- Он у меня такой красавчик… Ой, девочки… В постели атас! - восхищается молоденькая девушка совсем рядом. - Я просто в шоке, откуда у него столько сил! Всё для меня! А какие он подарки дарит, девочки-и! И почему он женат? - Жена не стена, - хохотнула другая девушка. - Ой, Светк, ты такая счастливая! Мне бы такого самца закадрить! Неожиданно из её рук выскальзывает дорогой смартфон и падает прямо мне под ноги. Я присела, подняла телефон и случайно глянула на экран, где был открыт профиль этого загадочного альфа-самца. Мне чуточку и самой стало любопытно - какой он, этот мужчина, сумевший вскружить голову этих девочек. Но экран показывает до боли знакомое лицо… Моего собственного мужа. * Я узнала, что мой любимый муж мне изменяет. Случайно услышала. Решила спросить напрямую, чтобы не устраивать сцен. Как там говорят? Лучшая защита - это нападение. Вот он и слушать меня не стал. Обвиняя именно меня в измене, он готов уничтожить всю мою жизнь. Только вот время покажет кто на самом деле был верен, а кто позволял много лишнего в браке.
— Он у меня такой красавчик... Ой, девочки... — восторженно щебечет молоденькая блондинка в коротком розовом платье, прижимая руки к груди.
— Покажи-покажи... — нетерпеливо тянутся к ее телефону подруги.
Я кручу бокал за тонкую изящную подножку и задумчиво рассматриваю переливающееся в хрустальных гранях тёмно-красное вино. Теплый ветерок доносит аромат цветущих петуний из подвесных кашпо. Пить совершенно не хочется. Хочется скорее уехать домой. Няня уже должна привезти нашего сына, а ночью, наконец-то, прилетит мой любимый. И надо было ему задержаться в своей Праге по работе... А я так скучаю по его объятиям и нежному голосу...
И где же носит моих подруг?
Я осматриваю просторную террасу моего ресторана, украшенную пышной зеленью и мерцающими гирляндами, создающими уютную атмосферу осеннего вечера. Со вздохом ставлю на белоснежные мраморные перила бокал, наблюдая, как по его стенкам медленно стекают рубиновые капли.
Тем временем компания молодых девушек в ярких летних нарядах, стоящих недалеко от меня, продолжают весело щебетать, то и дело заливаясь звонким смехом. До меня доносятся обрывки их разговора — они с восторгом обсуждают какого-то невероятно красивого и заряженного нового парня одной из них. Но я не особо обращаю на них внимание, погруженная в свои мысли. Достаю из маленькой замшевой сумочки телефон, проверяю сообщения от няни — всё в порядке, сынишка уже дома. Быстро отправляю мужу смайлик с поцелуйчиком, и снова прячу телефон в сумочку.
И надо же было Таньке пролить на Катьку вино! Красное пятно расползлось по белоснежному платью подруги со скоростью света.
— А какой в постели? Говорят, что такие шикарные мужики ни о чём, когда дело доходит до секса, — дует губы одна из девушек. Я закуриваю, пряча ухмылку за стиком. Господи, сколько им? Лет по двадцать? Двадцать три? А разговорчики на уровне прожённых опытных женщин.
Даже я не знаю, какие шикарные мужчины в постели. Забыла. Мне хватает столько лет думать только об одном…
— В постели атас! — восхищается тем временем звезда этого вечера. — Я просто в шоке, откуда у него столько сил! Всё для меня! А какие он подарки дарит, девочки-и! И почему он женат?
— Жена не стена, — хохотнула другая девушка. Мда. Что по морали? — Ой, Светк, ты такая счастливая! Мне бы такого самца закадрить! У него брата нет?
— Кажется, нет… Только сестра, — теряется на миг девчонка. — Но…
Неожиданно из её дрожащих от волнения рук выскальзывает дорогой смартфон, и с глухим стуком падает прямо мне под ноги на серую плитку террасы. Я присела на автомате, быстро подняла гладкий телефон в розовом защитном чехле и случайно глянула на яркий экран, где был открыт профиль этого загадочного альфа-самца. Мне чуточку и самой стало любопытно — какой он, этот мужчина, сумевший вскружить голову этих девочек.
Но экран показывает знакомое до боли лицо... Моего собственного мужа. На фотографии он улыбается той самой особенной улыбкой, которую, как я думала, приберегал только для меня.
Я моргаю, не веря своим в момент слезящимся глазам, и машинально протягиваю девушке телефон трясущейся рукой, чувствуя, как внутри все холодеет от нарастающего шока, словно кто-то вылил за шиворот ведро ледяной воды. Поднимаю взгляд на неё, всматриваюсь в её точеные черты и сглатываю внезапно пересохшим горлом. Надо же! Так это же Света — его секретарша, о которой он с такой теплотой отзывался в последнее время! Молодая, стройная, с длинными шелковистыми волосами цвета карамели и сияющими голубыми глазами... А теперь, судя по всему, еще и любовница моего благоверного.
Она меня тоже узнаёт — я вижу, как расширяются от ужаса её зрачки, а нежный румянец на щеках сменяется мертвенной бледностью.
— Вероника Викторовна... — глаза расширяются от удивления. Наигранно, правда. Так фальшиво, что мне становится ещё хуже, чем было. Её губы растягиваются в приторно-сладкой улыбке. Тем не менее, я делаю вдох и киваю.
— Света.
— А мы у вас день рождения отмечали, — щебечет девушка, окинув оценивающим взглядом крыльцо моего ресторана. Её тонкие пальцы теребят ремешок сумочки. — У вас так вкусно, Вероника Викторовна!
Она говорит, а у меня перед глазами фантазия рисует, как мой любимый целует эти накрашенные розовой помадой губы, стягивает это тонкое шёлковое платье, как... как...
Желудок сжимается от тошноты. Я механически киваю, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.
Из ресторана, звеня колокольчиком над дверью, выходят мои подруги. Смеются, пока я умираю в агонии. Прямо сейчас горю, чувствуя на себе внимательный, изучающий взгляд Светы.
Цепляюсь за руку Кати, как за спасательный круг, и иду вместе с ними к припаркованной у обочины машине. Не понимаю ничего. Не чувствуя земли под ногами. В висках стучит, к горлу подкатывает ком. Мне очень плохо.
Неужели, столько попыток быть со мной, столько лет брака и нашего сына он смог променять на… на… На это?
Пока мы едем в дорогущей иномарке в город, я почти не слушаю оживленные разговоры друзей. Приглушенный свет уличных фонарей мелькает за окном, отражаясь бликами на лакированной поверхности салона. У девочек настроение на высоте, выпитое в ресторане вино даёт о себе знать — их щеки раскраснелись, глаза блестят. Они звонко хохочут на забавные шутки парней, сидящих впереди, и наперебой рассказывают, как весело прошёл вечер.
Я же смотрю в окно, за которым только приближается город, россыпью огней мерцающий на горизонте, и сжимаю ручку своей небольшой сумочки так сильно, что кажется, сейчас её просто разорву. Костяшки пальцев белеют от напряжения. Внутри у меня творится точно также. Я едва держусь от разрывающей душу боли, что нарастает с каждой секундой, пульсируя где-то под ребрами. В груди печёт, словно от раскаленных углей, а тошнота едва ли не подкатывает к горлу, заставляя судорожно сглатывать. Прохладный воздух из кондиционера овевает лицо, но даже это не помогает прийти в себя.
— Марат, останови! — выдаю я хриплым, срывающимся голосом, и мужчина тут же даёт по газам, реагируя на мою просьбу. Шипят и противно скрипят шины по асфальту, разрезая ночную тишину, он резко сворачивает на обочину, тормозит окончательно, и я практически вылетаю из машины. Прохладный ночной воздух бьет в лицо. Меня рвёт недавним ужином, горькая желчь обжигает горло, слёзы брызгают из глаз, застилая взор мутной пеленой. Слышу за спиной встревоженную возню — хлопают дверцы машины, раздаются торопливые шаги по гравию. Таня, моя подруга, тут же оказывается рядом, приобнимает меня за талию, придерживая, чтобы я ненароком не улетела в придорожный кювет. От неё пахнет любимыми духами и теплом.
— И что ты могла такого съесть? Тебя тошнит весь день, зайка, — быстро говорит Таня, поглаживая меня по спине успокаивающими движениями и с беспокойством заглядывая в лицо. В свете фар её глаза кажутся почти черными от волнения.
— Водичка, — Катя протягивает бутылку минералки, помогает мне умыться и привести себя в порядок. Холодные капли стекают по подбородку, впитываются в воротник блузки. — Солнц, ты как?
— Чувствую, что готова выблевать кишки. А так… Нормально, — бурчу, кривлюсь от неприятного привкуса во рту и меня снова выворачивает. Желудок сводит спазмом, и я опираюсь рукой о ближайшее дерево, чтобы не упасть.
— Кир, глянь что-то в аптечке есть? — беспокойно крикнула Катя. Я слабо качаю головой, чувствуя, как кружится мир вокруг.
— Не поможет, — выпив воды из протянутой бутылки и вытирая тыльной стороной ладони влажные губы, говорю хрипло. — Давайте домой, я сама справлюсь…
— Уверена? — слышу короткий вопрос Марата. В его тоне сквозит сомнение.
— Если что, я скажу, — кивнула, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.
— Всё равно в аптечке ни суспензии, ни теста на беременность, — хмыкнул Кир, захлопывая небольшой красный чемоданчик. Я выровнялась и удивлённо посмотрела на него, чувствуя, как брови ползут вверх. — Что? — усмехается он, встречая мой взгляд.
— Я не беременна, — отвечаю твердо, хотя внутри появляется тень сомнения.
— У вас проблемы с Ромой? Вы не спите? — в голосе Кира слышится неприкрытое любопытство.
Я вздрагиваю от упоминания моего мужа. Сразу в голове слышится голос этой суки:
— Всё ок, — ответила я, стараясь придать голосу уверенность. — Поехали, — я аккуратно складываю влажную салфетку в пакет и, собравшись с силами, шагаю к машине. Каждый шаг отдается легкой дрожью в ногах.
— Подожди. Ответь нормально, — требует Кирилл, преграждая мне путь. Его глаза внимательно изучают мое лицо, ища признаки лжи.
— Да ладно тебе, милый, — Катя встаёт на мою сторону, мягко отодвигая Кирилла. — Думаю, если бы что-то случилось, Ника бы сказала. Правда, дорогая? — она бросает на меня многозначительный взгляд. — Поехали. Нику ждёт малыш дома.
Я благодарно смотрю на Катю, чувствуя облегчение от её поддержки. Но она одним лишь взглядом обещает, что это был аванс. Я понимаю - она не слезет, пока не расскажу всю правду.
Но сперва мне нужно поговорить с ним самим. С мужем. Эта мысль тяжелым грузом ложится на плечи. А потом уже решать… Что делать дальше… Я глубоко вздыхаю, пытаясь собраться с мыслями, пока мы садимся в машину.
Всю ночь не могу уснуть. Тревога и беспокойство не дают мне покоя. Сперва жду двух часов, зная, что именно в это время должен приземлиться самолет. Каждая минута тянется бесконечно долго. Минуты превращаются в долгие часы. После набираю его, но механическим голосом мне говорят, что абонент не доступен. Сердце сжимается от волнения.
Хожу по квартире, словно призрак, мои шаги едва слышны в ночной тишине. Несколько раз захожу в детскую и сижу рядом со спящим сыном, поглаживая его по тёмным волосам. Трёхлетняя сладость спит, иногда причмокивая губками и даже не подозревает, что творится с его мамой. Его безмятежное лицо немного успокаивает меня.
После трёх я спустилась в круглосуточную аптеку. Прохладный ночной воздух немного освежает голову. Купила тесты на беременность, чувствуя на себе любопытный взгляд сонного фармацевта. Даже без нервов и лишних мыслей я бы не уснула, потому что тошнота так и не прошла. Таблетки просто не помогли… Желудок все еще крутит, а в горле стоит неприятный привкус.
Телефон взрывается стандартной мелодией, прервав гнетущую тишину. Я вздрагиваю и роняю тест с двумя полосками, сердце бешено колотится в груди. Словно в тумане беру с тумбочки телефон, слегка дрожащими руками.
Отвечаю на звонок. Хорошо, что сын спит на втором этаже и не услышит всей этой возни на первом. Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.
— Привет, малышка! — громко здоровается Рома, его голос едва различим среди шума. Я хмурюсь, поднимая с пола тест, две полоски на нем кажутся теперь еще более отчетливыми. Едва слышу его голос, на миг забываю всё, что слышала от Светы, и невольно улыбаюсь. Тошнота снова подкатывает к горлу, так что я включаю воду и прохожусь влажной рукой по лицу, чувствуя прохладу на коже.
— Ты где? Я же переживаю, — сглотнула, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Внутри меня борются радость от его звонка и тревога от неизвестности.
— Прости, малышка, — сразу говорит он, в его голосе слышится искреннее сожаление. — Рейс задержали, а по прилёту меня забрал Стас и мы поехали в "Удачу". Мне нужно перехватить Раевского, без него никак. Я к завтраку приеду, моя дорогая.
— Хорошо… — отвечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Пытаюсь скрыть разочарование в голосе, но оно все равно прорывается.
— Роман Анатольевич, тут… — слышу в динамик голос Светы. Её тон кажется слишком фамильярным, и это заставляет меня напрячься.
— Иду, Светочка, минуту… — его моментальный, тёплый ответ звучит как удар. Я чувствую, как к горлу снова подкатывает комок. — Ник, ложись спать и не жди меня. Я приеду и расцелую всю тебя…
Его слова, которые раньше вызвали бы улыбку, теперь кажутся пустыми. Я стою, сжимая телефон, чувствуя, как реальность вокруг меня рушится. Тест на беременность в другой руке теперь кажется тяжелее целого мира.
Не слушаю. Отключаю вызов, и сгибаюсь пополам над белым другом. Из глаз льются слёзы, мысли — гадкие и пошлые — рисуют картинки, как он развлекается с этой тварью прямо сейчас. Не факт, что именно Стас, его помощник, забрал его, и может быть, что он просто в каком-то клубе развлекает эту суку. А что? После ресторанчика она могла поехать кутить дальше с подругами, только обрадовавшись, что я теперь знаю правду. А что? Пригласила своего альфа-самца, а он и приехал, на радость Свете и её подружкам.
Пока достаю бокал и наливаю вино, рука ходит ходуном. Звон стекла о стекло кажется оглушительным в тишине квартиры. И только едва подношу бокал к губам, резко вспоминаю про тест. Господи, этого ещё не хватало. Чувствую, как холодок пробегает по спине.
Почему именно сейчас? Этот вопрос эхом отдается в голове.
Отставила бокал и смотрю вперёд невидящим взглядом. За окном виднеется парк рядом с домом, город и как светлеет на горизонте. Первые лучи солнца начинают окрашивать небо в нежные пастельные тона. Ещё немного и рассвет. Новый день. Новые дела, проблемы, заботы.
Мне нужно уехать из квартиры до того, как Рома приедет "на завтрак". Я просто не выдержу этого. Эта мысль приносит одновременно облегчение и тревогу. Начинаю мысленно составлять план действий, чувствуя, как адреналин прогоняет усталость бессонной ночи.
Примерно в пять утра он пришёл. Я почувствовала, как дверь тихо отворилась, и поспешила закрыть глаза, делая вид, что сплю, затаив дыхание. Прислушиваюсь. Сквозь полумрак я слышу, как он сначала заглянул к сыну, потом мягко прошел к нашей спальне, осторожно ступая, чтобы не разбудить нас. Наконец, шорох его пальто, звук того, как он снимает часы, и лёгкий, едва заметный запах улицы, которым он пахнет — дождь, холодный воздух.
Когда он уходит в душ, слышу, как потекла вода, звонко отражаясь от плитки. Я медленно поднимаюсь с кровати, чувствуя, как сердце начинает ускоренно биться. Беру его рубашку с кресла у стены и, не сдержавшись, подношу её к лицу. Мягкая ткань на ощупь, тёплая после его тела. Вдыхаю — его запах окутывает меня полностью, теплый и насыщенный, с горьковатыми нотами древесного аромата, с каким-то особым оттенком, который можно найти только на нём. Пахнет как дом, как безопасность, как всё, чего я так отчаянно боюсь потерять.
Прищурившись, я внимательно осматриваю воротник, вглядываясь в мельчайшие детали, и ничего подозрительного не нахожу. Легкое облегчение накрывает меня, но за ним тут же приходит укол вины: разве я так ему не доверяю? Боже, как же я его люблю... В груди отзывается тёплая волна, когда вспоминаю, как он держал меня, как нежно прижимался ко мне. Я любила засыпать, чувствуя его руку на себе, и тянуться к его волосам, теребить их, уткнувшись носом в его шею, пропитываясь его запахом. Он — то единственное, что всё ещё мне нужно.
Слышу, как вода перестала литься. Словно застигнутая врасплох, быстро возвращаю рубашку на место, мягко складываю её так, будто и не прикасалась. Скользнув обратно в постель, натягиваю одеяло и, снова затаив дыхание, закрываю глаза, делая вид, что сплю. Но спокойствия во мне нет.
Я знаю его... по крайней мере, думала, что знаю. Он, конечно, не стал бы делать это в одежде, да и не тот он человек, чтобы изменять так вот, наспех, чтобы оставлять следы. Или я ошибаюсь? Или же я лишь выстроила образ в голове — образ, который сейчас рушится под тяжестью моих собственных страхов? Никогда бы не подумала, что окажусь в таком состоянии, когда моё доверие начнёт рассыпаться, как песок сквозь пальцы. Но теперь сомнения нарастают, наплывают, как волны на берег, затапливая меня, отнимая равновесие и уводя куда-то в темноту.
Эта паранойя — словно моя постоянная тень. В голове эхом звучат слова Светы, снова и снова, будто набатом, заставляя меня анализировать, перекручивать, искать скрытый смысл. Света… Теперь я уже не знаю, что в её словах правда, а что ложь. Но отчего-то внутри нарастает ощущение, что за её словами скрывалось что-то большее… Возможно, тревога, возможно, зависть… или желание занять моё место рядом с ним?
Так и не долго себя загнать… Пытаюсь отмахнуться от этих мыслей, заставить себя не верить слухам. Но они слишком реальны, слишком живы, и это ощущение реальности заполняет всё внутри меня. И от этих мыслей хочется сбежать, словно от надвигающейся угрозы. Но куда? Ведь всё это — только в моей голове.
Зарывшись под одеяло, я скрутилась калачиком, сжалась, как будто это укрытие способно защитить меня от собственных мыслей. Тонкий, почти прозрачный барьер ткани кажется нелепым щитом, хрупким, но всё же дающим иллюзию безопасности. Я ощущаю себя героиней дешёвой мелодрамы, где эмоции нарочито гипертрофированы, где каждый шаг кажется абсурдным, а действия — беспомощными. Что я делаю? Что за жалкая картина...
Это не я. Внутри пульсирует это чувство — едкое, как привкус железа. Я ведь сильнее этого. Ведь я умею быть уверенной, стойкой. Этот порыв слабости — лишь временная тень, иллюзия, от которой вскоре останется лишь лёгкий привкус, как после дурного сна. Я могу просто проснуться и развеять этот страх, если только позволю себе...
Нужно поговорить с ним. Без упрёков, без подозрений, просто как с человеком, которого я люблю. С ним, с моим любимым, с тем, кто всегда был рядом.
Он приходит и ложится рядом, притягивая меня к себе, как будто меня можно удержать одной лишь силой его рук. Большие, тёплые ладони находят грудь, укрывают её под тонкой тканью моей майки. На шее чувствую его дыхание, лёгкое прикосновение носа, который медленно, глубоко втягивает мой запах. Словно хочет впитать его в себя, запомнить. Его губы, пахнущие свежей мятой, касаются уха, и шёпот прорывается через сонную тишину:
— Привет, родная. Я так скучал…
И я скучала. Всю неделю считала дни до этого момента, цепляясь за каждый вечерний звонок, как за спасение. Слышать его голос перед сном стало моим ритуалом, без которого ночь казалась пугающе пустой. А он? Что делал он? Где шатался этой ночью, да ещё и в компании той, которая напевала всем о том, какой он невероятный, какой мастер… и восхищалась его умениями в постели. Эти слова как холодный лёд на сердце, как яд, разливающийся по венам.
Боже, что я вообще делаю? Как мне остановить этот поток безумных мыслей, как собрать себя по частям, чтобы не разрушиться здесь и сейчас, под тяжестью его объятий?
Одновременно с дикой нежностью меня захлёстывает необузданная ярость. Внутри всё пылает: его прикосновения, которые прежде приносили успокоение, теперь словно обжигают, вызывая почти физическую боль. Я терплю его ладони на себе, но впервые хочется их убрать, отстраниться. Захлёстывает желание отстраниться, уйти, скрыться, сбежать как можно дальше и никогда больше не видеть его. Но как будто это так просто…
Его дыхание становится ровным, он засыпает быстро, как всегда, когда выпьет, и усталость настигнет его окончательно. А я лежу, слушаю его спокойное дыхание, глухо чувствуя, как гнев заполняет меня до краёв. Спустя час, осторожно, почти беззвучно, я выскальзываю из спальни, покидая эту комнату. Но его телефон выдаёт предательский звук — несколько звонков от его чёртовой помощницы, которые отбиваю с тяжёлым вздохом. И тут же, словно удар по затылку, сообщение. В переписке со Стасом всплывает фотография — её рука на его колене, улыбки…
Кажется, они хорошо провели время... И это опустошает меня.
Но несмотря на это, я собираюсь с мыслями и через два часа мы с сыном уезжаем.
Тёму я отвожу в садик. Он утром, как обычно, тянется ко мне с вопросами, но на этот раз его голос звучит особенно тихо, и в глазах — ожидание. Он спрашивает про папу, не отводя от меня взгляда, словно пытается что-то понять, что-то почувствовать в моем выражении. Я улыбаюсь и предлагаю не будить его. Пусть отдохнёт. Тёма, хоть и кивает, но всё же какое-то время задумчиво наблюдает за дверью, ведущей в спальню, прежде чем надеть куртку. Было бы лучше позавтракать нам всем вместе, чтобы отвлечь его, чтобы он не стал терзаться мыслями, но я не решилась будить мужа. Сейчас мне только вопросов от сына не хватало…
Боже…
Уже по дороге в свой ресторан я чувствую, как меня начинает терзать головная боль, всё тело становится ватным, а от запаха свежесваренного кофе меня едва не тошнит. После занимаюсь своими делами. Даже обещаю поужинать с Ромой, как и договаривались, но мысли о еде вызывают лишь отвращение. Разговор получается сухим, почти искусственным, и я понимаю, как он пытается понять, что происходит, но не решается спрашивать.
Не понимаю, как вести себя с ним, как находить правильные слова. Это становится всё труднее, а когда очередной запах, ворвавшийся ко мне в кабинет из кухни, заставляет желудок скрутить в узел, я едва успеваю добежать до туалета. Таблетки не помогают; кажется, они просто не помогают. К вечеру я уже едва стою на ногах, словно зомби. Так что прошу свою помощницу и няню в одном лице забрать Тёму из садика и отвезти домой. И решаю ехать домой, пока я окончательно не свалилась с ног.
— Э, ты это куда? — останавливаюсь, резко переводя взгляд на дверь. В кабинет входит мой бренд-шеф* с целой охапкой папок, массивным портфелем и стаканчиком кофе, от которого тут же по кабинету расходится бодрящий аромат. На губах у него появляется лёгкая усмешка.
— У нас же встреча, начальница, — он делает глоток и оценивающе смотрит на меня из-за края стаканчика. В его взгляде читается лёгкая ирония, как будто он рад подловить меня в моменты, когда я сбиваюсь с рабочего ритма. Интересно, сегодня он пробрался к моему кабинету через официанток мирно или с охраной? Иногда девушки его намеренно задерживают, чтобы шуткой или взглядом дать понять, что они не упустят такого красавца так просто. Но это его не смущает — у него такая харизма, что он привык к повышенному вниманию. Молодой, креативный парень, который отпахал несколько лет во Франции и Италии в самых модных ресторанах, набираясь опыта у мэтров кулинарного искусства. После возвращения на родину он стал одним из самых востребованных специалистов, строя рестораны с уникальными блюдами и качественным сервисом. И именно тогда Рома его перехватил, услышав от партнёров о нем и решив, что талант не должен оставаться без дела.
— О, боже! — я вцепляюсь ладонью в край стола, стиснув зубы, чувствуя, как волна слабости накатывает вновь. — Прости, Алек! — с трудом нахожу в себе силы для короткой улыбки и смотрю в его тёмные, внимательные глаза, полные интереса к тому, что со мной происходит. Головная боль нарастает, и, пытаясь вспомнить, что у нас сегодня в повестке, я морщусь. — Поехали в гостиницу? Мне нужно в душ, я не могу так. Там обговорим всё.
Алек наблюдает за мной с лёгкой тревогой, но затем кивает, понимая, что это не каприз, а необходимость.
— Конечно, — с готовностью кивнул Алек, подхватывая мой портфель и ловко открывая дверь. — Надеюсь, Роман Анатольевич не сожрёт меня за такой жест?
— Роман Анатольевич прекрасно знает, что ты не в моём вкусе, — подмечаю я с улыбкой, едва ли скрывающей усталость, которая подспудно бурлит внутри.
— Ну вот, я не во вкусе у такой шикарной девушки, — притворно сокрушается он, бросая насмешливый взгляд на мои губы и чуть приподнимая уголки рта. — Пойду повешусь.
— Подожди с этим, ты мне ещё пригодишься, — я коротко хохочу, и голос мой звучит уже живее. — На носу открытие нового ресторана, так что потерпи.
Алек рассмеялся, делая приглашающий жест к выходу, и я, чуть приободрившись, последовала за ним. Он, как обычно, умудряется разрядить даже самый сложный момент, и его лёгкость ненадолго прогоняет из моей головы раздражающий и пронзительный голос Светланы, который обычно звенит как ультразвук, вызывая в груди острое раздражение.
___
— Раевский, черти тебя дери! — встаю из кресла, ощущая, как напряжение рвётся наружу. — Я убил на тебя целую ночь, а ты опять меняешь пункты? Да мне дешевле будет найти кого-то другого! Сам послушай, что ты предлагаешь! — он меня уже бесит. Пытаясь набить себе цену, он только хуже себе делает.
— Погоди, погоди искать… Ладно, — сдаётся он, к счастью, поняв, что переиграл. Конечно, сдаётся. Он уже вторую неделю без работы сидит, ему нужно это гораздо больше, чем мне. Едва открываю рот, чтобы ему это напомнить, он вставляет:
— На твоих условиях, Крупьянов. Но не пять процентов, а…
— Раевский! — мои нервы на пределе, и я сжимаю кулаки, чтобы сдержаться.
— Ладно, уговорил, — уступает он наконец. — А знаешь что?
— Что ещё? Стриптиз мне предложишь? — саркастично хохочу, пытаясь разрядить раздражение.
— Дай телефон своей помощницы. Она у тебя такая секси, я её переманю.
— Пока, Раевский, — рявкаю, едва сдерживая злость от его нахального поведения. Даже после всех этих проволочек, после мучений и бессонных ночей, чтобы согласовать всё к поездке, ему всё равно нужно было повертеть мной до последнего момента, будто ему доставляет удовольствие вытягивать из меня нервы по капле.
Поворачиваюсь и замираю. Света всё так же стоит у двери, ожидая, когда я закончу разговор. Чего она ждёт? Порой её непробиваемая невозмутимость меня изводит, и, честно говоря, я бы с радостью сплавил её тому же Раевскому. Но пока она так преданно смотрит на меня своими огромными глазами, рука не поднимается. А вдруг начнёт носить информацию конкурентам или тому же Раевскому, кто умеет играть грязно? Или тому, кто умнее её? Сожрут меня вместе с семейной компанией и даже скрепок не оставят.
— Чего стоим, Светочка? — оборачиваюсь к ней, не скрывая лёгкой иронии.
Она медленно поднимает взгляд, будто оценивает моё настроение, и мягко улыбается:
— Я всё отправила. Теперь нам нужно…
А, вот как. В этом она, конечно, мастер — с планшета может выполнить всё без единой заминки, и, честно говоря, её эффективность впечатляет. Предыдущие помощницы так не умели: ей достаточно одного напоминания, и всё выполняется в срок. Но порой её взгляды… слишком многозначительны.
— Поехали обедать? — перебиваю её, не в силах больше терпеть голод. — Я голодный, как волк.
Глаза Светы загораются, она тут же блокирует планшет, с лёгкой улыбкой отвечает:
— Пять минут, и я готова.
Как бы мне ни хотелось иногда с ней поругаться, но её готовность работать на результат либо и правда на высшем уровне, либо очень хорошо выдрессирован её же желанием быть рядом со мной. Не удивлюсь, если она пытает ко мне чувства. Помощницы обычно влюбляются в шефов.
Но как хорошо, что я женат. На самой лучшей девочке на свете.
Пока едем, Света делает вид, что погружена в работу, периодически что-то набирая на планшете. А я не могу выбросить из головы мысли о жене. Сегодня утром так и не удалось застать её и Тёму, и теперь я надеюсь, что хотя бы вечером получится провести время с ними. Соскучился до чертиков, но ночью, глядя на неё спящую, не решился будить. В ванной я заметил таблетки и какие-то лекарства от тошноты — значит, ей снова было плохо.
Когда сворачиваю на парковку ресторана сети Вероники, взгляд сам собой приковывается к знакомым фигурам. Это она с Алеком. Они идут к её машине: он смеётся и как-то ужом обвивается вокруг неё, явно о чём-то увлечённо рассказывая, а она смотрит на него, улыбаясь. Её взгляд скрыт за солнцезащитными очками, но сияющая улыбка на её лице заставляет и меня улыбнуться в ответ. Наверное, обсуждают новый ресторан — всё-таки Алек вдохновляет её, как никто другой. Он отрабатывает каждую копейку своей зарплаты в валюте.
И хотя в груди что-то кольнуло от этой картины, я подавил в себе ревнивые мысли.
— Вероника не звонила? — спрашиваю у Светы, стараясь держать голос ровным.
— Ой, простите! Да, звонила, — отвечает она, тоже заметив мою жену, уезжающую с Алеком. — Сказала, что у неё очень важная встреча, и она может опоздать на ужин. Наверное, они с Алеком Егоровичем снова за город поедут до самой ночи.
— До ночи? Так уже было? — поворачиваюсь к ней, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— Девочки из ресторана говорили, что на этой неделе они часто встречались, уезжали куда-то… Не знаю, Роман Анатольевич…
Слова помощницы проникают в сознание, оседая тяжёлым грузом. Не думая, поворачиваю руль и еду следом за Вероникой. Держусь на расстоянии, немного отстаю, чтобы не привлечь внимания. Что-то тёмное, липкое, неприятное заполняет меня изнутри, словно я не могу заставить себя остановиться и прекратить эту глупую слежку.
Это же моя Вероника. Моя кошечка. Моя девочка. Она бы не могла мне изменить. Она бы не посмотрела на Алека, не допустила бы этого. Я её знаю.
Или?
Едем недолго. Внутри всё сжимается, когда мне приходится приткнуться во втором ряду парковки перед гостиницей, проклиная тесноту и свою неудачную позицию, откуда я могу лишь наблюдать. Алек, приобняв Веронику за плечи, ведёт её внутрь, как будто это самый обычный вечер, как будто они не боятся, что кто-то их заметит. С каждым шагом, который они делают в сторону входа, всё больше хмурюсь, сжимая руль так, что побелели пальцы.
Жду, пока они возьмут номер, пока оплатят… Чёрт, ну как же это мерзко. Каждая секунда кажется вечностью, едва они не скрылись за дверьми, оставляя меня один на один с дикой смесью ярости и предательства.
— Роман Анатольевич, хотите, я пойду гляну? Спрошу у девочек? — Света осторожно выводит меня из зацикленности, явно почувствовав, как внутри меня закипает злость.
— Иди, — бросаю, не дослушав. Она понятливая, и в такие моменты я это особенно ценю. Поняла, что сейчас не тот момент, когда мне можно перечить или задавать лишние вопросы. Знает, что если вдруг захочется кого-то убить, она, скорее всего, первой попадётся под руку. А после и Алек, и Вероника…
Нет, её я не трону. Её я…
Да нет, бред. Она не могла. Не спит она с ним. Сколько раз они уже ездили вместе по делам перед открытиями? Может, просто здесь удобнее проводить встречи, гостиница ближе к ресторану, еда вкуснее, диваны мягче… Простыни чище… Блять.
Дверь открывается, и Света садится в машину, откашливается, будто собираясь с духом, и ровным голосом докладывает:
— Девочки сказали, что они взяли, как обычно, номер на ночь и заказали ужин, — говорит она так буднично, что меня передёргивает.
— Что? — резко поворачиваюсь к ней, и она бледнеет под моим взглядом. Вцепляюсь в руль, и тихий скрип доносится из-под моих пальцев, возвращая меня в реальность. Трясущимися руками набираю Веронику. Она не отвечает сразу, и каждая секунда, пока идут гудки, ощущается вечностью. Наконец, через пять гудков, она берёт трубку. В её голосе я слышу лёгкое эхо. Она… в душе? С ним?
— Да, милый? — звучит её голос, спокойный, но в нём что-то не так, как будто… некая отстранённость проскальзывает в интонациях.
— Родная, у нас в силе ужин? Я заказал столик, — говорю, стараясь сохранять равнодушие, хотя внутри всё переворачивается.
— Прости, можешь отменить? — её голос звучит тихо и как-то неловко. — У нас с Алеком накопилось столько дел… Пришлось ехать обедать в другое место. Поужинаешь с Тёмой? Я приеду к восьми домой.
Слыша имя сына, я делаю глубокий вдох, пытаясь подавить нарастающую волну ярости. Смотрю на освещённые окна гостиницы.
— Может, приехать, помочь? — предлагаю, зная, что она откажется, но надеясь на что-то, на малейший намёк, что всё это лишь плод моего воображения.
— Нет, милый, не нужно… Спасибо, — её голос звучит чуть приглушённо и напряжённо, как будто она хочет как можно скорее завершить разговор, будто сдерживает что-то… или кого-то.
— Хорошо. Я… Я люблю тебя, малышка. Сильно, — мои слова звучат едва слышно, но я чувствую, что это нужно мне больше, чем ей. Сказать это. И услышать её ответ.
— И… я, — ответ еле уловим, и прежде чем успеваю сказать что-то ещё, она быстро отключается.
Смотрю на её имя, высвечивающееся на экране телефона, и внутри всё холодеет — будто к сердцу поднесли ледяной клинок и хорошенько по нему прошлись. Я с силой бью по рулю, пока в голове вспыхивают воспоминания о Свете, словно давно неугасшие угли. Сдерживаясь, насколько могу, произношу:
— Едь домой.
Она робко хмурится, слегка наклоняя голову, словно не понимает всей серьезности моего тона.
— А как же… Обед? У нас ведь ещё столько дел, Роман Анатольевич… — её голос дрожит, как тонкая струна, готовая лопнуть.
Я скользящим взглядом смотрю на неё — её надутые губы и широко распахнутые глаза, полные наивности и страха, начинают раздражать. Она слегка подрагивает. И это бесит ещё больше.
— Х-хорошо, — прерывающимся голосом произносит она, словно не верит, что её отпускают так внезапно. — Пожалуйста, не… не ведите машину в таком состоянии.
Она быстро выходит, а я опускаюсь лбом на руль, чувствуя его твердую холодную поверхность, как якорь в море бушующих чувств. Не пойду я туда. Не буду бить морду. Если она так поступила… Я сжимаю руль, пытаясь подавить в себе эту волну. Я просто…
Да.
Я просто дам ей быть с ним.
Потому что больше не смогу к ней прикоснуться.
Я не еду домой. В запасе несколько часов. Если её больше не устраивает наш брак, и она решила, что единственный выход — изменить мне… Что ж, я предоставлю ей эту возможность. С горьким осознанием, я спокойно составляю документы и подготавливаю договор. Но, когда мои мысли возвращаются к нам, перед глазами вдруг всплывает тот самый вечер, когда я впервые её увидел.
Она тогда словно сошла с обложки глянцевого журнала — тонкое, изящное тело, соблазнительно поблёскивающее под светом ламп, едва прикрытое лёгкой тканью, что едва доходила до колен. Этот образ сразу пробудил во мне самые неприличные желания, и в тот момент весь мир для меня исчез. Она двигалась, будто не касаясь земли, её гибкость завораживала, и в ней сочетались женская грация и дерзость. Я не видел вокруг ничего, кроме неё — идеально сложенной, притягательной, как магнит.
Мы познакомились позже. Я случайно встретил её в торговом центре, и она выглядела совсем иначе — простой, без следа тех магических теней и отражений, которыми играли тогдашние огни. Но её естественная красота затмевала всё. Мы начали общаться, и вскоре я понял: правду говорят, между мужчиной и женщиной невозможна дружба. Во мне горело желание, мне стоило усилий сдерживать свои мысли. А она считала меня другом.
Я наблюдал, как она работала в клубе «Pasion», и каждый раз, когда видел её окружённой поклонниками, чувствовал болезненный укол ревности. Она смеялась и принимала их подарки, флиртовала, вызывая у меня смешанные чувства. Вероника долго никого не подпускала близко. Её холодность и неприступность лишь усиливали мои чувства. Годами я верил, что, возможно, для неё я — единственный, кто не безразличен. Но позже понял: её независимость была не игрой, а её естественной сутью.
Она принимала ухаживания от поклонников просто потому, что могла. Её улыбка пленила, её взгляд манил. Шикарная, уверенная в себе женщина, она была достойна того, чтобы ей восхищались и приносили дары, словно к ногам самой прекрасной богини. И ради её улыбки я готов был пойти через многое. Как и все её ухажёры.
Если бы мой племяш не замутил с её подругой, возможно, ничего бы и не случилось. Но с тех пор, как мы стали чаще видеться благодаря общим встречам и непринуждённой обстановке, я ощутил — это мой шанс, и решил его не упустить.
Она никогда не давала повода для ревности, даже намёка. Я помог ей построить сеть ресторанов, окружил вниманием и роскошью, чтобы у неё никогда не возникло желания покинуть меня. Стильные рестораны с продуманным интерьером, лучшие повара, достойное место в городе — всё это мы создали вместе. Но, кажется, где-то я допустил ошибку, которую не заметил вовремя.
Вернувшись домой, я провожу вечер с сыном, пока наша помощница готовит ужин. В тишине кухни, наполняющейся аппетитными запахами, мы с Артёмом общаемся — он рассказывает о своём дне, тщательно выговаривая слова, и я слушаю его, чувствуя, как возвращаюсь в реальность. Он — главное, ради чего я готов стараться. Ровно к восьми всё готово, и Вероника появляется в прихожей.
Пока она переодевается, я сажусь за стол рядом с Артёмом и, пододвинув к нему тарелку с котлетами на пару и пюре, улыбаюсь — он явно в предвкушении. Запах свежеприготовленного ужина наполняет всю кухню, такой тёплый и уютный, что даже мне становится спокойнее на душе, и я ощущаю, как голод усиливается.
Возможно, сначала поужинаем, а потом я подниму тот вопрос, что давно не даёт покоя. С того момента, как я вернулся, прошло почти сутки, а мы с Вероникой едва успели перекинуться парой слов. Ужин кажется хорошим моментом, чтобы начать разговор и попытаться понять, где же именно у нас произошел раскол. Когда? Ведь до недавнего времени всё было хорошо
— Как… аппетитно, Ниночка, — с едва заметной улыбкой говорит Ника, заходя на кухню. Её голос звучит тише, чем обычно, а взгляд устремлён на тарелки, стоящие на столе. Она почему-то держится за живот, и, ступая осторожно, будто боясь лишний раз пошевелиться, проходит к столу и садится. Её движения кажутся скованными, словно она испытывает дискомфорт или старается скрыть свою боль. Я, не сводя с неё глаз, делаю глоток виски, чувствуя, как крепкий алкоголь обжигает горло и успокаивает нервное напряжение. Сдерживаю себя, чтобы не спросить лишнего прямо сейчас.
Ника выглядит бледной, лицо её осунулось, и видно, как усталость проложила глубокие тени под её глазами. Они кажутся тёмными и отчётливыми, контрастируя с её обычно сияющим взглядом. Её губы едва заметно подрагивают, словно она с трудом удерживается от того, чтобы не сказать что-то важное или тяжёлое.
Тени под её глазами кажутся глубже обычного, а губы слегка подрагивают. Может быть, действительно, несколько часов была занята, занимаясь чем-то очень…
Блять.
В пальцах едва не хрустит стакан, чувствую, что ещё немного — и я сорвусь. Костяшки пальцев белеют от напряжения, и стекло под ними становится горячим. Внутри меня пылает яростный огонь, словно раскалённая лава, сдерживаемая только тонкой оболочкой, готовая прорваться наружу. Каждое дыхание даётся с трудом — воздух кажется густым, почти удушающим, как будто комок гнева заполняет мою грудь и не даёт нормально вздохнуть. В висках отчётливо пульсирует, отдаваясь тупой болью в груди, которая с каждой секундой разрастается, заполняя меня изнутри.
— Как день, дорогая? — спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя это требует немалых усилий.
Она поднимает на меня взгляд, в котором читается изнеможение и какая-то тупая, изматывающая боль. Её глаза опущены, и, нервно сглотнув, она тянется к бокалу с вином, но, поколебавшись мгновение, передумывает и берёт стакан с водой. Быстро, будто торопясь подавить что-то внутри, делает глоток, и я замечаю, как её рука слегка подрагивает.
— Хорошо, — отвечает она, едва слышно, стараясь улыбнуться, но усталость в её голосе говорит о другом. — А твой?
— И мой, — наклонив голову в сторону, я улыбнулся, стараясь скрыть лёгкое раздражение, что поселилось внутри. От её взгляда мне становится немного не по себе, словно она видит меня насквозь, обнажая мысли, от которых хочется спрятаться. Я даже передёргиваю плечами, пытаясь стряхнуть это чёртово напряжение, но оно лишь сильнее окутывает меня, словно тяжёлый, душный туман, от которого не скрыться. Всё внутри сжалось — не так я представлял этот ужин. Я хотел, чтобы он прошёл иначе, более спокойно. Хоть и разговор нам предстоит всё же тяжёлый.
Мой взгляд скользит к сыну. Он сидит напротив, задумчиво смотрит на маму, медленно прожёвывая свою маленькую котлету. В его глазах — детская серьёзность, в которой скрывается бесконечная доверчивость. Я чувствую, как всё во мне смягчается от этого вида. Нина уходит с кухни, и Вероника плавно наклоняется к сыну, помогая ему с едой, с терпеливой заботой. Он уже не совсем малыш, давно перестал разбрасывать еду и соревноваться с ложкой. Но всё равно он ещё маленький, которому нужна мама. Ему нужна Вероника.
И мне она нужна.
Я поднимаю на неё взгляд, и время замирает. Снова скользнув по её лицу, замечаю, что она чересчур спокойна. Шея и плечи без единого засоса или следа, который бы стал моей причиной начать скандал. Она улыбается нашему сыну, как будто в этот момент всё её внимание принадлежит только ему. Но внутри меня словно распахнулись врата в ад: огонь бушует по венам, разгорается пламя, поднимая демонов прямо в голову. Я с трудом держу себя в руках — каждый вдох, как острый кинжал, пронзающий и без того натянутую пружину внутри. Я на грани.
Мой взгляд снова скользит ниже, на тонкие ключицы, изящные, будто выточенные руками скульптора, на одно плечико, которое обнажено — домашняя рубашка слегка съехала, открывая белую, нежную кожу. Это маленькая искра, способная разжечь пожар, который я едва сдерживаю. Желание захлёстывает, хочется убрать сына с Ниной в другую комнату и, наконец, остаться с ней наедине. Взять её за бёдра, сорвать одежду, показать всей кожей, всей страстью, как сильно она мне нужна, как долго я её ждал. Пальцы бы впивались в её бледную кожу, каждый поцелуй оставлял бы след, доказывая, что она — только моя. Я хочу слышать её стоны, знать, что каждый её вдох отдан только мне, что она — вся моя, нежная и пылкая, созданная для меня.
— Что-то случилось? — негромко спрашивает Вероника, вырывая меня из этих мыслей. Я вздрагиваю, понимая, что, погружённый в фантазии, уже несколько секунд смотрю в одну точку. Эти образы всё ещё перед глазами, и я чувствую, как напряглось тело. Пульсирующее желание, не отпуская, отдаёт жаром. Я поднимаю на неё взгляд, и, сглотнув, осознаю, что несколько секунд вёл войну сам с собой, пытаясь сохранить хоть каплю самоконтроля, глядя на неё — мою Веронику, женщину, что принадлежит только мне.
— Случилось, — выдыхаю я, с трудом удерживая лицо спокойным. Но внутри всё клокочет, бурлящий гнев едва сдерживается — и я понимаю, что дальше сдерживаться не смогу. Мой взгляд падает на Тёму: он как раз доел, вытирает губы рукой и оглядывае нас, не догадываясь о том, что надвигается. Как вовремя. Самое время ему пойти досмотреть мультики, пока взрослые будут разбираться.
Я киваю Нине, и она, не задавая вопросов, подхватывает сына, увлекая его из комнаты. Моя рука сама тянется к папке с документами, и я, немедля ни секунды, швыряю её прямо перед Вероникой. Папка падает на стол с глухим стуком, и она вздрагивает. Я замечаю, как её лицо на мгновение теряет уверенность, хотя она тут же старается вернуть себе спокойствие, но теперь уже слишком поздно. Уверен, она не ожидала этого, не думала, что я сам увижу её с другим. Но, моя дорогая… Я увидел.
Она переводит взгляд на папку, и её брови слегка нахмуриваются, губы плотно сжаты. Я могу поклясться, что сейчас она ощущает моё презрение, этот тяжёлый холодный взгляд, в котором я уже не скрываю накопившиеся чувства. Она не прикасается к еде, даже не смотрит на тарелку — и это меня только злит сильнее. Не знаю, почему.
— Что это? — хмурится она, осторожно открывая папку. Её голос дрожит едва слышно, но для меня это звучит как вызов. Внутри всё закипает, я чувствую, как мышцы напрягаются, пытаясь сдержать рвущийся наружу гнев.
— А что там написано? — бросаю я с отвращением, не скрывая презрения. В этот момент все слова и эмоции, которые копились, прорвались наружу. Каждая буква в этом документе — мой ответ ей, удар по её спокойствию, по той холодной уверенности, которую она привыкла демонстрировать. Я вижу, как она мимолётно отводит взгляд, изучает текст, и на её лице появляется растерянность, будто всё, что происходит, — это всего лишь дурной сон, из которого она сейчас проснётся.
— Это… наш контракт. Это… развод? — её голос становится тихим, еле слышным.
— Да, дорогая, — отвечаю с холодной решимостью. — Неужели ты думала, что я буду жить с тобой и дальше, узнай, что ты спишь с этим Алеком?
На её лице мелькает настоящий ужас, глаза широко раскрываются, почти теряя свою обычную уверенность. Я медленно встаю из-за стола, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения, но внешне остаюсь спокойным. Ужас это или удивление — мне плевать. Её лицо кажется мне почти чужим, и в голове крутится один и тот же вопрос: почему она так поступила со мной? Почему решила разменять то, что у нас было, на чужие прикосновения?
Я смотрю на неё, не отводя взгляда, и, наконец, спрашиваю это вслух, стиснув зубы, чтобы не выдать свою боль.
— Не понимаю, о чём ты, — теряется она, будто не знает, что сказать. — Мне стало плохо, я решила в гостинице закончить все оставшиеся дела. Ни я, ни ты не любим посторонних в доме, вот я и…
Её слова — просто жалкие оправдания, с каждым слогом в ней всё меньше той Вероники, что я когда-то знал. Моё раздражение вырывается наружу смехом, холодным и полным горечи.
— И тебе в гостинице стало лучше? — хохотнул я, и она слегка сжалась, как будто каждый мой ответ — удар, от которого невозможно уклониться.
— Не передёргивай. Я сходила в душ, и мне стало лучше… Я не понимаю, Ром, — она произносит моё имя, словно пытаясь найти хоть какой-то отклик, но её взгляд, опущенный, предательски выдаёт её чувства. Моя шикарная, уверенная женщина, та, что всегда была так неприступна, сейчас выглядит сломленной, уязвимой, словно я её только что ударил. Мимолётное ощущение боли и униженного взгляда слегка царапают сердце, но я снова подавляю этот порыв, потому что нельзя позволить чувствам заглушить здравый смысл. Нельзя забыть, что она сделала. Я не могу простить её измену только потому, что она сейчас выглядит уязвимой.
— Лучше ответь, где был ты прошлой ночью? — добавляет она, пытаясь поймать меня на ответе, вернуть контроль над ситуацией.
Но уже поздно.
— Где я был? — срывается он, яростно шипя, и его голос, словно яд, впивается в моё сердце. Я пытаюсь понять, что вообще происходит. Разве это не мне полагается сейчас обвинять его? Он обвиняет меня в предательстве, а сам? Разве не он изменил? — Я тебе звонил и писал, говорил, где я и с кем, — продолжает он, почти выплёвывая слова. — Можешь у Раевского или Светланы узнать.
Я смотрю на него, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё кипит. Как раз от неё я и узнала… Всё, что скрывалось за его ночными звонками, всё, что он пытался спрятать за словами и пустыми объяснениями.
— Как раз у неё я и узнала всё, — тихо произношу я, медленно вставая из-за стола, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Холодное спокойствие накрывает меня, словно щит. — Ты тоже попался, раз уж на то пошло. Но мне не нужны твои оправдания. Мне ничего не нужно. Раз ты не веришь мне, какой смысл что-то доказывать?
— Да и не нужно, ради бога! — с издёвкой бросает он, хмыкнув, как будто мои слова лишь подогрели его гнев. — Подпиши, собери вещи и уматывай к своему Алеку.
Его слова пронзают меня, как удар хлыста, выбивая дыхание. Всё это звучит, как бред, жестокий и несправедливый, и я едва сдерживаюсь, чувствуя, как к горлу подкатывает очередной приступ тошноты. Гнев и отчаяние смешиваются в удушливую смесь, и я стучу ладонью по столу, надеясь вернуть себе хоть каплю ясности.
— Господи, что за бред! — не выдерживаю я, голос срывается, почти дрожит. Мне плохо, снова плохо. Этот разговор выворачивает меня наизнанку, оставляя только боль и пустоту.
Он стоит, сверля меня взглядом, полный ярости, и я вижу, как он борется с собой, стараясь удержаться, но, наконец, слова рвутся наружу, обнажая всё, что накопилось.
— Скажи только одно, Вероника… — он не успокаивается, не отводит взгляда. — За что? Что я тебе сделал? Недостаточно трахал? — в его глазах больше нет ни тепла, ни сожаления, только холодный, тяжёлый гнев. Он смотрит на меня, больше не скрывая своей ярости. — Только вспомни, из какого места я тебя достал! И это твоя благодарность?!
Каждое его слово — словно удар, и я чувствую, как всё, что когда-то нас связывало, рушится, оставляя только пустоту и боль.
Он кричит, его голос, полный ярости и боли, заполняет всю комнату, и мне кажется, что стены сдвигаются, сжимая нас в тиски. Я беспомощно открываю рот, пытаясь найти слова, но они застревают в горле, обжигая, как горький дым. Внутри меня всё дрожит, но я должна взять себя в руки. Не могу позволить ему увидеть мою слабость. Он снова швыряет папку на обеденный стол, и документы с глухим стуком падают на скатерть рядом с остывшим ужином.
Роман обходит стол, и его пальцы грубо тычут в бумаги. Лицо его исказилось от гнева, а голос хлещет, как хлыст, обжигая до самого сердца.
— Где твоя благодарность, Ника?!
Я с трудом удерживаю спокойный тон, прижимая ладонь к животу, стараясь сдержать мучительную тошноту, которая поднимается от его обвинений. Мне хочется уйти, убежать подальше от этого, но я не могу. Я не могу позволить ему увидеть, как мне больно.
— Ром… Я не спала с ним, — тихо и отчётливо отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожит.
Его лицо исказилось от боли и ярости, словно мои слова только сильнее разжигают в нём гнев. Его взгляд сверлит меня, полный презрения и обиды.
— Ничего не хочу слышать! Я видел собственными глазами, Ника. Я видел, что ты была с ним, видел, как вы вместе зашли в номер и остались там. Я видел, понимаешь? — Его голос срывается, в глазах блеснула ненависть, и каждое слово, как кинжал, пронзает меня.
Я молча смотрю на него, на обозлённого, сломленного мужчину, и в этот момент что-то во мне крепнет. Он считает меня виновной, и я чувствую, что уже не могу молчать. Он бросает в меня обвинения, и я выпускаю то, что было припасено у меня в рукаве.
— А я видела тебя с твоей помощницей, — говорю я, и голос мой звучит спокойно, почти холодно. — И чем тогда ты лучше меня? Я тоже замечала твои задержки на работе, твои странные отговорки. Но никогда бы не подумала, что ты мне изменяешь. А тут это! На воре и шапка горит?
На его лице появляется удивление, затем гнев. Он прищуривается, его глаза горят, и в этот момент он кажется мне чужим, человеком, которого я едва знаю.
— Ты думай, что говоришь! — шипит он, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Я бы никогда…
Его голос срывается, но я вижу, что мои слова попали в цель.
— И я бы, — говорю, пытаясь сдержать дрожь в голосе, но собираю всю волю в кулак, чтобы не показать слабость. Медленно встаю со стула, глядя прямо ему в глаза. — Но ты же всё видел? Ты же уверен в своих обвинениях? Хорошо. Если ты хочешь, я подпишу.
— Видел, — его голос звучит твёрдо и холодно. Он постукивает двумя пальцами по тонкому пластиковому переплёту документов, и его жест словно кричит о его решимости. — Поэтому подписывай. Своим глазам я доверяю больше.
Я киваю, стараясь не выдать бурю, рвущуюся изнутри, и открываю папку. Бумаги на развод лежат передо мной, их строки словно вытягивают из меня воспоминания — о нас, о семье, о годах, прожитых вместе. Медленно ставлю подпись, а затем хлопаю ладонью по странице, оставляя ручку на бумаге. Поднимаю взгляд на растрёпанного мужа, замечая, как устало и мрачно он выглядит. Видимо, весь день не работал, отложил всё, чтобы подготовить эти документы, этот сценический развод, словно он ожидал, что я прочту их и буду вытирать слёзы, молить его о прощении, умолять вернуться к тому, что было.
Но за эти пять лет я уже привыкла быть ЗАмужем, по-настоящему, а не просто носить этот статус. И сейчас мне нужно собрать всю свою силу и гордость, чтобы не потеряться перед ним, человеком, который всегда был моим самым близким, родным. Человеком, которого я любила всем сердцем, ради которого дышала и жила.
— Не жалко? — спрашиваю я тихо, но твёрдо. — Пять лет, нашей семьи. Воспоминаний, которые у нас есть…
Рома хмурится, его лицо становится суровым, и он отвечает, словно моё горе для него ничего не значит.
— Сына… Ради какой-то интрижки ты…
— И ты, — прерываю его твёрдо, не позволяя ему продолжать, чтобы не слушать его обвинений, в которых уже не вижу ни справедливости, ни правды. Мне становится ясно, что все слова сказаны. Ничего не вернуть. Теперь мне нужно забрать сына, собрать вещи и уехать — как можно скорее.
— Главное, сын со мной останется, — говорю, стараясь сохранить спокойствие, и Роман кивает в ответ. Конечно, он понимает, что я никогда не отдам нашего ребёнка, что бы ни случилось. Мой трудоголизм никогда не затмит моей любви к сыну. — Всё остальное не имеет значения, Ром. Думай обо мне, что хочешь. Но я никогда этого тебе не прощу.
На его лице мелькает усмешка, и, приблизившись ко мне вплотную, он отвечает с презрением:
— А я? — его хохот холоден и ядовит. — А я должен простить? Я дал тебе новую жизнь, шанс выйти из клуба нормальной девушкой, женой, а не поношенной подстилкой. А ты мне предъявляешь?
Он грубо хватает меня за подбородок, вынуждая смотреть ему прямо в глаза. Его лицо перекошено от гнева и самодовольства, его взгляд исполнен жестокого торжества. Его слова, острые и колючие, словно ножи, режут на куски моё сердце, выворачивают душу наизнанку, напоминая мне о той боли, которую я пыталась забыть.
— Ты знаешь, почему я работала в «Passion», — отвечаю, чувствуя, как горькие слова застревают в горле. Его обвинения разрывают меня, но я стараюсь не показывать слабость.
— Это тебя не оправдывает, — шипит он, и в его глазах вспыхивает праведный гнев. — В итоге… Как была подстилкой, так и осталась.
Он доволен собой, наслаждается моим унижением, его взгляд горит победой. Моя рука поднимается прежде, чем я успеваю подумать, и с размаху я влепляю ему пощёчину. Его голова дергается в сторону, он выпускает меня, и я отступаю, стараясь сохранять спокойствие, пока он прикладывает руку к щеке, ошеломлённый.
Сейчас. Я должна уйти сейчас.
Но боль разрастается внутри, словно рвёт меня изнутри, и на лестнице меня всё же настигает всхлип. Я быстро стираю слёзы, едва выступившие на щеках. Нет, я не дам ему увидеть мои слёзы. Ничего. Я просто должна уйти — уехать как можно скорее. Оставаться с ним в одной квартире, видеть его лицо с каждым мгновением становится невыносимо сложнее.
***
Едва приоткрывается дверь, я буквально влетаю в квартиру подруги, чуть не сбив её с ног. Таня, хмыкнув, сразу же берётся за мой чемодан, чтобы помочь затянуть его в прихожую. Конечно, я понимаю, что этих вещей мне едва хватит, но всё равно надеюсь, что остальные вещи, хотя бы нижнее бельё, Роман всё-таки отдаст без сопротивления.
— Ты хоть бы позвонила! — шепчет она с притворным укором, пока её дорогой плазменный телевизор мгновенно становится объектом интереса моего сына. Тёма, несмотря на свои три года, с лёгкостью находит свои любимые мультфильмы, и эта ловкость только забавляет меня — он уже и телевизор освоил, как взрослый.
— Я позвонила, — хмыкаю, разглядывая подругу, на которой лёгкий домашний халатик, чуть съехавший на одно плечо.
— Не в домофон, Вероничка, — цокает она языком, поправляя халатик с нарочитым видом. — А если бы у меня в постели лежал сексуальный миллионер? Как бы я тебя тогда выгоняла?
Танюшка, как всегда, остаётся собой — из нас троих она одна ещё не вышла замуж и ни с кем всерьёз не живёт. Катю её мужчины, кажется, в свободное плавание вообще никогда не отпустят, а вот я... Похоже, теперь присоединяюсь к Таниному лагерю — «одиноких и счастливых». Хотя… Счастлива ли я сейчас?
— Что у тебя стряслось? — она смотрит на меня, с легкой иронией.
— Давай не в прихожей, Танюш, — отмахиваюсь, чувствуя, что мне не хочется обсуждать всё это здесь, в холодном свете прихожей.
Подруга, молча кивнув, направляется в зал, чтобы помочь Тёмке снять кофту. Он слегка протестует, вертит головой и дёргает плечиками, но Таня быстро справляется, аккуратно потянув ткань через голову. Тем временем я поворачиваю в ванную, чувствуя, как накатывает очередной приступ тошноты. Едва закрываю за собой дверь, как меня снова выворачивает.
Я держалась изо всех сил этот час перед Ромой, стараясь выглядеть спокойно, не подавать виду, что мне плохо. Скажи я ему, что беременна от него снова… Ничего хорошего из этого не вышло бы. Зная его теперешнее состояние, он бы скорее насмехался или, что хуже, начал бы обвинять меня в том, что я нагуляла ребёнка. Роман всегда был человеком, которому сложно доверять окружающим, особенно тем, кого он считал ненадёжными или опасными. С людьми, которым он не верит, он всегда закрыт и холоден.
Я до сих пор не понимаю, кто и как смог убедить его, что я ему изменяю с бренд-шефом. Но теперь, когда он это решил, переубедить его невозможно. Я знаю Рому достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: он не отступит. Для него это уже не просто ссора. Да и для меня тоже. А значит, это конец. Мы действительно разводимся.
Ополоснув лицо прохладной водой, я несколько минут стою, прижимая ладони к умывальнику, и стараюсь прийти в себя. Выхожу из ванной, когда Таня уже сидит за столом в зале, подставив сыну кружку с компотом.
— Он попросил попить, — говорит она, улыбнувшись. Её мягкий голос и лёгкая забота как-то сразу успокаивают. — Сказал, что не голодный.
— Хорошо, — киваю ей, а затем перевожу взгляд на Тёмку. Он сидит на диване, по-детски важно попивая компот из кружки, которую обхватил обеими руками, и смотрит на большой экран плазмы. Его серьёзный, сосредоточенный вид вызывает у меня тёплую улыбку.
— Мы только поужинали, так что ещё час, и будем спать, — говорю тихо, чтобы не мешать сыну наслаждаться мультфильмом. — Я всего на одну ночь, Тань. Потом сниму квартиру и что-то придумаю.
Таня внимательно смотрит на меня, её взгляд проникающий, полный обеспокоенности, но она ничего не говорит. Вместо этого кивает, принимая мои слова. Я ощущаю, как в груди теплится благодарность за то, что она просто рядом, без лишних вопросов и упрёков.
— Ответишь, что случилось? — подруга подходит к барной стойке и берёт свой бокал с вином, делает глоток. — Тебе не предлагаю, тебе до сих пор херово, я вижу.
— Да, — кивнула. — Я беременна, — вздыхаю. — А ещё мы с Ромой, кажется, разводимся.
— Что? — Таня едва не подавилась вином и в шоке приоткрыла рот, только сглотнув. — Это как? Самый идеальный, любящий и прилежный мужчина будет свободен? — иронично выгнула она бровь.
— Примерно. Не утрируй, — я забираюсь на барный стул и опускаюсь лбом на стойку. — Он обвинил меня в том, что я сплю с Алеком. Хотя… Сам же…
— Сам же — что? — быстро цепляется за мою оговорку подруга.
— Изменил. Вообще, я не уверена. Но, Тань, она так его нахваливала! Когда мы ужинали за городом, позавчера. На террасе стояли эти малолетние тёлки и говорили о самце. Миллионер, филантроп, плейбой — из этой серии, в общем, — на это Танюшка хохотнула. — У неё вылетел телефон, я подобрала и увидела что на фотке он… И ночью он с ней в клубе развлекался. И она не стала отпираться… Я не знаю. Не знаю, как на самом деле, но мне страшно от одной мысли, что он может и правда спать с ней. А потом, — я поднимаю на неё взгляд. — Спал со мной. Меня аж выворачивает от того, что он просто выставил меня дурой, когда я ему это сказала… Тань…
— Да, тяжело. Слушай, может, кто-то спецом вас натравил? Рома — мужик при бабках, вспомни, сколько в девочек в «Pasion» за ним увивались. Не менее, чем за Маратом или Кириллом, хоть и они были не частыми гостями у нас.
— А я тоже… ничего ещё, — откинула волосы назад и нахмурилась. — И у меня, в своё время, был поклонником не один Рома. Если он хочет, — я сжала ладони в кулаки, — получит развод. Раз он не хочет ничего выяснять, слушать и хочет избавиться от меня… Он это получит.
Внезапно звонит телефон и я быстро отвечаю, даже не глянув. А зря. И зачем он мне сейчас звонит? Неужели, нельзя дать мне немного времени выдохнуть и подумать, как быть дальше? Или не хочет, чтобы я расслабилась? Так это же только ему на руку…
— Ты уехала… — вздох. — И даже не… — выдох. — Не дослушала. Знай… — вздох. — Я ненавижу тебя за это…
— Иди спать, Ром. Ты пьян.
— Пойду. Конечно, пойду. Это тебе всю ночь… — вздох. — Будет не до сна, теперь тебе… Никто мешать не будет. Завтра, будь добра… — выдох. — Явись в офис. Нужно подписать ещё документы. И решить с сыном…
— Хорошо, — спорить бесполезно. Он пьян и я впервые слышу вот такой голос, такую степень опьянения. Сердце пропускает удар и я сжимаю кулаки, сдерживая самую ясную и, на первый взгляд, трезвую мысль.
Нельзя, Вероника. Тебе нельзя переживать за него и ехать ночью. Нельзя!
Едва сын и Таня засыпают, тишина наполняет квартиру, а я, словно на автомате, беру ключи и спускаюсь к машине. Лёгкий скрип дверей подъезда, гулкое эхо шагов по пустой парковке, и вот я уже сажусь за руль. Холодная кожа руля приятно обжигает ладони, и я даю себе минуту — закрываю глаза, глубоко дышу, пытаясь найти в себе силы остановиться, не делать этого. Но пальцы будто действуют сами по себе, вставляя ключ в зажигание, проворачивая его. Двигатель оживает, ровно гудит, и едва я нажимаю на газ, резкий рывок с места приносит прилив адреналина.
Ночной город пустынен. Только редкие огни фонарей скользят по лобовому стеклу, а в приоткрытые окна врывается прохладный воздух. Его запах бодрит, обостряет чувства. Я добавляю скорость, чувствуя, как ноги нажимают на педали с уверенностью, а на сердце становится чуть легче. Городские улицы несутся навстречу, и я словно теряюсь в этом движении. Стрелка спидометра медленно переваливает за сто километров в час. Слегка замираю, чувствуя знакомую смесь волнения и эйфории, но едва цифра доходит до ста десяти, скидываю скорость.
Это слишком. Всё слишком. Я прекрасно понимаю, что с моим состоянием — ватой и туманом в голове, лёгкой тошнотой — такие гонки недопустимы. Прекращаю эту игру с самой собой и направляюсь туда, где всё ещё находится мой дом.
Едва останавливаюсь на привычном месте, выхожу из машины. Высокая подвеска чуть качается, когда я захлопываю дверь. Поднимаюсь по знакомому подъезду, ключи в руке дрожат, но я уверенно открываю дверь.
Не верится, что я смогу жить где-то ещё. В этой квартире всё кажется таким привычным — изысканный интерьер, запах дорогих материалов, смешанный с моим и Роминым. А еще мы столько лет строили наш дом за городом, вкладывали мечты, силу, энергию. Я пыталась привыкнуть к мысли, что эта квартира останется в прошлом. Но я слишком привыкла…
Эта роскошь, удобное расположение в центре, сама возможность чувствовать себя королевой — всё это было частью меня. А ещё… Муж. Шикарный, заботливый, внимательный. Он обожал меня, сдувал пылинки с моего плеча, создавал этот идеальный образ. А потом… врал. Его ложь теперь обжигает больнее, чем эти воспоминания.
Прижимаюсь лопатками к холодному зеркалу лифта, ощущая, как его ледяная поверхность пробирает до мурашек. Закрываю глаза, пытаясь хоть немного успокоить сердце, которое предательски бьётся в бешеном ритме. Зачем я это делаю? Почему решила вернуться сюда, когда каждое мгновение рядом с ним приносит только боль? Ответа нет. Есть лишь слабая надежда — убедиться, что он один, что это всё ложь, что я смогу разобраться, что произошло на самом деле.
Ключи сжимаются в ладони так сильно, что металлические зубцы врезаются в кожу. Едва лифт замирает, как двери открываются, и я практически вылетаю наружу.
Дверь квартиры не заперта. Взгляд замирает на ней, и сердце вновь предательски стучит. Почему? Это так странно, что в голове начинают роиться тревожные мысли.
Внутри — тишина. Только лёгкие звуки, словно кто-то осторожно шевелится. Я иду по коридору почти бесшумно, каждый шаг отдается гулким эхом в моей груди. Свет из просторной гостиной слегка освещает путь. Достигнув края, замираю, облокотившись на стену.
— Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя, — слышится приглушённый, полный эмоций голос. Это всхлип.
Мой взгляд цепляется за Рому. Он сидит на полу за диваном. Его голова чуть опущена, взгляд кажется тяжёлым, отрешённым, словно он отключился от мира. Перед ним на коленях сидит Света. Её тонкие пальцы трогательно обнимают его руку, сжимаются с каким-то отчаянным выражением.
Я хочу вмешаться, но ноги словно приросли к полу. Застываю, стараясь осознать, что вижу, и делаю шаг назад, вглубь коридора.
— А ты убиваешься из-за этой шалавы… Она не стоит и пальца твоего, Рома, — её голос становится мягким, но от этих слов внутри всё будто разрывается. — И что ты нашёл в ней? Почему ты раньше не замечал меня? Я только с тобой, только рядом…
Нет. Не могу.
Рома поднимает на неё взгляд. Он слишком долгий, наполненный чем-то, что я не хочу видеть. Сердце начинает биться глухо, а живот скручивает волной боли.
Я сглатываю, дыхание сбивается. Едва он поднимает руку и кончиками пальцев касается её щеки, всё рушится.
Всё. Баста.
Мне больше нечего здесь делать.
Я стараюсь двигаться бесшумно, будто боюсь, что шаги выдадут моё присутствие. Коридор кажется бесконечным, а воздух плотным, едва проходимым. Сердце стучит глухо, словно хочет вырваться наружу, пока я не достигнув двери, осторожно закрываю её за собой.
Лифт встречает меня холодным светом, и я спешно нажимаю на кнопку, чувствуя, как ноги едва держат. Только бы не шуметь. Только бы уйти. Внутри тишина становится давящей, а собственное отражение в зеркале кажется чужим.
Спустившись, я вылетаю из подъезда. Тени от уличных фонарей бегут за мной, как преследователи, как нечто, что вот-вот настигнет. У машины я дрожу всем телом, ключи звенят в ладони, пока пытаюсь открыть дверь.
Сев в салон, откидываюсь на спинку сиденья. Грудь тяжело вздымается, а глаза мгновенно наполняются слезами. Я не выдерживаю. Горячие щёки обжигают кожу, а губы сжимаются, чтобы сдержать крик, который разрывается внутри.
Телефон внезапно оживает громким рингтоном. В ночной тишине это звучит как взрыв. Вздрогнув, я смотрю на экран. Середина ночи, но имя на дисплее заставляет сжаться сердце ещё сильнее.
— Да, Насть. Привет, — голос дрожит, но я стараюсь говорить ровно.
— Что у вас происходит? Где ты? Приехать? — Сестра Ромы быстро выпаливает вопросы, голос строгий, но тревожный.
Я поджимаю губы, пытаясь удержать всхлипы.
— Нет.
— Это ответ на все вопросы? Ника, он позвонил мне пьянющий и наговорил кучу лишнего. Я хочу услышать тебя, — её голос становится настойчивее, как будто она пытается достучаться до меня через трубку.
— А я не хочу никого слышать… Прости…
— Ты в порядке? — Её голос меняется, становится тише, теплее, почти умоляющим.
— Нет, — я качаю головой, зажимая рот ладонью, чтобы не выдать себя. — Прости… Потом. Потом.
Сбрасываю звонок, и в тишине ночи меня накрывает новая волна истерики. Я сжимаю голову руками, кричу в закрытом салоне машины, обнимаю себя за плечи и качаюсь вперёд-назад, словно пытаюсь утешить сама себя.
Перед глазами всплывают картины, от которых становится только хуже.
Он сейчас не трахает её в нашей постели.
Он не говорит, что, наконец, избавился от меня.
Не говорит, что любит только её.
Нет.
Не говорит.
Пожалуйста…
Слёзы обжигают лицо, а боль, скручивающая внутри, кажется невыносимой.
Не знаю, как мне удаётся сохранять спокойствие, пока она собирает вещи и уходит. Внутри будто кипит вулкан, но снаружи я остаюсь каменной стеной. Она уходит так, как будто именно она права — с гордо поднятой головой. Ни извинений, ни попыток объяснить свои поступки. Только холодный взгляд и тишина.
Я стою у окна и смотрю, как она садится в машину. Её фигура, несмотря на гордую осанку, кажется такой хрупкой. Сколько раз я видел, как она уезжала так же — но тогда это было по делам, по работе, с обещанием вернуться. А сейчас я знаю: этого обещания не будет. Она уезжает от меня.
С одной стороны, её уход снова подчёркивает, какая она гордая и неприступная. Это в ней всегда притягивало — её сила, её внутренний стержень. Но с другой… Почему она так и не объяснила? Не сказала хоть слово, которое дало бы понять, что она сожалеет или хотя бы хочет разобраться?
Я бы всё равно не простил. Измена для меня всегда была табу. Мы обсуждали это не раз. Она сама часто подчёркивала, что для неё это тоже недопустимо. Мы с самого начала договорились: никаких третьих лишних в наших отношениях. Любовь — это не идеальная сказка, но это честность, это уважение друг к другу. Мы строили её по кирпичику, много говорили, учились друг друга понимать.
Но…
Внутри меня все эти годы крепко сидели мысли о её прошлом. Я старался их заглушить, подавить, не давать им влиять на то, что у нас есть. Но иногда они поднимались, как тени из прошлого, чтобы напомнить, кем она была. Насколько у неё было много мужчин, поклонников. Она жила ярко, легко могла сорваться с места, полететь с кем-то отдыхать, проводить время с другим человеком.
Я любил её. Любил именно такой, какая она была. Без иллюзий, без розовых очков. Принял её жизнь и её свободу, потому что знал, что она выбирала быть со мной.
Но сейчас, когда она ушла, я чувствую, как в груди растёт другая боль. Я хочу услышать её объяснение. Хочу понять, где ошибся. Что сделал не так. Почему вместо того, чтобы дать мне ответ, она сама начала обвинять меня в интрижке со Светой?
Света… Я чуть прищуриваюсь, вспоминая её глаза, полные чего-то жадного и обманчиво искреннего. Почему Ника поверила в эту чушь? Неужели и она чувствовала то же, что гложет меня все эти годы? И если да… почему мы так и не поговорили?
Это ведь так… глупо и стереотипно. Все эти подозрения, обвинения, эмоции. Я не могу отделаться от ощущения, что всё это даже звучит, как дешёвый сюжет для мыльной оперы. Ника ведь должна понимать, что даже если бы сильно захотел, просто не смог бы ей изменить.
Во-первых, мои помощницы. Все, что у меня были, проигрывают на фоне моей жены. И это не специально. Просто я всегда смотрел на резюме, а не в декольте. Всегда выбирал профессионалов, а не тех, кто пытался втереться ко мне за счёт внешности. С этим подходом я был прав — команда работала безукоризненно. Но вот с этой… со Светой, всё пошло как-то не так. Она была рекомендацией, причём надёжной — её порекомендовала секретарша моей сестры. Сначала Света действительно частенько тупила, порой нещадно. Её ошибки раздражали. Но она быстро исправилась. Настолько быстро, что я даже начал замечать, насколько тщательно она пытается доказать свою полезность. В итоге она ни разу меня не подвела.
Во-вторых, я директор в семейной компании. Рядом со мной постоянно мельтешат люди. От моих племянников, которым вечно что-то нужно, и сестры, которая любит заглядывать с советами, до генеральных директоров и клиентов, с которыми мы обедаем или обсуждаем насущные вопросы. Порой даже отец залетает «на огонёк», чтобы посмотреть, как обстоят дела, и лишний раз напомнить, что моя работа связана не только с моими амбициями, но и с его компанией. Он хоть и объединил компании с мужьями моей сестры, но всё равно контролировал меня.
И, наконец… моя жена. Моя Ника. Ей изменить — это целое преступление. Даже сейчас, когда меня разрывают подозрения, я уверен, что не смогу ещё долго взглянуть на другую женщину, не вспоминая её. Её глаза, её голос, её смех. Она для меня — центр всей этой вселенной, в которой я живу.
Я тяжело вздыхаю, открывая вторую бутылку виски. Час прошёл, может, больше. Я уже давно не пил столько. В последний раз, наверное, ещё в университете, когда учился и еле сводил концы с концами. Тогда я вкалывал на двух работах, чтобы построить себе карьеру, чтобы стать кем-то, кто не будет зависеть от помощи семьи.
После я начал частную практику как адвокат. Успешную. И всё же, как только достиг высот, понял, что в нашей семье, где бизнесмены — это данность, не профессия, быть долго в стороне невозможно. Так я и оказался в этом мире — среди сделок, контрактов и чужих амбиций. Построил своё имя, свою репутацию.
Смотрю на пустой стакан, потом на жидкость, медленно плещущуюся в бутылке. Меня раздирают мысли. Я снова представляю Нику: её уверенные движения, её слегка вздёрнутую бровь, когда она спорит. Почему она так поступила? Почему вместо объяснений она обвинила меня? Что я упустил?
Может быть, я просто слишком увлёкся работой? Или, наоборот, она нашла причину подозревать меня?
На второй бутылке я не сдержался и набрал ей. Сел прямо на пол и снова услышал её. Наслаждаясь волнующим тонким голосом, я говорил что-то об офисе и бумагах, надеясь, что уже утром она будет в офисе ждать меня. А я спрошу у неё об Алике. Почему с ним? Почему он резко встал между нами?
Она бросила трубку. Резко, словно поставила точку в разговоре, который едва успел начаться. Я не стал перезванивать. Зачем? Пусть подумает. Возможно, она сама захочет поговорить. Это ведь в нашем стиле: обсуждать всё, раскладывать проблемы по полочкам, искать пути решения вместе. Просто сейчас всё пошло как-то не туда… не в ту сторону, где мы могли бы быть собой.
Мы оба сорвались. Я увидел её — и всё внутри переклинило. В голове вспыхнули картины, будто она в объятиях другого мужчины, будто её губы говорят ему то, что когда-то говорила мне. Эти образы настолько ядовито въелись, что я не смог даже мыслить здраво. А потом её обвинение… Боже, это был новый всплеск, как будто кто-то плеснул бензином в огонь. Какая ещё Света? Какой бред! Если меня до сих пор с ума сводит только она одна, если я даже сейчас, когда всё рушится, могу думать лишь о Нике?
Я роняю голову на ладони. Не знаю, сколько проходит времени. Виски обжигает горло, стакан то опустевает, то снова наполняется. В голове каша, полный сумбур. Мысли скачут от одного к другому, возвращаясь к её словам, к её взгляду, к тому, как всё пошло не так. Я хочу просто вырубиться. Исчезнуть из этой реальности, где я чувствую слишком много. Не видеть этих картин, не слышать её голос в голове, не ощущать это безумное желание забрать её назад, несмотря ни на что.
Тяжёлое дыхание гудит в ушах. Пьяный бред затягивает меня всё глубже, пока я сижу на полу, рядом с диваном, почти обнимая пустую бутылку. И тут вдруг слышу шаги. Тихие, едва уловимые, но они явно звучат здесь, в гостиной. Я поднимаю глаза и вижу, как по комнате проходит блондинка. Она медленно оглядывает квартиру, будто оценивает всё вокруг, а потом садится напротив меня.
Сначала мне кажется, что это уже галлюцинация. Мой разум рисует что-то нелепое, ироничное: двух бутылок виски хватило, чтобы я окончательно поехал. Но когда она, наконец, заговорила, я понял, что это реальность.
Это действительно Света.
Я молча делаю ещё глоток из стакана, позволяя виски растечься по горлу, а потом лениво киваю в сторону двери.
— Понятия не имею, что ты хочешь, но проваливай.
Пьяный мозг упрямо отказывается соображать. Каждая мысль тянется, как размазанный мазок краски, оставляя за собой бессмысленную линию. Я молча наблюдаю, как Света убирает пустую тарелку из-под лимона, будто ей просто нечем заняться. В кухне слышатся приглушённые звуки: журчание воды, лёгкий звон посуды. Она что-то делает, но я не вникаю, уставившись в одну точку.
Голова тяжелеет, как будто кто-то подсыпал свинца прямо в череп. Я опускаю её, и, кажется, вырубаюсь на несколько минут. Всё вокруг словно затихает, становится липким и вязким. Потом откуда-то издалека приходит ощущение: кто-то коснулся моей щеки.
Света.
Она снова присела рядом и говорит что-то… дикое и непонятное. Голос её мягкий, почти шепчущий, но слова скользят мимо сознания, не зацепляясь ни за что. Я ловлю только обрывки — что-то про чувства ко мне… Но весь мой организм, пропитанный виски и сном, уже отчаянно требует избавиться от всех лишних раздражителей.
Собрав последние силы, я откидываю её руку и, опираясь на диван, поднимаюсь. Всё плывёт, будто я нахожусь под водой.
— Нахер иди, Света, — голос хриплый, почти рык. Я качаюсь, но стараюсь удержать равновесие, вцепившись в край мебели. Она поджимает губы, её глаза вспыхивают обидой, но никуда не уходит. А мне уже всё равно.
На мгновение я поднимаю взгляд на лестницу. Вверх. Туда, где спальня, где можно просто рухнуть и забыть всё, что было сегодня. Щурюсь, оценивая расстояние, как будто передо мной не ступеньки, а гора. Слишком высоко, слишком далеко. Шансы добраться туда самому кажутся равными нулю.
И всё же я делаю попытку. Шатаюсь, цепляясь за стену, но Света вдруг оказывается рядом. Её руки хватают меня под локоть, удерживают от падения, а потом она почти волоком тянет меня наверх. Я молчу, не сопротивляюсь. Всё, что происходит, кажется нереальным, будто это вообще не со мной.
Голова гудит, сердце стучит глухо и медленно. Только одна мысль вертится на краю сознания: зря я выпил столько. Очень зря.
***
Просыпаюсь от чего-то холодного на лбу. Спать хочется сильно, но резкий, неприятный холод заставляет распахнуть глаза. Надо мной нависает Света. Она осторожно проводит влажным полотенцем по моему лбу, и только когда замечает, что я проснулся, отдёргивает руки, словно её поймали на месте преступления.
— Ты что тут делаешь? — голос сиплый, будто наждаком прошлись по горлу.
Я прекрасно помню вечер и ночь. Все её речи, все мои попытки избавиться от неё. Но даже сейчас, с утра, этот вопрос звучит так же актуально, как и вчера. Мне до сих пор интересно, что она тут делает.
— Вы не отвечали на телефон. Я подумала, что с вами что-то случилось… решила проверить, — её голос звучит неуверенно. Она нервничает, оглядывается и снова пытается прижать полотенце к моему лбу.
Я быстро поднимаюсь, сбрасывая её руку. Всё тело ломит от похмелья, но раздражение от её присутствия куда сильнее.
— Да хоть пропади я на сутки, какое тебе дело? — рычу я, специально игнорируя её попытки оправдаться.
Я делаю вид, что не помню ни её нелепых слов о любви, ни того, как она пыталась выставить мою жену стервой. Вероника. Точно.
Сердце замирает, будто что-то толкает в грудь. Быстро хватаю телефон с тумбочки и разблокирую его. Последние звонки. Блядь. Я и правда звонил ей. Чёрт!
— Едь домой и на работу. Опоздаешь, штрафану по самые гланды, — бросаю в её сторону.
Света замолкает, словно не верит своим ушам, а я пытаюсь сосредоточиться. Голова гудит, мысли прыгают. Сейчас хочу только одного — выпить чего-то крепкого, чтобы просветлить мозги, и ещё, чтобы она, наконец, перестала делать этот несчастный вид. Её оленьи глазки, полные жалости, выводят из себя сильнее, чем похмелье.
Сука, приехала, небось, чтобы утречком, с будуна я решил, что она моя судьба. Но хрен ей. Если есть что-то, в чём я мастер, так это пить. Мужья сестры и одноклассник Марат меня хорошо этому научили, хоть это и звучит, как сомнительное достижение.
— Но за что? Роман Анатольевич… Я как лучше… — её голос тонет в моей злости.
Я сужаю глаза, смотря на неё. Бледная, растерянная, но в её позе угадывается эта вечная показная невинность. Внутри всё закипает, но я сдерживаюсь, прикрываю глаза и провожу ладонями по лицу, словно пытаюсь стереть с себя её присутствие.
— За то, что лезешь не в свои дела.
Света поднимается, но я быстро её останавливаю, окликнув:
— Света, почему моя жена считает, что мы с тобой спим?
Девушка замирает и медленно повернулась ко мне. Нервно забегала глазами и сглотнула:
— Не знаю, — пожала плечами. — Вашей бывшей жене могли что-то сказать ваши…
— За языком следи. Никакая она не бывшая пока что, — я хмурюсь. Даже не дослушиваю её сладкие речи.
— Но ведь, — Света быстро смотрит мне в глаза. — Она вас предала.
— Это сказала ты, а не я видел сам. Или ты не знала, что я всё всегда проверяю сам? — хмыкнул. — Я намерен сперва все выяснить.
Она уходит с каким-то странным, потухшим взглядом, будто я только что сказал то, чего она не ожидала. Но мне как-то все равно. Потихоньку прихожу в себя, отбрасываю лишние мысли виде и начинаю действовать. Вызываю водителя, проверяю ещё раз документы на развод и медленно собираюсь.
Квартира кажется какой-то безжизненной. Без Ники и Тёмы она словно потеряла свой уют. Я прохожу в гардероб и замираю перед её одеждой. На вешалках ещё висят её платья, на полках аккуратно сложено бельё. Несколько секунд стою, глядя на всё это, а потом, неожиданно для себя, втягиваю тонкий аромат её дорогого парфюма.
В детской всё ещё разбросаны игрушки сына. На комоде стоит его любимая машинка, под кроватью валяется мяч, чтобы отгонять злых духов. Ноги будто приросли к полу. Ещё немного… ещё какой-то месяц, и мы бы переехали в дом. Наша мечта о собственном доме. Она была так близко, что казалась уже реальной.
Перед выходом выпиваю виски с кофе, обжигая язык. Мозги начинают постепенно вставать на место. Конечно, не до конца, но по крайней мере я снова могу трезво мыслить.
Уже в машине набираю Алека.
— Привет, Ром, — его голос звучит сдержанно. Никакой привычной жизнерадостности, что немного настораживает.
— Подъедешь ко мне в офис? Мне нужно с тобой поговорить.
— Мне тоже нужно с тобой поговорить. Как хорошо всё сошлось. Подъеду, — он произносит это быстро. — Через полчаса.
Я вырубаю вызов и, не медля, набираю Веронику.
— Привет.
— Привет, Ник. Если я что-то тебе наговорил, прости. В офис…
— Я уже тут, — она перебивает меня, голос резкий, короткий.
Мгновение вслушиваюсь в её тон, смотрю в окно, пытаясь понять, где мы сейчас едем.
— Замечательно. Я скоро тоже буду.
Отключаюсь, сжимаю телефон в ладони, будто от этого что-то изменится. Сердце глухо стучит в груди, мысли спутаны. Хочу верить, что этот разговор сможет хоть что-то изменить.
Голос такой бодрый, выспанный. Интересно, она…
Блять, и думать не хочу, что она с ним всю ночь зажигала. Или что он её успокаивал. Или вообще был рядом, прикасался. Я не понимаю, как она позволила это, если вообще что-то было…
Кажется, я сам себя запутал. Сам себя загнал в ловушку. Запутался до такой степени, что не могу различить, где правда, а где ложь.
Внезапно приходит в голову проверить камеры. Я установил их в квартире давно, больше для контроля за приходящим персоналом. Вероника тогда это полностью поддержала. Она всегда говорила, что такие меры — это не только о безопасности, но и о спокойствии. Мне же камеры порой служили чем-то вроде личного развлечения: включить их и случайно увидеть, как она дома одна, прогуливается в одном белье или расслабленно растягивается на диване с книгой.
При мысли о ней внутри будто взрывается что-то горячее, до боли знакомое. Желание вперемешку с болью создаёт странный коктейль горечи, будто это состояние — новый алкоголь, который я никак не могу перестать пить.
Я открываю записи, начиная перематывать, ищу момент, когда Света пришла. Вот она проходит по квартире, садится рядом, что-то говорит, трогает меня. Я начинаю злиться. Чужие руки на себе меня бесят до зубного скрежета. Ненавижу, когда кто-то переходит личные границы без позволения.
Двигаюсь дальше по записи и вдруг замечаю движение в коридоре. Замечаю её. Сердце резко замирает, я откидываюсь назад, будто кадры бьют меня в лицо. Перематываю снова, всматриваюсь. Вероника.
Её видно совсем немного, пара секунд, но этого хватает. Она стоит, словно в оцепенении, и смотрит в сторону гостиной. Похоже, видит меня с этой дурой. А потом резко отходит назад, делает пару шагов, почти бесшумно идёт по коридору, будто боится чего-то.
Но у двери всё резко меняется. Она буквально вылетает из квартиры, не оглядываясь.
Она приезжала.
Зачем?
Внутри всё сжимается. Голова наполняется шумом. Я пытаюсь понять её мотив, но ничего не приходит в голову. Почему она вообще здесь была? Что хотела? И что подумала, увидев это?
В офисе я быстро прохожу мимо едва проснувшихся сотрудников, которые даже не успевают поздороваться. Лифт поднимает меня на руководственный этаж, где я планировал скрыться в своём кабинете и привести мысли в порядок, хотя бы несколько минут, но…
— Стоять! — голос сестры звучит так, будто она сейчас заставит меня вернуться вниз и строем ходить по коридору. Настя всегда была человеком, который умел взять ситуацию в свои руки. Старше меня на четырнадцать лет, но выглядит она так, будто мы почти ровесники. Лёгкий макияж, свежая белоснежная блузка, идеальная укладка — локон к локону, словно на неё работает отдельный стилист. Хотя, её мужья могут позволить и это.
Она хватает меня за руку, притягивает ближе, прищурившись.
— Что у вас произошло? — с нажимом спрашивает она. — Ночью ты чуть не свёл меня с ума, пока я не набрала Вероничке...
— Что? — я замираю, удивлённо приподнимая бровь. — Ты что такое несёшь?
— То есть, ты не помнишь, что звонил мне? — её губы растягиваются в едва заметной улыбке. — Замечательно. Впервые ты сказал мне, что я была не права, решился… и в итоге ничего не помнишь? Сколько ты выпил, Ромашка?
— Какой нахер Ромашка? — раздражённо отмахиваюсь я, отталкиваю её руку и поправляю ворот рубашки. — Насть, я сам разберусь.
— Прости-прости, — сестра тут же хохочет, с лёгкостью соскальзывая с мнимой роли заботливой старшей. Но в её глазах всё ещё тревога. — Я, правда, переживаю.
— Мне нужно сперва встретиться с Вероникой. После всё.
— Она уже в кабинете, — Настя кивает и отпускает меня, её лицо чуть теплеет.
Я невольно улыбаюсь в ответ. Когда она в своей обычной форме, без попыток играть в мамочку или влезать в мою личную жизнь, она действительно напоминает чудо-женщину. Иногда мне даже кажется, что Настя могла бы руководить всем нашим семейством, если бы захотела.
К Светиному счастью, она уже на месте. Немного бледная и подавленная, но едва меня видит, сразу берет себя в руки и с готовностью идёт следом за мной в кабинет.
Там Вероника не одна. Как только я замечаю Катю, её подругу, мой гонор немного поубавляется. Её взгляд, полный осуждения и готовности вмешаться, заставляет меня внутренне напрячься. Я стараюсь не показать этого, спокойно прохожу к столу, кладу ноутбук и, даже не глядя на Свету, отсылаю её за кофе.
Затем мои глаза находят Веронику.
Она шикарна. Несмотря на глубокие синяки под глазами, уставший взгляд и красные белки, она держится ровно, будто пришла сюда вести переговоры века. На ней идеально сидят деловые брюки и лаконичная майка — всё в тему и в тон. Ни грамма вульгарности, лишь сдержанная элегантность, которая всегда выбивала меня из колеи. Тёмные волосы ухожены и блестят, ложатся мягкими волнами на плечи. На тонком безымянном пальце всё ещё два кольца. Те самые. Она их не сняла. Или, быть может, только сегодня снова надела?
Я собираюсь что-то сказать, но не успеваю даже открыть рот, как дверь кабинета снова распахивается.
Входят четверо мужчин.
Я едва не выругался, резко ставя ладони на стол. Марат и Кир, оба в идеальных костюмах, вежливо здороваются, но их взгляды мгновенно находят Веронику.
Удивление смешивается с любопытством, а их внимание будто временно вытесняет все рабочие вопросы. Кажется, они даже забыли, зачем пришли.
Мужья моей сестры, Дима и Матвей, не проявляют лишних эмоций. Их шаги уверенные, а глаза — оценивающие. Они ведут себя так, будто этот кабинет принадлежит им, а не мне. Хотя это не так. Они генеральные, но моя доля в этой фирме есть.
Света возвращается с чашкой кофе, ставит её и собирается уйти, но застывает на пороге, услышав спокойный, но твёрдый голос генерального директора.
— Останься, девочка, — Дима бросает короткий взгляд на неё, а потом поворачивается ко мне.
Ему, конечно, до лампочки, как зовут мою помощницу. Его тон не допускает возражений, и Света замерзает на месте. Я, напротив, начинаю закипать.
А словно вишенкой на тортике, в кабинет вваливается Алек. Он быстро проходит, здоровается и целует в щёчку мою жену.
— Что вас так много? — спрашивает Алек. Пока я едва не дрожу от солидарности и ярости одновременно. Я буквально скриплю зубами, пока он держит ладонь Ники в своей руке.
— Меня тоже интересует этот вопрос. Что вам всем тут надо?
— Звонить в три часа ночи не надо всей семье и рассказывать непойми что, — быстро отвечает Марат, взглянув на меня. — Ты ж сам рассказал всем, что никто из нас был не прав, когда мы… Не важно, — Марат сам осекается и смотрит на Катю с Киром. — Идём, — одно слово и Кир хмурится, поднимает лёгкую Катюшу и они втроем идут на выход. — Сами решите свои проблемы, а нас просто оповестите о их решении.
— Я того же мнения, — произнес Дима.
— Вырубай телефон, если бухаешь, — произносит другой муж сестры, Матвей, подхватывая за талию Настю и подталкивая на выход.
— Но ведь… — Настя пытается остаться, но её, как и Катюшу, выводят. Умело.*
Мы остаемся вчетвером. И едва Света тоже засобиралась выйти, Вероника встала и покачала головой.
— Почему не оповестил наших родителей, весь офис? Нужно было всех поднять на уши, Ром?
— Я не помню, какого хера звонил им, — честно отвечаю я. — Теперь мне интересно, что тебе такого рассказали, что ты решила что мы спим.
Вероника неожиданно смеётся. Её смех звучит низко и холодно, с оттенком превосходства. Она смотрит на меня так уверенно и властно, что внутри всё будто напрягается, разрывается, будто струны тянут в разные стороны.
— Я не пришла с тобой мириться или оправдываться, — говорит она, словно ставит точку на месте, где я хотел начать разговор. — Мой любовник Алек? Ну, хорошо, — её шаги размеренные, почти грациозные, когда она подходит к своему бренд-шефу. Ласковым жестом проводит пальцами по его щеке.
Каждое её движение меня выбивает из равновесия.
— Мне начхать, что у вас было. Мне даже всё равно, что ты с ней этой ночью пытался… забыть меня? — Вероника слегка ухмыляется, но в её взгляде нет настоящей радости. — Даже если ты мне не изменил… а я не изменила тебе… Мы всё равно разведёмся.
Моя помощница, Света, стоит чуть в стороне и явно пытается подавить довольную улыбку. Она искоса смотрит на Веронику, но не успевает скрыть эмоции. Ника замечает это моментально.
— Не радуйся, солнышко, — мягко произносит она, улыбаясь, но в её словах больше яда, чем тепла. Её шаги замедляются, а голос становится чуть громче, отдаваясь эхом в кабинете. — Если он женился на стрип-танцовщице, это не значит, что он возьмёт тебя… в жены, конечно.
Вероника говорит это так уверенно, что её слова звучат почти как приговор. Но я замечаю мелкие детали, которые её выдают. Пальцы дрожат, хоть она старается держать руки за спиной. Голос иногда хрипнет, словно от сдерживаемых эмоций. Она снова смотрит прямо на меня.
Её глаза холодные, но в глубине я всё же вижу знакомую боль.
— Почему мы разведёмся, если вдруг не изменяли? — наконец, спрашиваю единственное, что меня действительно волнует.
Мой голос звучит глухо, а в груди всё стягивает до боли.
Вероника резко поворачивается к Алеку. Её лицо смягчается, взгляд становится почти нежным, как раньше, когда она смотрела на меня.
— Алек, подожди меня в машине, — спокойно произносит она, но её тон не оставляет места для споров.
Шеф быстро выходит, не оглядываясь. Света тоже молча плетётся из кабинета. Голова и плечи опущены, а на лице видна смесь унижения и раздражения.
Тоже мне, нашлась страдательница.
— А тебе эта ситуация ничего не доказала, милый? — последнее слово она произносит с явной насмешкой, едва заметно исказив голос. В её взгляде больше холодной решимости, чем эмоций. — Для меня она стала наглядной. Ты не доверяешь мне, а я — тебе. Какая уж тут супружеская жизнь? Мы начали неправильно и теперь разгребаем последствия. Ты не доверял мне, потому что у меня были другие поклонники. А я не доверяла тебе, потому что, опять же, эти самые поклонники хотели от меня не большой, чистой и светлой любви. Я никому не доверяла…
Я смотрю на неё, в голове тысяча мыслей, но задаю лишь один вопрос:
— У вас с Алеком ничего не было?
Вероника резко хмурится.
— А как ты сам думаешь? — её голос звучит резче, чем обычно. Глаза сужаются, и в них вспыхивает упрёк. — После всего, что я сказала, тебя интересует только это?
Я молчу.
— Хорошо, — тихо добавляет она, словно подводя черту. — Значит, и я не буду больше тратить время на тебя.
Она открывает телефон, несколько секунд что-то ищет, а потом подаёт мне экран. На фото плохо различимы лица, но достаточно, чтобы понять: я и Света. Я, уткнувшийся в её волосы, а она смотрит в камеру, чуть улыбаясь. И она — только в одном лифчике.
Удар. Не физический, но резкий, как пощечина. Я поднимаю взгляд на Нику, которая стоит молча, ожидая ответа.
— Я не спал с ней, — твёрдо говорю.
— Окей, но мне уже всё равно, — пожимает плечами она, почти равнодушно, хотя в глазах мелькает уязвимость.
— Раз тебе всё равно, тоже не вижу смысла тратить на тебя своё время, — раздражение моментально накрывает. Я резко сажусь в кресло, смотрю на неё снизу вверх, напряжённо сжав подлокотники. — Разведёмся как можно скорее.
— Замечательно, — Ника напряжённо улыбается, но уголки губ подрагивают. Она разворачивается, делая шаг к выходу.
— Вернёшься в «Pasion»? — бросаю вдогонку, с усмешкой. Глупо, я знаю, но не могу остановиться. — А что? Ты отлично выглядишь. Глядишь, снова кого-нибудь зацепишь. Как когда-то меня.
Она останавливается. На мгновение кажется, что она вот-вот взорвётся, но вместо этого отвечает тихо, ровно:
— Нет.
Её голос дрожит, но она держится.
— А что так? По возрасту не проходишь?
— Ещё слово… — её тон становится опасно низким.
— И что? — шиплю я, ярость вспыхивает мгновенно. — Осторожнее со мной, Ника.
Она прищуривается, но уже видно, что ей тошно от этой сцены.
— Это всё? Я могу идти?
— Если ответить нечего, иди, — бросаю холодно, махнув рукой.
Она молча уходит, а я остаюсь, тяжело дыша и чувствуя, как пустота внутри начинает медленно, но верно пожирать остатки злости.
Она разворачивается и быстро вылетает из кабинета, а я сглатываю горький ком обиды. А после в стеклянный стеллаж летит с диким грохотом стул, разбивая стекло и создавая оглушительный шум. Но не перебивая собственный крик души.
Несколько дней я решаю вопросы и проблемы, которые выплыли из-за нашего развода. Сперва занимаюсь поиском квартиры, хотя Таня и не собиралась меня выгонять. Однако, мне нужно было создать для сына условия — такие же, какими они были до всего этого. Как можно скорее, чтобы он не ощутил разницы. Важно, чтобы у него оставалась привычная комната, игрушки, стабильность в жизни.
После перехожу к документам. И вот тут меня ждали первые неожиданные сюрпризы. Рома, как оказалось, на деле и не собирался лишать меня моей сети ресторанов, как и забирать сына. Развод прошёл тихо, без сцен, он оставил всё, как есть.
Может, кто-то вставил ему мозгов. Может, он сам так решил. Я не стала выяснять. Зачем? Это лишь пустая трата времени и нервов, которые мне лучше сохранить ради Тёмы.
Я не ощутила сильной разницы после развода. Рома всегда много работал, а домой приходил уже поздно, чаще всего просто чтобы лечь спать. Мы редко виделись даже до этого.
Теперь тишина стала другой. Давящей. Отсутствие привычного звука его шагов по коридору, шуршания одежды, короткого шепота в волосы или неловкого молчания за ужином. Это странно. Словно жить стало легче, но дышать — сложнее. Но...
Но.
Больно было. Капец как. Фантазия услужливо рисовала картинки счастливых Ромы и Светы. И даже несмотря на то, что он твердил, что никогда бы... Я больше не верила. И он мне — тоже. Между нами треснуло что-то важное, основополагающее. Даже если бы вернуть было что-то возможно, не думаю, что это реально. Сейчас — точно нет.
Сперва нужно начать иначе всё. Заново. Собрать по кусочкам то, что разрушилось. Понять прежние ошибки, научиться чему-то на них и решить, как быть дальше. А там… Посмотрим.
Если бы не каждодневные хлопоты, не знаю, как бы пережила эту неделю. Сын, рестораны, подготовка к открытию ещё одного... И, конечно, беременность.
Только из-за этого я начала беречь себя хотя бы немного, и, к счастью, организм меня услышал. Тошнота отпустила, я смогла спать спокойно, есть, гулять с Тёмой и ловить редкие моменты покоя. Начавшаяся осень будто принесла с собой глоток свежего воздуха. На фоне прохладного ветерка и опадающих листьев постепенно отпускало... Хотя бы чуть-чуть.
Последнее получалось не так идеально. Ведь я всё ещё люблю его, несмотря на всё, что он наговорил. Или сделал. Рядом всегда его маленькая копия, а под сердцем скоро будет всё больше расти вторая копия. И как мне его забыть? Да, собственно, никак.
В этом я убедилась, когда мы возвращались с сыном из ресторана недалеко от дома. Обычно мы завтракали дома, но в выходной мне безумно захотелось круассанов с фисташкой, а Тёмка с удовольствием перепачкался кокосовым соусом из круассана. И теперь, прыгая по лужам и рассматривая кленовые листочки, мы шагали к дому. По плану у сына было посмотреть несколько мультиков, а мне необходимо было разобрать оставшиеся вещи, которые мне прислал ещё позавчера Рома. Видимо, в квартире места мало для вещей Светы.
А что? Это первая мысль, что меня посетила.
Знакомый автомобиль блестел на ярком солнышке и едва мы подошли ближе, сын сорвался с места и его быстро подхватил едва вышедший Рома. Выпрямился во весь рост и сжал малого со всей силы. Я перехватила пакет с едой и вкусняшками на весь выходной и подошла. Бояться и обходить его я не собиралась. Я ни в чём не виновата и не собираюсь прятаться.
— Я приехал с сыном провести время. Против? — безразлично произнёс он. Наигранно безразлично. И я совсем не поверила его холодному тону и взгляду.
— Проведи, — кивнула. — Я не против.
— Тогда мы поехали, — кивнул Рома. — Тёмка, поехали в игровую?
— Потом приезжайте на обед, — я привычно улыбнулась, после испугалась и нервно посмотрела на Рому. Он не смог сдержать улыбку. — Не корми нигде Тёму, я приготовлю.
— Хорошо, — Они садятся в машину и уезжают. А я, смотря вслед, едва ли не плачу, потому что… Не хочу, чтобы так было теперь всю нашу жизнь.
Не хочу, чтобы человек, которого я люблю, держал дистанцию и надевал маски. Не хочу, чтобы он был воскресным папой и…
Нужно выяснить, что на самом деле с нами произошло. Разобраться.
Едва я поднимаюсь домой и выкладываю продукты, мне становится плохо и я ложусь в гостиной. Голова кружится, а живот снова крутит.
Потолок другой. Всё другое. Рассматриваю вокруг всё и понимаю, что эта квартира и близко не стоит с моей. С нашей. Там всё, что создала я. Всё, что придумала. Один цвет штор мы меняли раз десять, чтобы точно попасть в цветовую гамму общего дизайна. Но…
Теперь там, судя по моим каким-то собственным выводам, там живёт эта стерва. Ненавижу её. Просто презираю. Даже если они не спали, он не спешил отпираться. Сейчас тоже не оправдывается, считая, что он ни в чём не виноват. Просто приехал и забрал сына на прогулку. Показывая, что имеет на это право и что мне просто так не спряться.
А я и не стараюсь.
Сейчас я пытаюсь думать обо всём, только не о том, что происходит в моей личной жизни. Сын забирает все вечера — и хорошо. Так я хоть только ночью могу поддаться собственным чувствам и реветь до рассвета. Чтобы никто не заметил, чтобы никто не видел и только я знала, как мне плохо на самом деле.
Я отстранилась от девочек. Мы уже долгие годы дружим, и это с моей стороны — странно. Но, я надеюсь, они понимают.
Врач мне сказал поменьше двигаться, не есть целый список продуктов и побольше свежего воздуха. Подтверждение беременности стало настоящим ударом. Как что-то, что ты пытаешься скрыть, не верить, но оно происходит и меняет кардинально твою жизнь. Я не могу выпить вина, чтобы мозги поставить на место, не могу погонять, чувствуя ответственность уже за двух малышей.
Рома просчитался лишь в одном.
Это я раньше была танцовщицей, и во многом прожигала свои молодые годы. Как вспомню, сколько ночей я не спала, наслаждаясь танцами после смен в «Pasion». Мы с девочками могли часто не ехать домой, а продолжать праздник дальше. Веселиться до утра, танцевать, фоткаться, соблазнять барменов и потом отшивать их. Нам было так мало лет и мы всего лишь хотели чего-то постоянного в этом мире. Работали в не самой целомудренной сфере, где можно было купить тебя на ночь для секса. Так, к слову случилось с Катей. Её в первый и последний раз купили сразу двое мужчин за несказанно большой кэш. И она согласилась, чтобы спасти свою сестру. Презирала ли я её за это? Да ни за что! Катя так или иначе создала с ними крепкий союз, который может быть, кто-то из посторонних бы осудил, но не мы. Марат и Кир стали для неё самыми родными и близкими людьми во всём мире и помогли её сестре отучиться и поступить в универ. Так что Катя сделала когда-то верный выбор.
Я тоже грешила всяким. До Ромы у меня были мужчины, но всё было не то. Не так пахли, не так себя вели, не так ухаживали. Красиво и достойно, вываливая кучу бабла, приглашая в рестораны с белоснежными скатертями и шикарным обслуживанием, позволяя в первую же неделю дорогие курорты. Но я всегда знала, что ни с кем из них я бы не смогла жить. Ни с кем из них я бы не стала строить семью.
Когда появился Рома, я и его сперва спихнула в ту же категорию. Шикарный адвокат, уверенный, заряженный ухажёр. Он согласился быть моим другом, только чтобы быть рядом. И был рядом.
Рома стал адвокатом для Кати, помог ей выиграть дело против её же бабули, отвоевать сестру и не взял за это ни копейки. Катя рассказывала, что ему интересна не только дружба со мной. Он сам говорил так много о своих чувствах, что я не смогла и сдалась. Влюбилась так, что дыхание спёрло. Словно его чувства отправили меня в нокаут.
Я поверила. влюбилась.
Мы все эти годы были счастливы. Во многом сходились вкусами, взглядами, ценностями. Для его родных я стала миленькой тоненькой девочкой, которую все приняли с первых же дней. Его мама меня просто обожала, а при первой беременности буквально носила на руках. А его папа… Его папа всегда с улыбкой говорил, что если Рома меня обидит, он не посмотрит на то, что это его родной сын.
Тогда я действительно была счастлива.
Интересно, что сейчас отец ему высказал? И высказал ли?
Или, может, они не знают?
Возможно, такое отношение ко мне было всегда оттого, что я рано потеряла родителей. В семнадцать не стало отца, а только исполнилось восемнадцать, мама тоже ушла на тот свет к единственному и любимому мужу.
Те полгода стали для меня настоящей мукой. Я ухаживала за мамой, работала и училась. Колледж относился с пониманием, часто закрывал глаза на мои пропуски и усталость, прощал за былые заслуги многое. Но мама никак не хотела бороться. Она врала мне, что пьёт таблетки, отмахивалась от разговоров, а рак прогрессировал. Он не дал ей шанса.
Когда её не стало, я осталась одна. Совсем.
Ещё через полгода у меня отсудили квартиру. Соседи и дальние родственники так быстро превратились в жадных шакалов, что я даже опомниться не успела. Меня бы просто выставили на улицу, если бы не университетская общага. Она тогда стала для меня спасением.
Несколько лет я прожила там, работая в
Моргаю, возвращая себя в реальность.
Скоро придут мужчины. Нужно их покормить, ведь я отвечаю за свои слова и поступки.
Немного отхожу от собственных мыслей. Пока готовлю обед, стараюсь сосредоточиться на делах, а не на том, что крутится в голове. Работа — лучший способ отвлечься. Между делом решаю рабочие вопросы. Чтобы не тошнило, выпиваю несколько таблеток, и постепенно становится легче.
Кухня наполняется ароматами. По всей квартире сладко-пряно пахнет борщом с чесноком, хрустящими гренками. Пар от кастрюли окутывает потолок лёгкой дымкой, а в духовке доходит яблочный пирог — его коричная нотка идеально дополняет общий уют.
Телефон между плечом и щекой, в руках поварёшка. Людочка, моя помощница, рассказывает о вариантах оформления нового бара. Слушая её, я краем глаза замечаю, как в дверях появляются Рома с Тёмой.
— Людочка, перезвоню позже, хорошо? — быстро заканчиваю разговор, улыбнувшись сыну.
Рома аккуратно ставит сына на ноги, и тот, словно маленькая ракета, несётся ко мне, обнимая за талию. Его тёплые ручки мгновенно растапливают холод внутри.
— Мама, смотри! — Тёма с сияющими глазами показывает мне нового робота. Игрушка яркая, с кнопками и подсветкой, её механический голос глухо эхом разносится по кухне.
Я сажусь на корточки, чтобы лучше рассмотреть.
— Вау, какой крутой робот! — улыбаюсь, поднимая взгляд на Тёму. — Это папа подарил?
Он радостно кивает, а я краем глаза замечаю, как Рома внимательно за мной наблюдает.
— Да! Мы были на горках и лазали по стенам! — восторженно рассказывает Тёмка, удивляя своей чёткостью речи для почти четырёхлетнего малыша.
Я мягко смеюсь:
— Папа тоже лазал?
— Да! Правда, далеко не залез, он же и так высокий! — Тёмка машет руками, показывая высоту. — Зато я выиграл! Мы на время лезли наверх.
— Как круто! — искренне улыбаюсь. — Иди мой руки и снимай рюкзак с кофтой.
— Хорошо, мам! — Тёмка поправляет чёлку, забавно морщит носик и бежит выполнять мои поручения.
Я поднимаю взгляд на Рому, который всё это время молча стоит у двери. Его взгляд скользит по квартире — явно оценивает. Он задерживается на мелочах: старый диван, маленький стол на кухне, немного обшарпанный шкаф в прихожей. Временная квартира. Я знаю, что её хватает для нас с сыном, но ненадолго. Я не хочу жить тут.
Собираюсь найти что-то получше. А в идеале — добавить к отложенным деньгам, которые были предназначены для ремонта нашего общего дома, и купить себе собственное жильё. Это я и озвучиваю, когда мы остаёмся одни:
— Я хочу свою долю отложенных денег. Мне нужно нормальное, не временное, жильё, — говорю спокойно, но твёрдо, глядя на Рому.
Он кивает, складывая руки на груди.
— Мы можем доделать дом, и ты там сможешь жить с сыном.
Я хмыкаю, недоверчиво усмехаясь:
— Ты просто так отдашь мне весь дом? Не верю.
— Не тебе, — его тёмные глаза сверкнули холодным огнём. — Сыну. Хочешь, оформлю, конечно, на тебя, но это не ради тебя. Не хочу, чтобы мой сын жил по чужим съёмным квартирам. Впрочем, кажется, в этом отношении мы с тобой похожи.
— Да, — кивнула, признавая. — К тому же, Ром… — начинаю, но внезапно замолкаю.
Слова застревают где-то в горле. Сказать ему, или нет, о моей беременности? Эта мысль сверлит сознание уже несколько дней. Я молчу слишком долго, и Рома пристально смотрит на меня, явно ожидая продолжения.
Но я знаю, что он может подумать. Если я скажу, что беременна, он, возможно, решит, что это не его ребёнок. Его колкие, резкие слова и подозрения способны пробить насквозь, как стрела. А мне сейчас нужно хоть немного покоя. Я слаба. Устала от постоянных конфликтов и борьбы, и в последние дни никакого покоя не было. Вот правда.
Я лишь отвожу взгляд и делаю вид, что ничего важного сказать не собиралась.
Прибегает Тёма, и вместо откровенного разговора, мы все садимся за стол. Вкусный обед, тихие семейные моменты… Я оставляю Рому на обед под предлогом, что мы не договорили. В итоге он проводит с нами несколько часов, прежде чем собраться домой.
За окном постепенно темнеет, включается уличное освещение, мягкий свет льётся в окна. Тёма снова убегает искать ещё одного робота, которого я ему недавно купила, а Рома помогает мне убрать со стола. Всё так привычно, так естественно.
Словно никакого раскола между нами не было. Словно всё осталось, как и раньше.
Только его телефон почти не замолкает, пока он в какой-то момент просто не выключает звук. Но это уже другой разговор…
— Почти как всегда, — его шёпот в самое ухо звучит так близко, что меня буквально простреливает миллионом мурашек. Я вздрагиваю, выпуская тарелку в раковину.
— Скажи мне правду, Ника, — его голос звучит чуть мягче, чем обычно, но от этого не менее настойчиво.
— А ты — мне, Рома, — кивнула я, едва сохраняя самообладание, чувствуя, как дрожь проходит по телу.
— Я могу остаться сегодня? — он неожиданно спрашивает, беря мои руки и поднося их под струю воды. Его движения медленные, почти бережные. Он ополаскивает мои пальцы от моющего средства, затем закрывает кран и поворачивает меня к себе лицом.
— Я соскучился, — его голос звучит хрипло, искренне, и я невольно встречаюсь с ним взглядом. Рома осторожно кладёт ладонь на мою щёку, потом чуть ниже, на шею, слегка сжимая, словно боится, что я сбегу. Его глаза напряжённо смотрят в мои, и я чувствую, как он буквально пытается докопаться до истины.
— Даже если между вами и что-то было… Ты пока что моя жена, и я имею право остаться у тебя, — его голос дрожит, выдает скрытую бурю эмоций.
Я замечаю, как он жадно сглатывает. Его кроет, это видно по всему. Нас обоих кроет, а главное — мы не понимаем, как и где допустили ошибки.
Если кто-то хотел натравить нас друг на друга, то сейчас это им очень хорошо удалось.
— Нет. Не имеешь, — мой голос звучит твёрже, чем я ожидаю. — Ты даже не отрицаешь, что спал с ней. А с двумя жёнами у нас жить нельзя как бы…
Каждое слово словно удар, в том числе и для меня.
— Я не помню только одну ночь, которой эта сучка апеллирует, — признаётся Рома, потирая виски. Его голос звучит устало, но в то же время напряжённо. — Ту ночь, когда мы пили с парнями. Около месяца назад. Я запутался. Я не помню, что между нами было.
— Ты любишь меня? — мой голос звучит неуверенно.
— А ты меня? — он сразу же отражает мой вопрос, заставляя меня нахмуриться.
Ясно. Такой диалог может длиться бесконечно, пока мы оба на эмоциях, пока каждый пытается перетянуть на себя то, чего уже, кажется, и нет.
Я мягко опускаю его руку с моей щеки, намеренно избегая тактильности. Мы оба сейчас на грани, и я это чувствую.
— Я не знаю правды, а ты её не помнишь. Так что…
— Я узнаю, от кого эта стерва залетела, и потом всё решу, — вдруг выпаливает он.
— Что? — я не выдерживаю и ахаю. Мой взгляд расширяется, а из горла вырывается нервный смех. — Залетела? Рома…
Не выдержав, я толкаю его в грудь, отступая на пару шагов, и истерически смеюсь. Серьёзно? Это уже не просто глупо. Это какой-то сюр. Какой-то нелепый и абсурдный водевиль.
— Ты это слышишь? Ты себя слышишь вообще? — выдавливаю я сквозь смех, глядя на него почти с жалостью. — Супер, Ром, — хмыкаю, вытирая щёки ладонью, но голос предательски дрожит. — Если мы обе от тебя беременны, что ты будешь делать? Будешь для всех троих воскресным папой или только для моих двоих? Как ты собрался решать вопрос, когда пил и теперь не помнишь, всунул ты ей или нет? — с каждым вопросом мой голос становится всё тише, а внутри закипает злость, смешанная с отчаянием.
Он стоит напротив, явно пытаясь что-то сказать, но только хмурит брови, в то время как в моих глазах поднимаются слёзы. Моргаю, и они брызгают на щеки.
— Просто уйди, — мой голос едва слышен, но для него эти слова звучат, словно приговор.
— Ты беременна? — его голос напрягается, становится ниже. — Сколько?
— Второй месяц, — тихо отвечаю, и в моих словах столько усталости, что даже не узнаю себя. — Так что просто избавь меня от всего этого. Я ничего не хочу знать. Я хочу, чтобы ребёнок нормально развивался и не было в дальнейшем проблем только из-за его глупого папы.
— Если отец вообще я, — хмурится он, опуская взгляд.
— Повтори, — мой голос обрывается, и я подхожу к нему ближе, прищурившись. — Повтори!
Он сглатывает, а затем качает головой.
— Никаких головняков больше я тебе не устрою, — тихо говорит он, почти без эмоций. — Если тест ДНК покажет, что это мой ребёнок, я возьму на себя ответственность.
— Мне хватит и того, что ты просто свалишь, — холодно шиплю ему в лицо. — Просто свали!
Он кивает, сжимая кулаки, но не спорит. Целует Тёму на прощание, обнимает его крепко-крепко, а затем выходит из квартиры.
Я выдыхаю, но этот выдох приносит лишь глухую боль. Всё это было временно. Он уходит.
Навсегда?
Хочется вернуть его. Попросить остаться и сказать всё, что чувствую. Раньше я могла это сделать. Могла поделиться. А сейчас? Что сейчас? Почему я не могу… Почему он так поступил? Почему моя жизнь так быстро разбивается на осколки?
Как склеить разбитое сердце?..
Тонкий плач крохи мгновенно будит. Я распахиваю глаза, чувствуя, как сон мгновенно улетучивается, и нахожу взглядом колыбельку, стоящую рядом с кроватью. Быстро хватаюсь за её край, пальцы скользят по гладкому дереву.
Утро началось не с кофе. Как и каждое утро на протяжении последних нескольких месяцев. Я осторожно встаю и беру малышку на руки. Она теплая, её крошечное тело кажется почти невесомым, но я всё равно держу её осторожно, будто в ладонях хрупкий фарфор.
Она шевелится, её маленькие кулачки вздрагивают, и я прижимаю её к груди, укутывая в тепло своего тела. Ей всего пятый месяц, она совсем крошечная — щеки мягкие и нежные, с ямочками, когда она улыбается во сне. До сих пор боюсь причинить ей вред или боль, хотя давно уже привыкла к её крохотным пальчикам, к доверчивому взгляду, который она бросает, будто знает, что я всегда рядом.
Её плач я уже научилась различать. Сейчас это просто пробуждение, напоминание о том, что пора есть. На несколько мгновений задерживаюсь, чтобы вдохнуть этот особенный запах — сладковатый, едва уловимый, только её, моего ребёнка. Сердце сжимается, как всегда.
Сейчас она лишь хочет кушать, а потом нужно будет поменять подгузник. Я ловлю её взгляд — маленькие голубые глаза, как осколки утреннего неба, смотрят на меня с детской серьёзностью, и кажется, будто она пытается что-то сказать.
Такая хрупкая и нежная, такая сладкая, что порой хочется просто смотреть на неё и забыть обо всём. Просто сидеть, обнимая её, и слушать, как ровно стучит её сердечко, совсем рядом с моим.
Я скучаю по малышке. Как и по сыну, конечно. Иногда это чувство буквально разрывает меня. Сейчас у меня есть всего час утром и несколько часов вечером, чтобы побыть с детьми наедине.
Если бы не моя гордость…
Впрочем, я сама виновата.
Я выхожу в гостиную, осторожно держу малышку, пока она уже начинает тихонько гулить, словно разговаривает со мной. Кладу её на диван, застеленный мягким пледом, и поправляю уголок, чтобы ей было комфортно. Маленькие ножки едва заметно дрыгаются, а крошечные пальчики цепляются за воздух.
Теперь нужно ещё и сына разбудить. Из соседней комнаты выходит няня, потягиваясь и сонно улыбаясь. Её взгляд оживляется, едва она замечает малышку.
— Доброе утро! Евочка уже проснулась? — она подходит ближе, чуть склонив голову, как будто разговаривает с лучшей подружкой.
— Уже давно, — киваю с улыбкой.
— Мы пойдём готовить завтрак, — девушка мягко берёт малышку на руки, нежно покачивая её из стороны в сторону.
— Конечно, — соглашаюсь. Евочка радуется вниманию, на её губах появляется та самая трогательная полуулыбка, от которой у меня всякий раз теплеет на душе.
Я иду в детскую. Мой сын, свернувшись клубочком, спит на своей кроватке, его светлые волосы разметались по подушке. Я тихонько наклоняюсь и касаюсь его плеча.
— Поднимайся, солнышко, — шепчу.
Он тянется, щурит глаза и, мило морща носик, сонно просит:
— Мам, ну ещё чуть-чуть…
Я улыбаюсь и позволяю ему поспать ещё немного. Пусть отдыхает. Ему скоро пять, но за последние месяцы он так повзрослел. С тех пор, как мы с Ромой расстались, он стал как-то более серьёзным, как будто понял, что мы с папой не будем вместе.
Я старалась объяснить это как можно мягче, без лишних обид или обвинений. Рома остаётся для него папой, и мне важно, чтобы они проводили время вместе. Главное, чтобы Рома этого тоже хотел. Пока что, к счастью, он хочет.
Пусть сын спит. До детского сада ещё есть время, всё успеем.
Я иду в ванную. Умываясь, невольно задерживаюсь перед зеркалом. Моё отражение — это чуть бледное лицо, слегка впалые щёки. Я похудела. Даже слишком. Наверное, за месяц восстановилась после родов. Быстрее, чем могла представить, но только из-за стресса.
Теперь я хожу в спортзал дважды в неделю, чтобы поддерживать форму. В первые недели я едва находила время на еду, погружённая в заботы о детях и обустройстве своей жизни. Иногда вместо отдыха предпочитала работать: переделывала кухню в одном из ресторанов или занималась заказами новой мебели. Порой я буквально жила на работе.
У меня не было и шанса осесть дома и стать домохозяйкой. Даже если бы хотела, а я никогда этого не хотела, сейчас, оставшись одна, просто не могу себе этого позволить. Ради того, чтобы Рома оставил мне обоих детей, я пошла на крайние меры. Я отказалась от всего его бизнеса, который мог бы сейчас приносить мне стабильный пассивный доход. Даже не настаивала на тесте или на том, чтобы он часто виделся со вторым ребёнком.
Если честно, весь наш развод пошёл кувырком.
Рома просил меня подождать. Долго. Говорил, что всё уладится. Даже тогда, когда уже жил со Светой, прекрасно зная, что я об этом знаю. А я, как дура, ждала. Ждала и верила, что это на благо. Детям, мне, нашему браку. Но это ожидание едва не стоило мне всего, что я создавала годами. Мои рестораны были на грани потери.
Когда эта сука — иначе её не назвать — Света пришла в мой ресторан, я поняла, что всё, терпение закончилось. Она вальяжно вошла, высоко подняв голову, вытягиваясь так, чтобы её округлившийся живот был максимально заметен, и прошлась по залу с таким видом, словно уже получила ключи от всего здания.
Я стояла у бара, держась за стакан воды с лимоном и мятой, которая хоть немного спасала меня от тошноты, когда она подошла ко мне. Её взгляд был тяжёлым, но улыбка — до жути наглой.
— Какой из рестиков ты отдашь мне? — сказала она, не мигая. — Я хочу быть директором. Мне нравится, как ты всё устроила.
Я тогда чуть не подавилась. Медленно поставила стакан, поднялась на ноги и шагнула в сторону, чтобы не упасть от шока.
— Что? — мой голос сорвался.
Света едва не закатила глаза и продолжила тем же мерзким тоном:
— Ты что, глухая?
Она выглядела нелепо, особенно с её набухшими за последние месяцы формами. Да, её разнесло за время беременности, и она явно пыталась это компенсировать своим видом победительницы. Я ничего не имею против полных девушек. Абсолютно. Но именно её — я ненавижу. Хоть худая, хоть полная — она останется той самой женщиной, которая разрушила мою семью.
— Охрану вызвать? — хмурюсь, чувствуя, как внутри меня поднимается волна ярости.
Бармен, который всё это время стоял за стойкой, тут же оказался рядом. Его взгляд стал серьёзным, он буквально приготовился защищать меня, если Света вдруг решит устроить спектакль.
Я оглянулась на всю команду. Это был один из тех редких моментов, когда я осознала: мои люди всегда были на моей стороне. Все они понимали, через что я прохожу. Их поддержка была единственным, что помогло мне не сломаться в тот момент.
В тот день я первая набрала Рому. Мне понадобилось несколько минут, чтобы решиться нажать на вызов. Наш первый разговор за несколько месяцев после того, как он сам перестал звонить, предпочитая общаться через сообщения по поводу сына.
— Твоя… девушка пришла в мой ресторан, — сказала я тогда. Голос дрожал, но я старалась звучать уверенно. — Разберись.
Рома ничего не знал о её выходке. Когда я рассказала всё, он замолчал. Я почти услышала, как он переваривает мои слова. Спустя пару минут он извинился. Искренне или нет, я уже не могла понять.
Развод оформили в тот же день. Казалось, всё решилось мгновенно, хотя до этого тянулось несколько месяцев. Он стоял напротив меня, его взгляд постоянно скользил к моему тогда едва заметному округлившемуся животу.
— Прости, — сказал он снова.
Его слова звучали тяжело, но я не верила им. Он не рассказал истинных причин этой затянувшейся паузы. Только общие, пустые фразы. Он говорил так, словно боялся, что Света, стоящая рядом, услышит что-то лишнее. Она молчала, а спесь при нём поубавилась.
Они уехали быстро. Рома ничего не объяснил, а я осталась одна. Внутри было больно, но я всё равно улыбнулась, наблюдая, как они уходят.
Но той ночью меня снова рвало. Моя беременность была кошмаром, о котором я вспоминаю с ужасом. Те дни, когда я не могла встать с кровати, или моменты, когда началось кровотечение, запомнились мне навсегда. Я часто думала, не набрать ли Рому, но гордость всегда побеждала. Каждый раз, протягивая руку к телефону, я отдёргивала её обратно.
Я справлялась сама. Решала проблемы, улыбалась всем, словно ничего не происходило. Даже тогда, когда пришлось перенести открытие нового ресторана на полгода. Для всех у меня было всё прекрасно. А внутри… Я была на грани. Едва оставшись одна, я хотела кричать, но не могла.
Сегодня, наконец, открытие. Ресторан, который я начала проектировать ещё в браке с Ромой. Теперь он полностью мой. А значит, мне снова придётся улыбаться всем, терпеть каждого гостя, лгать о том, что у меня всё прекрасно.
Хотя… ничего не прекрасно. Совсем ничего.
И он будет там. Рома, который даже теперь продолжает быть частью моей жизни, которую сам разрушил. И она — та, из-за которой мы не вместе.
Я вздохнула и выровняла плечи перед зеркалом. Сегодня я справлюсь. Как всегда.
Вообще, я могла отменить это приглашение. Почему нет? Могла даже не придумывать даже причины, сказать правду.
Но чёртова репутация…
Наличие Крупьянова на открытии моего ресторана — это моя выигрышная карта. Его появление автоматически обеспечит мне высокий рейтинг в соцсетях, а с этим проще раскрутиться. Да, даже если приглашённых влиятельных гостей и без него предостаточно, без Ромы, который так или иначе имеет отношение к этим ресторанам, будет сложнее.
Я понимаю, что это меркантильно. Ну и пусть. Почему только Света должна позволять себе играть с огнём? Я тоже могу поиграть. И, поверьте, сделаю это лучше нее.
Отвозя сына в садик, я прощаюсь с ним, наблюдая, как он с серьёзным видом убегает в группу. Его волосы, ещё немного растрёпанные, подпрыгивают в такт его шагам.
А Риточка едет гулять в парк с малышкой. Доченьке сейчас нужно не так много моего внимания — она ещё слишком маленькая, в основном её потребности заключаются в еде, сне и заботе. А вот сын… Сын переживает кризис пяти лет.
Каждый возраст детей несёт свои сложности, но сейчас его фантазии и переживания порой настолько неожиданны, что меня одновременно пугает и восхищает его детский ум. Он придумывает такие вещи, что, кажется, я слушаю не ребёнка, а маленького писателя с богатым воображением. Мы с нянями стараемся терпеливо объяснять ему всё, что его волнует, помогая пройти этот этап.
После расставания с Ромой няня стала для меня необходимостью. Нина, которая была с нами с самого начала, осталась, а теперь мне пришлось нанять и Риту. Мне просто не хватало времени, чтобы быть с детьми постоянно.
Рома, надо отдать ему должное, взял на себя часть расходов. Он оплачивает содержание сына и обеспечивает его всем необходимым.
Но тест ДНК подтвердил, что к дочери он отношения не имеет.
Почему я это сделала? Зачем? Даже сейчас не могу точно ответить. Тогда я была слишком зла. Он поступил со мной отвратительно, а я не могла просто сидеть сложа руки и притворяться, что всё в порядке. Как будто я преданная собачка, готовая ждать его дома после всех его похождений.
Нет. Это была моя стервозность, гордость, обида. Всё смешалось. Танюшка помогла мне подделать тест, и Катя тоже поддержала. Они обе были на моей стороне. И, честно говоря, я не удивлена. Даже его семья тогда больше сомневалась в Свете, чем во мне.
Его сестра, Настя, открыто высказывала недоверие к порядочности Светы. Это, конечно, льстило мне. Да и приятно было знать, что хотя бы кто-то видел, кто в этой ситуации прав.
Сейчас я смотрю на эту историю с прохладным спокойствием. Да, я всё сделала правильно. Даже если иногда кажется, что я перегнула палку.
День проходит в запаре. Всё вокруг гудит, люди мелькают как тени, а я бегаю между делами, словно на автопилоте. Последние приготовления идут в бешеном ритме: проверяю сервировку столов, слежу за оформлением зала. Кажется, что ответственность за всё лежит только на моих плечах.
Есть, конечно, я забываю. Даже не замечаю, как Таня вдруг оказывается рядом, упорно впихивая в мою руку крошечную канапешку.
— Жуй! — хмурится она, подбоченясь, словно командир перед строем.
Мой шеф-повар, с виду спокойный и сдержанный, подхватывает её настроение и всовывает мне в руку стакан со смузи.
— Пей. — Его голос звучит мягко, но достаточно уверенно, чтобы не возражать. — Ты весь день на ногах. К вечеру свалишься в голодном обмороке.
Он улыбается по-доброму, но с ноткой лёгкой строгости. Этот мужчина всегда был надёжной опорой, чуть старше меня, женат на удивительно милой девушке, с которой они расписались в этом году.
И да, мой бренд-шеф тоже недавно женился. Кстати, не на мне, что, наверное, до сих пор вызывает у Крупьянова внутренний диссонанс. Вот так я, конечно, шваль, да? Переспала с почти женатым, будучи сама в браке… Как же он сам себе это объясняет?
— В кабинете уже ждут стилисты, — продолжает Таня, вытягивая меня из этих ненужных мыслей. — А Рита скоро привезёт детей. Она их переодела.
— Уже? — я бросаю взгляд на смарт-часы и поражённо ахаю. — Уже полпятого?!
Таня кивает с видом, будто я её неисправимая подопечная.
— Для этого у тебя есть я, — спокойно говорит она, улыбаясь краешком губ.
— И я, — подхватывает мой шеф, выпрямляясь в своём идеально выглаженном парадном кителе. Его модная укладка под стать сегодняшнему вечеру — всё до мелочей безупречно. — Пей. Ты весь день на ногах, к вечеру свалишься в голодном обмороке.
— Как я могу? — хохочу, чувствуя, как внутри появляется лёгкость от их заботы. — Не свалюсь, даже если потеряю сознание.
И хоть эта фраза звучит как шутка, где-то в глубине я понимаю, что они правы. Мой организм давно уже живёт на грани. Но сегодня я точно должна продержаться. Всё ради этого вечера. Ради детей. Ради себя.
После в кабинете разыгрывается настоящий марафон подготовки. Сперва занимаются мной: стилисты ловко поправляют прическу, добавляют финальные штрихи в макияж, а я, наблюдая своё отражение, думаю, что выгляжу вполне прилично для человека, который весь день носился как заведённый.
Следом берутся за Татьяну. Она и днём не присела ни на минуту — проверяла гостей, координировала поставщиков, договаривалась с прессой. Танька давно уже работает у меня директором и знает всё как свои пять пальцев. Когда-то, после моего рассказа о том, что учудила Света, она только посмеялась. Эта должность — её, и она бы никому не уступила, особенно такой, как Света.
— Смешно, правда? — как-то сказала она. — Едва стала жить с Крупьяновым, тут же бросила работу. А теперь что, возомнила себя королевой?
Татьяна любит мои рестораны, пожалуй, даже больше, чем их основателя. И её преданность всегда вселяла в меня уверенность.
В кабинет вдруг залетает Катя. Её яркая энергия, как всегда, моментально заполняет всё пространство. В руках она держит огромный букет роз, который сразу вручает мне.
— Это кто тут открывает чисто на характере уже седьмой ресторан?! — восклицает она, сияя улыбкой. — Знала, родная, что семь — это счастливое число?
— Знала, — смеюсь, ощущая, как её настроение передаётся мне. Тянусь к её едва заметному животу и прикладываю ладонь. Потом целую её в щёчку. — Как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно! — Катя хмыкает и гордо оглядывается. — Они меня буквально носят на руках.
Я следую её взгляду и вижу в дверях кабинета двух её мужчин, которые смотрят на неё с обожанием. Кабинет не настолько большой, чтобы вместить всех, но их присутствие, кажется, делает его просторнее.
— Принцессу нашли! — добавляет Катя, хитро ухмыляясь.
— Правильно, — улыбаюсь. — Не берите с некоторых плохой пример...
Катя смеётся и садится рядом с Ритой, которая при параде кормит малышку смесью.
— И кто тут у нас такая красавица? — нежно спрашивает Катя, заглядывая в лицо дочке. — Такая сладкая бусинка, совсем не похожая на маму, ага.
Я вижу, как она хитро хмыкает, а потом поворачивается к сыну.
— Привет, принц! Ты сегодня за старшего?
Мой сын, гордо сложив руки на груди, отвечает серьёзным тоном, который он обожает изображать:
— Как и всегда, тёть Кать.
Мы все смеёмся, и этот момент словно стирает дневной хаос. Хоть на мгновение я чувствую себя по-настоящему счастливой.
— Мы оставим вас, девчонки, — Кир тепло улыбнулся, глядя на Катю, которая уже успела устроиться поудобнее. — Малыш…
— Да-да, я аккуратно, — заверила она, нежно улыбнувшись, словно успокаивала его и Марата одновременно. — Даже врач говорит, что всё идёт хорошо. Ну же. Не волнуйтесь.
— Хорошо, — Марат всё же хмурится, но кивает. — Идём, выпьем.
Мужчины выходят, закрывая за собой дверь, и как только их шаги удаляются, Катя тяжело вздыхает.
— Слава богу. Они так переживают... — шепчет она, проводя ладонью по своему округлившемуся животу. — Сейчас всё идёт хорошо, но они словно боятся, что повторится всё… Я тоже боюсь, но…
— Два выкидыша, Катюш, — Таня тихо приобнимает её за плечи, и в комнате на мгновение воцаряется тишина. — Вы трое заслужили и выстрадали эту беременность. Так что я даже рада, что они так переживают.
Катя благодарно кивает, прикрывая глаза, словно это ободрение помогло ей немного расслабиться.
— Да-да, — подхватываю я, чтобы немного разрядить атмосферу. — Чаще мужчины не понимают, как это тяжело. Но они у тебя и правда молодцы, что настолько переживают.
— Я знаю, что так лучше, — Катя немного улыбнулась, её взгляд становится мягче. — Теперь всё будет хорошо, — добавляет она с тихим, но твёрдым голосом. — Буду у Евочки таскать нежненькие платьишки.
— А если сын? — шутливо хмыкаю, пытаясь вызвать у неё улыбку пошире.
— Если сын, то это будет вселенская несправедливость, — смеётся Катя, поднимая взгляд. — У меня уже есть два мужика. Ты мне ещё третьего желаешь? Вот что за подруга!
— Да ладно! — смеюсь в ответ, беру сына на руки и целую его в щёчку. Он, как всегда, весело улыбается в ответ. — Смотри, какой сладкий мужчинка. А главное — любит маму, несмотря ни на что.
— Это да! Сладкий мужчинка… — Катя поднимается и берёт его у меня, притягивая к себе. — Иди сюда, тебя расцелую, пока мои ревнульки не видят!
Я только улыбаюсь, глядя, как она играется с сыном. Несмотря на все пролитые слёзы, Катя держится и не сдаётся. Её улыбка искренняя, но я знаю, через что ей пришлось пройти.
Теперь её беременность протекает хорошо, значительно легче даже моей второй. Но что она прожила в те моменты, когда случались выкидыши, — это не передать словами. Мы старались быть рядом, но эти испытания были по-настоящему тяжёлыми.
Этот год нас всех изрядно помотал. Но глядя на Катю сейчас, я верю, что всё будет только к лучшему.
У Тани тоже много чего произошло. Вообще-то, она едва не вышла замуж за уже женатого мужчину. Как такое могло случиться?
Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь: при определённых обстоятельствах мужчины могут мастерски играть на твоих чувствах. Они заманивают в свои сети лживыми обещаниями, греют душу красивыми словами, а как только понимают, что ты полностью в них растворилась, начинают ломать тебя изнутри. Такая разрушительная игра, где на кону стоят твои эмоции, твоя уверенность в себе, твоё будущее.
И Таня попала в эту ловушку. Она, такая умная и рассудительная, сама того не зная, стала любовницей довольно состоятельного мужчины. Он был внимателен, заботлив, а главное — уверял её, что уже давно развёлся с женой. Таня верила, строила планы, вложилась в организацию свадьбы, пока всё не раскрылось. Оказалось, этот мужчина не только был женат, но и даже не собирался уходить из семьи.
Когда правда вышла наружу, он просто оставил Таню одну. С долгами, со сломанными надеждами, с чувством полного предательства. Точнее, он именно так и планировал. Ему нравилось создавать проблемы, будто он мстил не Тане, а всему женскому полу сразу. Таня потом узнала, что после неё у него была не одна любовница. Это был стиль его жизни, его способ самоутверждения.
Но Таня — не из тех, кого можно сломать так легко. Она справилась. Пусть с трудом, пусть со слезами, но сумела выкарабкаться. Теперь она сильнее, жёстче. Может, где-то даже чересчур, но разве её можно винить?
Тане в какой-то степени повезло. Организаторы и все причастные к планируемому празднику вошли в её положение. Тот мужчина, конечно, надеялся, что предоплаты за мероприятие не покроют даже части уже сделанного, но всё обернулось наоборот. Таня смогла рассчитаться без долгов, сохранив хоть какую-то стабильность.
Я не хочу сказать, что все мужчины такие. И не хочу перекладывать всю вину только на них. Женщинам тоже нужно думать, с кем ложишься в постель. Ведь потом именно нам приходится разруливать последствия.
Со мной случилось нечто похожее. Я долго думала, что Крупьянов специально так подстроил — измену, уход, всё это. Как будто ему нужна была свобода, а не семья. Я искала оправдания его поступкам, чтобы хоть как-то объяснить, почему я всё ещё его люблю.
Вот я и придумывала себе нелепый бред, чтобы не так больно было.
Хотя, сказать честно, я не считала себя совсем уж обделённой. У меня было двое прекрасных детей, и я постепенно отпустила всю эту ситуацию. Да, с трудом, да, с истериками, но справилась. Поэтому пригласить Крупьянова на свой праздник мне удалось без особой сложности.
Единственное, что немного напрягает, — сегодня приедет очень много гостей. Действительно много. Все захотят меня поздравить, похвалить, уделить внимание. А я так отвыкла быть в центре событий…
Я выхожу из кабинета с гордо поднятой головой. Позади меня Риточка, ведёт за ручку сына и несёт переноску с дочкой. Мы пересекаем зал, и нас тут же ловит фотограф. Несколько вспышек ослепляют, но я привычно улыбаюсь, легко меняя позы.
Риточка, сначала смущённая вниманием, скромно отходит в сторону. Я подзываю её:
— Рита, давай вместе! Это часть нашей жизни, её тоже стоит запомнить.
Она улыбается и неуверенно встаёт рядом. Фотограф делает пару кадров, а затем ко мне подходят подруги. Теперь уже мы втроём улыбаемся в объектив, и я чувствую тепло от того, что рядом мои близкие.
Основной зал постепенно наполняется гостями. Они рассаживаются за уже приготовленные столы. Кто-то обменивается приветствиями, кто-то внимательно изучает меню или разглядывает декор. Лёгкий аромат закусок смешивается с дорогими парфюмами, а тихая музыка дополняет атмосферу спокойной элегантности.
Я оборачиваюсь к Рите:
— Думаю, часик побудете, а потом отправляйтесь домой. Детям не стоит задерживаться допоздна. Возьми себе тортик, дорогая.
Она понимающее кивает:
— Полностью с вами согласна. Владимир уже ждёт нас.
— Отлично, — киваю я, замечая официантку. — Машенька, пригласи моего водителя перекусить. Пусть повара приготовят что-нибудь. Он с самого утра не ел.
— Конечно, Вероника Викторовна, — девушка тут же убегает выполнять поручение.
Осматриваю зал, чувствуя, как внутри поднимается лёгкая дрожь. Но тут же натягиваю улыбку. У большого стола уже сидят самые близкие для меня люди. Несмотря на развод, они все еще моя семья.
Я подхожу ближе и обнимаю Настю. Она тепло прижимает меня к себе, а я чувствую, как напряжение немного отступает. Её мужья приветствуют меня кивками, а Дмитрий передаёт официантке шикарный букет. Их уже столько, что для них выделили отдельный зал. Теперь они выстроены там словно шикарный цветочный ковёр, добавляя празднику ещё больше торжественности.
— Садись с нами, Вероника! — Настя улыбается, указывая на свободное место рядом.
Я снова улыбаюсь и чувствую, как возвращается ко мне уверенность. Сегодняшний день должен быть особенным, и я сделаю всё, чтобы он прошёл идеально.
— Я бы с радостью, Настюш, — улыбаюсь, чувствуя искреннюю теплоту её слов. — Но мне сегодня посидеть не удастся. Если можно, я с вами Риту и малых оставлю.
— Конечно! — Настя тут же берёт сына на руки, усаживая его к себе на колени. Она прижимает его, а её голос наполняется нежностью: — Иди сюда, маленький сладкий мальчик! Я тебя сейчас всего зацелую, заец!
Сын громко смеётся, а я не удерживаюсь от улыбки.
— Его уже раз так несколько зацеловали тёти, — Катя поддразнивает, хохоча, и легонько похлопывает по стулу рядом с собой. — Риточка, садись со мной.
Няня, чуть смущённая таким вниманием, осторожно опускается на указанное место, пересаживая Евочку в более удобное положение.
— Ничего, он любит Настю! Правда, котёнок? — Настя смотрит на сына, а он, сияя, быстро кивает и тут же переводит взгляд на своего папу, сидящего чуть дальше.
Я замечаю, как Рома отвлекается от разговора, ловя взгляд сына. Их короткий, но тёплый обмен взглядами выглядит таким естественным, что у меня в груди чуть ёкает.
Сегодняшний вечер собрал в одном месте столько эмоций и воспоминаний, что кажется, будто время немного замедляется. Но я не могу позволить себе долго здесь задерживаться. Впереди ещё столько дел…
Я краем глаза замечаю их — Рому, Свету и их малышку в массивной коляске. Для неё даже выделили отдельное место у прохода. Мимоходом удивляюсь: их дочка ещё не сидит? Наши дети почти ровесники, но Евочка уже давно держит головку и уверенно сидит, иногда даже пытается подтянуться, когда её поддерживаешь. Хотя, я не уверена, что точно знаю, когда она родила. Не следила я как-то за жизнью… Бывшего и его пассии.
Рома встаёт и подходит ближе. Его движение отзывается внутри волной непрошенного напряжения. Он обходит наш стол, кладёт в руки официантке огромный букет — бедная едва удерживает его, — и, едва касаясь, целует меня в щёку.
— Поздравляю. Ты проделала огромную работу, — произносит он почти отчуждённо.
Не задерживаясь рядом, он направляется к сестре и берёт сына на руки. Тёмка тут же прижимается к папе, обнимает его, но не долго — любопытство пересиливает. Малыш начинает увлечённо рассказывать о своих успехах, а Рома задаёт вопросы:
— Сколько прописей написал? А буквы новые знаешь?
Но в какой-то момент его взгляд перемещается к Евочке. Он смотрит на неё. Сердце сжимается. Всего лишь второй раз… и он уходит, так и не подойдя ближе, так и не заговорив. Он знает, что она не его.
Я быстро нахожу опору в своём внутреннем стержне. Целую Евочку в макушку и подмигиваю Тёме. Его лучезарная улыбка возвращает мне силы, наполняет светом.
Я справлюсь. Всё в порядке. И мне совсем не больно. Совсем.
Праздник проходит, в целом, неплохо. Гости смеются, наслаждаются блюдами, похвально кивают ведущему, который, кажется, выкладывается на все двести процентов. Зал наполняет тихая, ненавязчивая музыка, вперемешку с ароматами кулинарных шедевров из нового меню. На кухне полный аншлаг — шеф-повар и бренд-шеф работают без остановки. Я лишь изредка ловлю обрывки их напряжённых переговоров, но даже на мгновение помахать им рукой не успеваю — у них сплошная запара.
Я же в центре внимания. Яркий свет софитов, взгляды, улыбки, бесконечные поздравления и рукопожатия... Всё это вызывает внутри меня смешанные чувства. На лице улыбка, но внутри хочется одёрнуть платье, спрятаться за часы на запястье, притворившись занятой, или просто найти повод уйти.
Я ощущаю каждую мелочь: неровный подол платья, пересохшие губы, пальцы, которые так и тянутся к бокалу с шампанским только ради того, чтобы занять их хоть чем-то. Иногда ловлю себя на желании сбежать. Укрыться где-нибудь в тишине, где слышно только дыхание спящих детей, где можно просто быть собой. Без шума, без света, без необходимости улыбаться.
Я привыкла к другой жизни. Даже не так. Я хочу привыкнуть к другой жизни. К уютной возне с малышкой, к забавным играм с сыном. Привыкла быть частью их маленького мира. Я больше не танцовщица из «Passion» — та, которая чувствовала себя уверенно на сцене и ловила восхищённые взгляды зрителей. Сейчас я другая.
Катюша выглядит такой нежной и хрупкой, что её мужчины едва ли отпускают от себя дальше, чем на шаг. Танюшка же вечно в движении, страхует меня, общается с гостями, и ловко находит общий язык с любым гостем. Она за весь вечер еще и не присела.
Так и не скажешь, что мы в прошлом танцевали стрип-пластику.
***
Внезапно в ресторане появляется он. Шикарный, статный, высокий — от одного вида у большинства девушек вокруг замирает дыхание. Его безупречный костюм подчёркивает идеальную осанку, уверенные шаги создают вокруг него ауру власти и контроля. Кажется, воздух в помещении становится плотнее, и даже музыка как будто приглушается.
Я вижу, как несколько официанток замирают, раскрыв рты, не в силах отвести взгляда. Кто-то неловко роняет поднос, но он этого, конечно, даже не замечает. Он идёт прямо ко мне, будто весь остальной мир не существует.
Его обаяние и харизма неизменно покоряют всех вокруг. Все, кроме меня. Я знаю его слишком хорошо, чтобы поддаваться этой маске. Он шагает уверенно, будто прекрасно знает, что его эффектный вход производит фурор.
Он пахнет дорого. Тот самый парфюм, который заполняет пространство, едва он подходит ближе. Этот аромат словно проникает в кожу, едва он подходит ближе.
Он протягивает мне шикарный букет розовых роз, идеально упакованных в шуршащую бумагу. Лепестки выглядят такими идеальными, словно их только что сорвали. Затем он вручает мне подарочную коробку с лаконичным логотипом известного ювелирного бренда.
Его следующий шаг я предвидела, но это не мешает ситуации вызывать легкое раздражение. На виду у всех он склоняется и целует меня в щёку — с подчеркнутой медлительностью, словно это его личная привилегия. Всё это выглядит демонстративно, как будто он делает одолжение не только мне, но и всей публике.
— Вероника, — уверенно говорит своим низким голосом. — Ты сегодня потрясающе выглядишь.
Артур Беляев. Знаменитый бизнесмен, человек, о котором говорят шёпотом, не рискуя рассуждать вслух. И даже сейчас он умудряется держаться так, будто всё в этом зале принадлежит ему, включая моё внимание.
— Боже, Ника, ты не могла выбрать ещё короче платье? — он улыбнулся, сверкнув своими карими глазами. — Я бессовестно тебя украду на глазах у всех. И мне ничего за это не будет.
— А укради! — хмыкнула. — Александр, я отойду, повзаимодействуйте пока с гостями, пожалуйста, — улыбнулась ведущему и тот с готовностью перевёл тему и стал проводить далее праздник. По факту, ему и не нужно было это напоминать, но мне нужно было предупредить. А мы уходим в пустой зал, где пока что занято только моими букетами.
— Что ты тут делаешь? Сказал, что тебя не будет в стране, — я улыбаюсь, осторожно опуская цветы в вазу с водой. Капли падают на пол, оставляя крошечные темные пятна на паркете.
— Не мог пропустить твое открытие, — мужчина засунул руки в карманы своих серых брюк и внимательно осмотрел меня, чуть склонив голову. Его губы тронула едва заметная улыбка. — Ты выглядишь, и правда, сногсшибательно!
— Как тебе? — я провожу взглядом по залу: высокие стены, украшенные моими работами, мягкий свет, отражающийся от стеклянных бокалов и полированных поверхностей.
— Круто. Ты проделала огромную работу, Ник. Молодец, — он кивнул, а в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не успела уловить.
Я вижу, как он собирается что-то добавить, но нас прерывает Таня. Она уверенно пробирается к нам, её тонкие каблуки гулко стучат по полу.
— Ник, тебя там ждут, — говорит она, скользнув взглядом по мужчине, и легонько тянет меня за локоть. Мы покидаем зал и идём в основной, где царит оживлённая атмосфера: смех, негромкая музыка, звон бокалов. Едва я успеваю улыбнуться новым гостям, Таня тут же склоняется ко мне и шепчет:
— Что тут делает Айс? Ты что, с ним мутишь? Ты же знаешь…?
— Танюшкин, — я обнимаю её за плечи, чтобы успокоить. — Даже если бы я сошла с ума, ни в жизнь бы не стала с ним ложиться в постель, — шепчу в ответ, краем глаза наблюдая, как Беляев садится за один из столиков. Его ухмылка говорит о том, что официантка уже попалась в сети его обаяния. — Он бабник и третий раз разведен. Ещё хуже моего бывшего.
Вру и не краснею, ведь именно с ним я и согрешила примерно месяца два назад.
— Хуже? Точно? — Таня громко хохочет, привлекая несколько любопытных взглядов.
— Закрыли тему, — решительно киваю, и мы улыбаемся друг другу.
— Закрыли, — подруга сразу понимает и немного отступает, чтобы дать мне передышку. — Но чтоб ты знала, Рома почти что побледнел. Не знаю, узнал ли он постоянника «Passion», но заревновал точно.
— Хорош, — дернула носиком, словно прогоняя неприятный запах, и закатила глаза. — Он может жить с этой курицей, а я не могу иметь поклонника?
— Вот именно, — Таня качает головой, её взгляд становится серьёзным. — Не знаю, как ты держишься, Ник.
— Если честно, очень слабо, — признаюсь, опуская глаза на пол, где мои туфли слегка отражаются в идеально отполированной поверхности. — Он тут. Тань. Тут, понимаешь? Он мог просто передать курьером поздравления, заехать на час и уехать, не беся меня своей Светой и их малышкой.
Я чувствую, как по телу растекается тяжесть, словно все эмоции, которые я пыталась подавить, вдруг решили вырваться наружу.
— Моя девочка, — Таня берёт меня за плечи, притягивая к себе в обнимку, и нежно целует в щёку. Её тёплый запах лавандовых духов чуть успокаивает. — Давай мы всем скажем, что у тебя разболелась голова? Поезжай домой. Родные стены и малыши отвлекут.
От её слов мои глаза мгновенно наполняются слезами, которые я с трудом удерживаю. Прижавшись к ней, обнимаю в ответ, чуть покачивая головой.
— Чтобы он думал, что может задеть меня? Нет, Танюш. Я не могу этого себе позволить.
— Ой! — Таня отстраняется, её лицо выражает смесь раздражения и жалости. Она укоризненно качает головой, сложив руки на груди. — Словно два подростка! Мелкие и неопытные. Словно пытаетесь укусить друг друга как можно сильнее. Этот цирк с Айсом! Вот нахера ты это устроила!
Её тонкие брови поднимаются так высоко, что кажется, она сейчас прочтёт мне целую лекцию. За окном в свете фонарей сверкают мельчайшие капли дождя, и я машинально смотрю туда, пытаясь отвлечься от горького кома внутри.
— Ты права, — не отпираюсь, поджимая губы. Внутри на мгновение всё сжимается, но я быстро беру себя в руки. — Затем же, зачем и он привёл эту курицу.
Таня хохотнула, откидывая волосы назад, и, как всегда, легко и беззаботно, побежала дальше работать. Её лёгкие шаги эхом раздаются по залу, а руки мелькают, когда она ловко раздаёт указания персоналу. У неё сегодня задач больше, чем у всех остальных. Её энергия словно разливается вокруг, заставляя остальных двигаться быстрее.
Я смотрю ей вслед, на мгновение позавидовав её лёгкости, а потом натягиваю улыбку. Пусть она и натянутая, но выглядит вполне естественно. Сделав глубокий вдох, иду дальше, чтобы снова побыть счастливой владелицей крутой сети ресторанов, которая не должна показывать, как глубоко её задел сегодняшний вечер.
За окнами уже стемнело, и редкие капли дождя стекают по стеклу. Но в этот момент я заставляю себя улыбнуться шире и переключиться на гостей, чувствуя, как внутри рождается некая холодная решимость.
Или это можно смело назвать вдохновением…
***
— Знаешь, будь моя воля, я бы вообще всё не так сделала. И мясо во всех основных блюдах сырое. И соус клюквенный — кислый, — я замираю в кабинке туалета, прислушиваясь к её словам. В туалете всего два кабинета, но они универсальные, для женщин и мужчин, что, с одной стороны, очень удобно с точки зрения экономии места. Да и вообще, на мой взгляд, это стильное решение: компактно, сдержанно и современно.
Я тихо выдыхаю и слегка закрываю глаза, пытаясь избавиться от нарастающего раздражения.
— Вот не дал он мне её поставить на место. Она должна была понять, что Ромочка вложил в эти её рестораны немерено бабла. И этот рестик он построил, — голос с той стороны звучит пронзительно, явно разъярённый. Замечания по типу полусырого мяса или кислого соуса я просто пропускаю. Клюква — это разве о сладости? Прожарку медиум она как бы сама заказывала.
Я прислоняюсь к холодной плитке и смотрю в зеркало, где отражаются мои собственные глаза, усталые и сонные. Как она хотела быть управляющей, если не понимает элементарного? Не понимаю.
Как и того, почему меня просто не оставляют в покое. Почему бы просто не забыть обо мне? Да, насовсем не получится, ведь он всё ещё участвует в жизни сына. Но… я? Почему нельзя просто забыть, как меня зовут? Я сглатываю с трудом противный ком, что застревает где-то в горле, не давая дышать.
Тихий шум за дверью становится всё громче, и я вздрагиваю, заставляя себя снова выровнять дыхание.
— А, но и это не главное, Натусик! Мы же пришли раньше, — продолжает она. Видимо, этот разговор не ждет. И срочно нужно перемывать мне кости. В моём же туалете. — И вот ни его сестра, ни их семья, почти даже не взглянули на моего Ангела. И что ты думаешь? Как только нарисовалась Вероника, они все тут же забрали её отпрысков. Мужики его сестры чуть ли не в очереди стояли, чтобы её поздравить, шваль такую! Она уже как год не его жена, а эту мелкую и вовсе тест ДНК признал не его дочкой. А они возятся с ними, как с писанной торбой. Жалеют, суку.
Ну, хватит. Обо мне можно говорить всё, что угодно. Хоть с ног до головы песочить, обсуждать, придумывать нелепые сплетни. Но о моих детях — нет. Такого я не позволю.
Выхожу из кабинки, деловито шагаю к раковине. На каждом шаге каблуки звучат уверенно, отмеряя секундное молчание в комнате. Включаю воду, наблюдая, как струи скользят по моим пальцам, и спокойно поднимаю взгляд в зеркало. Светочка стоит за моей спиной, охреневшая и явно не готовая к такой встрече. Её глаза расширены, но она пытается сохранить видимость уверенности.
Я смотрю ей прямо в глаза, позволяя лёгкой усмешке коснуться губ.
— А так будет всегда. Привыкай, — говорю негромко, но чётко, словно ставлю точку в затянувшемся разговоре. — Настя с её мужьями будут на моей стороне. Катюша — и вовсе моя лучшая подруга. Зря ты о семье мужа так отзывалась.
Моя усмешка становится шире, а голос — чуть более саркастичным.
— Ну, а… слушай. Когда ты придумывала, как прыгнуть к нему в койку, ты не думала, что у нас уже есть наш сын? — я делаю паузу, встречая её взгляд через зеркало. — Для мужчин сын — это особенное, важное и нужное. Конечно, ты надеялась переплюнуть, а сейчас, вероятно, хочешь ещё раз попытать удачу. Но Артём был первым сыном. И таким и останется.
Я резко поворачиваюсь, и наши взгляды сталкиваются в воздухе, как две раскалённые молнии.
— Собственно, почему Артём? Потому что я, Свет. Я была первой, дорогая.
Её лицо краснеет, а на губах появляется ядовитая улыбка.
— Сама виновата, что не смогла удержать Ромочку, — шипит она, отвернувшись к телефону, чтобы отбить вызов от своей подруги. — Сейчас вон тоже по разным койкам прыгаешь.
Я едва не смеюсь вслух от её жалких попыток.
— Какое примитивное мышление, — усмехаюсь, перекладывая сумочку с одной руки в другую. — Если мне мужчина подарил цветы, то всё, сразу он мой "ёбырь"? Да хорошо. — Пожимаю плечами с видом полнейшего безразличия. — Будь я хоть какой швалью, дорогая, но моего ребёнка он хотя бы любит.
Светка молчит, стиснув зубы, а я резко разворачиваюсь и вылетаю из туалета.
Слёзы уже подступают к глазам. Я ненавижу это. Ненавижу, что не могу быть сильной долго. Ненавижу, когда трогают меня или моих детей. Это словно режет по самому больному.
Я просто не могу ничего изменить. Не могу ничего сделать с решениями и ошибками Ромы. Ничего не могу. И эта беспомощность накрывает волной, которую ни одна маска уверенности больше не выдержит.
Сталкиваюсь с кем-то уже на третьем шагу. Резкое движение, и я почти теряю равновесие, но сильные руки мягко ловят меня. Поднимаю глаза и вижу, как мужчина мгновенно улыбается, его голубые глаза светятся тёплым сочувствием.
— Та-ак, дорогая… И чего мы плачем? — интересуется он, чуть склонив голову набок.
Я не успеваю ответить, как из туалета выходит Света. Она мельком оглядывает нас и, с высоко поднятой головой, идёт дальше, словно ничего плохого и не говорила секунду назад.
— Ясно, — Матвей, муж сестры Ромы, мгновенно понимает всё без слов. Его лицо становится серьёзным, но он ничего не говорит. Вместо этого решительно берёт меня под локоть и ведёт в мой кабинет.
Тут хорошо, чисто и тихо. После подготовки к открытию всё было разбросано, но, видимо, кто-то успел прибраться. Сейчас тут царит прохладная тишина, которая немного успокаивает. Хорошо, что я закрыла кабинет. Или это Таня закрыла? Что бы я вообще без неё делала?
Я оборачиваюсь и киваю Матвею, стараясь придать голосу спокойствие:
— Идите отдыхайте… я скоро приду. Приведу себя в порядок.
Матвей бросает на меня взгляд, полный понимания, но не двигается с места.
— Я могу с тобой побыть. Ничего не пропущу, — говорит он просто, прислоняясь плечом к стене.
Я усмехаюсь, но в улыбке больше усталости, чем веселья. Сажусь на диван, тяжело откидываясь на мягкую спинку.
— Я и так получаю вечно за то, что меня ваша семья любит больше, чем её, — говорю с легким сарказмом, смотря в потолок.
Мужчина неспешно берёт стул, поворачивает его к дивану и садится, сложив руки на коленях.
— А что она хотела? Чтобы мы полюбили его любовниц? Всех любить? Нет. — Его голос звучит уверенно, даже немного резко. — Понимаешь, твоя малышка, якобы не его, похожа на него гораздо больше, чем её.
Я поворачиваю голову и встречаю его взгляд. Матвей продолжает спокойно:
— Выводы очевидны. Ты очень злишься на Рому, и тебя тут можно только поддержать. А он… на все разговоры с нами или с Кириллом, он просто не ведётся. Тут он упрямостью весь в Настю.
Его слова задевают за живое, но от них становится чуть легче. Хотя бы кто-то понимает.
— Даже не это так меня цепляет, понимаете? — я вздыхаю, чувствуя, как слова будто бы выходят сами, сквозь плотную завесу усталости. — Он даже мысли не допускает, что она могла тоже нагулять малышку и всё вот так устроить? Нас обоих жестко обманули, и нужно было решить всё тогда. Сейчас уже поздно. Сейчас я сама живу и сама справляюсь. Я знаю, что делать, и мне не нужно ничего доказывать, чтобы заслужить чью-то любовь…
Мои руки дрожат, когда я сжимаю подлокотник дивана, но взгляд остаётся твёрдым, устремлённым на бывшего свёкра.
Матвей внимательно слушает, не перебивая, но потом медленно наклоняется вперёд, налив себе немного виски из графина на столе. Он пригубил и уселся свободнее, словно устраиваясь поудобнее прежде, чем дать очередные советы. Но к этим советам я всё же прислушиваюсь, потому что они очень хорошо ко мне относятся и потому что искренне желают мне счастья. Я верю в это.
— Но ведь тогда бы вы ничего не решили, даже если бы ещё раз поговорили. Вы оба обижены друг на друга и не понимаете даже, почему. Понимаешь… — он делает паузу, чтобы слова легли мягче, — в отношениях главное — доверие. Ты не проживёшь с человеком счастливую жизнь, вечно подозревая его. Если один из партнёров хочет скрыть свои похождения — он скроет. И ты никогда об этом не узнаешь.
Его взгляд становится серьёзным, почти отеческим.
— Рома же даже ничего не пытался скрыть. Словно сам не понял, как угодил в её сети.
Я хмыкаю, качая головой.
— Вы сейчас стараетесь его оправдать?
— Нет, — Матвей чуть пожимает плечами. — Просто говорю свои личные наблюдения. Он тогда был не в себе. Говорил по телефону какой-то бред. А сейчас, пока растёт Ева, он не может найти себе места. Понимаешь, в нашей семье не верят твоему ДНК. И Рома сомневается. Но эта чёртова гордыня… Его личные заскоки… Они мешают думать здраво и оценивать ситуацию трезво.
Слушать это больно. В груди что-то колет, как иголкой, но я быстро отворачиваюсь.
— Я больше не хочу… этой боли. Пусть живёт как хочет.
Матвей мягко улыбается, но его взгляд остаётся твёрдым.
— А твоя дочь, когда вырастет, скажет “спасибо”? Нет. Будь умнее, девочка.
Мои пальцы сжимаются в кулак, но я говорю ровным голосом:
— Я не отступлю. Не могу позволить ему быть отцом и для Евы. Не заслужил.
Отворачиваюсь, пряча боль за маской равнодушия.
Матвей медленно встаёт, потягиваясь. Его движение расслабленное, но в глазах — понимание и забота.
— Дети-дети, — говорит он с лёгкой усмешкой. — Я позову Танюшу или Катюшу.
Я быстро качаю головой, поднимаясь с дивана.
— Не нужно, я иду за вами. Пойдём.
Сглаживаю складки на платье и прячу дрожь, снова натягивая привычную улыбку. Ведь впереди вечер, где нельзя показывать, что мне тяжело.
Праздник постепенно заканчивается только к десяти вечера. Шум голосов стихает, смех становится тише, словно плавно растворяется в воздухе. Ещё в восемь я отпускаю малышей с Ритой домой, чтобы не нарушать их режим.
После восьми нахожу минуту, чтобы выскользнуть на кухню. Здесь царит свой уютный хаос — шефы заканчивают последние приготовления, передают блюда официантам. Я улыбаюсь им, прихватываю маленькую тарелку с закуской и на мгновение ощущаю себя не хозяйкой этого вечера, а гостьей.
К одиннадцати провожаем последних гостей. Айс уезжает за Настей, Матвеем и Димой, а Катюша, Марат и Кир подбирают Таню, чтобы подкинуть её к дому. Улыбаюсь вслед их уезжающим машинам, чувствуя одновременно усталость и удовлетворение.
Когда все разъезжаются, я остаюсь с командой в ресторане. Вместе убираем — стеклянная посуда звенит, когда мы аккуратно укладываем её на кухонные стойки. Полы, бар, залы — всё снова приходит в порядок. Ближе к полуночи ресторан уже сияет чистотой и новизной, словно сегодняшнего праздника и не было.
Гасим свет, оставляя мягкую подсветку на баре. Она придаёт помещению уютный полумрак, а блеск стеклянных бокалов играет в отражениях. Я разрешаю команде забрать оставшиеся и лишние закуски тортиков и выпить по бокалу шампанского. Они, как никто другой, заслужили эту маленькую награду. Их улыбки говорят больше слов — сегодня всё прошло идеально.
— Что с розами делать, Вероника Викторовна? — администратор Валечка спрашивает, подойдя ко мне. Её щёки чуть покраснели от шампанского, но голос звучит профессионально. — Их там штук пятьсот.
Я оглядываю горы цветов, которые словно заполонили пространство, источая нежный аромат.
— Можете разобрать часть и расставить на столы. Остальное заберите домой. Это же такая красота! Завтра я заберу несколько букетов к себе.
— Конечно. Думаю, на столах они будут хорошо смотреться, — кивает Валечка, сдержанно улыбаясь. — Утром доставим столы по центру. С восьми будем пробовать первые завтраки продавать. У меня уже десять столов забронировано.
Её энергия заряжает, и я снова чувствую себя уверенно.
— На завтраки? — улыбнулась, чуть приподнимая бровь.
— Да, — гордо подтвердила Валечка.
— Супер! — кивнула я, ощущая, как волнение плавно переходит в радость. — Это супер!
Я отпускаю всех по домам. Шефы уехали ещё раньше с остальными гостями, оставив за собой приятное чувство завершённости. Ресторан медленно погружается в тишину, освещённый только мягким светом подсветки на баре.
Через полчаса я остаюсь одна. В огромном, просторном помещении, которое ещё недавно наполняли смех, тосты и звучащая музыка, теперь слышно только едва заметное шуршание моих шагов и страниц ежедневника. Я устраиваюсь за одним из столиков с бокалом вина.
Сегодняшний день стал самым мощным открытием, которое я когда-либо проводила. Кассы радуют, а социальные сети кипят от обсуждений. Люди делятся фотографиями, пишут отзывы. Это лучшая реклама, какую только можно придумать. Живая, искренняя.
Несмотря на неприятные моменты, сейчас я думаю, что всё прошло великолепно. В памяти всплывают сцены вечера, как в ярком калейдоскопе. Как красиво было!
Но взгляд задерживается на одном-единственном букете.
В кабинете нахожу вазу, аккуратно убираю упаковку и ставлю розы в воду. Они идеально дополняют интерьер, словно наполняя комнату особенным значением.
Он никогда не изменял себе.
Сейчас тоже подарил именно их. Не знаю, помнит, или просто привык. Но мне приятно.
Вернувшись в зал, я снова выпиваю вина. Не хочется домой. Почему-то. Я хочу немного побыть тут и послушать тишину, где ещё недавно ничего не было слышно из-за громкой музыки. Тут хорошо.
Спокойно.
Я быстро отошла от Светиных слов. Они, по факту, ничего не значат и я могу вообще воспринимать их как белый шум. Ничего не изменится.
А ещё очень интересно сказал Матвей. Их ребёнок не похож на Рому. И тут странно, потому что хотя бы что-то общее должно быть. А этого нет. И никто схожести не видит. Пока как моя дочь копия Ромы.
Тогда как? Мы обе подделали тесты? Я, чтобы у него не было претензий, она, чтобы заполучить его. Кажется, мы обе спекулируем невинными детьми, преследуя свои личные, довольно жесткое и эгоистичные, мотивы. Я не хочу, чтобы он был отцом и для дочери. Я никому не изменяла и ни с кем, кроме него, не спала. Но отец — это не тот, кто в момент зачатия кончил. А тот, кто понимает и принимает всю тяжесть своего звания «отца». Если я ошибаюсь, окей. Приму все свои ошибки и сделаю выводы. Исправлю.
Но это будут мои ошибки.
Неожиданно входная дверь открывается и я поворачиваюсь на звук. Странно, что в час ночи вообще кто-то тут бродит.
Пока мужчина шагает по темному залу, я не вижу его лица и даже нащупываю за баром кнопку охраны. Но после он выходит на свет и садится напротив меня, за бар. Перехватывает мою ладонь и целует, не сводя с меня глаз.
— Я знал, что найду тебя здесь. Ровно после каждого открытия ты сидишь до середины ночи в новом ресторане и рассматриваешь свой труд, — говорит он хриплым голосом. Я встречаюсь с любимым взглядом и нервно сглатываю.
— Я уже собиралась ехать. Что ты тут делаешь?
— Ты будешь собираться ещё пол ночи. Оценивая дизайн интерьера, думая, как завтра пройдет первый день. А после поедешь домой…
— Зачем ты это говоришь? — я сглотнула. Дёргаю руку на себя, и он выпускает ее из своих ладоней. — Зачем ты приехал?
Рома достает себе бокал и наливает вина. Делает небольшой глоток и пожимает плечами.
— Решил не нарушать традицию. Обычно… мы сидели пол ночи в пустом ресторане вместе и пили одну бутылку этого вина на двоих. Сейчас… Все иначе. Но меня тянуло сюда обратно, едва я вышел из ресторана.
— Мне не интересно. Можешь не рассказывать, — я натягиваю на плечи плед и вздыхаю.
— Окей. Молчу. Скажу только, что хотел сказать весь этот вечер. Ты отлично постаралась, Ника.
Почему от таких обычных слов перехватывает дыхание? Почему замираю, чувствуя, как сердце стучит сильнее, и киваю, словно боюсь разрушить этот момент? Я подношу бокал к губам и делаю ещё один глоток нашего вина. Оно, действительно, наше. С самого начала и до этого дня мы пили только его. Вкус знакомый, обволакивающий, будто напоминающий о былой близости.
Мы так похожи. Так сильно были привязаны друг к другу, что сейчас, когда между нами такая пропасть, кажется невероятным, что он больше не принадлежит мне.
— Ты меня так хорошо знаешь, — наконец, включаю защитную реакцию и улыбаюсь, пытаясь скрыть свои эмоции.
— Почему ты не дома? Жена не будет ругаться? — спрашиваю, стараясь звучать легко, хотя внутри все напряжено.
— Жены у меня нет, — спокойно отвечает он, посмотрев на меня своими глубокими глазами. — То, что она везде об этом говорит, не делает её моей женой, Вероника. Я признал её дочь, у нас есть договорённости, но я не чувствую её женой.
Его слова звучат буднично, но я чувствую, как в каждом слове сквозит усталость.
— А дом… понятие относительное. Я не знаю, где мой дом.
Его признание заставляет меня замереть на мгновение. Это прозвучало так откровенно, так просто, что меня захлёстывает волна горечи.
— Ром, вот ты так хорошо меня знаешь. Как ты говоришь. Даже сегодня знал, что я останусь тут. Но поверил, что я могла вот так вот поступить. Ты всё ещё уверен, что…
Он прерывает меня:
— Я не хочу об этом говорить, Ник. Всё, что я хочу, — это посидеть в тишине. Можно?
Киваю, отводя взгляд, чтобы он не заметил, как мои глаза блестят от подступающих слёз.
Мы больше не говорим. Только тишина. Она мягко обволакивает нас, будто создавая невидимую стену. В бокале темнеет вино, отражая мягкий свет подсветки бара. Я делаю ещё один глоток и просто смотрю в полумрак комнаты. Тишина сейчас кажется чем-то болезненно нужным, словно лекарство, которое обжигает, но помогает зажить.
Он пьёт вино, задумчиво рассматривая зал. Его взгляд скользит по пустым столам, тихо мерцающим в полумраке. Я ловлю себя на том, что не могу отвести глаз от его профиля, чётких линий лица, чуть нахмуренных бровей.
Я тоже смотрю в ту же сторону, но вижу совсем другое. Слушаю тишину и собственное сердце, которое стучит бешено, разгоняя кровь. В этом ритме есть что-то успокаивающее, почти умиротворяющее. Мне впервые за весь вечер становится хорошо. Просто сидеть с ним. С предателем и изменщиком. С бывшим мужем, которого я, наверное, всё ещё люблю.
Хочу сказать так много, но слова не идут. Они застревают где-то глубоко внутри, будто цепляются за сомнения, страх и гордость. Сложно решиться выговорить то, что гложет меня этот год. Сложно признаться в том, что я до сих пор жду.
Да, жду. Жду, что он извинится. Что он посмотрит мне в глаза и скажет: «Я ошибся». Что он признает, что нашёл доказательства того, что никогда не изменял мне.
Хотя, если быть честной, мне даже не нужны доказательства. Я и так в это верю. Больше верю в то, что мы оба просто заложники ситуации, в которую нас втянули.
Рома неплохой человек. Он всегда держит своё слово, всегда отвечает за ошибки. Он честный, добрый, сильный. Как отец для моих детей — он лучший. И, может быть, я могла бы простить всё. Но не судьбу. Судьбу, которая распорядилась так, что мы должны были расстаться.
Тишина всё ещё заполняет пространство, и в этой тишине я впервые за долгое время ощущаю не боль, а странное, едва уловимое спокойствие.
— Блин! — я раздражённо ругаюсь, беспомощно глядя на экран телефона, который не захотел включиться снова. Его мерцающий разряженный дисплей кажется сейчас особенно насмешливым.
— Что случилось? — Рома поворачивает голову ко мне, наблюдая, как я безуспешно жму на кнопку включения. В его голосе мелькает лёгкое любопытство и, возможно, забота.
— Да телефон сел, — выдыхаю, обессиленно опуская руки. — Не смогу такси вызвать.
— Давай я вызову, — без колебаний предлагает он, уже доставая свой телефон. Его пальцы ловко пролистывают экран, заходя в приложение. — Никаких проблем.
Я смотрю на него с лёгким напряжением. Его спокойствие сейчас странно раздражает. Пока он разбирается с заказом машины, я машинально лезу за кошельком. В голове пульсирует мысль, что я не хочу быть ему обязанной. Достаю несколько купюр, чуть смяв их в руке, и протягиваю.
— Издеваешься? — его брови приподнимаются, а взгляд становится чуть удивлённым. Он наклоняет голову в сторону. — Убери.
— Ты мне не должен. Не нужно, правда, — упрямо добавляю, пытаясь избежать его взгляда, но это бесполезно. Он всегда смотрит прямо, проникая, кажется, в самую душу.
— Убери, это даже не смешно, Ника, — его голос становится твёрже, но не теряет мягкости. Он пристально смотрит мне в глаза, пока я, чуть покачав головой, нехотя убираю деньги обратно в кошелёк.
— Поехали. Что нужно забрать домой? — спрашивает он, уже вставая.
— Там на кухне, — вспоминаю я, смахнув непослушный локон за ухо. — В фольге завтрак для Тёмки и Риты. Забери, пожалуйста.
Он кивает, ни секунды не задавая лишних вопросов. Его движение плавное, уверенное, как и всегда. И в этот момент я снова ловлю себя на мысли, что он никогда не меняется. Всегда такой… Рома.
Я собираю в свою сумочку несколько небольших подарков. Завтра открою их спокойно. Их не так много — это ведь не день рождения, но всё равно приятно. Особенно осознание, что некоторые люди решили заморочиться и сделать что-то личное.
Мы привычно закрываем ресторан вместе, как делали раньше. В такие моменты кажется, будто ничего не произошло, будто мы всё ещё вместе, как раньше. Ощущение странное, болезненно комфортное.
Вместе садимся на заднее сиденье такси. Я устало сползаю в кресло, расслабляясь. Ноги уже не чувствую, день был слишком длинным. Когда почти лежу, запрокинув голову, замечаю, как он смотрит на меня сверху вниз.
— Спасибо, — тихо произношу, встречаясь с его взглядом.
— Не за что, — он улыбается, его голос звучит тепло. — Мне даже приятно помочь. Приятно, что не прогоняешь…
— А смысл? — чуть усмехаюсь, прикрывая глаза. — Тебе это тоже нужно. Что-то постоянное и обыденное.
Я сглатываю ком в горле, стараясь звучать уверенно.
— Ну, да, — соглашается он, слегка кивая. — Прогонять — не прогоняешь, но держишься на расстоянии. Это я тоже понимаю. Но... ничего поделать с собой не могу. Сегодня меня потянуло к тебе. Вышел из дома и поехал, без задней мысли. Просто зная, что ты будешь здесь.
Он замолкает, но спустя пару секунд продолжает:
— Кстати, почему цветы не забрала?
— Потому что у меня дома малышка, — объясняю, пытаясь звучать буднично. — А это дополнительные аллергены. С нашего развода в моей жизни многое изменилось, Ром.
Я улыбнулась, но в улыбке чувствовалась легкая горечь.
— Да, понимаю, — его голос становится чуть ниже. Он ненадолго отворачивается, будто что-то обдумывая, а потом снова смотрит на меня. — Я рад, что у тебя есть смысл жизни. Такой большой смысл. Меня он тоже пока что держит на плаву.
Его слова застревают где-то глубоко внутри, вызывая тепло и боль одновременно.
— Артём? — я смотрю на бывшего мужа, позволяя себе мягкую, чуть задумчивую улыбку. Его лицо едва освещает свет уличных фонарей, пробивающийся через запотевшее стекло машины. Я киваю, слегка наклоняя голову и прикрывая глаза, будто смакуя момент. — Он растёт таким славным мальчиком. Много играет, и, судя по рассказам няни, да и его словам, самый завидный жених в группе. Весь в папочку, я так понимаю, — я усмехаюсь, снова переводя взгляд на него. Его тёмный силуэт кажется почти расслабленным, но напряжение всё ещё угадывается в его плечах.
— Ника… — тяжело вздыхает мужчина, опуская голову назад на мягкую спинку сиденья. В свете приборной панели его лицо выглядит усталым, но спокойным. В салоне уютно и тепло, на обивке сидений тонкий аромат кожи смешивается с лёгким запахом его одеколона. За окном мелькают многоэтажки, их силуэты размыты дождём, оставляющим хаотичные полосы на стекле. Я медленно тянусь к нему, кончиками пальцев легко касаясь его ноги. Движение неспешное, почти невесомое.
— В пять лет это неплохо, Ром, — мои слова звучат с лёгкой насмешкой, словно я хочу растормошить его.
— Само сравнение мне не нравится, малы… Ника, — он осекается, словно обжёгся на старой привычке, и я ловлю это мгновение, позволяя себе чуть больше эмоций. Уголки губ дрогнули, превращая сдержанную улыбку в явную. Я стараюсь скрыть удовольствие от его оговорки, но мои глаза выдают лёгкую искру лукавства.
Усмехнувшись, я киваю, будто принимаю молчаливую игру, в которой мы давно привыкли к своим ролям.
— Я давно не сержусь, — мой голос звучит спокойно, даже немного устало, словно я проговариваю давно выученные истины. За окном дождь уже почти прекратился, оставляя в воздухе лёгкую дымку, а внутри машины остаётся всё тот же уют. Я смотрю на него, изучая знакомые черты лица, и говорю мягче: — Знаешь, все эти склоки, скандалы и ругань чуть не стоили мне моей малышки. — Я пожимаю плечами, будто стараюсь скрыть глубину этой мысли. — И едва я поняла, что именно мне дороже, всё прошло. Словно отрезало. — Я делаю паузу, переводя взгляд на свои руки, покоящиеся на коленях. — Я не хотела потерять её.
Его глаза на мгновение опускаются, взгляд становится рассеянным. Кажется, он ищет слова, но голос выдаёт его быстрее:
— Я был не прав. Даже тогда, когда злился. Я мог вести себя мягче и догадаться, почему тебе плохо.Слова звучат глухо, но искренне. В машине вдруг становится ещё тише, как будто сам воздух застыл между нами. Я смотрю на него, заставляя себя выдержать его взгляд, прочитать в нём больше, чем он готов сказать.
— Прошлого не вернуть, — вздыхаю я, наконец нарушив это напряжение. — Ром… — его имя звучит так, будто я не называла его уже много лет. — Ты хоть секунду жалел о том, что мы больше не вместе? — Мой голос едва дрогнул, и я проклинаю себя за это.
Словно внутри меня открылась старый, пыльный ящик, полный противоречий. Возможно, сейчас из меня говорит какая-то больная любовь или отчаянное желание исправить ошибку. Возможно. А может быть, какая-то часть моей души всё ещё искренне любит этого человека. Всё ещё держится за него, зависима от его слов, взглядов, даже молчания.
Но ради чего? Ради детей? Нет. Я не верю в счастье, если люди остаются вместе только из-за детей. Это иллюзия, которая ломает больше судеб, чем спасает. Ради него? Тоже нет. Мне, наверное, даже всё равно, что он чувствует. Пусть хоть захлёбывается в своей боли и горечи. Мне всё равно.
Но… ради чего тогда? Ради себя? Ради того, чтобы понять, что я лучше её? Чтобы отбить того, кого отбили у меня?
Как объяснить этот факт? Что я погибаю в его глазах, словно растворяюсь в его взгляде, как лед под жарким солнцем? Тело предательски тянется к нему, каждый нерв будто требует его прикосновения. Словно только он — единственный, кто мне нужен. Сердце бьётся чаще, болезненно сильно, гулко отдаётся в висках, и я не могу остановить этот безумный ритм. Душа тяжело напоминает мне о боли, как будто в груди лежит камень, обжигающий памятью о его предательстве. Но вместе с этим всё остальное исчезает. Мысли становятся размытыми, мозг отключается, оставляя меня наедине с чувствами.
— Я жалею ровно каждый день, что живу с ней, — Рома говорит медленно, каждое слово словно взвешивает на весах. Его голос тяжёлый, грубоватый, но в нём звучит что-то ещё, что-то хрупкое. Он смотрит прямо перед собой, избегая моего взгляда. Линия его губ чуть дрогнула, но он продолжает, будто боится остановиться. — И не понимаю, как так вышло, что Ева — не моя дочь. Не верю. И никогда не поверю, что ты так поступила со мной. — Его голос ломается, и я чувствую, как что-то острое проникает в моё сердце. — И что я мог… не контролировать себя настолько. Ника… — он делает паузу, тяжело вздыхая, — мне сложно. Сложно даже представить, как тебе было. И как тебе сейчас.
Я сжимаю руки, пытаясь удержать дрожь. Его слова рвут меня на части, каждая эмоция взрывается внутри. Хочу ли я в это верить? Хочу ли я простить?
— Сейчас мне хорошо. Ты сейчас рядом, — говорит моя душа, вырываясь вперёд раньше, чем я успеваю сдержать её. Это не слова, которые произнесла я. Это крик, заглушённый внутри меня, но всё же настойчивый.
— Ника… — он шепчет моё имя, как молитву, и я чувствую его пальцы на своей руке. Его прикосновение обжигает, а по телу пробегает волна мурашек.
В его голосе дрожь, которую он не может скрыть.
— Моя девочка… — он едва слышно произносит, но эти слова находят отклик во мне, как будто кто-то дотронулся до самого глубокого, спрятанного места в душе.
Внутри такси тихо, так странно тихо, будто город за окнами перестал существовать или отдалился в другую реальность, оставив нас вдвоём в этом крошечном, замкнутом пространстве. Тусклый свет фонарей лениво пробегает по его лицу, подчёркивая резкие линии скул, создавая на его коже мягкие, почти призрачные тени. Каждый раз, когда он говорит, что-то внутри меня оживает, поднимается волной, дрожит. Ожидание. Надежда. Глупое, бессмысленное чувство, потому что я знаю: он не может
Это тупик. Мы оба в нём. Застряли, распятые на своих чувствах, неспособные двинуться ни вперёд, ни назад.
Почему мне сложно просто дождаться, пока мы доедем? Сложно дождаться этого мгновения, когда можно будет открыть дверцу машины, выйти, раствориться в холоде улиц, убежать — от него, от себя, от того, что разрывает изнутри. Почему один его взгляд ранит меня, как раскалённое лезвие? Почему его голос, такой спокойный, тёплый, будто специально сделанный, чтобы успокаивать, — наоборот, вызывает желание закрыться, спрятаться? Он слишком приятен, слишком глубок, и каждое слово ложится на меня тяжестью, от которой не сбежать.
— Ника… — он произносит моё имя, будто боится разрушить тишину. Его голос мягче, чем я ожидала. Тихий, как шелест бумаги, и в нём звучит правда. — Это правда. Я…
Я чувствую, как внутри что-то сжимается от его слов. От того, что он пытается сказать, и от того, что, возможно, я не хочу услышать.
— Нет, замолчи, — я резко покачала головой, чувствуя, как в груди поднимается яростный комок, готовый разорвать меня изнутри. Слова вырываются быстрее, чем я успеваю их обдумать, дрожат, но звучат громче, чем я бы хотела. Я смотрю на него с мольбой, почти умоляю. — Не нужно. Умоляю тебя. Не говори этого. Не говори, что ты жалеешь, пока продолжаешь оставаться с ней и растить вашу дочь. — Последние слова звучат как удар, они разрывают воздух между нами. — Я не хочу! — голос срывается, но я не могу остановиться. — Не хочу давать себе шанс думать, что я могу тебя не ненавидеть. Что могу… что могу снова принять тебя.
Он закрывает глаза, словно пытается справиться с болью, которую мои слова оставляют на его лице. Когда он вновь смотрит на меня, его взгляд наполнен усталостью и какой-то горькой честностью.
— Ника… — он почти стонет, и это звучит так, будто извинение само вырывается у него из груди. — Я бы с удовольствием исправил всё, что натворил. Но единственный вариант в нашем случае — это изобрести машину времени. Знаешь, мне не жалко себя или Свету. Я бы всё исправил только ради одного: чтобы ты не ощущала эту боль. — Он говорит это тихо, но каждое слово словно колет меня, одно за другим. — То, что ты не спала с Алеком — это мне ясно и так. Он тут ни при чём. А я, дурак, поверил ей. Поверил, потому что… потому что нельзя было верить Свете. Как бы идеальной помощницей она ни казалась, она…
— Она очень хотела прыгнуть на твой член, — перебиваю я, кивнув. В голосе сарказм, почти ледяной, но под ним — вулкан боли. — Зачем мы говорим об этом? Чтобы я вспомнила и снова ощутила эту боль? Ты так мстишь мне за то, что я не стала ничего доказывать?
Рома на мгновение замолкает, словно мои слова сбивают его с толку. Потом он тихо произносит:
— Знаешь, мы оба не боролись… — Он опускает голову, избегая моего взгляда. — Понимаю, ты была беременна, и нужно было беречь себя, но… не знаю. Всё произошло так глупо. Тупо даже. Мы просто развелись.Тишина в машине снова становится осязаемой, как густой туман, окутывающий нас. За окном мелькают редкие фонари, их свет кажется неуместно спокойным на фоне той бури, которая происходит внутри меня. Слово "развелись" тяжело повисает в воздухе.
— А почему? — я усмехаюсь, обводя его взглядом. Легкая ирония в голосе скользит, я не смогла её сдержать внутри. Печальные оттенки прошлого не отпускают, но я стараюсь не показывать этого. Всё-таки в душе есть что-то лёгкое, отголоски былой привычки шутить с ним.
— Почему? Чтобы не пошло лишних слухов? Так они и так пошли бы… И пошли, кстати, — бывший кивает.
— Чтобы у тебя была идеальная репутация, Рома, — улыбаюсь я, но эта улыбка скорее маска, чем настоящее чувство. В ней нет лёгкости, только, едва заметный, холодок. — И у меня, несмотря на то, что она немного испорчена моей прошлой работой.
— Всё только ради меня? — он поворачивается и улыбается мне в ответ. — Почему ты не думаешь о себе? Даже после нашего развода ты продолжаешь думать о моей репутации.
Я молча киваю, взгляд устремляется в окно. Машина замедляется и останавливается. Я открываю дверь, воздух снаружи пахнет свежестью после дождя, немного влажный и резкий. Выхожу, и чувствую, как он следит за мной. Но я не так проста, какой могу показаться. Никогда не была.
— Любишь? — его голос разрывает моё молчание, и его рука ловит меня за плечи, тянет назад. Я не сопротивляюсь. Вместо этого поднимаю глаза, встречаю его взгляд, и вижу знакомый огонь, застывший в его тёмных глазах. Моя улыбка появляется снова, но теперь в ней нет сомнений.
— Какая разница? — говорю тихо, но в голосе слышится холодная уверенность.
— Большая, — его голос становится твёрдым, и он прижимает меня к себе. Его руки теперь крепко держат меня, и я ощущаю его дыхание рядом, его тепло.
Я ощущаю его горячую грудь, льну сама, в поисках источника, чтобы согреть свою душу, утихомирить сердце. Всё внутри меня будто замерло, и я словно сливаю свою боль с его теплом, поглощая его силу. Не знаю, зачем это ему. У него дома есть жена и ребёнок, а я уже давно ему никто. Но почему он здесь? Почему всё моё тело горит в агонии, тянется к нему, словно забыв о времени, о границах? Почему его запах — этот привычный, родной, заставляет меня терять себя в его объятиях?
Я вздыхаю, пытаясь перебороть боль и слабость, запутываясь в своих чувствах. Я устала сегодня. Но и это не важно. Важна только эта одна секунда, этот момент с ним, в котором я забываю всё, кроме него. Я ловлю каждое его движение, каждую тень на его лице, запоминаю каждый взгляд, каждую секунду, будто в них спрятан весь смысл моей жизни.
Он целует меня. Неожиданно, нежно, почти робко, как будто боится меня сломать, как будто мои губы — хрупкий хрусталь, который может рассыпаться от одного его прикосновения. Он прижимает меня к себе за талию, и всё в теле мгновенно становится горячим и напряжённым. Он целует меня не требуя ничего взамен — ни ответного поцелуя, ни слов, ни обещаний. Его губы просто проходят по моим, осторожно, с такой глубокой настойчивостью, как будто он сам не понимает, зачем это делает, но не может остановиться.
Он чувствует, что я позволяю ему быть рядом, и тяжело вздыхает, перебирая мои губы своими. В этом дыхании — вся его невыразимая боль и страсть, скрытые от всего мира, но такие явные, когда он рядом со мной.
Во мне что-то щёлкает. Горькая, невыносимая тоска охватывает меня от того, что его поцелуй теперь — чужой. Он ломает меня изнутри, заставляя меня пересматривать все принципы, на которых я строила свою жизнь, заставляя меня задаваться вопросом, а не стоит ли просто ответить, сделать то, что больше всего я хочу, несмотря на все последствия.
Я обхватываю его шею, вдыхая его запах, который снова охватывает меня, будто весь мир исчезает. Тянусь к его губам, и едва они касаются моих, я стону, когда его следующий поцелуй сносит все преграды — видимые и невидимые. Его ладони становятся каменными, они охватывают мою талию с такой силой, что я буквально чувствую, как каждый его нерв передаётся через прикосновение. Он вжимает меня в себя, и я, совершая эту глупую, необдуманную ошибку, отвечаю на каждый его поцелуй. Мой язык находит его губы, и я жадно забираю его вкус, будто потерянная часть меня нашла свой источник. Это сладко и горько одновременно, настолько, что по щеке катится слеза, а моя душа сжимается в груди. Ей хорошо, если честно. Она льнёт к нему, исцеляется от боли, но в то же время моё сердце и разум кричат, что мне нужно уйти. Срочно.
Но я не могу.
— Я могу остаться у тебя? — его голос дрожит между поцелуями, он жадно захватывает мои губы после каждого слова. Я горю от него, чувствуя, как он вытирает мои слёзы, его дыхание тяжёлое, а я просто разрываюсь внутри.
— Нет, — качаю головой, отстраняясь. Откуда во мне силы на это — не понимаю. Но, наверное, благодарна ему, что он не заставляет, не просит ничего больше, не целует меня снова. Это останется так.
— Понимаю… — тихо шепчет он, его дыхание обжигает мои губы, создавая чувство, что я однажды забуду, как жить без него.
— Ты вообще не имеешь права меня целовать, — выдохнув, произношу эти слова, словно они могут что-то изменить, хотя знаю, что не могут.
— Я вообще не имею права тебя касаться, — его голос звучит глухо, почти подавленно. Он закрывает глаза, словно боится встретиться со мной взглядом, и опускает нос в мои волосы. Его дыхание обжигает кожу, но я чувствую, как он дрожит. — Я не заслужил даже этого разговора.
— Уезжай… Нам нельзя. — Мой голос ломается, но я продолжаю, с трудом подавляя слёзы. — У меня дома маленькие дети, и я не хочу разрушать их мир. Просто уезжай! — Я толкаю его, пытаясь освободиться, но его руки лишь крепче удерживают меня.
В следующую секунду он быстро поднимает моё лицо, вынуждая меня смотреть прямо в его глаза. Взгляд Ромы — полон боли, упрямства и той самой страсти, которая разрывает нас на части.
— А если я приглашу тебя куда-то? — его голос становится тише, почти умоляющим. — Просто пообщаться, попробовать… ну, наладить хоть что-то. Диалог, что ли.
— Ты сейчас не думаешь головой, — шепчу я, чувствуя, как слова едва пробиваются через моё горло. Его возбуждение слишком явное, слишком острое, чтобы я могла это игнорировать.
— Я никогда не думал рядом с тобой головой, Ника, — его слова обволакивают меня, проникая прямо в сердце. Его голос становится хриплым, почти звериным. — Малышка… Я и не буду скрывать, что всё моё тело сейчас в твоей власти.
Его признание пронзает меня, как молния. Я борюсь с собой, но в конце концов сдаюсь:
— Хорошо. Отправь мне завтра время и место, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё рушится. — Я хочу знать, что ты мне скажешь…
— Только поэтому? — он наклоняется ближе, его губы скользят почти незаметно у моего уха. — Или..?
Я вздрагиваю, ощущая жар его дыхания на своей коже. Внутри всё горит, расплавляется от желания, которого я больше не могу отрицать.
— Моё тело сейчас тоже мне не принадлежит… — шепчу я, зарываясь носом в его шею. — Прошу, уезжай…
— Хорошо, — его голос тихий, но дрожь выдаёт эмоции, которые он едва сдерживает. — Сегодня. Но…
— Но… — Я чувствую, как этот короткий миг между нами становится вечностью.
Он отпускает меня так резко, что моё тело будто лишается опоры. Не оборачиваясь, он садится в машину, его движения быстрые, почти механические. Дверь с тихим щелчком захлопывается, и я очнулась только тогда, когда машина уже тронулась, унося его в сторону выезда со двора.
Я стою, потерянная, и автоматически прижимаюсь рукой к своему плечу, где ещё мгновение назад были его горячие, уверенные ладони. Теперь только холод обнимает меня, и этот контраст сжигает изнутри. Мой голос срывается на всхлип, и слёзы, которым я так отчаянно сопротивлялась, находят дорогу наружу.
Существует ли ещё в этом мире мужчина, с кем я смогу чувствовать себя так же? С кем каждое прикосновение будет эхом в моей душе, пробуждающим то, что я даже не осознавала живым? Или он — это единственная, незаменимая частичка моего сердца, та, которую никакой болью, никакой агонией не выжечь?
Я всё ещё люблю его. Так сильно, что мне нужно либо это перетерпеть, либо… ждать, пока он не сможет сам решить — с кем ему быть.
За все мои тридцать с хвостиком мне никогда не было так тяжело, как в этот последний проклятый год. Света… Это имя выжигает меня изнутри. Я отчаянно пытался избежать женитьбы, даже когда она забеременела. Я предлагал откуп, любые условия, только бы остаться свободным. Но эта женщина всё рассчитала, всё подстроила так, что у меня не осталось выхода.
Я понял, что меня можно подчинить. Легко. Эта правда давит на меня, словно гири на груди. Я никогда об этом не догадывался, потому что Вероника никогда так не поступала. У нас всё было иначе. Мы понимали друг друга, любили без давления, без игр. Мы доверяли, или хотя бы старались доверять. С ней я был настоящим.
Но Света… Света сделала всё, чтобы сломать меня. Сперва это были слёзы и истерики, нескончаемые и выматывающие. Потом, когда она дожала меня в брак, началось другое. Она выворачивала мой мир наизнанку, доводила меня, раздавливала морально, так что из-за всех этих нервов малышка родилась раньше срока, с проблемами в развитии.
И знаете, что самое ужасное? Если бы я не вложил в её лечение и развитие бешеное количество денег, не контролировал каждый шаг, не нанял нянь и специалистов, Света бы даже пальцем не пошевелила. Её жизнь не изменилась ни на йоту. Она всё так же худела, занималась собой, выклянчивала у меня деньги на очередные хотелки, словно я — кошелёк, а не муж.
Но самое страшное в этом всём — осознание того, как я дал себя загнать в этот ад. Как потерял ту, с кем был счастлив. Веронику. Ту единственную, с кем я мог быть собой.
Она сама согласилась на мои условия. И на брачный договор. Сперва, когда она начала угрожать мне моим хорошим положением в бизнесе семьи и репутацией, показав, что знает, как именно я грешил до встречи с Вероникой, я подумал что она очень умная и продуманная девушка, с которой можно договориться. Но едва мы стали жить вместе, едва она родила… Моя уверенность просто рухнула нахер на дно.
Расстановка ролей в этой истории очень выгодная. При чём для всех, кроме меня. Вероника родила не от меня и вроде бы как избавилась и освободилась от алкоголика и изменщика. Света залетела от меня. Мне же оставалось только решить вопрос с ними обоими, развестись, со скрипом в груди снова жениться и платить алименты на сына. Я решил. Но это решение меня самого погубило.
Понимаю, если между мной и Светой всё случилось ещё в моём браке, то это моя вина. Только моя. Я сам виноват, что выпил тогда слишком много, что позволил ей сделать всё, что она задумала, и даже не помню, как это произошло. Но почему тогда так поступила Вероника? Почему она ушла? Кто отец её малышки?
Очевидно, не этот Алек, на которого указала Света. Здесь всё гораздо хуже. Гораздо глубже. Если это Беляев… Этот ублюдок. Я его лично об стену шарахну. С удовольствием. Слухи о нём ходят просто волшебные, но только в том смысле, что у нормального человека волосы дыбом встанут. Если он осмелился тронуть ту, которую я, без всяких сомнений, считаю своей, я его уничтожу.
Эти мысли разрывают меня. Мне больно представить, что Вероника могла купить тест ДНК и скрыть от меня, что я отец всех троих детей. Всех. Как такое возможно?
Или… Конечно, это бред, но если обе — и Вероника, и Света — купили тесты ДНК, каждая с разными целями, и всё это окажется правдой? Это будет фиаско. Нет, хуже. Это будет просто… Пиздец.
Я захожу домой, и меня встречает тишина. Дома только няня с малышкой. Ребёнок уже спит, и единственный звук в гостиной — шелест страниц. Молоденькая девчонка, едва увидев меня, тут же откладывает книгу и поднимается, поправляя передник. Её улыбка теплая, спокойная, словно пытается уравновесить шторм внутри меня.
— Доброй ночи, Роман Анатольевич, — её голос почти шёпот. — Сашенька уже спит, но скоро должна проснуться.
— Спасибо, Олечка, — я улыбнулся, чувствуя, как тёплая волна благодарности на мгновение вытесняет усталость. — Ты голодна? Вероятно, Светлана вызвала тебя в двенадцать, едва я уехал.
Олечка, высокая стройная девушка с тёмными волосами, аккуратно собранными в хвост, мягко кивнула, отводя взгляд, словно не хотела жаловаться.
— Всё нормально, Роман Анатольевич, — её голос звучал уверенно, но глаза слегка блестели от усталости. — Мне, правда, к восьми на пары, но деньги нужны больше, — она хмыкнула, её лицо на мгновение оживилось лёгкой улыбкой. — Студенты — это всегда голодные и нуждающиеся люди, — добавила она с весёлым, но тихим, смехом, который заразительно разрядил напряжение в комнате.
Я тоже усмехнулся, чувствуя, как напряжение в плечах немного отступает.
— Да, это точно. Тогда попроси Елену приехать пораньше утром. Я не знаю, когда будет Светлана.
Я бросил взгляд в комнату, где в кроватке мирно дремала малышка, её крошечные ручки чуть подрагивали во сне. По факту, я и сам могу справиться с ней. Она удивительно спокойная и милая — каждый раз, когда я подхожу, она светится улыбкой, трогает мои пальцы с детским любопытством и почти никогда не плачет. Это всегда меня удивляло, особенно в сравнении со Светой, у которой с дочкой нередко доходило до настоящих истерик.
Собственно, поэтому по всей квартире теперь развешаны камеры. Я не доверяю Свете. Если она хоть раз сделает что-то с ребёнком, я её просто к чёрту выгоню, без раздумий. Пока же она, как назло, действует осторожно. При мне и под камерами она кажется прилежной матерью, но я прекрасно знаю, что это напускное. Она не любит малышку. Даже этим вечером взяла её не для того, чтобы провести время вместе. Уверен, причина проста — показать Веронике, какая она мать.
Картинка в голове была ясной: Светлана, с идеально уложенными волосами, позирует с ребёнком для чужих глаз, тщательно скрывая своё безразличие. А я остаюсь здесь, ловя каждую улыбку малышки и делая всё, чтобы она не чувствовала этой холодности.
Цирк, блять.
Сплю всего несколько часов, а потом провожу около двух часов с малышкой. Она всё такая же спокойная, тянет крошечные ручки к моему лицу, иногда даже улыбается. Эти моменты дарят странное тепло, которого мне давно не хватало.
Оля убежала на учёбу, несколько раз извиняясь, словно её поспешный уход — личное предательство. Елена обещала быть только к десяти, объясняя, что не смогла раньше: её смена должна была начаться с восьми, но какой-то форс-мажор заставил всех вокруг подстраиваться. Мне это доставило неудобства, но я знал, что она делает всё возможное.
А Светы всё так и не было.
Я даже не пытался ей звонить или писать. Мне всё равно, где она. И с кем — тоже. В этом моем отношении не было ревности, только холодное равнодушие. Она знает, что будет, если решится изменить. Лишится всего. Деньги, я, дочь — всё исчезнет из её жизни, и никакие уговоры не помогут. Не будет даже права быть воскресной мамой, просто ничего.
Я снова перевёл взгляд на малышку, которая, по-детски пыхтя, пыталась дотянуться до плюшевого зайца. Для неё всё это, возможно, даже к лучшему.
Чудесная кроха реагирует на все мои слова и любое движение, её взгляд светится живым любопытством. Это так разительно отличается от того, что говорит Света. Она постоянно жалуется, что малышка будто отстранённая или слишком капризная, но я вижу совершенно другое. Мои деньги не уходят в пустоту — дочка активничает, заметно крепнет и уже скоро наберёт в весе.
Её иммунитет становится лучше, чем был при рождении, а её искренний смех, когда я играю с ней, словно проникает прямо в сердце. Каждый раз, когда она звонко хохочет или тянется ко мне ручками, я чувствую тепло, которое сложно описать словами.
И всё же, иногда меня гложет мысль, что я, возможно, не её настоящий отец. Эта идея возвращается снова и снова, особенно в моменты тишины. Но, странное дело, это ничего не меняет. Она остаётся обычным ребёнком, который нуждается в заботе, ласке и любви. И я готов дать ей это, несмотря ни на что.
— Роман Анатольевич, простите, пожалуйста! — раздался в телефоне взволнованный голос няни Елены, когда стрелки часов уже подбирались к десяти. Я как раз уложил крошку в переноску после завтрака, её маленькие ручки едва заметно вздрагивали во сне. Не желая разбудить, вышел на кухню, оставив дверь приоткрытой.
Няня должна была забрать её и пойти гулять, чтобы я смог наконец поехать на встречи, но её голос заставил меня напрячься.
— Что у вас случилось? — спросил я, нахмурившись.
— Сын в больницу попал с отравлением, — в спешке проговорила женщина. Её дыхание было сбивчивым, в словах сквозила тревога. — Зараза какая-то вирусная, ещё не понимаю точно… Прошу вас, дайте мне отгул. День всего… Может, Олечка сможет?
Я закрыл глаза, тяжело вздохнув.
— У неё сейчас запарка по учёбе, — ответил я, стараясь скрыть раздражение, хотя мысли в голове уже метались в поисках решения.
— Простите, пожалуйста, Роман Анатольевич! Я отработаю, честное слово! — Елена почти взмолилась, её голос стал тоньше, полон вины.
— Что вы, Еленочка! — я отмахнулся, потирая виски. — Если нужна будет помощь, звоните.
— Спасибо вам большое! — почти шепнула она, и я услышал, как она выдохнула с облегчением.
Повесив трубку, я посмотрел на переноску. Крошка продолжала спать, прижимая к себе мягкого зайца. В голове уже выстраивались планы: отменить одно, перенести другое. Малышка важнее.
Я отключаюсь и несколько секунд просто стою, стараясь собрать мысли в кучу. Голова будто наполнена ватой — от недосыпа, злости на Свету и общей усталости. Но больше всего раздражает одно: если бы это был первый раз, я, возможно, смог бы отмахнуться. Но таких ситуаций уже было слишком много.
Обычно няни выручают, подстраховывают, и я могу рассчитывать на их помощь. А тут... А если бы меня вообще не было в городе или даже в стране?
Эта мысль, словно ледяной укол, заставляет сердце сжаться. Идея приходит почти сразу, но настолько сумасшедшая, что я тут же отмахиваюсь. Нет, это глупо, не вариант.
Однако спустя минуту я всё же решаюсь. Набираю знакомый номер, и, прежде чем успеть передумать, прикладываю телефон к уху. Гудки длятся вечность, пока не раздаётся звонкий, чуть сонный голос:
— Да, Ром? Доброе утро! — её интонации сразу вытесняют накатившую панику, словно она каким-то магическим образом всё ставит на свои места.
— Доброе! — я коротко выдыхаю и перехожу к делу. — Ты можешь меня выручить?
— Я? Могу. Что случилось? — спокойно отозвалась Ника. Я подошёл к кухне и, почти не замечая, положил ладонь на ножку Сашеньки. Малышка дёрнула носиком во сне, и сразу снова погрузилась в сон.
— Я могу оставить Сашу на полтора часа с тобой? Или с твоей няней. У меня важная встреча, а мои няни обе заняты. Я, конечно, оплачу время. — Я говор., пытаясь, как всегда, быть как можно более деловым, но внутренняя тревога не отпускает.
— Мы на набережной, недалеко от центра. Привози, — отозвалась Ника. Я почувствовал, как облегчение пронзает меня, хотя и остаюсь в напряжении. Она всегда так быстро решала, когда было нужно.
— Буду через пять минут. — Я быстро схватил переноску и поспешил к выходу, ощущая, как каждое движение становится более тяжелым.
Но как у неё хватает сил принимать даже мои звонки? Как? Не смотря на всё, что я ей сделал? Сколько раз сделал больно и как поступил… Неужели, я вообще достоин ей набирать и просить помощь?
И, всё же, несмотря ни на что, она всё равно находит время и силы помочь. Как будто никогда ничего не было.
Пока машина медленно катится по узким улочкам спального района, я украдкой бросаю взгляд на спящую крошку. Её крошечные ручки раскинуты в стороны, грудная клетка равномерно поднимается и опускается, а лицо, обрамлённое пушистым пледом, кажется абсолютно умиротворённым. Она сладко дремлет после недавнего кормления, излучая тёплую, детскую безмятежность. Этот сон слишком хрупкий — мне всё время кажется, что я должна проверить её дыхание, убедиться, что всё в порядке.
Несколько раз я порываюсь написать Свете, пальцы зависают над экраном телефона, но в последний момент я останавливаюсь. Если ей что-то нужно, она сама найдёт способ выйти на меня. А мне, признаться, уже всё равно, что с ней происходит. Полиция молчит, морг тоже. Значит, пока всё нормально. Или, по крайней мере, не хуже, чем могло бы быть.
Эти обстоятельства для меня непривычны. Обычно я не остаюсь один, всегда есть кто-то, кто рядом. Няни, готовые взяться за любую задачу, или сама Света — пусть бесполезная, но всё же. Света могла исчезнуть на несколько часов, но няни всегда исправно выполняли свою работу. Они не задавали лишних вопросов. Просто делали то, за что им платят, и делали это хорошо. С ними у нас всегда были ровные, профессиональные отношения. Не то что со Светой.
Света никогда не упускала возможности попытаться навести смуту. Она открыто недолюбливала нянь, плела интриги, выискивала поводы, чтобы от них избавиться. Но её главная ошибка в том, что она пыталась манипулировать мной. А я больше не могу ей верить. Не хочу.
Теперь мне просто интересно, какого масштаба будет скандал, когда она узнает всё то, что я сделал. Мысли вихрем проносятся в голове, но я стараюсь сохранять спокойствие. Холодный ветер слегка касается лица, когда я выхожу из машины и захлопываю дверь. Осенние листья, шурша под ногами, устилают широкую аллею парка, которая ведёт к набережной. Деревья, уже почти сбросившие листву, создают над головой лёгкий, едва заметный купол, через который пробиваются тусклые лучи утреннего солнца. Я чувствую, как прохлада сковывает воздух, наполняя его свежестью и влажностью реки.
Издалека я замечаю Веронику. Её фигура, стройная и уверенная, выделяется на фоне серого неба. Рядом с ней идёт няня, а впереди, слегка прихрамывая на неровной дорожке, бежит наш сын. Его светлые волосы развеваются на ветру, а глаза сияют от радости, когда он замечает меня. Бросившись ко мне, он с удивительной лёгкостью оказывается у меня на руках. Я подхватываю его одной рукой, ощущая его тепло, а второй толкаю вперёд коляску, которая скрипит колёсами по гравию, приближаясь к Веронике и её дочке.
— Доброе утро, — говорю я, мягко кивая и ставя сына на землю. Он тут же хватает ручку коляски с дочкой Вероники и, с серьёзным выражением лица, начинает копаться в сумке, находя свой компот. Губы его касаются трубочки, а взгляд, по-взрослому осмысленный, скользит по мне, будто он пытается прочесть мои мысли.
— Доброе, — коротко кивает Вероника, её глаза внимательно изучают коляску, в которой дремлет моя дочь. В её голосе слышится лёгкая усталость. — Какая маленькая прелесть, — говорит она, улыбаясь и слегка наклоняясь, чтобы взглянуть на малышку. — На сколько ты её с нами оставишь?
Вероника всегда была идеальной матерью. В её движениях и взглядах сквозит уверенность, как только дети оказываются рядом. В эту минуту она кажется сильнее, словно обретает дополнительную энергию от их присутствия. Но в её светлых глазах плещется нечто большее — невероятная теплота, чистая и искренняя. Она любит малышей всем сердцем, и от этого мне становится немного легче. Я знаю, что наш сын в надёжных руках, даже если мы больше не вместе. Иногда мне кажется, что эта её любовь могла бы растопить даже лёд в моём сердце, если бы я позволил себе снова почувствовать.
Я смотрю на неё, и внутри поднимается странное чувство — смесь горечи и радости. Радость от того, что один из этих детей — мой сын. Если не оба ребёнка.
Я на секунду опускаю взгляд на её дочь. Кроха тоже спит, раскинувшись по люльке и спокойно сопит, иногда чмокая губками. Дети — это самое прекрасное. Мне становится очень хорошо рядом с ними. Не хочется никуда ехать и ничего решать.
Но придётся.
— Пара часов. После угощу всех обедом, и это не обсуждается, — с мягкой, чуть напряжённой улыбкой сказал я, стараясь скрыть внутреннее волнение. Лёгкий ветерок пробежал по аллее, взъерошив мои волосы и заставив листья под ногами закружиться в коротком танце. — Саша поела и должна спать это время, но если что, в сумке всё есть.
Я взглянул на Веронику. Её лицо, спокойное и сосредоточенное, казалось, светилось мягким светом в этом сером утре. Глаза, которые я так хорошо знал, полны заботы — не той, что она когда-то дарила мне, а той, что теперь предназначалась детям.
— Спасибо, Вероника, — произнёс я негромко, заметив, как уголки её губ слабо дрогнули в ответ на мою благодарность. — Ты меня выручаешь.
Слова давались с трудом. Я чувствовал, как внутри что-то сжимается, когда смотрел на неё. Она кивнула, слегка отодвинув прядь волос за ухо, и её голос прозвучал так просто и естественно, что мне вдруг стало не по себе от всей этой лёгкости.
— Беги, — сказала она, коротко кивнув, будто давая мне разрешение. — Мы Сашу не обидим.
Её голос, спокойный и уверенный, как бальзам на душу. Мне так хочется просто подойти, обнять её, прижать к себе, ощутить тепло её тела, как когда-то раньше. Хочу поцеловать её в макушку, вдохнуть запах её волос и никогда больше не отпускать. Я знаю, что она и есть та женщина, которую я любил, которую продолжаю любить, несмотря на всю ту глупость, что сотворил. В её присутствии боль и сожаление накатывали с новой силой, но в то же время рядом с ней я вдруг чувствую себя живым, как в старые времена.
Я сделал шаг назад, ощущая, как внутри всё переворачивается. Ухожу как можно скорее, стараясь не задерживать взгляд на её лице, чтобы она не успела заметить моих эмоций, чтобы не подумала лишнего. Лёгкая прохлада воздуха обжигает кожу, но я иду быстро, чувствуя, как сердце начинает колотиться сильнее. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом.
Всё же я накосячил. И она не сможет мне этого простить.
Скрип гравия под ногами становился всё тише, а мысли — всё громче. Сколько бы я ни убеждал себя в обратном, я понимаю, что потерял её.
Встречи проходят на ура. Каждая минута расписана, и я слаженно отчитываюсь вверх по цепочке, как по накатанной. После сразу же сажусь за руль и мчусь в офис. В голове уже план — быстро закончить все срочные дела, чтобы успеть к обеду. Мысленно представляю, как провожу время с Вероникой и детьми. Хочу побыть с ними как можно дольше, но понимаю, что "сколько хочу" не получится. Тогда, сколько смогу — это уже ближе к реальности.
Возвращаюсь к рабочему процессу, когда вдруг дверь моего кабинета с треском распахивается. Врывается Света — истеричная и злая. Помощница, всегда обязательная и собранная, даже отскакивает от её резкого появления. Её лицо — маска испуга, хотя обычно она невозмутима. Ещё бы, ведь Света всегда находит способ устроить драму на ровном месте.
— Крупьянов, черт тебя дери! — её голос режет воздух, как удар хлыста. Глаза сверкают ядом, а губы искривлены в презрительной усмешке.
Секретарша, испуганно прижимая папку к груди, старается уйти как можно быстрее, но Света не даёт ей шанса на спокойный уход.
— А ну пошла вон! — шипит она, словно змея, выгоняя девушку из кабинета. — Знаю, зачем ты тут ошиваешься, дура! — Секретарша быстро исчезает за дверью, и та с грохотом захлопывается за ней.
Света стоит прямо передо мной, её лицо пылает от гнева. Она делает шаг вперёд, её каблуки громко стучат по полу, и я чувствую, как напряжение в комнате нарастает.
— Где моя дочь, Крупьянов?! — её голос дрожит, но вовсе не от страха, а от ярости. Глаза сверлят меня, как будто она пытается сжечь взглядом.
Я медленно встаю из-за стола, стараясь сохранять спокойствие. Взгляд мой холоден, и я держу осанку, понимая, что сейчас нужно быть железным. Вопрос, который она задала, действительно хороший. Где же была её дочь? Не я должен задавать этот вопрос, но, раз уж она начала, я тоже не собираюсь отступать.
— А где была ты? — мой голос звучит ровно, даже слегка насмешливо. Формулировка и правда хорошая, ведь проблема не в том, где её дочь, а в том, где была она сама.
— Это не важно! Где моя дочь?! — повторяет она, почти крича, её руки сжимаются в кулаки, будто она готова броситься на меня.
— Важно. — Я медленно подхожу ближе, не отводя от неё взгляда. — Ты скажешь спокойно, где была и почему не была с ребёнком, а я, возможно, не уничтожу тебя.
В комнате повисает напряжённая тишина. Света замерла, явно не ожидая такого хода. Я продолжаю смотреть ей в глаза, чувствуя, как холодный контроль над ситуацией возвращается ко мне.
— За что?! — возмущается Света, бросая сумку на стул с таким раздражением, что она чуть не падает. Она выдыхает, словно пытаясь успокоить себя. — Почему ни одна няня не знает, где моя дочка? Почему ты не отвечаешь на звонки?
Я проверяю свой телефон, который уже несколько часов стоит на беззвучном. После встреч не успел включить звук. В правом верхнем углу экрана мигает значок пропущенных вызовов. Семь пропущенных от Светы. И ещё от Вероники. Я тут же набираю Веронику, отворачиваясь от Светы, чтобы не видеть её недовольное лицо.
— Да? Ты звонила? — её голос звучит с легкой небрежностью, как будто она не понимает, почему я так волнуюсь.
— Только лишь сказать, что мы уехали в центр. Мы в торговом центре, Артём тут побесится, а мы спокойно покормим малышек. Не волнуйся.
Я чувствую, как внутри меня нарастает напряжение.
— Я уже свободен и был намерен выполнить своё обещание. Я скоро буду.
— Как скажешь. Можем пообедать и тут, в ресторанчике, — отвечает она, и в её голосе звучит уверенность, будто она не сомневается в своём предложении.
— Хочу на природу, или хотя бы на веранду куда-то… В душном здании не хочется сидеть, такая солнечная погода. Так что вы через минут десять спускайтесь.
— Хорошо. Не спеши, они пока доедят, мы все с голоду опухнем. Обжорки маленькие, — её голос наполняется нежностью, и это ощущение снова меня колет. Я не могу не задуматься о том, на кого я променял Веронику. На эту истеричку? На что я повёлся? На то, что она мне что-то сказала? На то, что она что-то сказала Веронике?
Бред, какой бред. Тупость. Я чувствую, как внутри меня нарастает недовольство. Смешение эмоций, которые я не могу понять и осознать.
— Ты оставил нашу дочь с этой шлюхой? — взвизгнула Света, когда я отбил вызов. Хватило хоть мозгов не орать это в трубку. Я повернулся, надел на плечи пиджак и сложил спокойно ноутбук в сумку.
Затем я спокойно подхожу к Свете и протягиваю ей бумагу с новым тестом. Это результат из другой клиники — независимой, той, на которую ей не хватило бы денег, чтобы подделать результаты. Внутри меня закипает раздражение: порой мне хотелось бы самому подделать эти результаты. Надоело быть ей обязанным и постоянно находиться на поводу у её махинаций. Я и так запорол свою жизнь и этот год, поверив ей, и сейчас уже не знаю, как из этого выбраться.
— Ознакомься, — говорю, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри меня бушует ураган эмоций.
— Что это? — спрашивает она, поднимая на меня взгляд, полон недоумения.
Света начинает читать документ, и её лицо постепенно меняется. В начале она выглядит озадаченной, но затем, когда она осознает смысл написанного, её глаза расширяются от шока, а губы слегка приоткрываются. Она поднимает взгляд на меня, и в её выражении появляется такая резкость, что я моментально чувствую, как моё сердце замирает.
Света смотрит на меня резко и неожиданно так невинно, что мне точно должно быть её жалко. Но вместо этого я ощущаю только раздражение и усталость от всей этой ситуации. В её глазах мелькает что-то, что я не могу понять — может, это страх, может, злость, а может, просто отчаяние. Я не знаю, что именно она чувствует, но в этот момент я понимаю, что мне всё равно. Я устал от игр и манипуляций, которые окружают нас.
— Это не правда. Это подделка. Ты зачем его сделал? Зачем тебе проверять? Это твоя малышка. Ромочка, хорошо! Ну, понимаю, не было у тебя выбора, нужно было поехать поработать… Я просто у мамы в деревне была и там связи никакой!
— С самой ночи? — хмыкнул я. — Это правда. Это цена всей твоей аферы, Света. Я уверен, что Вероника мне была верна. И теперь я уверен, что не спал с тобой в ту ночь. Если хочешь, можешь побороться. Но я уверяю: ты проиграешь и ничего не добьёшься. Ничего. Ты просто никогда не сможешь доказать свою правоту, потому что ты не права. Ты решила обскакать меня и Веронику, но не учла одного момента.
— Какого? — всхлипнула наигранно девушка. — Что ты всё равно вернёшься к этой шалаве?
— Еще одно оскорбление и мы будем разводиться по договору, по пункту, где ты мне изменила.
— Ромочка! Не надо! Я просто не понимаю, правда! Она не боролась за тебя не хотела оставаться с тобой, а, значит, не любила! Я же готова бороться! Хочешь? Хочешь я рожу тебе сыночка? Ты так любишь Артёма! Хочешь я подарю тебе нового сына? Хочешь?
Боже, какой бред.
— Нового? Ты мне сына или машину обновить предлагаешь? Света, не смей больше меня трогать. Собирай вещи и едь к матери. Развод будет позже.
— Ромочка! А как же малышка?!
— Вечером привезу. Пока.
Я хватаю ноут и иду на выход. Оставлять её тут не опасно, у меня по кабинету камеры. Но если она попробует что-то учудить, как когда-то грозилась, я не стану её жалеть. И уничтожу.
Он сам на себя не похож. Лицо напряжённое, взгляд рассеянный, как будто он мысленно где-то далеко и совсем не здесь. Едва выходит из машины, тяжело выдыхая, потом помогает с колясками, ловко, но машинально, будто на автопилоте. Детей устраивает, проверяет ремни, поправляет капюшоны, всё это с такой холодной сосредоточенностью, что становится не по себе. А потом, почти не глядя на нас, уходит к багажнику — резкими, нервными шагами, словно каждое действие даётся ему через силу. Он дёрганный, немного злой, явно на своей волне. Я всего несколько раз видела его в таком состоянии, и каждый раз это было тревожно. Вряд ли он сейчас способен адекватно воспринимать всё, что происходит. Его мысли будто в другой реальности. Потому я молчу. Не трогаю его, не задаю вопросов. Пусть остынет. Видимо, встречи были сложные или… поссорился со своей истеричкой. Она умеет выбивать почву из-под ног.
В ресторане, у искусственного пруда, где мягкий свет ламп отражается в спокойной воде, мы рассаживаемся за большим столом. Лёгкий запах свежей зелени и пряностей доносится с кухни. Дети уже пристроены и заняты: Тёма с аппетитом уплетает свой суп, девочки сладко спят в колясках, а мы с Ритой наслаждаемся Карбонарой. Очень редко её готовят так, как нужно, но в этом ресторане она просто отменная — идеальная текстура пасты, насыщенный соус с нотками пармезана и хрустящий бекон. Настроение начинает выравниваться, хотя Рома продолжает сидеть напряжённым, словно пружина.
Едва приносят заказанные блюда, он, не дождавшись, просит бокал вина. Берёт его в руки и делает длинный глоток. Я замечаю, как его плечи чуть расслабляются, но взгляд всё такой же тяжёлый. Он пьёт молча, под наши тихие разговоры. Это больше похоже на попытку отключиться, чем на наслаждение моментом.
— У тебя проблемы? — спрашиваю я тихо, пока Рита отвлекается на захныкавшую Сашку. Стараюсь говорить спокойно, без нажима, но мой взгляд цепляется за его лицо — он точно не в порядке.
Рома тут же поднимает глаза и улыбается. Быстро, почти наигранно, будто репетировал эту фразу:
— У меня всё отлично.
Я молчу, изучаю его. Лицо расслаблено, но уголки губ дрогнули. В глазах мелькнула усталость.
— Попробуй снова ответить на вопрос. Что у тебя случилось? — переспрашиваю, не отводя взгляда. Я знаю его слишком хорошо, чтобы поверить в это «отлично».
Он выдерживает паузу, делает ещё один глоток вина, будто обдумывает ответ.
— Я ответил, Вероника, — произносит он медленно, но твёрдо. — Всё хорошо.
Слова звучат спокойно, но в них что-то есть — тонкая, почти незаметная отрешённость. Как будто на самом деле он говорит это не мне, а себе, словно пытается убедить себя в том, во что уже не верит. Его голос тихий, но в нём сквозит усталость, такая глубокая, что мне становится не по себе.
— Ты не ответил нормально, — я хмурюсь, чувствуя, как напряжение между нами становится почти осязаемым. — Ты пьёшь днём, а если Света не может нормально заботиться о малышке, то остаёшься только ты. Раз уж няни не могут, — я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. — Хочешь… Я возьму её на ночь, если у вас проблемы?
Мои слова зависают в воздухе, а он вдруг поднимает на меня взгляд. Глаза Ромы — тёмные, опустошённые, с какой-то невыразимой болью, которую он даже не пытается спрятать.
— Хочу, — наконец выдыхает он, и его голос звучит так тихо, что от этого становится тяжело. — Я хочу её оставить с тобой и сам остаться. Я сегодня… — он глубоко вздыхает, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. — Понял, что просто дурак.
— Только сегодня? — усмехаюсь я, пытаясь разрядить обстановку, но голос звучит натянуто, как гитарная струна.
— Да, это честно. Я заслужил, — коротко хохотнул он, но в этом смехе нет ничего весёлого. Только горечь. — Ника… Прости меня.
Его слова застают меня врасплох. Простые, но тёплые, они скользят прямо в сердце, оставляя за собой болезненный след. Почему-то что-то колет в груди, будто он не просто извиняется. Я сглатываю, опуская взгляд, и потягиваю тёплый травяной чай. Горячий, с мягкой горчинкой, он тут же согревает меня изнутри, но это тепло не вытесняет того странного холода, который поселился где-то глубоко.
Я киваю несколько раз, а потом покачиваю головой, стараясь собраться с мыслями.
— Что бы в твоей жизни ни происходило, сперва реши проблемы со Светой, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Саше ни к чему слушать ваши скандалы. У неё сейчас формируется психика и восприятие мира.
Рома смотрит на меня, словно не понимает, зачем я это говорю. Его взгляд пронизывает, но я стараюсь держаться.
— Зачем тебе это? — наконец спрашивает он, глядя прямо на меня. В голосе звучит неподдельное недоумение. — Зачем тебе помогать мне, да ещё и брать к себе Сашу? Зачем тебе дополнительный геморрой?
Я улыбаюсь, но улыбка выходит слегка горькой.
— Устроит ответ, если я скажу, что мне хватает того, что она твоя?
Мои слова повисают в воздухе, и я вижу, как в его глазах что-то меняется. Он словно замер, будто не ожидал такого ответа.
— А если она не моя? — вдруг произносит он, и в его голосе звучит осторожность, почти страх. Он смотрит на меня испытующе, как будто хочет увидеть мою реакцию ещё до того, как я что-то скажу. — Я сегодня получил независимый тест. Только сейчас у меня получилось это сделать, и не спрашивай почему…
— Я и не собиралась, — пожимаю плечами, хотя внутри всё переворачивается от любопытства. Но я знаю, что сейчас не время задавать вопросы. Ему нужно самому разобраться, и я не хочу давить.
— Получается, у меня был настолько крутой муж, что дамочка столько всего замутила, чтобы отбить его… — я хмыкаю, пытаясь разрядить обстановку. — Я почти впечатлена.
Рома усмехается, но это скорее горькая усмешка, чем настоящая. Я вижу, как он устал, как тяжело ему сейчас.
— Дай мне время, Ника, — его голос звучит мягко, но в нём слышится надлом. Он кладёт свою ладонь на мою — тёплую, чуть шершавую, и начинает аккуратно, почти нежно гладить её. Этот жест настолько непривычен, что я замираю, не зная, как реагировать. Его пальцы осторожно касаются моей кожи, в этом прикосновении столько тепла и искренности, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. — Немного времени, пожалуйста. Я хочу вернуть тебя. Любой ценой.
Я смотрю на него, пытаясь понять, есть ли в этих словах что-то большее, чем просто красивые обещания. Его глаза, усталые, но серьёзные, ловят мой взгляд и не отпускают. Этот момент кажется почти интимным, но внутри меня всё ещё теплится недоверие.
— Это всё слова, Рома, — я улыбнулась, но улыбка выходит чуть натянутой. Я не хочу показывать, что его слова хоть как-то тронули меня. — На деле… Посмотрим, что ты будешь делать.
Он выдыхает, уголки его губ дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но передумал.
— Хорошо, — спокойно сказал он, слегка пожав плечами. В его движениях теперь есть что-то обречённое, но не слабое. — Я и не думал, что снова будет легко.
— Снова? — я улыбаюсь шире, чуть приподнимая бровь. Голос звучит непринуждённо, но внутри всё переворачивается. Его слова задевают какие-то старые струны, которые я давно пыталась заглушить.
Рома смотрит на меня, и на его лице мелькает лёгкая, почти невесомая усмешка.
— Да, — отвечает он тихо, и в его голосе звучит грусть, смешанная с решимостью. — Снова. Потому что я уже однажды потерял тебя. И второй раз я этого не допущу.
Эти слова повисают в воздухе, как будто весь мир вокруг замолкает. Я отвожу взгляд, чувствуя, как внутри поднимается странное, тёплое, но одновременно тревожное чувство. Его пальцы всё ещё лежат на моей руке, и я вдруг понимаю, что не отстраняюсь.
***
Сижу на диване в полутёмной гостиной, крепко сжимая подушку, будто она — единственное, что может удержать меня от падения в очередной приступ отчаянья и боли. Комната окутана мягким полумраком: единственный источник света — настольная лампа в углу, чьё тёплое свечение едва касается стен. Воздух кажется тяжёлым, липким, будто пропитанным остатками сегодняшних эмоций. Только недавно мы вернулись из ресторана, и я, наконец, отпустила няню, как вдруг раздался звонок в дверь. Приехала Таня.
Она, как всегда, влетела в квартиру стремительно, с порога бросив пару саркастических замечаний о том, какой несправедливый и жестокий этот мир, и почему с виду нормальный мужик в очередной раз оказался мудаком. Её энергия контрастировала с моей апатией, но я молча слушала её, пока она не уселась напротив и не уставилась на меня. Её тон вдруг изменился, голос потеплел, и, чуть прищурившись, она спросила:
— Ну, рассказывай. Что происходит?
Она знала, что что-то не так. Таня всегда умела чувствовать. Ей, конечно, было интересно, что случилось сегодня, но на самом деле она хотела знать больше. Всё. То, что происходило последние двое суток, то, что я пыталась держать в себе.
Я вздохнула, чувствуя, как тяжесть слов буквально давит на грудь. И всё-таки рассказала. Всё. О том, как он приехал вечером ко мне в ресторан. О том, как мы вместе вернулись сюда. О малышке, которая теперь спала в соседней комнате, тихо посапывая.
Таня слушала внимательно, не перебивая, что бывало с ней крайне редко. Но когда я закончила, она вдруг замолчала. Я заметила, как её взгляд переместился куда-то за моё плечо, а потом снова вернулся ко мне.
— Подожди, — наконец выдохнула она, и я увидела, как её глаза округлились. — Ты серьёзно?
Она почти что лишилась дара речи. Её лицо было смесью недоумения и лёгкого шока, а губы слегка приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, но никак не могла подобрать слов.
— Это правда? — переспросила она, глядя на меня так, словно я только что призналась в чём-то невероятном.
Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Таня ещё какое-то время молчала, а потом встала и начала нервно ходить по комнате.
— Ты… Ника, что с тобой? Я не узнаю тебя!
— Что мне нужно было сказать, Тань? Что бросай ребенка, я слишком гордая? Саша не виновата ни в чём.
Саша спит в соседней комнате вместе с моими малыми. Я оставила её у себя на ночь, потому что он попросил. Я бы не смогла ему отказать. Впрочем, я сама это и предложила. И сказала честно, почему. Потому что малышке ни к чему слушать их ругань, ссоры. Да и мои дети совсем не капризные, спят спокойно рядом с ней, не подозревая, как тяжело мне сейчас, как путаются мои чувства. Впрочем, им и не нужно этого знать. Пусть живут в своём идеальном детстве. И спят по ночам, видя свои наивные розовые сны, полные детских фантазий.
— Ника, я не понимаю, как ты вообще на это решилась, — говорит она, поглядывая в сторону детской. — Я думала, после всего… ты не сможешь даже видеть его. А уж тем более его дочь от этой ненормальной.
Смотрю в пол, вздохнув. Даже не знаю, как объяснить. Саша — всего лишь ребёнок и не виновата в том, что творится между Светой и Ромой. Между нами… Или, возможно, это какая-то отчаянная попытка показать самой себе, что я способна на прощение. Не уверена. Всё кажется таким запутанным.
— Не знаю, Таня, — признаюсь. — Просто решила… Может, хотела проверить, смогу ли я так спокойно принять её. Хотя слово "спокойно" тут не очень уместно. — Я горько усмехаюсь, но тут же опускаю глаза.
Таня смотрит на меня серьёзно, с тихим сочувствием, словно понимает, что я чувствую.
— Ты всё ещё его любишь, да? — спрашивает она осторожно, словно боится задеть что-то хрупкое, почти болезненное. Её голос звучит тихо, будто она понимает, что каждое слово может стать для меня слишком тяжёлым. Она смотрит на меня внимательно, но не давяще, с лёгким наклоном головы, в глазах — тёплый свет сочувствия. — Может, тебе просто нужно поговорить с ним… Чтобы не терзаться постоянно?
Каждое её слово попадает точно в цель, как стрела, пробивающая давно поставленные мной стены. Хоть и слышать это нелегко, я знаю, что в глубине души она права. И всё же боль в сердце от этих слов едва сдерживается. Я отвожу взгляд, стараясь скрыть, как сильно они задели меня.
Снова думаю о Роме. О том, как он когда-то смотрел на меня — его взгляд был таким глубоким, будто он видел во мне всё, что я сама в себе не замечала. О том, как он держал мою руку — крепко, но бережно, словно она была чем-то бесценным. О том, как умел просто тепло обнять меня после долгого дня, и тогда вся усталость и тревоги будто растворялись в этом прикосновении. Эти воспоминания накатывают волной, тёплой и одновременно обжигающей, от которой не скрыться, как бы я ни старалась отгородиться, спрятаться.
Честно? Да, я всё ещё люблю его. Эта любовь не ушла, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном. Она живёт где-то глубоко внутри, как слабый, но упорный огонёк, который я так и не смогла потушить.
— Ты права, — шепчу наконец, чувствуя, как голос предательски дрожит. Слова даются с трудом, словно их приходится вытаскивать из самой глубины души. — Только как простить его, если всё ещё болит, Таня? Если я каждый день думаю о том, что не стоила ему верности? — Я закрываю глаза, сжимая пальцами подушку на коленях. — Я устала… так устала от всего этого.
Я чувствую, как Таня берёт мою руку, её прикосновение лёгкое, тёплое, почти материнское. Она поглаживает мою ладонь, и этот простой жест неожиданно приносит мне немного успокоения.
— Ника, — говорит она мягко, её голос звучит так, будто она пытается достучаться до самой моей сущности, до тех частей, которые я давно спрятала. — Я думаю, ты всё же хочешь, чтобы у вас с ним получилось. Снова. По-настоящему, без всех этих старых обид.
Я открываю глаза и смотрю на неё. Её лицо спокойно, но в глазах читается надежда. Она знает меня, знает, что я не раздумываю о нём просто так.
— Прощение — не ради него, а ради тебя самой, — продолжает она, чуть сильнее сжимая мою руку. — Тогда всё и станет на свои места. Только ты должна решить, чего хочешь.
Её слова звучат просто, но они словно приоткрывают передо мной дверь, за которой я боюсь заглянуть. Я опускаю взгляд, чувствуя, как внутри меня борются страх, обида и слабый, но упрямый, огонёк надежды.
Я пью чай, обдумывая её слова. Так просто — и так сложно, одновременно. Кажется, что всё зависит только от меня, но страх не отпускает. Я боюсь снова обжечься.
— Знаешь, — я говорю тихо, едва слышно, словно боясь, что если скажу громче, то не смогу сдержаться, — я пыталась… Забыть, отпустить. Но как только думаю, что смогу, он снова появляется в моей жизни, и всё возвращается. Словно эта боль живёт со мной.
Мой голос дрожит, и я нервно сжимаю подушку, которую продолжаю держать на коленях. Я чувствую, как горло сжимается, слова становятся всё труднее произносить, но я ведь уже начала, и не могу остановиться.
— Конечно живет! — восклицает Таня, обнимая меня. — Слишком мало времени прошло, а ты ещё и двух детей родила от него!
— Даже Саша… — мой голос ломается, и я делаю глубокий вдох, чтобы не сорваться. — Он сегодня сказал, что она не его дочь. — Я закрываю глаза, чтобы не видеть выражение лица Тани, чтобы её взгляд, полный сочувствия, не добил меня окончательно. — Но я вижу её, и… так много вопросов.
Я замолкаю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, обжигая изнутри. Боюсь расплакаться. Боюсь, что если слёзы польются, я уже не смогу их остановить. Ком в горле становится всё больше, и я с трудом глотаю его, но внутри всё равно продолжает щемить.
Таня ничего не говорит. Она лишь кивает, глядя на меня с тем же понимающим выражением, которое я видела у неё сотни раз. Её молчание сейчас куда важнее слов. Она просто сжимает мою руку, мягко, но уверенно, как будто хочет передать мне часть своей силы и оптимизма.
И вдруг я действительно чувствую, как становится чуть легче. Чуть проще дышать. Как будто воздух в комнате стал не таким густым, а груз на плечах — немного меньше. Может, всё дело в том, что я наконец сказала это вслух. Призналась не только Тане, но и самой себе.
Мне нужно было сказать кому-то о том, что я ощущаю. И такое варенное, странное состояние мне очень и очень не нравится. Значит, из него нужно выбираться. Чтобы не ощущать себя такой каждый раз, когда вижу его…
— Реши, хочешь ли ты снова впустить его в своё сердце, — говорит мягко подруга, но с той твёрдостью, которая отличает настоящих друзей. — Реши, и станет легче, вот посмотришь.
Её слова проникают глубже, чем я ожидала. Я не отвечаю сразу, потому что не знаю, что сказать. Вместо этого я просто обнимаю её, крепко, как будто боюсь, что если отпущу, то останусь снова одна. Молчаливо благодарю её за то, что она всё ещё рядом. За то, что она не устала выслушивать меня, поддерживать, снова и снова помогать подниматься, когда я падаю.
Я не раз пыталась справиться с этим сама, заперев боль внутри, убеждая себя, что никому не нужна моя слабость. Но… с ней это легче. С ней я могу хотя бы выговориться, обсудить, услышать, что я не одна. А главное — принять решение. Здравое, пусть и тяжёлое. Верное для всех.
Я отстраняюсь от неё, но её рука всё ещё лежит на моей. И в этом прикосновении — мягкая, но такая сильная поддержка.
Когда Таня уходит, тишина заполняет всю квартиру, словно густой туман, который обволакивает меня со всех сторон. Я остаюсь одна со своими мыслями, и эта тишина начинает казаться почти оглушающей. Уходя, Таня крепко обнимает меня.
— Если что, звони. Я приеду, — говорит она, глядя мне прямо в глаза, и я киваю, силясь улыбнуться.
Но едва за ней закрывается дверь, всё возвращается. Боль, сомнения, тревога. Они будто ждали этого момента, затаившись в углах комнаты, чтобы снова накрыть меня с головой. Слишком много времени прошло, слишком много раз я пыталась найти ответы, но так и не нашла их.
Я медленно иду по коридору, чувствуя, как вокруг сгущается темень. Свет из гостиной не достаёт сюда, и мне приходится нащупывать выключатель рукой, но я не включаю его. Пусть будет темно — так проще. Проще не видеть, не думать, не замечать. Я останавливаюсь у двери детской, будто это место, где я могу укрыться от собственных мыслей.
На мгновение замираю, вслушиваясь в ровное, спокойное дыхание детей. Тишина здесь другая — мягкая, уютная, наполненная их теплом. Я открываю дверь и захожу, стараясь двигаться бесшумно. Они спят крепко, каждый в своём уголке кровати, такие тёплые, такие беззаботные. Их мир ещё не тронут моими тревогами.
Первым делом подхожу к сыну. Я поправляю на нём одеяло, наклоняюсь ближе и целую его в лоб. Он чуть шевелится, но не просыпается, оставаясь в своём уютном детском сне. Я смотрю на него и чувствую, как сердце на мгновение наполняется теплом. Он не знает, что происходит. И не должен знать.
Затем мой взгляд скользит к старой кроватке дочки, где сегодня спит Саша. Она прижимается к мягкой игрушке, её крошечные пальчики крепко обхватили плюшевое ухо. Она кажется такой маленькой, такой беззащитной. Я подхожу ближе, и внутри вдруг что-то сжимается. Смотрю на неё, и мне одновременно больно и странно тепло. Я не ожидала, что будет так сложно смотреть на неё, но вместе с этим в душе рождается что-то ещё — жалость. Тёплая, тихая, как едва заметная искра.
Это чувство не похоже на привычную боль или обиду. Это что-то другое. Как маленькая надежда на то, что я смогу принять её. На то, что со временем она станет не просто частью нашей семьи, но и частью меня. Она ведь часть Ромы. Часть его жизни. А ещё я не могу отделаться от мысли, как тяжело быть ненужной собственной маме, когда тебе всего несколько месяцев.
Я осторожно провожу пальцем по её тонким, мягким волосам, стараясь не разбудить. Аккуратно укладываю выбившуюся прядь, которая упала ей на лоб. Она не просыпается, но, будто чувствуя, что кто-то рядом, чуть вздыхает и шевелится. Это движение вдруг трогает меня до глубины души.
Я наклоняюсь, укрываю её одеялом, которое взяла с кровати своей дочки. Оно чуть больше, чем нужно, но мне почему-то хочется, чтобы ей было теплее. Чтобы она почувствовала, что здесь она в безопасности, что её любят, даже если она пока этого не понимает.
Я стою рядом с её кроваткой ещё несколько минут, слушая её дыхание. И в этой хрупкой, почти нереальной тишине мне впервые за долгое время кажется, что, может быть, всё действительно станет лучше. Может быть, я смогу.
— Ты заслуживаешь большего, малышка, — тихо говорю я, не отводя взгляда от её крошечного личика. Её лицо такое спокойное, милое, будто принадлежит кукле, но в то же время на нём уже читается что-то своё, настоящее. Маленький носик, пухлые щёчки, слегка приоткрытый ротик — всё это трогает меня до глубины души. Она кажется такой хрупкой…
Я вздыхаю, чувствуя, как где-то внутри копится горечь. Видимо, Света просто не способна быть матерью. По крайней мере, той, которая готова жертвовать собой ради ребёнка, отдавать своё время, силы, любовь. Она всегда была больше увлечена собой, чем кем-либо ещё. Её мир крутится вокруг собственных интересов. Роман и Саша для неё — не семья, а скорее билет в хорошую жизнь. Средство, а не цель.
Меня захлёстывает волна материнской нежности, такая сильная и вдруг неожиданная, что на мгновение становится легче. Я смотрю на Сашу и понимаю: она не виновата. Не виновата в том, что я не смогла сохранить свою семью. Не виновата в том, что мы поверили на слово и ошиблись. Она — всего лишь невинный ребёнок, которому так нужны любовь и забота.
Мой взгляд снова возвращается к её лицу. Её крошечные веки дрожат во сне, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь. В груди разливается что-то тёплое, нежное, почти обжигающее. Это чувство — как тихое обещание себе быть рядом, несмотря ни на что. Я аккуратно поправляю её кофточку, чтобы ей было удобнее, и провожу пальцем по мягкому, бархатному личику. Затем осторожно касаюсь её крошечной ладошки, такой крохотной, что она почти теряется в моей руке. Так я себя чувствую рядом с дочкой. И мне так странно ощущать тепло и к ней…
И в этот момент я понимаю: несмотря на всё, что произошло, я хочу быть рядом и с ней тоже. Хочу, чтобы ей было хорошо, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Чтобы она знала, что есть кто-то, кто её любит и заботится о ней.
Когда я возвращаюсь в свою комнату, часы показывают за полночь. Но сон так и не приходит. Лежа в постели, я ворочаюсь, укрываясь то одеялом, то откидывая его. Мысли сменяют друг друга, как кадры старого фильма. То я думаю о Роме, о его словах, о том, как он смотрел на меня сегодня. То снова возвращаюсь к Саше.
В голове одна и та же мысль: что же делать дальше? В сердце бьётся надежда, слабая мысль о прощении. Но вместе с ней живёт боль. И страх. Смогу ли я снова ему доверять? Смогу ли я дать нам второй шанс? И самое главное: уйдёт ли эта боль, которая уже так долго живёт внутри меня?
Я смотрю на потолок, слушаю тишину в доме. Она кажется густой, вязкой, как будто проникает в меня. Время тянется бесконечно. Лишь к рассвету, когда за окном начинает пробиваться слабый свет, мои мысли наконец начинают угасать. Я засыпаю, чувствуя странное, почти необъяснимое спокойствие.
Такое спокойствие, которое я по идее не должна сейчас чувствовать. И всё же оно есть. Словно кто-то выключил тумблер страха и паники, дал мне передышку. Это чувство лёгкости, пусть и короткой, становится моим первым шагом к чему-то новому.
Надеюсь, я смогу найти причины дать ему шанс. Потому что с каждым днём я этого хочу всё больше и больше.
Возвращаюсь домой, ощущая тяжесть в плечах, будто на них навалили весь груз прошедших дней. Усталость пульсирует в висках, гудит в голове, как надоедливое эхо. Кажется, я не ходил, а тащил себя по улицам, и теперь эта тяжесть, эта измотанность словно въелась в мои кости. Я щёлкаю замком, захожу в квартиру, и на меня тут же обрушивается гнетущая тишина.
Она давит, заполняет всё вокруг липким, вязким ощущением пустоты. В прихожей горит только дежурный свет — тусклый, жёлтый, как будто кто-то специально оставил его, чтобы не дать этому дому полностью погрузиться во тьму. Я разуваюсь и, не включая больше света, замечаю слабое свечение, льющееся из гостиной.
Мягкий, почти приглушённый свет наполняет комнату, но вместо уюта он вызывает странную тревогу. Я инстинктивно задерживаю шаг, замерев на пороге. Словно воздух вокруг слишком плотный, слишком тяжёлый, словно что-то висит в нём, напряжённое, готовое разорваться в любу. секунду. Как перед грозой, когда всё вокруг замирает, а потом небо разрывает первый раскат грома.
Я делаю глубокий вдох и вхожу в комнату.
Света стоит у окна. Её силуэт вырисовывается на фоне ночной темноты, окно кажется чёрным зеркалом, в котором отражаются её напряжённые плечи. Она стоит неподвижно, но её пальцы выдают её состояние. Они непрерывно барабанят по подоконнику, словно пытаются избавиться от накопившегося внутри напряжения. Её взгляд упрямо устремлён в темноту за стеклом, но я чувствую, что она ждёт.
Чего? Или кого? Меня?
Я замечаю, как её плечи едва заметно вздрагивают, когда я делаю шаг вглубь комнаты.
— Нам нужно поговорить, — говорю я сухо, и мой голос звучит неожиданно громко в этой вязкой тишине. Каждое слово отдаётся гулким эхом в моих ушах.
Света медленно поворачивается ко мне. Настороженно, как у загнанного зверя, который не знает, нападут на него или оставят в покое. Её лицо хмуро, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд пристальный, почти колючий. Она словно знала, что этот разговор неизбежен, и всё это время готовилась к нему.
— Поговорить? — её голос звучит резко, напряжённо, как натянутая струна. — О чём именно?
Я замечаю, как её пальцы сжимаются в кулак, а на лице мелькает тень раздражения. Её слова, её тон — это всё только подливает масла в огонь, который и без того тлеет где-то внутри меня. Эта резкость, это раздражение — как будто она хочет заставить меня отступить, избежать разговора, который мы оба знаем неизбежен.
Но я не отступаю.
Подхожу ближе, стараясь держать себя в руках, хотя внутри всё кипит. Я чувствую, как напряжение сковывает плечи, а каждое слово, которое я собираюсь произнести, будто выжигает изнутри. Воздух между нами становится тяжёлым, почти осязаемым. Света стоит неподвижно, но её фигура напряжена, как струна, готовая вот-вот лопнуть.
— О том, что мы с тобой больше не можем притворяться, — начинаю я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно звучит холодно, почти отстранённо. — Я решил разводиться. Давай без этих игр.
Мои слова, как удар хлыста, заставляют Свету замереть. На какое-то мгновение она застывает, словно не верит своим ушам. Но затем её глаза расширяются, в них мелькает паника, смешанная с растерянностью. Её губы приоткрываются, будто она собирается что-то сказать.
— Разводиться? — выдавливает она, наконец, её голос звучит хрипло, срываясь на последних словах. — Из-за чего? Ты... Ты о чём вообще, Рома?
Я смотрю на неё, и всё, что я вижу, только усиливает моё раздражение. Это притворство, эта попытка сделать вид, что у нас всё хорошо, будто она ничего не понимает.
Как же… Как же я устал.
— Ты знаешь, о чём я, — говорю, с трудом сдерживая гнев, который рвётся наружу. Я стараюсь держать голос ровным, но внутри всё пылает. — Ты долго вела эту игру, но всё вскрылось. Тесты показали, что Саша — не моя дочь. Мне достаточно этой лжи.
Эти слова, как нож, рассекли тишину. Света делает шаг ко мне, и я вижу, как её лицо искажается — смесь отчаяния и ярости. Её брови сдвигаются, глаза начинают блестеть, будто она вот-вот разрыдается, но вместе с тем в её взгляде появляется что-то хищное, отчаянное.
— Что? — её голос дрожит, но в нём уже звучат нотки гнева. — Да это просто ошибка! Это... какая-то чушь, Рома! Медцентр мог ошибиться, они не раз такие вещи допускали! Как ты можешь на основании этого сразу обвинять меня?
Она делает ещё шаг вперёд, её движения резкие, почти угрожающие. Я чувствую, как моё раздражение растёт с каждым её словом.
— Я вижу перед собой только факты, — бросаю резко, стараясь не повышать голос, но слышу, как в нём растёт стальная нотка. — Дочь не моя, и после всего этого ты ещё надеешься, что я сделаю вид, будто ничего не было?
Я смотрю прямо ей в глаза, чувствуя, как внутри всё горит.
— Я с тобой, дорогая моя, только ради неё. И сейчас… У меня нет желания оставаться с тобой.
Мои слова заставляют её остановиться на полпути. Её лицо на мгновение застывает, будто она пытается переварить услышанное. Но затем она снова бросается ко мне, хватает за руку, её пальцы цепляются так крепко, что мне приходится сдерживать себя, чтобы не оттолкнуть её.
— Пожалуйста, Рома, выслушай меня! — её голос дрожит, становится почти умоляющим. — Да, были ошибки, но это не значит, что Саша — не твоя дочь! Ты просто хочешь видеть только то, что тебе удобно. Давай сделаем ещё один тест? Пожалуйста!
Её хватка усиливается, она смотрит на меня с отчаянием, как на последнюю надежду. Я чувствую, как её пальцы жгут мою кожу, и раздражение накрывает меня волной. Я вырываю руку, делаю шаг назад, освобождаясь от её прикосновения.
— Достаточно, Света, — срывается с моих губ, и я сам удивляюсь, насколько резко звучат эти слова. Голос звучит, будто не мой, — холодный, обжигающе отстранённый.
На миг в её глазах мелькает растерянность, как будто она не ожидала от меня такой жесткости. Но мне нужно отойти, создать между нами дистанцию, чтобы не дать чувствам затуманить разум. В груди всё кипит, эмоции рвутся наружу, но я не могу позволить себе снова потерять контроль.
Света стоит напротив, судорожно сжимая руки. Её взгляд становится ещё более отчаянным, глаза блестят, как будто она ищет хоть какую-то зацепку, чтобы вернуть контроль над ситуацией. Губы дрожат, но она молчит — всего на секунду, пока не находит в себе силы заговорить.
— Думаешь, я тебе поверю? И после всего этого ты ждёшь, что я спокойно приму твои объяснения? — голос мой срывается на шёпот от сдерживаемой злости. Я чувствую, как напряжение сковывает плечи, и стараюсь дышать ровнее, но всё тщетно. — Вероника лучше заботится о Саше, чем ты. Твоей дочери нужны стабильность и забота, и ты можешь ей их дать, если хочешь. Просто скажи биологическому отцу о ней и дои его.
Её лицо меняется мгновенно. Ещё секунду назад она выглядела растерянной и уязвимой, но теперь злость вырывается наружу. Это не просто обида — это ярость, которая искажает её черты до неузнаваемости.
— Ты… отдал её этой… Ей? — её голос резко звучит в темноте, полон негодования и обиды. Она делает шаг вперёд, и в этот момент мне кажется, что она готова кинуться на меня. — Рома, как ты мог? Она же… Зачем?! — кричит она, а в её глазах пылает ненависть. Я чувствую, как её эмоции накатывают волной, но не позволяю себе дрогнуть.
— Ей, Света. Да, ей, — холодно отвечаю я, встречая её взгляд. — Потому что она хотя бы заботится о ней. Ты же… Ты только ищешь, как бы выиграть в этой войне. Ты даже не думаешь о Саше.
Она подступает ко мне, а я смотрю в её глаза и понимаю, что она ненавидит Веронику больше, чем мне казалось. Эта ненависть разъедает её изнутри, и мне становится не по себе от мысли, что она может направить её против нас. И сейчас я понимаю, что потребуется больше времени, чтобы убедиться, что Света никогда не навредит ей. Если я ошибусь, если хоть раз позволю себе ослабить бдительность, всё это может обернуться трагедией. И тогда я сам себя не прощу.
— У тебя есть несколько дней, чтобы исчезнуть из моей жизни, Света, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, без колебаний. — Ты так нагадила уже в моей жизни… Да что там в моей! В жизни моего ребёнка, что я не смогу даже смотреть на тебя. Мой же совет, подпиши без лишних эмоций документы и свали. По-хорошему.
Я вижу, как её лицо меняется. Злость сменяется болью, а потом — отчаянием. Она делает ещё один шаг ко мне, и я чувствую, как тёплый запах её духов окутывает меня, пытаясь вызвать хоть малейшую слабость. Но я стою как камень.
— Ром… Я правда тебя люблю, — говорит она, и её голос звучит так тихо, так искренне, что на мгновение я почти верю. Почти.
Её глаза становятся влажными, взгляд умоляет о прощении, но я не могу позволить себе смягчиться. Слишком многое поставлено на карту. Слишком много было сказано и сделано. Я отвожу взгляд, сжимаю кулаки, чтобы не сорваться, и делаю шаг в сторону, увеличивая расстояние между нами.
— Значит, это твоя единственная правда, Свет. Если это правда. — Любовь — это не то, что ты творишь. Но ты обманула меня, ты понятия не имела, что там было у Вероники и Алека.
— Знаешь, если она позволяет себе в браке общаться так тесно с другими мужчинами…
— Это её бренд-шеф! — шиплю. — То, что тебе мать воспитала так, что ты не можешь нормально общаться с мужчинами без предложения своих интимных услуг, это твои проблемы, дорогая.
— Ромочка… Зачем ты так? — сглотнула Света. — Прошу тебя… Не руби.
— Рубил я, когда разводился с Вероникой. Но не сейчас. Не сейчас, Света, — слова выходят рваными, с трудом, будто я вытаскиваю их из самого себя. Грудь сдавливает, дыхание сбивается, но я не могу позволить себе остановиться. — Мне противно от тебя, противно, что я вообще поверил. А сейчас… я… я просто не могу тебя видеть.
Света стоит напротив, её лицо застыло, словно она не верит, что это всё действительно происходит. Её глаза расширяются, губы приоткрыты, как будто она хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Она пытается ухватиться за последнюю соломинку, за последний шанс, чтобы вернуть контроль.
— Дочь я привезу завтра утром. Собирайся, — добавляю я, стараясь звучать холодно, но голос всё равно дрожит. Это не гнев — это отвращение, которое я больше не могу сдерживать.
Света вдруг делает шаг вперёд, её голос становится почти ласковым, но я чувствую в этой ласке фальшь — она пытается манипулировать мной, как всегда.
— Ромочка, а как же ужин? Поехали за малышкой сейчас и покушаем… — её голос сладкий, обволакивающий, но он только вызывает у меня ещё большее раздражение.
Я резко оборачиваюсь к ней, и на миг её лицо замирает в ожидании. Она ждёт, что я снова сломаюсь, как это было раньше, что я поддамся её попыткам затянуть меня обратно… Но на этот раз всё по-другому.
— Ты совсем раненная в голову, Свет? — голос срывается на крик, и я уже не сдерживаюсь. — Всё, баста! Конец, Света! Я не могу тебя видеть!
Её лицо исказилось — смесь злости, обиды и отчаяния. Она тянет руки ко мне, как будто пытается удержать, но я уже принял решение. Разжимаю её пальцы, холодные и липкие, слегка толкаю её в сторону, чтобы освободиться от её хватки, и делаю шаг назад.
Даже после всего я не могу ей причинить физический вред или боль.
— Рома… — начинает она, но я не слушаю. Просто поворачиваюсь и ухожу.
Дверь хлопает за мной с оглушительным звуком, который будто разрезает тишину. В подъезде стоит неприятный запах, пахнет влагой и сыростью, но я даже не замечаю этого. Я почти бегу, спускаясь по ступеням, как будто пытаюсь сбежать не от неё, а от её липкой, удушающей энергии, которая ещё витает вокруг меня.
Сейчас мне всё равно. Пусть дальше пытается меня вернуть, пусть кричит, истерит, ревёт. Пусть звонит, пишет, угрожает. Она так сильно мне противна, что я не могу даже думать о ней. Каждая мысль о Свете обжигает, как раскалённое железо.
Я выхожу на улицу, ночь встречает меня холодным ветром, который обжигает лицо. В груди всё ещё кипит, но это уже не злость — это пустота, которая разливается внутри, заполняя всё пространство. Машинально сажусь за руль, завожу машину и выезжаю на дорогу. Еду без цели, просто чтобы уехать подальше от этой квартиры, от её голоса, от её лица.
В какой-то момент понимаю, что больше не могу так. Сворачиваю к ближайшему пристойному бару, паркуюсь и захлопываю за собой дверь машины. Ветер бьёт в лицо, трезвит, но ненадолго. В голове всё ещё звучат её слова, её голос, её смех, который теперь кажется чужим и ненавистным.
Захожу в бар. Тусклый свет, запах алкоголя и табака. Сажусь за стойку, не оглядываясь по сторонам.
— Виски, — коротко бросаю бармену.
Бармен кивает, механически, будто не видит меня, а просто выполняет свою работу. Шум вокруг — ровный, ненавязчивый, создаёт атмосферу уюта, но я его почти не слышу. Он наливает виски, янтарная жидкость в стакане преломляет свет тусклой лампы над стойкой, и на мгновение мне кажется, что я смотрю на что-то живое. Бармен ставит стакан передо мной, и я беру его в руки, но не пью сразу. Просто смотрю, как тает лёд. Будто в этом напитке есть ответы на вопросы, которые я не могу найти внутри себя.
Тут атмосферно. Старый рок льётся из колонок, гитара звучит хрипло и меланхолично. На экране над барной стойкой идёт матч — футбол, кажется. Я вижу мелькающие фигуры игроков, но ни одна из них не привлекает моего внимания. В воздухе пахнет пивом и фритюром, но запах не вызывает отвращения, как в дешёвых забегаловках. Здесь он кажется частью уюта, каким-то странным напоминанием о том, что жизнь у всех вокруг продолжается.
Я опускаю глаза на свой стакан, пальцами медленно обвожу его край. Внутри всё разрывается, но снаружи — глухая тишина. Я вздыхаю.
После того, как мы стали мужем и женой со Светой, я составил контракт. Чёрт, я не был глупым, хоть по многим другим аспектам моей жизни кто-то мог бы подумать иначе. Но в этом я предусмотрел всё. Я обезопасил себя. Света купалась в достатке, пока носила малышку. И после я покупал ей всё — что хотела, что просила, что ей было нужно. Деньги решали все её прихоти, но не решали главного — я так и не смог её полюбить.
Я долго пытался принять хотя бы эту часть. Пока не начал принимать иное. Я скучал по своей Веронике и ничего не мог с этим поделать. Долгие полгода ходил к специалисту, чтобы мы вместе попробовали построить моих тараканов в голове по струнке. Это было чертовски сложно. Вываливать психологу свои проблемы, которые я сам же и создал. Слушать, как он раз за разом вытаскивает из меня то, что я пытался спрятать даже от себя самого. Но благодаря ему я хоть немного выдохнул. Я стал больше понимать, что мне вообще нужно от этой жизни.
Я начал работать ещё больше. Да так, что сестра не могла нарадоваться. Она не успевала отрисовывать эскизы для моих проектов, а её мужья шутили, что я стал трудоголиком из-за "жены-стервы".
"Потому что дома не хочешь быть", — смеялись они, и в этих словах была доля правды.
Хотя, надо отдать им должное, поддерживали они меня больше, чем кто-либо. Как и Веронику.
Я ходил к психологу долгие пять месяцев. Постепенно он открывал мне новые темы для размышлений, давал шанс переосмыслить что-то, что-то преодолеть. Я почти что болью, кровью и слезами выстрадал то несчастное воспоминание о том, что в тот вечер было.
Света. Её глаза, её голос, её слёзы. И моя вина. Всё это превратилось в один сплошной кошмар, из которого я пытался выбраться.
Я поднимаю стакан, делаю первый глоток. Виски обжигает горло, но мне всё равно.
Это было так сложно, что, когда я всё это вспомнил, меня будто ушатом холодной воды окатили. Сердце сжалось, дыхание перехватило, и я несколько минут просто сидел в тишине, глядя в одну точку, не в силах осознать масштаб своей ошибки. Это было как удар в грудь — внезапный, болезненный, выбивающий воздух из лёгких. Я не мог принять то, насколько сильно я ошибся. Насколько глубоко зашёл в своём безразличии и эгоизме.
А ещё меня добивала мысль о том, каково было самой Веронике. Какую боль она пережила, выслушивая мой пьяный, бессвязный трёп. Вспоминать об этом было невыносимо. Её глаза, всегда такие тёплые, в ту ночь, наверняка, были залиты слезами. Я пытался представить, как она это вынесла, как смогла сохраниться, не разорвать всё, что у нас было. Но представить это оказалось ещё больнее, чем вспоминать собственные ошибки.
Я ненавидел сам себя. Ненавидел за слабость, за глупость, за слепоту, которая довела до этого. В голове крутились тысячи мыслей. Я говорил об этом с друзьями — с Марком и Кириллом. Они слушали, пытались поддержать, но я чувствовал, что никто из них не может дать мне того ответа, который я искал. Я пытался узнать, как она. Хотел извиниться, просить прощения, кричать о том, что мне жаль, что я готов исправить всё, лишь бы она больше не страдала.
И жил в агонии несколько месяцев, начиная полностью игнорировать Свету. Хотя у нас все эти месяцы после нашего окончательного развода с ней было так же… Никак. Я не мог с ней находиться рядом, а она восполняла внимание в многочисленных и случайных любовниках… Всё…
Всё оказалось проще. В нашей истории… Изменщики кто угодно, но не мы с Вероникой.
А Веронике не нужны были мои извинения, мои оправдания, мои попытки загладить вину. Она заслуживала большего. Она заслуживала того, чтобы я просто перестал быть источником её боли.
Я должен был избавиться от своих чувств. Выбросить их из сердца, как хотел, чтобы это сделала Света. Избавиться от всего, что заставляло меня снова и снова возвращаться к этим мыслям, к этим ошибкам. Чтобы Вероника больше не страдала. Чтобы она смогла дышать свободно, жить спокойно и не нести груз моего прошлого.
Но так и не смог.
***
Дорогая гостиница возвышалась на прибрежной линии, словно величественный дворец, созданный не для простых смертных, а для избранных. Фасад здания был облицован кремовым итальянским мрамором, который под лучами солнца сиял, словно отполированное золото. Входная группа выглядела внушительно: массивные стеклянные двери, обрамлённые позолоченными колоннами, открывались автоматически, едва кто-то подходил. Над дверями висела изысканная вывеска с названием отеля, выполненная из бронзы, отполированной до зеркального блеска: "La Mer Royale".
Идеальное место, почти райское, для моей задумки.
Крыльцо было широким, выложенным плиткой из натурального камня, с идеально ровными ступенями, ведущими к огромному фойе. По бокам от входа стояли высокие мраморные вазы с живыми цветами — розы, орхидеи и нежные лилии, чьи тонкие ароматы смешивались с солоноватым бризом моря. У самого порога гостей встречали улыбчивые швейцары в идеально отглаженных костюмах, готовые в любую секунду помочь с багажом или открыть дверь.
Внутри гостиницы царила атмосфера утончённой роскоши. Я слишком долго выбирал гостиницу, решив, что в этой командировке должно быть идеально всё. Высокие потолки украшали массивные хрустальные люстры, которые переливались всеми цветами радуги, отражая солнечные лучи, проникающие через огромные панорамные окна. Полы были покрыты мозаикой из натурального камня — здесь белый мрамор плавно переходил в чёрный оникс, создавая изысканные узоры, похожие на морские волны. В центре фойе располагался фонтан с подсветкой, из которого струи воды поднимались в воздух, разбиваясь на мельчайшие капли, искрящиеся, как бриллианты.
Гостиница располагалась так близко к морю, что каждый номер мог похвастаться панорамным видом на бескрайний горизонт. С балконов открывался вид на частный пляж, где белоснежные шезлонги стояли ровными рядами под изящными зонтиками, а сотрудники отеля бесшумно разносили прохладительные напитки гостям.
Погода здесь была всегда как по заказу. Лёгкий морской бриз приносил с собой свежесть, смешиваясь с ароматами цветов, которые росли на территории гостиницы. Сад, обрамляющий здание, был спроектирован лучшими ландшафтными дизайнерами: ровные дорожки, обрамлённые кустами лаванды и жасмина, вели к бассейнам с бирюзовой водой.
На крыше отеля располагался ресторан, где столики, накрытые белоснежными скатертями, стояли прямо под открытым небом. Здесь гости наслаждались утренним кофе или изысканным ужином, наблюдая, как солнце садится прямо в море. Шеф-повар, обладатель звёзд "Мишлен", готовил блюда из свежих морепродуктов, а профессиональные сомелье предлагали лучшие вина со всего мира.
Всё в этой гостинице дышало богатством и элегантностью. От идеально подогнанных деталей интерьера до ненавязчивого, почти телепатического сервиса, который угадывал желания гостей.
Я надеваю солнечные очки и спускаюсь по широкой мраморной лестнице гостиницы. Утренний воздух свежий, наполненный лёгкой солоноватой прохладой, которая смешивается с ароматом кофе и цветов из сада. Солнце уже высоко, но не обжигает — его тепло мягко ложится на кожу, как тонкий, бархатный плед. Я чувствую себя, наконец, легче, чем за последние два месяца. Спустя две недели после развода со Светой мне, наконец, хорошо.
Душевные раны, конечно, сложно назвать "хорошим разрешением ситуации", но я потихоньку их зализываю. Они всё ещё ноют, как старые шрамы, которые не дают себя забыть, но в этом месте, среди беззаботного шума моря и тепла южного солнца, я начинаю дышать.
Хорошо, что о Свете я ничего не знаю все эти дни. Несколько недель. Она словно испарилась из моей жизни, будто её и не было. И это устраивает меня абсолютно. Она пропала, и я очень сомневаюсь, что будет мстить. Я заткнул её правильно. Не зря я собирал на неё компромат так тщательно. Эти документы — моя страховка, мой оберег от её истерик и попыток что-то доказать. Я не просто так всё продумал до мелочей.
Так что да, я почти что гений.
Мне нравится, что организаторы презентации смогли выбрать такое идеальное место для мероприятия. Южный город, где с террасы открывается вид на море, а свежий бриз приносит с собой прохладу, перемешанную с ароматом сосен и цветов. Среди серых будней это как глоток свежего воздуха — возможность вырваться из рутины, сменить обстановку и заодно насладиться тёплыми лучами солнца.
Я захожу в огромный купол-террасу, и меня захватывает сочетание простора и изысканности. Свет проникает через стеклянные стены, заливая всё пространство мягким золотистым светом, который отражается от столов, сервированных тонким фарфором и бокалами из хрусталя. Полы выложены светлым камнем, который холодит под подошвами, а по всему залу расставлены высокие вазоны с живыми цветами. Вдали, за прозрачными стенами, виднеется бескрайняя линия моря, где волны лениво накатываются на белоснежный песок.
Здесь представлена целая плеяда крутых шеф-поваров из ближайших городов. Они устраивают неделю мастер-классов, дегустаций и показательных выступлений. Это место буквально создано для гурманов, которые готовы платить за возможность прикоснуться к кулинарному искусству. Я с большим трудом вытащил два билета для Вероники и Алека. И, конечно, для себя.
Для Алека — только чтобы не вызывать подозрений.
Я делаю несколько шагов внутрь, наслаждаясь прохладой помещения, и вдруг замечаю её. Она выделяется даже издалека. Едва я захожу в этот шикарный зал, мой взгляд автоматически притягивается к её фигуре. Она стоит у одной из стен, у окна, через которое открывается вид на море, и кажется, что её силуэт очерчен солнечным светом. Её волосы переливаются в лучах, а лёгкое платье подчёркивает её фигуру, двигаясь вместе с каждым дуновением ветра из открытых окон стеклянного купола.
Я замираю на секунду, но быстро беру себя в руки. Глубокий вдох, и я напоминаю себе, зачем я здесь. Здесь я не случайный гость. У меня есть цель, и я не собираюсь дать себе отвлечься, даже если это место буквально пропитано спокойствием, расслабленностью и соблазном забыться.
Но черт возьми, она такая шикарная… Тонкая талия, плавные, сладостные округлости — её фигура словно создана для того, чтобы на неё смотрели. И я смотрю. Смотрю, как её платье подчёркивает каждый изгиб, как пиджак слегка спадает с плеч, придавая её образу ту самую непринуждённую элегантность, которая заставляет сердце биться быстрее. Она расслабилась. Её лицо светится, движения лёгкие, естественные. И да, она начала нормально кушать. Это видно. Щёчки снова стали чуть округлыми, а худоба, которая раньше так пугала, исчезла.
Меня это не может не радовать.
Когда Таня рассказала мне всё, что происходило с Вероникой, меня будто ударили по голове. Сначала я сидел как парализованный, слушая её. Таня не сразу захотела говорить. Она молчала, прятала глаза, аккуратно ковыряла вилкой ужин, на который я её пригласил. Её лицо выдавало внутреннюю борьбу. Наверное, ей было сложно. Сложно предавать подругу, сложно рассказывать правду, которую она, возможно, обещала никому не говорить.
Но она рассказала. Не всё, я уверен. Таня держала что-то при себе, но и того, что она выдала, было достаточно, чтобы меня выбило из колеи. После её слов я больше не сомневаюсь: Вероника родила ребёнка от меня.
Я вспоминаю её разной. Когда-то ветреной, весёлой, легкомысленной, с огоньком в глазах. Она танцевала стриптиз, жила так, как хотела, и меня это не смущало. Напротив, я восхищался её свободой, её умением быть яркой. Но с тех пор всё изменилось. Со мной она стала другой. Преданной. Верной. Нежной. Она стала матерью, но осталась той женщиной, которую я любил с самого начала. Она изменилась, но не утратила своей элегантности. И это делает её ещё более удивительной.
Я люблю её. Чёрт возьми, я люблю её. И это больше не просто привычка или мимолётная влюблённость. Это больше, чем привязанность или желание быть с ней рядом. Это чувство, которое пронизывает всё, что я делаю, всё, что я чувствую, всё, о чём я думаю. Это любовь, которая не просит разрешения. Она просто есть.
Я смотрю на Веронику издалека. Она стоит у окна, свет играет в её струящихся волосах, которые мягко ложатся на плечи. Тонкое короткое платье подчёркивает её стройные ноги, а золотые украшения на шее и запястьях блестят в лучах солнца, словно она сама излучает свет. Я не могу оторвать от неё взгляда добрых десять минут, а она общается с Алеком и никого не видит.
Мир переворачивается. В груди будто что-то сжимается, дыхание становится тяжелее, как будто воздух внезапно исчез. Я не могу дышать, когда смотрю на неё. И я не могу жить без неё.
Я ошибся. Это факт. Облажался. Бесспорно. Я потерял её из-за своих ошибок, своей слепоты, своего упрямства. Но я верну её. Я сделаю всё, чтобы вернуть её. Потому что она — моя. Она всегда была моей, и я никогда её не забуду.
Каждый шаг, который я делаю к ней, пропитан этим чувством. Я иду, чтобы исправить всё. Чтобы снова заслужить её. Потому что я не могу иначе.
— Добрый день, — раздаётся знакомый голос, и у меня сердце пропускает удар. Звук словно отзывается где-то глубоко внутри, пробегая током по всему телу. Я медленно оборачиваюсь, стараясь не выдать своего замешательства, и осознаю, что до сих пор держу хвостик креветки губами.
Осторожно поднимаю взгляд, и вот он. Стоит прямо передо мной. Стильный, красивый, со своей неизменной аурой уверенности. На шее поблёскивают тонкие цепочки, которые он носит, сколько я его помню, а на запястьях виднеются кожаные шнурки. Это его фишка. Даже в повседневной одежде он выглядит так, будто только что сошёл с обложки модного журнала.
Сегодня он явно не в рабочем режиме. На нём нет строгого пиджака, и вместо идеально выглаженной белоснежной рубашки — льняная серая рубашка. Что-то более свободное, расслабленное, но, всё равно, чертовски стильное. Его волосы сегодня немного взъерошены, не так идеально уложены, как обычно, а пара непослушных прядей падают ему на лоб. Но, господи, какой же он шикарный…
Я не могу отвести от него взгляд. Каждая деталь его образа кричит о том, что он человек, который знает себе цену. И это не только про одежду. Это про его осанку, про его уверенный взгляд, про лёгкую полуулыбку, которая почему-то заставляет меня почувствовать себя совершенно незащищённой.
Но главное — откуда он тут взялся?!
— Добрый день, Роман! — Алек рядом со мной, отмер первым. Его голос звучит ровно, почти дружелюбно, но я чувствую, как он напрягся.
Рома кивает, слегка приподнимая подбородок, и его взгляд опускается ниже… прямо на мои губы. Губы, которые всё ещё сжаты вокруг хвостика креветки. Я чувствую, как щеки начинают гореть, и резко кладу креветку на тарелку, стараясь выглядеть невозмутимо, хотя внутри меня всё кипит. От неожиданности и от радости, скорее.
— Какими судьбами? — продолжает Алек, всё так же спокойно, но я слышу в его голосе скрытый интерес.
Роман ненадолго задерживает взгляд на мне, словно оценивая, разглядывая, а потом возвращает его к Алеку. Его лицо сохраняет невозмутимость, но в глазах мелькает что-то едва уловимое — то ли вызов, то ли лукавство.
— Это мой партнёр организовал выставку и презентации, — улыбнулся бывший, и от этой улыбки меня слегка передёрнуло. Она была той самой — его фирменной: тёплой, располагающей, но где-то в глубине всё равно скользил оттенок самоуверенности. — Я тут кто-то вроде приглашённого гостя, но на самом деле просто приехал к морю. Как вам тут? — его взгляд снова скользнул по мне, задержался на моих губах. — Вижу, тебе вкусно.
Рома сглотнул, словно сам захотел попробовать ту креветку, что была у меня в руках. Или даже забрать её прямо из моих губ несколько секунд назад. Но я слишком голодная, чтобы играть в его игры. Быстро отправляю оставшуюся креветку в рот, и на мгновение мне кажется, что он разочарован.
— Вкусно, — признаюсь, стараясь говорить спокойно, хотя его взгляд заставляет меня нервничать. — Мне Таня передала билеты… Это ты?
— Я, — коротко кивает он, чуть приподняв бровь, будто удивлён, что я вообще задаю этот вопрос. — Нет смысла таить. Подумал, это хороший вариант для вас вдохновиться и отдохнуть. И никаких подводных камней.
Его тон был настолько нейтральным, что я не сразу поняла, пытается он быть искренним или всё же играет в свои старые игры. Рома тем временем подошёл так близко, что я почувствовала лёгкий аромат его парфюма — свежий, с нотками цитруса и древесины. Этот запах всегда действовал на меня странным образом — одновременно успокаивал и выбивал из равновесия.
Он протянул руку к тарелке и схватил канапешку с креветкой, такую же, какую я только что ела.Он медленно откусил, пожевал, а потом нахмурился, слегка прищурив глаза.
— Это тартар? Креветка с тартаром? — спросил он, явно пытаясь понять, что именно только что съел.
На его лице промелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с удовольствием.
— Скажи, необычно! — подхватываю я, чувствуя азарт, когда вижу, как его взгляд невольно смягчается. Ему понравилось. Я это знаю. И почему-то эта маленькая победа заставляет меня улыбнуться чуть шире, чем нужно. Я победно усмехаюсь Алеку.
— Алек считает это простым, — продолжаю я, кидая короткий взгляд на Алека, который молча наблюдает за нашей беседой, словно оценивает её со стороны. — А я хочу попробовать ввести похожую подачу, хотя бы проработать!
Рома чуть приподнял бровь, снова посмотрев на меня. В его глазах мелькнуло что-то… Интерес? Или, может быть, восхищение?
— Интересная идея, — произнёс он, наконец, и снова взглянул на канапе в своих руках. — Хотя простота иногда и есть ключ к успеху.
Его голос звучал спокойно, но я чувствовала, что он наслаждается этим разговором. Словно мы снова вернулись в те дни, когда могли обсуждать что угодно, спорить, смеяться, делиться планами. И это странное ощущение из прошлого обжигало меня изнутри.
— Если взять ещё и тигровые, — говорит Рома, словно читая мои мысли или подслушав наш разговор несколько минут назад. Его глаза чуть прищурены, а голос звучит так уверенно, будто он уже тысячу раз обдумал этот рецепт. — Хотя нет! Чтобы ощутить крутой вкус креветки, нужно брать эти мелкие! Настька их любит, — он неожиданно улыбается, в этой улыбке есть что-то тёплое, домашнее. На мгновение я даже забываю, что передо мной тот самый Рома, который когда-то выворачивал меня наизнанку своими поступками.
— А что? — спрашивает он, складывая руки на груди. Его поза расслабленная, почти небрежная, но в глазах искрится азарт. — Представь: спелый авокадо, креветка, немного лимона и томатики… — продолжает он, увлечённо фантазируя, словно это не просто идея на ходу, а картина, которая уже сложилась у него в голове. Голодная я едва ли не громко глотнула жадную слюну.
— Это просто, — хмурится Алек, перебивая его. На его лице появляется лёгкое недовольство, которое он, впрочем, старается скрыть за деловитостью. Он так не любит, когда в его работу лезут посторонние… — Не для нашего уровня… Разве что в каком-нибудь рыбном ресторане попробовать, — добавляет он, словно даёт идее шанс выжить только в рамках конкретной концепции.
Но, несмотря на это, Алек всё равно достаёт телефон, фотографирует блюдо и быстро записывает что-то в свой ежедневник. Его перфекционизм и стремление к идеалу всегда заставляют его брать на заметку даже то, что он считает незначительным.
Мы идём дальше, пробуя вкусняшки, которые предлагают местные шефы. Я наслаждаюсь каждым кусочком. Сегодня я ем от души, словно месяц сидела на строгой диете. И, честно говоря, присутствие Ромы совершенно не напрягает.
Он ходит рядом с нами всё остальное время, и, к моему удивлению, очень живо общается с Алеком. Они обсуждают какие-то мелочи, шутят, иногда спорят. Их диалог звучит легко, непринуждённо, и на фоне этого я чувствую себя немного свободнее.
Я украдкой смотрю на Рому, пока он говорит. Он выглядит… хорошо. Нет, он выглядит отлично. Улыбка на его лице кажется искренней, движения расслабленные, а глаза светятся каким-то внутренним спокойствием. Он словно сбросил с себя груз, который носил так долго. Что-то в нём изменилось, и этот новый Рома определённо вызывает у меня любопытство.
Может быть, он действительно решил все свои проблемы?
Эта мысль греет меня. Может, он наконец взялся за ум. Может, перестал терпеть Свету и её манипуляции, её постоянные истерики. Она ведь так наследила не только в его жизни, но и в моей.
Да и, если серьёзно… Ну, не так выглядит счастливый человек в браке. Я видела его — угнетённого, уставшего, загнанного в угол. Он рядом с ней был совсем другим.
А сейчас он другой. Он улыбается. Он выглядит свободным.
Но что будет, если я его прощу?
Этот вопрос застревает в голове противной занозой. Я даже не сразу замечаю, как Алек что-то говорит, а Рома коротко шутит в ответ, вызывая лёгкий смех вокруг. Всё это время я думаю о том, что прощение — это не просто слово. Это новая точка отсчёта. Это шаг, за которым последует что-то большее.
Но готова ли я?
Да, он ошибся. Стал жить с ней, хоть и долго тянул с нашим разводом, спал с ней… скорее всего… я тоже не идеальна и у меня был мужчина после рождения крохи… но это даже сложно было назвать сексом. Ему, Артуру, то есть, понравилось, конечно. А мне было горько…
***
— …Хорошо, что на кухне были повара и вовремя исправили ситуацию! Не то открытие бы пошло… по одному месту! — чуть подвыпивший Алек рассмеялся, откинувшись на спинку дивана. Его глаза блестели от выпитого, а голос звучал громче обычного, с лёгкими нотками хмельного задора.
— Я и не думал, что там чуть пожар не произошёл! — поддержал его Рома, запрокинув голову и громко рассмеявшись. Этот смех такой живой, заразительный, что даже я не смогла удержаться от улыбки. — Всё выглядело грандиозно, как будто всё шло идеально!
— Мы даже Вероничке ничего не говорили! — добавил Алек, всё ещё весело смеясь, и махнул рукой, будто отгоняя саму мысль о том вечере. — Она и так не присела за весь день и вечер, как и Танюшка. Но если бы узнала ещё и про это… — он закатил глаза и снова засмеялся, почти облокотившись на Рому.
— Так что… — Алек не успел договорить, как у него зазвонил телефон. Он быстро выключил звук, мельком взглянув на экран, и поставил стакан с ромколой на стол.
— Я пойду спать. Поговорю с женой и спать, — сказал он, поднимаясь с дивана. Немного покачнувшись, он усмехается, смотря на меня. — А то наговорю тут на штраф…
— Брось, дорогой, — я улыбнулась, глядя на него. — Ты такой у меня талантливый, что я скорее себя оштрафую.
Алек, уже направляясь к двери, обернулся и подмигнул:
— Ты такая шикарная, дорогая, что я оплачу этот штраф. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи… Ром, — кивнул он другу. — Ты останешься?
— Пусть, — коротко отвечаю за него. — Может, мы поговорим…
Рома кивает, и Алек уходит, оставляя нас вдвоём. Дверь за ним мягко закрывается, и в номере воцаряется уютная полутьма. Только свет от бра на стенах и мягкие отблески шампанского в моём бокале освещают комнату.
Я откидываюсь на спинку дивана, позволяя себе расслабиться. Впервые за год я пью шампанское, и не просто пью — наслаждаюсь. Бокал приятно холодит пальцы, а пузырьки мягко щекочут язык, поднимая настроение с каждым глотком. Я тихонько улыбаюсь, глядя на золотистую жидкость. Уже вторая бутылка. Голова приятно кружится, словно мысли наконец отпустили, и я могу просто быть здесь и сейчас, без лишних тревог и переживаний.
Шампанское стреляет в голову мягко, будто укутывает меня тонким шёлковым покрывалом. Мне тепло, легко, хорошо.
Рома сидит напротив, его взгляд расслабленный, но внимательный. Он молчит, но его молчание совсем не тяготит. Напротив, оно создаёт ощущение спокойствия, будто он знает, что торопить этот момент не нужно. Мы оба просто наслаждаемся тишиной, редким чувством безмятежности, которое бывает так редко в нашей жизни.
Вкус шампанского — терпкий, с едва уловимой сладостью, — идеально сочетается с атмосферой номера.
Полумрак, создаваемый светом дорогих торшеров, создаёт волшебное настроение. Хочется отпустить прошлые обиды, оставить их за дверью… Я хочу. Так сильно хочу начать всё заново с ним, что просто не смею думать уйти или выгнать его.
Противоположная стена — это огромные панорамные окна, за которыми простирается ночное море. Огни далёких яхт мерцают на горизонте, отбрасывая блики на воду, и я на мгновение отвлекаюсь, глядя туда, надеясь, что волны помогут мне успокоить мысли. Но в отражении стекла вижу его — напротив, на кожаном диване, сидит мой бывший. Он молчит, но его взгляд — настороженный и внимательный — не отпускает меня ни на мгновение. Мы не виделись всего ничего, но именно сегодня словно должна решиться наша судьба.
Я делаю ещё один глоток шампанского, пытаясь скрыть лёгкую дрожь в руках. Звук пузырьков тихо шипит в бокале, заполняя тишину, которая кажется слишком густой, слишком насыщенной. Кажется, её можно есть ложкой… В воздухе витает аромат дорогого дерева и лёгкий оттенок цитрусовых. Его парфюма.
Я поднимаю глаза, наконец, решившись встретиться с его взглядом. Убегать больше некуда. Бокал в моей руке опустошён наполовину, и я ставлю его на столик рядом. Тонкий хрустальный звон от соприкосновения стекла с мраморной поверхностью кажется слишком громким.
— Ты изменилась, — наконец, произносит он, и его голос разрезает тишину, как нож. Слова звучат спокойно, но я чувствую, как они проникают глубже, чем должны. — Я имею в виду, после твоей работы в клубе. Увы, я понял это только недавно. Но ты стала очень хорошей мамой и отличной женой. Я и мечтать не смел, что всё будет именно так.
— Потому что хочу семью, - пожала плечами. - Это логично. Я никогда и не была карьеристкой. Просто желала быть ЗА мужем и думала, что с тобой у меня это получится… Впрочем, у меня так и получилось. Я долго считала себя именно ЗА мужем. За тобой…
Я опускаю взгляд и снова поднимаю бокал, чувствуя, как алкоголь слегка согревает горло.
— За твою свободу, — говорю негромко, стараясь придать голосу легкость, которой на самом деле нет.
— Это так очевидно? — он улыбается, чуть наклоняя голову набок, как будто действительно удивлен. Поднимает свой стакан, и мы пьем.
— Да-а, — тяну, держа стакан в руках, будто это спасательный круг. — Ты выглядишь… таким счастливым. Словно кто-то держит твои губы и не дает им расслабиться. И не улыбаться. — Я хмыкаю, почти не замечая, как мои слова звучат чуть колко.
— Может, это потому, что я с тобой? Наедине? — Его голос мягкий, но в нем проскальзывает что-то большее.
— Может, — пожимаю плечами, отводя взгляд. — Я не знаю… Что тебя сейчас может сделать счастливым.
— Я не особо изменился за этот год. А ты?
Я вздрагиваю, как будто эти слова на секунду вскрыли что-то, что я тщательно прятала.
— И я… — отвечаю неопределенно. Глядя в бокал, решаюсь. — Хочешь… Мы поговорим?
Я поднимаю глаза, и в его взгляде тут же отражается моя боль. Моя неуверенность. Но я вижу, что он тоже хочет этого. Хочет понять, объяснить, поговорить.
— Хочу, — говорит он просто.
— Тогда говори. Первый. Почему все вот так произошло.
Он смотрит мне в глаза. Долго. Не отводит взгляда, хотя я вижу, как это дается ему с трудом.
— Давай сперва напьёмся. Иначе… я не смогу, — его голос звучит глухо, но я знаю, он не лжёт. В его глазах скользит усталость или сожаление, но я не хочу всматриваться слишком глубоко. Не сейчас.
Я молча киваю, и мы снова тянемся к бокалам. Стекло приятно холодит пальцы, и я, не задумываясь, делаю смелый глоток. Мы слишком много сегодня должны обсудить.
Мы долго говорим на отвлечённые темы. О Тёме, тщательно избегая всего, что касается Евы. Он шутит, и я смеюсь — слишком громко, слишком легко, хотя внутри всё сжимается. Мы говорим обо всём и ни о чём одновременно, как будто боимся коснуться чего-то важного, того, что так и висит между нами.
Немного позже мы переползаем на пол, садимся перед огромным окном, которое выходит прямо на море. Я переодеваюсь в футболку, в которой собиралась спать, а он одалживает второй халат, заворачивается в него так, что видно только его лицо и руки, торчащие из рукавов. Оба ловим этот момент тишины, слушаем, как волны с лёгким шорохом накатываются на берег. Мы глушим свет, чтобы хоть немного было видно воду, неяркий свет луны отражается в окнах. И дальше пьём.
Раньше мы могли так проводить вечера — просто разговаривать, потягивать ром, вино или чай, неважно. Мы с ним всегда могли говорить обо всём, открыто, без оглядки. Но сейчас я чувствую что-то другое. В воздухе висит напряжённость, словно каждый из нас думает о чём-то важном, но не решается сказать.
Странно, что мы не поговорили с самого начала…
— Почему всё так произошло? — наконец, не выдерживаю, накручиваю на палец прядь волос и смотрю на него. Его глаза сосредоточены на бокале, но я вижу, как его пальцы чуть сильнее сжимают стекло. — Почему мы тогда на эмоциях… поступили вот так?
Мой голос звучит тише, чем хотелось бы. Я знаю, что этот вопрос висел в воздухе, ждал своего часа. Мы оба его избегали, как будто боялись, что ответ может быть пугающе простым или, наоборот, слишком сложным.
Он молчит, смотрит в окно, словно там, в тёмной глади моря, можно найти ответ на всё. Я наблюдаю за ним, пытаясь угадать, какие мысли проносятся у него в голове. Его лицо лишено эмоций, но по напряжённой линии плеч и тому, как он чуть сильнее сжимает бокал, видно, что внутри него происходит буря.
— М, ну, например, потому, что мы не до конца верили друг другу, — наконец, произносит он, медленно и осторожно, словно подбирает слова. Его голос звучит тихо, почти шёпотом, но я слышу каждое слово. — Хм, только не начни думать лишнее. Я попробую объяснить.
Я молчу, давая ему возможность продолжить, и чувствую, как напряжение между нами нарастает. Он сглатывает, будто собирается с мыслями.
— Да, мы любили друг друга, доверие было. Мы жили вот так же, как и сейчас. Проводили время вместе, говорили обо всём, делили нашу жизнь на нас двоих, растили сына. У нас и сейчас сходятся взгляды в воспитании детей. Это круто! — Он делает паузу, словно сомневается, стоит ли продолжать, но всё-таки решается. — Но я могу объяснить свои мысли и чувства, а ты попробуй понять.
Я киваю, хотя ему это, возможно, и не видно. В груди нарастает тревога, но я стараюсь оставаться спокойной.
— Когда я услышал от неё, что ты спишь с Алеком… и что давно, — его голос звучит глухо, будто эти слова причиняют ему боль даже спустя столько времени, — я не смог больше нормально и адекватно думать. Я почему-то решил, что Свете незачем врать. А тебя… тебя решил не слушать. Словно после её слов ты резко перестала быть моей женой. Словно Алек забрал у меня тебя, словно лишил части жизни, и не осталось сил бороться.
Он тяжело выдыхает, и я вижу, как его плечи опускаются. Это признание даётся ему нелегко.
— Я долго думал, когда начал посещать психолога, что мне нужно найти силы. Вытрясти всех, узнать правду. Не знаю, сжечь эту ведьму на огне, если не скажет правду… но по факту, я виноват тоже. Не поверил. Не понял. Не проверил…
Слышу, как его голос слегка дрожит, и понимаю, что он вспоминает всё это так же живо, как и я.
Я молчу, позволяя его словам осесть в тишине, прежде чем решаюсь ответить.
— Знаешь, это похоже на меня… — тихо говорю, смотря на него. — Но с одним «но». У меня не было сил бороться, потому что это было бесполезно — это раз. Ты уже тогда решил. И я не смогла бы против твоего упрямства идти. — Я вздыхаю, вспоминая всё то время, когда казалось, что всё вокруг рушится. Каждая мысль разрушала рассудок. — У меня была цель сделать так, чтобы Тёма не почувствовал этого — это два. Потому ты с ним виделся, когда хотел. Ты его отец.
Он кивает, погружённый в свои мысли, а я продолжаю:
— Ну и третье… Я хотела сохранить Еву. Я видела, как было больно Кате, и хотела ещё одного ребёнка. И потому я просто сдалась, чтобы малышка была здоровой.
Молчание повисает между нами, глубокое и тяжёлое. Я вижу, как его пальцы немного дрожат, когда он ставит бокал на пол.
— Она моя? — тихо спрашивает он, не поднимая глаз, словно боится услышать ответ.
— Твоя, — уверенно киваю, чувствуя, как всё напряжение этого вопроса, наконец-то, растворяется. — У меня в браке с тобой и мысли изменить не было, — хмыкаю, хотя в душе понимаю, что эта правда теперь важнее всего.
Он сидит молча, не двигаясь, словно переваривает мои слова. В его взгляде что-то меняется — медленно, постепенно, как будто этот разговор, наконец-то, состоявшийся, стал для нас обоих своего рода освобождением. Я чувствую, как напряжение, висевшее в воздухе всё это время, начинает ослабевать, но одновременно с этим возникает новое чувство — что-то необратимо изменилось.
— Я тоже тебе не изменял, — вдруг говорит он, и его голос звучит тихо, но уверенно. — Я вспомнил. То ли психолог помог, то ли я сам заставил себя вспомнить… Она тогда просто сфотографировалась рядом со мной и всё. — Он замолкает, будто проверяя мою реакцию, но я молчу, продолжая слушать. — Да и я проверил архив камер… Я... я не мог бы закончить так быстро.
Я смотрю на него, пытаясь понять, зачем он говорит мне это сейчас, когда всё уже давно прошло, когда мы оба, кажется, решили, что ничего не вернуть. Его слова отдаются во мне отголоском, разбивая остатки той уверенности, которую я так долго строила в своей голове.
— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, и в моём голосе слышна усталость. — Вряд ли у нас что-то получится.
Клянусь, на лбу у меня горит чёткое «не верь мне». Я сама не верю себе в этот момент. Я знаю, что ему нельзя верить мне сейчас, потому что внутри всё кричит от противоречий. Внутри всё орёт: «Иди ко мне», а изо рта вырывается: «Вряд ли у нас что-то получится». Как будто я защищаю себя от чего-то, что слишком давно нужно было отпустить. Потому что нужно защищать как раз от этих разрушительных мыслей, а не от Ромы.
Он не отвечает сразу, лишь смотрит на меня, будто пытается понять, что скрывается за моими словами. Будто видит эту борьбу внутри меня, но не знает, как с ней справиться.
— Просто говорю о своих чувствах, — наконец, произносит он, и в его голосе звучит усталость, но какая-то новая искренность. — Наверное, это важно. Мне. Тебе.
Я отвожу взгляд, чувствуя, как внутри меня что-то надламывается. Слишком много всего накопилось, слишком много боли, обид и недосказанности.
— Почему ты подделала тест? — его вопрос звучит осторожно, но я знаю, что этот момент давно должен был наступить.
Я чуть улыбаюсь, но в этой улыбке больше горечи, чем радости. Ставлю подбородок на руку, опираясь локтями на колени, и смотрю в пол.
— Чтобы отомстить… — отвечаю я, и даже не могу скрыть, как тяжело мне это признать. — Не знаю, кому сделала хуже. — Я коротко усмехаюсь, понимая, насколько всё это больно и абсурдно. — Мне было больно. И я хотела сделать больно тебе.
Он продолжает молчать, давая мне пространство выговориться, и я вдруг чувствую, как слова вырываются наружу, словно я давно хотела их сказать, но не могла.
— Но по факту… — я вздыхаю, чувствуя, как голос становится тише. — Мы с тобой оба... облажались.
Молчание снова повисает между нами, но на этот раз оно не кажется таким гнетущим. Наоборот — оно освобождающее. Мы оба осознаём, что, наконец-то, признали свои ошибки, высказали то, что так долго копили внутри.
— Не сказал бы. Я думаю, ты умница, малы… Ника… — он смотрит на меня мягко и от его недоговоренной «малышки» у меня поджались пальчики на ногах. Это не законченное слово наполнено такой нежностью и заботой, что невольно вызывает тепло и трепет.
— Познакомишь с дочкой? — он хмыкает, пытаясь сдержаться. В его вопросе сквозит надежда и легкое волнение, словно он боится спугнуть этот момент. А я уже плачу, смотря на то, как его самого бьёт. Слёзы не от грусти, а от переполняющих чувств.
— Познакомлю, — всхлипываю. — Она такая хорошая девочка у нас… Невероятная просто. Доча — это маленькое чудо, источник радости и заботы. Тема повзрослел за этот год. Время изменило его, сделав более ответственным и внимательным. Он понимает, что нужно осторожно с ней, что она маленькая и хрупкая… но уже показывает ей все игрушки, делится и иногда кормит. Это взаимодействие между ними… Ну… вау! Это не передать словами. Говорит о ней… рассказывает, сколько она спала и как кушала. Как смеялась и почему плакала…
Я не сдерживаюсь. Говорю и говорю, понимая, что упустила столько всего… Эмоции переполняют меня, едва я вспоминаю о детках. Понимаю только сейчас, почему мне это говорит мой сын по вечерам. Теперь я вижу, что его рассказы — это его способ поделиться со мной их жизнями… Чтобы я знала всё.
Рома пододвигается ближе и вытирает быстро бегущие слёзы по щекам. Нежно, трепетно и едва касаясь, будто боясь, что я оттолкну.
Но я не смогу.
Мы замираем перед друг другом. Воздух между нами словно электризуется, наполняется чем-то неуловимым, но таким ощутимым. Я хочу кричать от боли и счастья одновременно — боль от того, как долго я ждала этого момента, и счастье от того, что он, наконец, здесь, рядом. А он просто смотрит мне в глаза — его взгляд глубокий, почти пронизывающий, обжигает и успокаивает одновременно. Его пальцы мягко касаются моей щеки, словно боятся нарушить хрупкость мгновения. Гладит, будто проверяет, реальна ли я. Его губы трогает легкая, почти неуловимая улыбка, такая теплая, такая родная.
Мы молчим, но наши глаза говорят за нас, крича о том, что мы так долго не могли сказать вслух. Вся наша боль, тоска, любовь — всё отражается в этих взглядах. И я утопаю в его чувствах, позволяя им захлестнуть меня с головой, как волной в бурю.
Мы тянемся одновременно, будто больше не можем терпеть эту мучительную близость. Его дыхание обжигает мои губы в тот самый момент, когда наши рты находят друг друга. Поцелуй — горячий, нежный, пронзительный — словно глоток жизни после долгого ожидания. Я чувствую, как всё внутри меня переворачивается, и мне хочется резко выдохнуть. Этот выдох получается шумным, почти отчаянным, и я молюсь, чтобы он не услышал, как громко бьётся моё сердце.
Мои руки сами находят его шею, обвивают её, притягивая к себе. Я чувствую, как он крепко прижимает меня к своей груди, а его руки — сильные, решительные, но такие нежные — обнимают меня, словно боятся отпустить. Его хватка уверенная, как будто он хочет дать мне понять: я здесь, я твой, и ты моя. Его запах заполняет всё моё сознание — тёплый, мужской, родной, неповторимый.
Ни один мужчина не сравнится с ним. Никто так не пахнет. Никто так не прижимает. Никто больше не заставляет меня чувствовать себя такой живой, любимой, настоящей. Никто так не любит меня… Как он.
Я села на его колени, обхватывая его ногами, от чего футболка задерлась до талии. Он запускает пальцы в мои волосы и немного сжимает их, осторожно распутывается и повторяет… Снова и снова. Снова и снова. Он выпивает мой поцелуй, он держит меня бережно. И все вокруг не имеет смысла. Я просто растворяют в нём. Живу им. Я стону в его губы, когда желание полностью завладевает моим телом и мне становится очень легко…
— Люблю… люблю… люблю, — целуя меня, шепчет он, переходя на шею и исследуя давно известные пути к моему сердцу и душе. Он водит губами по коже, обжигает нервы и со стоном толкается в попу членом, так привычно и так знакомо. Нетерпеливо. Жадно. Именно так он и всегда меня хотел. Словно хотел выпить меня, как самое интересное и дорогое вино…
— Позволь мне… — сглотнул, глянув на меня снизу вверх и царапал мою попу своими холодными кольцами. — Позволь мне вернуться к тебе. Я не могу тебя забыть. Не смогу забыть. Я жить без тебя едва могу…
— Я думала, совсем не можешь, — шепчу я ему в губы, наклонившись. — Я тоже не могу… без тебя все так… никак, — я улыбнулась. — Только мы начнем заново… С чистого листа.
— Я согласен, — кивнул Рома. — Я сам все напишу. Всю нашу жизнь на этом листе. А ты никогда не будешь сомневаться во мне. Никогда… Я люблю тебя, Вероника, — шепчет он. — Так сильно! Я схожу с ума и очень хочу ущипнуть себя за руку. Это не сон?
Я наклоняюсь, кусаю его и он шикает от боли.
— Не сон… — шепчет хрипло он. Отводит немного мою голову и кусает. Сильно и ощутимо впивается в шею, отодвигает трусики и резко врывается в меня. Я сжимаю ноги от неожиданности, мурчу ему в шею от удовольствия и сладко целую горячую кожу. Ровно там, где укусила. Его ладони накрывают мою попу, помогают мне двигаться. И с каждым движением, с каждым стоном, мы все близимся к небесам. Туда, где нас не ждут.
Но я уверена теперь, что он мне подарит этот чертов рай и тут.
***
От поцелуев дрожит все тело. Кожа воспламеняется от каждого касания. Он сладко целует мою спину, а я стону в его руках, подставляясь каждой ласке. Я давно не ощущала себя так расслабленно и хорошо… Я снова ощущаю себя самой шикарной Вероникой и просто не могу не дышать своим любимым…
— Ты была с кем-то? Встречалась?
— С Беляевым, — тихо и хрипло говорю. — Он однажды приехал на ужин. Я только стала чувствовать себя нормально и мы переспали. Если можно так назвать… Это было… Никак. Я сразу же сбежала и долго жалела об этом. Тогда хотелось умереть от пустоты и разочарования.
— Мы с тобой так… — Рома смотрит мне в глаза, когда прилег рядом и оперся на локоть. — Похожи. Впрочем, я уже раз пятый это говорю за сегодня…
— Почему ты так долго не давал мне развод?
— Потому что хотел разрулить это без него, — просто рассказывает он. Теперь, кажется, все можно. — Мы не спали, пока я был женат на тебе. Не знаю, важно это или нет. После взыграла обычная злость, но я не смог… не захотел с ней. Решил, что это пока что не главное. Мне нужно было поставить мозги в порядке, собрать больше доказательств, что она двуличная сука и пока бегает за мной, спала ещё с другими мужиками. В итоге пришлось сделать контракт. Для неё это было равносильно браку, и мне было интересно, чтобы она так думала. По факту же я просто отомстил за нашу испорченную жизнь.
— Как? — улыбнулась я.
— Ей грозит статья за воровство важных документов для конкурентов. Она этого не сделала, не додумалась бы, но теперь мы ее долго долго не увидим, — Рома усмехнулся.
— Жестко.
— Понимаешь, малышка, — он поцеловал меня в плечо. — она не убила никого. Не своровала и не сделала инвалидом. Она ничего не сделала из того, за что может понести наказание. Но она нам жизнь покорёжила. Я виноват не меньше и потому работал над собой и постоянно думал, как мне это исправить. Исправить то, что я не делал. Соучастником чего я стал. И тут я действовал только косвенно из-за тебя. Я защищал детей. И, если честно, что наших, что её дочь.
Мне нравится как он говорит о наших детях. Как маме это приятно слышать. Потому что он — их папа… Боже…
Следы снова скатились с глаз по щекам. Я падаю в подушку и громко всхлипываю.
— Дети — это верный фокус, — шепчу я.
— Конечно. Они способны нас сделать сильнее. Кто, если не мы? — усмехнулся он. — Я люблю тебя, малышка. Можно, я буду говорить это вечно? Я так налажал, что мне теперь до смерти не искупить свои грехи…
— Нет, — я ловлю его лицо и смотрю в глаза. — Прощу тебя прямо сейчас, если перестанешь быть таким сладким и вернёшь мне моего Рому… Прошу. Я его люблю не меньше, чем ты любишь Веронику, — усмехнулась я.
— Твой Рома… — мурчит мужчина, уткнувшись мне в плечо. — Ник… Малышка, я и мечтать не смел о том, чтобы снова быть с тобой… Я пытался дать тебе шанс быть счастливой…
— Хорошо, что ты понял, что я не могу быть счастливой без тебя, — шепчу ему в губы и впиваюсь в них. В нос бьёт родной и любимый запах, а всё тело льнёт, подставляясь под его руки. Я стону, забываясь и растворяясь в единственном любимом мужчине… Растворяясь под ним. Выгибаясь на его ласки. Всхлипывая, когда чувства переполняют тело, душу, сердце и другие органы чувств…
***
— И что? — Алек наклонился ближе, глаза блеснули с едва заметной насмешкой, и он прошептал:
— Он хоть понял, в какой стороне находится место, куда ты его послала?
Море раскинулось перед нами, бескрайнее и живое. Его поверхность переливалась всеми оттенками синего, от глубокого сапфира у горизонта до нежной лазури у берега, где волны, тихо шепча, выкатывались на золотистый песок. Солнечные лучи, словно теплые пальцы, скользили по воде, оставляя на ней сверкающие дорожки, будто кто-то рассыпал горсти бриллиантов.
Солнце висело высоко в ясном голубом небе, мягким золотым светом согревая всё вокруг. Его тепло проникало в каждую частичку воздуха, насыщая его лёгким ароматом соли и водорослей. Иногда лёгкий морской бриз приносил прохладу, играя с волосами и оставляя на коже едва заметную свежесть.
Пляж простирался вдоль берега, тёплый и мягкий, как бархат. Песок был мелким, почти пудровым, и приятно грел босые ноги. Вдалеке виднелись скромные дюны, поросшие колышущимися от ветра травами. На горизонте, там, где небо сливалось с морем в тонкой дымке, лениво тянулись линии облаков.
Шум моря был тихим и убаюкивающим: равномерный ритм накатывающих волн, которые то и дело разбивались о берег с лёгким всплеском, наполняя пространство покоем. Время будто застыло, растворившись в этой гармонии света, воды и воздуха.
Я не успела ответить, как за спиной раздался приглушённый хмык.
— Нет, не нашел, потому вернулся с кофе, — голос Ромы прозвучал так буднично, будто покупка кофе было главным событием этого дня. Он, не спеша, обошёл лавку, сел с другой стороны от меня и протянул мне горячий стаканчик. — А ты, Алек, слишком громко шепчешь.
Алек обернулся, удивлённо глядя на него:
— Ты что тут делаешь?
Но Рома не торопился отвечать, лишь внимательно следил за тем, как я принимаю кофе. Его пальцы на мгновение задержались на моих, пока я брала стаканчик.
— Вероничка… — Алек смотрел то на него, то на меня, словно собирался сложить из нас двоих какой-то сложный пазл.
Я улыбнулась и невозмутимо отозвалась:
— Дорогой, мы вместе… Ну, побегали и хватит. У нас дети.
— А ещё сильнейшие чувства, от которых… — Рома вдруг глубоко вдохнул, словно собирался произнести что-то важное, но его лицо внезапно озарила озорная улыбка. Он резко повернулся к морю и вдруг закричал: — Хочется кричать!
Его голос разлетелся над пляжем, смешавшись с шумом волн и криками чаек. Я только успела моргнуть от неожиданности, а потом, скользнув взглядом по его профилю, улыбнулась.
Идеальный. Абсолютно идеальный мужчина. Ветер трепал его волосы, морской бриз касался его кожи, и… Он снова мой. А может, он никогда и не переставал быть моим?
— Какие планы на неделю? — Алек, казалось, хотел разбавить атмосферу своим привычным деловым тоном. — Нам тут до субботы ходить на презентации.
Рома, не отрывая взгляда от моря, усмехнулся:
— Слушай, есть идея получше!
Он повернулся ко мне, его глаза ярко блеснули.
— Смотри, ты ходишь по презентациям сам, а я забираю Нику на эти дни себе! Как тебе идея?
Он подмигнул, и я не удержалась от улыбки. По мне, так идея была просто огонь. Второй медовый месяц! Или хотя бы сладкая неделька.
Я перевела взгляд на Алека, ожидая его реакции.
— Конечно-конечно… Но какая выгода мне? — приподнял бровь Алек, скрестив руки на груди.
Рома фыркнул, театрально откинувшись назад:
— О, уйма! Общение с крутыми поварами, еда, опыт... и довольный директор.
— Ты всё опошлить можешь, — Алек рассмеялся. Но, махнув рукой, добавил: — Забирай, так и быть. Только... с тобой она так ярко светится от счастья.
Я опустила глаза, чтобы скрыть улыбку, но сердце вдруг забилось быстрее.
Наконец, и они нашли общий язык.
Детский крик заставляет меня бросить всё и рвануть в гостиную. Семилетний Тёмка хохочет, глядя на то, как его младшие сёстры пытаются поделить розового зайца. Их тонкие ручки смешно тянут игрушку в разные стороны, и зайчьи уши болтаются, как будто он сам пытается сбежать.
Я быстро залетаю в детскую зону, где царит хаос: мягкие игрушки разбросаны по полу, один из плюшевых мишек прижат к стене, словно стал случайной жертвой битвы. Подхватываю обеих девчонок под животики, и они начинают дёргаться и хихикать.
Ева кричит, когда заец остаётся у сестры в руках, тут же в слезах начинает жаловаться, будто весь мир против неё. А Саша, довольная своей добычей, обнимает своего розового зайца так крепко, словно боится снова его потерять, и ласково прижимает к нему свою щёчку. Эта её привычка обнимать игрушки и так трогательно прижиматься к ним щёчкой так и осталась у неё с младенчества.
— Ну и где твой заец? — мягко спрашиваю я, улыбаясь ей.
— Вот! Саня забрала моего зайца! — хнычет дочь, всхлипывая так громко, что кажется, конец света наступил.
— Не забрала! — упирается Саша, ещё сильнее прижимая игрушку, её губы обиженно поджимаются. Я перевожу взгляд на Тёму, который, явно наслаждаясь зрелищем, сидит на диване с видом хулигана, притворно отводя глаза.
— Где Евин заяц? — мой голос звучит строго, словно я выношу приговор. Все дети на мгновение замирают. Девочки оборачиваются ко мне, широко раскрыв глаза, а Тёма, фыркнув, нехотя достаёт из-за спины второго розового зойца и протягивает его Еве.
— Та-ак, девочки, — я подхватываю обеих малышек крепче, их маленькие ножки беспомощно дрыгаются в воздухе. — Предлагаю Темку покусать. Вы как?
— Да-а! — дружно кричат дочки, забыв о ссоре, и с восторженным визгом бегут за братом.
Я же наслаждаюсь частым топотом детских ножек и улыбаюсь.
Саша стала жить с нами через пол года после того, как мы стали жить вместе.
В один из вечеров Рома приехал домой в странном настроении. С порога я почувствовала, что что-то не так: он был очень напряжён. За ужином он почти не говорил, его взгляд был рассеянным. Он покачивал бокал вина в руке, но даже не делал глотков. Мне хотелось спросить, что его тревожит, но я решила подождать, пока он сам заговорит. И пока дети доедят.
Едва няня поднялась наверх, чтобы уложить нашу малышку, а Тёмка убежал досматривать мультики, Рома, наконец, поднял на меня взгляд. Этот взгляд... Он был полон какой-то тяжести, словно то, что он собирался сказать, могло изменить всё.
— Я пойму, если ты скажешь "нет". Но я хочу удочерить Сашу, — его голос прозвучал глухо, будто слова давались с невероятным трудом. Он смотрел на меня, не отрывая взгляда, словно пытаясь заранее узнать, как я отреагирую на его слова.
— Что? — я замерла, ощущая, как моё сердце начинает колотиться быстрее. — Сашу? Дочь Светы?
— Сегодня мне звонили из интерната, — он сглотнул. Взял бокал, сделал глоток вина и тяжело выдохнул. — Она отказалась от малышки. Просто взяла и отказалась. Подняли архивы, историю… выяснилось, что я был когда-то записан в её свидетельстве о рождении как отец. Нашли и попросили найти родственников, чтобы они забрали малышку. Сперва ведь проверяют родственников. Но, думаю, когда их не найдется, ей быстро найдут семью. На младенцев очень высокий спрос.
У меня внутри будто что-то оборвалось. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. В памяти всплыли картины: маленькая Саша, её запах молока и детского крема, её тихое сопение во сне, её крошечные пальчики, цепляющиеся за мои. Было ощущение, что я падаю в бездну, где смешались боль, вина и злость. Я судорожно сделала глоток вина, но выпила слишком много и закашлялась, стараясь прийти в себя.
— А что с ней? — мой голос тогда прозвучал хрипло.
— Она подбросила Сашу к интернату с документами, — Рома отодвинул бокал и обхватил лицо руками. — Там была приписка, что Саша ей не нужна. Знаешь… я думал, что она так не поступит. Думал, что она любит малышку. Хоть как-то. Хоть немного… А она…
Его голос сорвался, и я видела, как он борется с эмоциями. Мне хотелось плакать, кричать, но вместо этого я сжала руки на коленях, чтобы сохранить спокойствие.
— Хорошо, — я кивнула, сама не веря, что произношу эти слова. — Я согласна.
— Уверена? — Рома посмотрел на меня так, будто ждал, что я изменю решение. Будто не ожидал от меня такой поддержки. — Это не наш ребёнок. Она рождена этой стервой.
— Не важно, кто её родил, Ром, — я еле сдерживала дрожь в голосе, но внутри меня разгорался огонь. Мне хотелось сию же минуту поехать к Свете и высказать ей всё, что я думаю. — Ребёнок не виноват, что у него такая мать. Мы найдём нужные слова, чтобы всё объяснить ей, когда придёт время. И мы воспитаем её так, чтобы она была счастлива каждую минуту своей жизни. Всех троих.
Рома посмотрел на меня с облегчением, смешанным с благодарностью. Это был тот редкий момент, когда мы понимали друг друга без слов. Он поднялся, подошёл ко мне и посадил на стол, благодарно и со всей своей любовью впиваясь в мои губы. А я обхватила его шею, счастливо отвечая на его ласки.
Саша была у нас уже через несколько недель. Я до сих пор помню тот момент, когда её маленькие руки обвились вокруг моей шеи. В тот миг все мои сомнения исчезли, и осталась только одна мысль: мы сделали правильно.
Сейчас это двухлетний ребёнок — счастливая, любимая, наша. Её звонкий смех наполняет дом, и я воспринимаю её своей. Я была с ней во все её болезни и видела первые шаги. Именно меня она назвала “мамой”, а Рому - “папой”. Малышка не дополнила нашу семью. Она стала тем самым последним пазликом в нашей жизни, без которого мы бы не смогли жить. Сашенька не рождена мной. Но моя душа была с ней ещё тогда, в ту ночь. И осталась с ней по сей день.
— Что за гонки! Хей, дамочка, вам штраф за превышение скорости на поворотах! - Рома ловит Еву и быстро целует в лобик. Она же пытается вырваться и снова бежать за братом. И муж отпускает её. Она быстро валит брата с ног и с победным кличем они обе начинают мстить за зайца.
— Ты всё? — улыбнулась, поднимая взгляд на него.
— Да, — муж ласково прижал меня к себе. — Дома не работается. Слышу крики малышек и хочется помочь покусать Тёму.
— Помоги, — рассмеялась я. — Мне осталось только заказать новогодний декор в рестораны. Ты пока займись, кусай, но не сильно! За зайца его уже покусали.
Я села за стол и пока Рома включается в игру, быстро добавляю ещё декора в корзину и оформляю заказ на ресторан. В новом ещё нет украшений и пришлось всё покупать.
После отвлекаюсь на семью. Мы с девочками объединяемся против мальчиков и бедный мишка, что был зажат у стены, стал нашей живой бронью, пока мы стрелялись из автоматов присосками. Дочки визжали каждый раз, когда они в нас попадали, а мишка в итоге попал под раздачу с обоих сторон. Но едва мы падаем на диван и хохочем, отлепляя присоски с рук, лбов и ног, я прикрываю глаза и сжимаю обоих дочек с двух сторон, целуя им светлые макушки.
А после смотрю на Рому. С благодарностью за эту новую счастливую жизнь.