальном коробе является паршивым методом лечения. Следом Черепанов ловко вытащил Кулибина с его персональной коляской.

Якунчиков игнорировал нашу суету.

Он пожирал глазами агрегат. Коммерсант оценивал социальный эффект. Загипнотизированная дворовая челядь, забывшие об оружии охранники, остолбеневшие служки. Купец инстинктивно знал где запах денег. Или это винный выхлоп его заинтересовал?

— Ну-с, Григорий Пантелеевич, — подал голос Кулибин, устраиваясь поудобнее и одергивая плед на коленях. — Жду ваших предложений по наименованию, давно обещали название дать. Нельзя же в бумагах вечно писать: «самодвижущаяся четырехместная коляска с винным двигателем». Пока мастеровой это выговорит…

Я скользнул взглядом по клепаной броне кузова, зависающему над машиной пару.

Впервые за эти последние сутки я улыбнулся по-настоящему.

— Название, Иван Петрович, я уже придумал.

Боли становилось все меньше. Рана понемногу затягивалась, молодой организм быстро справлялся с повреждением. Доносившийся со двора шум заставил меня проснуться.

Устроившись у окна на втором этаже, я поглядывал на улицу. Верная трость с саламандрой лежала рядом. Еще на рассвете мне сменили повязку, кровь на белье больше не проступала.

Внизу, перегораживая двери дальнего каретного сарая, двое якунчиковских людей прилаживали тяжелую доску. Третий, распахнув тулуп, гонял со двора праздношатающуюся челядь. Тем временем четвертый замер у ворот, вглядываясь на улицу.

За забором уже вовсю вертелась детвора. Время от времени их шугали. Ребятня отбегала и непременно возвращалась. Упрямый народ. В моем времени такие же сорванцы облепили бы стройку, появись там за ночь космическая ракета.

Вчера я дал имя машине.

«Аврора».

Старик Кулибин, правда, проворчал нечто о барской привычке приплетать поэзию к механике. Черепанову название пришлось по душе.

Для меня в этом названии крылись разные смыслы. Это и первая заря, робкий край света после затяжной тьмы. Наша машина была под стать этому времени суток: опасная, грубая, чадящая спиртом, с налипшей дорожной грязью и следами перегрева на кожухе. И все-таки она доехала. Добралась своим ходом от Твери до Москвы. Преодолев всё.

Были и иные смыслы, ассоциирующиеся с крейсером. Екатерина Романова ведь тоже «пострадала» от этого железного коня.

Любой благоразумный человек на моем месте тихо закопал бы первый опытный. Благо, осторожность никогда не числилась среди добродетелей Кулибина.

Старик без устали перекраивал управление, усиливал тормоза, колдовал над кожухом, ругался до хрипоты из-за системы охлаждения и посадки. Рядом с ним Черепанов превратился в специалиста редчайшей пробы. Уже сейчас он чувствовал механизм всем нутром, слышал малейший сбой в ходе ремня, ловил носом запах перегрева. В этом веке подходящего термина для него еще не придумали. В моей же голове он давно значился как «механик-водитель». Вслух произносить такое пока не стоило во избежание утомительных расспросов.

Стук в дверь прервал размышления.

На пороге возник Якунчиков, темный домашний кафтан сидел превосходно, борода расчесана.

Подойдя к окну, он сперва окинул взглядом двор, затем повернулся ко мне.

— У ворот с рассвета вертятся. Одного поймали у заднего забора. Оправдывается, дескать, теленка ищет.

— Успешно?

— Откуда? Нет у меня телят.

— Поучили уму-разуму?

— Запретил. Вывели через кухню, сунули кусок хлеба. Пусть чешет языком, что у нас тут тоска и кормят черствым хлебом.

Подобный подход вызывал уважение. Побитый мальчишка разнес бы байку про железного беса с рогами и чернокнижником внутри. А вот накормленный сопляк соврет так же, да, зато сделает это ленивее.

— Слух в народ пустили? — поинтересовался я.

— Конечно. Автоматон. Привезли на починку. В сарай без приказа соваться запрещено.

— Сработало?

— Кто поумнее — сделал вид, что поверил. Остальные струсили. Пока и этого хватит.

Говорил купец рублеными фразами. Якунчиков снова посмотрел на улицу. В этот самый момент двое работников волокли к пристройке длинный ящик, небрежно прикрытый тканью, из-под которой блеснула медь.

Купец отреагировал молниеносно. Несмотря на закрытую раму, его рявканье долетело до бедолаг:

— Накрой по-человечески!

Те аж перекрестились и выполнили поручение.

Потянувшись за тростью, я попытался встать. Бедро напомнило, что пока еще не готово к таким упражнениям. Пришлось пережидать вспышку боли. Якунчиков тактично проигнорировал мою заминку.

— Людей в помощь кликнуть? — поинтересовался он.

— Буду признателен. Только пусть поддерживают, тащить на себе не нужно.

— Сделаем.

Купец отдал команду в коридор.

В ожидании помощников я вновь устремил взгляд во двор. Прятали «Аврору» грамотно. Вот только скрыть железо — полбеды. Спрятать требовалось сам смысл. Уникальный аппарат рисковал превратиться в московскую байку о черте на колесах.

Вскоре на пороге возникли двое якунчиковских молодцов — один плечистый, с окладистой рыжей бородой, второй помоложе, но тоже кряжистый. Следом пожаловал Фигнер.

Сохраняя невозмутимое выражение лица, он бросал вокруг цепкие взгляды.

Рыжебородый подставил плечо, его напарник поддержал меня слева. Выбравшись в коридор, мы услышали доносившийся снизу зычный глас Кулибина:

— Да кто ж так рядно стелет! Щель оставили с палец — туда вся Москва нос сунет!

Ему вторил примирительный голос Черепанова:

— Иван Петрович, сейчас все исправим.

— Исправят они! Тьфу!

Губы Фигнера едва заметно дрогнули. Он непроизвольно ускорил шаг, который тут же оборвал, подстраиваясь под мою хромую процессию.

— Поручик, — окликнул я, — машина от нас никуда не денется.

Офицер окинул меня недововльным взглядом.

Преодоление лестницы далось лучше чем в предыдущие дни. Во дворе пахло дровяным дымом и спиртовым выхлопом, просачивавшимся сквозь запертые двери сарая.

«Аврора» ждала внутри. У самых дверей сарая, я всерьез засомневался в разумности своей вылазки из кресла. Только нога начала подавать признаки выздоровления, так я ее нагружаю.

У входа тянуло деревом и специфическим духом технического ректификата, прогнанного через раскаленные трубы. Подобный аромат был присущ только «Авроре».

Створку приоткрыли ровно для нашего прохода и тотчас затворили следом. Внутри царил полумрак.

Машина таилась в самой глубине.

Ночью, в свете скачущих фонарей и всеобщей суматохе, конструкция казалась настоящим мороком. Теперь же, под утренним светом можно было разглядеть лучше. Клепаный корпус все еще выглядел грубо, ближе к носу металл вовсе пошел синюшными пятнами перегрева. Колеса обросли комьями мерзлой глины, одно из креплений откровенно перекосило.

Возле передка в своей коляске угнездился Кулибин. Сползший набок плед и перемазанные маслом рукава выдавали бурную деятельность. Выглядел старик измотанным, и при этом абсолютно живым, верный признак рабочего процесса.

Узел ременной передачи тем временем инспектировал мальчишка Мирон Черепанов. Несмотря на осунувшееся лицо и воспаленные от недосыпа глаза, он орудовал инструментами собранно.

Фигнер занял позицию у левого борта. Заложив руки за спину, поручик сохранял непроницаемое выражение лица. Пальцами он ничего не трогал, зато жадно впитывал детали: устройство водительского места, расположение рычагов, руль, клиренс, дверные петли. Он, конечно не знал все эти названия, меня забавлял его интерес, который он старательно пытался скрыть.

Хозяин дома вошел последним, остановившись у самого порога. Отсюда Якунчикову прекрасно просматривалась машина.

Указав сопровождающим на пустующий угол, я опустился на перевернутый ящик. Кто-то подсунул под ногу свернутую попону. Сопротивляться подобной опеке не имело смысла — запасы энергии стоило поберечь для более насущных задач.

Кулибин покосился на меня:

— Зыркать можно, только сперва слушайте Мирона. Он машину гнал, с него и спрос.

Молодой механик выпрямился.

— От Твери до первой станции шли хорошо, по укатанному. На второй версте после поворота попали в колею, рулевое начало отбивать руки. Пришлось сбросить ход. На затяжном подъеме кожух раскалился сверх меры, останавливались остужать.

— Долго стояли? — уточнил я.

— Чуть менее получаса. Возле ямской станции лошади шарахнулись в сторону, перегородив тракт двумя повозками. Дожидались расчистки.

Он скрупулезно рассказывал о путешествии, будто сдавал рапорт начальству. Меня это немного смешило, но я заметил, что это все игра Кулибина, он учит своего подмастерье говорить точно и без приукрашиваний. Пришлось принять правила игры, я не собирался ломать воспитательный процесс старика.

Черепанов тем временем продемонстрировал один из приводов.

— После второй остановки этот ремень ослаб, я его подтянул. За ночь он снова вытянулся. Для дальних переходов потребуется еще.

Мирон скинул боковую панель. Из нутра пахнуло маслом. Механик указал на узел возле крепления.

— Здесь скапливается жар. На малом ходу становится еще хуже. Плетись мы долго сквозь толпу, закипели бы.

Попытка наклониться поближе не удалась. Перед глазами поплыли темные круги, вынудив вцепиться в трость.

— Требуются вентиляционные щели, — выдохнул я, немного придя в себя. — Косые. С внутренними отбойниками против летящей грязи.

Это даже визуально будет красиво, будто жабры. Черепанов вопросительно покосился на Кулибина.

— Вполне осуществимо, — буркнул старик. — Только без твоих вчерашних художеств. Туда снега набьется. Делать надо выше и меньше.

Фигнер переместился к корме, изучая габариты салона и высоту посадки.

— Четверых потянет, пятого? Если уложить раненого?

Ответ последовал не сразу. Мирон распахнул дверцу, прикинул длину дивана, ощупал крепеж.

— Сиденье снимем, кинем доску, сверху тюфяк. Трясти, правда, будет нещадно.

— Возможность доставки к лекарю важно для применения этой «Авроры» на войне, — произнес Фигнер.

Ворчание Кулибина стихло, он подкатил коляску вплотную и заглянул в салон, будто не знает его назубок, сам же каждую деталь проектировал, а некоторые места и лично собирал.

— Доску придется крепить намертво, иначе на первом же ухабе все съедет.

Якунчиков велел кликнуть Семена с письменным прибором. Видимо решил помочь с протоколированием. Хитрец, решил примазаться к машине? Катишь его съест и не поморщится.

Дальше дело пошло медленнее. Черепанов выдавал простую сводку: проскальзывание тормоза на спуске, необходимость раннего гашения скорости, невозможность разворота в плотной толпе. Кулибин периодически вклинивался, ворчливо поправляя ученика.

Фигнер сосредоточил внимание на водительском месте, на сей раз не пытаясь скрыть своего интереса. Писарь купца писал все наши наблюдения даже не вникая в то, что пишет.

Кулибин недовольно поморщился и раздраженно отмахнулся:

— Довольно писанины.

Писарь машинально покосился на Якунчикова. Хозяин коротким жестом отослал его к стене, дескать постой, еще пригодишься.

Колеса инвалидной коляски тяжко проехали по утоптанной земле сарая — Кулибин подобрался к водительскому месту.

— Глазеть с земли любой дурак горазд, — проворчал он, поглядывая на Фигнера. — Желаешь понять машину — полезай к рычагам. Только лапами без спросу не сучить. Сперва смотришь, затем трогаешь.

Фигнер промолчал. С самого начала инспекции поручик предпочитал экономить слова, зато шаг к борту сделал достаточно проворно для человека, изображающего праздное любопытство.

Уловив этот порыв, Мирон опустил взгляд, принявшись теребить застежку ремня в жалкой попытке скрыть усмешку. Кулибин, разумеется, тоже ничего не упустил.

— То-то же, — буркнул старик. — Сразу видать служивого.

Тем временем Якунчиков скомандовал распахнуть створки пошире и зачистить двор. Хозяйские люди сработали быстро. Мешающие бочки откатили к стене, любопытную челядь оттеснили к кухне, выставив у ворот двойной кордон. Лошадей благоразумно увели за перегородку.

Заняв позицию возле водительского кресла, Черепанов начал инструктаж:

— Присаживайтесь. Ноги ставьте прямо. Близко к тормозу не лезьте.

Фигнер осторожно опустился на сиденье, словно проникал в чужой кабинет, набитый секретными депешами.

— Осанку держать ни к чему, — фыркнул старик.

Поручик послушно сменил позу.

Черепанов начал рассказывать азы управления автомобилем. Малый ход. Работа тормозом и рулем. Куда категорически запрещено совать пальцы и на что смотреть в первую очередь.

Получив разъяснения, поручик перенес ногу на педаль, убрал и поставил вновь. С третьей попытки стопа легла идеально. Молодец, задает вопросы по существу. Кулибин наблюдал за процессом строго, хотя прежняя желчь из его взгляда испарилась. Внимательных учеников старик вполне переваривал.

Ожила «Аврора» не с первой попытки. Сперва агрегат надсадно закашлял, плюясь едким спиртовым выхлопом, и судорожно шикнул чем-то под кожухом. Вскоре ритм выровнялся, передав корпусу мелкую, назойливую дрожь. Кто-то из дворни у ворот испуганно охнул, нарушителя спокойствия моментально отволокли подальше.

— Теперь малый ход, — скомандовал Черепанов. — Плавно.

Фигнер осторожно выполнил поставленную задачу. Машина прыгнула вперед с такой прытью, что водитель чудом не приложился плечом о жесткий борт. Мирон успел выправить ситуацию. Я впервые увидел глаза Фигнера настолько удивленно-распахнутые. Проняло человека. Я прикрыл рукой веселую улыбку.

Кулибин тихо матерился, что-то про криворукость и небольшой ум.

Поручик уставился на коварную машину. Его физиономия выдавала смущение. Мирон не смог скрыть веселье, все время одергивая уголки губ.

Второй заход оказался успешнее. Тяжело тронувшись с места, «Аврора» продавила снег у порога и покатилась вперед вполне сносно. Рычаг поручик удерживал с осторожностью. Черепанов пребывал в полной готовности перехватить управление. Внимание Кулибина было приковано к рукам ученика.

С маневром Фигнер запоздал. Тяжелую конструкцию неумолимо потащило к стене. Черепанов что-то подсказывал. Водитель повиновался. Машина послушно замедлилась, однако успела подкатиться к препятствию пугающе близко. Один из якунчиковских парней рефлекторно дернулся наперерез, вовремя сообразил всю тщетность попытки остановить железо голыми руками и благоразумно попятился. Колесо остановилось в вблизи дубовой клепки.

— Обошлось, — выдохнул Якунчиков, имея в виду то ли агрегат, то ли драгоценную тару.

Перестав прятать улыбку, Мирон пояснил:

— Закладывать дугу надо сильно заранее. Эта штуковина соображает туже лошади.

— Кобылы тоже не всегда отличаются живостью ума, — парировал поручик, защищая машину.

Кулибин улыбнулся.

Третья попытка увенчалась относительным успехом. Фигнер грамотно сбросил скорость, выкрутил руль и лишь затем чуть поддал. Выруливая на середину двора, он вдруг насторожился, уловив смену ритма, и вопросительно зыркнул на наставника:

— Ремень гуляет, — проворчал Кулибин.

Быстрая проверка подтвердила догадку.

— Слегка повело. Ничего критичного.

Покидать водительское место Фигнер не спешил. Добросовестно дождавшись официального разрешения Кулибина, он наконец выбрался наружу.

— Наверное потребуется закрепить навык, — с напускным безразличием сообщил поручик.

Прищурившись, старик ехидно поинтересовался:

— Понравилось?

— Нужно вникнуть в суть.

Изобретатель удовлетворенно крякнул.

Наблюдая за поручиком, я понял, что здоровый азарт в нем определенно присутствовал — иначе с чего бы он так рвался к рычагам и вслушивался в скрип привода. Однако эмоции не брали верх над рассудком. Поверх любого куража всегда работала холодная привычка просчитывать пути подхода, варианты отступления и сопутствующие риски. Все же он отличный кандидат в начальники «Отряда».

Пока задумчиво смотрел на Фигнера, от него посыпались вопросы о маневрировании вслепую, без фонарей. Вердикт механика оказался суров: по изученному двору красться реально, соваться же на улицы глупо. Шум работы выдавал ее, особенно в ночной тиши. Лошади шарахались в стороны при малейшем приближении. Транспортировка раненого оставалась возможной только при условии жесткой фиксации настила. Что касаемо ухода от преследования, на ровном тракте и на большой дистанции «Аврора» оставляла всадников с носом, однако на пересеченной местности все зависело бы от предварительной разведки маршрута.

Градус недовольства Кулибина стремительно полз вверх.

— Вы мое детище с ходу в пекло тащите.

Офицер выдержал тяжелый взгляд старика.

— Целесообразно заранее выяснить возможности «Авроры».

Возразить на это изобретателю оказалось нечего. Раздраженно постучав костяшками по борту, он буркнул Мирону приказ заняться после обеда ремнями.

Я прекрасно понимал состояние старика. В сознании Фигнера машина уже превратилась в тактический инструмент. Он прикидывал варианты ночного марш-броска, эвакуации раненых, путей отхода и внезапных фланговых ударов там, где противник ожидал бы кавалерию.

Окопавшись на ящике у створки сарая, я думал о том, как эту машину буду использовать в качестве передвижной точки для накачивания баллонов для пневматики. Установлю на него агрегат и буду ездить вместе с отрядом. Кулибина с собой не возьмешь, как и Мирона. Может Ивана? Наверное, надо отдать Ваню на экспресс-курсы по вождению, когда он выздоровеет. Или же набрать кого-то из тверских, кого уже обучили? Нет, я Ване доверяю больше чем кому бы то ни было.

Возле боковой калитки появился какой-то субъект с явно военной выучкой. Фигнер его сразу засек.

Поручик подошел к нему. Гость докладывал что-то.

Бросив пару уточняющих фраз, Фигнер двинулся ко мне.

— Пленный заперт, — отчеканил он. — Жить будет, подлатали.

— Поет?

— Вполне.

Особого энтузиазма в голосе поручика не наблюдалось. Разумный скепсис, ведь душегуб почуявший пеньковую петлю споет любую арию.

Фигнер скосил глаза на окружающих и сообщил, что расскажет подробности позднее.

Эх, Толя, пора делать редуктор. Время идет. Придется вызвать Прошку из Петербурга, сам я пока не справлюсь. Письмо Варваре я написал уже в выделенной мне комнате. Еще и попросил Варвару выдать ученику максимум инструментов.

А пока тот будет ехать, я сделаю один ювелирный предмет. Думаю, что никто кроме меня в этом времени не поймет всю иронию этой драгоценности. Я скосил глаза в сторону окна, за которым виднелись силуэты Авроры через раскрытые двери сарая. На губах поселилась улыбка.

Пока письмо трясется по заснеженному тракту, я успею создать нечто особенное. Это будет малая вещь. Правда в ней будет зашифрована ирония, которую вряд ли кто-то оценит по достоинству.

В моем времени капоты машин украшали символы: звери, крылья, летящие литеры. Люди издалека узнавали марку по характерному силуэту, спорили о престиже, переплачивали огромные суммы за право ехать под определенным знаком. Нос машины служил ее лицом.

Целый день я провел в размышлениях о новой идее. Днем пришла весточка, что с Иваном все в порядке, Беверлей напрашивался на осмотр моей тушки, но мне было не до него, меня захватила идея.

Ближе к вечеру я направился к «Авроре». С каждым днем ходить получалось все лучше, организм восстанавливался, да и кормили меня как на убой. На крыльце морозный воздух бесцеремонно ударил в лицо. Заметивший меня дворовый мужик дернулся на помощь, но я остановил его.

Ситуацию спас Мирон Черепанов.

Маленький гений возник сбоку, сжимая в кулаке моток проволоки. Без лишних вопросов он шел рядом. Мальчишка следил за наледью и выбоинами, сбивая носком сапога замерзшие комья грязи с моего пути.

Внутри сарая пахло спиртом. Клепаные листы у передка сидели плотно, сохранив блеск свежей правки. Колеса обросли коркой дорожной грязи. «Аврора» все же была хороша. Медленно, насколько позволяла нога, я обошел передок. Пустое место на корпусе резало глаз.

Я точно знал что не надо делать. Ведь герб превратит ее в казенную игрушку. Корона станет форменной глупостью. Женщина с факелом? Салонная безделушка.

Ей нужно Имя. Знак. Да, я решил сделать подарок Екатерине.

После «личника» дарить обычную драгоценность было бы не правильно. Я сам загнал себя в этот угол. Личник вернул ей лицо, заставив двор замолчать. Теперь любое украшение будет соперничать с изяществом и функциональностью личника.

При этом, «Аврора» должна была изменить статус княжны.

Мирон устроился у верстака и сосредоточенно разматывал проволоку. Я чувствовал его внимание, хотя мальчишка и не поднимал глаз. Хорошая школа, Кулибин хорош, научил подмастерье когда мастеру нельзя мешать.

Я приложил ладонь к капоту. Я не хочу какую-то мелкую гравировку или ребус для избранных. Пускай случайный прохожий еще не осознал, какая чертовщина несется на него без лошадей, но символ уже обязан показать себя во всей красе. При этом — никакой хрупкости. Грязь и мороз — его естественная среда.

Чистота линий должна сочетаться с надежным креплением и возможностью ремонта.

Я закрыл глаза, отсекая лишние образы. Итак весь день на это потратил, но возле капота легче было представлять «идею». Античная девица? Нет. Богиня с факелом? Театральщина. Крылья? Банально.

Фигура, стремительно поданная вперед. Женский силуэт, лицо намечено строгим профилем. Волосы и плащ уходят назад резкими лучами, разрезая воздух. Под ногами — полудиск восходящего солнца, служащий основанием. Сверху вещь напоминает летящую каплю. Спереди лучи складываются в едва заметную литеру «А».

Летящая Аврора. Да, вот оно.

Я уже видел его на корпусе. Серебряное тело, теплые отблески лучей, глубокая чернь в углублениях. В груди — точка красного света. Надо подумать как это сделать. Маленькая ловушка для солнца? Да, будет красиво.

Ирония в том, что драгоценность для великой княжны можно создать без единого самоцвета. Дамы будут уверены, что внутри скрыт редкий камень, хотя там лишь оптика.

Я открыл глаза. Пустота на носу машины исчезла, ведь там, в моем воображении, уже расцветала «Идея».

Я схватил лист бумаги, который предусмотрительно захватил с собой, и сделал первый набросок. Линия поначалу выходила слишком женственной. Второй вариант напоминал ангела, снова мимо. Лишь на четвертой попытке волосы и плащ наконец слились в единый порыв.

Вот оно. Мирон рассматривал рисунок. Рядом я набросал упрощенную версию, плоский знак. Профиль, лучи, буква «А». Это задел на будущее. Если большая «Аврора» выстрелит, рынок потребует отголосков: брошей, накладок на сундуки, кабинетных безделок. Я подскажу Екатерине, как сделать это своим личным брендом.

Требовались материалы: латунь, медный лист, красное стекло и битое зеркало. Сажа, лак, кожа для прокладок и целый штат мастеров — от часовщика до литейщика. А еще терпение, очень много терпения.

Я насколько позволяла нога направился назад, чуть не столкнувшись с Фигнером. Следит и бдит, а я и не заметил.

Я направился в свою комнату. На столе покоилась промасленная тряпица со сталью Рябушкина, обрезки бумаги, засохшая капля сургуча и крошки пемзы у подсвечника. Рядом сиротливо стояла чашка с остывшим чаем. Опустившись в кресло, я вытянул ноющее бедро на низкую скамью и придвинул очередной чистый лист.

Отсутствие собственной мастерской раздражало. В Петербурге, я знал характер каждого напильника и мог вслепую нащупать нужную оправку. Одно короткое слово, и Прошка уже нес нужную мне мелочь. Мои петербургские люди понимали разницу между простым стеклом и тем, что не искажает свет. У Якунчикова же всё обстояло иначе.

Впрочем, богатый московский двор имел свои преимущества. Склады, приказчики и связи купца превращали город в одну огромную кладовую. Перо быстро забегало по бумаге, составляя перечень.

Латунь, желательно плотный желтый сплав без рыхлости и красных пятен. Томпак стал бы идеальным решением. Следом — медный лист для шаблонов, олово, стальная проволока и тонкие винты от часовщика. Для отделки нужны были кожаные обрезки, битое зеркало, красное и бесцветное стекло, сажа и спиртовой лак. Напоследок я вписал малый горн. А почему бы и нет.

Для работы мне требовалось несколько пар надежных рук: литейщик по мелкой пластике, чеканщик, полировщик, стекольщик и часовщик.

Я отодвинул список и вновь взглянул на эскиз «Авроры». В этих линиях еще не было изящества. Сильный наклон вперед, лучи волос, уходящие назад, полудиск солнца под ногами. Женственность — оставить. Лицо — намеком.

Стоит инкрустировать рубин — и двор будет обсуждать только его размер. Золото заставит их подсчитывать цену, а бриллианты лишь распалят придворную зависть. Моя цель была — заставить их смотреть на само движение, на символ женщины, имеющей собственный путь.

Наутро Якунчиков принял список. Он дважды перечитал пункты про битое стекло, но лишних вопросов не задавал, после истории с «узорной трубой» купец перестал считать стеклянный бой мусором.

Снабжение заработало быстро, через полчаса на столе появились первые образцы металла. Яркий обрезок оказался дешевой дрянью, надфиль сразу выявил рыхлость и красную пыль. Второй более скромный на вид образец порадовал своей плотностью. Металл шел под инструментом и не крошился, а после легкой полировки отозвался, благородным светом. Я отложил его как основу.

Вскоре стол заполнили остальные трофеи: медный лист с вмятиной, моток проволоки, седельная кожа, треснувшее зеркало и горсть осколков от аптекарских флаконов. А две связки часовых винтов, извлеченных из какого-то почившего механизма, завершили натюрморт.

Мирон Черепанов крутился рядом. Ему было интересно что я задумал, поэтому с разрешения Кулибина, который, кстати, и сам еле сдерживал любопытство, мальчишка вызвался помочь. Он обладал врожденным чутьем подмастерья, вовремя подавал ветошь, убирал или пододвигал свечу, когда на срез металла ложилась тень.

Началась отбраковка. Красное стекло капризничало, одни осколки сияли вином, другие чернели. Зеркало тоже подходило не каждое, у краев амальгама цвела пятнами, зато чистая середина была неплохой.

В моем воображении вещь уже обретала плоть. Главной проблемой оставалось серебрение. Обычная натирка давала дешевый блеск, а ртутное золочение я не рассматривал даже. Мне требовался тонкий слой, а значит — гальваника. Вольтов столб? Наверное, можно. Он не был секретом для этого века, серебряные соли тоже существовали. Проблема крылась в деталях, в грязи и слабом токе.

Первая проба провалилась, в чем я и не сомневался. Медь плохо очистили, и серебро легло неопрятными серыми пятнами. Я демонстративно положил испорченную пластину на видное место. Хороший брак — лучший учитель.

Вторая попытка выглядела приличнее, но металл приобрел мутный, немного молочный оттенок.

К третьей пробе атмосфера в комнате изменилась. Суета исчезла. Люди перестали хватать заготовки замасленными пальцами, воду принесли чистейшую, а вольтов столб пересобрали так как я его начертил на бумаге. Приоткрытая створка окна впускала морозный воздух, разгоняя тяжелый дух растворов.

Я сидел почти неподвижно, сжимая набалдашник трости. Работать чужими руками — изощренная пытка для профессионала. Ошибку видишь за секунду до того, как рука исполнителя дрогнет.

Наконец, на третьей пластине серебро легло как надо. Я поднял ее к окну. Январское солнце скользнуло по металлу отблеском без мути.

Это был достаточный результат. Пусть слой лег не так безупречно, как мог бы в моей петербургской мастерской, для текущих целей его качества хватало. Наступило время заняться силуэтом.

Размер я определил примерно с ладонь. Слишком массивная фигура подавила бы собой перед, а крохотная — затерялась бы в дорожной грязи. Особенной заботы требовал центр тяжести. Чтобы конструкцию не раскачивало на колдобинах, я сместил основную массу вниз, к полудиску. В моем времени это назвали бы расчетом динамических нагрузок.

Мирон сортировал часовые винты, изредка пододвигая свечу к моим наброскам.

К вечеру доставили воск. Смешивая разные составы у жаровни, я добивался нужной пластичности. Комнату наполнил тяжелый дух смолы и копоти.

Работа в материале началась с основания-солнца. Фигура должна была вырастать из него органично, лишая зрителя ощущения, что перед ним обычная статуэтка на подставке. Постепенно из воска поднялась основная масса. Сверху силуэт напоминал стремительную каплю: сжатая передняя часть и расходящиеся веером лучи. Профиль я проработал в последнюю очередь, сохранив только строгость линий. Екатерина узнает себя не в зеркальном сходстве, а в транслируемой силе. Да, я решил взять ее за основной прототип. Уж личник смогут разглядеть. Надеюсь она простит меня за шалость.

Больше всего времени отнял плащ. Несколько попыток ушло в брак, пока я не добился нужной формы лучей, способных ловить свет каждым ребром. На гладком воске свечное пламя лежало бесформенным пятном, но на правильно выведенных гранях оно вспыхивало узкой полосой.

Для «красного огня» я предусмотрел место там, где лучи сходились с полудиском. Я долго думал как сделать лучше, мне было интересно создать оптическую иллюзию: сочетание красного стекла, зеркальной подложки и оловянной фольги в темной полости. Свет, входя внутрь под определенным углом, должен возвращаться искрой. Настоящее пламя зари не обязано светить каждому встречному, как бы высокопарно это не звучало.

К ночи восковая модель была закончена. Установив ее на деревянную подставку, я заставил Мирона медленно обносить фигуру свечой. Блик скользил по лучам, цеплял строгий профиль и рассыпался на основании. В этом объекте жил напор. Даже неподвижно стоя на столе среди мусора и обрезков, «Аврора» продолжала свое движение.

При взгляде сверху читалась идеальная капля — получилось. Даже то как спереди лучи складывались в зашифрованную литеру «А» — и то получилось.

Мирону было интересно что я делаю. Он очень скептически смотрел на этот промежуточный результат. Видимо, думал, что это итоговый вариант.

Что же, не буду разочаровывать мальца. Или буду?

Восковую «Аврору» я бережно уложил в деревянный ящик со стружкой, словно хрупкого младенца в колыбель: одного неосторожного движения хватило бы, чтобы превратить плод суточной работы в бесформенный комок. На следующий день литейщик, приглашенный Якунчиковым, долго разглядывал модель. Судя по его молчанию, он видел в заказе неминуемую головную боль.

Опасения мастера были мне понятны. Изящный на бумаге луч в металле часто оборачивается кошмаром: сплав может не пролиться, оставить раковину или застыть кривым выплеском. Требовалось найти грань между изяществом и технологичностью. Пришлось вносить правки на ходу: я сделал толще лучи у основания, добавил скрытой массы в полудиск и плотнее вплел ведущую руку в общий силуэт. Обновленная фигура выглядела лучше.

Первая отливка подтвердила наши страхи. Краевой луч не взял металл, профиль вышел смазанным, а у основания зияла уродливая раковина. Лавочник средней руки наверняка попытался бы замаскировать дефект полировкой, но я просто отложил брак в сторону. На столе уже скопилось достаточно свидетельств того, как дорого обходится спешка.

Вторая попытка была лучше. Грубый вариант, чуть темноватый, покрытый литейной коркой. Форма устояла, наклон сохранился.

Наступил черед тонкой работы, оправдывающей само звание ювелира. Штихель и надфиль стали моими главными инструментами. Снимая лишнее и рассматривая каждое ребро, я следил, чтобы резец не прошел слишком глубоко. Пемза усмиряла грубость металла, а полировщик, поначалу ворчавший на мои придирки, вскоре сам проникся интересом и начал требовать чистую ветошь. Когда ремесленник перестает быть простым исполнителем и начинает отвечать за результат, дело спорится.

Гальваника на сложной фигуре потребовала изрядного терпения. Плоская пластина, на которой я пробовал сам принцип работы не требовал особых умений в сравнении с фигурой. Ток капризничал в углублениях и на острых гранях. Малейший след от пальца или пылинка от пемзы грозили пятнами на серебре. Части, предназначенные для сохранения теплого латунного блеска, я закрывал отдельно. В итоге тело и профиль приобрели холодное сияние, напоминающее утренний свет на свежем снегу. Суровое, правильное лицо «Авроры» окончательно отделилось от золотистых лучей.

Роль черни заключалась в деликатной поддержке света; она скрывалась в узких пазах, подчеркивая глубину рельефа и не давая линиям сливаться. На создание «красного огня» ушло больше усилий, чем потребовала бы вставка любого природного самоцвета. Тончайшее стекло, лишенное мутных жил, легло поверх зеркальной подложки. Свет, проникая в эту оптическую ловушку, возвращался резкой красной искрой. Такая мистификация заставляла зрителя спорить, гадать и смотреть снова.

Параллельно на бумаге рождалась «Аврора Малая». Я занялся стилистическим переводом формы, если можно так выразиться. Латунная пластина с низким рельефом, скрытая литера «А» и эмалевая точка вместо стекла — такой знак можно было выпускать серией.

«Летящая Аврора» в серебре должна остаться единственной, личным символом Екатерины. Остальные вариации, от бюджетной латуни до изысканной черни, пойдут в мир как отголоски её триумфа.

Финальным штрихом стало проектирование крепления. Сажать фигуру на жесткий штырь было бы глупостью, первая же серьезная колдобина превратила бы украшение в опасный снаряд. Я разработал систему с винтовым стержнем, широкой шайбой для распределения нагрузки и кожаной прокладкой, гасящей вибрации. Срезной штифт служил предохранителем, в случае критического удара ломался копеечный металл, сохраняя в целости и машину, и саму «Аврору». В этот момент ювелирное изделие по своей сути выдавало во мне попаданца. Ведь только в моем времени было бы найдено объяснение такому креплению. Здесь — не поймут, но и ладно, пусть подумают, что это прихоть Саламандры.

Ночь накрыла мастерскую. Свеча коптила. Мирон спал, уткнувшись в тулуп прямо среди стружки и осколков стекла. Умаялся, я даже не заметил как он уснул. На столе царил рабочий беспорядок: испорченные пластины и чертежи с масляными пятнами.

А в центре этого хаоса возвышалось серебряное тело, золотистые лучи и строгий профиль, устремленный вперед. Маленький огонь в её основании вспыхивал в свете догорающей свечи, словно настоящая заря.

В этом предмете не было ни одного карата камней, зато он обладал ценностью иного порядка. Камень можно купить, а вот знак — только заслужить. В этом времени еще не знали слова «логотип» или «маскот». Зато я умудрился изваять символ женщины, переставшей прятаться. Пафосно? Но так и есть на самом деле.

Мне не терпелось увидеть, как такая «Аврора» разрежет сумерки в свете первых дорожных фонарей.

Рассвет застал меня за верстаком. Я и не заметил, как провалился в сон — просто на миг закрыл глаза, а очнулся уже так. Тело отозвалось затекшей шеей, на рукаве белели крошки пемзы. Свеча успела превратиться в кривой огарок.

На столе ждала своего часа «Летящая Аврора».

Поднесенная к окну фигурка порадовала. Серебрение легло без мутных пятен или серости в углублениях. Золотистые лучи тоже радовали, полировка оставила латунный блеск, не превратив в дешевую позолоту. Чернь зашла глубоко, прорисовав.

Красная капля у основания смотрелась сдержанно. Я заслонил окно ладонью и чуть довернул фигурку, пытаясь поймать боковой свет от огарка. В глубине стекла вспыхнула короткая искра. Поймал свет — отдал, сдвинулся — погас. То, что нужно.

Развернув «Аврору» к себе, я еще раз проверил крепеж. Винт сидел плотно, кожаная прокладка хоть и примялась, но пружинила. Срезной штифт я вынул, осмотрел и вернул на место.

За окном просыпался двор Якунчикова, хлопали двери, кто-то выводил лошадь, на морозе сочно ругался мужик.

Глядя на «Аврору», я представлял вечерние сумерки и тушу экипажа Екатерины. Вот она выкатывается из сарая, пахнет спиртом и нагретым металлом, а на передке дрожит серебряный профиль. Красный огонек ловит свет фонарей, прорезает мглу и вспыхивает на каждой кочке. Только там, над грязью московских дорог, станет ясно, что это не безделушка — бренд.

Показывать работу Якунчикову или Кулибину я не хотел. Один сразу начнет прикидывать маржу и плодить приказчиков, другой — спорить о сопромате и тряске, предлагая всё переделать ради инженерной чистоты. Хотя Кулибину интересно до жути. Мирон пусть ему рассказывает то, что видел. Нет, первой вещь должна увидеть сама Екатерина. Причем прямо у машины.

Я занялся футляром. Нужно было довести до ума деревянный коробок, обтянуть темной кожей и сделать внутри мягкую выкладку. Уложив фигурку в углубление, я проверил её. Внутри ничего не стучало, лучи не касались стенок, а красное стекло сидело как надо.

Рядом пылилась «Аврора Малая» — плоская пластина, которой была уготована судьба массового товара. Но выпускать её сейчас нельзя, это убьет идею. Дешевые копии и латунные поделки превратят символ в торговую возню. Я завернул наброски в бумагу и убрал под стопку чертежей. Позже. Всему свое время.

Сейчас волей-неволей мысли упрямо возвращались к Ивану. Он был под присмотром, да и Беверлей рядом. Вроде бы этого достаточно для спокойствия, но оно никак не приходило.

Короткий стук прервал мои раздумья, в комнату вошел Фигнер. Выглядел он неважно.

— Тать заговорил наконец-то, — сообщил он с порога.

Я повернулся к нему.

— Про заказчика?

— Не знает или пока успешно делает вид. Зато узнал другое.

Фигнер остановился у стола. Его взгляд просканировал окно, дверь, замер на мгновение на набалдашнике моей трости и только потом вернулся ко мне. Эта манера контролировать всё пространство была его коронной фишкой.

— И что это? — уточнил я.

— Брать вас живым. Если не выйдет — отходить. Охранника убить, если станет помехой.

Некоторое время я молчал. Значит, меня планировали вытащить из Москвы? Зачем?

Иван просто помешал. Он получил пулю потому что встал между мной и чужими аппетитами.

— Он уверен? — спросил я.

— В том, что ему вдолбили — вполне. Он мелкая сошка, лишнего таким не доверяют.

Фигнер рассказал, что Борис в состоянии родового бешенства. Его фамилию, двор и людей использовали как ширму для ловушки — такое не прощают.

Фигнер наконец присел, заняв край стула, будто готовый в любую секунду сорваться обратно в сени. Он положил на стол сложенный лист, исписанный именами, адресами и короткими пометками.

— Борис Николаевич начал чистку, — продолжил Фигнер. — Конюшни закрыты, все выезды контролируются, почту просматривают везде, где можно избежать скандала. У французских лавок и в местах найма прислуги теперь стоят его глаза. Ломовых извозчиков аккуратно расспрашивают через купцов.

— А внутри дома?

— Там в первую очередь. И да, московскому привратнику всыпали отдельно.

Я вспомнил ту ночь у ворот: кровь, снег, раненый Лодыгин и ответ от юсуповского «вахтера» тупое «не велено» из-за створки. Тогда я был слишком вымотан.

— Досталось за дело, — буркнул я.

— Борис Николаевич выразился схоже. Для князя позор, когда в его дом не принимают своего же человека в крови.

В этом была логика. Дом, закрывающий ворота перед своим в беде? Да уж, с такой точки зрения и правда — позорище.

— Мелких исполнителей накажут, — Фигнер кивнул на список. — Но мажордом… он решил действовать через «кухню».

— В буквальном смысле?

— Именно. Старая прислуга, женщина, раньше служившая у французов. Ей заплатили за информацию: где могут приютить человека на пару дней без лишних вопросов.

Палец Фигнера сдвинулся по списку ниже.

— Дальше — лавочник. Вино, пряности, постоянный поток прислуги. Он вывел на бывшего камердинера, а тот знает извозчика, который возит ночных седоков и умеет держать язык за зубами за плату.

Цепочка выглядела почти комично. Кухарка, лавочник, извозчик…

— Все в деле?

— Не обязательно. Один берет за молчание, другой помогает по старой памяти, третий просто боится отказать.

Я посмотрел на Фигнера. Он очень умело отслеживал связи, работа аналитика, а не рубаки.

— Брать будете на лавочнике?

— Нет. Рано. Схватим первое звено — остальные затаятся. Пусть думают, что путь чист.

— А если уйдет?

— Тогда мы хотя бы увидим, через кого.

О, как! Фигнер работал с вероятностями, оказывается.

— Борис выдержит этот темп?

— Сложно сказать. Его люди рвутся в бой. Я оставил при нем своего человека и попросил Якунчикова задействовать купеческие каналы.

Дворянская честь часто заканчивается бессмысленным криком, в то время как купец сначала выяснит, где человек ест и кому должен, и только потом решит, стоит ли поднимать голос.

— Что с Марией Федоровной? — спросил я.

Фигнер помедлил.

— Прямого распоряжения нет.

— Значит, ею могли просто прикрыться.

— Вполне.

— А Екатерина?

— К ней следов не ведет.

Стало легче. В глубине души я знал, что это все Коленкур, но где-то на задворках сознания мелькали Романовы. Мне совсем не хотелось видеть Екатерину в списке тех, кто заказывает нападения в переулках.

— Коленкур?

Фигнер поднял глаза. А чего он удивился? Видать, что-то накопал.

— Подозревать можно сколько угодно. Доказательств нет.

— Что требуется от меня?

— Ничего, не мешать.

Я невольно усмехнулся.

— И еще, — добавил он. — Позвольте ссылаться на ваше согласие, когда буду говорить с Борисом Николаевичем.

Я покосился на Фигнера. Согласие на что? На арест Коленкура? Или одобрямс действий Фигнера? Скорее последнее.

— Разрешаю.

— Якунчикову передайте этот список. Через рынки сведения разойдутся быстрее.

На втором листе были только точки: бани, извозчичьи дворы, кухни больших домов, трактирные закоулки. Странная армия без мундиров и знамен, которая узнает новости раньше любой полиции.

За окном заскрипели полозья. Дом Якунчикова жил своей деловой жизнью.

Фигнер умел работать в тени, видел привычки и слабости людей. Именно такому человеку стоило дать карт-бланш.

— Действуйте, Александр Самойлович. Бориса — сдерживать, мажордома — не спугнуть. Якунчикова я беру на себя.

— Этого достаточно.

Он поднялся и забрал бумаги, оставив один список.

Дверь закрылась.

С уходом Фигнера всё лишнее отсеялось, оставив меня наедине с чертежами. Сама идея уже не требовала обдумывания — она давно вызрела, пройдя через бессонные ночи и понимание того, что воздух в оружии должен работать стабильно. Никаких «примерно» или «на глазок», иначе затея не стоит ни английской стали, ни времени, ни уже пролитой крови.

Рассыпав бумаги по столу, я вгляделся в детали будущего узла. Резервуар, малая камера, впускной и выпускной клапаны — на бумаге всё выглядело отлично, как всегда и бывает. Чертеж вообще штука великодушная: здесь любая резьба выходит ровной, сталь не крошится от перекала, еще и конус садится точно в середину седла. Железо, в отличие от бумаги, шуток не понимает.

Якунчиков выделил временную мастерскую в дальнем крыле дома, подальше от любопытной дворни. Маскот еще можно было сделат в моей комнате, а вот с редуктором дела обстояли иначе. Условия здесь были спартанские, зато стол, тиски и жаровня под рукой позволяли работать. Рядом на промасленной тряпице поблескивала отобранная английская сталь Рябушкина. До моей петербургской мастерской, где я мог найти нужный надфиль с закрытыми глазами, этому углу было далеко, но для сборки первого узла — сойдет.

В сопровождении Мирона появился Кулибин на своей коляске. Старик успел отдохнуть ровно настолько, чтобы снова стать вредным. Мальчишка, сжимая в руках чистую ветошь, с любопытством пытался понять что происходит и как это связано с давешней «Авророй».

Кулибин бесцеремонно сцапал чертежи. Долго шевелил губами, вглядываясь в линии, и наконец ткнул костлявым пальцем в клапан:

— Тут потечет.

Чего? Я обернулся прищурившись.

— Если седло сядет с перекосом — потечет, — согласился я.

— С первого раза оно иначе и не сядет. В такой-то малости. — Он провел ногтем по нарисованному конусу. — И пружина подведет. Ослабнет — начнет травить.

— Для этого я и предусмотрел регулировочный винт.

Кулибин глянул на меня приподняв бровь.

— Винт должен идти строго по оси. Иначе конус потянет вбок, и вся работа псу под хвост.

Да откуда тебе знать, старик? Я же даже не рассказал что это такое. Я раздраженно подошел и начал разглядывать чертежи. А ведь в его словах есть здравое зерно.

Для первого испытания мы решили не размениваться на всё ружье. Никаких лож и стволов. Делаем, да, именно делаем, ведь старик не отвяжется. Он ведь понял, что маскота я спрятал, а он так и не увидел результат. А спросить напрямую — гордость не позволяет. Иного объяснения я не вижу, почему он мне помогать собрался.

Я решил сделать малый резервуар, промежуточную камеру и клапан между ними. Если этот узел не научится держать воздух, остальное можно даже не начинать.

Мирон подал бронзовый обрезок, который Кулибин припечатал к рабочей доске. Бронза пойдет на седло, сталь — на иглу. Кожу решили оставить только для внешних прокладок; в самом клапане ей не место. От влаги разбухнет, от давления поплывет — оружие не имеет права на такие капризы.

Самая ювелирная работа началась с седла клапана. На чертеже оно занимало меньше ногтя, а в реальности требовало огромного внимания. Стальная игла должна была садиться в него без малейшего зазора. Воздух — материя коварная: он просочится там, где вода еще задержится.

Старик работал в полной тишине, изредка недовольно сопел, отодвигая деталь, чтобы прищуриться и снова взяться за притир. Мирон действовал на подхвате — свеча, вода, ветошь. Когда он по привычке потянулся к детали раньше времени, Кулибин, не оборачиваясь, буркнул:

— Не хватай. Сначала запомни, где лежит.

Мальчишка сразу отдернул пальцы и впредь подавал инструмент только после разрешающего жеста. Учится на лету.

Пружину выудили из часовых запасов: укоротили, отпустили и заново поджали. Вышло грубовато, но для первого теста — приемлемо. Больше досаждал регулировочный винт. Нарезать мелкий шаг резьбы — та еще пытка. Но я же ювелир, справился.

К вечеру на столе лежала нелепая железная конструкция с торчащей трубкой и временной стяжкой. В ней не было никакого изящества, она вся была в мокрых пятнах от пальцев и грубых царапинах. Любой придворный ювелир посоветовал бы выкинуть этот хлам, а мне она нравилась.

Испытывать воздухом я не решился. Сжатый воздух при поломке — злобная штука, он копит энергию, чтобы в один миг превратить железо в осколки. Вода в этом смысле безопаснее.

Мирон встал к насосу, который достал Фигнер у градоначальника. Как оказалось — насос один из тех первых вариантов, что сделали мы с Кулибиным. В Москву завезли несколько по указу с Петербурга. Когда мы впервые увидели это чудо даже посмеялись над некоторыми кривоватыми деталями. А ведь лучшие, даже модернизированные образцы, столица оставила у себя.

Кулибин оперся на край стола. Я не сводил глаз с клапанного узла.

Мирон позвал мужиков и те качнули рукоять. Раз, второй, третий…

Вода заполнила сосуд и добралась до узла. Несколько секунд было тихо, а потом у регулировочного винта пробилась тонкая, едва заметная ниточка влаги. Кулибин шумно втянул воздух носом.

— Еще раз, — скомандовал я.

У седла набухла тяжелая капля. Следом за ней — вторая. Кожаная прокладка сдалась, выпустив из-под себя мутную лужицу.

— Довольно.

Наш первый редуктор тек в трех местах сразу. Старик снял очки и принялся методично протирать стекла рукавом.

— Винт косит.

— Вижу.

— Седло не держит.

— Согласен.

— Кожа здесь — дрянь.

Я еле удержался от колкости.

Кулибин посмотрел на меня с раздражением:

— И что, ты доволен этим безобразием?

— Нет.

— А вид такой, будто доволен.

Я притянул к себе мокрый узел, подставляя его под свет свечи:

— Зато теперь мы точно знаем, где именно всё ломается.

Старик промолчал, но тут же взял иглу и провел по ней пальцем, примериваясь к новой задаче. Эх, как же не хватает Прошки и моих инструментов.

Мы разобрали конструкцию до винтика. Кожу из центрального узла выкинули. Сердце клапана обязано быть металлическим. Седло — глубже, игла — жестче, а винт — только через направляющую, чтобы исключить боковой увод.

Я быстро набрасывал правки. Рука двигалась по инерции.

Мирон, вертя в руках разбухшую прокладку, тихо заметил:

— В машине ведь так же… На бумаге чисто, а в деле грязь набьется, и всё наперекосяк.

Кулибин впервые за вечер посмотрел на ученика с одобрением:

— Бывает, малый. Умный мастер всегда думает о том, как деталь грязи портиться начнет.

Эту мысль стоило запомнить.

К ночи на столе всё еще не было готового прибора. Были лишь мокрая ветошь, перекошенный металл и новый чертеж.

Для одного дня этого было более чем достаточно.

Бракованные детали остались на столе. На следующий день мы продолжили. День за днем мы возились с моей идеей редуктора. Дошло до того, что Кулибин предложил сделать весь необходимый инструментарий для моей работы. Но это было глупо, быстрее приедет мой ученик, чем Кулибин закончит работу. Так мы и возились с моими чертежами.

Кулибин снова склонился над злополучным клапаном. Мирон находился рядом, сосредоточенно изучая в пальцах пружину. Мальчишка хмурился с таким серьезным видом, что я едва подавил улыбку.

Редуктор требовал свежих мыслей. Можно было и дальше до глубокой ночи мучить Кулибина и гонять мальчишку за водой, но толку в такой осаде было мало. Все же, придется дождаться Прошку с моими инструментами. Мой ученик все же рукастее, чем Мирон, ювелирный же подмастерье, в конце концов.

Следовало переключиться на задачу попроще. Проведя по бумаге прямую линию, я обозначил контур будущего изделия. Я действовал по наитию. Не следил, что делаю. Ведь мысль о том, что я зря гоняю Кулибина с Черепановым, прочно укоренилась. Я увлекся расписывая какой-то узор на бумаге.

Трость? Да, похоже. Кстати, надо будет со своей разобраться. Я достал свою неизменную спутницу с саламандрой и протянул ее Кулибину, вкратце рассказав о том, что она не сработала. Кулибин поворчал на то, что некие ювелиры могли бы иногда и бережнее относится к таким вещам. Я его не слушал, тем более он начал увлеченно что-то говорить Мирону, раскрывая секреты моей трости.

Я смотрел на свой набросок и видел трость. Нужно будет сделать из него рабочий инструмент. И да, это не для меня.

Беверлей выразился о восстановлении Ивана достаточно, чтобы сделать выводы о его возможных проблемах, впереди его ждала изматывающая борьба со слабостью. Пройдет месяц, а может и два, прежде чем он снова научится двигаться так, чтобы посторонний глаз ничего не заметил. А пока ему нужна опора.

Мысль об Иване, вынужденном опираться на палку, вызывала странное раздражение. Я упрямо представлял Ваню как богатыря. Какая еще трость?

Тяжело все же не обманывать себя. Я принялся за расчеты. Рост Ивана, размах его плеч, ширина крупной ладони — всё имело значение. Трость должна была стать продолжением руки. Слишком короткая погубит спину, слишком длинная превратится в обузу на ступенях или в экипаже. Важен был и вес.

Дерево выберем плотное, с прямыми слоями. Если в закромах Якунчикова найдется добрый ясень или клен — возьму их. Орех выглядит богаче, но красота сейчас шла последним пунктом. Внутреннюю полость под клинок делать нельзя, это ослабит стержень; лучше оставить его монолитным и крепким, а само оружие спрятать в рукояти. Нижнюю часть стоило усилить сталью.

Рукоять я набросал широкую, под полную ладонь, чтобы Иван мог переносить на неё весь свой вес. Верхняя часть должна лежать плотно, не врезаясь в мясо и не натирая кожу при долгой ходьбе. Первый вариант чертежа я перечеркнул как слишком изящный, второй и третий — тоже. Четвертый вышел грубоватым, зато функциональным, вытянутая форма, мягкий упор и небольшой выступ, чтобы рука не соскользнула на морозе.

Наконечник потребовал отдельного листа. Гладкая железная пятка на льду — штука коварная. Стоит перенести на неё вес, и опора уедет в сторону. Пришлось конструировать двойную систему: домашнюю гладкую насадку и уличную, снабженную коротким стальным зубом. Этот зацеп поможет на мерзлой грязи или скользкой ступеньке, не пугая при этом прислугу видом боевого шипа. Крепление выбрал самое примитивное — винт и поперечный шпень. Ломаться здесь было нечему.

Позади вырос Кулибин. И как он умудрился подкрасться на своей коляске? Или это я так увлекся?

Старик изучил чертеж рукояти и коротко бросил:

— Не себе делаешь.

Я промолчал. Подвинув лист к себе, Кулибин взял ручку и добавил у пятки небольшой боковой крюк.

— Для экипажа пригодится. За ступень цеплять, чтобы одной рукой подтягиваться легче было.

Я присмотрелся — дельное замечание. Ивану действительно понадобится возможность зацепиться за край, чтобы нога не соскользнула на подъеме. Крюк можно было вписать в геометрию пятки так, что со стороны он казался бы просто утолщением.

— Годится, — подтвердил я.

— Только не вздумай украшать рукоять, — буркнул Кулибин, возвращая ручку. — Такую он в руки не возьмет.

Я с ним был согласен. Дай Ивану трость с серебром и камнями, он примет ее с таким лицом, что всем станет неловко.

— Оставим ее простой, — согласился я. — Разве что малую метку поставлю под ладонью.

Кулибин лишь недовольно поморщился, считая это лишним, но без личного клейма я обойтись не мог. Маленькая саламандра на внутренней стороне — если Иван её и заметит, то не сразу.

Наверное, все же нужна банальность, спрятать внутри трости клинок, эдакое короткое жало. Оно должно выниматься простым поворотом и резким рывком, при этом сама трость должна оставаться в руке как точка опоры. Ивану нужна возможность защищаться, не теряя равновесия. Бронзовая втулка внутри стержня примет трение на себя.

Мирон оторвался от моей полуразобранной трости:

— Это тоже к машине?

— Для человека, Мирон. Хотя я его раньше считал машиной.

Кулибин крякнул. Мальчишка понимающе махнул головой и больше не лез с расспросами.

Сумерки за окном сгустились. На моем столе лежали два начала: разобранный, сочащийся водой узел для будущего оружия и чертеж трости для человека, закрывшего меня собой.

С редуктором всё было просто, нужен Прошка и мои инструменты. С тростью приходилось думать со стороны Ивана, с учетом его интересов. Завтра начну поиск дерева, подгонки втулки и работы со сталью. Трость будет делаться строго под тяжелую Иванову ладонь.

На улице послышался шум. Я выглянул на улицу. Кажется, Прошка приехал.

Да твою ж…

У ворот стоял чужой дорожный экипаж. Снег плотной коркой облепил колеса, лошади с шумом выталкивали пар из ноздрей, а кучер застыл на облучке.

Возле кареты, энергично стряхивая снег с рукава, распоряжался Денис Васильевич. Даже дорожная слякоть не могла приглушить его гусарскую искру. Давыдов в своем репертуаре.

Толстой прислал гусара. Я невольно помянул графа крепким словом. Впрочем, зная его нрав, иного ожидать не стоило. Ранение Ивана Толстой наверняка воспринял как личное оскорбление, эдакую пощечину его авторитету и его людям.

Дверца экипажа распахнулась шире, и на снег кубарем вылетел Прошка.

Мальчишка выглядел так, будто его протащили через всю Россию: шапка набекрень, щеки пунцовые. В руках он судорожно сжимал тяжелый ящик, словно там лежали чертежи по спасению империи. Заметив меня, он оцепенел на мгновение, а потом его лицо аж засияло.

Рванул он прежде, чем я успел сделать пару шагов навстречу. Забыв о приличиях и тяжести ноши, Прошка летел через двор.

— Григорий Пантелеевич!

Он едва не снес меня своим сундуком. Ящик в последний момент едва не прилетел мне в раненую ногу — пацан спохватился, нелепо дернулся и остановился, выбирая между желанием обнять меня или бросится в ноги с облегченным ревом.

Я сам сгреб его за плечо.

— Да живой я, дурень. Видишь?

Прошка на секунду уткнулся лбом мне в грудь. Сейчас он снова напоминал того затравленного дворового мальчонку, каким он был в первую нашу встречу.

— Я думал… — выдавил он и тут же замолк.

— Посмотри-ка, вымахал-то как…

Судорожно втянув холодный воздух, он отстранился и размашисто вытер лицо рукавом, спешно напуская на себя деловой вид.

— Варвара Павловна всё собрала. Малые сверла я сам доложил. И притиры. И ваши тонкие шаблоны, и винты из малого ящика… Еще велела передать: если вы снова попадете в передрягу, она сама приедет и устроит вам разнос.

— Узнаю ее почерк.

— Она очень сердилась, — серьезно добавил Прошка.

Я не сдержал усмешки.

Боковым зрением я заметил движение. Пару секунд я не верил своим глазам, пока не повернул голову, заставляя разум зафиксировать чудный образ.

Из экипажа вышла Элен.

Мир вокруг будто сузился, передо мной стояла женщина в темном дорожном плаще с меховой оторочкой.

Заметив меня, она сделала порывистый шаг, потом еще один. Ее взгляд ощупал мою ногу, задержался на трости, и наконец остановился на моем лице. Столько накопленного за версты пути страха плескалось на ее лице, что я растерялся.

— Григорий… — голос ее почти сорвался.

Я подбирал слова, от «Рад видеть», до «вы зря беспокоились», но ничего не мог вымолвить. Уж очень неожиданным стал ее приезд.

Элен подошла, ее ладонь на мгновение осторожно коснулась моего рукава.

— Мне сказали, вы ранены.

— Пустяки.

— Вы не исправимы.

— Заживает как на собаке, правда.

Она выдохнула. Попытка улыбки вышла бледной, пальцы всё еще продолжали сжимать ткань моего сюртука.

За ее спиной Давыдов командовал разгрузкой веще, Прошка наблюдал за нами со странным выражением лица.

И тут на крыльцо вышла Татьяна.

Накинутая на плечи шаль, убранные волосы, образцовая хозяйка. Только взгляд выдал ее работу, она разом зафиксировала мою руку, пальцы Элен на моем рукаве, присутствие Давыдова и дорожную карету.

Спустившись на пару ступеней, Татьяна обозначила легкий поклон.

— Добро пожаловать. Мороз сегодня крепкий, гостям нужно согреться. Прошу в дом.

Мягкий голос без властности, зато все присутствующие невольно обернулись. Купеческая дочь принимала титулованных гостей с достоинством.

Элен обернулась.

Женщины мерили друг друга взглядами, проводя невидимую инспекцию.

— Благодарю вас, — ответила Элен. — Но я не задержусь.

— Позвольте хотя бы подать горячего в дорогу, — ответила Татьяна. — Уезжать из моего дома голодным и замерзшим не дóлжно.

Сказано было так, что возражение выглядело бы грубостью, поэтому Элен чуть склонила голову:

— Вы очень добры.

Я стоял между ними, ощущая себя последним идиотом. Какая-то Санта-Барбара, в самом деле. Они бы тут еще гладиаторские бои устроили

Давыдов подошел ко мне, протягивая пачку писем.

— Григорий Пантелеич, — он крепко пожал мне руку. — Тут от Федора Ивановича. И на словах: спасибо. Иван для него почти семья.

— Он жив. Беверлей сотворил чудо.

Давыдов кивнул, став вмиг серьезным.

Элен снова поймала мой взгляд.

— Я рада, что вы живы.

— Я тоже рад твоему… вашему приезду, — выдавил я.

Она помедлила, словно чего-то ждала. Но я молчал. Не здесь, я не из тех, кто показывает свои эмоции на всеобщее обозрение.

Глаза потемнели.

— Мне пора.

Татьяна уже распорядилась: в карету передали кувшин с горячим напитком и завернутые в полотенце пироги. Слуги засуетились. Татьяна подошла к Прошке и потянула за ручку его бесценный ящик.

— Тяжелый?

— Я сам, сударыня.

— Конечно, сам. Но сперва — за стол. А после покажешь Григорию Пантелеевичу свои сокровища.

Прошка возмущенно глянул на меня, дескать, какая еда, меня работать вызвали, дабы мастеру помочь? Я был занят тем, что пытался понять что происходит с Элен, поэтому только буркнул:

— Иди. У голодного мастера рука дрожит, а нам нужна точность.

— Да я не хочу… — живот пацана издал предательское урчание.

Татьяна спрятала улыбку, опустив глаза.

— Вот и проверим.

Когда Прошка, покраснев, поплелся за ней, я перевел взгляд на Элен.

Она уже скрылась в экипаже. Перед тем как закрылась дверца, она бросила на меня последний взгляд.

— Берегите себя.

— Постараюсь.

Она лишь качнула говолой. Не поверила.

Карета тронулась, исчезая за воротами. Я остался на пустом дворе с письмами Толстого в руках.

Прошка на пороге послушно снимал шапку, внимая тихим наставлениям Татьяны.

Давыдова устроили в горнице, поближе к пышущей жаром печи. Несмотря на бодрый вид, лицо Дениса Васильевича, протрусившего по российским трактам, выдавало крайнюю степень изнеможения. Грея ладони о чашку, он ел неспешно и сосредоточенно. На вопросы Якунчикова отвечал лаконично, сохраняя вежливую дистанцию.

Прошку Татьяна деликатно отсадила в сторону, выставив перед ним миску дымящихся щей и добрый ломоть хлеба. Мальчишка дергался, бросая красноречивые взгляды то на меня, то на заветный ящик. Его буквально распирало от желания немедленно вскрыть замки и похвастаться привезенным добром. Едва заметным жестом я приказал ему сидеть на месте. Прошка надулся, взял ложку. Умница, знает, что для ученика слово мастера — закон. Растет мальчишка.

Я устроившись у печи раскрыл письма Толстого — по яростному нажиму казалось, что бумагу кромсали саблей. Федор Иванович не стеснялся в выражениях. Под раздачу попали все: и Москва, и дороги, и нерасторопная охрана, и коновалы-лекари и, разумеется, моя личная манера влипать в кровавые неприятности. Отдельный абзац, обильно приправленный желчью, предназначался тем, кто позволил Ивану принять удар в одиночку.

Для Толстого Ивана был живым вложением человеческого капитала, если можно так выразиться, и ранение охранника воспринял как личную оплеуху. Я пробежал глазами текст, решив запомнить наиболее забористые обороты.

— Федор Иванович просил передать, — голос Давыдова отвлек от писем, — что Ивану обеспечат лучший уход. Люди, деньги, лучшие врачи и караул. Если потребуется перевозка — организуем в лучшем виде.

— Беверлей запретил перемещения, — напомнил я.

— Значит, сделаем крепость из того места, где он лежит.

Я уже собирался расспросить о других новостях, когда из коридора донеслись возмущенные возгласы Лодыгина. Александр Михайлович в очередной раз пытался доказать домочадцам Якунчикова, что врачебные запреты писаны для простых смертных, но не для него.

Дверь распахнулась. В горницу ввалился Лодыгин с таким видом, будто он самолично выиграл небольшое сражение. Плечо стягивала повязка, сюртук висел на одном плече, лицо осунулось. В здоровой руке он победно сжимал стакан, от которого за версту разило явно не колодезной водой.

Лекарь запретил ему пить, вставать, волноваться. Лодыгин, судя по всему, решил пойти по списку от обратного, дабы не прослыть покорным пациентом.

— Барон, — он уставился на меня, — я уж грешным делом подумал, вы предпочли забыть о нашем деле.

Чего? Сдурел болезный?

Прошка уставился на него с ложкой во рту. От Лодыгина исходила такая волна бестолковой энергии, что у меня аж зубы начинали ныть.

— Александр Михайлович, надеюсь манеры вы по пути не потеряли.

Я жестом показал на Давыдова:

— Позвольте представить. Денис Васильевич Давыдов. Александр Михайлович Лодыгин.

При обмене поклонами Лодыгин подобрался. Давыдов мерил юнца оценивающим взглядом. Обычно так смотрит мастер на сырье пытаясь найти скрытые дефекты.

— Граф Толстой упоминал о вас, Александр Михайлович, — обронил Денис Васильевич.

— Вряд ли в лестных тонах, — не растерялся Лодыгин.

— Он был краток, да. Оно и понятно, ведь вы сами вымочили свою репутацию, когда затеяли дуэль при таких… неоднозначных обстоятельствах.

Лодыгин вскинул подбородок:

— Я действовал согласно правилам чести.

— Ну да, ну да. Честь без рассудка, — Давыдов окинул взглядом его повязку и стакан, — ведет в могилу.

— Я не мальчик, чтобы читать мне нотации!

Давыдов технично погасил искру, не дав ей разгореться. Он говорил как старший по званию с нерадивым кадетом.

— В каком полку состоите?

— Пока ни в каком.

— Лошадь?

— Э… Хм… Держусь.

— Пистолет?

— Стреляю без промаха.

— Сабля?

Лодыгин наклонил голову, будто спрашивая: «Что происходит?»

— Учился у лучших.

— А приказ исполните? Даже если он вам не по нутру?

Хорош Давыдов. Вопрос был коварным, ведь по сути вся спесь Лодыгина разбилась об это простое «умеете ли вы подчиняться».

— Если приказ не бесчестен… — наконец выдавил он.

— Значит, пока не умеете, — Давыдов будто сделал пометку в уме.

Я не вмешивался. В этой экзекуции был смысл, как мне кажется. Давыдов будто прощупывал «материал». Похоже на случай, когда в камне скрыто избыточное внутреннее напряжение.

В горницу вошла Татьяна Лукьяновна с горячим сбитнем. Заметив стакан в руке Лодыгина, она нахмурилась. На ее лицо отобразилось усталое сочувствие хозяйки к гостю, который упорно вредит сам себе. Александр Михайлович под этим взглядом внезапно смутился и поставил стакан на стол.

Прошка, тем временем, закончил есть. Татьяна повернулась к нему:

— Наелся? Пойдем, покажешь свой ящик. Уберем его в сухое место.

— Там инструмент! — Прошка включил «мастера». — К печке нельзя, пересохнет. И в сырость нельзя.

— Выберешь место сам, — улыбнулась она. — Я прослежу, чтобы никто не трогал.

Пацан посмотрел на нее с обожанием. Татьяна выдала ему то, в чем он нуждался — признание его статуса. Лодыгин наблюдал за этой сценой с недоумением. В его мире иерархия строилась на чинах, в доме Якунчикова этого не было.

— Вы дрались плечом к плечу с бароном? — Давыдов вернул внимание Лодыгина к себе.

— Да.

— Почему? Могли бы отступить и оставить его.

— Я не бегаю от драки.

— Иногда отход — это маневр.

Лодигин снова заводился.

— Я не трус.

Давыдов хмыкнул. Я, кажется, начал догадываться о том, чего хочет Давыдов и решил подбросить дров в огонь:

— Денис Васильевич, этот герой саботирует лечение.

— Барон!

Лодыгин опешил нахмурился.

— Вы хотите забрать его с собой? — я озвучил очевидное, разглядывая задумчивое лицо Давыдова.

Лодыгин глядел на Давыдова с такой надеждой, что мне стало почти жаль его. Вот и наживка для заблудшей души: кони, сабли, мундир и смысл жизни в уставе.

— Посмотрим, — Давыдов не спешил с обещаниями. — Переговорю с родней. Если Александр Михайлович готов.

— Я готов! — выпалил Лодыгин.

— Нет, — Давыдов остудил его пыл. — Вы только хотите быть готовы. Это разные вещи.

Лодыгин проглотил замечание. Впервые на моей памяти он не полез в бутылку.

— Для начала — извольте поправиться, — закончил Денис Васильевич. — Рану не бередить, с бароном до моего отъезда не стреляться. Если не справитесь с этим — забудьте.

Гусар в лице Лодыгина? Буйная смесь.

Впрочем, если из бракованного камня иногда получается сносная огранка, то и из этого юнца война может выбить что-то путное. Главное, чтобы он не успел выбить мозги кому-нибудь еще до того, как примет присягу.

Остаток дня прошел без потрясений. Прошка разложил инструменты, показывая что привез. Давыдов общался с Лодыгиным.

На ужине они продолжили разговаривать. Александра Михайловича определили по правую руку от меня. Выглядел он бодрее. И хотя рана явно тянула мышцы, а каждое движение давалось Лодыгину тяжело, взгляд его остался вызывающим. В нем снова проснулся тот тип дворянина, которому мало просто остаться в живых, нужно, чтобы окружающие оценили изящество этого акта.

Напротив расположился Давыдов. Он ел основательно и попутно снабжал Якунчикова сводками о состоянии тракта и ценах на вино. По его словам, в Петербурге Толстой сперва устроил всем разнос на словах, затем перешел к эпистолярному жанру, попутно распекая каждого, кто попадался под руку, и лишь после этого отправил Дениса Васильевича в Москву.

Прошка, сидевший ниже по столу рядом с Черепановым, уже успел отогреться. Руки у парня чесались. Ему не терпелось приступить к работе, которую я ему вкратце обрисовал. Мальчишка держался молодцом, не лез с вопросами и не тараторил. Вырос парень, ничего не скажешь.

Мне бы радоваться такому раскладу: инструмент на месте, ученик прибыл, Давыдов привез новости. Но весь вечер внутри скребло раздражение.

Внезапное явление Элен и ее столь же стремительное исчезновение оставили неприятный осадок. Она увидела, что здесь я окружен заботой; Татьяна же явно увидела в гостье нечто большее, чем «старую знакомую». Глупая история какая-то.

Лодыгин расспрашивал Давыдова о его службе, цедя вино из фужера.

Разговор мог бы сойти на нет, если бы не случайность. Давыдов упомянул, что прибыл с Элен. Лодыгин аж преобразился, взгляд непроизвольно метнулся к дверям.

Приехали. Я и раньше подозревал, что за его вызовом кроется не только юношеская дурь, но одно только имя молниеносно изменило его поведение, его глаза забегали, руки слегка подрагивали. Точно псих.

— Кстати, Александр Михайлович, — я отложил приборы, — насколько близко вы знакомы с Элен?

Юноша замялся, задумчиво проводя пальцем по краю бокала, пытаясь унять волнение.

— При чем тут близость? Есть женщины, чье доброе имя порядочный человек не должен оставлять на растерзание сплетникам.

— Скользкий ответ. Тем не менее, вы бросились на защиту ее чести с пистолетом в руках. Ваша инициатива? Или кто-то подсказал?

Лодыгин вскинул глаза:

— Нет.

— Уверены?

Он промолчал, за столом сразу стало тише. Якунчиков вдруг крайне заинтересовался каким-то вопросом Кулибина, Давыдов смотрел на юношу довольно хмуро. Татьяна Лукьяновна, распоряжаясь чем-то у двери, тоже не пропустила ни слова.

Лодыгин медленно выпил, словно вино было ему нужно для того, чтобы выиграть время.

— Она никогда не говорила о вас дурно, — выговорил он. — И не стала бы. Вы напрасно ищете подвох там, где его нет.

— Тогда зачем был нужен этот цирк с вызовом?

— Потому что вокруг нее плели мерзости!

Почувствовав мой скепсис, он заговорил быстрее, пытаясь защитить свой хрупкий идеальный мир. По его словам выходило, что после пожара и всей той истории Элен оказалась в крайне уязвимом положении. В свете шептались, будто я виноват в этом пожаре, ее хотели сжечь из-за меня. Кто-то намекал прямо, кто-то вздыхал в соседних комнатах.

А Элен, по версии Лодыгина, хранила скорбное молчание. Почти.

— Она защищала вас и даже сказала, — выдавил он после паузы, — сказала, что вы вряд ли способны постичь тонкости высшего общества.

О как. Опытная женщина просто дала направление, а остальное дорисовали юношеское тщеславие и гормональный коктейль в голове «защитника».

— И на основании этого вы решили, что дуэль — выход?

— Я решил, что не имею права оставаться в стороне.

Он говорил это искренне, и в этом была самая паршивая часть истории. В его картине мира всё выглядело именно так: благородная дама страдает, свет злословит, и только он, рыцарь без страха и упрека, готов покарать обидчика.

Злиться на него больше не получалось. Раздражение осталось, но теперь я видел перед собой жертву манипулирования.

Элен. Да нет же, не может быть. Он просто неправильно понял ее. А если она его хорошо знала, то могла ли она довести до него нужный ей посыл? Вполне, она умная женщина, уж точно сумела бы понять что на уме у этого мальчишки. Как же бесит все это.

Давыдов отодвинул от Лодыгина бокал.

— На сегодня достаточно.

Лодыгин дернулся возразить, но встретил взгляд гусара и покорно стих.

Ужин продолжался, но для меня еда потеряла вкус. Мирон шепотом расспрашивал Прошку об инструментах, Татьяна занималась беседой с Кулибиным, Якунчиков обсуждал дела.

А у меня перед глазами стояла встревоженная Элен во дворе.

И другая Элен, которая подносила спичку к пороховому погребу в голове Лодыгина. Обе были настоящими.

Зачем так сложно, Элен? Ради чего?

Под благовидным предлогом перевязки и отдыха Лодыгина наконец спровадили в опочивальню. Лишение вина юноша встретил с миной человека, пережившего госизмену.

Настроение было паршивым. Хотелось бросить всё, уйти в мастерскую, поработать с металлом или камнями, чтобы успокоится. Но моим планам не суждено было сбыться — дорогу преградил Давыдов.

— О Лодыгине надо поговорить, — негромко бросил он.

Я устало прикрыл глаза. Какой там редуктор, когда по дому бродит ходячее недоразумение, способное превратить любую гостиную в тир для дуэлянтов.

Договорить Денис Васильевич не успел. В дверях, словно материализовавшись из воздуха, возник Фигнер. Пропустивший ужин по каким-то своим делам, поручик выглядел собранным.

— Если речь об Александре Михайловиче, — отчеканил Фигнер, — мне следует быть в курсе.

Давыдов медленно развернулся. В воздухе тут же запахло грозой. Два человека внезапно уперлись лбами в одну дверь.

— На каком основании? — осведомился Давыдов.

— Ее Императорское Высочество Екатерина Павловна приставила меня к Григорию Пантелеевичу для охраны. Господин Лодыгин слишком завязан на дуэль. Значит, может мешать выполнению приказа.

Аргумент был убойный. Екатерина поставила — Фигнер исполняет. Давыдов, будучи человеком тертым, спорить не стал. Переть против воли Романовой он не собирался.

— Понятно, — кивнул Денис Васильевич. — Но и я здесь не на прогулке. За моей спиной граф Толстой и Сперанский. Закрывать глаза на дело, которое мне поручено, я не намерен.

Я невольно хмыкнул, поглаживая пальцем саламандру на трости.

— Прекрасно. Екатерина Павловна делегировала Александра Самойловича, Сперанский подписал вам бумаги, Толстой шлет депеши, густо сдобренные «горячим словцом». Не слишком ли много опекунов на мою скромную персону? Может, пригласим еще кого-нибудь, чтобы мне объяснили, как правильно дышать?

Окинув коротким взглядом мою многострадальную конечность, Давыдов парировал:

— С этим вы и без начальства справляетесь из рук вон плохо.

Фигнер промолчал, хотя уголок его рта едва заметно дернулся. Сдержался. И на том спасибо — еще один остряк в моем окружении явно был бы лишним, хотя, судя по всему, вакансия уже закрыта.

Шутки шутками, а ситуация складывалась паршивая. Вокруг меня сплетались чужие руки. Все вроде бы играли за меня, но каждый уже примерялся, как получить свою выгоду.

— Говорите уже, — вздохнул я.

Давыдов начал с места в карьер:

— Толстой велел присмотреться к Лодыгину.

— В гусары? — уточнил Фигнер, приподняв бровь.

— Именно. Если парень окажется просто горячим, а не гнилым.

Фигнер перевел взгляд на меня. Ужина ему вполне хватило, чтобы сделать вывод: Лодыгин просто дурачок, которого подтолкнули, а не идейный враг. Виноват, но излечим.

— Подтвердилось? — спросил я у Давыдова.

— Вполне.

— Он же опасен. В первую очередь для самого себя.

— Потому и нельзя его здесь держать.

Ох уж эта давыдовская манера — бить короткими фразами. Я раздраженно постучал пальцами по трости.

— Он вспыльчив и ведется на «красивые жесты». Его уже использовали.

— И все же, — подал голос Фигнер. — Оставите его в Москве — и его используют снова. Идея с гусарами — прекрасна.

Давыдов посмотрел на поручика с одобрением. Оценка «по пользе» сблизила их.

— Золотые слова, — подтвердил он. — В полку у него не будет времени на салонные сплетни.

— Зато будет масса возможностей наломать дров, — вставил я свои пять копеек.

— Присмотрим. Пока я здесь — лично проконтролирую. Потом передадим в надежные руки. Я охрану Григория Пантелеевича не брошу, — Давыдов кивнул Фигнеру, — но отправку подготовлю.

— До момента отъезда он остается под замком, — резюмировал Фигнер.

Давыдов коротко кивнул:

— Согласен.

Вот и славно. Завтра с Прошкой наконец-то займусь редуктором.

Появившись в малой комнате задолго до утреннего чая, когда печь едва-едва разгоняла из углов сырость, Прошка встал у двери. Несмотря на измученное лицо, ящик с инструментами пацан держал словно хрупкую живую птицу. Он уже не раз пользовался инструментами за последний дни, но всегда их так трепетно нес.

Накатила странная двойственность. С одной стороны, так и тянуло обругать парня за ранний визит и отправить на кухню есть. С другой — ужасно хотелось отечески хлопнуть и похвалить.

— Ставь на стол, — велел я.

Прошка бережно опустил ношу. Потянувшись к крышке, ученик остановился. Раньше-то непременно полез бы внутрь, торопясь продемонстрировать собственную полезность, однако теперь сдержал порыв.

— Сначала руки.

Он продемонстрировал старательно отмытые ладони с вычищенными ногтями.

Я махнул рукой.

— Не суетись. Сначала проверяем инструмент на предмет повреждений.

— Всё цело, Григорий Пантелеевич, — нахмурился он.

Мы приступили к рутине, отложив столь желанный редуктор и прочие интересные железки на потом. Надфили осматривали на свет ради чистоты зуба, сверла катали по ровной пластине для выявления изгибов. Запятнанные притиры отбраковывались, щипцы тестировались на плавность хода после морозов, а винты пересчитывались с отсеиванием малейших дефектов резьбы.

Поначалу ученик торопился, то и дело стреляя взглядом в сторону разложенного узла редуктора — именно там, по его мнению, ждала настоящая работа в противовес нынешней возне.

Пододвинув к нему пару почти идентичных стальных игл, я поинтересовался:

— Какая годится?

Подцепив первую через бумагу, он изучил ее на просвет, затем взялся за вторую и после долгой паузы неуверенно выдал:

— Обе.

Придвинув свечу сбоку, я позволил тени выхватить крошечный, почти невидимый сбой возле кончика второй иглы — скверный след после недавней правки.

Вытянув шею, Прошка тут же разглядел это и сердито поджал губы, явно злясь на собственную невнимательность.

Бракованная деталь легла в сторону.

Теперь можно было заняться редуктором. Я в который раз уже крутил в голове строение редуктора, его необходимость для пневматической винтовки.

Перед нами стояла задача добиться предельной стабильности. Проблема была в падении давления. Заряд должен получать абсолютно идентичную порцию газа раз за разом, вплоть до полного истощения резервуара, независимо от молитв стрелка или капризов погоды. Только обеспечив повторяемость, пневматика превратится в то оружие, которое по моему замыслу предназначалось для тихой и точной работы в тех местах, где совершенно неуместны облака порохового дыма и шеренги с фузеями.

Вываливать на Прошку эту философию я не стал, ограничившись прикладными задачами: добиться идеальной герметичности в связке седла и иглы.

— Сборку сегодня не будем делать, — огорошил я пацана.

Брови мальчишки изумленно поползли вверх, а взгляд метнулся к разложенному богатству:

— А?

Я хмыкнул.

— Нужна предварительная доводка черновых деталей. Смотри внимательно.

Занявшись посадкой клапана, сам я почти не прикасался к металлу. Больная нога мешала занять удобную позу у верстака, да и накопившаяся усталость давала о себе знать. Впрочем, присутствие толкового подмастерья компенсировало эти неудобства. Задавая правильный угол и контролируя силу нажима, я обучал парня вести притир на чувстве ритма. Стоило его руке дрогнуть и взять чуть грубее, как специфический скрежет заставлял мальчишку ослаблять хватку. Это обнадеживало, слух ювелира всегда улавливает фальшь.

Повертев деталь на свету у окна, я вернул ее подмастерью.

— Замечаешь изменения?

— Село значительно плотнее.

После короткого раздумья он выдал:

— Угол выровнялся, убрали грязь по кромке.

Ближе к полудню нашу идиллию прервал Фигнер. Он встал на пороге с запечатанным конвертом в руке. Завидное тактичное свойство этого человека заключалось в уважении к чужому рабочему пространству, он всегда терпеливо дожидался моего жеста, держась на почтительном расстоянии.

— Послание от Ее Императорского Высочества, — он протянул плотный лист.

Сургучную печать с вензелем Екатерины Павловны я узнал.

Текст оказался лаконичным, в нем было приглашение барона Саламандры на закрытый московский раут. За изящной светской вязью проскальзывала мысль о том, что Великая княжна планировала официально презентовать высшему свету меня, находящегося под ее личной протекцией. Видимо замысел состоял в демонстрации силы: любые попытки запихнуть меня в мешок или пырнуть ножом в подворотне отныне приравнивались к прямому вызову Романовым. Заодно Екатерина жаждала насладиться реакцией консервативной Москвы на мою скромную персону.

— Сегодня… — уточнил я.

— К вечеру, — кивнул Фигнер.

Услышав обмен репликами, Прошка тоскливо уставился на детали редуктора. Разделяя его досаду, я буркнул:

— Сортируем железо. Готовое складываем в одну сторону, отбраковку в другую. Все заляпанные детали тщательно протереть и запереть. В мое отсутствие сюда никого не впускать.

— А мне чем заняться? — понурился ученик.

— Останешься на хозяйстве. И ради Бога, воздержись от самостоятельных подвигов с притиркой.

Благоразумно проглотив готовые сорваться с языка возражения, пацан принялся за уборку. Точно взрослеет.

До вечернего выезда требовалось закрыть еще один важный гештальт, так что сани выдвинулись по адресу Ивана. Разумеется, в плотном кольце конвоя, поскольку любой мой шаг теперь обрастал свитой телохранителей. Молчаливый Фигнер устроился рядом, у ворот Якунчикова к нам прилепились двое конных.

Стараниями людей Екатерины и Якунчикова казенная палата Ивана превратилась во вполне сносную комнату. Думаю, что и люди Толстого были здесь, но во внешнем контуре. Пахло свежестью, на кровати белели чистые простыни, а дверной проем подпирал плечистый караульный. Застав у окна мрачного доктора Беверлея, я счел это редкой удачей. Он выкинул два пальца, и я безропотно кивнул. Двух минут достаточно.

Разговаривать раненый физически не мог, да и красноречивый взгляд Беверлея воспрещал любые попытки растормошить пациента ободряющей болтовней. Стоило мне приблизиться к койке, как Иван разлепил веки, меня аж пробрало.

Причиной стала его привычка, въевшаяся в подкорку. Превозмогая мучительное дыхание и тяжесть в теле, он первым делом просканировал пространство: зафиксировал дверь, оценил окно и только затем сфокусировался на мне, рефлекторно выискивая источник угрозы.

Его огромная ладонь бессильно покоилась на одеяле. Взгляд на эти пальцы напомнил, что вчерашний чертеж спец-трости нужно воплощать скорее. Вся концепция полностью сформировалась: анатомическая рукоять без давления на кисть, массивный стержень под габариты владельца, шипованный наконечник и, разумеется, спрятанный внутри граненый клинок.

Тяжелый взгляд больного буквально транслировал невысказанные вопросы. Склонившись поближе, я тихо отчитался:

— Со мной все в порядке. Вокруг трутся Фигнер, Давыдов, якунчиковские ребята и гвардия Великой княжны. Выкрасть меня сейчас проблематичнее, чем императорскую казну.

Едва заметное дрожание век выдало его скепсис.

— Справлю тебе трость покруче своей собственной саламандры, — шепнул я напоследок. — Мою-то, кстати, Кулибин с Мироном подлатали, управились за полчаса.

Нависающий за спиной Беверлей выразительно кашлянул. Опуская веки, Иван погрузился в дрему. Покидая палату, я пожелал выздоровления.

Обратный путь прошел в задумчивости. В голове крутились предстоящие задачи.

Предстояло заставить редуктор заработать. Следовало выточить трость. Со всем этим массивом дел требовалось разобраться в кратчайшие сроки.

К вечеру во дворе Якунчикова заседала стихийная комиссия.

У крыльца дожидалась карета с флегматичными лошадьми. Фигнер лично проинспектировал кучера и расставил охрану. Давыдов выдал экспертное заключение по тягловой силе.

Я велел выкатывать «Аврору».

Фигнер промолчал, одарив меня тем самым тяжелым немигающим взглядом.

— В карете надежнее, — процедил он.

Я промолчал. Стоящий у сарая Давыдов вытягивал шею в сторону аппарата.

— Решили добавить конвою седых волос? — хмыкнул он.

— По Москве уже вовсю ползут байки про железную нечисть. Оставь мы аппарат здесь, к утру обыватели пририсуют ему рога и копыта. Публичная поездка к великой княжне заставит сплетников резко сменить настроение. Да и Великая княжна будет явно довольна, это же и ее детище.

Якунчиков одобрительно погладил бороду, улавливая суть быстрее моего охранения. Засекреченный товар всегда обрастает дурной мистикой, зато выставленная напоказ диковина резко сокращает направление домыслов.

Наблюдавший за сборами из своей инвалидной коляски Кулибин излучал недовольство. Старика бесило буквально всё: мороз, зеваки, мои водительские амбиции, хищный прищур Давыдова и само существование московских мостовых.

— Лично за рычаги сядете? — тон изобретателя подразумевал немедленный заказ панихиды.

— Лично.

— С простреленной-то ногой?

— Иван Петрович, я ею управлять собираюсь при помощи верхних конечностей.

Кулибин в своем репертуаре. Оценив посадку и соседнее кресло, Фигнер коротко бросил:

— Я еду справа.

Я даже не спорил. Екатерина приставила его ко мне ради плотной опеки, негоже его оставлять, не тот случай.

Гусар сориентировался:

— Тогда чур я на запятках!

Кулибин резко развернулся к нему:

— Упаси Господь вам хоть пальцем тронуть механику.

— Иван Петрович, помилуйте, я же ни слова не сказал!

— У вас на лбу всё написано. У кавалериста руки всегда опережают голову.

На лице Давыдова расплылась почти детская улыбка.

— Однажды вы всё равно пустите меня за штурвал.

Кулибин фыркнул.

Мирон Черепанов оставался при старике. Прошка вынес заветный футляр с «Летящей Авророй».

Закутанная в темную шаль Татьяна Лукьяновна наблюдала за процессом с крыльца. Дождавшись, пока Прошка поднесет мне коробку, она спустилась во двор, соблюдая дистанцию.

Я откинул крышку.

На темном бархате покоилась изящная серебряная фигурка, всем своим стремительным силуэтом устремляющаяся вперед. Строгий профиль, расходящиеся лучами волосы и складки плаща, теплый полудиск основания с зашифрованной литерой. В самом центре скрывалась крошечная алая точка — хитроумная оптическая иллюзия из граненого стекла, фольги и черненой полости, имитирующая баснословно дорогой рубин. Прекрасный повод для будущих салонных дискуссий.

Заглянув через мое плечо, Кулибин одобрительно крякнул. Прошка благоговейно затаил дыхание. У бездушной механики наконец-то появилась душа.

До сего момента коляска представляла собой талантливо собранного клепаного уродца, воняющего спиртом и смазкой. Установка маскота изменила его восприятие. Фигурка превратила громоздкую повозку в стремительную «Аврору».

Я лично произвел монтаж. Стержень плавно вошел в паз, кожаная прокладка распределила давление, а фиксирующая шайба прижала конструкцию. Предохранительный срезной штифт занял свое законное место.

Когда я уже хромал к водительскому месту, меня окликнула Татьяна.

— Ваша рукавица.

Оказалось, левая перчатка благополучно забыта на капоте. Вроде бы, ерунда, однако на ледяном ветру, да еще в процессе управления с пульсирующим бедром, подобные оплошности чреваты. Якунчикова протянула перчатки так, словно вручала мне пропуск в змеиное логово. Не думаю, что она была слишком далека от истины.

— Премного благодарен.

— Постарайтесь вернуться без свежих дыр.

Я улыбнулся.

— Приложу все усилия.

Судя по скептическому прищуру, она не сильно поверила.

Процесс посадки выдался не таким тяжелым, как ожидалось. Все же молодое тело быстро приходило в себя, рана начинала заживать как надо. Фигнер сел рядом, а Давыдов уселся сзади.

Тестовые покатушки по закрытому двору отличались от того, что из себя представляет вечерняя Москва с ее заторами и истеричными лошадьми.

Фигнер полностью проигнорировал приборную панель, переключив внимание на периметр за воротами. Сзади Давыдов ерзал так активно, что отвлекал.

Проведя финальную ревизию ремней и подачи топлива, Мирон отступил в сторону. На чумазом детском лице читалась искренняя тревога создателя, отправляющего любимое детище на растерзание в дикую природу. Двигатель завели.

Потянув рычаг на себя, я плавно добавил ходу.

Коляска утробно выдохнула паром и мягко покатилась к выезду. Крошечная стеклянная капля на серебряном носу поймала отблеск надвратного фонаря, вспыхнув багровой искрой.

Да-а-а! Именно такого эффекта я и хотел. Отблески от «Авроры» на снегу мерцали россыпью бриллиантов.

За забором нас накрыло московским хаосом.

Первой жертвой прогресса пал соседский дворник — истово крестясь, мужик попятился, споткнулся о собственную метлу и рухнул в сугроб с многоэтажным матом. Следом забилась в истерике чья-то кобыла. Я начинаю привыкать к тому, что вокруг постоянно будет такая реакция на машину.

А Давыдов не сдерживался в выражениях.

— Куда прешь, свиная твоя душа! — рявкнул он на зазевавшегося пешехода. — Глаза на торгу пропил?

Бедолагу сдуло к забору быстрее ветра. Сидящий рядом Фигнер безостановочно сканировал подворотни. Для поручика мир существовал в виде секторов обстрела и потенциальных засад.

Рулевое управление было неудобным. Я с тоской вспоминал усилители руля из будущего. Смогу ли я что-то подобное сделать? Даже не знаю, на вид ничего сложного, но все всегда кроется в деталях.

Машина слушалась команд на удивление покорно.

Вскоре за нами увязалась свора вездесущих мальчишек.

— Гляди, без лошадей прет!

— Железная!

Слухи уходили в народ в правильной редакции: это барон Саламандра лично ведет футуристический аппарат под солидной охраной и с серебряным символом на капоте. Городская сплетня обретала нужный скелет.

Гусар за моей спиной матерился с интонациями счастливого человека. Очередного нерасторопного возницу Денис Васильевич покрыл такими многоэтажными загибами, что даже Фигнер уважительно скосил глаз.

— Гусар, вы сейчас наводите на старую столицу больше ужаса, чем я сам, — бросил я, не отрываясь от дороги.

— Ваша железяка хотя бы прет по делу! А эти остолопы кидаются под колеса, точно новобранцы в первом бою.

Подъездная аллея резиденции великой княжны оказалась плотно забита экипажами. В свете ярких фонарей парили конские крупы и дымили трубками кучера. Группка разодетых аристократов топталась у парадного крыльца явно не ради целебного морозного воздуха — до высшего света уже докатились слухи о моем транспортном средстве, заставив солидных господ изображать случайных зевак.

Грохот нашего приближения оборвал светские беседы.

Вырулив к заботливо расчищенному гвардейцами пятачку, я плавно выжал тормоз. Получилась отличная парковка без единого рывка. Техника подкатилась к ступеням с достоинством породистого рысака.

Взоры собравшихся прикипели к капоту.

Серебряная дева поймала перекрестие лучей от двух настенных фонарей. Изящный металл контрастно выделился на фоне темного корпуса, а вмонтированный в основание псевдорубин выдал багровую вспышку. Создавалась потрясающая оптическая иллюзия: перед мордой аппарата на утоптанный снег ложился красноватый отблеск, словно сама богиня утренней зари прокладывала путь громоздкой конструкции.

В толпе прислуги началось предсказуемое брожение: кто-то истово осенял себя крестным знамением, другие таращились с открытыми ртами. Дворянство старалось держать постные физиономии, но не очень-то получалось.

Мы покинули автомобиль.

Оставлять маскот без присмотра я не собирался. Оценив ситуацию, Фигнер оттеснил зевак силами гвардейцев Екатерины. Стоявший неподалеку Давыдов все еще кипел адреналином после поездки: гусар пожирал взглядом рычаги, явно фантазируя, как лично промчится на аппарате по столичным бульварам. Сдерживал он эти порывы из рук вон плохо.

Я раскрыл темную шкатулку с бархатным ложементом. Я сам ослабил крепление, вытащил предохранительный штифт и аккуратно скрутил фигурку с капота. Хитрая оптика в основании поймала луч фонаря, плеснув рядом багровой кровью. Лакей, стоявший рядом, шарахнулся.

Я был довольным. Иллюзия живого света впереди машины удалась на славу.

Москва наживку заглотила. Топчущиеся кучера вовсю чесали языками: один божился, будто внутри запрятан рубин размером с грецкий орех, зато второй, мужик явно тертый, резонно возражал про некую заморскую «хитрость».

Зафиксировав «Аврору», я плавно захлопнул крышку. Теперь-то можно было смело ковылять к парадному входу.

В вестибюль я вплыл с драгоценным футляром под мышкой. Отношение дворни отличалось от привычного приема мастерового люда. Швейцар отчеканил титул «барон Саламандра» без запинки, лакей учтиво принял плащ, не попадая под локоть хмурому Фигнеру. Какая-то дама в глубине холла якобы случайно замедлила шаг, откровенно пялясь на зажатую в моих руках коробку.

Сплетня обгоняла меня. До моего появления каждый гость уже успел узнать животрепещущую новость: самодвижущаяся адская повозка прибыла.

Будучи женщиной выдающегося ума, Екатерина Павловна позволила интриге настояться. Никто не потащил меня пред светлые очи немедленно, дав время стряхнуть мороз, одернуть манжеты и поудобнее перехватить трость. Натруженное за день бедро не сильно беспокоило. Зато хромота отлично ложилась в образ: пускай общество полюбуется на изрядно помятого после недавней бойни человека, нашедшего силы лично обуздать стального зверя.

В бальную залу я вдвинулся ледоколом. Московский бомонд сканировал меня с прищуром. Местная публика фиксировала мельчайшие детали: тяжелую трость, волочащуюся ногу, сурового Фигнера и Давыдова, футляр и, разумеется, факт присутствия аппарата за окном.

Великая княжна расположилась в дальнем конце, оставаясь центром притяжения этой разнаряженной толпы. Личник смотрелся на ней великолепно: металл концентрировал внимание на белоснежности кожи и изяществе романовских черт лица.

Дождавшись, пока я преодолею разделяющее нас расстояние, Екатерина обратилась к свите:

— Барон Саламандра. Его работы уже послужили на благо моего дома.

Предельно лаконично. Княжна пресекла любые попытки воспринимать меня как салонную обезьянку или жалкого подранка. Вот и личная протекция Романовых.

Я отвесил поклон.

Футляр отправился прямиком в руки хозяйки вечера, минуя лакеев. Это тоже было нарушением протокола.

— Улицы уже успели ощутить дыхание «Авроры», Ваше Императорское Высочество, — произнес я вполголоса. — Пройдя крещение дорогой, фигура по праву переходит к вам.

Откинув крышку, Екатерина явила залу серебряную деву. В окружении сотен восковых свечей металл заиграл совершенно иными красками: лучи непрерывно преломляли свет, а рубиновая имитация выстреливала короткими багровыми импульсами при малейшем наклоне коробки, магнетически притягивая взгляды ближайших царедворцев.

Реакция Екатерины оказалась интересной — долгий, осмысленный взгляд вместо дежурных охов. Опыт ношения моего личника научил ее понимать скрытые смыслы подобных артефактов. Свирепая телега внезапно обзавелась аристократическим профилем и звучным именем.

— Цельный рубин? — выдохнула стоявшая неподалеку дама.

Поймав разрешающий жест руки великой княжны, я охотно разрушил иллюзию:

— Либо граненое стекло и искусная игра света.

На лице собеседницы поселилось недоверие. Прекрасно, пусть теперь изводит себя догадками.

Екатерина едва заметно усмехнулась. Напоследок сыграв бликом от свечей на крышке, великая княжна резким движением захлопнула футляр.

— Я принимаю этот дар, барон.

Сделка состоялась. Отныне «Летящая Аврора» юридически и фактически переходила в официальный символ августейшей особы.

Едва я собрался тактично отвалить в сторону, как атмосфера в помещении изменилась. Зал начал синхронно поворачивать головы к дверям: сначала кучка дворян слева, затем остальные. Какой-то молоденький поручик расплылся в предвкушающей улыбке, явно ожидая шикарное представление.

Я понял кто это, шепотки подсказали.

Федор Васильевич Ростопчин. Несмотря на временное отсутствие официальных постов, неформальное влияние этого человека было огромным. Свиту графа составляли те самые столичные патриоты, у которых любовь к царю-батюшке гармонично сплеталась с лютой ненавистью к любым проявлениям интеллекта. Этих людей стоило опасаться: обладая подвешенными языками, они свято верили в превосходство исконных традиций над прагматичностью.

Разделяя толпу хозяйским шагом, граф отвесил церемонный поклон Екатерине, бросил пару реплик знакомым и наконец-то сфокусировался на моей персоне. Губы Ростопчина тронула вполне дружелюбная улыбка.

— Болтают, барон, вы нынче изрядно страху на московского обывателя нагнали своей адской колесницей, — протянул он. — А ведь испокон веку нам и обычных лошадок за глаза хватало.

О как. С места в карьер?

По залу прокатился одобрительный смешок. Блестящий выпад. Присутствующие приосанились, почувствовав свое превосходство над новомодными чудачествами.

Ввязываться с ним в турнир по остроумию на радость публике было бы глупо, на своей поляне этот краснобай порвал бы меня в клочья.

— Тягловой силы всегда было в избытке, Федор Васильевич, — ровно парировал я. — В отличие от времени.

Острый взгляд Ростопчина уставился на мое лицо.

Великая княжна хранила величественное молчание, пока доверенный слуга пристраивал футляр на изящном столике поблизости. Уносить трофей в дальние покои никто не собирался, оставляя подарок на всеобщем обозрении.

Граф считывал эту атмосферу, сохраняя расслабленную манеру. Его показная мягкость вызывала какое-то внутреннее неприятие.

Ох, Толя, кажется, ты действительно попал в рассадник змей.

Ростопчин держался легко и расслабленно. Сановник вежливо улыбался и ронял короткие реплики. Со стороны казалось, будто возня вокруг меня — просто очередная забавная безделица.

С откровенным хамом иметь дело сподручнее, он сам вываливает свою суть на всеобщее обозрение. Здесь же иной случай. Речи лились мягко, однако после такой патоки собеседник незаметно для себя оказывался вывалянным в грязи. Слегка, самую малость, ровно настолько, чтобы светская толпа с удовольствием дофантазировала остальное.

Знакомая порода. И вывели ее давно.

Такие типажи не всегда протирают штаны в высоких креслах, зато они умеют вовремя улыбнуться, к месту назвать тебя «глубокоуважаемым» и похвалить так, что хочется немедленно вымыться. Впрямую они врут редко, поскольку прямая ложь чревата. Гораздо удобнее выдать правду, вывернув ее наизнанку. После подобного словесного пируэта ты вроде стоишь на прежнем месте и толкуешь о том же самом, однако толпа уже косится с подозрением: мутный, слишком умный, чужак.

Граф Федор Васильевич оказался ярчайшим представителем этой скользкой касты.

Прямо критиковать машину глупо — вон она, остывает у крыльца на глазах у половины особняка. Оспаривать рубиновый знак бессмысленно — он покоится в шкатулке Екатерины Павловны. Ставить под сомнение мое мастерство тоже не с руки при живом-то личнике на лице хозяйки.

Поэтому Ростопчин зашел с фланга. Под сомнение ставилось само право притащить в первопрестольную нечто доселе невиданное.

— Вы много успели, барон, — произнес граф, вновь повернувшись ко мне. — Украшения, изобретения. Теперь вот Москва о вас говорит.

Фраза, казалось бы, вполне невинная, а при невнимательном прослушивании даже уважительная. Местные завсегдатаи умели вслушиваться. В подобных гостиных ловят излом брови и улыбки.

Я пожал плечами.

— Хуже, когда чешут языками без всякого повода.

Ростопчин мягко усмехнулся.

— Сооружение у крыльца вышло весьма… примечательным. Местным рысакам он особенно пришелся не по вкусу.

По залу вновь прокатился беззлобный смешок. Ростопчин, как видится, намеревался низвести машину до уровня ярмарочной диковины, эдакого балаганного шума.

Несколько молодых франтов неподалеку слушали графа с явным удовольствием. Им льстило, что кто-то столь искусно озвучивает их собственные смутные страхи. Юнцы толком не определились с отношением к «Авроре», да и к моей персоне. Зато Ростопчин заботливо предложил им уютную версию. Достаточно сослаться на хваленую московскую осторожность.

Он еще что-то говорил про дороги и кареты, про их преимущество. Я в какой-то момент даже потерял нить разговора, уж слишком витиевато он плел кружева. Ему поддакивали, я покосился на Катишь. Она внимательно слушала и не вступала в диалог.

Ростопчин вздохнул.

— Матушка-Москва держится людьми.

Я не совсем понял к чему он, потому что отвлекся. Да и не интересно мне было с ним. Но хитер и коварен, этого у него не отнять. Что там он сказал? Держится людьми?

— Да, людьми, — эхом отозвался я. — Потому-то вдвойне паршиво терять их по дурости.

Ростопчин впервые за вечер перестал улыбаться одними глазами.

— По дурости? — переспросил он бархатным тоном.

— Да, из-за разбитых трактов. Из-за пустых интендантских складов. Из-за безалаберности на местах. Список можно продолжать бесконечно.

А в чем я не прав? Это беда была столетиями, да и помниться Ростопчин в свое время тоже не сильно хорошим хозяйственником был. По крайней мере, я не припомни обратного из истории.

Сановник наверное дожидался того, что выведет меня из себя. Но я тупо не слушал его предыдущую болтологию, просто уцепился за последнюю фразу. Вроде даже зацепил бедолагу.

Граф примирительно развел руками, снисходительно уступая.

— Склады, мощение улиц, гужевой транспорт… вещи необходимые. Спору нет. Но разве это дает любовь к Отечеству?

Чего? А патриотизм он к чему привел? Я ненароком посмотрел на окружающих. Публика как мне кажется, тоже не совсем поняла перемену темы, но все равно стояла на стороне графа.

Накатило дежавю. Сама природа этих скользких демагогов веками оставалась неизменной. Они с придыханием вещают о верности, долге и духовных скрепах. Стоит задать конкретный вопрос о запасах пороха, графиках поставок или обучении рекрутов — разговор брезгливо клеймят «мелочным».

Самое забавное начинается с приходом реальной беды. Тогда всем мгновенно требуются те самые «мелочи»: медикаменты и мужики с мозолями на руках. И разгребать разруху приходится мастеровым, пока златоусты пишут красивые рапорты о патриотизме.

Меня раздражал образ мыслей графа. И такие люди мне были знакомы и в прошлой жизни. У них берется фундаментальное, священное понятие и намеренно спаривается с чем-то максимально приземленным. Любовь к Родине — и пыльный склад. Воинская честь — и сухари. Сила народного духа — и мешок овса. Героический подвиг — и грязный бинт. На фоне подобных контрастов любой прагматик, пекущийся о реальной подготовке, выглядит жалким крохобором, недостойным рассуждать о высоких материях.

Мои современники из двадцать первого века владели этим искусством в совершенстве. При попытке выяснить наличие резервов, причины срыва сроков или отсутствие базового снабжения — связи, транспорта, медиков — эти деятели оскорблялись. Разумеется, они избегали прямых ответов. Зато изображали глубокую душевную рану, словно сам вопрос о логистике осквернял их патриотические порывы. За пафосной риторикой удобно прятать некомпетентность.

Поэтому раз уж граф сам заговорил об этом, то я не буду сдерживаться, мне есть что сказать.

— Нет, — отчеканил я. — С этого начинается забота о тех, кто проливает за Отечество кровь.

В зале никто не усмехнулся.

Стоявший у мраморной колонны седой штаб-офицер всмотрелся в меня с неожиданным интересом. Обветренное лицо выдавало человека, знакомого с армией не только по дворцовым парадам. Такие старики прекрасно осознают разницу между высокопарным тостом и пустым солдатским котлом.

Лезть напролом Ростопчин не рискнул, хватило ума сменить тактику и элегантно сдать назад.

— Вы излишне категоричны, барон.

Я решил промолчать. Меня в принципе уже утомили эти словесные уколы. Высший свет, высший свет… Гадюшник, а не свет.

Тишину разрезал властный голос хозяйки:

— Полагаю, господа, прения стоит завершить. Мы собрались на светский раут, в конце концов, а не на заседание кабинета министров.

Наконец-то. Великая княжна прекратила этот балаган.

Оркестру немедленно подали знак. Гости защебетали о погоде и сплетнях с таким энтузиазмом, словно только этого и ждали. Кто-то потянулся к окнам, другие оккупировали ломберные столы. Напряжение растеклось по углам мелкими ручейками.

Ростопчин учтиво поклонился Екатерине, затем перевел взгляд на меня.

— Смею надеяться, наша беседа еще найдет свое продолжение, барон.

— Судя по всему, этого не избежать.

Граф открыто улыбнулся. Словно кавалер, получивший от дамы заманчивое обещание.

Ответив кивком, я отступил на шаг.

Формально ничего из ряда вон выходящего не произошло. Дежурная пикировка на балу. Ведь не было ни брошенных перчаток, ни битья посуды. При этом, рубикон был пройден. Результаты первой разведки боем паршивые.

С обычным криминалом разбираться комфортнее. Подворотня, нож, короткая драка. С мажордомом-предателем тоже всё прозрачно: берем за жабры, Фигнер профессионально дергает за ниточки, клиент сдает подельников. Да что там — даже с капризными механизмами работать одно удовольствие. Забарахлил клапан — разобрал, расточил, подогнал по размеру. Или вышвырнул к лешему и выточил новый.

С ростопчиными логика пасовала.

Этот виртуоз брал правильные слова, я бы даже назвал их — «светлые». А после он этими словами обслуживал свои гнилые интересы. Хуже всего то, что толпа пойдет за ним не по злобе душевной, он скармливал им самую комфортную версию их самих.

Ближе к полуночи Екатерина велела мне подойти.

Деревянный футляр с «Летящей Авророй» покоился на столике, под изящной ладонью великой княжны. Краем глаза я отмечал, как гости то и дело косятся на артефакт, однако приблизиться не рискуют. Магия работает даже из-под закрытой крышки.

— Федор Васильевич внушает вам острую неприязнь, — констатировала она.

Я сдержал усмешку.

— Меня больше смущает, что он внушает симпатию вашим гостям.

Екатерина вскинула глаза. Личник придавал ее чертам суровости, сквозь которую явственно проступала усталость.

— Вы записали его во враги?

Я оперся на трость, поглаживая большим пальцем металлическую саламандру. А действительно, враг ли он мне? Ростопчин ведь не стрелял в Ивана и не нанимал головорезов в подворотнях. Его оружием являлся язык.

— Граф мастерски уничтожает репутацию, оставаясь честным, — ответил я наконец. — Он никого не клеймит «предателем». Зато после его речей публика сама с радостью вешает ярлыки. Чужие руки по локоть в грязи, а его собственные — в белых перчатках.

Княжна обошлась без наводящих вопросов. Она выхватывала суть на лету, не требуя разжевывать очевидное.

— В первопрестольной влияние подобных фигур огромно, — произнесла она.

— Я не сомневаюсь.

— Примите к сведению: противостоять придется не только графу, но и всей его пастве.

— Значит, обеспечу их подводами, медикаментами, нормальным оружием и провиантом. Пусть жуют сухари, упиваясь его байками.

Я поймал взглядом графа, который с кем-то льстиво беседовал.

Федор Васильевич Ростопчин.

Для человека из моего времени это имя тащило за собой кровавый шлейф двенадцатого года. Московские афиши, истеричная охота на шпионов, сданная французам столица, обезумевшая толпа, хаос распоряжений и, конечно же, великий пожарУченые до сих пор ломали копья о его причинах. Тем не менее, над пепелищем Москвы неизменно была и его тень.

А сегодня этот самый человек благостно рассуждал о народном духе посреди роскошной гостиной.

Глядя в его сытое лицо, я с осознал механизм надвигающейся катастрофы. Трагедия зарождается прямо здесь — с узурпации права говорить от имени всей столицы. С виртуозного жонглирования настроениями толпы. С глубокой убежденности, что высокий патриотический порыв способен заменить скучный порядок. Впоследствии, когда всё полетит в тартарары, вину технично спишут на непреодолимые обстоятельства и происки врагов. Крайним назначат кого угодно, но не краснобая, высмеивавшего тыловое обеспечение.

Фигнер подпирал стену с отсутствующим видом скучающего статиста. Иллюзия, разумеется. Поручик пахал как проклятый, он методично сканировал аудиторию. Фиксировал тех, кто бросился утешать графа. Брал «на карандаш» слишком рьяных любителей поржать. Запоминал господ, стыдливо отводивших глаза при упоминании логистики. Отмечал оживление среди торгового люда.

Да, сановник меня бесил. Но для Фигнера он представлял собой ценнейший узел социальных связей.

Екатерина Павловна выдержала паузу, позволила гостям переключиться на сплетни, дождалась, пока Ростопчин растворится в толпе своих фаворитов. Ее взгляд метнулся к деревянной шкатулке с «Летящей Авророй».

Сквозь закрытую крышку воображение рисовало серебряный профиль, хищные лучи и багровый огонь. Удивительный феномен: запертый артефакт продолжал показывать свою ауру.

Хозяйка опустила тонкую ладонь на дерево.

— Он задел вас, барон.

Да, есть такое, не поспоришь даже.

— Граф владеет этим искусством, — согласился я.

Княжна перевела взгляд на Ростопчина. Тот как раз мило беседовал с юной барышней.

Я задумчиво покрутил трость. «Враг» — слишком уютный ярлык. Навесил — и спишь спокойно.

Ловить на рауте больше нечего. Раскланявшись с хозяйкой, я выдержал финальную порцию дежурных улыбок, отбился от парочки осторожных вопросов об устройстве самобеглой коляски и двинулся на выход. Нога настоятельно требовала свернуть геройство, и я был с ней абсолютно солидарен.

Морозный воздух у парадного крыльца освежал.

Лишенная носовой фигуры «Аврора» выглядела сиротливо. Обезглавленный капот зиял уродливой пустотой. Парадокс: еще вчера площадка под крепление казалась совершенно естественной деталью. Истинную ценность вещи начинаешь понимать именно в момент ее исчезновения.

Денис хмуро уставился на пустой кронштейн.

— Ощипали птичку.

Опираясь на вовремя подставленное плечо Фигнера, я втиснулся на место водителя. Поручик скользнул следом, превратившись в локатор: просканировал темные подворотни, оценил тени у ворот и взял на прицел соседних кучеров.

Механика утраты артефакта не заметила. Ремни исправно крутились, двигатель ровно молотил спиртовой пар, рычаги отзывались на каждое движение.

Зато толпа изменения зафиксировала. Какой-то зевака у ворот пихнул соседа локтем, тыча пальцем в осиротевший капот. Соседняя стайка забубнила об исчезнувшем красном огне. Один из извозчиков даже перекрестился без былого надрыва — ополовиненная «бесовская повозка» что-то потеряла в своем «сатанинском» статусе.

Ночная столица ощетинилась тысячами внимательных глаз. Вполне достойный итог вечера.

Обратный путь прошел в тишине. Давыдов варился в собственных мыслях — то ли переваривал салонные интриги, то ли прикидывал, как бы порулить втайне от Кулибина. Фигнер не отрывал взгляда от дороги.

Секрет ростопчинской популярности крылся в том, что граф снабжал толпу комфортной индульгенцией. Чертовски приятно стоять в натопленной гостиной, иронизировать над скучной логистикой и упиваться собственным патриотизмом, напрочь забыв о пустых амбарах в собственном поместье.

Возле якунчиковского флигеля обошлось без задержек. Дубовые створки распахнулись. В окне мастерской метнулся и пропал знакомый силуэт. Кто бы сомневался — Прошка торчал у верстака, героически имитируя, будто и пальцем не касался хозяйского инструмента. Завтра же проведу ревизию его бурной деятельности.

Я припарковал машину возле сарая.

Выбраться наружу вновь помог Фигнер. При попытке опереться на конечность в глазах потемнело — пришлось сжать зубы и переждать болевую волну. Кажется, рано я стал ногу нагружать.

Выпрыгнувший следом гусар с тоской уставился на пустой кронштейн.

Я задержался у капота, обведя контур крепления пальцем.

Итак, итоги безумного дня. Старушка-Москва переваривает шок от машины. Екатерина вооружилась знаком и представила меня свету. Ростопчин элегантно обнажил клыки сквозь великосветскую улыбку. Как это суммируется с мотивом Екатерины о своем покровительстве на мою бренную тушку — пока не ясно.

Грядущая столичная кампания обещает переплюнуть по уровню грязи любые ночные засады.

Криминальные методы работают по простым схемам. Даже самая капризная механика подчиняется законам физики: находишь люфт, устраняешь утечку давления, стачиваешь перекос. Бездушное железо подкупает логичностью своих поломок.

Противостоять вирусу Ростопчина придется иными методами.

Информационные утечки происходят напрямую в человеческих мозгах. Брошенная фраза расползается ядовитым туманом. К рассвету никто и не вспомнит оригинальный текст — в памяти останется то мерзкое послевкусие, которое мастерски запрограммировал граф. Не знаю какую цель преследовала Екатерина, когда знакомила меня с московским высшим светом, но я очень сомневаюсь, что она не знала характер Ростопчина. Поэтому могла предвидеть его ёрничание и «шпильки» в мой адрес. А может она таким образом хотела показать мне с кем ей приходится иметь дело?

Развернувшись к флигелю, я в очередной раз засек метнувшуюся от окна тень подмастерья.

Ну-ну, партизан. Завтра начнем экзекуцию с проверки редуктора.

Что до Федора Васильевича, то с ним мы партию уже распечатали. И плевать, что никто не удосужился бросить перчатку официально.

Татьяна Лукьяновна гнала от себя воспоминания о том дне. Хватало простого скрипа полозьев у крыльца или запаха восковых свечей от матушкиной шали. Случалось, кто-нибудь из домочадцев излишне торопливо протягивал руку, помогая подняться — и тотчас перед глазами вставали обледенелые церковные ступени. Воспоминания яркими красками очерчивали мужскую ладонь, перехватившую ее при потере равновесия.

В сущности — сущий пустяк. Барышня оступилась на паперти, случайный прохожий поддержал, ничего такого, что стоило бы держать в голове. Татьяна усердно пыталась внушить себе эту мысль.

Тот день она никогда не забудет, видимо. После кончины сына, ее мать Марья Степановна почти затворилась в четырех стенах, горе ее сделалось тихим и тяжелым. Часами она сидела у окна над нераскрытой книгой, бездумно теребила четки, безучастно слушая, как за стеной хозяин отчитывает приказчика. Зато к службе матушка всегда собиралась сама.

Татьяна не лезла с расспросами, ведь под церковными сводами материнское горе обретало порядок. Ее успокаивал знакомый голос батюшки и мерцание свечей перед образами, земные поклоны ее умиротворяли.

С самого утра Татьяна проверяла каждую мелочь. После гибели брата она совершенно перестала полагаться на волю случая, взяв на себя негласное руководство домашними. Сани велела подать пораньше. Кучеру строго наказала беречь лошадей на поворотах. Горничной запретила кутать мать в ту тяжелую шаль, от которой Марья Степановна начинала задыхаться. В муфту складывали чистый батистовый платок; у киота дожидались свечи. Поправив матушкин воротник, чтобы не тер шею, Татьяна держалась с внешним спокойствием.

В действительности всякий выезд матери со двора становился для нее испытанием. Страшила возможность выставить семейную слабость на всеобщее обозрение. После похорон дом и без того оброс косыми взглядами, немного сочувствующими, но больше алчными и любопытными. Состоятельная купеческая семья, лишившаяся наследника — благодатная почва для шепотков. Кто теперь переймет дело Якунчикова? За кого отдадут дочь? Сдюжит ли хозяин?

Потому у паперти она держалась образцово спокойно.

Внутри от людского дыхания и горящего воска стояла духота. Рядом стояла матушка, и Татьяна весь молебен не спускала с нее глаз. Не дрогнет ли? Не побелеют ли пальцы, сжимающие свечу? Вся молитва рассыпалась на ворох житейских забот: довести, усадить, укутать и доставить домой.

По окончании службы прихожане потянулись к выходу. В дверях образовалась давка. Контраст между храмовым теплом и уличным морозом вышиб слезу. У ограды пускали пар лошади, переминались озябшие кучера, меж саней шныряли вездесущие мальчишки. Кто-то из купцов уже громогласно выяснял со слугой, чей выезд подан удачнее. Ступени покрывал утоптанный десятками подошв снег.

Крепче перехватив мать под руку, Татьяна приготовилась спуститься. Предстояло одолеть лишь несколько шагов до ожидающего внизу слуги. Обыкновенная житейская мелочь: пропустить старшую, никого не задеть плечом, скрыть матушкину усталость.

Внезапно толпа на верхней площадке качнулась. Чья-то шуба мазнула Татьяну по рукаву. Инстинктивно заслонив мать, девушка перенесла вес на другую ногу и сафьяновая подошва заскользила.

Потеря равновесия и пальцы сами собой выпустили матушкин локоть. Перед глазами мелькнул московский люд. Щеки обжег нестерпимый стыд. Физическая боль не пугала; подлинный ужас крылся в грядущем позоре. Воспитанная дочь Лукьяна Якунчикова валится кубарем с церковного крыльца на потеху зевакам!

Завтра по посаду поползут слухи. Послезавтра они обрастут живописными подробностями: якобы она пронзительно кричала, едва не сшибла с ног мать и свалилась. Сплетникам достаточно крошечной щепки, чтобы раздуть пожар.

Однако падения не случилось.

Ее жестко и уверенно перехватили под локоть. Вторая рука вскользь легла на плечо, возвращая равновесие. Татьяна вновь стояла на ступени, жадно хватая ртом морозный воздух. Невидимый спаситель отстранился, лишая зевак повода для пересудов.

Подняв глаза, она столкнулась взглядом с Григорием Пантелеевичем.

В ту пору он еще не завладел ее мыслями в полной мере. Слыл диковинным мастером, человеком с загадочной репутацией, шептались о его связях при дворе и странных поручениях.

На обледенелой паперти, ей открылась истинная натура этого человека. Придя на выручку, он сделал шаг назад. Он даже малейшей попытки не сделал, чтобы заглянуть в глаза с самодовольным мужским превосходством, от которого порядочной барышне впору сгорать со стыда. В его движении читалось простейшее желание — оступившемуся нужно помочь.

Подобная учтивость для нее была в диковинку. Наткнись она на грубость — списала бы на хамство. Позволь он себе вольную улыбку — обдала бы холодом и с презрением выкинула из головы. Но Григорий Пантелеевич повел себя благородно.

В тот день она запретила себе думать о нем.

Татьяна держала себя в руках. Рядом дремала вконец измученная службой матушка. Неспешно проплывал заснеженный посад, седые крыши, закопченные заборы, дым из труб. А под локтем по-прежнему горел след от чужой ладони. Будто впечатавшаяся в кожу память о чужой силе, которая тревожила ее не на шутку.

По возвращении домой она раздела мать и велела подать сбитня. Выскользнув в коридор, девушка прислонилась к оконной раме. Ее правая рука невольно растирала левый локоть.

Осознав это, Татьяна поспешно одернула ладонь. Неслыханная глупость. Обычное происшествие, рядовая любезность случайного прохожего. Придавать этому значение смешно и нелепо. Особенно теперь, когда после кончины наследника к ней, дочери Якунчикова, приковано столько взглядов. Ей надлежит хранить спокойствие.

Чем она и занималась, по крайней мере, на людях.

Скрывать усталость от отцовского взора она давно научилась. Снисходительные поучения приказчиков, считавших женщин недалекими созданиями, всякий раз натыкались на ее ум и сдержанность. Взбесивший слуга не удостаивался крика. Точно так же досужие кумушки, выпытывающие подробности о здоровье Марьи Степановны, получали в ответ дежурную улыбку.

Однако в этот день ее сдержанность требовала колоссальных усилий. Для окружающих она оставалась скромной купеческой дочкой. В то же время внутри стремительно разрасталась брешь. Стоило смежить веки, как перед взором вырастала злополучная ступень, а на руке вспыхивало прикосновение мастера.

К ужину здравый смысл почти возобладал.

Встав перед сном к образам, она перекрестилась. В этот миг вместо скорбного лика почившего брата или ссутулившейся отцовской спины в памяти всплыл случай на паперти. Щеки залил густой румянец стыда, глаза пришлось опустить.

В своих молитвах она умоляла Господа о внутренней твердости, опоры, отсутствие которой грозит падением.

На храмовом крыльце Григорий Пантелеевич уберег ее от позора, зато теперь в груди поселился страх: что, если однажды она оступится совершенно иначе? Сердце шагнет в пропасть, и никто в целом свете этого не заметит.

После того происшествия Татьяна стала к себе внимательнее. Строгости ей хватало и прежде, однако теперь прибавилась настороженность. Дочь в доме Якунчиковых сызмальства приучили к учтивости. Почтительные ответы старшим, вовремя опущенный взгляд, навыки впитывались с малолетства. Девушка часто присутствовала при мужских беседах, улавливая суть торговых дел быстрее, чем иному собеседнику хотелось бы.

С гибелью брата благонравие превратилось в службу.

Внешне купеческий двор жил привычным укладом. По утрам с грохотом отворялись высокие ворота, впуская груженые сани. Воздух пах дегтем и пенькой. Приказчики носились с гроссбухами, сторожа усердно делали вид, будто контролируют каждую мелочь, в людской кипели жаркие споры. Стороннему наблюдателю хозяйство казалось крепким.

Изнанка этой кипучей жизни была иной.

Смерть настигла наследника Якунчиковых далеко, на турецкой войне. В злополучном письме, за скупым перечислением чина, места и обстоятельств гибели скрывались дежурные слова соболезнования.

Получив известие, Марья Степановна словно померкла. Отвергнув чужую жалость и показные причитания, она затворилась в собственной комнате. Часами она сидела у окна, бездумно перебирая четки. Иногда ее губы беззвучно шевелились, обрывая молитву на полуслове. Порой она просила подать книгу, оставляя переплет нераскрытым. Домочадцы старались проскальзывать мимо ее дверей, смягчая шаг.

Единственной нитью, связывающей ее с прежним порядком, оставалась церковь.

Поначалу Татьяна взвалила на себя сущие мелочи. Проверить, достаточно ли теплая шаль подана матери. Приструнить расшумевшуюся в коридоре девку. Одернуть лихача-кучера перед выездом к службе. Устроить нагоняй ключнице за вонь от сырых дров в изразцовой печи.

Постепенно бремя забот увеличивалось.

Однажды в передней приказчик, прижимая к груди расчетную книгу, принялся назойливо советовать поберечь здоровье Лукьяна Андреевича и повременить с докладом о недостаче на малом складе. Велев хитрецу ждать, барышня лично занесла гроссбух в отцовский кабинет, заблаговременно открыв на нужной странице. Якунчиков-старший одарил дочь долгим взглядом. Приказчики с тех пор избегали пространных рассуждений о своевременности докладов.

Иной раз дворовый шум сбивался с ритма. За погрузкой товара угадывалась суета: голоса грузчиков звучали сбивчиво, мальчишки-посыльные мельтешили под ногами. Распахнутая настежь створка кожевенного склада и тянущая от каменной кладки сырость выдавали причину переполоха. Клятвенные заверения ключницы о полном порядке были проигнорированы. По требованию Татьяны тюки перенесли, а вызванный мастер подтвердил худшие опасения: талые воды пошли снизу.

Окружающие упрямо списывали подобную хватку на дочернее усердие или похвальную женскую аккуратность. Принимая похвалы с непроницаемым лицом, Татьяна глотала горький осадок. Распорядительность мужчины вызывает уважение, хозяйственность девицы — снисходительное умиление.

Потеря сына надломила и отца.

Впрочем, Лукьян Якунчиков продолжал прочно стоять на ногах. Слабый человек мгновенно выпустил бы вожжи от такого двора, перестал бы наводить ужас на приказчиков одним движением брови. Хозяин по-прежнему считал, проверял, выторговывал каждую монетку. Правда от любящего дочернего взгляда не укрылась перемена.

Исчез былой азарт. Прежде суть его жизни крылась в поиске изящного хода, недоступного иным. Перехватить партию товара до взлета цен, провернуть сделку через неосведомленного посредника, обернуть чужую промашку в собственный барыш. Разумеется, отец любил звонкую монету, тем не менее истинное наслаждение приносило чувство превосходства: триумф ума над чужой неповоротливостью.

Теперь же дела велись не так. Якунчиков подолгу мог смотреть сквозь дубовый стол. Вынырнув из оцепенения, он задавал вопросы, прижимал виноватых, отдавал нужные распоряжения. И все же паузы между мыслью и действием удлинялись. Возникающая от малейшего спора усталость вкупе со слишком легким согласием на уступки пугали дочь.

Появление Григория Пантелеевича вдохнуло в хозяина живость.

Разум купца вновь заработал. Вычислить поставщика кристально чистого стекла, найти неболтливого часовщика, закупить металл через третьи руки во избежание взлета цен. Тайно провести нужного человека через гудящий двор, превратить эксцентричную причуду гостя в фундамент будущей прибыли. Хозяин вновь упивался архитектурой замысла.

Однажды Татьяна застала отца у окна кабинета сразу после беседы с Григорием. Сцепив руки за спиной, Якунчиков напряженно следил за возней рабочих у сарая. Сквозь глубокую усталость на лице проступало любопытство. Счастье еще не переступило порог этого дома, зато в глазах купца вспыхнул азарт.

Пришлось поспешно отвести взгляд, скрывая радость.

С того дня держать растущую к Григорию благодарность в узде стало трудно. Удержавшую ее на паперти руку еще удавалось списать на случайную любезность. Но возвращение отцу искры жизни? Оправдать это простым стечением обстоятельств уже не выходило.

Впрочем, Татьяна заставляла себя в это верить, иначе было нельзя.

Бок о бок с признательностью вызревало иное чувство. Его шаги в коридоре отдавались в груди. Обнаружив гостя в отцовском кабинете, она тут же находила себе срочное дело поблизости, а после злилась на собственную слабость. Едва слуга передавал малейшее распоряжение Григория Пантелеевича, как внутри все сжималось в тугой комок, хотя лицо оставалось бесстрастным.

Выдавать эту слабость было нельзя.

Осиротевший дом Якунчиковых и так находился под взором сотен внимательных глаз. Богатый двор, единственная наследница, колоссальное приданое. Вкрадчивые разговоры о том, что торопиться с женихом не след, но и упускать выгоду грешно, сводились к тому, что барышня стремительно превращалась в товар.

Сама по себе перспектива замужества ее не страшила. Мир диктует свои законы: женщине необходима защита. Татьяна принимала эти правила. Ужас вызывала роль безмолвного приложения к купеческой империи. Вместе с ней будущий супруг получал ключи от складов, деловые связи, безграничное доверие тестя и полное право говорить от имени Якунчиковых.

Хотелось признания собственной значимости — признания в ней полноправной хозяйки.

Григорий Пантелеевич, обладающий особым чутьем на скрытые механизмы, непременно оценил бы это — Татьяна все чаще ловила себя на этой крамольной мысли. Ей не требовались жалость или пустые комплименты. Этот человек видел суть вещей: преломление света, перспективы хитроумной машины. Возможно, за маской холодной купеческой дочки он разглядел бы и ту, что отчаянно удерживает расползающийся по швам дом.

Отметая подобные фантазии, она с головой бросалась в омут забот. Проверить покои матери, раздать указания ключнице, разогнать праздношатающихся с крыльца. Проследить, чтобы замерзшего с дороги Прошку накормили досыта, а мелкого Мирона убрали с дороги грузчиков. Вовремя подать отцу горячий обед. Чем сильнее бушевал внутренний пожар, тем спокойнее звучал ее голос.

Окружающие видели купеческую гордость.

Пусть так. Такая маска служила крышкой над кипящим котлом. Главное — намертво прижать ее, чтобы никто не ошпарился.

Правда, однажды крышку чуть не сорвало. В тот день, заслышав во дворе скрип чужих полозьев, Татьяна Лукьяновна не спешила бросаться к окну. После недавних потрясений каждый нездешний звук у ворот приобрел для Якунчиковых особый смысл. Дворня приглядывалась к приезжим со всей возможной настороженностью.

Выждав несколько секунд для приличия, девушка одернула манжету и убрала с кресла забытый матушкин платок. Лишь велев сенной девке сдвинуть с прохода лишнюю скамью, она приблизилась к боковому окну так, чтобы со стороны это казалось праздной хозяйской проверкой.

Экипаж явно прибыл издалека. Загнанные лошади красноречиво свидетельствовали о долгом пути; подобных выездов не держали ни соседи, ни знакомые купцы.

Первым на снег спрыгнул мальчишка, которого, как она потом узнала, звали Прошка. Бережная хватка, с которой он прижимал к себе деревянный ящик, выдавала ценность ноши: внутри покоились инструменты, заменявшие Григорию Пантелеевичу правую руку. Жадно зыркнув по сторонам, мальчишка цепко оглядел охрану и крыльцо, однако искал он мастера.

В груди Татьяны шевельнулась неожиданная теплота. При всей своей напускной взрослости и серьезности, паренек тянулся к наставнику со слепой преданностью сына, перепуганного долгой разлукой с отцом.

Следом показался Давыдов. С военными дворянами всегда проще, дорожная усталость ничуть не портит их выправки. Подобный гость без суеты входит в чужой дом, отвешивает поклон хозяйским людям, принимает чарку с мороза и переходит к делу.

Следом из саней выпорхнула Элен. Так ее звали.

Сердце глупо и предательски ухнуло вниз.

«Никаких поспешных выводов», — мысленно одернула себя барышня.

Подавшись вперед, гостья оперлась на предложенную руку. Лицо едва виднелось из-под дорожной накидки, однако Татьяне хватило и этого. Тонкая кисть в перчатке, изящный поворот головы — все выдавало женщину, которая привыкла владеть вниманием. Купеческих дочек сызмальства сковывал страх перед чужим взглядом, заставляя отмерять расстояние до каждого мужчины. Элен обладала недоступным Татьяне правом: стоять свободно и смотреть открыто. Еще и говорить мягко, не опасаясь людского осуждения.

Татьяна отшатнулась от стекла. Всего на долю секунды. Затем властно приказала себе вернуться к насущным хлопотам.

Тем временем появился Григорий Пантелеевич. Раненая нога давала о себе знать: он ступал тяжело, с силой опираясь на трость, а на лице отчетливо проступала усталость. Грудь сдавило от тревоги. Захотелось немедленно выслать человека с креслом, увести мастера с мороза, разогнать путающихся под ногами зевак. Барышня задушила этот порыв в зародыше.

Прошка едва не кинулся ему на шею, вовремя совладав с собой. Сцепив руки на ящике, паренек вытянулся в струнку. Короткая реплика мастера заставила его собраться, хотя глаза по-прежнему сияли неподдельным восторгом. Но Григорий его по отечески обнял.

Затем Григорий обратился к Элен.

Вот оно. Какими бы ни были их прежние отношения между ними зияло прошлое. Мастер сохранял дистанцию. Однако именно эта каменная отстраненность выдавала его с головой. Он знал ее слишком хорошо.

Во взгляде гостьи также читалась тихая и неподдельная радость встречи. От подобной искренности невозможно просто отмахнуться.

Татьяна еле сдерживала отчаянный стон. Подобные переглядывания при челяди недопустимы! Впрочем, благородной даме, видимо, это дозволено.

Резко развернувшись на каблуках, барышня заспешила к крыльцу. Предстояло встречать гостей.

Спасительный порядок всегда приходил на выручку в моменты внутренней смуты. Надо было действовать: устроить Давыдова, пристроить мальчишку с инструментами, приветствовать даму с должной вежливостью. Расставить дворовых, оградить отца от суеты и, главное, скрыть от Григория Пантелеевича свою горечь.

Мороз остудил пылающие щеки и выровнял дыхание. Спустившись на пару ступеней, ровно настолько, чтобы выказать почтение гостям, Татьяна поклонилась. Велев проводить военного в горницу и подать горячий сбитень, она распорядилась насчет Прошки. Паренек стрельнул взглядом, тут же вернув всё внимание наставнику. С ним всё было ясно: ученическая преданность.

С Элен дело обстояло сложнее.

Мимолетного взгляда хватило сполна: гостья отличалась наблюдательностью. Она заметила, как купеческая дочь подстраивает быт под нужды раненого мастера. Возможно, уловила она и то сокровенное, что Татьяна изо всех сил старалась скрыть.

Уж женщины такое видят с полвзгляда.

«Отвернись. Только не сейчас», — приказала себе барышня.

Приветствие вышло образцовым. Хозяйка была крайне учтива.

Элен отвечала с чарующей мягкостью. Отсутствие высокомерия усугубляло раздражение, хотя Татьяна немедленно упрекнула себя за эту предвзятость. Гостья просто принадлежала к иному кругу, наделенному властью.

Внезапно пришло озарение: притягательность этой женщины крылась не в миловидном личике. Роскошный наряд или удачное освещение могут скрасить любую дурнушку. Подлинная красота Элен заключалась в ее органичности рядом с мастером. Место подле него принадлежало ей по праву; оно сохранялось даже сквозь мороз и толпу посторонних.

В груди тугим узлом свернулась ревность. Она походила на внезапный приступ лихорадки. Купеческая дочь могла играючи управлять огромным поместьем, выводить на чистую воду лживых приказчиков и держать марку перед язвительной родней. Но сейчас заезжая дворянка одним взглядом распахнула дверь в жизнь Григория Пантелеевича, куда самой Татьяне вход был заказан.

«Проваливала бы ты отсюда подобру-поздорову», — мелькнула дикая мысль, напугавшая саму барышню. Ни к чему опускаться до низменной злобы из-за чужих взглядов на человека, смотреть на которого не имеешь права.

Спрятавшись за ширмой хозяйственных забот, она принялась сыпать приказами. Разогнала лошадей с прохода, отправила девку за горячим, осадила любопытных дворовых у ворот. Уверенная суета спратала бушующую внутри бурю.

Визит Элен оказался скоротечным.

Ссылки на неотложные дела и попутный путь с Давыдовым звучали складно. Доискиваться настоящих причин спешки Татьяне не полагалось по статусу. Откровенно говоря, она до одури хотела докопаться до правды. Кем она ему приходится? Отчего он провожает ее таким долгим взглядом? Почему скорый отъезд гостьи оставляет в нем напряжение вместо облегчения?

Прощаясь, Элен бросила на мастера красноречивый взгляд. Разглаживая невидимую складку на рукаве, Татьяна чуть не прорвала ткань ногтями. Только бы не выдать себя.

Экипаж выехал со двора. Долгожданного облегчения так и не наступило.

Это открытие ошеломило ее. Казалось бы, с ее исчезновением воздух должен был очиститься, а колотящееся сердце — успокоиться. На деле же ей стало только хуже.

Повернувшись к Давыдову, хозяйка возобновила распоряжения о еде, указала безопасное место для ящика Прошки.

Позже, укрывшись в коридоре, она стояла у окна. Двор опустел, охрана лениво переговаривалась у ворот. Купеческий быт катился по наезженной колее. А перед взором Татьяны все еще стоял тот злополучный взгляд Элен.

Она запретила себе думать о любви. Благодарность? Да, безусловно. Тревога за человека, воскресившего отцовский интерес к делу? Вполне объяснимо. Смущение после происшествия на паперти можно списать на девичью впечатлительность. Но эта ревность не поддавалась обоснованию. Испытывать ее означало признать, что ей есть что терять.

Расправив плечи, барышня двинулась по галерее. Встреться ей кто из домочадцев в эту минуту, увидел бы прежнюю собранную, полностью погруженную в хлопоты о гостях Татьяну Лукьяновну. И лишь Господь знал, какой ценой давался каждый шаг.

Немного погодя Григорий Пантелеевич благодарил ее за устройство быта. Татьяна ответила учтиво. Голос звучал уверенно.

Только в глубине души вновь поднялось пугающее смятение, знакомое еще с церковных ступеней. На долю секунды почудилось: задержи она взгляд — и проницательный мастер прочитает в ее глазах и ревность к Элен, и жгучий стыд, и то самое слово, которое она клянется выжечь из памяти.

Сегодня усадьба Якунчиковых утратила суетливый облик купеческого подворья. Предчувствие беды угнетало Татьяну. Цепкие взгляды охраны скользили мимо лиц, впиваясь в чужие руки, выискивая скрытое под полами шуб оружие и примечая любого праздношатающегося у забора. Фигнеру хватило одного прохода по двору. Дворовые рассредоточились: кто-то прикрыл створки, кто-то отступил в тень сарая, кто-то для отвода глаз взялся за сбрую, не переставая осматривать улицу.

Сам Григорий Пантелеевич казался совершенно безучастным к происходящему. Его внимание поглотили крепление носового знака на «Авроре», возня механиков и Давыдов, с трудом сдерживающий мальчишеский порыв встать вожжами самобеглой коляски.

Спасаясь от гнетущих мыслей, Татьяна с самого утра с головой ушла в хлопоты, словно нарочно умножая их число. Навестив затихшую Марью Степановну, она взбила подушки. Спустившись к кухаркам, велела придержать горячий ужин до глубокой ночи. Прошку пришлось кормить чуть ли не угрозами: мальчишка норовил питаться одним святым духом да возней с петербургскими инструментами в малом флигеле. Попутно барышня успела встряхнуть ключницу, проверить посты у ворот и дважды «случайно» пройти мимо окон, выходящих во двор.

Все действия были осмысленными и при этом бесполезными.

Тревога возвращалась к одной и той же точке: Григорий Пантелеевич отправляется на всеобщее обозрение.

Присутствие Фигнера, Давыдова и отцовских молодцов служило слабым утешением. Разумеется, барон — тертый калач, а не наивный купеческий сынок, идущий за сладким пряником. Но зрелое понимание расстановки сил только обостряло страх.

В передней она очутилась как бы невзначай. Влететь туда сломя голову барышне не пристало, посему прикрытием послужило свежее полотенце для горничной. Задержавшись у столика, хозяйка педантично расправила забытую перчатку.

«Только бы не ехал».

Она оделась и вышла на улицу. Схватив со носа машины перчатку, она протянула ее мастеру, опередив нерасторопных лакеев.

— Ваша рукавица, — прозвучал ее голос.

— Премного благодарен.

Она все же не сдержала порыв:

— Постарайтесь вернуться без свежих дыр.

Он так улыбнулся, что ее сердце забилось так, что норовило выпрыгнуть из груди.

— Приложу все усилия.

Она старалась не выказать лишней нежности, а так хотелось прокричать: «Спаситесь, вернитесь, избегните чужого клинка».

Тем временем она отошла к крыльцу и рассматривала нос самобеглой коляски, куда водрузили «Летящую Аврору».

Серебряная фигурка преобразила железного монстра, одухотворив его мощь. Устремленный вперед силуэт, откинутые лучи — а в самом основании красная точка поймала свет фонаря, полыхнув на снегу кровавым отблеском. Иллюзия живого огня завораживала.

Красиво и губительно дерзко.

Подобная вещь врезается в память, а в их нынешней жизни любая яркая примета превращается в отличную мишень.

За рычаги барон взялся лично. Давыдов и Фигнер заняли свои места. Настоящие мужчины умеют прятать опеку ничуть не хуже женщин, просто подбирают для нее иные слова.

Тяжело заскрипев, машина послушно покатила к выезду. Кровавый блик скользнул по насту, исчез и полыхнул вновь, поймав луч надвратного фонаря. Татьяна стояла на ступенях не шелохнувшись, сложив руки на животе. Внешний покой скрывал оглушительный стук сердца, отбивающего единый сумасшедший ритм: вернитесь. Пожалуйста, вернитесь.

Тяжелые створки сомкнулись. Опустевшая усадьба раздалась вширь, пугая эхом.

Спасаясь от изводящего тиканья часов, девушка вновь наведалась к матери, поправила лампаду, предложила теплого сбитня. Полушепот Марьи Степановны вынудил задержаться подольше: присутствие матери заставляло заталкивать собственный страх на самое дно.

Время измерялось случайными шорохами.

Скрип полозьев заставлял кровь стынуть в жилах — оказывалось, просто проехала соседская подвода. Громкий оклик из людской заставлял сердце обрываться впустую. Возня Кулибина в своей комнатке держала нервы натянутыми. Всякий раз приходилось брать себя в руки.

Ближе к полуночи ее потянуло к лестничному окну, выходящему на ворота. Только сцепив озябшие пальцы, она осознала, насколько сильно у нее сводит плечи. В темном стекле отражалась чужая купеческая дочь. Испугавшись собственного слишком откровенного взгляда, Татьяна поспешно отшатнулась в тень.

Шум снаружи грянул внезапно: далекий окрик, шум засова, вспышка света. Коляска вползла во двор. На осиротевшем передке недоставало серебряного знака. Впрочем, сия деталь померкла на фоне главного. Барон вернулся.

Изможденный, тяжело припадающий на ногу, но невредимый. В желтом свете фонаря его осунувшееся лицо казалось высеченным из камня. Ликующая волна едва не разорвала грудную клетку, грозя выплеснуться неуместной счастливой улыбкой. Вовремя потупив взор, Татьяна спрятала дрогнувшие губы и сухо бросила подбежавшему слуге:

— Горячее. И воды для умывания.

Голос отзвенел как надо.

Убедившись, что чужие глаза не могут до нее дотянуться, барышня позволила себе крошечную слабость: крепче вцепившись в руки, она искренне улыбнулась. Ровно до того момента, пока шаги внизу не приблизились.

Затем на ее лицо вновь легла печать купеческой гордости. Вот только под этим холодом отныне жила затаенная радость, ведь он вернулся.

У светских раутов есть одно неоспоримое достоинство — они возвращают любовь к металлу. После приема у Екатерины, я снова взялся за редуктор. Идею мы обкатали со всех сторон, оставалось самое скверное — вдохнуть жизнь, воплотив ее в металле.

Настоящим подарком судьбы был Прошка. Инвентарь парень раскладывал сосредоточенно. Раньше он непременно засыпал бы меня вопросами, восторгаясь каждой железкой. Сейчас все по-другому, он оценивал обстановку, прикидывал мое рабочее место, искал позицию для лупы, определял чистую зону верстака и тару под воду для испытаний. Зрелость подмастерья определяется его умением становиться невидимым помощником, предвосхищающим нужды мастера.

Кулибин появился с утра пораньше. Сразу подцепив со стола корпус редуктора, старик покрутил его на свету и скребнул ногтем по резьбе.

У края стола стоял Мирон Черепанов. По поручению Кулибина малец фиксировал судьбу каждой детали после пробы. Занятие тоскливое. Мальчишка буквально изнывал от желания подойти ближе, потрогать железо, засыпать нас расспросами, но он сжимал губы и терпел. Выйдет из пацана толк.

Саму суть механизма я разжевал, больше к теории мы не возвращались. Большой баллон хранит запас давления, малая камера отмеряет строгую порцию, клапан запирает лишний воздух. При стабильном наполнении камеры стрелку остается целиться. Охотничьей диковине простительны капризы. А вот будущей боевой винтовке требуется предсказуемость.

Первый же собранный узел подвел под нагрузкой. Был у нас эдакий недонасос, на котором проверяли редуктор. На малом давлении сборка держалась, однако стоило поднять усилие, как по кромке седла поползло шипение. Прошка без напоминаний протянул влажную мыльную пленку. Прикосновение к стыку — и на поверхности тут же вздулся пузырек.

— Седло? — деловито уточнил подмастерье.

— Сам оцени.

Взяв деталь двумя пальцами, парень долго изучал ее на просвет.

— На кромке риска.

Кулибин, проверив догадку на ощупь:

— Да, резец дернуло.

— Значит, точим заново, — подытожил я.

Прошка шумно выдохнул носом. Здравый подход. В нашем ремесле жалость к испорченной заготовке обходится дороже потерянного времени.

Со второй попытки седло встало, но регулировочный винт начал уводить прижимную площадку. В состоянии покоя все отлично было, а вот под нагрузкой пружина едва заметно косила вбок. Подобной погрешности хватало, чтобы угробить всю идею редуктора, механизм должен воспроизводить цикл точно.

Кулибин взвесил винт на ладони.

— Резьба слишком изящная.

— Ну простите, Иван Петрович.

— Мы, батенька, собираем вещь. Требуется массивная и широкая пята. Иначе прижим продолжит гулять.

Вдруг подал голос Прошка:

— Места больше сожрет.

Мы с кулибиным уставились на мальчишку.

— Сожрет, — легко согласился я. — Зато будет надежным.

Лицо парня стало серьезным. Я прекрасно понимал его боль: любой ювелир рефлекторно стремится к чистоте и тонкости линий. Но оружие живет по иным законам, его внутренняя красота измеряется надежностью.

Винтовой узел пришлось утяжелить ради стабильности. Пружину подбирали путем нудного отсева: слабую и грубую отбросили сразу, капризную после трех сжатий отправили в утиль, оставив самую упругую. Мирон старательно фиксировал результаты. Прошка бдительно коршуном нависал над столом, оберегая отмытые пемзой детали от чужих пальцев. Когда один из якунчиковских мастеровых сунулся к нам, мой подмастерье зыркнул на него так свирепо, что здоровенный мужик смущенно попятился за ветошью.

Эта командировка идет парню на пользу.

Опрессовку проводили водой, отложив игры со сжатым воздухом до лучших времен. Благодаря своей несжимаемости, вода при пробое выдает аккуратную течь, сохраняя целостность металла и головы экспериментаторов. Давление нагнетали дедовским способом: рычажный стенд, калиброванный груз, расчет по площади поршня. Аптекарской точности тут не добиться, зато мы получали главное — повторяемость цикла.

Третья по счету сборка наконец-то удалась. Камера наполнилась, отсекатель щелкнул, сброс прошел штатно. Перезарядили. Выстрелили. На пятом цикле я рефлекторно напрягся в ожидании шипения. Узел хранил стоическое молчание.

Кулибин, сведя кустистые брови, проворчал:

— Рано празднуешь.

Я прятал улыбку.

— И в мыслях не было.

— Лицо выдает.

— Это просто недосып, Иван Петрович.

Старик, разумеется, не поверил. И оказался абсолютно прав.

На восьмом цикле наружное уплотнение пустило слезу. Кожаное кольцо приняло нагрузку, впитало давление, а затем начало сдавать позиции. Из всех возможных поломок эта оказалась самой безобидной. Подобная хворь легко лечится заменой манжеты, пропиткой маслом и более плотной посадкой. Поведи сейчас сам клапан — пришлось бы начинать все сначала.

— Наружное пустило, — констатировал Прошка.

— Переделай кольцо, и сразу режь запасное на смену.

Кулибин одобрительно хмыкнул:

— Выходит, ваш зверь зубы прятал, только сопливит.

— Утрем ему сопли.

Чертежная абстракция превратилась в механизм с понятными детскими болезнями. Теперь с ним можно было нормально работать: точить запчасти, дрессировать Прошку на сборке, объяснять Мирону разницу между критичной царапиной и допустимой шероховатостью.

К вечеру на верстаке покоился рабочий прототип. Он был угловатым и требовательным к чистоте рук, но при этом он справлялся со своей задачей. Давление больше не лупило напрямую в ствол, порции отмерялись стабильно. Для первого настоящего образца — грандиозный успех.

Набросив на деталь чистую ветошь, я выдохнул с облегчением. Редуктор слишком долго квартировал в моей голове, успев осточертеть до нервного тика. Переход из области разговоров в реальный мир состоялся.

Кулибин устало потер переносицу мозолистой ладонью.

— Дальше за ствол возьмемся?

— Нет.

Иван Петрович впился в меня цепким взглядом.

— Насос?

— Да, Иван Петрович. Насос.

Редуктор служил лишь изящным дозатором. Без источника высокого давления он оставался бесполезной железякой. Превращение этой хитроумной затеи из дорогой игрушки в грозное оружие зависело от нашей способности безопасно закачивать воздух. Причем многократно и в суровых полевых условиях.

Убрав редуктор на край стола, мы словно расширили пространство мастерской. Разумеется, свободного места не прибавилось: столешницу устилали притиры, ветошь, калибровочные кольца, винты и перемазанные маслом пластинки с пометками. Однако в голове прояснилось. Один сложный узел наконец обрел плоть. Пусть прототип выдался далеким от идеала и пока не годился для боя, свою задачу он выполнил: доказал реалистичность точного дозирования воздуха.

Теперь предстояло придумать инструмент для нагнетания этого самого воздуха. И здесь наш с Кулибиным прошлый опыт таил в себе изрядную долю коварства.

Пару лет назад мы успешно собрали пожарный насос. Славная вышла работенка: тяжелая, грубая, с упрямым железом, многоэтажной руганью, течами и бесконечными переделками. Тем не менее, она удалась. Цель тогда ставилась простая: зачерпнуть побольше воды и метнуть ее подальше мощной струей. Труба должна была изрыгать непрерывный поток. Тогда мы подобрались к отметке в восемь-девять атмосфер — весьма достойный результат для здешней эпохи.

Сегодня этот давний триумф рисковал сыграть с нами злую шутку. Пневматической винтовке требуется скромная порция газа, сжатая до более серьезных величин. Нужно слишком высокое давление. Ключевая задача — запереть малый объем намертво, колоссальная разница.

Развернув свежий лист бумаги, я вздохнул. Кулибину, Прошке и малому Мирону требовалось объяснить многое.

Глядя на девственно чистую бумагу, Кулибин поинтересовался:

— Прежняя схема не подойдет?

— В качестве отправной точки — вполне. В виде готового механизма — нет. Тот агрегат перекачивал огромные объемы жидкости. Сейчас нам требуется загнать мизерное количество воздуха под максимальную нагрузку.

Иван Петрович задумчиво провел узловатым пальцем по столу, явно представляя цилиндр. Он даже начал покачиваться в своем кресле — это его новообретенная привычка.

— Широким поршнем такую дурь не продавишь.

— Широкий профиль хорош на старте для быстрого захвата объема. Дальше необходимо сужение.

Старик замолчал. Его мозг уже переводил механику на новые рельсы.

— Стало быть, идем ступенями: сначала берем широко, затем дожимаем.

— Да, иного выхода я не вижу.

Первичный объемный цилиндр получал функцию быстрого забора воздуха с последующей передачей по эстафете. Вторичный, узкий, принимал эстафету для финального сжатия. При необходимости впоследствии можно добавить третью ступень для запредельных нагрузок. Однако начинать сразу с тройного каскада я не решился. Умножение ступеней влечет рост числа клапанов и стыков — потенциальных брешей, сквозь которые газ сбежит наружу, оставив изобретателя с умным видом и бесполезной грудой металла.

Создание базового прототипа требовало здоровой паранойи. Мой внутренний ориентир болтался в диапазоне тридцати пяти — сорока атмосфер. Разумеется, хотелось выжать больше. В моем родном времени газ загоняли в резервуары намного больше. За окном, однако, стоял 1811 год. Под рукой имелась чужая московская мастерская, кожаные манжеты вместо высокотехнологичной резины, ручная притирка и отличная, хотя и не сказочная сталь. Превращать этих людей в кровавое доказательство собственной самоуверенности я не планировал.

Пусть первый насос выйдет громоздким. Пусть работает со скоростью сонной мухи. Согласен на длиннющий рычаг, долгие «перекуры» между подходами и обязательную водяную опрессовку. Главное — механизм должен работать.

Перехватив ручку Кулибин пририсовал к моей схеме массивную станину, эдакую надежную раму с широким основанием и хорошим запасом прочности.

— Пожалеешь железа — скрутит винтом, — пояснил он.

— Значит, утяжеляем, да.

— Клапанные блоки делаем съемными. Грязь вычищать придется часто.

— Безусловно.

— Пробки сажаем на крупную резьбу. Мелкий шаг сорвет.

Я посмотрел на старика с довольной улыбкой. Никогда не перестану удивляться уму этого человека.

Поглаживая саламандру на трости, я искренне наслаждался беседой. Короткий вопрос, четкий ответ, готовое решение.

Прошка внимательно слушал, хотя и не понимал половину сказанного. Если редуктор требовал стерильности, то насос дополнительно навязывал качество материалов. Марка кожи на манжетах, тип масляной пропитки, количество выдержанных циклов, места протечек и поведение клапанов — все подлежало фиксации. Без скрупулезного протоколирования уже через неделю мы бы утонули в собственных догадках. Поэтому Мирон тут тоже был нужен.

Мирон излучал такую сосредоточенность, что я едва удержался от улыбки. Мальчишка буквально пожирал чертеж глазами. После истории с «Авророй» он усвоил, что работающее железо рождается из строгой последовательности действий.

— Засечки на коже ставить надо, — вдруг подал голос пацан.

Кулибин удивленно скосил глаз:

— Какие еще засечки?

Малец слегка стушевался, правда упрямо продолжил:

— Чтобы отслеживать, какой кусок сколько прослужил. Внешне-то они все одинаковы.

Прошка посмотрел на мелкого, как мастеровой на толкового коллегу.

— Верно, — одобрил я. — Вносим в протокол и засечки, и клейма

Покраснев, Мирон торопливо вцепился в свою писанину. Краткой похвалы оказалось вполне достаточно.

Дефектовка материалов прошла прагматично. Отличная английская сталь от Рябушкина отправлялась на создание внутренних рабочих стаканов цилиндров, требующих точной геометрии и прочности. Бронзу и латунь определили на клапанные гнезда, эти сплавы поддаются чистовой обработке и притирке. Обычное железо шло на станину и систему рычагов. Для поршневых манжет отобрали плотную и промасленную кожу. В качестве смазки пока остановились на смеси сажи с маслом. Снег со двора предполагалось использовать для охлаждения раскаленных цилиндров.

Оторвавшись от записей, Прошка уточнил:

— Сильно калиться будет?

Тростью я указал на узкий цилиндр второй ступени:

— Резкое сжатие всегда рождает дикую температуру. Лихорадочная накачка убьет систему: кожа пересохнет, смазка выгорит, клапаны начнут чудить. Делаем серию качков, проверяем давление, даем металлу остыть.

— Стало быть, дурной силой тут не возьмешь.

— Сила потребуется. Тут главное — прикладывать ее с умом.

Парень сделал очередную пометку, фиксируя технологический процесс.

Возня с водяным насосом вбила в нас одну истину: жидкость выявляет брак. Где капает, там и косяк. А вот сжатый воздух подлее. Он способен долго таиться, а потом рвануть так, что в помещении не останется желающих подискутировать о причинах аварии. Следовательно, первичную проверку нового механизма мы обязаны проводить только водой. Жидкость практически несжимаема; при критической нагрузке слабое место просто даст течь, избавив нас от летящей в головы шрапнели.

Озвучив это правило единожды, я не встретил никаких возражений.

Правда, Кулибин сверкнул на меня глазами из-под густых бровей. В его воображении механизм жил своей жизнью. Иван Петрович смотрел на схему сквозь призму опыта эксплуатации: прикидывал точки напряжения, искал места вероятного срыва резьбы криворуким подмастерьем, оценивал удобство доступа.

Базовый эскиз выглядел топорно. Двухступенчатая система с объемным стаканом для забора и узким цилиндром для финального пресса. Цепочка обратных клапанов, блокирующая откат газа. Массивная станина. Длиннющий рычаг с изменяемым плечом: на старте качаем быстро с малой амплитудой, на финише давим медленно, всем весом. Съемные клапанные узлы, легкозаменяемые манжеты.

Переведя взгляд на Прошку, я задал вопрос:

— Как думаешь, какое главное слабое звено конструкции.

Парень погрузился в раздумья.

— Клапан. Или кожа на манжете.

— Думай шире.

— Станина, если металл поплывет.

Кулибин одобрительно крякнул:

— Уже лучше.

— А в корне? — не унимался я.

Сдвинув брови, подмастерье наконец выдал:

— Человек?

Я удовлетворенно стукнул тростью по полу:

— Именно. Стрелок обязан заряжать баллон самостоятельно или с помощью обычного денщика.

После этих слов чертеж ожил. Длинный рычаг проектировался под возможности человеческой руки. Узкий цилиндр решал проблему неподъемного сопротивления. Съемный клапан гарантировал легкую очистку в полевых условиях, ведь грязь и износ — неизменные спутники любого оружия.

Винтовка, снабженная редуктором, надежным компрессором, ремкомплектом и обученным расчетом, превращается в настоящую оружейную систему. Одинокий стрелок получает предсказуемость выстрела.

К вечеру сложился четкий алгоритм действий. Сборка станины и клапанных гнезд. Подбор стали для цилиндров. Жесткий тест трех видов кожи с разной пропиткой под запись. Испытания на водяном стенде.

Первый бумажный эскиз насоса благополучно издох на третьи сутки в ходе первичной водяной опрессовки. Визуально массивная и топорная станина под пиковой нагрузкой вдруг принялась едва заметно «дышать». Да, вода пока не била фонтаном, металл сохранял свою конструкцию, рычаг двигался сносно. Однако у самого основания проступила влажная испарина. Кулибин приложил ладонь к опоре с такой скорбью, словно нащупывал затухающий пульс тяжелобольного.

— Ведет, — мрачно констатировал старик.

Прошка проглотил готовые сорваться с языка слова, молча оценив масштаб беды. Мелкий Мирон, не уловив технической сути, проконтролировал настроение по нашим физиономиям.

Станину пришлось рубить заново, а потом переделывать еще раз.

Следующие недели обернулись форменным издевательством. Вместо победного марша по накатанной мы увязли в технологической распутице, вынужденно нащупывая твердое дно при каждом шаге. За первый месяц дворовый снег почернел от постоянной беготни, на учетной доске закончилось свободное место, а пальцы моего подмастерья покрылись сетью свежих ссадин. Мирон перестал дергаться при каждом нестандартном щелчке клапана.

Проектировали агрегат с прицелом на суровую полевую эксплуатацию, отбросив мысли о внешней эстетике. Чугунная станина, объемный стартовый цилиндр, узкий финальный стакан, рычаг-исполин и легкосъемные клапанные блоки с запасом под регулярное обслуживание.

Внутренний ювелир выл от эстетической боли.

Первую свинью нам подложила обычная коровья шкура. Вроде податливая и ровная манжета изначально вселяла оптимизм. На стартовых циклах она великолепно держала гидроудар, вызвав у Мирона преждевременный восторг. Иллюзия рассыпалась после серии интенсивных качей: край разбух, пошел уродливой волной, и на стенке цилиндра нарисовалась влажная дорожка. Для системы высокого давления подобных «безобидных» соплей не существует в природе.

Поршень ходил туго, требуя параноидального контроля за смазкой и чистотой зеркала цилиндра. Зато после обильного промасливания и варварской подгонки она обеспечила герметичность.

Прошка и Мирон протоколировали каждый чих: сорт кожи, тип масла, количество ходов, локация протечки, скорость нагрева ступени, живучесть притертого клапана. Пару раз я заставлял парней переписывать откровенно халтурные и короткие заметки. Они скрипели зубами и переделывали.

Я делегировал Прошке критические мелочи. Отбраковка кожи. Проверка кромок на остатки пемзы. Оценка седла на просвет. Контроль чистоты рук при допуске к готовым узлам.

Мирон развивался по другой траектории. Ему пока не хватало кулибинского чутья на металл или прошкиной моторики, зато пацан начал видеть систему целиком. Зафиксировать данные, затем разбирать узел. Остудить железо, затем продолжать накачку. Опрессовать водой, затем пускать газ.

В один из дней малец самостоятельно тормознул здоровенного мужика у рычага. Тот намеревался продавить еще пару циклов для гарантии. Цилиндр заметно потеплел, смазка потекла, и Мирон, заливаясь краской от собственной наглости, заступил дорогу: требовалась пауза на охлаждение. Работяга наверняка бы отмахнулся, но вовремя заметил мрачный взгляд Кулибина. Иван Петрович мельком глянул на раскаленный металл и велел беспрекословно слушаться шкета.

Проблема нагрева выпила у нас немало крови, сжимаемый газ сильно раскаляется. При интенсивной накачке цилиндр набирал температуру, свойства манжеты менялись, клапаны начинали залипать, а давление скакало. Пришлось дробить процесс на короткие серии с обязательным охлаждением. Картина вырисовывалась сюрреалистичная: трескучий мороз, снег по колено, а мы судорожно остужаем кусок железа.

Главным источником головной боли были обратные клапаны. Идеально ровный шарик решил бы массу проблем, однако в местных реалиях я отказывался закладывать в конструкцию узлы, требующие шаманских обрядов при изготовлении. Мы пошли дедовским путем: бронзовое седло, стальной конус, тоскливая ручная притирка по месту. Первый образец держал нагрузку, затем стравливал давление обратно. Нашли микроскопическую соринку. Выловили царапину. Наконец, докопались до сути: слишком острая кромка седла банально разбивалась при частых ударах.

Кулибин резонно предложил расширить фаску, сделав узел топорнее, но живучее.

Спорить я даже не пытался.

Ближе к середине второго месяца компрессор превратился в солидный брутальный агрегат. Станина держала удар, рычаг обзавелся переставной осью: быстрый старт на малом плече сменялся медленным, мощным дожимом на максимуме. Зеркало узкого финального цилиндра отполировали до состояния, когда кожа скользила без малейшего зацепа. Клапанные гнезда легко демонтировались. Откалиброванные запасные манжеты ждали своего часа в промасленной ветоши.

Удобством здесь по-прежнему не пахло. Зато механизм стал прозрачным.

Примерно в это же время во дворе стал появляться Иван. Поначалу он доковылял лишь до крыльца — осунувшийся, с непривычной тростью в руке. Постепенно маршрут удлинился до сарая. Тяжело дыша, он приваливался к бревенчатой стене и молча наблюдал за нашей возней с опрессовкой. Никто не лез к нему с опекой. Домочадцы быстро усвоили, что предлагать Ивану помощь нужно максимально скрытно.

В один из дней он выдержал целый час испытаний. Окинув взглядом мокрую станину, сосредоточенного Прошку, замершего у графиков Мирона и щупающего клапан Кулибина, я внезапно осознал масштаб происходящего. Вся эта кутерьма перестала быть банальным созданием насоса.

Мы ковали жесткий ответ миру, усадившему могучего Ивана под стену с палкой.

На исходе второго месяца мы по-прежнему не располагали компактной полевой помпой. Законченная винтовка тоже существовала лишь в виде разрозненных чертежей. Уверенность в невосприимчивости системы к морозу и грязи пока оставалась зыбкой.

Тем не менее, агрегат уверенно держал гидроудар. Станина окаменела. Клапаны поддавались полевому обслуживанию. Прошка мог прочитать развернутую лекцию о причинах браковки конкретного лоскута кожи. Мирон окончательно излечился от веры в технические чудеса, воспринимая станок как логичную цепь. Кулибин прекратил бурчать на концепцию в целом, ограничиваясь точечной критикой отдельных метизов — высшая форма похвалы от старого гения.

К исходу второго месяца компрессор стал работать.

Пройдя через ад бесконечных протечек, сорванных резьб и забракованных седел, механизм обрел свое главное достоинство: способность монотонно воспроизводить идеальный рабочий цикл.

Именно это и было моим Священным Граалем. Технические рекорды и запредельное давление годятся для пустого бахвальства перед профанами. Оружию требуется повторяемость. Загоняя в резервуар строго выверенную порцию газа, мы позволяем редуктору безошибочно дозировать выстрел. Пневматика в отрыве от компрессора остается дорогой игрушкой. Система, объединяющая насос, ремкомплекты, регламент обслуживания и обученный расчет, становится боевым комплексом. Да, не перестану это повторять, даже самому себе.

Нависая над своим журналом с комичной серьезностью, Прошка доложил результаты:

— Двадцать четыре цикла. Затем пауза на охлаждение. После перерыва — еще двенадцать качков. Второй клапан вскрывали единожды ради удаления соринки с кромки, само седло чистое.

Взяв упомянутую деталь, Кулибин долго изучал фаску на просвет, после чего вернул ее на место.

— Вовремя пресекли.

Из уст Ивана Петровича эта короткая фраза по уровню восторга приравнивалась к стоячей овации.

Сев на корточки возле станины, Мирон пожирал глазами припаркованную у сарая «Аврору». За прошедшие недели восприятие мальчишки кардинально изменилось. Проследив за его взглядом, я мгновенно уловил суть: пацан уже мысленно монтировал наш компрессор на борт машины.

Надо же, сам додумался. А ведь у меня были те же планы.

Таскать наш неподъемный станок вслед за стрелковыми цепями — глупость. Любая облегченная версия все равно потребует жесткого основания, стерильности при обслуживании, запаса воды и квалифицированного оператора. Выход будущей винтовки за пределы тепличной мастерской в руки Отряда напрямую зависел от создания мобильной базы. Эдакой зарядной станции на колесах.

Подойдя к «Авроре», я задумчиво постучал саламандрой по деревянной обшивке.

— Ставим на заднюю площадку.

Кулибин нахмурился.

— Насос?

— Ага. На съемных креплениях.

Старик подъехал вплотную к корме, простучал борт, изучая силовой каркас. Я терпеливо ждал. Кулибинский мозг сканировал конструкцию на предмет точек критического напряжения, выискивая место, где рычаг не вырвет кусок кузова после десятой зарядки.

— Голый настил порвет в клочья, — вынес вердикт Иван Петрович.

— Согласен.

— Потребуется дерево, стянутое металлом. И жесткая привязка к раме, минуя обшивку.

— Вектор рычага пускаем параллельно борту?

— Да, вбок. Человек работает стоя на земле или на откидной подножке. На конечном этапе могут навалиться вдвоем.

Повторно простучав обшивку, Кулибин заметно расслабился, однако задал самый каверзный вопрос:

— Привод от колеса не просишь?

— Пока воздержусь.

Старик недоверчиво прищурился:

— Точно пока?

Я хмыкнул.

— Чертежи ременного отбора мощности напрашиваются, но реализовывать их рано. Угробим и агрегат, и машину.

Иван Петрович удовлетворенно крякнул. Идея машинного привода была невероятно соблазнительной: система шкивов, эксцентрик — и адская работа ложится на плечи ДВС. Однако подобный технологический скачок гарантировал катастрофу из-за вибраций и перегрева.

Монтаж занял несколько дней. Просто прикрутить агрегат к палубе, словно дорожный сундук, было нельзя. Вектор приложения силы уходил вбок и вниз, а дорожная тряска добавила бы разрушительных перегрузок. Сколотив мощное основание из дуба и стали, мы намертво привязали его к несущим лонжеронам «Авроры».

В этот момент во двор шагнул посыльный, сжимая в руке конверт.

Единственного взгляда на почерк хватило, чтобы я его узнал

Элен.

Вытерев руки ветошью, я сломал сургуч. Приглашение посетить ее московскую резиденцию. Удобная дата, время и пара дежурных фраз о назревшей необходимости серьезного разговора.

В руке находилось письмо от женщины, способной одним взмахом ресниц обратить в пепел любые мои правила. Давление, металл и воздух мы успешно подчинили своей воле, вот только обуздать собственных демонов намного сложнее.

К месту, указанному в записке Элен, я отправился в закрытом экипаже.

Я решил не искушать судьбу, поэтому «Аврору» оставил в покое.

Напротив меня, сохраняя хладнокровие, устроился Фигнер. Взгляд, осматривающий все вокруг от моих перчаток до улицы, выдавал в нем работу, поручик в уме чертит схему боя. Он фиксировал где экипаж замедляет ход, где прохожий подозрительно долго топчется у лавки, за каким углом удобнее расставить стрелков, оставаясь невидимым. Москва приучила к паранойе.

Давыдов был снаружи. Он долго изливал негодование на женские записки и мое желание откликаться на туманные приглашения дам. Ворчание не мешало ему распределять людей: двое в авангарде, пара в арьергарде.

— Снаружи буду, — бросил он перед самым выездом. — Если там начнут потчевать чем-то неудобоваримым, подайте знак.

— Какой?

— Любой. Главное — не вздумайте помирать молча.

Я пообещал ему не портить вечер своей смертью.

Элен приглашала на разговор, который «лучше не откладывать». Но что примечательно было, так это адрес: Английский клуб.

Признаться, я рассчитывал на более камерную обстановку: московский особняк, отдельную гостиную или, на худой конец, столик в тихом трактире. Но клуб, тем более этот, место мужское и закрытое.

Фигнер покосился в окно.

— Людное место, — констатировал он.

— И чужое.

Английский клуб славился своими обедами, о которых говорили с почтением, подобающим делам государственной важности, но прежде всего он оставался цитаделью московского дворянства. Здесь решали, кто в городе свой, а кого терпят из милости. Женщины тут не появлялись. Если Элен назначила встречу именно здесь, значит, нужную дверь ей открыл кто-то весьма влиятельный.

И этот факт меня беспокоил. Мое отношение к Элен давно вышло за рамки простого «нравится — не нравится».

Экипаж свернул к воротам. Вечерняя Москва разительно отличалась от сырого, пробирающего до костей Петербурга. У Английского клуба было светло. Арендованный у князей Гагариных дом внушал уважение. Широкий подъезд, швейцар в ливрее, кучера, переговаривающиеся вполголоса, здесь царил порядок.

Когда мы остановились, Фигнер вышел первым, оценивая обстановку. Я выбрался следом, опираясь на трость. Нога уже не беспокоила, скорее раздражала тем, что чесалась.

Давыдов возник словно из-под земли.

— Остаюсь у входа, расставлю людей. Постарайтесь не засиживаться.

— Это уже как получится.

— Надеюсь без визита лекаря обойдется, — буркнул он и исчез в тени.

У входа меня встретили по имени. Швейцар знал, кого ждет, а лакей распахнул дверь еще до того, как я успел представиться. Подобная предупредительность не успокаивала, видимо распоряжение отдано кем-то, кому здесь не привыкли перечить.

Внутри смешались ароматы воска и хорошей кухни. Из залов доносились раскаты смеха. Клуб жил своей размеренной жизнью. Меня и Фигнера повели в обход общего зала, что было логично, ведь Элен не могла обедать со всеми. Понятно, что отдельный кабинет означал исключение из правил, а за любые исключения приходится платить вдвойне.

Мы миновали коридор. Лакей вел нас уверенно, не оборачиваясь. Отдельная столовая выглядела относительно уютно. Вокруг блеск темного дерева и тяжелые портьеры. На столе, накрытом на двоих, красовалось серебро и холодные закуски. Из служебной двери доносился одуряющий аромат стерляжьей ухи. В любой другой вечер я бы оценил мастерство повара, но сейчас меня больше интересовала планировка.

Несколько дверей, отсюда видны иные помещения, где кутили господа. Окно выходило на подъезд. Зеркало в глубокой раме отражало вход. Фигнера устроили в смежной комнате, подав ему закуски как почетному гостю. Формально это выглядело проявлением уважения, на деле же его отодвинули, оставив, впрочем, в пределах прямой видимости. Поручик сел так, чтобы контролировать вход, даже не притронувшись к еде.

Я не спешил садиться. Снял перчатки, передал лакею плащ, еще раз осматривая помещение. Наконец, я опустился в кресло. Слуга плеснул вина в бокал. Пить я не стал.

Десять минут ожидания тянулись бесконечно. В чужом пространстве я чувствовал нарастающее раздражение. В мастерской я знал, что делать с капризным механизмом: разобрать, притереть или заменить деталь. Здесь же ничего от меня не зависело.

Я все же пригубил вино. Отличное. В таком месте плохой винтаж был бы оскорблением. За стеной снова раздался хохот, Фигнер оставался неподвижен, а Давыдов там, внизу, наверняка уже трижды проклял и меня, и всю эту затею.

Дверь отворилась. Сначала в проеме мелькнул край изысканного платья, затем в смежной комнате резко оборвались разговоры. Лакей отступил.

Едва Элен переступила порог, я поднялся ей навстречу.

Окутанная облаком ткани, Элен казалась воплощением элегантности. При мерцании свечей платье меняло цвет: в тяжелых складках то вспыхивал густой синий отблеск, то проступала теплая винная тень. Открытые по моде плечи, ровно настолько, чтобы мужской взгляд сам тянулся, притягивали внимание. Тонкая цепочка с крошечным камнем на шее и блеснувшая у виска шпилька подчеркивали образ.

В смежной комнате двое мужчин смолкли. Один обернулся почти в открытую, другой поспешно уставился на лакея, изображая равнодушие. Элен, разумеется, всё видела. Она двигалась с непринужденной грацией.

Сделав шаг навстречу, я произнес:

— Рад видеть вас.

Официальный тон служил эдакой броней. Так было безопаснее — и для нее, и для меня, и для Фигнера, сидевшего за дальним столом. Элен чуть улыбнулась, принимая правила.

— Я тоже рада, Григорий Пантелеевич.

Мягкий голос лишал меня оружия. Против резкости или холода легко выставить ответную колючесть, но искренняя радость обезоруживает.

Я подал ей руку. Тонкая перчатка коснулась ладони, тело предательски вспомнило больше, чем следовало. От нее пахло цветами.

Не смотри так долго, Толя.

Опередив лакея, я сам отодвинул стул. Элен устроилась чуть наискось, у самого угла стола: позиция позволяла сохранить близость, не нарушая при этом светских приличий. Фигнер в соседней комнате едва заметно отодвинул бокал. Опасности не было, если не считать того, что передо мной женщина, перед которой вся моя защита рассыпалась.

— Вам трудно было подняться, — негромко заметила Элен, когда слуги отошли.

— Терпимо.

Она перевела взгляд на набалдашник моей трости.

— Вы отвечаете так, будто признание боли может принизить ваше мужество.

Взяв бокал, я слегка пригубил вино.

Элен опустила взгляд на свои перчатки, на ее губах промелькнула слабая печальная улыбка.

Поданная лакеем стерляжья уха окутала нас ароматным паром. Клубная кухня держала марку, расстегаи вызывали обильное слюноотделение, а французские соусы источали благородный аромат трав.

Элен не спешила приступать к еде.

— Я боялась, вы не приедете, — произнесла она тихо.

— Вы выбрали такое место, что… — я хмыкнул.

Лакей отошел. За стеной снова вспыхнул и погас чей-то смех.

— Как ваш дом в Петербурге? — спросил я, пытаясь нащупать безопасную почву.

Элен помедлила, пробуя уху.

— Почти готов. Нашлась артель, которая решилась на стройку зимой. Стены второго этажа еще не везде просохли, крыша почти готова. Впрочем, стройка — это процесс вечного «почти».

— После пожара даже такое «почти» сродни триумфу.

— Триумф будет, когда я смогу войти в залу и не вспоминать о пожаре.

Свет свечей мягко ложился на ее лицо. Элен выглядела прекрасно, правда в уголках глаз затаилась тень.

— Как ваше здоровье? — прямо спросил я.

Она подняла глаза.

— Лучше. Дышать стало легче, и сон вернулся. А вы?

— Да что со мной станет…

— Григорий Пантелеевич… — в ее голосе прозвучал тихий укор. Она слишком хорошо знала меня.

— Нога чешется, — со смешком признался я. — К вечеру рана тянет. Лекари светятся оптимизмом.

Элен улыбнулась по-настоящему тепло.

— Наконец-то я слышу правду.

Я прищурился, укоряя ее за то, что она «подозревала» меня во лжи.

— Я рада, что вы живы.

Эта простая фраза обезоружила, внутри меня что-то сместилось.

— Я тоже, — ответил я наконец. — По большей части.

Ее смех снял напряжение.

— Вы неисправимы.

Разговор потек спокойнее. Мы обсуждали петербургскую сырость, московские ухабы, калечащие экипажи, дом Якунчикова. Французское блюдо сменило уху; соус оказался деликатным, без кислинки. Я отметил это машинально, и Элен уловила мою реакцию.

— Вам по вкусу?

— Кухня здесь отменная.

— Мне хотелось, чтобы этот вечер был таким же.

— В самом сердце Москвы?

Она улыбнулась.

Такое ощущение, что она выбрала клуб для того, чтобы этикет и посторонние люди создавали необходимый буфер.

Я заметил, как ее пальцы на сжали салфетку. Элен нервничает? Жест был почти незаметным для окружающих, но я заметил. И это неожиданно меня тронуло. Она не была монолитом, она просто виртуозно выбирала, где обнажить слабость.

— Вы устали, — сказал я.

— День не был тяжелым.

— Я не о дне.

Элен замолчала, пригубила вино и поставила бокал на стол.

— Устала, — отозвалась она. — Но сегодня мне было важно увидеть вас.

Кровь прилила к лицу из-за этой обезоруживающей прямоты. Я понимал, что у Элен простые слова всегда имеют двойное дно, но в этот миг мне отчаянно хотелось ей поверить.

— Вы меня увидели.

— Да.

— И каков вердикт?

— Вы стали жестче, Григорий.

Я нахмурился

— Не замечал за собой такого.

Мы замолчали. Разговор подошел к той черте, за которой начиналась истинная цель встречи. Элен медлила, будто давая нам обоим еще несколько минут передышки перед прыжком в холодную воду.

Элен никогда не была «безопасной», но рядом с ней жизнь обретала иную плотность и даже вкус. Она умела быть близко, не нарушая границ, и заботиться, не произнося лишних слов. И я, этот старый циник в молодом теле, снова попадался на ее удочку.

Лакей сменил тарелки. Я поставил бокал и приготовился слушать.

Элен не спешила. Она могла бы выложить карты сразу, едва коснувшись кресла, или черкнуть всё в записке. Однако в письме я бы успел переварить новость в одиночестве, разобрать ее на части. Элен же не могла доверить это бумаге, либо ей нужен был мой отклик. Да нет, чушь, я напридумываю себе того, чего нет.

Еще несколько минут беседа крутилась вокруг московских сплетен, которые здесь плодилось с избытком. Мы коснулись «Авроры», ставшей городской легендой еще до того, как ее разглядели толком. Элен говорила спокойно.

— О вас в Москве шепчутся, — произнесла она, наконец отставив приборы.

— И ради этого вы вытащили меня в клуб? Сообщить, что люди любят чесать языками?

— Я позвала вас, потому что досужие разговоры начали превращаться в планы.

— Чьи именно?

Взгляд Элен стал жестким.

— Вас собираются женить, Григорий Пантелеевич.

Заявление застало меня с бокалом у губ. Худший момент для судьбоносных новостей, вино попало не в то горло. Пришлось спасаться салфеткой, восстанавливая дыхание и пытаясь сохранить остатки достоинства, пока Элен с невинным видом наблюдала за моим конфузом. На весь зал я, слава Богу, не раскашлялся, но моей слабости ей хватило вполне.

— Простите, — она явно пыталась скрыть улыбку. — Не думала, что известие вызовет такой интерес.

— Рад, что смог вас развлечь.

— Это не развлечение, скорее облегчение. Приятно знать, что вы еще способны удивляться.

Я медленно опустил салфетку, возвращая себе самообладание.

— И кто же автор столь «интересной» идеи?

— Вдовствующая императрица.

Перед глазами возник Петергоф. Чем я ей не угодил? Вроде нормально же все было. Или это опять «отголоски» ее реакции на «Древо»?

— Любопытно, — резюмировал я. — Покушения, похищения, а теперь — женитьба. Творческий потенциал двора растет на глазах.

— Это не повод для иронии, Григорий.

Элен подалась вперед, рпошептав:

— Это преподнесут как высшую милость. Молодой барон, растущее влияние, сильные покровители… Вам нужно положение в обществе и приличный дом. Так это будет звучать официально.

— А между строк?

— А между строк — жена станет вашим персональным надзирателем.

Твою ж… Серьезно? Мало у меня нянек? Фигнер, Толстой с Воронцовым. Екатерина с матерью прямо выказывали свое покровительство. Куда еще? С ума сошли!

Такое ощущение, будто супруга в таком раскладе будет инструментом контроля. Она будет фильтром, через который пройдут все визиты, письма и разговоры. Но не проще Варвару переманить? Или она все же — моя по духу? Наверное, да. Ее не смогли «переманить», даже с учетом ее мужа.

Я так понимаю, что правильная жена способна снимать тонкую стружку сведений, даже не вникая в суть государственных тайн. Мария Федоровна не тратила бы свою «заботу» просто так. Что-то мне не нравится вся эта возня. Чушь же!

— И что? Уже и кандидатуру подобрали? — спросил я раздраженно.

— Точного имени нет, но круг очерчен. Первый вариант — обедневший, но древний род. Вам купят родословную, им — ваши капиталы и энергию. Второй вариант неприятнее: кто-то из ближнего круга императрицы. Преданная фрейлина с целым выводком родственников, повязанных обязательствами перед двором.

— Маленький филиал Гатчины прямо у меня в спальне? Очаровательно.

— Можно выразиться и так. Третий путь — дочь высокопоставленного чиновника или генерала. Брак, который сделает вас «своим» и предсказуемым. Вас боятся, Григорий, потому что вы слишком независимы. Вас хотят привязать к коновязи.

Элен говорила без злорадства, что еще больше напрягало. Она просто выкладывала передо мной схему.

— Есть еще московский след, — добавила она. — Семья, тесно связанная с патриотическими кругами. Через такой союз вас можно было бы мягко впустить в окружение Ростопчина.

Соседний зал по-прежнему жил своей праздной жизнью, а здесь, за нашим столом, мою судьбу уже расписывали по пунктам, будто ведомость в мастерской. И всё это на пороге войны, когда каждая секунда должна идти в дело.

— Вы можете нанести упреждающий удар, — вдруг произнесла Элен.

— И каким же образом?

— Жениться по собственному выбору. Опередить их.

О как. Элен в качестве жены?

— И на ком же, по-вашему?

Она молчала пару секунд.

— На Татьяне Лукьяновне, например.

Она сегодня в ударе просто. Даже не припомню когда последний раз удивлялся так много раз.

И почему Татьяна? Я вспомнил тот день, когда Элен с Татьяной встретились. Крыльцо якунчиковского дома, вежливость купеческой дочери, ее тихая забота о людях и взгляды, которыми они ос Элен обменялись.

— Вы шутите? — я постарался, чтобы голос звучал безэмоционально.

— Ничуть. Блестящая партия. Солидное состояние отца, ум, воспитание. И, насколько я могу судить, она к вам далеко не так равнодушна, как пытается казаться.

Чего? Татьяна? Не равнодушна? Ох уж эти женщины, везде видят то, что им хочется.

— Вы разглядели всё это за пять минут во дворе?

— Этого хватило с лихвой.

В ее тоне проскользнуло нечто новое. Ревность? Но это не была слезливая ревность. Элен сама подтолкнула меня к другой женщине, наблюдая за моей реакцией так, словно проводила химический опыт. Она не предлагала себя и эта отстраненность задела меня. Я понимаю, что нормальная девушка и не будет напрашиваться замуж, но все же — так преподносить отстраненно… Бесит!

— То есть вы всерьез советуете мне этот союз?

— Я лишь говорю, что это был бы понятный выход для вашего будущего… возможно, даже для сердца.

— Вы удивительная женщина, Элен. Пригласить на ужин, огорошить известием о женитьбе и тут же предложить кандидатуру невесты.

— Я никого не выбираю за вас. Если бы выбор стоял за мной, тон этого разговора был бы иным.

Она осеклась. Лакей, подошедший сменить тарелки, почуял напряжение и отступил с осторожностью. Я коснулся трости — саламандра помогла сосредоточиться.

— И каков бы был этот разговор? — спросил я вполголоса.

Элен не успела ответить. В этот момент к столу подошел какой-то человек.

Я повернул голову. Ростопчин.

Граф появился внезапно. Простой, одетый со вкусом, без излишеств, выглядел как обычный завсегдатай клуба, решивший поприветствовать знакомых. Я поднялся. Ростопчин отвесил поклон Элен, затем протянул мне руку. Хватка у него оказалась крепкой.

— Барон, рад случаю встретить вас здесь.

— Граф, — я ответил на рукопожатие. — Не ожидал увидеть вас.

— В этих стенах трудно остаться незамеченным. Но я не смею прерывать вашу трапезу.

Элен хранила молчание, но я чувствовал, как она подобралась. Фигнер за дальним столом превратился в натянутую струну. Если его заметили люди Ростопчина, обстановка снаружи скоро станет серьезнее.

Граф не стал тянуть время:

— Я давно искал возможности побеседовать с вами. Если ваши дела позволят, буду искренне рад видеть вас завтра у себя после полудня. Никаких приемов — просто разговор.

Я говорил, что не припомню, когда в последний раз столько удивлялся? Кажется, говорил. Да что происходит?

От таких приглашений инстинктивно хочется проверить, на месте ли часы. Отказаться, впрочем, нельзя — это выглядело бы либо трусостью, либо прямым оскорблением. К тому же я и сам хотел бы понять, что скрывается за маской этого человека.

— Благодарю за приглашение, граф. Буду в назначенное время.

— Прекрасно.

Еще один поклон Элен, краткий кивок мне — и Ростопчин удалился так же непринужденно, как и появился. Я сел, провожая его взглядом.

— Этого я не предвидела, — первой нарушила тишину она.

— Неужели?

— Григорий, я действительно не думала что он пригласит на встречу.

Я смотрел на нее, пытаясь понять, правду ли она говорит. У Элен всегда оставался запасной план. Даже если она не ждала Ростопчина, она наверняка уже понимала, в какую сторону качнется маятник.

— Похоже, ваше всеведение дает осечки, — заметил я.

Девушка грустно улыбнулась.

— Я никогда не претендовала на роль оракула. Но Ростопчин просто так к столу не подходит. Зачем вы ему?

— Думаю, завтра я это выясню.

Пока в общем зале Английского клуба продолжалась жизнь с раскатистым хохотом и спорами до хрипоты, за нашим столом было тихо. Лакеи меняли блюда, но вкус еды перестал существовать.

Элен глядела куда-то сквозь пламя свечей. Снаружи в ней ничего не переменилось. Но после появления графа даже ее молчание было мрачным.

Я тоже думал, разглядывая Элен. О Ростопчине не хотелось думать сейчас. Ну не убьют же меня в его доме? Чушь ведь. Что-то многое сегодня мне кажется абсурдным.

Элен была красива, что ни говори. Я мысленно задал вопрос о том, зачем я ей нужен. Ведь она достаточно образована и состоятельна. Перед ней даже закрытые клубы открывают двери. Ага, а еще она умеет манипулировать. Перед глазами стоял Лодыгин.

Давыдов уже отправил мальчишку в гусарский полк — под жесткую руку и холодные ветра, где из него либо выбьют дурь, либо он окончательно сломает себе шею. Глупый и самолюбивый, но не подлец — и к той злополучной дуэли он пришел не по своей воле. Его пьяная исповедь ясно дала понять, что парня аккуратно подвели к обрыву и позволили сделать шаг. А за обрывом ждал я.

Покрутив в пальцах бокал, я решился.

— Хочу спросить о Лодыгине.

Элен даже не вздрогнула, только медленно подняла глаза.

— Знаю. Было бы странно, не задай вы этот вопрос.

Вот даже как? Вместо того чтобы юлить, ссылаясь на пылкость юноши или светские недоразумения, она спокойно подтвердила мои догадки?

— Я помогла ему решиться.

— «Помогла»? — я едва сдержался, чтобы не повысить голос. — Красивое слово.

— Да, красивое. При этом — верное.

— Вы его использовали.

— Да.

Признание прозвучало буднично, и это злило. Элен не защищалась и не искала сочувствия. Она просто констатировала факт.

— Он был влюблен в вас.

— Я знаю.

— И вы пустили это в работу.

На мгновение она опустила глаза.

— Да.

Пока я сидел с раскрытым ртом, я слушал откровения Элен. Ее мотив оказался одновременно прост и страшен. В тот вечер Коленкур должен был встретить свою смерть, и мое присутствие рядом превратило бы меня в мишень. Слишком заметный, связанный с Екатериной Павловной, обросший врагами — я был первой кандидатурой на роль козла отпущения. Мои враги повесили бы на меня всех собак. Громкий скандал с дуэлью создавал необходимую завесу.

Мне сделали алиби. Ее честность удивляла. Будь это ложь или жеманство, я бы просто встал и ушел. Но Элен не пыталась обелить себя, она выложила все как есть.

— Вы решили за меня, что мне нужна такая защита. И решили за него, что его жизнью можно распорядиться. Я правильно понимаю?

— Да, — она вздохнула. — Коленкур должен был исчезнуть. Ваше имя не должно было быть рядом с его трупом. Всё остальное — цена.

В этот миг я впервые увидел человека, который давно стер границы между добром и злом. Она могла толкнуть юнца под пули, искренне веря, что спасает меня.

— Лодыгин сейчас в гусарской линии, у Давыдова, — произнес я после долгой паузы. — Под присмотром.

— Это лучшее, что могло с ним случиться.

— Учитывая обстоятельства — пожалуй.

Я смотрел на ее лицо и не видел в нем торжества, только усталость.

— Вы могли сказать мне раньше.

— Когда?

А ведь правда, когда? На балу, в письме или на крыльце якунчиковского дома такие вещи не произносятся.

— Я не прошу прощения, — добавила она. — Просить о нем сейчас не честно.

Я отвел взгляд к окну. В стекле призрачно двоились отражения свечей и очертания ее плеча.

Ужин завершился. Говорить было больше не о чем. Мы вышли в коридор.

На выходе прохлада чуть отрезвила. В свете фонарей хрустел снег, Давыдов со своими людьми стояди у карет, соблюдая деликатную дистанцию. Фигнер занял позицию у дверей.

Я проводил Элен к ее экипажу. У самой дверцы я протянул руку, чтобы помочь ей сесть в карету. Она не сделал и шагу к карете, развернулась ко мне.

— Вам не следовало так поступать с Лодыгиным, — всё же выдавил я.

— Знаю.

— Но вы бы повторили это снова?

Она посмотрела на меня явно без тени раскаяния:

— Если бы на кону стояла ваша жизнь — да.

Она сумасшедшая. Иного объяснения я не нахожу. Элен вдруг порывисто потянулась ко мне и прильнула к губам. В этом поцелуе было обжигающее отчаяние. Я ответил, подчиняясь какому-то древнему инстинкту. Ладонь сама легла на ее талию, чувствуя, как Элен чуть дрожит.

А в следующую секунду она оттолкнула меня, дверца кареты захлопнулась перед носом. Кучер тронул лошадей, и экипаж растворился в темноте, звеня бубенцами.

Я стоял у Английского клуба, чувствуя на губах вкус ее губ. Фигнер и Давыдов хранили молчание. За что я был им благодарен. Они явно все видели, но вели себя максимально деликатно.

Проведя ладонью по лицу, я посмотрел вслед исчезнувшей карете.

— И что это было? — прошептал я.

В закрытом экипаже, под мерный стук колес, я тщетно пытался избавиться от фантомного ощущения поцелуя Элен. Это воспоминание мешало сосредоточиться. За десятилетия в ювелирном деле я привык препарировать проблемы. С людьми эта логика пасовала. Женщина способна за один вечер вывалить на тебя новость о скорой женитьбе, признаться в манипулировании с Лодыгиным, при этом обосновать это заботой о твоей безопасности, поцеловать у кареты и умудриться захлопнуть дверь кареты пере носом.

Оставалось только сидеть в темноте и пытаться собрать разрозненный части картины в единое целое.

Напротив хмуро молчал Фигнер. Иногда уличный фонарь выхватывал из мрака то острую скулу, то воротник шинели, то неподвижную руку на колене. Фигнеру хватило беглого взгляда, чтобы оценить мое настроение за этот вечер, радостно, что лезть в душу с догадками он не собирался. Снаружи держались люди Давыдова. Сам Денис кружил, высматривая засады с такой дотошностью, которая в мое время называлась бы занудством. Ворчит, ругается, ищет подвох в каждой тени, при этом в деле надежен.

Мне бы сейчас его настрой.

Намерение Марии Федоровны женить меня раздражало. Одна только фраза уже вывала зубовный скрежет. С каждым повторением фраза утрачивала комизм.

Женить. Тьфу!

Лучше бы арест или ссылку придумали и то легче увернуться от такой неприятности. Но женитьба, причем, как способ поставить подконтрольную дверь в мой собственный дом — это просто на грани безумства.

Жена в этом веке является продолжением рода. Она ведь будет встроенным регистратором событий, если можно так выразиться. Она знает распорядок, фиксирует визитеров, замечает, от каких писем у мужа меняется лицо и кого велят провести через черный ход. А если за супругой стоит «правильная» родня и благодарность вдовствующей императрице, то половина хозяйства начнет смотреть в рот Марии Федоровне.

Вдовствующая императрица была хитра, ее проницательность делала ее опасной.

Еще и кандидаток наверняка назначила. Обедневший старый род, либо тихая девица из придворных. А возможно дочь генерала. Любой вариант бесил. Меня собирались вписать в рамку. Барон Саламандра должен стать предсказуемым элементом системы. Если нельзя войти в мастерскую через парадную, они войдут в мой быт через спальню.

Тьфу!

Я криво усмехнулся, глядя в окно на проплывающие тени домов. Радости в этой догадке не было. Еще и Элен «дровишек» подбросила.

Татьяна… Дочь Якунчикова была хороша, да. Купеческая порода, хозяйская рука. Я видел, как она содержит дом одним взглядом усмиряя челядь. Прошка у нее ходит по струнке, на Ивана она смотрит без жалости, зато с вниманием, которое он заслуживает. Все эти логические доводы в пользу такого брака были существенны.

Но почему-то вместо выгоды я вспоминал, как звучал ее голос в передней и как она опускала глаза, когда мой взгляд задерживался на ней. Мысль о тайном венчании, поданная Элен упорно не желала исчезать. Да чушь же. Тем более, по ней видно, что она равнодушна ко мне. Ни разу не была замечена в лишнем взгляде.

Поэтому брак с ней был авантюрой, при этом несправедливой по отношению к самой Татьяне. Она заслуживала быть личностью, а не щитом от императорских амбиций.

Экипаж тряхнуло на выбоине. Трость соскользнула, набалдашник больно ткнул в бедро, и я почти обрадовался этой резкой вспышке. Боль не заигрывает и не дает советов.

Переведя дыхание, я заставил себя вернуться к Лодыгину. С ним ситуация выглядела совсем скверно. Еще до откровений Элен было ясно:, что парня использовали «втемную». Не сам он выдумал эту дуэль. Его аккуратно подтолкнули, нашептали про оскорбленную честь и прекрасную даму. Таким юнцам достаточно предложить красивую роль, и они сами бросятся в пекло.

Она помогла ему решиться. Хотелось ненавидеть ее за это, но не получалось. Ведь в ее грязной игре была идея о моем спасении. Она поставила на кон жизнь Лодыгина и мою собственную ради тактической выгоды. Случай на дуэли — это слепой судья, ему плевать, кто умнее. Но в этом жесте была кровавая, циничная, искренняя забота человека, привыкшего достигать цели любой ценой.

Я не знал, как на это реагировать.

Фигнер чуть повернул голову, выходя из оцепенения.

— Граф к вам подходил, — произнес он, нарушив тишину.

— Да, приглашал на беседу, — задумчиво ответил я.

— Приглашал на беседу?

— Завтра после полудня, — коротко ответил я. — Придется ехать.

Фигнер снова уставился в окно.

— К утру составлю маршрут. И определим сопровождение.

— Опасаетесь за мою шею?

— Риск велик.

Не думаю, что риск есть, ведь в доме Ростопчина меня не будут душить в подвале. Но в своем доме хозяин всегда доминирует: его мебель, его слуги, его правила. Даже чай там служит оружием.

Экипаж наконец въехал во двор Якунчикова.

Ворота открылись после короткой перепалки кучера со стражей. Глядя на знакомые контуры строений, я ощутил странное облегчение. Этот дом за последние два месяца пропитался моим присутствием: здесь лежали мои чертежи, здесь зализывали раны мои люди, здесь же рождались мои тревоги. Место не было мне чужим. При этом, гостеприимство купца поражало. Малейшая попытка намека на то, что я съеду и сниму дом встречалась неподдельной обидой с его стороны. Я же хотел дождаться выздоровления Ивана. Беверлей сказал, что через пару недель отпустит его в мое расположение, а пока ему нужен присмотр.

Давыдов уже стоял у крыльца.

— Наконец добрались, — буркнул он.

— Ростопчин звал на завтра, — огорошил его Фигнер.

Денис негромко выругался и отвернулся к лошадям.

— Начали с бабьих записок, кончили графским приемом. Дрянное предчувствие.

— Солидарен с вами, Денис Васильевич, — покосившись на меня, произнес Фигнер.

Давыдов посмотрел на него.

— Людей возьмем больше, но в глаза лезть не будем. У графа лишние сапоги у порога быстро заметят.

Они понимали друг друга с полуслова. Один контролировал пространство, другой — тактику. Оба знали, что завтрашний бой будет за позицию. Главное, не пропустить момент, когда тебя начнут «двигать» на политической доске.

Я поднялся в дом. В коридорах царила особая, «слоистая» тишина, присущая купеческим домам, где-то на периферии слышался шепот прислуги, плеск воды и скрип половиц. Здесь всегда кто-то бодрствовал.

Я подсознательно искал взглядом Татьяну Лукьяновну, но лестница была пуста. Не знаю почему. Это все Элен голову запудрила.

В своей комнате, избавившись от плаща и перчаток, я долго стоял напротив окна. Сон не шел, в голове было тесно от мыслей, на губах еще горел поцелуй.

Внизу, в сарае, покоилась «Аврора». Я прикрыл глаза, рисуя ее в своем воображении. Насос на задней площадке казался органичной частью машины. Редуктор, баллоны, кожаные прокладки. Месяцы труда ушли на то, чтобы заставить железо работать как надо. Насос качает, винтовка бьет в цель, Прошка фиксирует данные. Там, в металле, был порядок.

А здесь, вокруг — хаос.

Императрица с ее матримониальными планами. Элен с ее «идеями» о кандидатах на женитьбу. Татьяна, ставшая константой в моих уравнениях. И Ростопчин еще. С ним вообще ничего не понятно. Может хочет свою родню мне сосватать? Да нет, чушь. Я уже везде невест буду видеть. Ох уж эта Элен, вспудрила же мозги, ведьма.

Я оперся на подоконник. Завтра предстояла встреча с человеком, который опаснее грабителей. Тать хотя бы показывает нож, Ростопчин же заговорит тебя так, что ты сам подставишь горло под невидимое лезвие.

На следующий день, ближе к полудню у крыльца стоял закрытый экипаж. Уходящая зима не баловала теплой погодой, но утро выдалось ясным, свет, отражаясь от наста, слепил глаза. В таком освещении Москва выглядела обманчиво строгой.

В передней я застегивал перчатку, вполуха слушая приглушенные голоса за дверью. Визит к Ростопчину не вызывал энтузиазма. Страха я не испытывал — во всяком случае, в привычном его смысле. Но нервишки шалили, да, этого не отнять.

Фигнер вошел без стука.

— Мы готовы, — доложил он. — Поедем кружным путем. Обратную дорогу выберем по обстоятельствам.

— Сколько наших?

— Двое впереди, пара в арьергарде. Возле графского дома лишнюю охрану показывать не будем.

— Разумно.

В принципе, логично, избыток вооруженных людей у подъезда Ростопчина выглядел бы открытым вызовом, либо как признанием собственного мандража. Ни то, ни другое в мои планы не входило.

Давыдов, стоя у окна, буравил сугробы подозрительным взглядом. Кожаная перчатка никак не поддавалась, и он с остервенением его мучил.

— Пора трогаться, — бросил я.

— Знаю, — буркнул Денис. — Оттого и злюсь.

— На меня?

— На ситуацию. Не нравится мне граф.

Я не сдержал усмешки.

— По-вашему, у графа так уж опасно?

— У него опасно по-особенному. Поговорить могут так, что к вечеру вся Москва будет обсуждать признания, которых вы никогда не делали.

А об этом я не подумал. Ведь Ростопчин обставил приглашение в Английском клубе вежливо, еще и при свидетелях.

Я взял трость. Нога вела себя прилично, если не перегружать. Несмотря на бессонную ночь, в голове воцарилась ясность. Даже несмотря на то, что Элен, императрица, Лодыгин, Татьяна, Ростопчин — все участники этой партии плотно обступили меня со всех сторон.

Тишину коридора нарушил негромкий перезвон ключей, появилась Татьяна. Темная шаль на плечах, уверенные движения и отсутствие суеты в движениях. Она вполне могла проследовать мимо, однако на этот раз замедлила шаг и остановилась.

— Григорий Пантелеевич.

Я обернулся.

— Татьяна Лукьяновна?

Она скользнула взглядом по мне, затем по моим спутникам.

— Вы направляетесь к графу Ростопчину?

Она-то откуда знает? Я покосился на Фигнера с Давыдовым. Судя по смущенно отведенным глазам Давыдова, это он проболтался. Вот же ж… а еще партизан.

Я посмотрел на Татьяну.

— Именно так.

— Простите мою дерзость, если слова придутся не к месту.

— Слушаю вас.

Ключи в ее руке звякнули, но она тут же сжала их в кулаке.

— Будьте осторожны с Ростопчиными.

Давыдов перестал терзать перчатку. Фигнер медленно поднял голову. Татьяна говорила буднично, эта интонация заставляла вникать в каждое слово.

— В Москве их дом в чести, — продолжала она. — К ним тянутся, их мнение ловят на лету. Но есть такие места, где гостя принимают слишком радушно лишь для того, чтобы он незаметно стал инструментом.

Я сузил глаза. Не припомню, чтобы она сама давала советы. Такое впервые. Волнуется?

Чуть переведя дыхание, она добавила:

— После таких визитов город наполняют те сплетни, что нужны Ростопчину.

Интересно. Так рассуждает дочь серьезного коммерсанта, с малых лет усвоившая, как оброненное за обедом слово обваливает цены, крушит репутации приказчиков или расстраивает выгодные сделки. В салонах это называли «общественным мнением». В купеческой среде знали истинную цену вопроса, ведь неверный пересказ равен потере доверия и закрытым дверям.

— Ваш отец придерживается того же мнения? — поинтересовался я.

— Отец — человек опытный. Да и я успела насмотреться.

— Значит, доверия к графу у вас нет?

Она помедлила с ответом.

— Я не вправе судить такого человека. Но в Москве хватает тех, кому не нужно лгать, чтобы вывернуть дело в свою пользу.

Давыдов одобрительно хмыкнул. Татьяна даже не повела бровью — она обращалась лично ко мне. И я вдруг кожей почувствовал это «мне». После вчерашнего вброса Элен имя Татьяны Лукьяновны зацвело особыми красками. Элен метко попала в точку, которую я сам старательно обходил вниманием.

Женитьба на Татьяне. Безумие? Безусловно. Оскорбительно для нее? Не думаю. И все же теперь, глядя на нее, я не мог просто отмахнуться от этой мысли.

Я видел перед собой тяжелую шаль на плечах, выбившийся темный локон у виска. Она стояла перед нами, не повышая голоса и не претендуя на лидерство, при этом не отступая ни на шаг.

Я задержал взгляд дольше, чем предписывал этикет. Татьяна это заметила. По ее лицу прошла едва заметная тень, кажется, краска прильнула к щекам. Она опустила глаза к ключам, поправила рукав и еще сильнее выпрямилась. Эта подчеркнутая неподвижность выдавала ее с головой. Ей есть что скрывать.

Я отвел взгляд скорее из чувства самосохранения, чем из вежливости. Давыдов внезапно проявил живейший интерес к застежке своего ремня. Фигнер остался невозмутимым.

— Благодарю за предостережение, — произнес я. — Я приму это к сведению.

Татьяна снова посмотрела мне в глаза. Сдержанность к ней вернулась, но я больше ей не верил.

— Прошу вас, будьте предельно осторожны.

— Постараюсь.

Она едва заметно нахмурилась.

— Григорий Пантелеевич. В делах с Ростопчиным случай — плохой союзник.

Это было сказано с такой убежденностью, что Давыдов не выдержал и фыркнул:

— Вот это наш масштаб!

Татьяна, кажется, осознала, что переступила грань, но отступать не стала.

— Простите мою резкость.

— Я благодарен за заботу обо мне.

На мгновение ее взгляд потеплел.

— В таком случае жду вас на ужин. Сегодня батюшка затеял что-то необычное.

Я улыбнулся

— Вашему дому и так с лихвой досталось хлопот из-за моего присутствия, — заметил я.

Татьяна ответила на улыбку.

— Это приятные хлопоты.

Таким непринужденным разговором она закончила и ушла. Девушка распорядилась насчет теплой воды для матери, велела не загромождать переднюю. Голос вновь обрел хозяйский интонации, дом поглотил ее обратно.

Давыдов дождался, пока она скроется на лестнице, и только тогда подал голос:

— Григорий Пантелеевич.

— Да.

— Ехать пора.

Я поправил шляпу, перехватил трость поудобнее и направился к карете. Лошади переминались с ноги на ногу, выдувая густые клубы пара. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить экипаж. Фигнер помог мне подняться в карету.

Давыдов придержал дверцу.

— У графа больше слушайте. Говорить будете потом.

— Слушаюсь.

Я скрыл иронию в голосе.

— Ни на что не соглашайтесь. Даже если предложат сущий пустяк.

Я промолчал.

Дверца захлопнулась. Экипаж тронулся, и знакомые очертания двора поплыли мимо.

Дорога к особняку Ростопчина прошла в напряженном молчании. Фигнер глазел на улицу, отмечая каждый поворот. Давыдов остался снаружи. В карете без его ворчания было пусто. Странная штука: когда Денис рядом, кажется, что шума слишком много, но стоит ему исчезнуть — и плотность воздуха будто падает.

Предупреждение Татьяны было своевременным. А с учетом того, что она никогда сама не напрашивалась давать советы — это еще больше привлекало внимание. Образ девушки не желал растворяться. А ведь для купеческой дочери ее заявление было актом неслыханной смелости. Она вышла к трем мужчинам и сказала то, что считала важным, не заботясь о приличиях. Я поймал себя на том, что анализирую не только ее слова, и разозлился.

Экипаж плавно остановился у подъезда. Особняк Ростопчина был каким-то практичным что ли. К моему удивлению, здесь был порядок, чистый подъезд, вышколенные слуги, даже суеты никакой не было. Богатство не выпячивали — оно просто присутствовало, как привычка к власти.

Я вышел из кареты.

Давыдов возник у дверцы, как из-под земли.

— Остаюсь у крыльца. В дом полезу только в крайнем случае.

— Надеюсь, обойдемся без осады.

Он что-то ядреное буркнул и отошел. Фигнер довел меня до передней, где его приняли с подчеркнутой учтивостью. Выбрав позицию, с которой просматривалась лестница и вход, он замер, превратившись в элемент декора. Слуги предпочли этого не заметить.

Меня провели в гостиную. Обстановка была функциональной и дорогой: шкафы, забитые книгами, добротная мебель со следами активного использования. На каминной полке тикали массивные часы. У стены я заметил огромную карту Европы. Виднелись затертые края и мелкие пометки на полях, явно рабочий инструмент.

Едва я собрался рассмотреть пометки, в гостиную бесшумно вошла хозяйка. Екатерина Петровна Ростопчина несла себя с достоинством. Эта женщина привыкла управлять огромным механизмом большого дома.

— Барон, граф скоро будет. Прошу вас, располагайтесь. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной?

— Благодарю, вполне сносно.

Она взглянула на меня с мягким участием.

— Как ваша рана? Все еще беспокоит?

— Уже лучше, спасибо.

Жестом она указала на глубокое кресло. Умная женщина. С такими нужно держать ухо востро: пока граф работает словом, его жена создает среду, в которой человек незаметно для себя расслабляет плечи. Татьяна оказалась права — здесь принимали слишком хорошо.

Ростопчин вошел через несколько минут. Передо мной был уже не тот паяц, что блистал на балу.

— Признателен, что нашли время, Григорий Пантелеевич.

— Благодарю за приглашение, Федор Васильевич.

Екатерина Петровна убедилась, что чай подан, обменялась с мужем коротким, информативным взглядом и удалилась. Граф сел напротив, подчеркивая, что это будет дружеская беседа, никакой официальщины.

— Клуб — не самое удачное место для серьезного разговора, — начал он.

— Согласен. Избыток свидетелей.

— Именно. А дело у меня к вам приватное.

Я выжидательно замолчал. Ростопчин перевел взгляд на карту. Он будто размышлял о том, стоит ли начать с главного или надо заходить издалека.

— Следите за новостями из Европы?

— Только если есть время.

— Мир трещит по швам. Бонапарт перекраивает границы, как старый портной, — бесцеремонно и грубо. Ольденбург, торговая блокада… Договоры для него ничего не стоят. Пока мы пишем ноты, он передвигает полки.

Эко его занесло. Видимо, решил все же начать издалека. Ладно, поиграем в ваши игры, граф.

— Войны вряд ли избежать.

Граф посмотрел на меня с интересом.

— Знаете, на балу вы вызвали у меня раздражение.

О как. Зато честно.

— Не хочу казаться грубым, но это было взаимно.

Ростопчин задорно рассмеялся. Он пододвинул к себе чашку и отхлебнул чай.

— Москва чует грозу. Купцы считают убытки, дворяне негодуют, военные в ожидании, каждый тянет одеяло на себя. А тут еще вы со своим чудом.

Я поставил чашку. Ростопчин подводил к главному.

— Вы говорите об «Авроре»?

— О ней, да. О ней судачат все. И те, кто видел, множат слухи; и те, кто не видел — приумножая слухи.

Для Ростопчина сплетни были материалом, из которого он лепил общественное мнение. Профессиональный манипулятор понимал силу символа. «Летящая Аврора» с ее эмблемой был политическим инструментом.

— Машина еще требует доводки. Испытания холодом, грязью, длительными переходами… Это не аттракцион, — отрезал я.

— Я и не смотрю на нее как на игрушку.

Я машинально глянул на дверь. Ростопчин перехватил мой взгляд.

— Не беспокойтесь. Все, что я захочу обнародовать, я сделаю без помощи подслушивающих слуг.

В комнате как будто похолодало.

— Машина русская? — спросил он вдруг.

— Русские руки, русские головы. Кулибин, Черепановы, Екатерина Павловна с ее связями и ресурсами.

— И вы.

— И я.

Граф видел как «Аврора» вписывается в имперский миф.

— Она под покровительством великой княжны, — напомнил я.

— Сильный покровитель, не спорю. Но из-за этого Москва воспринимает ее как «тверскую диковинку». Чужую. Если вещь может служить России, она не должна принадлежать одному кругу.

Мы подошли к главному, как мне видится.

— Вы хотите участвовать в проекте? — спросил я напрямую.

Ростопчин не ответил сразу. Я видел, как он примеряет следующий ход, словно ювелир, оценивающий чистоту камня перед первой огранкой. Он еще несколько минут рассуждал о московских слухах: о «чертовой пружине» внутри машины, о «немецких хитростях». Он не смеялся над глупостью толпы, он уважал ее как стихийную силу, которой нужно уметь управлять.

Я не перебивал и ждал пока он перейдет к сути. Ростопчин не разочаровал.

— Сколько стоит ваша машина?

Я медленно поставил чашку на столик.

Вот так, Толя, прямо в лоб. Без экивоков.

Граф смотрел в упор. Если бы речь шла о поставке стали или партии драгоценных камней, я бы оценил такую конкретику. Но «Аврора» давно переросла статус товара.

— Сейчас она не продается, — нехотя ответил я.

Я не хотел настраивать его против себя, но другого ответа я ему не мог дать.

Ростопчин даже не дрогнул. Его чашка опустилась на блюдце, да рука соскользнула с подлокотника.

— Назовите сумму.

— Дело не в деньгах.

— Сумма может быть внушительной.

— Охотно верю.

— Тогда что?

Я еле сдержал вздох. Не хотелось отталкивать интерес графа, ведь он мог испортить репутацию «Авроры», судя по тому, что я о нем знаю. С другой стороны, впереди война. Его мнение не столь важно.

— Механизм связан не только со мной, — ответил я. — В «Аврору» вложен труд Кулибина. В работе участвуют многие мастера. Но дело даже не в этом. «Аврора» имеет покровительство…

Ростопчин прищурился.

— Великая княжна.

Имя Екатерины Павловны он вбросил, будто проверяя реакцию.

— Да.

Граф вновь коснулся чашки, но пить не стал.

— И все? Кулибин, мастера и покровительство?

— Самое главное — сырость конструкции. «Аврора» пока не предназначена для того, чтобы перегнать ее в другой двор и велеть кучеру катать гостей. Это опытный образец, требующий ухода. Стоит ей развалиться на первой же кочке, назначат виновных. По Москве пойдет гулять слава о том, что Саламандра мастерит хлипкие игрушки.

Ростопчин не перебивал, он будто лишь изучал меня, как диковинный прибор.

— Вы боитесь дурных слухов?

— Скорее, спешки.

— Понимаю.

Граф задумчиво постучал пальцем по подлокотнику. Я чуть расслабился, вроде удалось сгладить отказ.

— А ведь вы, Григорий Пантелеевич, пропитались петербургским духом. Москва — не Петербург. Здесь смотрят сперва на человека, а уж после — на его бумаги.

Я приподнял бровь, не понимая к чему он клонит.

— Михаил Михайлович большой любитель порядка, — произнес он. — Этого у него не отнять. Да только у Сперанского Россия выходит гладкой на бумаге. Люди превращаются в строки, дела — в столбцы, каждый сверчок знает свой шесток. Будто не живая страна, а немецкая контора.

Я хранил молчание. Капкан захлопнулся: начнешь защищать Сперанского — запишут в «его люди». Согласишься — признаешь, что от покровителей можно откусывать по кускам.

— Вы не согласны? — дожал Ростопчин.

— Не имею привычки судить о людях.

— Осторожно.

Я слегка повел плечом.

— Вы ведь с ним связаны.

— Он поддерживал проекты, которые находил полезными для государства.

— А вам лично?

— И мне тоже.

— Стало быть, есть долг?

— Не припомню, чтобы я был ему должен.

Ростопчин едва заметно усмехнулся.

— В Москве к Сперанскому доверия нет. Его ставленники обожают поучать, как нам жить, а у нас этого терпеть не могут. Русского человека в рамки не втиснешь.

— Не втиснешь, — подтвердил я.

— А они пытаются.

Граф задержал на мне взгляд, затем переключился на карту Европы, висевшую на стене.

— России нужны и мастера, и арсеналы. Но война — это не только железо.

— Разумеется.

— Русский человек выстоит, пока верит в Бога, в Государя. Пока ненавидит врага всей душой.

В голосе графа прорезалась страсть. Он говорил как человек, которому важно быть услышанным.

— Я и не думал спорить, — заметил я.

Ростопчин удивленно вскинул брови:

— Совсем?

— Человек без веры и злобы долго не продержится. Однако и голодному фанатику далеко не уйти. От одной только ненависти к Бонапарту лошадь овса не получит, а раненому от патриотической речи в лазарете легче не станет.

В камине с треском лопнуло полено. За дверью прошелестели шаги слуги и затихли в глубине коридора.

— У нас есть средства. Люди, земли, купеческие капиталы. Здесь дела вершатся без петербургского бумагомарания.

— Я уже оценил это. Купец Якунчиков споро ведет дела.

— Якунчиков — это только одна усадьба. Москва — нечто большее. Работайте здесь.

Предложение прозвучало просто. Кажется, именно к этому он и подводил после отказа в продаже «Авроры». Ох уж эти графья, кружат-кружат.

— Я и так работаю здесь, пока того требует нужда.

— Не так. Создайте московскую мастерскую. Я помогу.

— В чем именно?

— В предоставлении помещений. В связях с заказчиками. Даже в управлении слухами, если понадобится обелить ваше имя. Купцы обеспечат приток денег, дворяне — престиж. Литейщики, кузнецы, часовщики — лучшие мастера будут перед вами. И не придется воевать с мелкими чиновниками.

Хитер граф, не отнимешь. Ловушка была расставлена хитро. Опасно принимать такое предложение, но и отвергнуть его с ходу — сродни оскорблению. Умных людей покупают тем, что подсовывают человеку то, в чем он нуждается.

— Какой ценой? — спросил я прямо.

Ростопчин даже не подумал юлить.

— Оставьте петербургские кружки.

— Кружки? Я не принадлежу ни к одному из них.

— Не юлите.

— Скажу по-другому: я не намерен менять одну зависимость на другую.

— Я предлагаю опору.

— Защита и деньги — это и есть золотые цепи, граф.

Моя прямота его не задела, в глазах промелькнуло одобрение.

— Быстро соображаете.

Я промолчал.

— Тогда представьте и другое. Оставаясь при Сперанском и Великой княжне, вы обрекаете себя на вечную настороженность Москвы. Но стоит городу признать вас своим мастером, как дела пойдут намного легче.

— Легче для кого?

— Для вас. И для общего блага.

Разговор приобрел жесткую тональность. Покупать машину он передумал, ровно как и засыпать меня обещаниями. Ростопчин искал уязвимость в виде тщеславия и амбиций.

— Вы много умеете, — произнес он. — И, пожалуй, слишком много знаете для человека, который избегает прямо выбирать сторону.

А вот и первый по-настоящему прицельный выстрел.

Я конечно мог бы ответить резко, напомнить, что у него самого сторон больше, чем у игральной кости. Что «Москва» в его устах подозрительно часто означает его личный круг. Что вера без материальной базы будет сотрясением воздуха. Но это была бы минутная победа, сулящая долгие проблемы.

Я выбрал скучную правду:

— Моя сторона — дело, которое сделает Империю сильнее.

— Этого недостаточно.

— А как по мне — вполне.

Ростопчин откинулся на спинку кресла. Возникший в дверях слуга доложил, что Екатерина Петровна интересуется, не желают ли господа свежего чая. Я заметил, что остервенело сжимаю набалдашник трости, и заставил себя расслабить пальцы.

Хозяйка дома вошла. Появился свежий чай и сладости. Она заботливо поинтересовалась моим самочувствием.

— Благодарю вас, сударыня. Я в полном порядке.

— Не буду вам мешать.

Она мягко улыбнулась. Ростопчин проводил ее взглядом, полным признательности. В этом доме каждый исполнял свою роль. Даже паузы подавали точно в срок.

Когда за ней закрылась дверь, напряжение спало. Ростопчин неторопливо поднял чашку.

— Я не требую ответа немедленно.

Давление исчезло, но от темы он не отказался.

— Я обдумаю ваши слова, — произнес я. — В этом есть рациональное зерно.

— Рад слышать. Я умею ждать.

Эта фраза мне не понравилась. Я поднялся.

— Благодарю за прием, граф.

Ростопчин встал следом.

— Приятно было побеседовать. Познавательный вышел разговор.

— Согласен.

— Надеюсь, не последний.

Мы обменялись поклонами. Вроде бы разговор получился вполне сносным, отказ получен, мосты не сожжены. Однако, выходя из гостиной, я кожей чувствовал, что Ростопчин не отступился.

На крыльце воздух ударил в лицо освежая голову. За тяжелыми дверями остался скользкий граф. А здесь ранний март расставил все по местам.

У дороги чернел подтаявший снег. Под копытами лошадей хлюпала бурая каша, а водостоки к вечеру вновь схватывались ледяной коркой. Зима, хоть и цеплялась за тенистые углы дворов, явно теряла власть.

Нынешняя Москва напоминала эту предвесеннюю распутицу. Снаружи — морозный фасад и родовитые фамилии, а внутри уже тронулось, пошло тяжелыми пластами грязное движение. Скоро все поплывет: и дороги, и репутации.

Фигнер зстоял у экипажа. Давыдов, стоя чуть поодаль, вполголоса распекал кого-то из своих. Стоило мне показаться на ступенях, как оба синхронно вскинули головы, оценивая мой вид. Жив, цел, во взгляде нет злости — значит, дуэльные пистолеты не потребуются.

— Чего хотел граф? — спросил Давыдов сразу как я подошел к карете.

— «Аврору».

Денис на секунду запнулся, не сразу сообразив, о чем речь.

— Самобеглую каляску?

— Ее самую.

Давыдов сочно выругался.

— Торговался?

— Сперва предложил выкупить. Получив отказ, заговорил о создании московского образца или мастерской, если я правильно понял.

Фигнер хранил молчание. Он терпеть не мог уличных расспросов под прицелом чужих окон. Распахнув дверцу экипажа, он помог мне сесть и устроился напротив. Давыдов остался со своими людьми, дверца захлопнулась. Особняк Ростопчина медленно поплыл назад за мутным стеклом.

Некоторое время в карете было тихо. Нужно было переплавить сумбурную встречу в выводы. Ростопчин действовал тонко, вед он не угрожал ничего толком не обещал. Он искушал возможностями, от которых не в силах отказаться человек дела. Дворы, станки, обученные руки, защита от столичных козней и доступ к московской мошне. Все что превращает смелую идею в готовый проект. Соблазнительно? А то!

— Он намерен втянуть вас в свой круг, — нарушил молчание Фигнер, когда я вкратце рассказал ему наш разговор.

— Да, возможно, я бы на его месте тоже так поступил.

— Он действует не нахрапом.

Фигнер отвернулся к окну, за которым мелькали серые сугробы.

— Граф опасен не тем, что заберет механизм, — произнес Фигнер после долгой паузы. — Железо можно спрятать или разобрать. Страшнее, если он перекупит людей.

Это кого? Якунчикова? Или Кулибина. Последнего не возможно купить, это титан, которому никакие коврижки не нужны.

Я вздохнул.

— Он просто начал прощупывать почву.

— Значит, «Аврору» нужно оберегать пуще прежнего. Увеличить охрану. Меньше лишних слов, больше дела.

Я невольно усмехнулся:

— Меньше слов? В Москве?

— Попытка — не пытка.

Мы замолчали. Я не думаю, что граф дойдет до банальной кражи машины, это уж совсем абсурдно.

Добравшись до подворья Якунчикова, Фигнер сжато поведал итоги разговора.

Давыдов сплюнул в талый снег и жестом подозвал старшего охраны. Распоряжения посыпались как из рога изобилия: лишних к сараю не подпускать, конюхам и дворне ошиваться рядом запретить под страхом порки.

Я вошел в дом, чтобы переодеться. Сюртук, накрахмаленный жилет и перчатки, все эти душные слои светского этикета, отправились на спинку стула. Рабочая куртка легла на плечи. В ней исчезала нужда казаться вежливым; оставалось чистое действие, которого так требовал разум. Когда в мыслях становится слишком тесно от чужих интриг, лучшее лекарство — занять руки.

От одежды еще веяло отзвуками разговора: Москва, Сперанский, государственная польза… Достали эти интриги. Каждое слово Ростопчина, произнесенное вроде бы вскользь, липло к коже. Но рабочая куртка пахла иначе, маслом и угольной пылью.

Во дворе было оживленно. Вместо снежного хруста под сапогами раздавалось чавканье мокрой земли и легкий треск ледяной корки.

В сарае было холодно и тихо. «Аврора» стояла на своем месте. После роскошного убранства ростопчинского дома она казалась невзрачной, потемневшее дерево, матовый металл кожухов, следы масла на раме насоса, насосная станция на задней части. Но в этой простоте и заключалось спасение. Машине не нужно было доказывать свою «русскость» или верность престолу, она просто ехала.

Я разложил на верстаке бумагу, прижал края угольником и линейкой. Рядом легли циркуль, карандаши и тонкая стальная рейка. Появился ученик. Он тихо затворил за собой двери и кинулся разжигать печь. Все же умница он у меня. Пока я освобождал пространство для работы, появился Мирон с Кулибиным. Они встали возле печи. Старик грел руки, а Мирон помогал Прошке.

Начинать с наброска общего вида было бы ошибкой. Хочется вычертить хищный контур ствола, приклад и линию прицела, чтобы глаз радовался готовой винтовке. Однако серьезное оружие рождается иначе. Имея на руках гору эскизов, я сосредоточился на детализации узлов — фундаменте будущего прототипа. Любая система начинается с перечня жестких требований, которые не позволят внешней эстетике загубить дело.

Редуктор, пусть пока и грубый, уже лежал на верстаке. Был и насос, способный оживить баллоны без магических ритуалов. Соединения я довел до того состояния, когда ими можно было пользоваться, соблюдая дисциплину и чистоту. Настало время свести разрозненные детали в единую систему.

От термина «снайперская» я сознательно отказался, ведь эти материалы пойдут в дело для других мастеров. Вверху листа размашисто вывел: «Точная пневматическая винтовка для обученного стрелка».

Эта формулировка сразу лишала вещь статуса забавы или барской диковинки. У оружия появлялся конкретный адресат, оружие для профессионала, прошедшего отбор и имеющий выучку.

На первом листе я набросал состав комплекса: сама винтовка, съемный баллон, редуктор, насос, комплект для чистки и запасные части. Отдельными пунктами шли книга проб и регламент допуска. Запрет на самостоятельную разборку без мастера я выделил особо. В моем времени это назвали бы эксплуатационной дисциплиной.

Второй лист заняла общая компоновка. Вместо чертежа с размерами — скелет: ось ствола, точка крепления баллона, баланс, положение щеки стрелка. Пневматика высокого давления коварна. Оружие легко превратить в тяжелую на нос обузу, которая подведет после первой же тряски в санях. Стрелок должен получить вещь, которую можно уважать, а не оберегать подобно хрупкому фарфору. Дорогу обязана пережить даже самая тонкая техника.

Особый лист я отвел под чертеж ствола. Здесь Кулибину предстояло проявить все свое мастерство. Я требовал от него идеальной прямоты канала и надежного крепления, оставив за скобками парадный блеск и излишнее воронение. Плохо посаженный ствол превращает лучший в мире редуктор в дорогостоящую ложь. Задачи для Ивана Петровича я формулировал как инженерные вызовы: исключить боковой уход, усилить точки удара и предусмотреть возможность разборки без повреждений. Старик впоследствии ценил такое пространство для маневра.

Третий лист занял узел сопряжения баллона и редуктора. Соединение должно быть таким, чтобы стрелок при всем желании не мог ввинтить его косо. Защита от грязи, визуальный контроль посадки — все должно быть простым и надежным. Рядом я оставил пометку для Прошки: расписать порядок сборки через конкретные действия. Мальчишка уже научился видеть в мелком соре предвестника большой поломки.

Проектирование ложи далось тяжело. Мои ювелирные привычки диктовали тягу к изяществу, но здесь будут и сырость, и грязные рукавицы, и ружейный ремень. Приклад — для стабильного упора, шейка — с запасом прочности, и никакой резьбы, собирающей грязь. Если на ложе и появится клеймо мастерской, то скромным знаком в положенном месте.

Оптику и прицельные приспособления я закрепил за собой. Здесь не было места чужим задачам. Открытый прицел доводится быстро, диоптр требует терпения, а линзы — фанатизма. Создать в текущих условиях «чудо-трубу» из будущего невозможно, но можно добиться чистоты стекла, надежного крепления и достаточного поля зрения. Именно прицел превращает хорошую пневматическую игрушку в инструмент для дальнего, выстрела. Сначала я сделаю это своими руками.

Спусковой механизм я обозначил контурно. Главное требование — предсказуемость. Оружие, палящее от толчка в телеге, — это не инструмент. Кулибин проверит надежность, я — чистоту хода, Мирон — стабильность параметров при испытаниях.

Книга проб стала венцом системы. Я слишком хорошо знал, как быстро мастерские начинают лгать. У одного манжета держала «вроде лучше», другой «кажется, вчера» менял клапан. Без учета истина расплывается. Мирон получил работу вести реестр узлов, фиксировать причины снятия деталей и условия каждого теста. В будущем такие юноши назовут себя инженерами.

Прошке досталась ответственность за чистоту и повторяемость сборки. Его время беготни за свечами и подачи инструментов закончилось. Теперь мальчишка отвечал за порядок, какая деталь затянута, какая проверена, где лежит промасленная кожа, а где — ветошь.

Кулибин же стал моим щитом. Прочность ложи, защита соединений, возможность ремонта в полевых условиях без специального инструмента — старик смотрел на вещь, заранее видя в ней будущую поломку.

Красивый рисунок может оказаться бесполезным, но здесь каждая деталь тянула за собой следующую. Есть насос — возможна работа с баллонами. Есть редуктор — выстрел становится повторяемым. Нужна ложа, которая не собьет линию ствола. Нужен прицел, превращающий механизм в оружие. Нужен стрелок и правила его работы.

Наконец ко мне пришла уверенность в том, что винтовка соберется.

Во дворе конюх переругивался с лошадью, из дома тянуло ароматом свежего хлеба. «Аврора» стояла рядом, слишком лакомый кусок для таких, как Ростопчин. Вокруг нее уже роились слухи, а теперь к ним добавится и винтовка.

Москва становилась тесновата для этой затеи.

Нужно выждать совсем немного: довести чертежи до ума, запустить книгу проб. Самое главное, дождаться Ивана, забрать его и немедленно уходить в Архангельское, под крыло Юсупова. Раз Ростопчин решил купить «Аврору», значит, пора сматывать удочки.

Впервые за долгое время оказавшись без дела, я сидел у окна в гостиной.

Сложенный лист с завтрашними планами мозолил глаза на столике. Пару раз я даже брался за ручку, собираясь перекроить расписание.

Сумерки постепенно затапливали двор Якунчикова. У сараев осел серый снег, а возле конюшни блестела сделанная лошадьми дорожка. Дневная капель к вечеру снова схватилась крепким льдом. Возле ворот сторож переминался с ноги на ногу, пряча лицо в поднятый воротник. Из глубины двора тянуло дымом.

Натопленные печи немного разморили. Где-то вдалеке скрипнула половица, прошелестела юбками горничная. Особняк погружался в полумрак. Подобные дома никогда не останавливают свою жизнь; просто кипучая деятельность уходит вглубь, к кухне и кладовым.

В темном стекле отражалась комната: край стола, отблеск свечей и расписание на завтра. Собственное лицо в отражении выдавало возраст. Молодые черты заставляли окружающих ждать порывов, горячности. Но внутри скрывался прожженный прагматик, давно усвоивший простое правило — реальная опасность подкрадывается молча.

Тихий скрип двери заставил обернуться.

На пороге гостиной возникла Татьяна с накрытым белой салфеткой подносом. Мелькнувшая за ее спиной горничная исчезла в коридоре от одного властного поворота хозяйской головы.

Я встал согласно этикету. Сидеть перед дамой непозволительно, особенно когда она лично подает угощение.

— Татьяна Лукьяновна.

Я протянул руки, инстинктивно желая помочь.

— Благодарю вас, Григорий Пантелеевич. Я донесу.

Она опустила поднос на столик, чашки звякнули. Кажется, пальцы все же дрожали от напряжения. Татьяна поправила блюдце, сдвинула сахарницу и сделала вид, будто все идет по плану.

Угощение выглядело богато: чайник, пара чашек, вишневое варенье в розеточке, яблочная пастила и медовые пряники. Хороший московский дом никогда не оставит гостя за пустым столом.

— Матушка спрашивала, изволили ли вы пить чай, — произнесла Татьяна. — Я решила сама проверить.

— Матушке мое почтение. И вам спасибо.

— Если позволите, составлю вам компанию. Отец занят с приказчиком, матушка уже отдыхает. Сидеть у самовара в одиночестве тоскливо.

Прозвучало это как-то по-светски, как приличный повод.

— Разумеется, — ответил я. — Буду рад вашему обществу.

Собственный голос меня выдал, слишком торопливо ответил.

Татьяна эту поспешность уловила. Секундная заминка ее руки над чайником и они запорхали над столом. Полился кипяток. Сначала мне, потом себе. Чашку она поставила ближе к моему краю. Придвинула сладости. Все делалось с таким подтекстом, который позволял женщине проявить заботу, оставляя мужчину без повода счесть ее навязчивой.

Я отодвинул для нее кресло.

Она заняла место чуть сбоку, поближе к свету свечей. Столик служил отличной демаркационной линией. За надежным щитом из блюдец и варенья пряталось смущение.

Опустившись обратно на стул, я сделал глоток.

Чай оказался на редкость крепким и терпким. В доме Якунчикова умели заваривать лист на совесть, сохраняя вкус. Желудок тут же возмущенно сжался, напомнив, что со всеми этими делами я совершенно забыл об ужине.

Татьяна не упустила этот момент, чуть улыбнулась.

Я хмыкнул, отправляя в рот пряник.

За окном скрипнули петли ворот. Крик сторожа слышался фоном, кто-то ответил из темноты, и двор снова погрузился в оцепенение.

Татьяна вполне могла ограничиться приказом горничной, но вместо этого хозяйская дочь сидела рядом поздним вечером, вцепившись в чашку так, словно в ней плескалась судьба всей Российской империи.

— У графа Ростопчина вас приняли хорошо? — спросила девушка.

Безобидный вопрос. Я посмотрел на нее поверх чашки. Прошло несколько дней, а она только сейчас задала вопрос. Любопытство?

— Хорошо, — кивнул я. — На редкость хорошо.

Татьяна подняла глаза.

— Судя по вашему виду, спокойствия вам это не прибавило.

— Вы очень проницательны.

— Значит, мои опасения были ненапрасны?

— Абсолютно.

Она нахмурилась.

— Я корила себя за лишнюю откровенность утром.

— Зря.

— В нашем положении легко переступить черту. Отец принимает вас как дорогого гостя. Вы человек иного круга. Мое вмешательство выглядело неуместным.

— Вы предупредили меня об особенностях города, в котором выросли. Подобная помощь бесценна.

— Тем не менее, моя дерзость не давала мне покоя.

Вот как? Она раз за разом прокручивала в голове наш разговор, выискивая собственные ошибки.

— Я искренне благодарен за вашу смелость, — серьезно произнес я.

Татьяна слегка поморщилась.

— Оставьте эти слова для гусар. Женщине в доме полагаются иные добродетели.

— Например?

— Присмотр. Разумеется, если позволите так выразиться. Нужно вовремя замечать сквозняки, вранье прислуги, усталость отца за бумагами или голод гостя. Упустишь эти нити из рук — и дом моментально пойдет трещинами.

Внезапно мне стало физически стыдно за свой прежний, поверхностный ярлык «холодной девицы». Холодность — слишком удобное оправдание.

— С моим появлением в вашем особняке количество сквозняков явно превысило разумные пределы, — заметил я.

— Бросьте, с вашим приездом стало интереснее, отец будто ожил, стал живее.

Тень искренней улыбки коснулась ее губ. Я поймал себя на остром желании увидеть ее снова.

Отвлекаясь, я снова потянулся за медовым пряником. Плотное тесто отдавало ароматом специй.

— Встреча с графом Ростопчиным выжала из вас все соки?

— Есть такое.

Я на секунду задумался, подбирая формулировку, способную избавить ее от лишних переживаний.

— Все из-за изощренной риторики. Граф мастерски сплетает слова. Приходится долго распутывать клубок, отделяя безобидные просьбы от предложений, больше похожих на удавку.

Грозная метафора ее не испугала. Она сделала маленький глоток чая.

— Видимо он имеет на вас виды.

— У всех есть свои интересы.

— А у вас?

О как. А она умеет плести кружева не хуже Ростопчина. Но с другой стороны, в кабинетах меня пытали о лояльности и чертежах. А Татьяна просто спросила о моих личных желаниях.

Я окинул взглядом расписание и вишневое варенье, ловящее блики свечей.

— Прямо сейчас? — уточнил я.

— Именно.

— Допить этот превосходный чай. Посидеть в приятной компании красивой девушки. И насладиться вечером вдали ото всех интриг.

Она опустила глаза, и вновь улыбнулась. Ее щечки слегка зарделись.

— В таком случае, позвольте долить, — произнесла она.

Рука с чайником двигалась уверенно, темная струя напитка юркнула на дно чашки.

Я обхватил горячий фарфор обеими ладонями, пряча в этом простом жесте легкую растерянность.

Вишневое варенье насытило напиток терпкой сладостью, яблочный дух источала пастила. За окном двор окончательно провалился в темноту.

Вся прежняя суетливость испарилась. Изначальное напряжение Татьяны сошло на нет. Руки двигались спокойнее.

Взгляд Татьяны соскользнул на мои пальцы.

Заметил я это с опозданием: просто в какой-то момент фокус ее внимания сместился с фарфора на мои кисти. На мелкие царапины, въевшуюся под ноготь темную полоску, след старого ожога сбоку на большом пальце, даже не помню откуда он. Рабочие руки черта с два превратишь в барские, хоть трижды оттирай их.

— У вас опять сбиты пальцы, — произнесла она.

Прозвучало это на удивление строго.

— Издержки ювелирного ремесла.

— Болит?

— Случается. Особенно когда на них обращают внимание.

Решив, что сболтнула лишнего, она тут же отвела взгляд. Впрочем, прятаться за молчанием Татьяна передумала быстро.

— Прошка говорил, что сегодня вы корпели в основном над бумагами.

— Бумага калечит руки похлеще иного резца.

— Серьезно?

— Стоит допустить ошибку в чертежах, и впоследствии железо запорет всю работу целиком.

Татьяна пыталась вникнуть в суть. Ее выдавало само умение слушать.

— Отец утверждает, вы изучаете любую вещь подобно приказчику, уткнувшемуся в ведомость, — заметила она. — Постоянно ищете подвох.

— Лукьян Прохорович наносит мне жестокое оскорбление таким сравнением.

Я улыбнулся, заставляя ее ответить тем же.

— Напротив, это была похвала. Его лучшие приказчики смотрят именно так.

— В таком случае комплимент принят.

Ее тон смягчился.

— Буквально минуту назад вы точно так же изучали чашку.

— Чашку?

— Именно. Обычный гость просто отпил бы чаю. Вы же сперва покрутили фарфор в руках.

Взгляд снова вернулся к посуде. Тонкий фарфор с голубой каймой по краю, лишенный пошлой позолоты. Довольно добротная работа созданная для долгого, аккуратного использования каждый день.

— Отличная работа, — пояснил я. — Вес малый, при этом хрупкостью тут и не пахнет. Ободок выведен идеально, губу не режет. Роспись дополняет форму, Мастер знал свое дело.

Подняв свою чашку, Татьяна уставилась на нее совершенно другим взглядом.

— Мне всегда казалось, ювелира интересует золото и бриллианты.

— Мастер всегда оценивает конструкцию.

— Даже так?

— Да. Кривая посадка уничтожает красоту. Камень может стоить целое состояние, сверкать чистейшим огнем. Но стоит закрепить его вкривь и вкось — пиши пропало. Начнется конфликт с оправой, крапаны станут рвать ткань, или кольцо будет резать палец. В итоге ценник сохранится, сама же вещь превратится в мертвый груз.

Чашка медленно опустилась на блюдце.

— Разве неодушевленное может умереть?

— Еще как. Валяется в шкатулке эдакое состояние, надевать его нет никакого желания. Окружающие могут захлебываться от восторга, пока сама хозяйка стабильно выбирает штуковину попроще да поудобнее.

Татьяна погрузилась в раздумья. Эту философию она явно пропускала через призму собственного домостроя. Любой богатый особняк под завязку набит дорогущим, бесполезным хламом. Неудобные кресла, удушливые платья, сервизы, над которыми трясутся от страха разбить. Сюда же можно приписать престарелых родственников, принимаемых только из уважения к фамилии при отсутствии реальной пользы.

— Выходит, ваше сердце отдано самой конструкции.

— Камни я тоже уважаю. — Я склонил голову. — Хороший минерал лишен притворства. Какой сформировался в породе, такой и есть. Огранкой можно раскрыть его или загубить, уговорить же стать другим — невозможно.

— А металл?

— Золото и серебро податливее. До определенного предела, разумеется. Грей, тяни, куй. Пережмешь — получишь месть. Трещина пойдет в конце, когда исправлять уже поздно. Линию поведет или небрежный шов зафиксирует спешку.

Я внезапно осознал собственную болтливость.

Ведь Татьяна не применяла хитрых допросов. Ее интересовала чашка, разбитые костяшки и моя мания разглядывать предметы. Эта бесхитростность дала мне роскошную возможность забыть о последних переживаниях. Я просто говорил о своем ремесле.

— Задаю глупые вопросы, да? — хмыкнула она.

— Ничуть.

— Всегда считала ювелирное дело мануфактурой по производству статуса. Сделать даме красиво, подчеркнуть семейный достаток, либо впечатлить ценой подарка.

— Подобное сплошь и рядом. Увы, слишком часто.

— У вас другие принципы?

Палец машинально скользнул по краю блюдца. Фарфор хранил едва заметную неровность у доннышка. Сущая ерунда. Создатель явно понимал пустяшность этого дефекта для устойчивости, потому и оставил.

— Мой путь в профессию стартовал минуя роскошь, — ответил я. — Крохотные габариты заказов не дают права на ошибку. Кривой угол массивного стола легко замаскировать пышной резьбой. А вот на перстне прятаться негде. Лишняя капля металла в серьге оттянет мочку. Халтурная пружина в замке ожерелья щелкнет в самый неподходящий момент.

Татьяна ловила каждое слово, совершенно забыв про остывающий чай.

— Вас привлекает эта невозможность скрыть огрехи?

Я задумался.

— Наверное, да.

Ее брови удивленно поползли вверх.

— В чем же прелесть?

— Халтура обязательно вылезет наружу, пускай даже через месяц. Вывалится бриллиант, лопнет пайка, заклинит механизм, позолота слезет пятнами. Мастер волен заливаться соловьем о невероятной сложности процесса. Вот только само изделие рано или поздно выдаст голую правду.

— В управлении домом действуют те же законы, — тихо обронила она.

Я перевел на нее взгляд. Похоже, фраза вырвалась у Татьяны совершенно случайно.

— Брошенные не на месте ключи кажутся ерундой. Вскоре начинаются поиски кладовой. Слуги клянутся в невиновности, отец свирепеет. Причина же в невнимательности со связкой. Так и с людской усталостью. Пропустишь момент — получишь грубость, затем скандал, и вот уже вся дворня ходит на цыпочках.

Татьяна вцепилась в чашку, явно пытаясь занять руки.

Истинный масштаб ее ежедневного труда предстал передо мной во всей красе. Связки ключей, своевременный чай, купирование матушкиных мигреней, разруливание кухонных дрязг. Распределение обязанностей среди горничных, сохранение лица слуг перед гостями. Наконец, ювелирная поддержка отцовского авторитета в моменты его слабости. Она точно так же возилась с микроскопическими деталями, используя в качестве материала живых людей.

— Значит, мы коллеги, — усмехнулся я.

Она вновь улыбнулась. Все же эта улыбка ей идет.

— Отчасти. Зато теперь я понимаю вас лучше.

Я пригубил чай. Татьяна тихо произнесла:

— Обсуждая работу, вы меняетесь.

— И каким же я становлюсь?

— Настоящим. Живым.

От собственной смелости она покраснела. Пальцы судорожно вцепились в блюдце, сдвинув чашку и пустив рябь по чайной глади. Вышло слишком прямолинейно. Речь шла о наблюдении, демонстрирующем крайне пристальный интерес к моей скромной персоне. Требовалось срочно бросить ей спасательный круг.

— Отвечу предельно честно, — начал я. — Самое настоящее удовольствие я получаю в ту секунду, когда разрозненный хлам превращается в цельную форму.

— Как это происходит?

— Есть эскиз. На верстаке валяется россыпь металла, камней, мотков проволоки и пластин. На первый взгляд. Затем делаешь единственный правильный изгиб, меняешь угол посадки — и вот, проступает каркас будущей вещи, требующей шлифовки. Однако суть уже родилась. Дальше остается позволить изделию проявиться окончательно.

Слегка нахмурившись, Татьяна попыталась нащупать понятную ей аналогию.

— Сродни работе портнихи? В момент превращения отреза ткани в фасон?

— Можно и так сказать. Разве что ювелиры не могут позволить себе ошибаться. Платье легко распороть по швам и перекроить заново. Расколотый бриллиант обратно не склеишь при всем желании.

— А тот лицевой… — начала она и осеклась.

Направление ее мыслей мне понятно. Великая княжна Екатерина Павловна. Изуродованное лицо и предмет, заменивший статус побрякушки на роль вершителя судьбы.

— Личник. Да, — кивнул я, приходя на помощь. — Этот проект стартовал по той же схеме. Отправной точкой служили не драгоценности. Ведь требовалось понять главное предназначение изделия для конкретного человека.

— В чем же оно заключалось?

Существовала масса способов уйти от ответа. Однако ей двигало чисто женское понимание: кусок металла на изувеченном лице лишен ювелирной ценности.

— Вернуть хозяйке право шагнуть в бальный зал с гордо поднятой головой, — ответил я.

Татьяна опустила ресницы.

— Звучит как нечто большее, чем ювелирная работа.

Я промолчал. А что сказать? Возможно, так и есть.

Задумчиво гипнотизируя серебряную ложечку, Татьяна пододвинула ее к краю блюдца и тут же вернула на место.

— Прошка сегодня разговаривал с Мироном, — заявила она.

Легкий румянец выдал ее смущение.

— Вышло совершенно случайно, они тихо поругивались у сарая. Мирон божился, что коробка давно упакована. Прохор объяснял разницу между понятиями «засунул» и «перепроверил». Следом начался перебор инвентаря: инструменты, книги, детали.

Я молчал, ожидая вопроса. Ведь неспроста же она заговорила об этом.

Охватывая остывший фарфор обеими ладонями, она посмотрела на меня.

— Вы уезжаете?

О как. Кажется, это главный вопрос, который и «заставил» ее вести со мной беседу сегодня.

— Да. Планов сбегать под покровом ночи нет, завтрашний день тоже в запасе имеется. Тем не менее, отъезд близок, да.

Рука Татьяны дернулась к заварнику.

— Позвольте обновить.

Моя посудина была заполнена почти до краев. Это осознание настигло ее в последний момент, когда фарфоровый носик уже навис над столом. Быстро вернув чайник на место, она судорожно схватилась за салфетку, хотя ни единой капли мимо не упало.

— Завтрашнее утро я планировал начать с визита к вашему отцу, — произнес я. — Гостеприимство вашего дома превзошло все мыслимые границы. Мое пребывание здесь и так затянулось до неприличия. Вооруженный конвой, механики, самоход, лекари, бесконечные сплетни — любой другой купец давно бы выставил столь беспокойный табор за порог.

— Батюшка никогда бы так не поступил.

Ответ прозвучал без заминки, она продолжила уже тише:

— Титулы и регалии здесь абсолютно ни при чем. После… — она замялась. — В последнее время отец выполнял обязанности чуть ли не нехотя. Зато ваше появление встряхнуло его, заставило снова срывать голос в спорах. Приказчики опять заходят в кабинет на полусогнутых, хозяин вникает в каждую цифру. Любая буря лучше той могильной тишины.

Глаза ее по-прежнему изучали стол.

— Даже кухарка наша распекает дворню с каким-то задором, накрывая столы для вашей свиты. Хлопот прибавилось, Григорий Пантелеевич. Однако вместе с ними в дом вернулась жизнь.

Подходящие слова нашлись далеко не сразу.

— Следовало предупредить о сборах заранее. Виноват.

— Возможно.

Подняв голову, она посмотрела на меня.

— Всегда полезно иметь запас времени. Печь успеет насушить хлеба, карету проверят на совесть, матушка закажет молебен. Да и окружающие… успеют свыкнуться с мыслью.

Концовка фразы далась с заметным усилием.

— По заключению Беверлея, Иван способен обойтись без круглосуточного присмотра, — пояснил я. — Дорога предстоит тяжелая, тряска радости не прибавит. Тем не менее, оставлять его в Москве я не хочу. Этот парень заслонил меня от врагов. Моя прямая обязанность — забрать его к своим.

Истерзанная салфетка наконец обрела покой.

— Усадьба в Архангельском подходит больше?

Наблюдательная и многознающая девушка.

— Искренне на это рассчитываю. Территория князя Юсупова огромна. Там спокойнее.

— Я была рада, что поскользнулась там, у собора…

Она зарделась и суетливо вскочила.

— Покойной ночи, Григорий Пантелеевич.

— Доброй ночи, Татьяна Лукьяновна.

Я встал, недоуменно смотря ей вслед.

Натопленная печь и свечи продолжали согревать гостиную. Поверх всего этого улавливался едва различимый, сугубо личный запах Татьяны. Лишенный тяжелой парфюмерной удушливости, этот аромат ткался из удивительно уютных, чистых нот: дорогого мыла и яблочной сладости.

Разум подкинул спасительную мысль: абсолютно ничего из ряда вон выходящего не произошло.

Рядовое вечернее чаепитие. Дочь хозяина проявила заботу о госте. Уточнила детали отъезда. Любая деталь укладывалась в рамки традиционного гостеприимства и хорошего воспитания.

Картину портил только один упрямый факт: я стоял посреди пустой комнаты, намертво пригвожденный к месту, не желая покидать пространство, хранившее ее присутствие.

Собственная реакция вызвала раздражение.

Подниматься наверх пришлось тихо. Особняк постепенно погружался в сон. Где-то в глубине дома приглушенно переговаривались служанки, прошелестели шаги дворового с охапкой дров, после чего все окончательно стихло. Тишина в богатых домах никогда не наступает сама по себе. Ее кропотливо создают чужие руки: гасят свечи, задвигают засовы, убирают посуду из гостиных и проверяют сквозняки в сенях.

В спальне было тепло. Скинув сюртук и расстегнув ворот рубашки, я пристроил трость у изголовья. Рубашку следовало просто бросить на стул, однако на ней явно задержался тонкий аромат. Поймав себя на этом, я с досадой снял рубашку и швырнул ее в сторону.

Чай. Всего лишь чертов чай.

А я стою и втягиваю носом запах с рубашки, словно прыщавый гимназист.

Зрелое, изрядно потрепанное сознание внутри молодого тела сыграло злую шутку. Огромный жизненный опыт оказался бессилен.

Раздевшись и задув свечу, я откинулся на подушки, уставившись в потолок.

Разум требовал немедленно переключиться на планирование. Обдумать транспортировку Ивана, маршрут до Архангельского. Следовало расписать все по минутам: количество саней, инструктаж прислуги, разговор с Беверлеем и Лукьяном. Вместо всей этой архиважной логистики перед глазами упрямо всплывали ее тонкие пальцы и улыбка.

Забытье накатило с обманчивой легкостью. Граница между явью и сном стерлась. Температура в комнате поползла вверх, потолок раздвинулся, окно превратилось в огромный проем. Обычный столик стал банкетным столом, укрытым белоснежной скатертью. Поверх ткани рассыпались чашки, серебро, вазочки с десертами и горящие свечи. Рядом с посудой органично соседствовал мой рабочий инструмент: тонкий штихель и извлеченный из оправы крошечный камень. Спящее сознание воспринимало этот сюрреализм как должное. Инструменты, фарфор, сидящая напротив женщина — все слилось.

Татьяна сидела по ту сторону стола.

Здесь она предстала совершенно иной, она излучала особую, глубинную свободу, которая появляется у человека, сбросившего хотя бы на вечер колоссальный груз ответственности за весь особняк. Взгляд оставался прямым и открытым, без опущенных ресниц или попыток спрятаться за чашкой.

Пламя свечей дрогнуло. Стол растворился в пространстве. Ковер гостиной сменился гладким паркетом. Откуда-то полилась музыка. Ритм рождался из самого движения: поворота ее плеча, тепла ладони, легкого шороха ткани. Бедро совершенно не беспокоило.

Мы кружились в танце.

Или же она вела меня за собой — в логике сна подобные мелочи теряли смысл. Ее рука покоилась в моей ладони. Пальцы сплелись. Плечо прижималось вплотную. Воздух пропитался все тем же теплом: яблоко, терпкая заварка и ее запах, въевшийся в подкорку.

Физиология отступила на второй план. С желанием все предельно ясно: тело молодое, кровь кипит, накопленное за месяцы одиночество требует выхода. Пугало иное. Во сне Татьяна демонстрировала абсолютное доверие, не было кокетства, проверок на прочность или попыток нащупать грань дозволенного.

Танец плавно перетек в поцелуй, стирающий границы. Еще одно движение, поворот, мерцание свечного света на ее ресницах — и дистанция исчезла окончательно. Теплое дыхание коснулось кожи, губы ответили взаимностью, рука легла на мое плечо. Все происходило невероятно естественно причем без агрессивной страсти Элен. Рядом с Элен ласка всегда отдавала привкусом крови: сегодня поцелуй, завтра нож в спину, послезавтра идеальное алиби. Во сне с Татьяной была иная угроза. Возникало дикое, неконтролируемое желание остаться насовсем, наплевав на пути к отступлению.

Ткань сна начала рваться.

Белая скатерть обернулась смятой простыней. Источник света опустился ниже, выхватив из полумрака ее обнаженное плечо и выбившуюся из прически темную прядь. Тонкая сорочка скользила под пальцами, дыхание обжигало шею. Перед глазами были отдельные, реалистичные вспышки: тепло ее кожи, рука на моей груди и крошечное родимое пятно на левом плече, чуть ниже ключицы.

Эта крошечная отметина сработала как взрыв в мозгу.

Резкий рывок — и я сижу на постели, жадно глотая воздух пересохшим горлом. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Вокруг висела кромешная мгла. Исчезли свечи, растворился паркет и испарилась Татьяна. В реальности существовал только темный провал окна, брошенная одежда и трость у изголовья.

Секундное замешательство ушло на осознание факта: реальность иллюзии оказалась куда страшнее самого видения.

Родимое пятно.

Видеть его вживую я физически не мог. Никогда. Для этого не существовало ни малейшего повода, права или возможности. Знать о его существовании — тем более. Однако память зафиксировала деталь с такой фотографической точностью, что впору было зажигать лампу и переносить образ на бумагу. Ситуация переставала быть забавной.

Выбравшись из-под одеяла, я плеснул воды из кувшина и осушил стакан в несколько больших глотков. Вода тяжелым комом упала в желудок, однако остудить кипящий мозг не смогла.

Обычные игры подсознания.

Хроническая усталость. Вечерние посиделки. Запах. Изматывающий день. Светские беседы о браке. Скорый отъезд. Измученное стрессом либидо просто ухватилось за ближайшую привлекательную женщину, проявившую каплю мягкости.

Вернувшись в кровать, я лег на спину и зажмурился. Стоило опустить веки, как из темноты немедленно выплывали обнаженное плечо, блики пламени и эта чертова родинка. Пришлось перевернуться на бок, затем обратно. Особняк спал мертвым сном. Никаких скрипов, шагов прислуги или звона посуды. Лишь деревянные перекрытия тихо потрескивали в стенах, остывая после дневного тепла.

Во всем виновата Элен.

Спасительная мысль принесла заметное облегчение. Комфортнее переложить ответственность на коварную интриганку, чем препарировать собственную психику. Ее выходка, с вариантом женитьбы на Татьяне дала свои всходы. А дерзкий поцелуй у кареты заставил тело вспомнить ее. Отсутствуй фактор Элен, мое восприятие Татьяны не вышло бы за рамки приличий: воспитанная купеческая дочь, идеальная хозяйка, которая является объектом искренней благодарности.

Логично.

При желании взбунтовавшуюся физиологию легко усмирить визитом к Элен, вернув все на круги своя. Эта женщина умела выжигать подобные сентиментальные глупости тем же ядом, которым их отравляла.

В темноте раздался мой собственный невеселый смешок.

Жалкая попытка оправдаться, трусливая и донельзя нелепая.

Годящаяся разве что в качестве снотворного.

Да уж, Толя… Подобные вещи не лечатся ударными дозами работы у верстака.

Да и визиты к Элен здесь не помогут. Наверное.

Все последние дни двор Якунчикова жил предстоящим отъездом. Усадьба с головой погрузилась в хлопоты. За минувшие недели здешние обитатели выучили наши привычки поэтому все было размеренно и без суеты. Кухарки определяли, кому сунуть в дорогу горячий пирог, кому отсыпать сухарей помягче, а чьи заявления о сытости стоит пропустить мимо ушей. Дворовые мужики усвоили, что тот ящик вниз ставить нельзя, книгу проб доверить Прошке, Мирона на пушечный выстрел к лошадям не подпускать, вещи же Кулибина грузить с максимальной нежностью во избежание ворчания старика.

Ранний март ломал графики. У ворот посерел снег, колеи налились мутной жижей, так что вокруг «Авроры» пришлось настелить доски ради спасения сапог от грязи. Дорога обещала стать сущим испытанием: дневная каша к вечеру сменялась ледяной коркой, грозя зазевавшемуся кучеру срывом на повороте. В итоге отъезд выходил мастеровым, наверное даже рабочим.

Опираясь на трость и поглаживая саламандру на набалдашнике, я наблюдал за сборами. Прошка увлеченно инспектировал свой ящик. Губы парня беззвучно шевелились, сверяясь со списком: чертежи, книга проб, записи по насосу, листы по винтовке, сверток с тонкими инструментами. Прежний мальчишка исчез, теперь он действовал самостоятельно, проверял бумаги, перекладывал вещи, зло огрызался на чужую невнимательность.

Рядом Мирон вполне по-взрослому отстаивал свою правоту. Причем доводы были из обычной механики: пущенный через угол ремень перетрет дерево. Мужик попытался было отмахнуться, однако, перехватив мой взгляд, со вздохом переставил крепеж. Мирон сразу вырос от гордости на целый вершок.

Кулибин наворачивал круги вокруг «Авроры». Пассажирских мест на машине осталось ровно два, для него самого и Мирона, поскольку всю заднюю часть оккупировал насос для баллонов, укрытый промасленной кожей. Старик скрупулезно дергал крепления, попутно проклиная грязь, март и саму суть русских дорог, созданных, по его авторитетному мнению, только ради уничтожения механизма.

Давыдов предпочел седло. Трястись простым пассажиром на «Авроре» ему не позволял темперамент, да и функционал гусара требовал контроля за внешним периметром. Подтянув подпругу, Денис перекинулся парой слов со своими людьми у выезда и прямо оттуда вполголоса распределил порядок движения кортежа.

Фигнер изучал неочевидные мелочи: кто засиделся у сарая, о чем шепчется кучер, почему одна створка ворот закрывается с задержкой и где именно можно выиграть лишнюю минуту в случае нападения. Главную карету закрепили за мной, Фигнером и Прошкой.

Дорожный мешок лично вынесла Татьяна.

— Тут сухари, — обратилась она к Прошке. — Твердые и мягкие, смотри перепутай. Заберете Ивана — отдашь ему вот это. Мерзлым казака не кормить, хорошо?

Прошка принял поклажу с максимальной серьезностью.

— Понял, Татьяна Лукьяновна.

Она улыбнулась и всучила ему дополнительный сверток, перетянутый ниткой.

— А это Григорию Пантелеевичу на случай, если снова забудет о существовании нормальной еды.

Я ответил вежливым, чуть ироничным полупоклоном.

Татьяна была разгорячена. Казалось, что она пытается скрыть эмоции за всем этим действием. И щечки у нее были пунцовые явно не от легкого морозца.

Лукьян Прохорович появился на крыльце к моменту погрузки последних вещей. Поднятый воротник теплого кафтана и налипшая на сапоги грязь выдавали активное утро: купец наверняка успел взгреть приказчика и раздать порцию свежих ценных указаний. Мы с ним многое успели обговорить перед отъездом, поэтому у него голова шла кругом от тех нововведений, что ему придется сделать при производстве калейдоскопов.

— Григорий Пантелеевич, — он вышел навстречу. — Кожу и ремни упаковали отдельно. Отобрали первосортный товар, в дороге всякое бывает.

— Благодарю вас, Лукьян Прохорович. За ремни, за гостеприимный двор, за людей. Да и за долготерпение.

Купец тяжело махнул рукой.

— Терпеть пустое дело — грех. У нас же случился толк, люди зашевелились. Приказчики мои теперь от ваших списков крестятся, зато ума набираются.

— Мы доставили вам изрядных хлопот.

— Не припомню такого, — усмехнулся купец.

Я хмыкнул.

— Сворачивать московские поставки я не планирую, — перешел я к делу. — При вашем обоюдном интересе, часть металла, кожи, угля и стекла продолжит идти через ваш торговый дом.

— При интересе? — Лукьян Прохорович искренне оскорбился. — Я вас без этих поставок из-под земли достану. Пишите заявки. Только ради Христа, излагайте по-людски. Мои люди до сих пор в ваших чертежах алхимию ищут.

— Постараюсь.

— Вот и славно. И весть пришлите, как доберетесь. Дом будет ждать.

Имя Татьяны так и не прозвучало. Весьма мудро с его стороны.

Она стояла у двери в темной шали, натянув перчатки; рядом переминалась горничная со свертком. Татьяна держалась в тени, контролируя процесс погрузки. На ее щеках все еще играл румянец. Заметно злясь на эту предательскую краску, девушка напускала на себя еще больше суровости.

После событий той ночи встречаться с ней взглядом стало… непросто. Оттягивая момент, я обменялся репликами с Фигнером, проинспектировал Прошкин ящик, озадачил Кулибина прочностью креплений насоса. Вполне рутинные заботы, маскирующие мою человеческую робость.

В итоге Татьяна подошла ко мне первой.

— Григорий Пантелеевич, возьмите сухую ткань для чертежей, — произнесла она. — Прошка разберется, куда спрятать.

— Благодарю.

Вручив сверток Прошке, она строго предупредила мальчишку о вреде соседства ткани с холодным железом. Тот почтительно заверил ее в своей благонадежности.

Затем внимание Татьяны вернулось ко мне.

— Поберегите ногу. Мартовский тракт коварен: сверху мягкий снег, снизу предательский лед.

— У меня есть Фигнер, он проконтролирует.

— В таком случае пусть удвоит бдительность.

Разведчик находился в полушаге и прекрасно все слышал, сохранив при этом каменный профиль.

— Я пришлю весть с надежным человеком сразу по прибытии, — пообещал я. — Вашему батюшке.

— Отец будет ждать, — она опустила ресницы.

— А вы?

Вопрос прозвучал почти шепотом. Она вскинула глаза, и на какую-то долю секунды суета двора растаяла в воздухе. Впрочем, девушка быстро совладала с собой.

— Я отвечаю за этот дом, Григорий Пантелеевич. Раз дом ждет известий, следовательно, жду и я.

Вот же… дипломат.

— В таком случае, я адресую письмо дому.

— Благодарю вас.

На ее губах притаилась еще какая-то фраза, но она не решилась ее озвучить.

Громкий оклик Лукьяна Прохоровича отвлек. Путь до кареты прошел гладко: Фигнер ассистировал при посадке. Прошка уже обустроился напротив, вцепившись в свои ящики и свертки.

Сквозь мутноватое стекло просматривалась «Аврора». Кулибин занял водительское место, рядом с ним Мирон. Давыдов был в седле чуть впереди, по правому флангу, гусар сканировал выезд.

В проеме дверцы возник Лукьян Прохорович, он перекрестил карету и прошептал:

— Храни вас Бог.

За плечом купца мелькнуло лицо Татьяны, она провожала нас спокойным и пристальным взглядом. Едва уловимый наклон головы, предназначенный для моих глаз.

Я ответил так же. Дверца захлопнулась.

Натянутые вожжи, властный взмах руки Давыдова. Дворовые навалились на створки ворот; дубовые доски протяжно взвыли.

Салон кареты дернулся. Знакомый двор поплыл назад, унося крыльцо, сараи, провожающих и темную шаль у парадной двери.

Заставить себя смотреть только вперед стоило огромных усилий.

Зима постепенно уходила. Москва неохотно сдавала позиции, превращая зиму в мерзкую слякоть. Под колесами чавкала серая каша. Кучеру приходилось постоянно играть вожжами, удерживая осторожно ступающих лошадей от срыва на поворотах. Подобный тракт выматывает мелочами: отсыревшим ремнем, внезапным заносом, натертым хомутом. Стоит человеку промочить сапог, и через час все его мысли сводятся к горячей печи.

Сидевший рядом Фигнер задумчиво смотрел на улицу, где мелькал Давыдов.

Денис держался чуть впереди. Прошка вцепился в покоящийся на коленях перевязанный ящик, увенчанный свертками от Татьяны Лукьяновны. Спина ученика наверняка уже отваливалась от напряжения, однако парень стоически терпел. Трижды перебрав архив перед выездом, теперь он то и дело нервно ощупывал крышку ладонью. Читать ему нотации о бессмысленности подобной магии я не стал, ведь сам грешил точно такими же ритуалами при перевозке особо ценных грузов.

Дорога до Беверлея заняла минимум времени. Лекарь навел порядок в «больничке»: Сухие доски у крыльца, выметенный двор, утепленные рамы. Дежуривший у входа человек распахнул створки при нашем появлении. В воздухе витали запахи целебных трав, прогретого дерева и жаркой печи.

Кортеж рассредоточился по двору с грамотным тактическим расчетом. Карета запарковалась вплотную к крыльцу, грузовая подвода встала чуть в стороне, а «Аврора» прижалась к забору, оставляя проезд свободным. Спешившийся Давыдов короткими командами оттеснил зевак от машины. Фигнер выбрался первым, осмотрел периметр и помог спуститься мне.

Навстречу уже спешил осунувшийся помощник Беверлея с красными от недосыпа глазами, сжимая в руках сверток и исписанный лист.

— Доктор оставил распоряжения, — молодой лекарь сыпал инструкциями по делу, к счастью, без лишнего гонора. — Больного держать в тепле. На остановках долго не стоять. При первых признаках жара или сильной дрожи немедленно разбивать лагерь. Лекарства разложены отдельно, а когда по времени делать перевязки указано в листе.

Ему требовалось передать пациента так, чтобы два месяца каторжного труда не пошли прахом на первой же версте.

— Спасибо, — вежливо ответил я. — Моя искренняя благодарность вам и доктору.

— Доктор просил добавить: в пути больной непременно станет делать вид, что полон сил. Пресекайте.

Я бросил взгляд на массивную входную дверь.

— Знаю.

Помощник тактично отступил в сторону.

Иван появился на крыльце самостоятельно. Опираясь на трость, он осторожно преодолевал ступени, игнорируя страхующего его лекаря. Движения выдавали неудобство, зато это был его собственный шаг.

Былая пустота на лице моего бывшего телохранителя исчезла. Плечи налились силой, щеки вернули объем, во взгляде появилась осмысленность. До полного выздоровления предстояло пахать и пахать, однако человек явно возвращался к жизни.

Остановившись на верхней площадке, Иван хранил молчание. Перехватив поудобнее собственную трость, я подошел вплотную.

— Едем, Ваня.

Его взгляд вмещал столько, сколько иному болтуну не высказать и за час. Радость, дикая усталость, злость на собственную немощь и монолитное спокойствие принятого решения.

Лишь на последней ступени я крепко взял его под локоть. Богатрь не отдернул руку, прекрасно осознавая разницу между жалостью и необходимостью. Мартовские доски крыльца обледенели, скользили под сапогом, и терять человека из-за его глупой гордыни в мои планы совершенно не входило.

В салоне Прошка перебрался на другое сиденье, освободив казаку теплый угол и прижав свой ящик к груди. Подобная сообразительность радовала. Заботливый Фигнер тут же помог сесть Ивано на выделенное место.

Медицинский арсенал Беверлея перекочевал к нам. Педантичный британец учел и сырость, и тряску, и упрямство пациента и мою личную склонность выжимать из людей максимум.

Экипажи тронулись.

Внутри стало теснее, зато дышалось теперь на удивление легко. Вставшая на свое место деталь в моем подсознании принесла облегчение.

Городская застройка за мутным стеклом постепенно редела. Череду купеческих лавок, заборов и извозчиков сменили пустыри да раскисшие хозяйственные дворы. Сизый дым стелился низко над крышами. Мартовская сырость умудрялась просачиваться даже сквозь плотную обшивку кареты.

Выбравшись за городскую черту, мы сделали небоьшой привал, дав роздых лошадям. Гусары Давыдова оперативно проверили упряжь и взяли под охрану подводы. Выбравшийся наружу Мирон вооружился тряпкой и полез под «Аврору» инспектировать крепления насоса. Грязь щедро залепила промасленную ткань, а заднюю раму слегка повело на ухабах. Пока обошлось без поломок.

Прошка приоткрыл свой сундук, удостоверился в сухости бумаг и с шумом выдохнул, тут же замаскировав этот жест поправлением ткани. Я проигнорировал эту сцену, еле сдерживая смешок.

Следуя предписаниям Беверлея, Иван остался в салоне. Запивая мягкий сухарь из пайка теплым настоем из дорожной фляги, он меланхолично наблюдал за возней механиков. Мирон скрупулезно заносил в свою летопись каждый толчок, скрип и ком грязи.

Темп движения заметно упал. Мы изучали устойчивость насоса к вибрации, надежность кожаных укрытий и скорость реакции Мирона на команды Кулибина. Курсирующий Давыдов обеспечивал сохранность наших действий от чужих глаз. Из статуса диковинного чуда «Аврора» перешла в категорию рабочей лошадки.

Мартовский тракт продолжит пережевывать нас, высасывая силы. Впрочем, статус изнеженных московских визитеров остался в прошлом. Напротив дремал укутанный в одеяло Иван.

Впервые за эти безумные дни интриги, угрозы и чужие многоходовки отступили на задний план. У меня осталась только одна цель: довезти своих людей в целости.

До Архангельского добрались только к вечеру. Тракт выпотрошил из людей и лошадей все лимиты прочности. Распутица брала измором, проникая в каждую доступную щель. Отсыревшая упряжь отяжелела, сапоги сопровождающих потемнели от въевшейся жижи до самых голенищ, кожаный чехол насоса покрылся панцирем из засохшей грязи. Тяжело груженная «Аврора» угрюмо тащилась в кильватере кареты. Мирон записывал выявленные недостатки при транспортировке насоса.

Знакомые очертания усадьбы вызвали в памяти образ классического Архангельского: богатого и дышащего барским простором, где любая хозпостройка обязана услаждать господский взор.

Реальность оказалась намного интереснее.