Алла

— Куда? — сорвалось с уст от непонимания.

— Какая разница? — отмахнулся он и схватил пиджак с вешалки.

Даже не посмотрел на меня.

Просто прошел мимо, будто я пустое место.

Что это все значит?

Андрей направился в коридор, а я пошла за ним, не понимая, что вообще происходит.

У него такое недовольное лицо, словно я что-то плохое сделала. А я ведь ничего. Как так то? За что?

— Андрей, стой! — догнала я его на кухне. — Ты куда? Почему не предупредил? Что случилось?

Он резко обернулся и прожег меня взглядом.

— А ты меня предупреждаешь, когда с утра раньше времени уходишь? – бросил он, едва разжимая зубы.

У меня мурашки по спине. Из-за этого?

— У меня вызов был, мне надо было выезжать, там…

— А когда у тебя не вызов? – перебил он с такой силой, что я вздрогнула.

От такого тона не по себе. С какой стати он вообще со мной так говорит?

Хотела сделать ему замечание, как он перешел на крик.

— Я тоже, Алла, блять, на серьезной работе работаю! И что, скажи мне, милочка моя благоверная, я срываюсь так, сломя голову? Я хотел утро с тобой провести! Хотел, мать твою, сделать романтический завтрак, чтобы ты проснулась как царица! А ты что? На свою работку побежала! Отпечатки собирать! Мало же тебе мужа дома, надо к своим офицерам бегать, жопой вилять.

Каждое его слово — как удар по ребрам. С чего такие мысли? Какое “вилять”? Я когда-то давала повод для ревности разве?

Нет.

— Андрей… как ты можешь такое говорить…— я не понимала, что с ним.

Такое ощущение, будто он меня ненавидит. Скандал случился на пустом месте, но он решил меня добить. Он не остановился.

— Хотя какой там жопой, ты себя видела вообще? Думаю нет. Ты как скелет в этой своей форме, исхудала вся! — он оглядел меня взглядом снизу вверх. Холодно. Презрительно. — Я женился на нормальной бабе, а ты с каждым годом все суше и суше! Когда испаришься уже? Доска — два соска, а не женщина. Мне даже в постель с тобой ложиться в тягость. Я воблу не люблю, сама знаешь. А ты юбкой кости свои обтянула и побежала на каблучках к своим операм недоделанным.

Мой ком в горле стал таким плотным, что я едва смогла вдохнуть. Все сжалось внутри.

Неужели он правда считает меня такой распутной? Я ему верность храню все двадцать шесть лет нашего брака. А он так?

Смотрю на него, на его до боли родные черты лица и не могу понять, неужели ему настолько противно смотреть на меня?

— Тебе, Алла, полтос уже в дверь скребет, — продолжал он, зло ухмыльнувшись. — Лучше бы у тебя сиськи висели, чем их совсем не было. Хоть выглядела бы как женщина, а не как… – он резко прервался. — Никак.

А у меня ступор.

Мне захотелось сесть.

Просто опуститься на пол, потому что ноги стали ватными.

Голова закружилась.

— Ты вообще думаешь обо мне? Как о муже думаешь? — продолжал он. — Думаешь, как его радовать, предупреждать? Или тебя только твои, еп твою мать,.. делишки нераскрытые интересуют?

Слово «делишки» ударило сильнее всего. Он швырнул его в меня так…презирая мою работу и меня.

За что? За что… Андрей?

— Андрей… ты сейчас несправедлив. — выдавила я едва слышно. — Я же… Если бы, не дай Бог, коснулось кого-то из наших близких, ты бы хотел, чтобы я была включена в работу. Чтобы я помогла…

— Это постоянно меня касается! — снова перебил он. — Потому что я в твою жизнь вообще не включен! Ты запустила себя! Запустила наш дом! Нашу семью! Ты думаешь, твоя форма делает тебя важной?! Да ты дома бываешь раз — два и обчелся!

— Хват…— пыталась вставить я, но он и не думал заканчивать.

— А я ласки хочу, Алла. Я хочу жену красивую рядом, подтянутую. А приходится быть верным бездушной плоскодонке. Ушла ты с утра, убежала, а я может хотел, чтобы ты после завтрака моего вкусного, да после кофе смачно отсосала мне.

Я в шоке.

— Что ты сказал?

— Чтобы ты мне отсосала хотел, чтобы мужа своего приласкала, чтобы он налево не смотрел. А то знаешь, уже с полными яйцами как-то да хочется.

— Андрей… пожалуйста… — протянула я в прострации.

Я не могла слушать эту грязь в таком тоне. Это он сейчас ко мне так обратился? Будто я какая-то распутная девка из подворотни? Да за кого он держит меня?!

Андрей даже не задумываясь, пошел в сторону выхода.

— Жена у меня – только по паспорту! — выкрикнул он обернувшись и надел пальто.

Дверь уже приоткрыта и с уст врывается.

— Ты куда собрался? Мы…

— К любовнице я поехал, к любовнице!

Алла

Горячая слеза скатилась по щеке, я вырвалась вперед и рывком захлопнула дверь перед его лицом.

Никуда ты не пойдешь сейчас.

— Повтори еще раз, — руки дрожали придерживая массивную дверь, но я стояла между ним и выходом.

Он сделал шаг назад, тяжело выдохнул, мотнул головой, словно отгонял что-то.

— Не видишь, что я злой? Повтори, повтори, повторяю, блин, Алла! — прошипел Андрей. — Куда я могу еще уехать? На работу, блять.

Андрей перекатился с ноги на ногу, поправил пиджак.

— Вернусь часа через три. Наша стажерка навертела там так, что пипец, — добавил он, хмуря брови, – Надо всё исправить, всё проверить перед заседанием.

Он потянулся к ручке двери. Я сжала пальцы сильнее, не давая открыть.

— Хочешь, поехали со мной, если не веришь, — процедил он, прожигая меня взглядом.

Я отпустила. Не хочу, я только с работы и устала.

— Езжай один.

Слезы продолжали течь, подкашивались ноги, но я стояла как вкопанная у настенной вешалки.

— Я пока успокоюсь. Мне надо побыть одной.

Он кивнул коротко, дернул дверь и вышел в подъезд.

Я услышала, как он пошел к лифту, щелкнула замком и направилась на кухню.

Столько наговорить гадости и через секунду уже уйти, как ни в чем не бывало? Беркевич, будь он неладен, какой же ты неуравновешенный.

Знал, что вспыльчивый. Всегда знала. Но это было уже не вспышкой. Это было ударом мне поддых.

«Доска два соска».

«Испаришься уже».

«Запустила себя и семью».

Я ведь… я ведь не плоскодонка. Остановилась возле мутного отражения в дверце холодильника, провела рукой по лицу, смахивая слезы и посмотрела на себя.

Ничего нормально не видно, будет на ощупь. Коснулась груди через ткань.

Ну не тройка, не пятерка. Где-то двоечка есть.

Нормальная такая двоечка, не пластиковая, не силиконовая.

Ну зачем он так? За что так больно со мной?

Слезы опять наполнили глаза, я отвернулась и только нажала кнопку чайника. Да уж. Поужинали с любимым, отдохнула в обнимку с дорогим мужем.

Этот тяжелый день и еще более тяжелые слова.

Фух.

Когда вода закипела, я достала кружку, бросила туда пакетик с ромашкой, налила горячую воду и села за пустой стол.

Пусто, тускло, грустно, черт дери.

Руки лежали на столешнице, пальцы сводило от напряжения.

В голове крутилась одна мысль:

Неужели он правда так считает?

Что я не женщина. Что я «доска». Что я… ничего. Жена равно пустое место?

Разве я достойна такого тона? Такого крика в лицо, такого презрения?

«Отсосать своему мужу»…

Я аж поморщилась, вспоминая, как он это произнес. Грубо, грязно, словно говорил не со мной, а с кем-то из своих придурков-коллег.

Да я бы не против сделать ему приятно. Я не закопалась в монастырь, не умерла там, на работе. Я помню, что он мужчина.

Но не после того, как на меня орут, словно я должна это делать на автомате, просто потому что у него настроение пришло.

Когда он меня последний раз радовал? Когда не взрывался с полуслова?

Я попыталась вспомнить, когда он дарил мне цветы?

Когда устраивал романтический вечер, чтобы я почувствовала себя женщиной, а не обслуживающим персоналом при чужой жизни?

Перед глазами всплыли картинки: кафе пару лет назад, его рука на моей талии, смех, бокал вина.

Все это казалось такой древней историей, аж странно. Будто это было не с нами.

А может и не с нами.

Когда он мне последний раз сказал комплимент не с намеком, что я ему что-то «должна»?

Не с этим мерзким «ну так отсоси мне, сделай приятно», а просто чтобы я почувствовала себя желанной? Поцеловал бы сейчас меня в шею, приобнял и приласкал, да я бы все…

Память выдала пустоту.

Я сидела, обхватив кружку руками, и ощущала, как внутри поднимается тошнота и не от чая, не от усталости.

От слов.

То, что говорят преступники, я научилась отодвигать. Разбирать, анализировать, раскладывать. Они не мои мужья.

А тут…

Неужели он ненавидит меня до такой степени, что бьет по фигуре? По возрасту? По тому, что и так больнее всего? Я ведь итак комплексую, что не самая молодая уже. Я переживаю, что года уходят и седых волос все больше.

Я устало провела рукой по волосам, встала, подошла к окну и вернулась обратно. Не знала, куда себя деть. Квартира казалась тесной.

И самое мерзкое в том, что я начала думать, может, он прав?

Может, я правда себя запустила? Может, слишком много в форме, слишком мало в платьях, в белье, в том, что он считает «женским»?

Может, стоило больше краситься, меньше задерживаться в отделе, чаще готовить ужины, а не разогревать гречку ночью?

А потом внутри поднялась злость. Не на него, а на себя.

С какого перепугу я должна сейчас оправдываться?

Я тянула этот дом. Я вкладывала себя в эту семью, даже когда приходила полумертвая после допросов и осмотров.

Я любила его, даже когда он отвечал молчанием.

Он когда последний раз поинтересовался, как я?

Моими страхами, моими чувствами, моими ночами, когда я не могла уснуть после очередного треша?

Когда ему было дело до того, что у меня руки трясутся после некоторых дел, что я в душе стою дольше не потому, что люблю воду, а потому что пытаюсь смыть с себя чужую боль?

Я уставилась в свою чашку с ромашкой, и внутри стало мерзко до дрожи.

То, что он только что выдал…

Это была не просто ссора. Андрей не просто устал. Он презирал ту, кем я стала.

Алла

Время шло, вечер тянулся. Я сама не поняла, как задремала, лежа на диване в гостинной.

Голова чуть гудела, в висках будто что-то пульсировало. Усталость, кромешная усталость и ничерта больше.

Открыла глаза от звука его шагов по квартире. Сначала испугалась, паника, но потом огляделась и увидев мужа, сразу вздохнула.

Он появился в дверях, посмотрел на меня и… улыбнулся. Ох, блин.

Андрей делает это так, как будто мы не кричали друг на друга, как будто он не втаптывал меня в грудь словами всего пару часов назад.

Он только сел рядом, положил ладонь на мою лодыжку.

— Доброе утро.

У меня внутри всё сжалось от очередного притока паники.

— Андрей… который час?

— Пол второго ночи, — ответил он и нежно провёл рукой по моему бедру. — Не утро, не беспокойся.

Я только кивнула с облегчением. Хорошо, что не утро. Я чувствую, что не отдохнула еще.

— Пойдём нормально ляжешь. Что ты тут ютишься, не дело.

— Идем.

Мы легли в спальне. Темнота закрыла всё вокруг, и только его рука держала мою. Непривычно от его прикосновений.

Мы молчали, просто лежали рядом с друг другом в тишине.

Но внутри у меня было слишком громко от собственных мыслей. они рвали меня, закапывали меня сильнее в самые глупые догадки.

Через пару минут я нарушила тишину.

— Как съездил?

— Да ничего, — он продолжал гладить меня пальцем по запястью, — Устал немного. Завтра с мужиками пойдём сидеть, так что вечером меня не жди. Дела обсудим, раньше ночи не приеду. Пьем.

— Хорошо.

Мне нечего было возразить.

Я всегда спокойно относилась к его встречам с друзьями.

Да и сил спорить не было.

Он что-то рассказывал про отчёты, про новую стажёрку дебилку, про какого-то шефа, которого он «сто раз предупреждал, что так делать нельзя».

Я слушала вполуха.

Все мои мысли были сосредоточены на его прикосновениях.

На том, как он тянется ко мне сейчас, будто ничего не разрушил.

Я так сильно любила его. Правда, очень сильно, даже понимаю, что слегка нездорово.

Любила даже тогда, когда его слова ломали меня изнутри.

Зачем он кричал на меня так? Почему злился? Почему говорил о моем теле так, будто я ему чужая? Как и эта стажерка, которую он все обзывает и обзывает.

Неужели у нас действительно кризис?

Или может, Алла, всё давно рушится, а я только сейчас начинаю это понимать?

Не знаю зачем, но кто-то будто дёрнул меня за язык.

Слова сами прорвались:

— Андрей…

Он замолчал, ожидая продолжения.

— Ты любишь меня? — тихо спросила я.

Повисла пауза.

Неприятная пауза, а он только вздохнул.

— Ты моя жена. Как я могу тебя не любить?

Мне захотелось закрыть глаза, укрыться этим ответом, поверить в него.

Но внутри всё сжалось так, будто ножом прошлись.

Не такой ответ я ждала.

— Очень просто, — произнесла я чуть громче. — Такое часто бывает в браке. Люди просто живут с друг другом потому что удобно. Потому что страшно. Кто-то боиться неодобрения общества или соседей, или друзей. А кто-то боиться что-то менять, потому что… Сам все понимаешь. Ты далеко не глупый мужчина, в жизни многое слышал и видел.

Он повернул голову в мою сторону, но лица я не видела, только едва заметный силуэт в темноте.

— С чего ты решила, что не люблю? С чего?

— Задать вопрос в ответ мне, это не ответить, — тихо добавила я и повернулась к нему всем телом, пытаясь разглядеть хоть что-то в его выражении. Хоть улыбку, хоть презрение. Что-то кроме ничего.

Он молчал.

Долго.

А когда заговорил в голосе уже было привычное раздражение.

— У тебя ПМС? — бросил он. — К чему такие вопросы? Словно ты этот ответ не знаешь. К чему, когда я приехал с работы ты снова мне мозги делаешь? Я тебе повод давал сомневаться в том, что я с тобой нормально живу?

– Нормально… Это не счастье, Андрей, не любовь.

Алла

Алла

Я весь день так и шуршала по квартире, цепляясь за любое дело, лишь бы не остаться наедине с мыслями.

Мыла, терла, протирала, перекладывала, выкидывала без сожаления.

Отмыла все, к чертовой матери, и даже больше, чем планировала. Подоконники, дверцы, ручки, полки во всех шкафах.

Как будто если дом станет идеально чистым, внутри тоже появится порядок.

Ага, сейчас прям.

Но устала я знатно. Благо плотный перекус и шоколадка сегодня придавали мне сил.

Вытащила шторы из сушильной машины, принесла стремянку.

Руки уже ныли, плечи тянуло, но я полезла наверх.

– ОП!

И на ступеньке.

Ткань тяжелая, карниз упрямился. Я задерживала выдох, когда тянулась, и резко выпускала его, когда удавалось зацепить крючок.

— Ну давай… — шептала себе в качестве поддержки. — Еще чуть-чуть.

Руки отваливались, спина ныла, но шторы все-таки повесила.

Я спустилась, отошла на пару шагов, посмотрела.

— Красиво. Ой, как красиво. Я молодец.

В груди появилось короткое облегчение, словно я сделала что-то важное.

Ну все, похвалили себя и хватит.

Потом прошлась по квартире с распылителем и напрыскала все поверхности его любимым запахом граната.

Не слишком, но ощутимо. Либо я уже принюхалась.

Хочу просто чтобы он вошел и понял: его здесь ждали.

Поставила рыбу в аэрогриль, добавила овощи.

Машинально проверила таймер.

Подошла к кофемашине, сделала себе капучино.

Пенку взбила.

Я поймала себя на том, что задержала взгляд на кружке чуть дольше обычного. Задумалась.

С этой кружкой и вышла на балкон, опустилась в кресло, вытянула ноги.

Холод пробрался сразу, но мне это даже понравилось.

Свежесть немного остужала голову.

Хорошо.

Тихо почти, только лаунж музыка фоном идет с кухни.

Я сделала глоток, медленно выдохнула и позволила себе просто посидеть.

Просто отдохнуть, просто выдохнуть.

Телефон зазвонил почти невзначай.

Варвара.

Я улыбнулась прежде, чем ответить.

— Да, Варец, — приняла вызов и поставила на громкую.

Я откинулась глубже в кресло, вытянула ногу, позволила себе расслабиться.

— Ой, Алка! Привет! Весело тут у нас! — затараторила она. — Материальчик еще накопали. Ты прикинь, что этот сегодня выдал? Я упала, Беркевич! Я вообще!

— Жги, — ответила я.

Удивите меня.

— Он сказал, что сделал это, потому что ей не стыдно спать с женатым мужчиной!!! Типа всем всегда стыдно, а ей — нет. она типо разгульная и глупая девка. Вот он ее и…

Я даже не сразу нашла слова. Внутри что-то неприятно кольнуло.

— Моралист хренов, — сорвалось с губ. — Стыдно должно быть было ему… За собой бы последил, от жены столько лет гулял, святоша.

Я смотрела в темнеющее небо, пока Варька гудела без остановки.

— А еще, представляешь, майор сегодня ногу сломал. Говорят, пьяный поскользнулся. Я не верю. Он же не пьет. Думаю, опять жена приходила, сына хотела забрать… Вот и сорвался, там другого повода нет, его же тогда даже на дне рождении у меня не заставили. Что-то там стряслось, бедный Гришка.

Я кивала, машинально, будто она могла это видеть.

Взгляд снова упал на часы.

Скоро должен приехать Андрей.

Я очень ждала.

Варька говорила, перескакивая с темы на тему, а я слушала и не слушала одновременно.

Ее голос заполнял тишину, не давая мыслям скатываться обратно в тревогу.

Пусть болтает.

Аэрогриль запищал.

— Рыбка готова, — произнесла я зачем-то вслух. — Это хорошо.

— Что хорошо? — тут же отозвалась Варька. — Алка, я тебе говорю, порвала сраные колготки! И лак забыла. Сейчас побегу в магазин через три… и два пваленка! Стрелка пошла уже позорище какая!

Я рассмеялась. Ой, блин.

— Ой, веселая ты моя.

— Да вообще, — фыркнула она недовольно.

— Давай, трудись, иди. Я тоже пойду, рваная ты девчонка.

— Давай, Беркевич, — проворчала она. — Слишком ты у нас правильная. Нет бы потрындеть. Что тебе там дома делать? Слухай меня да слухай!

— Давай уже, пока, — улыбнулась я и сбросила вызов.

Я обернулась. Кофе почти закончился, на дне кружки осталась только горечь.

Ноги замерзли, кожа покрылась мелкими мурашками.

Я подтянула колени, сделала глубокий выдох.

Снова посмотрела на время.

Внутри было странное предвкушение… тревожное.

Сегодня вечером что-то должно решиться.

Я чувствовала это слишком яро.

— Андрей… — тихо прошептала я в пустоту. — Надеюсь, ты не задержишься.

Андрей

Я сидел в ресторане напротив друга и лениво листал меню, больше для вида.

Есть хотелось, но не настолько, чтобы сосредоточиться на выборе. Просто мяса и хорош.

Мысли снова и снова возвращались к одному и тому же. К Алле, к пустому дому, к вчерашнему вечеру. До сих пор злой, как собака.

Телефон тихо завибрировал на столе.

Алла.

Ты где? Я тебя жду.

Ок. Жди. Я не открыл сообщение сразу.

Не потому что злился, это само собой.

Скорее потому, что я не знал, что ответить.

Любой вариант казался неправильным.

«Скоро буду» — ложь. «Задерживаюсь» — снова повод для напряжения.

А молчание… молчание, по крайней мере, давало ощущение, что ничего не происходит у нас, в очередной раз хуевого.

Я перевернул телефон экраном вниз. Попозже отвечу, если что позвонит.

Тема тем временем налил себе коньяк, откусил лимон, поморщился и усмехнулся.

— Слушай, — предложил он между делом, — тебе бы сайтик знакомств скачать.

Я поднял на него взгляд.

Чего, блять?

— Сайт знакомств? — переспросил я. — Мне что, двадцать?

— Да при чем тут возраст? — он пожал плечами. — Сейчас все там. Это не про «жениться», а про контакт. – подмигнул собеседник, – в том числе и половой. Это и про живое общение.

Я снова посмотрел на телефон, когда он завибрировал. Еще одно уведомление от жены.

Я не стал открывать. Я тоже ее по жду.

— Темыч, я не уверен, что мне это надо, — я мягко говоря сомневаюсь, — Это как-то… минимум странно.

— А жить так, как ты сейчас живешь, не странно? Ты постоянно злой. Постоянно напряженный. Ты либо ждешь жену свою, либо злишься, что ждешь. Ну че ты тоже, я тебя братан, че, первый день знаю? Не мели чепуху, не уверен он. Все ты уверен.

Он был прав, и это раздражало меня.

— Да не в этом дело, — я потер переносицу. — Я не хочу никого «искать». Я не хочу менять одну женщину на другую. Я женат.

— Так и не меняй, — он подался вперед. — Никто тебя не заставляет. Это не замена. Это параллель.

Слово неприятно царапнуло.

Параллель…

— Покажи.

Тема довольно усмехнулся и протянул телефон.

— Вот. Смотри.

Я взял смартфон в руки. Лица, улыбки, фигуры. Много и много разных женщин.

— Вот это «свайпать», — пояснил он. — Влево это не твое. Вправо уже интересно.

Я провел пальцем.

Еще.

Еще.

И поймал себя на странном ощущении, не возбуждении, нет. Любопытстве. Легком, почти подростковом. Странно уж точно.

— Они реально так быстро отвечают? — спросил я, сам удивившись вопросу.

— Мгновенно, — кивнул Тема. — Потому что они тоже не хотят ждать. Никто не хочет ждать, Андрей. Двадцать первый век, тебе не надо больше знакомиться с ее родителями и прыгать к ней через забор, чтобы поцеловать.

Это ударило куда-то глубже, чем я ожидал.

Никто не хочет ждать…

Телефон снова завибрировал. Я перевернул его.

Алла: Я приготовила ужин. Ты скоро?

Я представил ее дома, в этой наверняка после моего крика… в чистой квартире, у плиты.

И тут же другое: постоянные задержки, ее усталость, ее вечная «еще немного, еще одно дело».

— Я не понимаю, надо ли оно, — честно сказал я.

А в мыслях еще больший раздрай. Это вообще мое? Я ведь не гуляка. Мне не нужны ночи напролет с разными бабами. Меня и Алка устраивает… или нет. Не понимаю.

— А кто тебе сказал, что надо? — Тема пожал плечами. — Иногда достаточно одного разговора. Ощущения, что ты кому-то интересен. Не как муж, не как добытчик семьи, а как самец, как мужчина.

Я откинулся на спинку кресла.

Как мужчина. Мда.

Алла всегда любила меня. Я в этом не сомневался.

Но в последние годы я все чаще чувствовал себя не мужчиной, а частью ее быта.Просто как диван, как мебель рядом с ней. Только отойди, я опаздываю на работу, Беркевич. Она меня чаще по фамилии зовет, чем по имени…

А если мне это понравится? Не хочу пока об этом думать.

— Ты попробуй и тогда ты хотя бы поймешь, чего тебе не хватает. Может жаркого бдсм или тройничка с двумя страстными девицами, которые тебя ласкают. Или, наоборот, поймешь, что тебе это не нужно. Но сейчас ты живешь в догадках. Я тебе говорю, братан, скачивай.

Я взял бокал и сделал глоток.

Мысль о разводе мелькнула, но и я тут же ее оттолкнул.

Нет.

Мы не для этого женились.

Но другая мысль осталась.

А если есть способ не разрушать, а… ослабить натяжение между нами?

Я посмотрел на экран с женскими профилями еще раз.

— И как ты сам это начал? — спросил я наконец.

Тема улыбнулся.

— С простого «привет».

Он откинулся на спинку кресла, покрутил бокал в пальцах. Пижон.

— Слушай, тут без романтики… И в этом, знаешь, весь кайф. Никто никого не спасает, не лечит, не чинит. Все взрослые, все понимают, зачем пришли.

— То есть ты прямо так и пишешь? — уточнил я. — «Привет, я женат, но мне скучно»?

Он усмехнулся.

— Нет, конечно. Ты же не дурак. Пишешь нормально. Про работу, про жизнь. Про то, что устал. Им это заходит, кстати. Уставший мужик… это сейчас вообще тренд.

Я скептически хмыкнул.

— И что, они вот так сразу?

— По-разному, — пожал плечами Тема. — Есть наглые, да. Есть такие, что сразу фотки кидают, даже не спрашивая. Есть наоборот, которые долго присматриваются. Но в целом они молодцы. Они знают, чего хотят. Им не надо обещать золотые горы. Им нужен контакт, внимание, ощущение, что рядом не мальчик. Подарочки и финансы само собой, но тоже не борщи. Заслужит пусть.

Он сделал глоток и продолжил, уже чуть тише.

— Понимаешь, там нет вот этого… — он покрутил рукой в воздухе, — напряжения. Ты не боишься сказать лишнего. Не боишься быть неидеальным. Если что-то не зашло, вам детей не крестить, просто перестали общаться. Никто никому ничего не должен.

— А чувства?

Я все еще не понимаю. Ну в чем прикол?

Тема посмотрел внимательно.

— Какие чувства, Андрей? Ты же правда, не двадцать лет, не в романтику играешь. Это не про любовь. Это про жизнь здесь и сейчас. Про то, чтобы тебя хотели. Чтобы отвечали сразу. Чтобы не было этого вечного «потом».

Я молчал. Его слова ложились ровно туда, где у меня давно ныло. Тяжело. И очень соблазнительно. Я устал от одиночества.

— И да, — добавил он, — если ты нормально себя ведешь, делаешь приятно, не жадничаешь на комплименты, там все быстро. Очень быстро. Женщинам тоже надо чувствовать себя желанными. А если им хорошо, они это возвращают без лишних разговоров.

— Звучит слишком просто, — буркнул я.

— Потому что ты привык все усложнять, — усмехнулся Тема. — У тебя дома каждый разговор с твоей женкушкой, как мини-совещание. А тут все без протокола.

Я снова взглянул на телефон. Новых сообщений не было.

Ох.

— И ты вообще не паришься? Не думаешь, что делаешь что-то не так?

Он пожал плечами.

— Думаю. Иногда. Но потом вспоминаю, сколько лет я пытался быть удобным, правильным, терпеливым. И отпускает. Потому что жить хочется сейчас, а не когда-нибудь. Что делать, если наши жены нас не готовы ублажать. Они не дают нам того, чего мы правда достойны.

Я медленно кивнул, чувствуя внутри странное облегчение, что я не один.

— Главное, — добавил Тема уже серьезно, — не врать самому себе. Если тебе это не надо, то не лезь. А если надо… не делай вид, что ты святой. Ты не святой, Андрюха. Хватит уже. Ты мужчина у тебя потребности есть, вот и бери от жизни все, что надо.

Я допил коньяк и поставил бокал на стол.

— Пожалуй, — произнес я после паузы, — мне нужно еще подумать.

Тема усмехнулся.

— Думай, думай. Только приложение я тебе сейчас скачаю.

Андрей

Я ехал домой в такси, уставившись в телефон, и впервые за много лет чувствовал себя неловко. Пипец как неловко, мягко говоря. Темыч все-таки скачал мне это приложение и как-то помог скрыть его, чтобы в меню не выскакивало.

Теперь я как подросток, который делает что-то запретное и сам не понимает, зачем.

Я написал Алле короткое: «Скоро буду дома» .

Отправил и сразу же, почти машинально, снова открыл приложение.

Экран светился слишком ярко.

Лица, анкеты, имена, возраст, пара строк «о себе».

Все как на витрине, причем очень даже празднично упаковано. Глаза разбегаются.

Я листал, сам не зная, что ищу. Не конкретную женщину, а ощущение нужности чтоли. Проверку самого себя. Подтверждение, что я еще кому-то могу быть интересен. Эх, точно бы не помешало.

Палец завис над экраном.

Алла

Я лежу, укутавшись в плед, слушаю тишину квартиры и так всхлипываю от слез.

Андрей не отвечает, не берет трубку, ничего не делает.

Я очень переживаю: где он, почему, что случилось? Решаю все-таки проверить геолокацию. Вдруг правда… Вдруг?

У меня не самые лучшие предчувствия, даже не знаю, с чем они связаны.

Смотрю на карту, а там ресторан возле его работы.

Я всхлипываю еще сильнее и прикрываюсь пледом.

Может быть, у них какой-то внеочередной корпоратив, и я просто об этом не знаю? Может быть, он мне отправил сообщение, а оно просто не дошло из-за интернета?

Я пытаюсь придумать отговорки, но… нет. Нет.

Встаю, поднимаюсь, иду умываться, смываю с себя слезы.

Хочу быть похожей на нормального человека, но, упираясь руками в раковину, понимаю, что не могу.

У меня сегодня был выходной. Я старалась и готовила ужин. Я очень его ждала. Очень, честно. Честно-причестно.

Смотрю на лямку своего белья и понимаю, что он, наверное, сейчас приедет бухой в дрызг и даже этого не оценит.

Ему будет просто плевать. Просто все равно, что у меня тоже есть чувства.

Я ведь тоже по нему скучаю, когда нахожусь на работе.

Я ведь тоже… я ведь тоже все то пятое, десятое, что он мне говорит.

Я трогаю руками свою грудь и шепчу тихо:

— Я ведь не доска. Я не доска… Не плоскодонка, как он сказал, Просто небольшая грудь.

Слезы снова на щеках. Стою, смотрю на себя.

И тут на телефон приходит сообщение.

«Я еду домой, скоро буду».

Я выдыхаю. Решаю смыть потекшую тушь.

Больно. Я красилась, красилась…. и все, чтобы показать ему, что жена у него правда еще красивая женщина, а не использованный, израсходованный материал.

У меня не вышел срок годности. Я… я красивая. Я знаю это.

Почему он не видит?

Почему не видит, что я тоже переживаю из-за наших проблем?

Я ведь тоже не железная. Я женщина. Да, моя работа делает меня более жесткой, более выносливой, но я ведь тоже человек. Я тоже хочу быть любимой.

Тяжело выдыхаю, вытираю лицо полотенцем, тихо бреду на кухню и ставлю разогреваться ужин.

Как можно было бы также подогреть отношения…

Как можно было бы вот так просто подогреть нашу любовь, растопить этот лед между нами, чтобы мы просто обнялись и сказали друг другу, что мы самые важные люди?

— Не получается, — шепчу сама себе, — Алла, это так не работает.

Когда я разогрела ужин, он уже вошел в дом.

Сначала хлопнула входная дверь, потом я услышала, как он возится с обувью. Неловко, громче обычного.

Я стояла на кухне и ловила каждый звук, сердце билось быстрее, но не от радости.

Я слишком долго его ждала, чтобы сейчас позволить себе наивность.

Он пошел в мою сторону.

Я даже не обернулась сразу, а просто почувствовала его присутствие раньше, чем увидела.

Подошел ближе и легонько поцеловал меня в макушку. Его ладонь коснулась моего плеча, так мягко, будто он проверял, можно ли.

Можно. Хоть так уже пусть будет.

— Привет, — произнес он слишком тихо.

Запах перегара накрыл сразу, без шансов притвориться, что я его не почувствовала. Воняет.

Меня внутри неприятно кольнуло.

Я так ждала его, а он… приполз.

— Привет, — ответила я.

Что мне еще сказать? Не кричать же.

— Вкусно пахнет, — подметил Андрей и сел за стол рядом.

Я заметила, как он чуть сильнее, чем нужно, опирается на ладонь, как его движения стали медленнее. Глаза блестели слишком ярко. Пьяный вдрызг.

— Прости, — начал он, — там у Тёмыча семейные драмы с женой, надо было переговорить. Немножко выпили. Прости, что не ответил, заболтались. Я не хотел, чтобы ты грустила.

Он говорил, а я вдруг поняла, что ничего не чувствую.

Ни злости. Ни облегчения. Пусто.

— Хорошо, — произнесла я единственное, что смогла.

И смотрела, как он уплетает мясо. Как иногда поднимает на меня взгляд и слегка улыбается.

Единственное, о чем сейчас думала, это о том, что там у него, у Тёмыча, за семейные драмы?

Какие такие проблемы с женой?

И вопрос крутился на языке сам собой: а у тебя, Андрей, же проблем нет?

Но я молчала.

Ладно. Сейчас не разговариваю.

Все равно бесполезно, вдруг еще начнет орать.

Не хочу крик сегодня.

Можно просто тишины?

Андрей

Я завис на этом гребаном сайте, в этом приложении знакомств, на которое сначала плевался.

Сейчас, пока Алла спит, я листаю анкеты девушек и не могу остановиться. Вот красивая блондинка. Вот такая прям кукла. Типаж, который мне никогда не нравился.

Вот брюнетки. Вот эта рыженькая тоже ничего.

Я листаю, листаю, листаю, листаю, листаю и вдруг получаю сообщения.

«Привет».

«Привет».

«Как ты?»

Я пишу сам и слышу, как Алла переворачивается рядом на кровати. Честно, ловлю себя на мысли, что это мерзость.

С другой стороны… блять, а с другой стороны я отмахиваюсь от этого и прикрываюсь одеялом, продолжаю листать.

Отвечаю на сообщения. Даже как-то необычно рассказывать о себе. Одна из девушек присылает мне свои фотографии. Не голые, обычные.

Я оцениваю, проматываю одну за одной, пишу комплименты.

Она записывает голосовое в отчет. Мне приходится искать наушники на тумбочке.

Алла снова переворачивается. Я замираю, быстро блокирую телефон, чтобы она, не дай бог, не увидела.

Адреналин.

Адреналин, которого я никогда в жизни еще не испытывал.

Я ставлю телефон на зарядку, надеваю наушники, лежу, укрывшись, прячусь, как какой-то школьник.

Думаю: может быть, уйти в другую комнату? Но нет. Я не знаю почему, но остаюсь рядом с женой.

Я отвечаю другим девушкам. Кто-то не спит, потому что смотрит какой-то сериал и ищет, с кем бы поболтать. Кто-то не спит, потому что режим такой. Я узнаю у них привычки, узнаю, чем они любят заниматься. В целом это даже интересно. Я столько лет не общался с женщинами вот в такой манере.

Просматриваю свои фотографии, которые поставил на этот сайт знакомств, и понимаю, что мне, наверное, надо сходить на фотосессию. Самая тупая и самая бредовая мысль, которая вообще могла прийти мне в голову. Но, если честно, выглядеть хочется хорошо.

У них у всех какая-то профессиональная обработка. Все такие ухоженные. А у меня… вот здесь неровно подстрижена борода, вот здесь мятая рубашка сбоку, а вот тут, как будто, мешки под глазами.

Я пролистываю свои фотографии, вновь возвращаюсь к девушкам, смотрю на время и понимаю, что пора уже спать. Выныриваю из-под одеяла и оборачиваюсь на Аллу. Она сопит, отвернувшись от меня.

Я смотрю на нее.

Смотрю на телефон.

И, если честно, потихоньку начинаю понимать своего друга, который все-таки на это решился.

Сам не помню, как уснул. Единственное, что помню, это как прятал это приложение, чтобы Алла, не дай бог, не увидела.

Просыпаюсь уже один. Ее нет рядом. Только на тумбочке лежит записка:

«Я поехала в салон, буду после обеда. Если проголодаешься — еда в холодильнике».

Я читаю, кладу обратно и в это же мгновение тянусь к телефону. Быстрее, быстрее. Надо вытаскивать приложение из скрытых и смотреть, что и кто мне написал.

Оказалось, сообщений куча. Вот эта рыженькая, которая мне приглянулась. Вот даже блондинка. Все они отвечают мне на мои лайки. И, если честно, это меня забавляет.

Я чувствую себя, в кои-то веки, нужным и интересным мужчиной, а не просто человеком, которым даже не интересуются.

Я принимаюсь отвечать, лежу в кровати, понимаю, что надо бы перекурить.

Делаю кофе, выхожу на балкон, продолжаю переписываться. А та девушка, которая вчера прислала обычное фото, теперь перешла в другой формат. Более интимный формат. Интересно.

Вот здесь она полуголая, вот здесь и просит выбрать белье.

Как же меня это будоражит…

Она уже манипулирует мной, и я на это ведусь. Если честно, мне даже как-то это нравится.

Алла ничего не писала, ничего не говорила, да и, я не понимаю, о чем мне с ней сегодня общаться.

Есть не хотелось. Хотелось только поехать куда-нибудь.

Возможно, на встречу с этой девушкой.

Не сразу там для чего-то, а просто поговорить, пообщаться. Может быть, этого в целом будет достаточно.

Я сижу, смотрю на ее голые фотографии, перелистываю варианты белья и ловлю себя на мысли, что хочу ее.

Да, сто процентов. Однозначно. В этом нет сомнений.

Спрашиваю у нее, чем она сегодня занята, не хочет ли сходить поужинать или просто прокатиться по ночному городу?

Она отвечает, что в целом свободна, только если куда-то ехать, то добраться она хотела бы, чтобы я оплатил ей такси.

— Я понимаю. — пишу ей.

Она просит время и место. Я говорю, что сообщу об этом через час.

Закрываю диалог и закуриваю еще одну сигарету.

Смотрю в окно.

Снег метет, все вокруг замерзает. А у меня, если честно, что-то внутри отогревается. Даже как-то необычно.

Делаю тяжку и думаю, что сказать такого Алле, чтобы поехать.

Если честно, надеюсь, что после этой встречи я удалю все это приложение и забуду об этом.

Потому что понимаю, что изменять жене даже в переписках — это полный пиздец.

Черт, Андрей.

Пока что я чувствую только одно: я очень хочу увидеться с кем-то из них.

И я очень хочу продолжить смотреть другие анкеты.

Открываю сайт знакомств, пролистываю еще парочку, потом возвращаюсь к поиску ресторана.

Думаю, куда бы пойти, чтобы не встретить наших знакомых?

Думаю, думаю, курю и смотрю в окно.

Алла

Я сидела в кресле для маникюра, положив руки на подставку, и смотрела, как мастер выравнивает покрытие.

Щелчок инструмента, короткая пауза, снова щелчок. В салоне все шло своим чередом.

Женщины приходили, уходили, обсуждали работу, мужчин, покупки, отпуск. А я сидела и чувствовала, как мысли упираются в одно и то же место, будто ходят по кругу.

Я пыталась отпустить. Правда пыталась.

Уговорить себя, что все можно поправить. Что, может быть, нам нужен отпуск. Хоть какой-то... Новогодние, весенние… да без разницы, просто неважно. Главное — сменить обстановку, выдернуть нас из привычного графика. Я даже не представляла, как мы будем отмечать праздники. И будем ли вообще. Эта неопределенность цепляла сильнее любых слов.

Лампа загорелась, я сунула руку внутрь, уставившись на новый цвет.

Смешно, но в такие моменты кажется, что если навести порядок снаружи, то и внутри что-то выровняется. Я держалась за эту мысль, потому что другой опоры сейчас не находилось.

Рядом, за соседним столом, мастер разговаривала с молодой девушкой.

— Да я тебе говорю, мужиков разводить ну точно раз плюнуть. Особенно тех, кто давно в браке. Они там все уставшие, зажатые, недополучившие. Ты представь: десять лет есть лимоны, а потом тебе торт показали. Да любой сорвется.

Я не поворачивала головы. Слушала, не вмешиваясь, и ловила себя на том, что внутри это отзывается неприятным уколом.

Где-то в этих словах была логика, но...

Люди правда устают. Люди хотят ощущать себя нужными. Люди хотят подтверждения собственной ценности.

Но разве близость это только про новизну и телесное? Разве семья это временный договор, который можно обнулить при первой же возможности?

Я не понимала этого подхода. Или меня действительно воспитали иначе. Для меня верность начинается задолго до поступков, еще на уровне мыслей.

В голове мелькнула фраза, от которой стало горько: женщины ведь тоже годами едят один и тот же лимон.

Только с годами он перестает быть просто кислым, он начинает требовать, чтобы его принимали без возражений, без усталости после тяжелого дня и без права на слабость.

Я сидела, сушила лак, смотрела на свои руки и чувствовала, что мне хочется не красоты и не обновления. Мне хотелось ясности. Хотелось понять, где мы с Андреем сейчас.

И есть ли у нас еще «мы», или я снова пытаюсь удержать то, что уже давно тянет в разные стороны?

— Рука не затекла? — выбила из мыслей мастер.

— Нет, нормально, — ответила я.

— Еще минут десять, и все, — улыбнулась она и снова сосредоточилась на работе.

— Хорошо.

А дальше я слушала этих девушек рядом и в голове рассуждала, что мы ведь, женщины, тоже едим годами этот лимон. Годами. Он становится со временем только наглее.

Сначала этот цитрус чутка задерживается, потому что хочет посидеть с друзьями, попить пивка. Потом он уже опаздывает на пару часов, потому что матч футбола начался и не мог пропустить. После он может не приехать и ночью или вернуться бухим к утру. Заваливается весь вонючий перегаром и лезет к тебе в кровать целоваться…

Я не противница отдыха по отдельности, женщинам это тоже нужно. Но… ладно.

Так же просто и с домом. Они постепенно прощупывают почву и строго уверены, что если что-то не делать по чуть, то можно не делать вообще.

Я помню, как мы договорились в начале отношений, что он будет помогать мне по дому. А что в итоге? Я должна разрываться с работой и домом, как и почти все женщины.

Почему они считают, что если у нас нет ничего, что болтается между ног, то можно на нас все повесить.

Я не заядлая феминистка, я уважаю и люблю мужчин. Своего мужа. Просто такая несправедливость.

Почему все говорят только о том, как мужчине тяжело терпеть женщину после родов с растяжками и пучком на голове? Почему только мужчине не хватает женского тепла?

Я остановилась и посмотрела на край своего отражения в стеклянной двери.

А кто сказал, что нам, заебаным жизнью женщинам, тепла-то хватает? Нам, может, тоже хочется страсти, ласки и чтобы муж облизал меня с ног до головы.

Почему только мы должны прислуживать, готовить, еще следить за собой и деньги успевать зарабатывать.

Я тяжело выдохнула и повернула голову обратно к мастеру.

Надо решать что-то с Андреем, я себя так до добра не доведу.

Интересно, чем он там занят? Проснулся уже?

Странно, но уже скоро обед, а он так и не написал.

Алла

Я приехала домой ближе к четырем и сразу поняла, что мой муж снова куда-то собирается. В прихожей стояли его ботинки, куртка уже была снята с крючка, а сам Андрей возился у зеркала, поправляя ворот рубашки.

— Ты куда? — спросила я, снимая сумку с плеча.

— Да думаю проехаться по делам, посмотреть кое-что, — ответил муж, делая шаг вперед. — Настроение у меня сегодня шибко актвивное… сам не знаю. Давай, показывай, что ты там сделала.

Он неожиданно подошел ближе, взял меня за руки, внимательно посмотрел на маникюр. Это было так внезапно, что я даже растерялась. Он наклонился, поцеловал меня в лоб и улыбнулся.

— Красиво. Тебе очень идет. Молодец. Умница.

От этих слов внутри что-то дрогнуло. Я успела подумать, что, может быть, все не так плохо. Может, мы правда можем просто быть рядом.

Но он тут же развернулся и быстрым шагом направился в сторону коридора, уже натягивая свитер.

— Андрей, — окликнула я и пошла за ним. — Ты не хочешь со мной сегодня день провести? Я завтра на работу выхожу. Несколько дней буду там, ты же знаешь, я не всегда могу освободиться.

Он на секунду замер у двери, потом пожал плечами.

— Я приду вечером. Проведем время вместе, наверное. Понятно?

Этого «понятно» хватило, чтобы у меня внутри все опустилось.

— Все понятно, — сорвалось у меня быстрее, чем я успела подумать.

Он резко обернулся.

— Что ты опять возмущаешься? — голос стал другим, грубым и знакомым. — Я же сказал, вернусь вечером.

Я ничего не ответила. Просто стояла и смотрела, как он сверлит меня гневным взглядом.

В этот момент я отчетливо поняла: мы снова говорим разными языками.

— А я что, вообще так часто куда-то хожу? — он, я так поняла, не собирался прекращать. — Или я, по-твоему, не могу поехать по своим делам? Ты вот с утра уехала, я проснулся, а тебя уже нет.

— Я поехала в салон, Андрей. Ты знал об этом. У меня запись была давно, я всегда за месяц записываюсь.

Он фыркнул и махнул рукой.

— А я что, тебе секретарь? Я должен за каждым твоим ноготочком следить? Может, мне еще смотреть, как часто ты в душ ходишь, трусы меняешь и все такое?

Меня словно ударили. Я даже не сразу нашлась, что ответить.

— Андрей, что опять на тебя нашло? — я вообще в растеряннотис, просто ведь домой приехала и тут сразу. — Что я сделала? Это ты вчера ночью домой пришел….

Он тут же пошел в наступление.

— Это ты должна возмущаться чтоли? — повысил голос он. — А с чего это тебе вообще возмущаться? Я как нормальный мужик пошел со своим другом бухануть в баре. Я так делаю нечасто. Раз в месяц, два и то, если только есть повод. Что за претензии, я не понимаю. Другие вообще вон каждые выходные забухивают — и ничего же. У них все прекрасно, сидят, ждут их жены, не ноют по каждому поводу и слову. Одна ты только вся такая фиалка нежная. Ранимая, блять, нашлась.

Я молча поставила пакет с масками, которые купила по дороге, на пол.

Смотрела на него и не понимала, откуда в нем снова столько злости? Она будто поднималась из ниоткуда, накрывала его и шла волной на меня.

Он стоял напротив, напряженный, сжатый, и смотрел так, будто я была источником всех его проблем.

А я пыталась вспомнить, в какой момент обычный разговор снова превратился в обвинение.

Я правда не понимала, что случилось. И от этого становилось еще тяжелее.

Я понимала, что он делает это нечасто. Правда понимала. Но у меня тоже нечасто бывает выходной. И именно он сам постоянно жаловался, что я много работаю, что меня нет дома, что мы мало времени проводим вместе. А теперь, когда у меня появился день без дежурств, без выездов, без звонков, он снова уходил.

— Я понимаю, что это нечасто, — прошептала я, стараясь держать себя в руках. — Но у меня тоже есть график работы. Я его соблюдаю и ты мог это сделать в мой рабочий день, чтобы мы выходные вместе провели.

Андрей только дернул плечом, будто отмахнулся.

— Про бухло вообще не в тему, — продолжила я. — Ты пошел поддержать друга. У него там с женой кризис. А у нас что, не кризис? У нас все по-твоему отлично, что его надо поддерживать, а жену свою плоскодонку, нет? Не боишься, что меня ветром сдует.

И тут меня прорвало. Я сама не заметила, как повысила голос.

— У нас не кризис? — повторила я уже громче. — Или ты от жены просто сваливаешь из дома, потому что тебе так удобнее? Значит, по-твоему, я плохая жена? Значит, ты не хочешь со мной находиться?

Он резко развернулся, лицо перекосилось.

— Если бы хотел, — бросил он зло, — сидел бы миленький у порога и ждал тебя. Как каблучок, понимаешь?

Слово ударило больнее, чем я ожидала. Я даже замолчала на секунду, пытаясь осознать, что он сейчас сказал.

Он уже не слушал. Резко подошел к вешалке, сорвал шарф и куртку.

— Если бы ты была такая комфортная, хорошая жена, — продолжал он, — я бы сидел и ждал тебя. А не стремился уйти из дома. Не стремился бы свалить подальше от такой язвы, как ты. Слишком много ты стала брать на себя. Пиздливая стала, осмелела. Меньше бы мозги выносила, больше бы со мной времени проводила. А то не дождешься, а как дождешься вот она, красота стоит.

Мой муж распахнул дверь и вышел в коридор, не обернувшись.

Железная махина захлопнулась.

Я осталась одна. В пустой квартире. В свой выходной. С пакетами у ног и с кучей дерьма, которую он только что на меня вылил.

Я стояла и смотрела на закрытую дверь, пытаясь понять… за что? За что мне это все? За работу, которую он сам когда-то уважал? За желание быть рядом? За то, что я просто хотела провести с мужем день?

Ответа не было. Только ощущение пустоты и тяжести, от которой хотелось просто сесть прямо на пол и больше никуда не идти.

Даже на примирение с ним…

Пиздливая… как только язык повернулся?

Андрей

Я приехал в ресторан ровно к назначенному времени.

Машину поставил кое-как, даже не стал искать удобное место, чтобы не опоздать.

Внутри было людно, шумно, играла музыка, официанты сновали между столиками.

Самое обычное место, ничего особенного.

Она сидела за столиком у окна.

Рыжая.

В жизни чуть ярче, чем на фотографиях. Когда я остановился взглядом, она заметила меня почти сразу, улыбнулась и махнула рукой, словно мы знакомы уже давно. Она указала на стул напротив: мол, я здесь.

Я направился к ней и поймал себя на том, что иду немного скованно.

Плечи напряжены, шаги будто не мои.

В голове мелькнула мысль… а как это выглядит со стороны? Мужчина подходит к столику, где его ждет девушка.

Самая обычная сцена. Таких вокруг тысячи.

Но внутри было странное, непривычное ощущение. Я делаю то, что не делала кучу лет.

Я сел напротив, поздоровался, услышал свой голос — чуть ниже обычного.

Она смотрела внимательно, оценивающе, без стеснения. Видно, что ей было легко.

А мне вообще нихрена нет.

И тут меня накрыло осознание: я пошел на свидание. Настоящее гребаное свидание не с женой. Не рабочую встречу, не разговор по делу, не случайный ужин с коллегами. Свидание. Впервые за… я даже не сразу смог посчитать. Пару десятков лет.

Эта мысль ударила неожиданно.

Я вдруг вспомнил, как давно не сидел напротив женщины, которая не знает обо мне все.

Которая не помнит мои привычки, мои раздражающие мелочи, мои неудачные дни.

Она смотрела на меня как на что-то новое. И это было странно приятно.

Я кивнул, заказал напиток, слушал, как она что-то говорит, и ловил себя на том, что все время сравниваю. Не специально. Само лезло в голову. Интонации, взгляд, паузы.

И одновременно с этим внутри жила другая мысль…а что я вообще здесь делаю?

Но ощущение новизны не отпускало.

Интрига чистой воды.

Все это тянуло вперед, заставляло оставаться за этим столом, задавать вопросы, отвечать, поддерживать разговор. Я понимал, что перешел какую-то черту.

Еще не до конца, не телом, а пока что только головой. И от этого было и тревожно, и странно.

Я сидел напротив рыжей девицы, слушал ее голос и думал о том, что жизнь, оказывается, умеет подкидывать ситуации, к которым ты совершенно не готов.

Даже если тебе кажется, что ты давно все про себя знаешь.

Такого я от себя не ожидал.

Я осматривал ее, каждую деталь.

Красная помада выделялась слишком сильно, будто специально притягивала взгляд.

Вырез на груди был откровенным, но не вульгарным, вот ровно настолько, чтобы ты его заметил и уже не мог не замечать.

А взгляд… слишком шаловливый.

Такой я видел разве что в кино для взрослых или у телеведущих.

Обычно так смотрят те, кто ведет эфиры годами. Не те, кто сидит напротив меня за столиком в обычном ресторане.

Я тут же поймал себя на сравнении.

Алла так смотрела на меня очень давно. Может, в самом начале. Когда мы только притирались друг к другу, когда во взгляде еще было ожидание и азарт.

Здесь же это читалось сразу: вызов, радость встречи и отсутствие разочарования от того, что перед ней взрослый мужчина в пиджаке, а не какой-то мальчик из приложения.

Она поздоровалась, кивнула официанту и приподняла бокал.

— Ты уж извини, — произнесла кокетливо она, — я пришла немного раньше и решила заказать выпить.

— Да ничего, — улыбнулся я.

Внутри шевельнулась странная неуверенность.

Не страх, а ведь скорее непривычность.

Я давно не сидел вот так, не зная, что будет дальше и куда повернет разговор.

Но я почти сразу понял: это сейчас пройдет.

Стоит мне тоже сделать пару глотков, расслабиться, и мы просто поговорим.

С новыми людьми всегда так.

Сначала зажатость, потом разговор идет сам собой.

Хотя, если верить рассказам Артема, в это легко втянуться. Сначала разговоры, потом внимание, потом желание повторить.

Я отогнал эту мысль и сделал заказ.

Она говорила, улыбалась, смотрела на меня открыто и без пауз.

Я реально чувствовал, как постепенно отпускает напряжение, как плечи опускаются, а мысли перестают возвращаться к дому и хлопнувшей двери.

Я сидел напротив женщины, которая смотрела на меня так, будто я ей действительно интересен. Реально.

Не как муж, не как человек с прошлым, а просто как мужчина здесь и сейчас.

Хотя дальше мы говорили о самых обычных вещах. О работе, о том, как устаешь от людей, о поездках, которые все время откладываются, о кино, которое смотришь фоном, не вникая.

Но именно в этом и была странность: мне нравилось.

Нравилось слушать ее, наблюдать за тем, как она двигается, как улыбается, как чуть склоняет голову, когда говорит.

Она была внимательной. Слишком.

Ее движения казались легкими, продуманными, будто она знала, когда можно наклониться ближе, когда сделать паузу, а когда невзначай коснуться моей руки.

Кокетка.

Сначала она коснулась меня пальцами, будто случайно. Потом чуть выше, на секунду задержавшись. Этого было достаточно, чтобы я понял: она готова продолжить вечер дальше. Без лишних слов.

А я сомневался. Все еще сомневался.

Буквально пару дней назад я был противником всего этого. Приложений, встреч, разговоров с чужими женщинами. Я сам говорил, что это глупо, что так не делается, что в браке есть границы.

Но люди меняются.

И в этот вечер менялось и мое отношение к ней.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь чаще, чем обычно.

Что мне хочется остаться, а не встать и уйти.

И от этого стало тревожно. Потому что это уже был не просто ужин.

Я попросил официанта принести счет и, не задумываясь, оплатил его наличными. Специально. Чтобы Алла, не дай бог, не увидела перевод или оплату ресторана.

Сумма вышла приличная, но почему-то именно это меня успокоило. Я мог себе позволить иногда так ужинать. Без повода. Без отчета перед “семьей”.

Рыжуля напротив смотрела на меня, когда я убирал деньги. Читалось только одно - только ожидание.

— Ну что, — прошептала она, чуть наклоняясь вперед, — ко мне? Или можем сходить в кино. Хотя… — она усмехнулась, — у меня дома отличный кинотеатр есть.

Я посмотрел ей в глаза.

Голубые, пронзительные. В них не было вопросов.

Только предложение и уверенность, что я соглашусь.

Я понял, что не нахожу ничего лучше, чем кивнуть.

С дрожью в руках и пониманием, что между нами что-то будет.

Я положил чаевые в папку и встал из-за стола с отчетливым осознанием того, что сегодня, впервые за столько лет брака, я изменю своей жене.

Алла

После того как Андрей ушел, он мне даже не отзвонился.

Ни позже, ни ночью.

Я ворочалась в постели, смотрела в потолок, считала минуты, пыталась заставить себя уснуть, но мысли не отпускали.

Под утро пришлось выпить снотворное. И не потому что хотела, а потому что понимала, что впереди тяжелый рабочий день, а я развалюсь, если не отдохну хотя бы немного. Не хватало отключится на месте преступления.

Проснулась с ощущением ватной головы. Собралась на автомате. Душ, одежда, сумка. Все делала машинально, не включаясь.

В зеркале посмотрела на себя мельком и сразу отвела взгляд.

Не хотелось видеть эту усталость, это ожидание, которое ни к чему не привело.

По дороге на работу я ловила себя на том, что все время проверяю телефон. Пусто. Ни звонков, ни сообщений. Ничего. Просто тишина. И именно она начала тревожить сильнее всего.

Я уже думала не о нас, не о вчерашнем, а о том, что с ним могло что-то случиться.

Он все-таки вспыльчивый, импульсивный, мог сорваться, поехать куда угодно.

Я открыла геолокацию. Несколько секунд смотрела на экран, пока метка прогружалась. Потом увидела, что работа.

— Понятно, — прошептала я себе под нос.

Убрала телефон и подняла глаза.

Мой кабинет встретил меня пустотой. Стол, кресло, папки, выключенный монитор.

Все на своих местах, все привычно, все безжизненно.

Мда.

Я закрыла дверь, села и на секунду просто застыла, глядя в одну точку.

Все понятно. Ясно. Ок.

Он на работе. Я тоже на работе. Мы оба на своих местах, каждый в своей жизни, каждый по отдельности.

Женщина, которую я допрашивала пару дней назад, снова сидела напротив меня.

Лариса Степановна.

Сегодня на ней была черная повязка на голове.

Темное пальто, руки сложены на коленях, взгляд опущен.

Вид у нее был такой измученный, я все понимаю, но прям перебор. В голове сразу вспыхнула странная ассоциация… похороны.

— Что с вами? — спросила я, открывая папку.

Она подняла глаза не сразу.

— Анель сказала, что будут похороны. Я должна была там быть.

Я замерла. Даже не сразу поняла, что именно меня так зацепило в ее фразе.

— Вы были на похоронах? — уточнила я. — Лариса Степановна, ваш муж убил эту девушку.

Она кивнула. Медленно.

— Из-за того, что ей не было стыдно, — добавила она глухо.

— Да… именно так.

Эти слова не укладывались у меня в голове.

Ни логически, ни по-человечески. Ее муж убил свою любовницу, а она пришла на похороны этой самой любовницы?

Стояла рядом с людьми, которые оплакивали убитую?

Это было за гранью моего понимания.

— Вы понимаете, что это неправильно? — спросила я. — Кто-то мог вас узнать. Кто-то мог понять, кто вы. Вам нельзя было там появляться. Вы не должны были разговаривать с участниками, ни с кем.

Она покачала головой.

— Я не подходила. Я знала, что нельзя. Я стояла издалека. Через три могилки.

Я смотрела на нее и не понимала. Правда… не понимала.

Ее сгорбленную спину, сжатые плечи, эту странную смесь покорности и упрямства.

— Зачем? — спросила я, перекладывая бумаги из одной папки в другую. — Зачем вы туда пошли?

Она подняла на меня глаза. В них была только усталость и какая-то пугающая ясность.

— Затем, чтобы убедиться, — прочитала женщина. — В том, что мой муж чудовище.

Эта фраза ударила сильнее, чем все, что я слышала от нее раньше. Я ожидала раскаяния, чувства вины, даже странного сочувствия к погибшей. Но не этого.

Шок.

Я сидела напротив женщины, которая годами жила рядом с человеком, позволяла ему изменять, терпела унижение, а теперь пришла на похороны его любовницы, чтобы окончательно убедиться, что рядом с ней была… не мужчина, а монстр?

На что только женщины не способны.

И меня охватило не сочувствие. Меня накрыло возмущение.

Она все знала давно. Просто ей понадобился труп, чтобы наконец перестать закрывать глаза.

Домой я вернулась уже выжатая.

Поздно. Без сил. После разговора с Ларисой Степановной внутри все окончательно перекосилось.

Чужая боль почему-то легла на мою, и от этого стало еще тяжелее.

Потом коллеги, отчеты, документы, бесконечные подписи. Рабочий день тянулся, как сраная жвачка и под конец я ловила себя на том, что просто механически киваю и выполняю задачи, не включаясь ни в один процес.

Зашла в квартиру и на секунду остановилась в прихожей.

Хотелось самого простого: снять обувь, сделать чай, вытянуть ноги и лечь.

Не разбирать, не анализировать, не думать. Просто выключиться, устала.

Но муженек то мой был уже дома.

Он сидел на кухне.

С тем самым выражением лица, за которым он обычно прятался, когда не хотел разговаривать.

Он даже не встал. Не подошел. Не сказал ничего первым.

И в этот момент меня накрыло не злостью, а гребаным разочарованием.

Он не извинился.

Ни вчера, ни сегодня. Не позвонил ночью. Н

е написал ни строчки. Ни «прости», ни «перегнул», ни «давай поговорим».

Ничего.

Будто все, что он наговорил мне вчера, было нормой. Будто я это заслужила.

А это не так.

Я сняла куртку, повесила ее на крючок и только потом повернулась к нему.

Искала взглядом хоть что-то знакомое.

Хоть намек на то, что ему не все равно.

Цветок. Объятие.

Простое «ты как?».

Но не было ничего.

Холод…

Только кромешный холод и безразличие к собственной жене.

Я смотрела на него и ловила себя на мысли: неужели я для него пустое место?

Не женщина, с которой он прожил столько лет.

Не жена. А просто фон, который судя по всему, его уже задолбал. Как обои на компе, которые давно бы стоит поменять.

Он сидел и пил чай, будто ничего не произошло.

Будто он не ушел вчера, хлопнув дверью назвав перед этим меня всяко-разно. Сидел, будто не оставил меня одну в мой выходной. Будто не вывалил на меня кучу слов, от которых до сих пор шкребло все внутри.

И именно это было самым болезненным.

Не крик. Не скандал. А его уверенность в том, что извиняться не нужно. Что можно просто прийти, сесть на кухне и все, екарный бабай, продолжится, как раньше.

Я вдруг отчетливо поняла, насколько я устала.

Не от работы. От этого ощущения, что меня не видят. Не слышат. Не считают важной.

Я стояла в прихожей, смотрела на собственного мужа и думала только об одном: если даже сейчас он не считает нужным извиниться, то кем я для него стала на самом деле?

Но мысли мыслями, а идти нужно. Не вечно же мне притворяться мебелью.

Я прошла на кухню и села напротив него.

Смотрела на Андрея и почти сразу поняла — что-то не так. Не словами. Не жестами...

Запахом!

Чужие духи.

Не мои.

Эти были сладковатые, навязчивые, слишком яркие для этого времени суток и для нашей кухни.

Чьи?

И в этот момент внутри все резко собралась в одну точку.

Я больше не видела смысла делать вид.

Не видела смысла обходить углы, подбирать формулировки, беречь его хрупкое спокойствие, чтобы он снова, не дай бог, не наорал на меня.

На это все… у меня… у меня просто не осталось ресурса.

Ссориться не хотелось.

Продолжать этот бесконечный скандал, котлрый уже три дня протягивается, тоже не вызывает желания.

Я была пустая.

Но именно поэтому решила спросить прямо.

Хватит мучаться.

— Ты был с другой женщиной? — произнесла я и посмотрела ему в глаза.

Не обвинительно. Не повышая голос. Просто спросила.

Он ухмыльнулся.

— Для начала, может быть, «здравствуй»? — отчеканил Андрей и застучал пальцами по столу.

Я смотрела на него и вдруг отчетливо осознала, что он не собирается оправдываться.

Не собирается меня успокаивать.

— Здравствуй. — глухо произнесла я и откинулась на спинку стула.— Ответь на мой вопрос.

— Да, даже если я изменяю. И? — неожиданно нагло бросил он. — Что изменится? Мы и так как соседи живем.

Я даже не сразу поняла, что он сказал. Просто почувствовала, как внутри все сжалось, стянулось в тугой узел, в котором не осталось воздуха.

Что?

— И?.. И?! — голос сорвался сам. — Как ты мог. Как ты мог, Андрей? Ты думал, я не узнаю? Думал, я настолько глупа?

Я как-то даже как среагировать не сразу поняла.

ЧТО?

Андрей только продолжал стучать пальцами по столу.

— Наоборот, — усмехнулся он. — Думал, будешь мудрее. Закроешь глаза. Промолчишь где надо.

Я сидела и не могла пошевелиться.

Руки стали чужими, ноги будто приросли к полу.

В голове шумело, слова теряли смысл.

— А теперь у нас остается только один вариант… — добавил он.

Я смотрела на него, не понимая, это я уснула все-таки за рабочим столом или что?

— Какой еще вариант? — выдавила я. — Развод?

Он даже не задумался, только ухмыльнулся и произнес то, после чего у меня сердце в пятки.

— Открытый брак, Алла. Открытый брак.

Андрей

Мы приехали к ней, и я сразу понял, что мне не по себе.

Не страх, нет.

Скорее это странное дрожание внутри, будто я делаю шаг туда, где еще вчера говорил себе «никогда».

Бутылку коньяка в руках сжимал крепче, чем нужно, словно она могла объяснить мое присутствие здесь лучше любых слов.

Выпьем и станет легче.

Я на это рассчитывал.

Квартира в стиле лофт, стены под кирпич. Ничего лишнего. Свет мягкий, поверхности чистые, хозяйка нормальная, хотя не понимаю, к чему я оцениваю это.

Я осмотрелся и поймал себя на том, что здесь нет следов жизни, нет рамок, фото, картин, нет ничего, что создавало бы визуальный шум или тот самый уют, о котором все талдычат.

И это почему-то радовало.

Здесь и у меня дома точно небо и земля.

Рыжуля посадила меня за кухонный стол, поставила закуски, подала стакан.

Я следил за ее руками и чувствовал, как внутри все натягивается.

— Я ненадолго, минут пятнадцать, — кокетливо шепнула она и скрылась в коридоре.

Я остался один.

Телефон в руках. Листаю экран, сам не знаю зачем. Мысли скачут. Хоу деть себя куда-то, лишь бы не чувствовать, что это все не для меня и мне пора ехать домой к жене.

На секунду мелькнула идея открыть приложение, тут же отмахнулся, не… здесь это выглядело бы глупо.

Я сделал глоток.

Потом еще один. Вот, правильно, пей.

Тепло пошло по телу, напряжение чуть отпустило.

Пульс выровнялся, как мальчишка, ей богу. Испугался сиськи.

Почти улыбнулся сам себе… идиот, взрослый мужик, а веду себя как пацан перед первым свиданием.

И тут она вышла.

Я поднял голову и все внутри дернулось.

В дверном проеме она стояла в черном атласном халате.

Закрытый, длинный, рукава.

Ничего вызывающего, но от этого только сильнее било по нервам. Она посмотрела на меня и я почувствовал, как теперь сердце ускорилось.

Мне стало ясно, что я рад, что здесь. Рад ей. Рад этому моменту, этому ощущению новизны, которое слишком давно не испытывал.

Я не хотел сейчас думать о последствиях, о словах, о правильности. Хотел просто быть здесь и смотреть на нее.

Я сделал глоток коньяка и поймал себя на мысли: я уже переступил через себя, я уже здесь... И отступать не хочется.

Вот мы дальше и сидим напротив друг друга.

— Ты женат? — спрашивает она вдруг, опуская взгляд на мое кольцо.

Я не отвожу взгляд.

— А это проблема?

Она улыбается краем губ, медленно качает головой.

— Нет. Мне же с тобой не детей крестить. Мне просто приятно быть в компании такого… холеного мужчины, как ты.

Она снова кладет руку на мою.

На этот раз увереннее, дольше.

Я ловлю себя на том, что сначала смотрю ей в глаза, потом взгляд сам собой скользит ниже, к ее полуоткрытой груди, к линии халата, и снова возвращается к ее лицу.

Я пытаюсь держать себя, но понимаю, что она все видит. И ей это нравится.

Мы много говорим.

О ерунде, о жизни, о том, что люди притворяются теми, кем быть не хотят.

— Я вообще раскованная, — усмехается она. — И предпочитаю отношения с женатыми мужчинами.

Я поднимаю бровь, но она не ждет реакции, продолжает:

— Они не выносят голову. Им не надо обещать, строить планы, изображать быт. Я не должна готовить, стирать, убирать, быть удобной. Это не для меня. Рожать и терпеть гулящего мужа тоже. лучше я буду любовницей, чем сидеть у порога и ждать возвращение благоверно от другой писечки.

Она улыбается шире, чуть наклоняется вперед.

— Для меня только удовольствие, — произносит она и поправляет халат.

Мне хочется спросить что-то умное, удержаться в рамках, но слова застревают в горле.

Я понимаю, что сейчас рядом со мной человек, который ничего от меня не ждет.

Реально, нихрена ведь ей не надо, как Темыч и говорил.

И именно это сбивает с толку сильнее всего.

Я делаю глоток и думаю о том, что слишком давно не был просто мужчиной.

Не мужем. Не обязанным.

Просто тем, на кого смотрят вот так… открыто и без претензий. С желанием.

Мы перемещаемся в гостиную. Свет здесь приглушен, музыка играет негромко.

Я наливаю еще коньяка.

Она тянется за бокалом сама, не спрашивая.

— Ты не против? — усмехается кошечка.

— Если бы был против, я бы не наливал, — отвечаю и делаю глоток.

Сажусь на диван. Она почти сразу опирается на мое плечо, будто это уже решено.

Я обнимаю ее.

От нее тянет сладкими духами. Слишком сладкими. Я ловлю себя на том, что взгляд снова и снова сползает к ее груди, потом уходит в экран телевизора, где я не понимаю ни сюжета, ни лиц.

Я жду. Осознаю это ясно. Жду, пока она сделает первый шаг, чтобы потом не брать всю вину на себя.

Она улыбается, говорит что-то шутливое, легко, без пауз.

— Я правда не понимаю людей, которые годами изображают верность, — констатирует она, делая глоток. — Это же самообман. Все хотят большего. Просто не все решаются признаться.

— Не все считают это нормальным, — отвечаю я.

— А что нормального в притворстве? — она смотрит на меня в упор. — Ты ведь тоже не из тех, кто верит в сказки, что можно жить счастливо столько лет с друг другом и не изменять.

Я молчу.

Потому что она попадает точно.

Мне проще злиться, чем спорить.

— Люди… это ведь животные, — продолжает она спокойно. — Во всех смыслях. Инстинкты никуда не деваются. Просто кто-то разрешает себе это видеть, а кто-то делает вид, что контролирует другого человека и то, что у него между....

Ее рука ложится мне на ногу. Сначала просто. Потом пальцы двигаются выше. Не торопясь.

Я крепче прижимаю ее к себе, не отводя взгляда.

— Ты ведь не случайно здесь, — шепчет она мне на ухо…

— Нет, — отвечаю я. — Не случайно.

Я смотрю ей в глаза.

В них нет сомнений. Нет стыда. Она действительно верит в то, что говорит. Не оправдывается. Не играет.

— Если ты ждешь разрешения, — добавляет она, — я его тебе не дам. Решай сам. По тебе видно, что впервые.

Алла

Я смотрю на мужа и охреневаю. Других слов у меня просто нет.

Я ОХРЕНЕЛА. ОЦЕПЕНЕЛА. Я, МАТЬ ВАШУ, В СТУПОРЕ!

— До этого я от тебя ничего подобного не слышала. Ты где такие слова вообще узнал?— вырывается у меня. — В школе кобелей?

Он явно не ожидал от своего любезнейшей Аллочки такой дерзости. Лицо дергается, будто я его хлестнула по щекам чем-то колким.

— Что ты сказала?

— У меня к тебе такой же вопрос, — отвечаю и тут же встаю со стула.

Ноги сами несут меня по комнате.

Туда.

Обратно.

Слишком много пространства и слишком мало воздуха внутри меня. Мысли скачут, цепляются друг за друга, рвут мое понимание нашей семьи и наших с Беркевичем отношений… рвут в пух и прах!

— У меня в голове это не укладывается, — произношу и резко останавливаюсь. Смотрю на него. — Ты… ты как вообще такое мне говоришь? Ты шутишь?

Он даже не моргает.

— Нет, — чеканит Андрей. — Я серьезно. Я понял, Алла, что чтобы чувствовать себя спокойно, чувствовать себя мужчиной, мне просто нужны другие женщины.

Внутри будто что-то с глухим треском ломается.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — слова выходят с трудом. — Ты понимаешь, что ты меня тем самым отправляешь в постель к другому мужику? Своим этим открытым браком ты не только себе разрешаешь, а мне тоже. Тебе нормально, что я буду с другими спать?????!

— Пожалуйста, — он только пожимает плечами. — Твое право.

Я чувствую, как кровь ударяет в виски.

Щипаю себя за руку.

Больно.

Значит, не снится.

Черт.

— Может, поймешь, — продолжает он вдруг, — что не надо трахать мужику голову, чтобы он трахал тебя.

Я опешила, глаза открыла максимально.

Меня будто обливают ледяной водой.

Это он сказал? Мой муж? Тот самый человек, с которым мы…?

— Ты психопат, — выдыхаю я.

— А ты истеричка, — бросает он. — Всю кровь мне выпила. А сегодня я узнал, что можно быть интересным мужчиной и без постоянного подъедания мозгов.

— Кто кому еще подъедает? — голос срывается.

Я снова хожу. Слишком быстро. Слишком резко. В голове хаос. Я пытаюсь найти логику, точку опоры, хоть что-то знакомое… и не нахожу.

НЕ НАХОЖУ!!!! Ничего больше словно смысла не имеет. Я в осадке.

Это не разговор. Это какой-то фарс.

Это будто мне подсунули чужого человека и сказали: вот, живи. На, Алла, подарочек тебе под праздники.

— Ты сейчас серьезно считаешь, что это выход? — спрашиваю я, уже почти про себя. — Что это нормально?

— Это честно.

Честно.

Слово бьет по голове.

Честно — это вот так? Унижать, обесценивать, переворачивать все с ног на голову?

Честно — это когда мне предлагают делить мужа, как вещь, а потом еще обвиняют, что я «неудобная»?

Я смотрю на него и не узнаю. Ни интонаций. Ни взгляда. Ни смысла в словах.

— Это не мой муж, — мысль в голове. — Просто не мой.

Щипаю себя снова.

Не просыпаюсь.

Значит, все это правда.

Ужасная правда.

— Ты хочешь сказать… ты изменил мне сегодня?

Я открыла холодильник и достала банку пива. Не знаю зачем, просто сделала это.

— Изменил, — отрезал Беркевич.

Слишком просто произнес.

— И кто она? — я нашла открывашку, провела по крышке, щелчок прозвучал громче, чем хотелось.

Я все еще не верила его словам, будто он говорил не обо мне, не о нас, а о каком-то чужом браке.

— Лида. Рыжеволосая девушка.

Я сделала глоток.

Пиво пошло тяжело, но почти сразу стало легче.

Внутри будто что-то осело, притихло.

Козел.

— Не плоскодонка, да? Молодая?

Голос сорвался на рычание. Я даже не узнала его… настолько он был чужим.

Он кивнул.

Просто кивнул.

Офигеть.

Мерзкий.

Какой же он мерзкий.

Я ведь его лю… блю. Или любила.

Внова сделала глоток. Пиво было ледяным, и это оказалось единственным, что сейчас держало меня в реальности, как бы тупо не звучало.

И в голове вдруг всплыл вопрос Ларисы Степановны.

Тот самый.

Что бы вы сделали, если бы муж вам изменил?

Вот сейчас, Алла.

Вот прямо сейчас. ЧТо ты делаешь?

А я прислонилась спиной к холодильнику. Холод прошел сквозь ткань, добрался до позвоночника. Сраный магнит из Сочи впился в шею острым углом, но я даже не отодвинулась. Плевать, больнее, чем мой муж, он мне точно не сделает.

Так и стояла.

Смотрела.

Смотрела в глаза наглому предателю и отчетливо понимала: я смотрю не на человека, с которым жила.

Я смотрю на того, кем он оказался.

За окном холод. И на душе тоже.

А он молчит.

— И что ты думаешь, открытый брак нам обоим выгоден? — спросила я, чувствуя, как холод внутри постепенно вытесняет злость. — Зачем он мне, если можно просто развестись?

Он даже не дернулся. Сидел напротив, даже бровью не повел, будто речь шла о смене тарифа у мобильного оператора.

— А зачем нам разводиться? — Андрей пожал плечами. — Быт у нас налажен. Все работает. Дом, деньги, имущество, ну… ничего делить не надо. Ты же понимаешь, какой это геморрой. А так… — он сделал паузу, подбирая слова. — Может, и наши отношения изменятся. Если всю разрядку, всю злость и претензии мы будем отдавать куда-то туда, а домой приносить только позитив.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается до боли.

Как язык повернулся только, мы ведь столько всего прошли. И вот сейчас вот этот бред?

— Ты себя слышишь? — выдохнула я. — У меня уши вянут от этого бреда.

Он усмехнулся, отмахнулся.

Я смотрела на его руку, на этот жест, и не верила, что он обращен ко мне.

К женщине, с которой он прожил столько лет.

— Я считаю, что мы взрослые люди, — продолжил Андрей. — Которые могут позволить друг другу быть счастливыми. Тебе ведь тоже не хватает мужского внимания. Не ври хотя бы себе. Я уверен, найдется тот, — он поднял руку и обвел мое тело в воздухе, рисуя силуэт, — кто оценит тебя по достоинству. Не всем ведь нравятся фигуристые и все это… Кому-то ведь и похудее надо и постарш…

Слова били точно, без замаха, одно за другим.

Я не успевала их останавливать, не успевала защищаться, не успевала даже думать.

Внутри все смешалось: унижение, ярость, обида и какое-то дикое желание доказать себе, ему, миру, что я не та, кем он меня сейчас выставляет.

И прежде чем я успела осмыслить, прежде чем включился разум, прежде чем я смогла остановить себя, с губ сорвалось:

— Я согласна. Хочешь открытый брак? Значит с этого момента он вступил в силу.

Алла

Я сказала это и сразу же пожалела.

Не потому что хотела взять слова обратно, а потому что вдруг отчетливо поняла, что я только что шагнула туда, откуда нет обратной двери.

Он удивился. Это было видно сразу.

Брови поползли вверх, взгляд на секунду расфокусировался, словно он пересчитывал в голове варианты, которых не ожидал услышать. Он даже качнул головой.

— Хорошо, — произнес Андрецй наконец. — Тогда предлагаю сразу прояснить. С общими друзьями и знакомыми мы не спим. О наших отношениях не распространяемся. Не стоит выносить сор из избы.

Я слушала и ловила себя на странном ощущении: будто звук доходит до меня с задержкой. Будто между его ртом и моими ушами возникла вязкая прослойка, и каждое слово тонуло в ней, прежде чем добраться до сознания.

Черт.

— В нашем случае даже самосвал этот мусор не вывезет, — огрызнулась я.

Голос прозвучал неожиданно твердо, но внутри меня в этот момент не было ничего.

Только пустота и тупое онемение.

А у него. У моего мужа…

Ни сожаления. Ни тревоги. Ни даже интереса к тому, что происходит со мной.

Пусто.

Кто ты теперь?

Алла

Я простояла на балконе еще какое-то время, не понимая, сколько именно.

Колени подрагивали, пальцы немели, сигарета догорала сама.

И вдруг рядом раздался его голос…

Слишком близко, слишком обычно, словно ничего не произошло.

Андрей вышел ко мне и накинул на плечи свою куртку. Тяжелая, скотина.

Она сразу поползла вниз, не желая держаться.

Как и наш брак…

— Давай не плачь только, — пробубнил муж, будто давал инструкцию. — Это может спасти наши отношения.

Я посмотрела на него снизу вверх и даже не удивилась тому, как пусто внутри.

— Бред, Андрей. Как же это бред.

Не в силах больше стоять, я села на стул, закинула ногу на ногу, пытаясь собрать себя в одно целое. Куртка сползла с плеча, я не стала поправлять. Мне все равно.

Он закурил рядом.

— Ну почему? — усмехнулся он. — Не воспринимай все в штыки. Усмири пыл, успокойся.

— Я спокойна.

Слова прозвучали глухо и неправдиво, но сил спорить больше не было.

Внутри все осело.

Я чувствовала усталость, не физическую, другую.

Такую, после которой не хочется ни кричать, ни доказывать, ни даже плакать.

Достало быть сильной 7

Андрей же докурил, затушил сигарету о край пепельницы и отступил на шаг.

— Ну тогда я поехал.

Вот и все.

Ни «прости», ни «давай поговорим», ни попытки остаться. Ни я пошутил, и не изменял себе.

Он просто решил, что разговор окончен.

Ок.

Я сидела, чувствуя, как холод пробирается под кожу, как тянет с окна, как куртка окончательно сползает и повисает на локте.

Он накрыл меня… жест доброй воли, что ли? Или галочка напротив пункта «я сделал все, что мог».

Он ушел, а я так и осталась сидеть.

Пусть падает. Пусть все падает.

Спасти отношения… есть ли смысл?

Как будто это дом с протекающей крышей.

Как будто достаточно подставить ведро и все снова в порядке.

Меня трясло.

Не от холода, а от ярости, которую я больше не могла никуда деть. Он вышел, накрыл, сказал правильную фразу и ушел жить свою жизнь. А я осталась здесь, с пивом, и его курткой, как с подачкой..

Я сжала зубы так, что заболели скулы, и впервые за весь вечер поняла, что онн не собирается нас спасать.

Он уже выбрал себя.

А я просто должна «не воспринимать в штыки».

Не воспринимать то, что он будет совать в других женщин свой пестик.

Бред.

Побродила по квартире без цели.

Поела что-то на автомате, не чувствуя вкуса.

Села за компьютер, надо было доделать работу, цифры, отчеты, письма.

Я уцепилась за это как за спасательный круг.

Если занять голову, может, не будет так больно.

Не помогло.

Больно.

Он мне изменил.

Он мне изменил…

Эта мысль всплывала между строк, между файлами, между кликами мыши.

Я закрывала одно окно, открывала другое и везде он.

Его голос. Его лицо. Его спокойное «открытый брак».

Через пару часов я уже сидела в ванной на полу, напротив зеркала. Плакала беззвучно, до рези в глазах, до тупой головной боли. Смотрела на свое отражение и не узнавала себя.

Сильная, взрослая, собранная Алла Беркевич… где она?

Осталась какая-то скомканная женщина с красными глазами и вопросом, на который нет ответа. За что?

Мысли лезли одна за другой, мерзкие мысли.

Про возраст. Про тело. Про то, что, может, правда я стала неудобной. Про то, что он уже выбрал для себу другую, а я осталась одна.

А потом что-то щелкнуло.

Просто усталость дошла до точки.

Я вытерла лицо, встала, подошла к зеркалу ближе. Поправила волосы. Посмотрела себе в глаза.

— Он ведь сам сказал, — проговорила вслух, хрипло. — Сказал, чтобы я ходила по мужикам.

Я усмехнулась своему отражению.

— А я возьму и пойду. Возьму сейчас и пойду!!!! Да!

И тут же внутри включился привычный голос. Совесть или воспитание, не знаю, но черезчур правильный.

Куда ты пойдешь, Алла? Ты приличная женщина.

Будешь задницей в клубе вертеть? Не смеши себя.

Я фыркнула. Смешно? Да. Абсурдно? Конечно. Но мне вдруг захотелось сделать что-то наперекор — не ему даже, а самой себе прежней.

Я подошла к шкафу, распахнула дверцы.

Провела рукой по плечикам. Платья.

Ни одного откровенного. Все слишком строгое и закрытое. Даже по колено нет.

— Ну и ладно, — пробормотала я. — Значит, вот это.

Облегающее. То самое, про которое он говорил, что обудет обтягивать «кости».

Я сняла его с вешалки и посмотрела в зеркало.

— Плевать, — сказала себе. — Буду селедка в скафандре.

И надела.

Чуть позже написала знакомой с работы, молодой девчонке-оперативнице.

Пальцы дрожали, будто я делала что-то противозаконное.

Алла, ну ты оторва…

— Ты сегодня свободна? и тд.

Ответ прилетел почти сразу.

— Да! Как раз собирались выбраться. Пойдем с нами.

Я усмехнулась. Вот так просто. Мир не рухнул. Никто не осудил.

Надо же.

Я подошла к зеркалу. Руки еще чуть тряслись, но внутри уже был другой настрой.

Более позитивный.

Накрасила губы розовой помадой. Обычно я такую не использовала, думала, что слишком-слишком «несерьезная». Сейчас вот зато, самое то.

Ресницы подкрутила, задержав дыхание, и поймала себя на том, что улыбаюсь.

Красивая я женщина.

Красивая.

И сейчас я себе это докажу.

Я смотрела на себя и не понимала, какой паук меня укусил.

Какой комар.

Или правда моча в голову ударила — по-другому не скажешь.

Я ведь никогда себе ничего такого не позволяла. Дом. Работа. Работа. Дом. Улики, допросы, чужие трагедии, безумцы и преступники. Всю жизнь,, блин, по линейке, по правилам, по «как надо».

А сейчас… сейчас я тоже буду.

Буду жить.

Буду смеяться громко.

Буду выглядеть так, как хочу, а не так, как «уместно».

Как эти дамы, которые, видимо, теперь нравятся моему мужу. Крутить бедрами на танцполе, пить коктейль, а не валерьянку, ловить взгляды, а не упреки.

Я вслух спросила у пустой квартиры:

— Могу я себе позволить хоть раз за двадцать лет сходить в клуб?

И сама же ответила, уже без сомнений:

— Могу.

Я схватила сумку, ключи, еще раз посмотрела на себя в зеркало и вышла из дома, не оборачиваясь.

— Не один ты можешь позволить себе уходить, Беркевич! Не один ты!!!

Алла

Много лет назад

Я пряталась на балконе не потому, что хотела выйти из дома, но лень одеваться в эти морозы, а потому что больше не выдерживала.

Не могу.

Просто устала. От крика. От вечных подгузников. От уборки, которая не заканчивается никогда. От готовки, от планирования, от необходимости помнить все за всех.

У меня вдруг появилось полчаса.

Всего полчаса тишины и я вцепилась в них, как в спасательный круг. Хотя я прекрасно знала, что дальше все равно надо будет мыть полы, гладить вещи, думать о том, что мы будем есть на ужин. Самое тревожное — не это.

Самое тревожное, что мне нужно просто собрать себя и вернуться обратно, к этому бесконечному списку дел, которые не считаются работой, но почему-то пожирают больше сил, чем любая служба.

Лучше бы я собирала улики.

Но.

Я понимала, что женщина. Значит, это моя доля.

Так у всех.

Ни у кого нет никакой волшебной карточки, которая бы сняла усталость или дала передышку.

У меня нет помощницы, нет бабушек под боком, нет запасного ресурса.

Мы обычные люди. Просто обычные.

Я оперлась плечом о холодную стену и смотрела в окно. Темнело. Закат уходил быстро, будто и ему не было дела до того, что у меня внутри.

Скоро Андрей вернется домой.

Я знала этот сценарий до мелочей.

Он зайдет, поздоровается, сядет на диван и утонет в своих отчетах. А я буду шуршать на кухне. Заварю чай с лимоном. Аккуратно поставлю чашку на стеклянный столик. Поцелую его в щеку. И пойду дальше убираться.

Так было всегда.

Я посмотрела на часы.

Осталось двадцать пять минут.

Я давно выделяла себе время по таймеру.

Чтобы потом не слышать упреки. Чтобы не объяснять, почему я устала. Чтобы не чувствовать себя плохой женщиной за то, что мне иногда хочется просто исчезнуть на полчаса.

Уперлась ступнями в холодный пол, поочередно напрягала ноги, щелкала пальцами, пытаясь вернуть себе хоть какое-то ощущение контроля.

Закурила.

Надо бы бросить. Точно надо. Но не сегодня.

Завтра. Когда-нибудь потом. Сейчас точно нет.

Сейчас мне это нужно, даже если я женщина, даже если мой рот не помойка и мне «не положено».

Мне сейчас вообще плевать, что положено.

Последние годы все слилось в одно длинное полотно. Дом. Дом. ДОМ. Магазин, садик.

Без пауз, без зазоров.

Я заранее знала, каким будет сегодняшний вечер. Таким же, как вчера. И позавчера. И месяц назад. От этой предсказуемости внутри становилось еще тяжелее.

«У тебя что, депрессия?» — иногда мелькала мысль. Послеродовая? Смешно. Я родила не вчера.

Значит, это не считается. Значит, я просто устала. Просто не справляюсь. Просто «надо взять себя в руки».

Я посмотрела на таймер.

Осталось двадцать минут.

Я размяла шею, провела пальцами по коже головы, медленно. О, да.

Пыталась отпустить все плохие мысли, но они возвращались одна за другой, выстраивались в очередь.

Достали.

Пятнадцать минут.

Я уже видела эту гору посуды, которую снова придется перемывать. Кучу стирки, которую надо разгладить, аккуратно сложить, разложить по цветам, по полкам, по шкафам.

Видела мелкие детали от игрушек на полу… те самые, на которые я в очередной раз наступлю, когда буду идти по квартире.

Десять минут.

Я опрокинула голову назад и смотрела, как за окном садится солнце.

Хотелось просто немного разгрузиться.

Я перебирала пальцы рук, разминала колени, ощущая, как тело просит остановки.

Вот бы еще полчаса.

Вот бы просто полежать еще полчаса.

Но такой возможности не было.

Пять минут.

Я поднялась с пола, опустилась на колени и медленно размяла шею, осторожно, будто боялась сделать лишнее движение. Развалюсь может.

Прохладно.

От пола тянуло так, что сводило кожу, но мне даже нравилось это ощущение,тоно удерживало в моменте.

Я поймала себя на странной мысли, что я бы с удовольствием уснула прямо здесь. На этом коврике, который надо бы выбросить уже бог знает сколько времени, но все никак не доходят руки.

Лечь, свернуться и провалиться в никуда без мыслей, без обязанностей.

Но я знала, как все будет дальше.

Уже видела этот вечер наперед, до мелочей.

Андрей снова будет возмущаться, что я что-то не досолила. Или пересолила. Или не так нарезала. Хотя я только и делаю, что солю и перчу, солю и перчу, подстраиваюсь, угадываю.

Он будет бурчать, обязательно найдет, к чему прицепиться. Найдет всегда.

Потом я пойду читать сказку.

Тем же голосом, теми же словами, стараясь не выдать усталость. Потом закрою дверь, пройду в нашу с мужем спальню, лягу рядом с ним, обниму.

А он продолжит сидеть, уставившись в свои цифры, в свои отчеты, в этот бесконечный поток дел, в котором для меня давно не осталось места.

Я тяжело выдохну, отвернусь и усну. Потому что у меня просто не будет сил на что-то еще.

Я посмотрела на таймер.

Осталась одна минута.

Поднялась, подошла к окну. За стеклом было снежно и грустно.

Плевать.

Я собрала себя по частям. Как и каждый гребаный день.

Собрала.

Как собирают рассыпавшиеся бусины, зная, что потом снова придется их носить.

Взяла себя в руки и открыла дверь в квартиру.

Время закончилось.

Пора снова жить свою жизнь.

Андрей

Я вышел из дома и только на лестничной площадке понял, что слишком быстро хлопнул дверью.

Не специально, бляха муха, просто так получилось.

Куртку накинул на ходу, ключи сжал в кулаке, будто от них что-то зависело. Алла сама закроет.

В лифте ехал один, смотрел на свое отражение в зеркале и почему-то раздражался.

Лицо какое-то перекошенное. Уставшее. Не то чтобы виноватое, просто…

Ладно, срать.

В машине сразу стало легче. Пространство. Музыка.

Потом она тоже надоела, радио врубил.

Никто ничего не ждет, не смотрит, не задает вопросов.

Я поехал… просто вперед, лишь бы не возвращаться обратно в эту квартиру, где давит все.

Телефон лежал рядом. Экран загорался, сообщения, уведомления. Чертов сайт знакомств.

Я не смотрел.

Плевать.

Я ехал и думал, что все это давно шло к этому. Не вчера началось и не сегодня. Просто в какой-то момент стало ясно, что мы живем рядом, а не вместе.

Как соседи, которые знают расписание друг друга и больше ничего. Я не чувствовал себя плохим. И хорошим тоже не чувствовал.

Я чувствовал себя пустым и злым от того, что об этом нельзя было сказать вслух раньше.

Алла…

Я поймал себя на том, что думаю о ней без привычного тепла.

Не со злостью, а с гребанной… с отстранением.

Остановился на светофоре, постучал пальцами по рулю.

В голове крутилась одна и та же мысль…

Я больше не хочу жить в режиме ожидания. Ожидания вечера, ожидания упреков, ожидания молчаливого недовольства.

Я хотел ощущать себя мужиком просто.

Не обязанным мужем. Не виноватым заранее “Беркевичем”.

Наверное, это звучит эгоистично. Но в тот момент мне было плевать, как это звучит.

Я свернул к бару, даже не раздумывая. Машину припарковал, вышел, вдохнул холодный воздух.

Внутри было шумно, людно, пахло алкоголем и чем-то жареным. Здесь никто меня не знал. И это было хорошо.

Я заказал коньяк. Потом еще один. Не чтобы напиться, а чтобы отпустить.

Чтобы мысли перестали цепляться за одно и то же. За глаза Аллы. За ее молчание. За то, как она стояла на кухне и смотрела на меня, будто я уже не тот человек, за которого она выходила замуж.

Может, и правда не тот.

Теперь она скажет, что я чудовище.

Срать, заслужил.

Я сидел за стойкой и смотрел в отражение бутылок.

В этом отражении не было ни мужа, ни отца, ни начальника.

Просто мужчина, который устал играть одну и ту же роль.

И который впервые за долгое время позволил себе сделать шаг в сторону — пусть даже неправильный.

Телефон снова завибрировал. Очередной лайк, уже скучно.

Я перевернул его экраном вниз.

А потом выпил немного, оставил машину рядом, чтобы эвакуатор не забрал. И вызвал такси.

Лида тоже писала.

Я приехал к ней без внутреннего «да».

Просто приехал.

Она открыла дверь в коротком красном платье.

Поцеловала сразу.

Я ответил автоматически. Обнял.

А внутри ничего.

НИЧЕРТА.

Мы прошли на кухню. Она поставила чайник, начала говорить.

Трынделка та еще.

Про день. Про работу. Про то, как скучала.

Ого.

Я оперся спиной о стену и слушал. Не потому что было интересно, а потому что так было проще. Не думать. Не включаться.

И именно в этот момент меня накрыло.

Я ведь сам предложил Алле этот чертов открытый брак.

С таким видом, будто нашел взрослое решение.

Будто разобрался.

А теперь сижу тут и не понимаю, а мне это вообще надо?

Лида…

Смотрела так, как смотрят женщины, когда считают, что уже выиграли.

Она не скрывала интерес, не делала вид, что это «просто чай». Все было прозрачно. Как и ее белье, которое видно, когда наклоняется.

Я смотрел на нее… и не хотел.

Не потому что она не нравилась.

Просто ничего не хочу.

Она поставила чашку передо мной, коснулась плеча. Я отметил это, как фиксируют факт, что прикосновение есть. Реакции нет. Ни сопротивления, ни отклика.

И тут стало по-настоящему не по себе.

Я не чувствовал себя свободным после разговора с женой.

Я не чувствовал себя мужчиной, который «взял и решил».

Я чувствовал себя человеком, который убежал… и не понял, куда.

В голове крутилась одна мысль.

Если даже здесь мне пусто, рядом с этой типо красоткой, что я вообще открыл?

Алла стояла перед глазами. С пивом этим. С этим взглядом, в котором было все. И злость, боль, растерянность.

А я сейчас здесь. В чужой кухне. С женщиной, которая мне ничего не должна и от которой я ничего не хочу.

Я понял, я точно осознал, что я предложил открытый брак не потому, что хочу других женщин.

А потому, что не знал, что делать с собой.

Лида все что-то рассказывала, смеялась, снова дотронулась до моей руки. Я кивнул. Сказал что-то в ответ. Даже улыбнулся.

Пусть будет фон. Пусть будет шум.

Я не искал близости. Я искал тишины в голове.

А ее все не было.

Не помогает или второй раз в одну реку не входят?

Алла

Я прошла в клуб, хотя внутри все сопротивлялось.

Это все стыд, зачем-то…

Фэйс-контроль пройден. Короткий взгляд охранника, равнодушный кивок, и двери закрылись за спиной. Музыка ударила сразу по барабанным перепонкам. Мама, таки и оглохнуть не долго.

Я остановилась у входа на секунду дольше, чем нужно, будто проверяя себя на прочность.

Глазами искала знакомое лицо — коллегу.

Не могу найти.

Огляделась.

Женщины вокруг были нарядные, собранные, с этой особой уверенностью, которую надевают вместе с помадой.

Мужчины уже чутка пьяные, все такие в рубашечках.

Я чувствовала себя выбившейся деталью, лишней в этом механизме.

Да так и было, пока уж точно.

Пошла к бару. Написала сообщение девчонке: «Ты где? Я внутри, не вижу тебя». Ответ пришел почти сразу: «Минут через 3–5 буду, пробка». Кивнула сама себе, словно она могла это увидеть.

— Мне пожалуйста коктейль, — сказала бармену, когда он посмотрел в мою сторону.

Он ждал уточнения. Пялил на меня.

Я тоже на него.

Неловко.

И вдруг поняла, что не знаю, чего хочу.

— Крепкий. Лонг, — выдавила я.

— Хорошо, — он улыбнулся, повернул терминал.

Я оплатила и села на высокий стул, чувствуя, как платье облегает бедра сильнее, чем дома. Оно вдруг стало слишком заметным, слишком смелым. «Что ты вообще делаешь, Алла?» — мелькнуло в голове. Осуждение пришло первым. Потом попытка оправдаться.

Я просто вышла из дома. Просто пришла в место, где люди живут иначе. Мне можно. Один вечер точно можно.

Осматривалась, не задерживая взгляд ни на ком надолго. Музыка пробиралась под кожу, мешала думать, и это одновременно пугало и притягивало. Я давно не была в таких местах.

Да и вообще где-то кроме работы.

Точно другой мир…

Коктейль протянули вскоре.

Я сделала глоток и поморщилась, Ух как крепко. Хорошо.

Пусть будет так. Пусть жжет. Пусть отвлекает.

«Я не такая»

Подумала я и тут же возразила себе: а какая?

А вот доска два соска и попка плоска.

Такая.

Или…

Та, что всегда знает, где ее место? Та, что молчит, когда больно? Сегодня я позволила себе быть другой. Хотя бы попытаться.

Я снова посмотрела на вход, ожидая знакомый силуэт. Сердце билось неровно, ладони были влажными. Неловкость никуда не делась, но к ней примешалось упрямство.

Я здесь.

Значит, уже что-то сделала.

Реветь дома в подушку было бы не лучшим решением.

Коллега появилась шумно, будто сразу принесла с собой кусок другой реальности. Ввалилась в компанию с парнем и еще одним мужчиной, типо другом, на вид чуть старше, лет тридцати. Все быстро перемешалось: приветствия, смех, жесты. Мы пересели за стол.

Я машинально одернула платье, хотя оно и так было достаточно длинным. Просто движение… привычное, защитное. Тот самый друг сразу посмотрел на меня. Не оценивающе впрямую, а как-то внимательно, задержав взгляд на секунду дольше, чем нужно. Я перевела глаза на подругу, будто ища опору.

Ой, мама.

Заказали коктейли.

Да, еще.

Музыка била так, что у меня заложило уши, и казалось, будто слова до меня доходят с задержкой. Я кивала, улыбалась, ловила обрывки фраз. Смех был громче мыслей.

И слава Богу. Аллилуйя.

Разговор как-то завязался сам собой. Ничего особенного, то работа, то шутки, что-то о городе, о вечере.

Я ловила себя на том, что почти не слышу себя, будто наблюдаю за происходящим со стороны.

Потом ребята поднялись и ушли танцевать. Подруга махнула мне рукой: «Сейчас вернемся». И мы остались вдвоем — я и этот мужчина.

Неловкость накрыла резко. Я общалась с мужчинами всю жизнь, но не в такой обстановке, не в этом шуме, не за этим столом, где слишком близко стоят колени и слишком легко можно наклониться друг к другу.

Он что-то сказал. Я не расслышала.

— Прости? — наклонилась чуть ближе, показав на ухо, — тут очень громко.

Он повторил, уже отчетливее:

— Красивая вы женщина, Алла. Говорю. Красивая.

И внутри все сжалось.

Не от радости. Не от кокетства. От неожиданности.

От того, что это было сказано просто между делом… Будто констатация факта.

Я на секунду потерялась. Не знала, куда деть взгляд, руки, тело. Слова застряли где-то между горлом и грудью. Я кивнула, кажется, сказала что-то вроде «спасибо», но сама не была уверена.

И от этого стало одновременно странно и тревожно.

Алла, почему обычный комплимент настолько выбил тебя? Неужели ты совсем не достойна приятных слов?

Андрей

Мы сидели рядом, и она тянула меня за руку в зал, что-то говорила о желании, о том, что вечер короткий и надо брать от него все. Слова скользили мимо.

Я шел за ней по инерции, будто тело двигалось отдельно от головы.

Мы оказались на диване. Она сразу легла ближе, прижалась боком, плечом, бедром.

Ластилась, искала контакт, как будто между нами уже что-то было решено.

А у меня внутри все так же пусто. Ни вспышки, ни азарта, ни той самой радости, ради которой, как мне казалось, я все это и затеял.

Вот это и есть оно?

То, ради чего я предлагал жене открытый брак, ради чего ломал привычную жизнь, ради чего убеждал себя, что имею право?

Мда, трындец.

Лида что-то говорила, смеялась, пальцами водила по моей руке, а я ловил себя на том, что считаю секунды

Ума палата, совсем с катушек сьехал.

Мне не было плохо и не было хорошо. Было никак. Слишком никак.

Ее духи вдруг стали приторными. Сладкими до тошноты.

Я отвернулся, будто просто хотел сменить позу, найти свежий поток от окна, вдохнуть глубже.

Противно.

Она наклонилась ближе, потянулась к губам, словно это естественное продолжение вечера. Для кого? Для нее?

У меня нет такой привычки делить поцелуи с кем-то.

А у меня внутри щелкнуло раздражение.

Не на нее даже, а на себя.

— Прости, — вырвалось глупо и не к месту. — Я… зубы не почистил.

Сам понял, насколько это тупо. Детская отмазка взрослого мужика. Она замерла на секунду, посмотрела с удивлением, потом улыбнулась, будто решила, что я шучу.

А я не шутил.

Я в этот момент отчетливо понял, что весело нам точно не стало. Легче как бы тоже.

Все чаще сегодня ловлю себя на мысли, что я пришел не туда и не за тем.

Я смотрел в потолок, слушал ее дыхание рядом и думал только об одном…

Я если вот это и есть вся «разрядка», вся свобода, вся новая жизнь? Это все, то есть?

Больше никакого адреналина и всего прочего не будет?

Стоило ли ради нее так много рушить?

Огромный нахуй вопрос.

Лида снова лезет ко мне в штаны, а я дергаюсь и отстраняюсь, потому что понимаю, что член то не стоит.

Не стоит вообще. Даже физически, ни душевно. Никак, ничего.

Я жду хоть какого-то отклика, привычного автоматизма, как с Аллой было, когда ругались или когда не хотел бывало, но там глухо. Точнее сейчас уже глухо.

Абсолютная тишина.

Как будто мне под кожу пытаются засунуть чужую жизнь, и организм ее просто отторгает.

Я смотрю на ее руки и думаю не о желании, а о том, как нелепо все это выглядит. Как будто я пришел не туда и не за тем. Как будто перепутал дверь.

Оно так и есть, скорее всего.

Рыженька начинает тораторить снова, почти смеясь, почти заискивающе.

Дура.

— Ты что? Как так? Хочешь, я станцую? Или таблетку выпьешь может быть, мало ли?

Слова пролетают мимо. Танец, таблетки, варианты, предложения, все это превращается в бесячий белый шум.

Я вдруг понимаю, что меня злит не она.

Меня злю я сам. За то, что вообще допустил этот вечер. За то, что решил проверить то, что, как оказалось, проверке не подлежало.

За эту глупую уверенность, что можно нажать кнопку и что-то внутри включится.

— Да я поеду, наверное. Просто устал.

Говорю это и понимаю, что впервые за весь вечер не вру.

Устал не физически… глубже. До раздражения на себя. До злости. До отвращения к собственным решениям.

Она недовольно фыркает, но больше ничего не говорит. Видимо, все поняла. Слишком быстро. Слишком легко.

— Ок, — бросает только и встает в дверном проеме. — Дверь там.

Все. Сценарий закрыт.

Без сцен, без объяснений, без истерик.

Ок. Ухожу.

Я поднимаюсь, машинально поправляю одежду, надеваю куртку. Делаю все быстро, скорее бы отсюда убраться.

Выхожу в подъезд и ловлю себя на том, что рад, что здесь не пахнет ее духами.

Наконец-то.

Иду вниз по лестнице. Каждая ступенька для меня как обратный отсчет.

Чем ниже, тем яснее мысль, что все, блять, это было лишним. Совершенно лишним.

Мне не нужна любовница, мне не нужна она… наверное.

Надо вызвать такси и ехать домой. В задницу все это.

Может, поговорить с Аллой и сказать, что я тупой мудак?

Она наверняка дома сейчас лежит рыдает, ждет меня, чтобы поговорить снова. Заеду сейчас, купить выпить.

Да… признаю свое поражение и что зря вообще кашу эту заварил.

Но, с другой стороны, ведь правда дурак. Чего оно мне надо было? Зачем? Что я вообще хотел доказать… себе? Ей? Кому?

Я злюсь. На себя. Не на эту девчонку. Она тут вообще ни при чем. Она просто не знаю чего хотела… прилипла после одного минета и все, уже уверена, что поймала за хвост. А мне от этого только противнее.

Она может искала самоутверждения, как и я в какой-то момент захотел почувствовать себя желанным самцом.

Я ведь с ней даже не переспал. И даже не кончил. Не смог. Просто не смог смотреть на чужое лицо перед собой и делать вид, что это нормально.

Фу.

Жаль только, что всю кашу заварил, надо расхлебывать, легче наверное не станет.

Сажусь в такси и беру в руки телефон.

От Аллы пропущенных нет, только сайт знакомств все смс-ки шлет.

Алла

Мы вышли на танцпол почти сразу, и меня накрыло ощущение неловкости.

Я вдруг поняла, что не помню, что делать с руками. Куда их девать?

Как вообще двигаться? Когда в последний раз я танцевала не на кухне, не с ребенком на руках, а вот так… с мужчиной.

Он встал слишком близко.

Сразу.

Епрст.

Его ладони легли мне на талию, и я напряглась. Не от страха, а от смущения. Я забыла, как это бывает, когда мужчина вот так… Тело отзывается, но голова не поспевает. Я словно опаздываю сама за собой.

Музыка давит, толпа вокруг двигается, а я думаю только об одном, вдруг я выгляжу деревянной.

Как Андрей говорил… доской.

Однако мой партнер наклоняется, говорит мне что-то на ухо, и я ловлю только отдельные слова… комплименты.

От него тянет алкоголем, и это добавляет еще больше растерянности. Я киваю, улыбаюсь, потому что так принято, потому что от меня этого ждут.

Но внутриполнейший зажим.

Я двигаюсь неуклюже, осторожно, будто боюсь сделать лишнее движение. Боюсь выглядеть смешной. Боюсь, что видно, как давно я не смотрела на мужчин вот так, не как на коллег, а как на мужчин.

Его пальцы задерживаются. Я перехватываю его руку и возвращаю выше, делая вид, что это просто часть танца.

Он улыбается, понимаю, что он считывает это по-своему.

Черт. Блин. Алла.

Рядом появляется коллега, наклоняется ко мне, кричит почти в самое ухо, паршивка.

— Алл, да присмотрись ты. Нормальный же. Говорят, горячий.

Она подмигивает, смеется.

Я дергаю плечом.

— Да что ты…

После, уже у стола мы снова стоим рядом.

Я беру коктейль, делаю глоток и снова смотрю на мужчину напротив.

Он и правда симпатичный. Ухоженный. Взгляд только оценивающий. И от этого мне еще сложнее.

Все происходит слишком быстро.

Или это я слишком зажалась?

Блин.

Я ловлю себя на вопросе странно подходящем… Алла.

Ты ханжа?

Я столько лет жила между домом и работой, между делами и обязанностями, что сейчас этот ритм, эти прикосновения, эта близость кажутся чем-то чрезмерным.

Будто меня выдернули из привычной жизни и поставили в другую, где я не знаю правил.

Ой ей.

Мы продолжаем двигаться, а я все сильнее чувствую неуверенность. Не в нем, а блин, в себе. В том, что я забыла, как быть женщиной в моменте.

И чем ближе он, тем отчетливее я понимаю, что мне нужно время, чтобы привыкнуть к так называемой свободе.

Стоим, отдыхаем, потом сидим, болтаем.

Коллега разошлась, рассыпалась в комплиментах, звезда блин.

— Алл, ты вообще золото. Таких сотрудников еще поискать. Прости, если что, субординацию нарушаю, — подмигнула она.

Я улыбнулась, сделала еще глоток. Голова слегка плыла, но не от алкоголя, просто от всего сразу. Мужчина стоял рядом, его ладонь снова легла мне на талию, будто это уже что-то само собой разумеющееся.

Да что же такое… Я не отстранилась. И это почему-то пугало сильнее всего.

В этот момент телефон завибрировал.

У меня внутри все сжалось мгновенно, резко.

Я вытащила его из сумки и увидела сообщения, одно за другим.

«Ты где?»

«Ты куда ушла?»

«Ты куда пропала, Алла?»

И сразу после этого вдруг входящий вызов.

Муж.

Экран аж пестрил этим словом, и у меня в горле встал ком.

Я посмотрела вбок, мужчина рядом сделал вид, что ничего не заметил, даже отвернулся чуть, давая мне мнимое пространство.

Я сбросила вызов.

Сердце забилось как бешеное, словно мне двойку в школе в дневник влепили.

И страницу из него не вырвать, последняя…

Что это с ним? Зачем Андрей звонит?

С хрена ли допрос?

Почему ему вдруг стало важно, где я и с кем?

Еще пару часов назад ему было все равно. Он спокойно уехал, оставив меня одну со всем этим. А теперь… неужели блин, звонки, вопросы, контроль.

Я положила телефон экраном вниз и уставилась в столешницу, пытаясь собрать мысли.

Все происходящее казалось неправильным, перекошенным, будто роли внезапно поменялись местами.

Беркевич…

А вот и нет.

Не дождется.

Я снова перевернула телефон экраном вверх, пальцы дрожали так, что я едва не уронила его на плитку. Отошла в сторону, почти бегом в туалет, толкнула дверь, закрылась в кабинке и прислонилась спиной к холодной перегородке.

Тремор взял вверх.

Он звонил.

Снова.

И снова.

Экран гас и тут же загорался.

У меня внутри все дергалось, сжималось, будто меня трясли изнутри. Алкоголь усиливал это состояние, давая свободу моей злости и кричащей обиде.

Звонит так настойчиво, будто он имеет право спрашивать, будто он не сам только что предложил «свободные отношения», будто это я виновата.

Я нажала «принять».

Хрен я скроюсь!

— Тебе что надо? — вылетело из меня без приветствий, — Ты где вообще вопросы задавать собрался, а?

Он что-то говорил, я слышала обрывки, слышала музыку на фоне, видимо, и он ее тоже услышал.

— Ты что, в клубе?

— Тебя какая разница? — перебила я. — Я взрослая.

Он начал говорить про «жену», про «что это за выходки», а у меня внутри что-то щелкнуло.

Вот это да.

— Я отдыхаю, Андрей. Не мешай, — выпалила я, сама не понимая как.

И нажала «сбросить».

Выключила телефон совсем.

Стояла в этой кабинке, уставившись в дверь, руки как у наркоманки тряслисьС колени подгибались.

Я не верила, что это сказала. Не верила, что это сделала. Откуда во мне это взялось? Откуда эта злость, эта смелость?

Обида возможно слишком сильно засела в груди. Я так долго терпела.

Я всегда сглаживала. Всегда объясняла. Всегда старалась быть удобной.

А сейчас… просто отрезала.

Сердце колотилось, в ушах звенело, тело не слушалось, будто я только что шагнула куда-то, откуда уже не вернуться.

Я провела ладонями по лицу, закрыла глаза на секунду и поняла одно:

я только что перешла черту следом за ним. Я подтвердила, что принимаю правила этой тупой игры.

И назад дороги уже нет.

Алла

Меня продолжало трясти. Это было уже заметно, я видела, как коллега смотрит на мои руки, на то, как я сжимаю стакан, будто он может удержать меня на месте.

Она ничего не сказала, просто наклонилась и плеснула в мой коктейль рюмку текилы.

Я уставилась на нее, широко раскрыв глаза.

— Извините, пожалуйста… Алла…

Она сначала улыбнулась, а потом рассмеялась.

Вот же поганка.

— Ладно, ладно, вот так будет точно идеально.— сказала и поставила передо мной еще один шот. — Сначала вот это, потом вот это.

— Да я ж не выживу, — выдохнула я, сама не веря, что произношу это вслух.

Это так.

— Или ты хочешь записать себя в скучные женщины? — она приподняла бровь. — Такая классная, а сидишь, как на допросе.

Обычно я не велась на подобные вещи. Я понимала механику таких разговоров, понимала, зачем это говорят. Мне хватало лет, чтобы не поддаваться. Но сейчас что-то во мне не было желания этого не делать, только наоборот.

Я взяла стопку и опрокинула ее.

Соленый привкус ударил по языку, за ним горечь. Я поморщилась, зажмурилась на секунду. Молодой мужчина сбоку смотрел на меня внимательно, с интересом, не отводя глаз.

И в этот момент в голове вспыхнуло…

Что я творю вообще?

В кого я превратилась?

Я сидела в клубе, пила текилу, ловила чужие взгляды и пыталась убедить себя, что это нормально. Что это просто вечер. Просто реакция. Просто усталость.

Но тряска внутри вдруг стала слабее. Не исчезла просто отступила.

Он мне признался в измене, повторила я про себя.

Але…

— Алла, ты сейчас переживаешь из-за стопки текилы? — усмехнулась я самой себе мысленно.

Коллега подтолкнула стакан.

— Запиваем, запиваем.

Я сделала глоток, и поняла, ой-ей, что слишком крепко. Это уже лишнее. Это последний. Дальше нельзя. Внутри поднялось неприятное жжение, желудок сжался, и тревога вернулась.

Ну все, — подумала я. — Теперь точно крышка.

Мне было страшно от себя. От того, что я позволяю. От того, что делаю назло. Я осуждала себя за этот вечер, за каждый глоток, за каждое движение и одновременно злилась на Андрея так, что внутри все горело.

Если бы не он, я бы не сидела здесь.

Если бы не его признание, я бы не пыталась доказать… кому? себе? ему? Что тоже имею право отдыхать.

И от этого понимания становилось еще тяжелее.

Я не понимала, как прошел следующий час.

Я все время смотрела на экран телефона, а там поздняя ночь. Слишком поздняя для меня. Я никогда так не задерживалась вне дома, не сидела нигде до этого часа. От этого становилось не по себе.

И тут же другая мысль… хватит. Хватит себя одергивать. Хватит извиняться даже перед самой собой.

Я сидела, разговаривала с этим молодым мужчиной о каких-то простых вещах.

О работе, музыке, ерунде, за которую не цепляется память.

Просто слова, просто фон.

Я почти расслабилась, насколько это вообще было возможно в моем состоянии.

И в этот момент чья-то рука коснулась моего плеча.

Андрей.

Меня накрыло мгновенно. Паника. Шок. Тремор. Руки стали ледяными, пальцы перестали слушаться. Я закрыла глаза, открыла снова… нет, мне не показалось. Это был он. Стоял рядом, слишком близко, слишком реально.

Следующее произошло быстро. Андрей резко подался вперед и столкнулся с тем парнем, который сидел рядом со мной.

— Это ты, что ли, козлина, клеишься к моей жене?!

Я увидела его взгляд злобный. Все вокруг поплыло, будто меня качнуло.

Он действительно был в ярости.

Муж схватил парня за стул, дернул его назад. Я вжалась в сиденье, будто могла в нем раствориться. Колени дрожали. Я хотела встать, схватить Андрея, оттащить, но тело не слушалось.

Началась перепалка. Громкая, рваная. Музыка била по ушам, басы давили, слова рвались кусками, перекрывали друг друга. Моя коллега побледнела, смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Ее спутник подскочил, схватил Андрея за плечо.

— Мужик, ты чего?!

— Эта сука клеилась к моей жене!

От этих слов меня будто ударили. Я сидела, оглушенная, сжалась, стараясь стать меньше. Парень кричал в ответ, Андрей орал еще громче. Он не бил… пока нет. Но напряжение висело такое, что мне казалось, еще секунда и что-то сорвется.

Я смотрела на все это и не знала, куда себя деть. Страшно. Слишком громко. Слишком резко. Слишком много людей, взглядов, движения. Я чувствовала себя загнанной в угол, прижатой к этому стулу, между прошлой жизнью и тем, что сейчас разваливалось прямо у меня на глазах.

Я хотела только одного, чтобы это прекратилось.

Парень моей коллеги резко встал между ними, выставив ладони вперед, будто разнимал не людей, а зверей.

— Да ничего не было! Ни у кого с твоей женой ничего не было. Хватит придумывать. Что ты вообще сюда явился? Разбирайтесь сами, не при нас.

Тот самый, что еще недавно сидел рядом со мной слишком близко, тут же сдал назад. Шаг, второй. Плечи опустились, взгляд ушел в пол. Все их показное бахвальство схлопнулось за секунду. Я вдруг ясно увидела, какие они все. Смелые ровно до первого настоящего конфликта.

Я поднялась. Ноги ватные, но стою. Беру Андрея за руку, крепко, чтобы почувствовал.

— Андрей, домой поехали. Там разберемся.

Он дергается, не сразу, но поворачивается ко мне.

— Эта скотина тебя трогала. Я уверен.

— Что ты хочешь от меня? — почти шепотом, — Домой поехали.

— Нет, подожди…

— Нет, подожди, — перебиваю я. — Ты мне изменил.

Слова вылетают, и все замирает. Даже музыка перестает существовать. Я чувствую взгляды спиной, кожей, затылком. Коллега стоит белая, будто ее тоже ударили. Я понимаю, что завтра могут быть разговоры, домыслы, шепот за спиной. Но мне сейчас все равно.

Стыдно. Да.

Но не за себя.

Андрей делает шаг назад. Потом еще один. Разворачивается и идет к выходу. Не оглядываясь. Я иду за ним. Несколько шагов позади. Он вдруг оборачивается, якобы проверить. Иду ли. Иду.

Музыка бьет в виски, утомляет, раздражает. Хочется, чтобы все это закончилось. Просто закончилось.

Мы проходим мимо охранников, они смотрят настороженно, но молчат. На улице уже ждет такси. Андрей открывает мне дверь. Почти машинально. Почти по привычке.

Я сажусь в салон и криво усмехаюсь.

Вот он. Джентльмен. Приехал за женой в клуб.

Картина, конечно, вышла отменная.

Он сел в машину с другой стороны, коротко сказал водителю, что туда же, откуда сейчас приехали. Тот только кивнул. Машина тронулась. Стекло поддалилось, и я уставилась в окно, будто там мог быть ответ хоть на что-нибудь.

Если честно, внутри было тревожно. Глухо. Неприятно. Я даже не хотела поворачиваться к Андрею. Не хотела видеть его лицо, ловить взгляд, слышать дыхание рядом. Не хотела выяснений, разговоров, разборов. Все уже было сказано. Даже слишком много. Слова давно перестали что-то лечить, они только рвали дальше.

И все равно внутри крутился один вопрос… зачем он устроил этот цирк? Зачем приехал? Чтобы сорваться?

Чтобы показать, что может? Чтобы доказать себе или мне, что я все еще его? Или просто потому, что не выдержал мысли, что я где-то без него?

Придурок. Чего добивается?

Однако теперь мы ехали и молчали.

Это молчание давило сильнее любых криков. Я понимала головой, что любые разборки сейчас не принесут ничего хорошего.

Мы оба выпили. Ночь. Такси. Слова будут еще более резкими, необратимыми. Потом их не запихнешь обратно. Я это знала.

Но внутри все равно хотелось кричать. Хотелось впиться ногтями ему в лицо, разодрать, вытрясти из него эту уверенность, эту наглость, эту холодную правоту.

Сказать ему, какая же он последняя скотина. Сказать все, что накопилось за годы. За месяцы. За сегодняшний день.

Но я молчала.

Мы повернули на улицу, которая вела в сторону дома. От этого стало еще хуже. Хотелось просто лечь. Главное, что не с ним в одной кровати. Провалиться в мысли, в усталость, в сон без сновидений. Просто исчезнуть до утра.

Завтра на работу.

Снова встречаться с коллегами. Делать вид, что ничего не произошло. Собирать чемоданчик, выезжать на место преступления, осматривать улики, фиксировать чужие трагедии. Ирония была почти издевательской. Я умела разбирать чужую боль по полочкам, но со своей не понимала, что делать.

Тошно. Грустно.

Я заранее знала, что завтра у меня будет болеть голова. Но это было не самое страшное. Самое страшное, что болело сердце.

Мерзость.

Я смотрела в темноту за стеклом и думала, что эта ночь ничего не закончила.

Она только обнажила окончательно то, что наш брак разрушился.

Алла

Дверь хлопнула за нами, когда завалились домой, слишком громко для ночи.

Квартира встретила темнотой и этим знакомым ощущением чужого пространства, хотя это был мой дом. Наш. Когда-то.

Андрей сразу попытался что-то сказать. Я даже не сразу поняла что именно.

Слова полетали одно на другое.

Да еще злющие такие, будто он боялся, что если замолчит, то потеряет власть над ситуацией.

Но. У него ее и нет. Забылся, мужчинка.

— Ты вообще понимаешь, что устроила? — начал он, повышая голос. — Ты меня выставила…

Я резко развернулась.

АХ ВОТ КАК!

— Это ты меня позорил, — возразила я.— Ты. Не я. Это вообще было не твоё дело. Ты сам предложил весь этот цирк, а потом примчался, как хозяин. Але, Беркевич, я не твоя псина и мое место не в будке.

Он вспыхнул мгновенно.

— Я твой муж! Я имею право…

— Заткнись, — перебила я.

Слово вылетело само, без тормозов.

Я развернулась и пошла в спальню.

Шла, чувствуя, как внутри все дрожит от злости и усталости. Захлопнула дверь и провернула замок. Только тогда позволила себе выдохнуть.

ЧЕРТ вонючий, все настроение испоганил, изменщик хренов.

Через секунду в дверь ударили кулаком.

ОПА. ДРАМА.

— Открой. Ты что себе позволяешь?

— Отвали, — ответила я, прижимаясь спиной к двери. — Еще шаг — и я коллегам позвоню. Тебя быстро в обезьянник заберут. Посидишь там пару суток, подумаешь над своим поведением.

С той стороны повисла пауза, потом его голос стал ниже, злее.

— Ты что, мне угрожаешь?

— Я предупреждаю, буду угрожать, ты в трусы быстренько нассышь, — ответила я, непонимания, откуда вылезла эта ярость.. — Мы оба пьяны. Это плохо кончится.

Он что-то выкрикнул в ответ, я уже не разбирала слов.

Сердце колотилось, в голове шумело. Мне хотелось кричать самой, хотелось снова открыть дверь и сказать ему всё, до последней грязной мысли. Но я понимала, что если продолжим, мы наговорим кучу ненужного.

Все решено уже.

Я сползла по двери и села на пол, упершись в неё спиной.

Колени подтянула к груди, ладони сжались сами собой.

Он что-то бухтел.

— Хватит, всё, — шикнула я уже тише, но так, чтобы он услышал. — Просто давай спать. Поговорим когда-нибудь потом. Явно не сейчас.

За дверью стало тише. Не сразу, но постепенно. Гремел еще посудой, потом звон стаканов. Еще пьет что ли? Алкаш.

А я сидела, прислонившись к двери, и чувствовала только одно — выматывающую обиду.

Хотя не, еще злость.

Да… я в ярости.

И мысль, от которой было страшнее всего…как бы, черт побери, мы дошли до точки, где даже крик уже ничего не решает.

Я завалилась на кровать, не раздеваясь до конца, как была, так и упала. Вставать через четыре часа. Я это понимаю слишком отчетливо. Сон уже не про меня, кофе утром станет единственным, на что можно будет опереться, но сейчас даже на это нет сил злиться.

В голове не укладывается, как он после измены может позволять себе орать, устраивать сцены, вламываться в мою ночь, будто ничего не произошло. Будто это я виновата. Будто я что-то должна объяснять, оправдываться, сглаживать углы. Меня выворачивает от этой наглости.

Но он больше не стучит.

Наконец-то.

Через стену доносится его храп.

Значит, успокоился. Значит, ему стало легче, когда я вернулась домой.

Надо же.

Лежу, переворачиваюсь с боку на бок. Простыня холодная, подушка вся какая-то скомканая.

Я пытаюсь закрыть глаза, но мысли елозят одна к другой. Разговаривать ли с коллегой? Делать вид, что ничего не было? Или, наоборот, поставить точку, чтобы никаких разговоров за спиной?

А если разнесет слухи?

Если уже завтра будут шептаться?

И тут меня накрывает странное равнодушие.

Да срать, Алла.

Пусть. Мне сейчас важнее другое. Делать свою работу.

У меня будет снова только факты, логика, улики.

Там никто не лезет в душу и не требует объяснять, почему тебе больно.

Кроме той женщины, с вопроса которой все началось.

И всё равно внутри зудит.

Ну как так-то?

Пошла, называется, в клуб.

Хотела доказать себе, что еще ничего.

А в итоге еще одно разочарование в собственном.. фу… муже.

Я утыкаюсь лицом в подушку, считаю про себя минуты до подъема и думаю только об одном.

Пусть это утро поскорее наступит.

Пусть начнется обычный день, где я буду помирать от недосыпа и похмелья, только не от злости Беркевича и не из-за его позорных попыток показать свой авторитет.

Алла

Утром он храпел, как паровоз.

Громко, с надрывом, будто ночь у него выдалась идеальной. Сплюха свинотаная.

А я собиралась на работу, стараясь не шуметь, хотя внутри все звенело.

Трясло до умопомрачения.

Голова колом. Состояние такое, что я до конца не понимаю, я уже трезвая или еще нет?

О… точно нет. Теперь нагнулась колготки натянуть и точно прозрела.

В теле ватность, в висках тупая боль, мысли плывут.

Ненавижу это чувство.

Я ловлю себя на том, что если сейчас будет вызов, если скажут ехать на место, я там сама стану самой главной уликой.

Смешно и страшно одновременно.

Пробираюсь по квартире, как по минному полю.

Пол под ногами неприятно отзывается в ступнях. Открываю шкаф, достаю рубашку, потом брюки.

Стрелки. Те самые стрелки, которые я вчера так и не прогладила. Смотрю на них и ухмыляюсь сквозь усталость.

Ну класс, Беркович. Сегодня ты точно будешь на высоте.

Кофе не лезет. Вода тоже.

Горло пересохло, будто я всю ночь горланина в караоке, хотя на самом деле внутри было куда громче, чем снаружи. Я выхожу из квартиры и уже на лестнице понимаю, что дверь не проверила. Даже не дернула ручку.

И тут же понимаю, что плевать.

Андрея уж точно не украдут.

Такой клад еще отыскать надо.

Пусть спит. Пусть храпит. Пусть остается там, где ему удобно.

Эта мысль приносит странное, колючее удовлетворение.

Козлина.

Как он меня калит, пусть сваливает наверное, но это мы обсудим позже, когда я не буду так пьяна.

В дороге я почти отключаюсь. Город за окном живет своей жизнью, а я в ней будто лишняя деталь. На мгновение даже забываю, что вчера была в клубе. Будто этого не было. Будто это сон, чужой эпизод, не про меня.

Забываю ровно до того момента, пока в коридоре отдела навстречу мне не проходит она. Коллега. Лицо опухшее, глаза красные, вид такой, что все понятно без слов.

Ой, ля.

— Доброе утро, — кряхтит она, и голос у нее такой же, как внешний вид.

— Доброе уж точно, — киваю я, и чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается.

— Я за минеральной. Тебе надо?

— Ага.

Она уходит, а я иду дальше, в свой кабинет.

Минералки бы точно не помешало.

Сажусь за стол. Стул скрипит, стол завален бумагами. Папки, протоколы, отчеты. Все это знакомо до боли, и именно поэтому немного спасает. Здесь нет эмоций. Здесь есть порядок. Даже если внутри полный бардак.

А у меня мягко сказать - бардак. У меня полный хаос.

Я смотрю на часы. Надо идти к оперативникам попозже, передать все, что наработала.

Надо встать. Но ноги не идут. Каблуки жмут, ступни ноют, в пояснице неприятно тянет. Я сижу и думаю, что еще минуту. Просто одну минуту.

В голове всплывает картинка…

Андрей, раскинувшийся на диване в гостинной, спящий без задних лап. И от этого поднимается волна раздражения.

Он спит. А я тут. С похмельем, с головной болью, с ощущением, что меня переехали и забыли извиниться.

Он точно забыл, только забрал меня с клуба, как самую гулящую жену на свете.

Я сжимаю пальцы, смотрю на бумаги перед собой и понимаю, что выбора нет. Надо вставать. Надо работать. Потому что если я сейчас развалюсь, то никто меня не соберет.

Сходила, сделала, села.

Коллега пришла молча, почти неслышно закрыла за собой дверь и села напротив. Мы какое-то время просто сидели. Пили минералку. Я делала мелкие глотки, утоляля жажду.

Как вдруг полезла в сумку и достала банку пива, завернутую в бумагу.

Господи… до чего докатились женщины.

— Давай похмелимся, я не могу, — она это серьезно, лицо кремень7

Я посмотрела на нее и вдруг отчетливо поняла, насколько мы сейчас не на своих местах.

Позорище.

— Мы на работе, капитан. Какое похмелье? — я попыталась улыбнуться, чтобы не сделать замечание.

Сделала глоток минералки и под столом сняла туфли.

Ноги отекли, ужас.

— Ладно… — протянула она.

Встала, подошла к полке, взяла стакан. Посмотрела на меня, кивнула, спрашивая разрешения. Я кивнула в ответ.

Она налила пиво и выпила сразу, до дна, не отрываясь.

Села напротив. Смотрит. Внимательно. Слишком внимательно.

— Это пипец, что вчера было, — выругалась она наконец.— Можно я не в свое дело влезу?

Я пожала плечами.

— Ага.

Что я еще могла ответить? Вчера уже все произошло. Уже все увидели. Уже ничего не отмотать назад.

— Это ваш муж был, да?

Я машинально проворачиваю обручальное кольцо на пальце. Металл холодный, привычный, но сегодня он ощущается как что-то лишнее. Как напоминание, которое не хочется видеть, но невозможно снять. Или возможно и может уже стоит?

— Да.

Она выдыхает.

— Ну и трешак…

И вот тут меня накрывает.

Не злостью. Не болью. А стыдом.

Мне вдруг становится ясно, что мне стыдно не за клуб, не за алкоголь, не за разговоры. Мне стыдно за то, что это вышло за пределы моего дома. За то, что моя личная жизнь стала предметом чужого взгляда.

Должно быть плевать, но… это не так.

Я смотрю на стол, на бумаги, на стопки, которые еще нужно разобрать.

И на капитана, которая сидит с кислой миной.

Ну и начало дня…

Андрей

Я проснулся так, будто меня вытолкнули из сна пинком.

Голова гудела, во рту сухо, язык будто наждаком обтянули. Некоторое время я просто лежал и смотрел в потолок, пытаясь собрать себя по частям.

— Вставай, герой, — вырвалось себе вслух. — Доигрался, долежался.

Аллы рядом не было. Это дошло не сразу, а как-то с запозданием.

Я вообще блять на диване сплю.

Точно… она же меня в спальню не пустила.

Я повернул голову, посмотрел на ее сторону спальни и кровати, там пусто. Одеяло скомкано, подушка смята. Значит, встала и ушла. На работу.

Конечно, ушла.

Любимый труд облагораживающий.

Я сел, опустил ноги на пол и тут же пожалел об этом. В висках дернуло, желудок скрутило.

— Отлично. Просто отлично, — пробормотал я. — Самое время быть взрослым и ответственным болеющим с похмелья мужиком.

На работу надо бы.

Мелкнула мысль.

И тут же исчезла. Нет.

Сегодня точно нет.

Я даже людей видеть не мог, не то что разговаривать. Взял телефон, написал в офис коротко, мол не явлюсь.

Секретарь должна знать, что меня не будет. Пусть думают, что хотят.

Ебал я в рот их мнение. Могу себе позволить не ходить.

Я встал и пошел по квартире. Медленно, как будто проверял, не исчезло ли что-нибудь еще, кроме моего здравого смысла. Кухня. Прихожая. Ванная. Аллы нигде не было. Только следы ее утренней спешки, чашка в раковине, приоткрытая дверца шкафа, запах ее шампуня в ванной.

— Ну что, Андрей, — прошипел я себе, глядя в зеркало. — Доволен?

Отражение смотрело на меня мутным взглядом.

Вид у меня был паршивый.

И дело было не только в похмелье.

В голове снова полезли вчерашние сцены. Клуб. Музыка. Ее лицо. Чужие руки рядом с ней. Этот парень. Было ли у них что-то? Этот вопрос жег, крутился, не давал покоя.

БЫЛО?

— Да не было, — пытался убедить сам себя. — Успокойся. Не успела бы.

Но легче не становилось. Ревность штука иррациональная. Ей плевать на логику. Ей достаточно картинки.

— Сам предложил, — продолжал я внутренний допрос. — Сам ляпнул. Кто тебя тянул за язык?

И тут же накатила другая мысль, тяжелая и неприятная. Надо было просто переждать. Пару дней. Дать всему улечься. Не лезть с этими разговорами, не умничать, не строить из себя человека, который все понял про жизнь. Просто переждать.

Но нет. Я полез. Я решил, что умнее всех.

Я дошел до кухни, налил себе кофе. Выпил почти залпом, даже не почувствовав вкуса. Потом открыл минералку, сделал несколько глотков. Потом еще. Потом чай. Организм требовал жидкости, но состояние не менялось.

— Сушняк адский, — констатировал я. — И в голове каша.

Я сел за стол, обхватил кружку руками и уставился в одну точку. Вспомнилась рыжая. Ее квартира. Ее слова. Ее уверенность в себе. И то странное ощущение пустоты, которое я испытал рядом с ней.

— И ради этого все? — спросил я у себя. — Ради этого ты полез в этот бред?

Мне стало противно. Не от нее даже, а от себя. От того, как легко я позволил себе сделать шаг, не подумав о последствиях. И ведь по факту ничего не произошло. Я даже не переспал с ней. Но внутри все равно было ощущение, что я уже что-то разрушил.

А я разрушил.

Я начал искать аптечку. Полка в ванной, хм, тут нет. Ящик на кухне тоже нет. Шкаф в прихожей… и здесь нет. Раздражение нарастало.

— Прекрасно. Даже таблетку найти не можешь. Мужик года.

Телефон лежал на столе. Я посмотрел на него. Мысль написать Алле всплыла сама собой. Просто спросить, поговорить, понять, что вообще происходит.

Палец завис над экраном.

— Не надо, — остановил я себя. — Она тебя сейчас просто пошлет. И будет права.

Я убрал телефон. Снова сел. Голова продолжала гудеть, но мысли стали четче. Я вдруг отчетливо понял, что эта идея с открытым браком была не смелой и не взрослой. Она была трусливой. Попыткой сбежать от напряжения, вместо того чтобы разобраться.

— Кашу заварил — ешь, — сказал я себе. — Теперь не ной.

Я подумал о том, что, скорее всего, у Аллы с тем парнем действительно ничего не было. Она не такая. Да и вечер пошел не так, как я себе представлял. И от этого стало еще хуже. Потому что выходило, что я устроил этот цирк на пустом месте.

Да уж.

Разрулить это, наверное, еще можно. Где-то глубоко внутри теплилась эта мысль. Но не сейчас. Сегодня мне нужно было просто привести себя в порядок. Начать чувствовать себя нормально. Сначала физически, потом уже все остальное.

— Никаких решений. С больной головой решения не принимают.

Я допил чай, встал, прошелся по кухне. Квартира была непривычно пустой и чужой. Без нее все выглядело иначе.

Хотя я не первый раз дома один, пока она на работе.

Я снова посмотрел на телефон, но не взял его. Пока рано. Пока не надо.

Сейчас главное сейчас пережить это утро.

А дальше… дальше будет видно.

Алла

Я пришла в себя где-то ближе к обеду, как будто организм решил, что хватит меня добивать сразу всем подряд и голова может так уж и быть перестать болеть.

Слава богу, минералка коллеги оказалась лечебной.

Голова уже правда не раскалывалась так яростно, желудок перестал скручиваться от каждого глотка воды, и даже мысли начали складываться в более-менее что-то адекватное, а не в хаотичный шум, бесящий даже меня.

Я сидела за столом, смотрела на папку с последним делом и пыталась заставить себя работать.

Работать, трудится, понимать, что, куда, зачем и как.

Не думать о ночи.

Не думать о клубе.

Не думать о том, как Андрей нашел меня, как орал, как смотрел на меня так, будто я его вещь, хотя сам вчера говорил такие слова, от которых у меня до сих пор внутри все дергалось.

К сожалению, он не заслуживает ничего кроме мести. Но об этом я подумаю позже, на более холодную голову.

Я делаю вдох.

Тяжелый выдох.

Я служащий на правое дело.

Я не девочка, которая может развалиться посреди отдела и послать всех тех, кому нужна моя помощь на кудыкину гору.

Мне надо идти к ребятам. Надо обсудить это дело.

Убийца любовницы, жена, эта Лариса Степановна, ее взгляд, ее странная, почти пугающая отстраненность. Хочу с ней еще поговорить, теперь я уж точно готова ответить на ее вопрос.

– Чтобы вы делали, если бы ваш муж вам изменил.

Вот что сделала бы, обозлилась и пересмотрела наш брак в целом.

Я нашла еще кое-что в документах, которую не приметила сразу. Мелочь, но важную деталь.

Хотела перетереть это с оперативниками, пока все свежее на уме.

Я поднялась, взяла папку, пошла по коридору.

И вот тут все пошло не так.

Как только я подошла к кабинету, я сразу увидела их лица.

На удивление не смеющиеся обалдуи как обычно, а какие-то… перекошенные.

В комнате стояла эта особая тишина, когда все уже знают новость, но еще не привыкли к ней.

Так-так-так. И что у нас тут?

Замерла я в дверном проеме.

Они разговаривали по громкой связи.

— Да ну реально, несерьезно…

— Да. Сейчас будем. Уже выезжаем.

Один из них обернулся на меня.

— Ты как раз вовремя, Беркевич, идем.

Я замерла на пороге. Удивительно….

— Что случилось?

Уже какое-то стремное предчувствие и нет, это не вернувшееся похмелье.

Он выдохнул, будто ему самому трудно произнести.

— Эта женщина… жена этого убийцы своей подстилки… она повесилась сегодня.

Я не сразу поняла, они угорают что ли? Я только что о ней вспоминала, только что думала о том, что хочу с ней поговорить…

У меня аж холодок по коже.

— Чего?..

Слово вышло совсем тихо. Я даже не узнала свой голос.

— Вот она. Ну да, вот эта, как ее там, Лариса Степановна. Мы сами вообще попутали. Она должна была завтра приехать на допрос.

У меня в голове что-то щелкнуло.

Лариса.

Та самая, которая сидела передо мной с черной повязкой, будто у нее уже тогда были похороны. Та, которая говорила, что ей нужно было увидеть, убедиться, что ее муж чудовище.

Та, которая держалась с гордо почти поднятым лицом, пока вокруг нее весь этот мрак происходил.

Та, которая произносила слова про измены мужа так, словно речь шла о погоде, она так делала вид, что ей плевать, что я до последнего не могла поверить.

И сейчас, облакачиваясь на дверной косяк понимаю, что вообще не плевать.

Ком в горле и полное недоумение.

— Повесилась?..

Я повторила это, потому что мозг отказывался принимать.

Повесилась…

Это слово не помещалось в ее образ.

Она же говорила… она же сидела так… она же отвечала таким тоном.

Она выглядела усталой, да. Сжатой. Надломленной.

Но не… не так. Не настолько, думала я, а вот настолько.

Ребята уже суетились, собирали вещи, кто-то матерился вполголоса.

— Мы едем на место.

А я уже представляю. Там дети, там родственники, там полный ад. И когда знаешь человека его смерть совсем по-другому воспринимается.

Я кивнула, хотя меня будто ударили в грудь.

— Хорошо. Сейчас.

Я развернулась и пошла по коридору обратно за своим чемоданчиком.

Ноги двигались сами, как на автомате.

А внутри стоял гул.

Женщина, которая рассказывала мне, как она спокойно относилась к изменам мужа.

Женщина, которая терпела годами.

Женщина, которая даже на похороны любовницы пришла не из злости, а чтобы убедиться, только не знаю в чем, в силе собвтенной?.

И теперь… мыло, веревка?

Теперь конец.

У нее же остались дети…

У нее остались родственники.

У нее муж жив, пусть и убийца, но как она говорила, она ведь любила его.

Я даже не знала, сообщили ли ему.

И я не могла представить, что он почувствует.

Хотя какая разница, что почувствует он.

Меня сейчас разрывало другое.

Неужели она настолько устала?

Неужели терпение действительно заканчивается?

Я стояла у шкафа, проверяла и складывала все необходимое, а в голове крутилось только одно.

Она не была безразличной.

Она не была спокойной. Она не была той каменной женщиной, которой пыталась казаться.

Это было в ней. Все это было.

Просто она научилась говорить об этом так, будто ей все равно.

Будто это не ранит ее, будто это не разрушает.

А оказалось еще как разрушает.

Оказалось, что можно терпеть годами, улыбаться, а потом вот так.

Тошно.

Я вернулась к ребятам.

Мы выезжали.

А у меня в голове проносилось:

Неужели у женщин правда когда-то заканчивается терпение?

Неужели даже самые молчаливые, самые выносливые, самые привычные к боли однажды просто не могут больше? Не вывозят, не выдерживают и силы и здравый смысл просто тело покидают.

Это страшно… страшно настолько не любить себя всю жизнь, что в конечном итоге жить не хотеть.

Алла

Я ехала домой и все время ловила себя на одном и том же движении. Я как во сне, как в тумане, как в самом тупом фильме ужасов, где нет ни одного скримера.

Пальцы сами сжимали ремешок сумки, отпускали, снова сжимали. Ногти давили в кожу, и только так удавалось не расползтись прямо в машине от гребаного сожаления.

После сегодняшнего выезда у меня внутри все перевернулось. Места найти себе не могу и чтобы не делала, куда бы не шла, все равно беру с собой себя.

Можно мне машинку из “Люди в черном”? Я бы с превеликим удовольствием стерла бы себе память.

Перед глазами стояла Лариса Степановна.

Ее голос. Ее слова про то, что ей нужно было убедиться.

И ее конец.

Прискорбный.

Я все время пыталась отогнать мысль, но она возвращалась и возвращалась, потому что не была мыслью, она была ударом для меня.

Значит, ее трогало.

Значит, она не была железной.

Значит, можно годами делать вид, что ничего, а внутри копится, копится, копится, пока однажды не становится пусто.

Муженек ее надеюсь рад, одну в гроб загнал своими руками, вторую… тоже своими руками. Теперь на его совести явно не одна смерть.

И чем ближе был дом, тем сильнее меня тянуло в это сравнение, в эту мерзкую проверку самой себя… а у меня что? А я сколько лет вот так же живу, делая вид, что тяну всю эту хрень?

Я ведь тоже не вывожу, как и у любой женщины у меня есть конец терпилки.

Сколько раз я говорила мол, ну ничего, когда хотелось орать и волосы на голове рвать клочьями?

Я вдруг поняла, что в последние годы я вообще разучилась отвечать себе честно.

— Алла, себе то не ври, – так часто я это говорила, что потеряла смысл слов.

Я отвечала всем ложно.

На работе, дома, по телефону, в переписках.

Я умела быть собранной, правильной, подстать всем стандартам хорошей женщины.

Да что там, приличной женщины, офицера, прекрасной хозяйки, труженицы. Ой, ой, Аллочка, как же ты все тянешь?

И муж красавец одет, сыт, обут, ротик подтерла ему, рубашечки наглажены и сама себя не запускаешь… да работа еще какая трудная, на трупы глядеть да улики собирать.

А мне страшно было, страшно признаться себе, что это вообще не так жизнь, которой я бы, наверное, для себя хотела.

Я поднялась на этаж и открыла дверь ключом.

В прихожей пахло едой. а у меня в желудке пусто, ничего кроме минералки.

Я сделала шаг, второй.

Андрей сидел за столом. Перед ним стояла бутылка вина. Не пустая, но и не новая.

Надо же, о великие, но он выглядел трезвым.

Хоть и не тем трезвым, когда человек просто не пил, а тем, когда он хотел выглядеть нормально, а не животное, как вчера.

На столе блюда с ужином, красная рыба, маслины, оливки, сыры.

И мой любимый тоже… тот самый, за которым надо идти в мой любимый сырный.

Я его узнала сразу. И от этого мне стало не легче, а хуже.

Козлина, сырком решил меня купить? Еще бы кулич испек.

Стояла и не понимала, а с чего это он так старается?

Что он пытался купить? Мою молчаливость? Мое прощение?

Мой привычный сценарий, где я сглатываю сотворенное им дерьмо и продолжаю жить дальше?

Я поставила сумку на стул.

Сбоку положила папку с документами, так, чтобы не забыть, потому что завтра они мне снова понадобятся.

Я прошла в ванную, включила воду и уставилась на себя в зеркало.

Лицо было чужим. Отек под глазами, кожа тусклая, губы пересохли. Я провела пальцами по щеке и поймала себя на злости.

Мне бы десять масок, чтобы убрать это все, и все равно я не смогла бы убрать главное… выражение в глазах. Оно было таким, что мне самой стало противно.

Не жалким. Нет. Уставшим. Выжженным.

Искра погасла во мне.

Я стояла и думала, что последние годы моей жизни… это вечное надо.

Надо выдержать смену. Надо удержаться от усталости, я ведь должна.

Надо не сорваться на всех. Надо быть умной. Надо быть мудрой заботливой женой.

Надо быть удобной, чтобы дома не было войн.

Какой смысл, мы ведь так давно вместе… ай ай. и все равно елси поругаемся, то мириться придется.

И вот я стояла, смотрела на себя и вдруг отчетливо поняла, насколько я перла.

Перла на себе все, что можно. Перла, потому что так принято.

Перла, потому что «мы взрослые люди». Перла, потому что «семья». Перла, потому что не выносить сор из избы.

И чем дальше, тем меньше там было семьи, и тем больше избы. Просто дом, где я существовала рядом с человеком, который давно перестал видеть во мне женщину.

Мужчины… как бы видеть еще с них мужчин.

Последние статистики крайне удручающие.

Мужчину хвалят за то, что является базой для женщины. Мужчину хвалят за то, что сидит с ребенком или пошел с ним погулять или за то, что семью обеспечивать или посуду помыл сраную. Даже когда носки в стирку убрал - герой, блять.

Хвалят, а для нас это норма… если не сделаешь сразу плохая.

Требуют, требуют, требуют.

Все. Не могу.

Я вернулась на кухню.

Он молчал и смотрел вслед, будто боялся, что я сейчас исчезну, и тогда ему придется наконец-то отвечать за то, что он сделал.

А я бы хотела испарится.

Села. Стул скрипнул, и мне даже этот звук ударил по нервам.

— Разогреешь? — только уточнила я, потому что сил на лишние слова не было.

Он кивнул и поднялся.

Засуетился, как в зад ужаленный.

Старался. Прямо старался, показательно так.

И от этого у меня в голове всплыло то, что я даже не хотела формулировать… для своей любовницы он тоже так старался?

Или там вообще все было проще, пришел, взял, ушел, а я тут теперь смотрю, как он изображает мужа?

Циркач.

Я сидела и следила за его движениями. Как он держал вилку. Как перекладывал еду.

Как дернул плечом, когда услышал, что я выдвинула стул. Страшно чтоли?

Не бойся, бить не буду.

Андрей был рядом, но ощущался чужим мужчиной. Реально чужим. Меня передергивало от одной мысли есть с ним за одним столом, будто я сама себе подписывала бумагу о том, что все нормально и мы справимся.

А я уже не хотела справляться.

Ничерта не хотела.

Он налил вина и подвинул бокал ко мне.

— Я только чуть, немного мне.

— Хорошо… Как ты? — спросил он и посмотрел в упор.

Его взгляд давил. Раньше он так не смотрел.

Раньше это был мой муж, а теперь мудак и предатель.

А сейчас он смотрел так, будто проверял, реально ли я готова проглотить?

Проглотить готова, но ужин и свой любимый сыр, а не его действия.

Я сделала глоток.

— Послезавтра еду на похороны, вот как я.

Он замер с тарелкой в руках.

— Куда, в смысле?

— Да так… Одна женщина. По работе.

Я не стала вдаваться в подробности. Не потому что берегла тайну. А потому что не хотела делиться с ним ничем.

Он не имел на это права. Даже знать как у меня дела не имел.

Он спросил, я ответила.

И все.

Мне казалось, что он спросил из вежливости. Из той дешевой вежливости, когда человек задает вопрос, чтобы выглядеть прилично.

Его даже белый мундир не спасет, чтобы хоть на минутку стать этим самым… приличным.

Про его дела я не спросила.

И так было видно.

Весь день он был дома, и единственное, что сделал , это заказал еды. Даже в ванной не пропылесосил.

Руки отсохли наверное, на любовниц своих дрочить.

Я поймала себя на том, что замечаю это из-за обиды,а не потому что мне жизненно необходим сепр-чистый пол.

Вот он мог бы сделать хоть что-то, но нет. Зато сыр купил. Зато рыбу заказал. Зато старается сейчас, когда уже поздно.

Раньше надо было стараться, когда я умоляла быть мне мужем, а не соседом.

всегда ценят, когда теряют. И сейчас, когда чувствует, что я отдаляюсь, то действует.

Понты только дешевые, а не поступки.

Рыбки я и сама куплю.

Но я поела.

Еда была вкусной, но вкусная еда не лечит предательство.

Она не заклеивает трещины.

Она просто временно занимает рот, чтобы я молчала и не слала его на три буквы с забора.

Я поняла, что если я сейчас не скажу, то снова уйду в привычное состояние.

Промолчу, переживу, переварю, а потом буду гнить изнутри, делая вид, что я сильная.

Не сильная я.

Я положила вилку и подняла глаза на него.

— Не хочу больше жить с тобой. Собери вещи.

Он дернулся, будто я ударила его словами по лицу.

А я хотела бы леща дать, сммачного такого.

— Алл, не надо…

— Что не надо? Развестись хочу, достал ты меня. Все.

И самое страшное, что я сама удивилась собственному безразличию.

Я просто правда так чувствую.

Я сказала и почувствовала пустоту, где раньше была паника.

Я ведь боялась его потерять, а сейчас нет.

Нечего больше терять и сохранять тоже.

Я выгорела нашим союзом.

— Алл… это из-за вчера? Прости. Я вспылил, когда увидел тебя с другим.

— Нахер иди, Беркевич. Я теперь часто буду с другими.

Он побледнел, сжал челюсть.

Вот ошалел, ха.

— Алла…

В том, как он произнес мое имя, была боль.

Реально слышно было и вижно по глазам.

Но меня это не тронуло так, как должно было бы раньше.

Я увидела его боль и подумала… а мне было больно, когда ты мне изменял?

А мне было больно, когда ты предлагал мне этот бред, чтобы я шла к другим мужикам?

Ты ведь знал, что я не игрушка.

— Плевать я хотела на тебя и твоих любовниц, плевать я хотела на твой комфорт рядом со мной. Катись кабанчиком из этого дома.

Он наклонился вперед, нахмурился, щеки красным вспыхнули.

— Чтобы ты сюда без зазрения совести мужиков водила и чтобы я не мешал?

Я посмотрела на него, на его губы, на бутылку вина, на весь этот спектакль, который он устроил, не понимаю только для чего.

И вдруг поняла, что он все еще думает, что может мной управлять. Что может давить, бросать слова, проверять границы, а я буду проглатывать.

— Да, — сказала я. — Хочу трахаться с другими на этом столе.

И стукнула пальцами и своим обручальным кольцом по дереву.

Алла

Андрей резко поднялся из-за стола, и я даже не успела понять, что именно в нем щелкнуло, потому что он уже смахнул тарелку рукой, и та с треском разлетелась о пол.

Осколки брызнули в стороны, как финальная точка в нашем ужине, который он так старательно разыгрывал.

У меня внутри что-то дернулось.

Не страх, нет, а ощущение, что наша адекватность окончательно съехала с рельсов.

Это уже не разговор двух взрослых людей.

Это нервный срыв, это война, в которой никто не победит.

Какие же мы… невыносимые придурки.

— Ты сейчас так наплевала на мои старания? Стукнула по столу? —ох, он просто пылал от злости.— Ты на меня наплевала?

Я сидела и смотрела на него, и внутри было пусто и одновременно тесно.

Да… я же всегда на тебя плевала, дорогой.

Мне хотелось рассмеяться ему в лицо, хотелось заорать, хотелось ударить чем-нибудь тяжелым по столу, чтобы он понял.

Старания не покупают предательство.

Никакой сыр не заклеит то, что он разорвал во мне.

Никакая рыба не отменит того, что он предложил мне стать чужой женщиной в собственном браке.

— Это ты наплевал, — отчеканила я.— Ты. Когда предложил этот открытый брак.

Он шагнул ближе, и я вздрогнула не от страха даже, а от того, насколько быстро он оказался рядом.

Слишком близко.

Его присутствие давило.

Он мне больше не родной человек.

Я чувствовала его…

И были только лость, обида, бессилие, и что-то еще, от чего мне самой становилось противно.

Потому что тело помнило его, даже когда голова хотела стереть.

— Я просто хотел женского тепла, — выдохнул он почти зло, будто оправдание звучало хуже обвинения.

— Тепла? — у меня сорвался смешок. — Ты называешь это теплом?

Он наклонился, оперся ладонями о край стола, так что я оказалась в его тени.

Я хотела подняться, хотела вырваться, но он перегородил мне путь.

Я попыталась отодвинуться, но стул упирался в стену.

Потом его руки…, те самые, что когда-то казались мне самыми надежными на свете… грубо обхватили мои колени.

И силой, безжалостно, раздвинул мне ноги.

Я вскрикнула от неожиданности и унижения, попыталась оттолкнуть его, упереться ладонями в его грудь, но это было как пытаться сдвинуть скалу.

— С такой… — он запнулся, сглотнул, — с такой женщиной, как ты, невозможно жить.

Только я не вижу в его глазах ненависти.

Андрей наклонился ниже, его губы коснулись моей шеи.

Именно так, как он делал раньше, когда хотел стереть границу между ссорой и близостью.

И это было самое страшное.

Потому что я почувствовала, как во мне все откликается. Ненависть и тяга в одном месте.

В одном дыхании. Унижение от того, что я все еще живая, все еще чувствую.

— Отпусти, — прошептала я скорее себе, чем ему.

Беркевич замер, посмотрел в глаза, и я увидела, что он тоже на грани. Такой же сорванный, такой же потерянный, как и его жегна.

— Я ведь просто тепла хотел женского…

— Ага, — выдохнула я. — хотел и получил.

Он наклоняется ниже, и его губы, грубые, жадные, прижались к моей шее.замерла, парализованная шоком. В голове стучало только одно: «Это не он. Это не может быть он». Я пыталась соскользнуть со стула, вывернуться, но его хватка на моих бедрах была железной, он прижал меня к сиденью так, что мне просто не двинуться.

— Отпусти меня. Хватит, Андрей, отпусти.

И тут он резким, почти швыряющим движением руки отодвинул прочь мою тарелку. Она со скрежетом проехала по столу и упала на пол, присоединившись к осколкам его покаяния. Он развернулся ко мне всем телом.

— Ложишься на стол.

Это было не предложение. Не просьба. Это был приказ. Плоский, лишенный интонации. В нем не было ни страсти, ни желания. Была только жажда доказать власть. Вернуть контроль. Стереть мои слова, мое решение тем способом, на который он, видимо, считал себя еще способным.

— Андрей, хватит.

Я была зрителем в своем же теле. Я наблюдала, как моя рука не поднимается, чтобы ударить его. Как голос не кричит.

Как внутри, под слоем льда страха и отвращения, было щемящее узнавание этой грубой силы, этой животной уверенности. Ненавидела ли я его? Бесконечно. Хотела ли, чтобы он остановился? Да. Но в этом «да» не было энергии для сопротивления. Была только усталость.

Я не понимала, что чувствую. Шок. Растерянность. И это мерзкое осознание, что часть меня не отталкивает его.

Что я устала быть только правильной. Что я устала быть только жертвой. Что я устала быть женщиной, которая всегда должна держать себя в руках.

Я медленно поднялась, оперлась ладонями о дерево, и сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу и закричать вместо меня.

Он подошел ближе, пальцы коснулись ткани на моих бедрах, будто проверяя, это правда или мы оба сейчас окончательно сошли с ума.

А мы сошли. Два психбольных человека.

— Может ты для начала захочешь его дегустировать?

Он постучал по столу так же кольцом и ухмыльнулся.

Его пальцы нашли молнию моих брюк.

Она расстегнулась с сухим, громким звуком.

Я смотрела куда-то поверх его плеча, на узор обоев, который внезапно поплыл перед глазами.

После Андрей стянул с меня брюки, потом, с трудом колготки, скомкал их и бросил на пол.

Я осталась сидеть на холодном столе в одной рубашке и трусах, чувствуя себя абсолютно обнаженной, выставленной на позор.

Он не торопился.

Я подняла на него глаза.

— Ну если ты горишь таким желанием после своих проституток.

Он резко остановился.

ХА!

— Я ни с кем не спал.

— Врешь, — процедила я.

— Не вру, — шипит Беркевич в ответ.— Трахать я никого не трахал.

Я смотрела на него и понимала, что даже если это правда, легче не становится. Потому что дело не в факте. Дело в том, что он пошел туда. Дело в том, что он захотел. Дело в том, что он позволил себе. И предложил мне эти сраыне отношения.

А дело было в его… отношении.

Я дрожала. Не от холода. От того, что ненавижу его. И хочу одновременно. Я хочу своего мужа какой-то животной силой, хоть голвой понимаю, что он последний подонок.

Я усмехнулась сквозь эту дрожь.

— Прощальный?

Он замер на секунду.

Кивнул.

— Ага.

Алла

Он не стал ждать. Не стало больше ни слов, ни упрёков.

Был только он, этот дикий зверь, которого я сама выпустила на волю своими словами. И был я — его законная добыча.

Его рука впилась в мои волосы у затылка, не ласково, а с той грубой силой, что заставляет вскрикнуть от неожиданности и боли, смешанной с чем-то запретным.

О да, черт возьми…

Он резко откинул мне голову назад, обнажая горло.

Я увидела потолок вверх ногами, и мир перевернулся.

Больше не было кухни, не было осколков, не было прошлого и будущего.

Было только это «сейчас».

Жаркое и безумно невыносимое.

Я чувствовала его всем телом… каждым мускулом, каждым нервом.

он раздел меня так быстро, как никогда.

Животная похоть.

Укусы за сосок и жадные поцелуи.

Его член, каменный и требовательный, входил в меня с неистовой, разрывающей силой.

Не было нежности, не было сожаления.

Было насилие, но такое, в котором я, о Боже, сама участвовала всем своим нутром.

От этого вторжения перехватило дыхание, в глазах поплыли темные круги, а из горла вырвался стон.

Да…

Низкий, хриплый, полный той самой боли, что граничит с исступлением.

Он рычал. Не слова, а какие-то первобытные звуки, вырывающиеся из самой глубины груди.

Каждый его толчок был будто ударом, от которого мое тело вздрагивало и вжималось в жесткую столешницу.

Чертово дерево.

Чертов удар.

И я не отталкивала его. Нет. Мои руки, будто помня свою собственную волю, обвили его спину, впились в напряженные мышцы плеч.

Ногти вошли в кожу, царапая, цепляясь, оставляя красные дорожки. Это не было сопротивлением.

Я хотела держаться.

Чтобы не разлететься на куски от этой дикой, разрушительной силы, что нас соединяла.

БЕРКЕВИЧ.

Мы двигались в каком-то бешеном, нечеловеческом ритме.

Скрип стола сливался с нашим тяжелым дыханием, с приглушенными стонами, что я уже не могла сдержать.

Вся наша испорченная история, все молчаливые обиды и тихие предательства…

ВСЕ!

Всё это вырвалось наружу и превратилось в эту физическую ярость. Я ненавидела его.

В этот миг я ненавидела его больше всего на свете за то, что он делал со мной.

И за то, что мое тело отзывалось на это.

Внутри всё горело и сжималось, каждая клетка кричала от боли и какого-то невероятного, греховного напряжения.

Он тянул меня за волосы сильнее, меняя угол, и новый виток боли смешался с пронзительной, почти нестерпимой остротой ощущений. Я закусила губу, но стон все равно прорвался.

Я царапала его спину снова и снова, будто хотела добраться до самой сути, до того мужчины, который когда-то был моим, и убить его, или оживить… я уже сама не знала.

Его движения стали еще стремительнее, еще беспощаднее. Казалось, он хочет не просто взять, а уничтожить, стереть в порошок и меня, и себя, и всё, что между нами было.

Мир сузился до точки боли-наслаждения, до его рычащего дыхания над ухом, до запаха пота и секса, до ощущения его кожи под моими пальцами.

Это был взрыв.

Немой, сокрушительный, выворачивающий наизнанку. Всё тело затряслось в конвульсиях, я вскрикнула.

— Андрей!

Вслед за мной он издал хриплый, короткий звук, похожий на стон раненого зверя, и всем своим весом рухнул на меня, пригвоздив к столу.

Тишина, наступившая потом, была оглушительной.

Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя пустоту.

— Удался, — только усмехнулась я, — можно сказать опробовала. Годиться.

Алла

Я ушла в душ, потому что больше не знала, куда себя деть. Вода стекала по коже, но не смывала ничего.

Ни его слов, ни его наглости, ни того, что случилось между нами за эти дни.

Я стояла под струями и думала только об одном… как быстро можно разрушить все, что строилось годами. Не скандалом даже. Не криком. А одной изменой. Одним признанием.

Одним предложением, которое превращает жену в какую-то опцию.

Хрен ему за воротник.

Я вышла, вытерлась, натянула на себя футболку и пошла в спальню.

Затрахалась во всех смыслах.

Легла на кровать, уткнулась в телефон, будто там могла быть другая жизнь. А там и другая. Там, где меня не предавали, тут просто контент, который я поглощу и получу краткосрочную дозу дофамина.

Андрей пришел через пару минут.

Явился, не запылился.

Сел рядом.

— Твое место на диване, так резко не садись, а то кровать проложишь. — напомнила я, даже не поднимая головы.

Он только кивнул, попытался сделать вид, что это все можно развернуть назад.

Ага, еще чего.

Пусть такое желание загадывает на Новый год.

— Да ладно… хочешь массаж тебе сделаю…

Я повернулась к нему.

— Ой, не хочу. Ты мне достаточно уже массаж сделал.

Я снова уткнулась в экран. Листала что-то бессмысленное, лишь бы не смотреть на него. Потому что если посмотрю, то меня либо разорвет, либо я сорвусь обратно в привычное уже негодование, почему мой мой таким стал и с какого я виновата?

Он лег рядом. Слишком близко.

Его плечо почти касалось моего.

Мне больше неприятны его прикосновения.

Он чужой для меня мужчина.

— Ну поговори со мной… Алла, ну хватит, правда… Я не хочу с тобой разводиться.

И вот тут я поняла, что мое безразличие - это единственное, что у меня осталось. Раньше я кричала бы, доказывала, плакала, спрашивала “почему ты так со мной, дорогой мой”.

А сейчас во мне была пустота. Не мудрость женская и всепрощалка. Не сила. Просто выжженное место.

Он знал, что сделал больно. Очень больно. И теперь пытался вернуть меня словами, как будто это можно заклеить.

Секс ему не клей момент.

Наивный думал, что переспали и все, феерия

У меня не оставалось другого выбора, кроме как делать больно ему в ответ.

Не потому что я злая. Потому что иначе он снова вытрет об меня ноги.

Потому что иначе я опять стану той женщиной, которая все проглатывает.

Не буду.

Я провела рукой по его волосам.

— Наш брак себя изжил, Андрей.

Беркевич даже дернулся, будто не верил.

— Алла… ну хватит… давай заканчивать… Ты там потусила в клубе… давай начнем все сначала.

Ясно. Ок.

— Что, быстро прозрел? Не нагулялась за один раз? Или за сколько там их у тебя было?

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что мне правда все равно на него. Он может говорить что угодно. Может пытаться унизить. Может изображать мужа. Я просто хочу, чтобы он ушел.

— Мне завтра на работу, — улыбнулась я, накрываясь одеялом. — Я хочу спать.

Он не слышал будто.

— Ты же сама… ты же сама мне говорила…

— Хватит коверкать мои слова, — перебила я.

Я смотрела в его лицо и не видела там мужа. Видела чужого мужчину. Мужа больше не было. Он закончился в тот момент, когда выбрал другую женщину. Когда решил, что можно так.

Нельзя.

Я подняла руку, указала на дверь.

— Ладно, Андрюш. Давай. Собирай манатки уже. Хватит унижаться.

Беркевич сидел и смотрел на меня так, будто я ударила.

Один- один.

— Я никуда не пойду.

А мне больше не надо быть удобной и слышать такое. Мне больше не нужно ничего.

Я устала.

И…

Я не понимала, что ему от меня нужно. После измены, после всего этого цирка, после клуба, после крика, что он пытается сохранить? Картинку? Семью? Или просто себя, чтобы не выглядеть последней скотиной?

Лежала и думала, а какой смысл сохранять этот брак, если он уже разрушен?

Измена — это не просто тело. Это выбор. Это шаг осознанный. Это дверь, которую он открыл.

И назад она уже не закрывается.

Отвернулась к стене.

— Все, Андрей. Хватит. Я больше не хочу.

А он все сидел рядом.

Он сидел, а я уже была одна.

Давно одна, но только сейчас себе в этом признаюсь.

Андрей

Я приехал в офис раньше обычного, хотя смысла в этом не было.

Дома сидеть невозможно, на стены давит, в голове шум, а в груди… пусто и зло одновременно.

Я просто в ярости на себя.

Кабинет встретил привычной тишиной, запахом бумаги и кофе из приемной.

Я закрыл дверь и сел за стол, уткнулся в документы, будто от них зависела моя жизнь.

Нихера подобного.

Моя жизнь сейчас зависила от моей жены.

Цифры, отчеты, подписи… все перед глазами, но ни одна строчка не откладывалась в голове. Я листал бумаги, перекладывал папки, делал вид, что работаю, а сам думал только о ней.

Ручка в пальцах ходила ходуном, я стучал ею по столу, раздражаясь от каждого собственного движения.

Телефон лежал рядом экраном вверх, и я ненавидел его за то, что он светился каждый раз, когда приходило уведомление. Секретарша зашла без стука, как обычно, поставила передо мной чашку кофе и вдруг задержалась чуть дольше, чем следовало.

Я почувствовал ее взгляд, поднял глаза, ну конечно, она смотрела на экран.

— Ого, — удивилась она. — Не думала, что вы там сидите.

Она сделала паузу, неловкую, с этой дурацкой полуулыбкой, будто ей неловко за меня. В тот момент на телефоне всплыло очередное уведомление с сайта знакомств.

Я почувствовал, как у меня дернулась челюсть.

— Иди, иди, Злачка, — махнул я рукой в сторону двери. — Не твое это дело.

Она фыркнула, но ушла. Дверь закрылась, и я остался один со своим балаганом внутри.

Сам открыл приложение снова, как наркоман, который знает, что это не поможет, но все равно тянется.

Хрень это все.

Листал анкеты, фотографии, бессмысленные улыбки. Думаю…может, пообщаться с кем-нибудь, отвлечь голову? Не потому что хочу. Не потому что мне это нужно.

Просто чтобы не думать.

Первое сообщение. “Привет :)”

И меня уже начинает раздражать этот смайлик.

Второе

“Вы такой серьезный на фото”.

Да что вы знаете, черт возьми.

Я закрываю чат. Потом второй. Потом третий. Все это кажется каким-то дешевым, уже не прикольным, а бесполезным.

Ни одна из этих женщин не имеет ко мне отношения.

Ни одна не знает, что я вчера стоял на кухне и смотрел, как моя жена говорит мне собирать вещи.

Я удаляю приложение.

В жопу пошло оно.

Зря я послушал друга. Зря вообще эту кашу заварил.

Чего мне не хватало, ёб твою мать? Адреналина? Подтверждения, что я еще могу? Что я кому-то интересен? Так дома у меня была женщина, которая интересовалась мной годами, просто я этого не замечал.

Я откидываюсь на спинку кресла, стучу ручкой по столу так, что сам себя начинаю бесить.

Злюсь. На себя. На нее. На ситуацию. На то, что не могу сейчас просто позвонить и все вернуть.

Думаю о Алле.

Она не подаст заявление на развод. Это сто процентов. Не должна. Мы слишком долго вместе. Мы столько прошли. Это эмоции. Это всплеск. Это ее обида. Она отойдет. Должна отойти.

Я встаю, подхожу к окну, смотрю вниз на парковку. Люди идут, кто-то смеется, кто-то курит. У всех свои проблемы. И только мне кажется, что мир трещит.

Не может же она подать на развод. Не может.

Я поворачиваюсь обратно к столу, сажусь, снова встаю. Нервничаю, как подросток. Ненавижу это состояние. Я привык контролировать. Привык понимать, что будет дальше. А сейчас не понимаю ничего.

Она сказала это так…. Без истерики. Без слез. И это самое страшное. Если бы она кричала, я бы знал, что еще есть шанс. А там была пустота.

Может, сделать для нее что-то еще? Цветы? Билеты куда-нибудь? Что-то крупное, чтобы показать, что я не враг? С другой стороны… зачем. Вчера она не оценила. Или оценила, а я просто этого не понял, дурак.

Конечно, оценила.

Я чуть ли не бью себя по голове. Она видела, что я старался. Видела. Просто ей уже не нужно это старание. Ей нужно было раньше. Когда она просила меня быть мужем, а не соседом. Когда она смотрела на меня и ждала, что я выберу ее.

А я выбирал себя.

Вот и все.

Я сажусь снова, смотрю на стол, на стопку бумаг, и понимаю, что вчера я относился к своей жене нормально. Как должен относится был всегда.

Не хватает смелости признать это. Не хватает мужества сказать самому себе, что я до этого сам довел.

Я тру виски ладонями.

Голова уже не болит от похмелья. Она болит от мыслей.

Она не подаст… Не должна.

Но впервые за много лет я не уверен ни в чем.

Особенно в Алле Беркевич.

Алла

День на работе пролетел быстро.

Слишком быстро для такого состояния, в котором я находилась.

Я будто жила на автомате.

Подписывала бумаги, слушала доклады, задавала вопросы, кивала, смотрела в глаза людям.

Внутри только гребаная усталость и тянущая боль где-то под ребрами.

После выезда, после разговоров, после похоронной суеты мне казалось, что я выжата до капли. Е-мае.

Но странным образом именно работа держала меня в вертикали. Там никто не называл меня “женушка” с издевкой. Там никто не предлагал делить постель с другими.

Я закрыла кабинет, отдала последние распоряжения и вышла на улицу.

Вечерний город жил своей жизнью, а я ехала к косметологу, надо себя. В порядок все-таки привести.

Я легла на кушетку, закрыла глаза, и впервые за день позволила себе просто лежать.

Мастер что-то рассказывала о коже, о восстановлении, о стрессе, а я слушала вполуха.

Когда она коснулась моего лица, я почувствовала, насколько оно напряжено. Лоб, скулы, челюст… все зажато.

Я даже не замечала, как постоянно сжимаю зубы.

Лежа под лампой, я думала о разводе.

Слово звучало, но уже не пугало. Надо бы. Надо до конца дело довести.

Надо перестать ходить по кругу. Иначе… Снова дам слабину. Снова скажу “ну ладно”. А я больше не хочу “ладно”.

После косметолога я поехала на массаж. В кабинете было полутемно, тихо, и когда я легла на стол, тело впервые за долгое время расслабилось.

Плечи опустились. Спина перестала гореть.

Я почувствовала, как из меня выходит накопившееся напряжение.

И вместе с ним еще и злость.

Потому что, лежа там, я вдруг ясно поняла, что я устала быть жертвой. Устала быть женщиной, которой делают больно, а она потом достойно молчит. Устала быть правильной.

Я думала о разводе не как о трагедии, а как о шаге. О документе. О подписи. О дате в календаре. И в этой мысли было что-то странно трезвое.

Но вместе с этим в голове крутилась другая мысль.

Мне хочется ему отомстить.

Особенно после последних событий.

После того, как он стоял надо мной как прокаженный. После того, как говорил о моих плоских сиськах.

После того, как предлагал мне делить брак с чужими.

Я лежала на массажном столе и думала…а что будет, если я перестану быть удобной? Если я начну жить так, как хочу? Если я позволю себе то, что он позволил себе? Если я не буду оглядываться?

Это было не про секс. Это было про свободу. Про то, чтобы не быть больше связанной его страхами и его желаниями.

Заебал, Беркевич, иди Лесом!

Массажистка нажала на точку между лопатками, и я тихо выдохнула.

Развод сейчас, это решение.

Месть — это эмоция.

И я понимала, что во мне сейчас живут обе.

Одна Алла хочет закрыть эту дверь и уйти. Подать заявление, разделить имущество, выдохнуть и начать заново.

Другая Алла хочет, чтобы ему было так же больно, как было мне. Чтобы он почувствовал, что теряет. Чтобы не сидел павлин, в своем кабинете с уверенностью, что “она никуда не денется”.

Я открыла глаза, посмотрела в потолок и вдруг подумала, а ведь я больше не боюсь. Не боюсь остаться одна. Не боюсь развода. Не боюсь слухов. Боюсь только одного… снова предать себя.

Я встала со стола, оделась, посмотрела на себя в зеркало. Лицо стало свежее. Благодать.

Развод — надо.

Месть — хочется.

Но самое главное, что я больше не хочу жить так, как жила.

И не буду.

Пусть успокоиться и съезжает. Я встала его терпеть в своей квартире.

Алла

Я выехала рано. Специально.

Чтобы не пересекаться с Андреем дольше, чем необходимо.

Он что-то бурчал из кухни, но я не слушала, пусть идет в сраку, мне не важно, что он говорит.

Натянула джинсы, свитер, собрала волосы в хвост и вышла. Форма осталась на работе, а гражданку обновить не помешает.

В машине села за руль и пару секунд просто смотрела на свои руки. Пальцы дрожали не от холода. От усталости. От того, что внутри все время крутится одно и то же. Но стоило мне закрыть дверь в квартиру, как включился другой режим. Собранность мое все.

В отделе быстро дошла до кабинета. Проверила чемоданчик. Пакеты для улик, пинцеты, кисточки для порошка, фотоаппарат, маркеры. Все на месте. Щелчок замка и я уже не женщина с разбитым сердцем. Я снова сотрудник правоохранительных органов, не имеющий права на тупые эмоции.

— Беркевич, ты сегодня бодрая, — усмехнулся один из оперативников.

— А у меня выбора нет, — ответила я и поправила рукава водолазки. — Что по вводным?

Там сегодня крупнячок говорят, мокруха.

— Частный дом, хозяин крупный предприниматель. Шум уже подняли. Пресса лезет из всех щелей бля.

Отлично. Громкое дело. Как раз то, что нужно, чтобы забить голову до отказа.

Когда мы подъехали, у ворот уже стояли машины с логотипами телеканалов. Камеры, микрофоны, люди в куртках с бейджами. За лентой суета. Кто-то пытается подсмотреть, кто-то кричит вопросы.

Блиц.

— Комментарий дадите?

— Нет, — бросила я и прошла под ленту.

Дом действительно огромный. Высокие потолки, широкая лестница, дорогой паркет.

И на этом паркете… следы. Кровь подсохла, но рисунок читается четко.

Следы, следы, следы. Много следов.

Я надела защитный костюм, перчатки, бахилы. Понеслась по кочкам.

— Основная зона здесь, — показал коллега. — Тело уже увезли, но картину оставили.

Я опустилась на корточки. Брызги вытянуты, значит удар наносился с размахом. Рядом пятно крупнее, там, видимо, падение.

— Фото сделали?

— Да.

— Тогда я беру образцы.

Алла

Я шла по коридору и уже собиралась зайти в кабинет, когда увидела картину, от которой чуть не споткнулась.

Этот самый прокурор стоял напротив моей коллеги.

Той самой юной девушки из клуба.

И не просто стоял, дяденькая такой, а отчитывал её так, что стены, кажется, дрожали.

Ну и грубит, угорелый.

— Я вам не подружка, чтобы вы путались в формулировках! — начал он.— Либо вы знаете процессуальные сроки, либо меняете профессию.

Она стояла с папкой в руках, кивала, краснела.

— Ну и злыдень, — пронеслось у меня в голове.

Я присмотрелась внимательнее.

Высокий, в дорогом костюме, аккуратная стрижка, взгляд холодный, изучающий. Волосы темные и бритый по старым уставам.

И вот тут я поймала себя на другом анализе.

Такой типаж я знаю. Новый павлин. Таких как он за версту вижу. Бабник хренов.

Виду не подаёт, весь из себя принципиальный, а внутри, наверняка, тот ещё коллекционер молодых сотрудниц.

Как и Беркевич мой...

Только тот в галстучке и рубашечке, в кабинетике своем сидит, а этот тут расхаживает с прокурорским удостоверением.

Важный мистер бросил взгляд в мою сторону.

Секунда и я увидела, как оценивает меня. Просто сканирует.

Прекрасно. Началось.

Я зашла в свой кабинет и закрыла дверь. На столе ворох.

Папки, материалы по делу, флешки, распечатки протоколов.

Если этот мистер проверяющий полезет ко мне с вопросами, пусть хотя бы не запутается в нашем бардаке.

Я начала перекладывать бумаги. Дело вот отдельно. Экспертизы в стопку. Фотофиксацию, так, ее ближе к краю, чтобы было удобно показывать. Протоколы допросов ссортируюпо датам.

— Сейчас мы вам, прокурор, всё разложим по полочкам, — пробормотала я, подвигая кресло. — Чтоб не сказали, что мы тут лаптем щи хлебаем.

Каждую папку я пролистывала быстро, но внимательно.

В голове щёлкало… это он спросит, это уточнит, тут может придраться.

Мне даже стало смешно. Я переживала не из-за самой проверки, а из-за того, чтобы он не подумал, что мы некомпетентны.

Смешно. Я таскаюсь по местам преступлений, вытаскиваю улики из грязи, а тут вдруг важнее, как у меня бумаги лежат. Пошел в сраку.

— Алла, идёшь на обед? — заглянул оперативник.

Алла

Он разложил свои бумаги так, словно пришел не проверять, а приучать нас к хорошим манерам.

Сел не туда, куда я бы предложила, а туда, куда счел нужным. Открыл папку, посмотрел на меня и начал с самого простого — с мелочей.

С тех, которые обычно вылезают, когда человек не ищет правду, а ищет повод показать власть.

Я видела такие взгляды сотни раз у свидетелей, у подозреваемых, у начальников, у мужиков, которые привыкли, что им должны.

И у Андрея я тоже его видела.

Поэтому у меня даже злость шла не как вспышка, а как давно знакомая усталость от таких наглецов.

Ну давай, начинай, павлин, распускай хвост.

— Вот здесь у вас дата не совпадает с приложением, — начал он и ткнул пальцем в лист. — Формально это ошибка.

— Формально это опечатка, — ответила я, не поднимая голоса, только сжимая ручку сильнее. — По факту ничего не меняет. Именно в этом моменте.

— Проверка не про “по факту”, товарищ подполковник. Проверка про вашу внимательность, к этим так ссказать и деталям.

А?

Даже так?

Простите, я не знала, что дура безответственная.

Я вытянула подбородок и заставила себя не поддаваться на его манипуляции.

Он листал дальше, с этим своим прищуром сомнения, мол я сейчас найду что-то точно.

Выловил еще по мелочам: не там подпись, не так скрепка, не тот штамп.

И каждый раз.. взгляд на меня, ожидание реакции.

Как котенка носом, да.

Мол, смотри, где нагадила, савраска такая.

Я смотрела на его пальцы, на то, как он держал документы, и думала, насколько же он дотошный. Ну прям цербер из ада. Не зря ребята говорят, что это самый нудный из всех.

Я выдержала минут десять. Потом внутри что-то сдвинулось.

Он просто доканал.

И… прям вспыхнуло, скорее то самое чувство, когда тебя достали, и ты решаешь, что уже хватит, я тоже умею кусаться.

— Вас бы жена приласкала, подобрее бы были.

Он замер на секунду, поднял глаза и ухмыльнулся, словно я его развлекла.

Даже бровь дернулась от интереса.

Вот это уже было новое.

Здрасьте.

— Не женат, — ответил он и задержал взгляд на мне дольше, чем нужно для протокола.

Я уже хотела отвести глаза, но не стала.

Пусть думает, что меня можно смутить.

— А вас бы муж встряхнул, может поживее бы были, — добавил он, как продолжение нашей игры.

Подлец.

Я усмехнулась, хотя внутри проскользнуло что-то колючее.

И не потому что больно вспомнить Андрея. А потому что я слишком ясно поняла, что он насквозь видит. Он не про бумагу сейчас и мои помарки.

Он про меня.

Еще бы, как я и говорила очень хороший психолог и хищник в костюме.

— Развожусь, уже не успеет, — сказала я.

Завьялов снова ухмыльнулся, и я отчетливо поймала эту грань, что он не сочувствовал.

Он наслаждался.

Ему нравилось цеплять и смотреть, как человек держится при попадании в уязвимое место.

Ему нравилось, что я не падаю, не оправдываюсь, не краснею.

И вот тут меня аж передернуло… говорю же, бабник. Новый павлин. Такие улыбаются не людям, а реакции на себя.

Мистер проверка закрыл папку, собрал свои бумаги не спеша. Подвинул к себе планшет, забрал ручку, которую зачем-то положил на мой стол.

Потом встал.

Я тоже поднялась, потому что служба есть служба, и я не собиралась выглядеть перед ним девочкой, которую можно воспитывать.

— Доброго дня, товарищ подполковник Беркевич, — попрощался он, и на фамилии сделал легкий акцент.

— И вам, — ответила я и улыбнулась.

Он вышел, а дверь закрылась, слава богу.

Я откинулась на спинку кресла и на секунду позволила себе выдохнуть.

В кабинете стало пусто, но у меня внутри все равно стояла его ухмылка, этот взгляд, который задержался на моих губах.

Я провела пальцем по краю папки.

“Говорю же, бабник”, — пронеслось в мыслях, и я даже фыркнула.

Но следом пришло другое.

Ой, только слова его правда, без нормальных отношений с мужем я и правда стала другой. Сухой. Колючей. Уставшей так, что иногда хотелось лечь лицом в подушку и не вставать.

Не потому что слабая.

Потому что слишком долго тащила то, что тащить должны были двое.

Я посмотрела на стол… те же папки, те же протоколы, те же подписи.

И на секунду мне стало смешно. Муж мне изменил, мир поплыл, а я тут думаю о каком-то прокуроре, который не там у меня запятую нашел.

Абссурд.

Я выпрямилась, подтянула ближе к себе документы и начала отмечать ручкой его “мелочи”. Исправлю.

Не потому что он прав. А потому что я не дам ему удовольствия сказать, что Беркевич не справилась.

И пока я ставила отметки, я снова думала про него, не знаю зачем, не выходит из головы… все мысли про Завьялова. Про его манеру и тон. Про то, как он разговаривал с моей молодой коллегой в коридоре. Про то, как он проверял меня на выносливость.

Павлин. Хренов павлин.

И все же… флирт там был.

Был и между нами, незримый.

Либо я окончально сбрендила и хочу видеть мужское внимание даже там, где его нет.

Я поймала себя на раздражении… да что мне с того?

Мне бы выжить и не развалиться, мне бы свои дела разгрести, мне бы домой прийти и не видеть лицо Андрея, от которого тошнило до упомрачения.

А тут еще этот надзорный красавчик решил поиграть словами.

Я усмехнулась и захлопнула папку.

Ладно, Завьялов. Хочешь подкалывать, делай это.

Только не забывай, что я не девочка, и мне уже давно плевать на напыщенных индюков с красивыми звездочками на погонах.

Хотя… сама себе я не врала: иногда хотелось, чтобы хоть кто-то смотрел на меня не как на функцию.

Даже если этот кто-то… злыдень с прокурорской папкой и самомнением бога.

Я вышла из отдела в таком состоянии, что если бы кто-то сейчас предложил мне лечь прямо на асфальт, то я бы, честно, легла.

День высосал всё. Этот клоун с проверкой, его придирки, его ухмылки, бумажки, отчеты, подписи, замечания всем по очереди.

Он еще пару часов кошмарил отдел. Ко мне подходил пару раз и даже подмигнул.

Я вроде держалась, отвечала, не давала себя жевать, но внутри всё равно как после мясорубки.

С этим громким делом вообще не до него, итак с ног валюсь.

Голова гудит, плечи ноют, каблуки хочется снять и выкинуть к чертовой матери. А как мне давят новые колготки… тоже в топку бы их.

Думаю только о том, как доехать домой и упасть лицом в подушку.

Спускаюсь по ступеням, шарю в сумке в поисках ключей, и тут, ате-нате пожалуйста.

Стоит.

Оперся на машину, как в дешевой рекламе. Руки в карманах, вид задумчивый.

Андрей…

Явился не запылился.

Здравствуйте.

Я даже остановилась на секунду.

— Ты чего тут? — спрашиваю сухо.

Он открывает пассажирскую дверь.

— На свидание тебя забираю.

Я смотрю на него и думаю, он чего это, издевается?

Или правда решил, что всё можно загладить внезапным романтизмом? После всего? После открытых браков, клубов, истерик?

Больной?

Но ругаться нет ресурса. Вообще нет.

Сажусь в машину. Просто потому что спорить сейчас тяжелее, чем поехать.

Дверь хлопает, он обходит капот, садится за руль.

В салоне пахнет его одеколоном, надушился то, аж окно хочется открыть.

Наверняка для одной из своих проституток старался.

Молчим пару секунд.

Я смотрю вперед и вдруг понимаю, что ресторанов, свечей, разговоров “давай начнём сначала” я не выдержу.

— Поехали, — тороплю и облакачиваюсь на спинку боком. — Хочу чебурек, горячий сочный чебурек.

Беркевич поворачивается ко мне, явно не это ожидал услышать.

— Чебурек?

— Да. Хочу чебурек, такой чтобы сок по рукам тек.

Если уж свидание, то пусть такое.

Без этих показательных жестов.

Я сегодня с ног валюсь, Андрей. И если ты приехал, чтобы спасать брак, то начни просто с того, что элементарно хочет твоя жена.

Он заводит машину.

А я думаю только об одном…

Зачем он вообще приехал?

И хватит ли у меня сил на ещё один разговор сегодня.

Точно нет.

Алла

Мы ехали молча.

Машина катилась по вечернему городу, огни фонарей расплывались по стеклу, а я держала в руках этот горячий чебурек, из которого действительно тек сок.

Алла

Домой я доехала почти в полусне.

Город за стеклом уже начал пустеть, витрины гасли одна за другой, машины становились редкими, и даже светофоры мигали лениво, как будто тоже устали за этот день. Когда мы остановились у дома, я даже не сразу поняла, что мы уже приехали.

Просто сидела несколько секунд, глядя перед собой, пока Андрей не заглушил двигатель.

Я молча открыла дверь, взяла сумку и вышла.

Подъезд встретил меня знакомым запахом духов с цитрусами от консьержки.

Ой… как обычно вылила на себя весь флакон.

Бог с ней.

Я медленно поднялась по лестнице, чувствуя, как тяжелеют ноги. Каблуки за день превратились в настоящую пытку и даже сейчас на в сапогах на совсем маленько... Каждый шаг отдавался в ступнях, и я ловила себя на мысли, что сейчас больше всего на свете хочу просто снять обувь.

Дома я сразу направилась в спальню.

Андрей пошел за мной.

— Алла… — начал он.

Я даже не обернулась.

— Давай всё. Пожалуйста, не сейчас. Никаких разговоров не надо.

Он остановился у двери.

— Мы можем хотя бы…

— Я занята, — перебиваю его, уже доставая из шкафа пижаму.

— В приложении с сидеть будешь?

Ой, Бля. Беркевич!

Киваю.

Он что-то пытается сказать, что-то огрызнуться, но у меня уже нет ни сил, ни желания слушать.

— Да, у меня же дел нет, работы тоже, — бросаю я через плечо. — Андрей, всё. Ты спишь на диване. У тебя и так всё нормально.

Он начинает бубнить. Я даже не разбираю слова. Только обрывки.

Как я стала такой.

Почему я такая черствая.

Что со мной происходит.

Я просто закрываю дверь.

Щелкает крючок.

И тишина.

В спальне темно и спокойно. Я снимаю носски и колготки тоже стягиваю и почти стону от облегчения. Ступни ноют так, будто я весь день ходила по камням. Выдыхаю и медленно расстегиваю форму.

Пиджак летит на стул. Потом рубашка.

Самое приятное, как оказалось, снять лифчик.

Я буквально чувствую, как плечи опускаются, как будто с них сняли ремни от рюкзака.

Переодеваюсь в пижаму, распускаю волосы и наконец падаю на кровать.

Господи.

Как же хорошо просто вытянуть ноги.

Я лежу на спине, раскинув руки, и смотрю в потолок. Несколько секунд ничего не происходит. Только тишина и ощущение мягкой подушки под головой.

Я выдыхаю.

Благодать.

Сегодняшний день прокручивается в голове кусками.

Работа.

Толпа журналистов у дома.

Коллеги, которые с утра бегают по комнатам и пытаются собрать картину.

Прокурор этот… как его…

Я усмехаюсь.

Мистер Павлин.

Наверняка завтра опять явится, расправит плечи и начнет выискивать, к чему придраться. Полупокер.

Ну и ладно.

Проблемы будем решать по мере их поступления.

Я закрываю глаза. Лежу минут десять. Потом пятнадцать. Потом, кажется, двадцать.

Ноги гудят, плечи ноют, в голове легкий туман. Приходим по тихой в себ. Мне бы сейчас в душ сходить. Смыть этот день. Смыть чужие разговоры, чужие взгляды, эту сраную усталость.

Но я не двигаюсь. Не хочу. Просто лежу.

Где-то за дверью слышно, как Андрей ходит по квартире. Шаги, скрип пола, звук открытого холодильника. Ну давай, бухни там еще дополнительно. Я вссе равно никак не отреагирую.

Пусть.

Сегодня у меня нет сил на глупые эмоции.

Через какое-то время я беру телефон. Приложение, которое он мне скачал, уже ждет. Я смотрю на иконку пару секунд.

— Ну что ж… — тихо шепчу себе.

Открываю.

Лента профилей начинает медленно прокручиваться. Лица. Улыбки. Фотографии из спортзалов, ресторанов, каких-то морей. Я ухмыляюсь. Господи.

Как будто попала на ярмарку.

Смешно.

И странно.

Я листаю дальше, не особо вчитываясь. В голове нет ни азарта, ни волнения. Только мнимое любопытство.

— И что тут интересного… — бормочу себе под нос. — ну и че такого в этом? Не понимаю.

Останавливаюсь на одном профиле, читаю пару строк. Потом на другом. И вдруг понимаю, что мне даже нравится это ощущение. Не мужчины. А сама возможность свободы. То, что я могу смотреть. Могу выбирать. Могу вообще ничего не делать.

Я лежу на кровати, в пижаме, с растрепанными волосами и телефоном в руке, и вдруг думаю, что сегодняшний день действительно странный.

Очень.

Вчера я была женой, которая пыталась сохранить брак. Сегодня я лежу и листаю приложение знакомств. И знаете что? Мне почему-то не страшно. Мне просто… любопытно, что будет дальше.

Так и проходит еще час, я даже в душ не встала.

Я лежу на кровати, поджав одну ногу, телефон держу двумя руками. Профили мелькают один за другим. Читаю описания тупых женоненавистникоа и маменькиных сынков в 45+, иногда смеюсь, иногда закатываю глаза.

— Боже… — бормочу себе под нос. — И это взрослые мужики.

Один пишет мне первым.

«Добрый вечер. Вы очень красивая женщина».

Я фыркаю.

— Началось.

Отвечаю коротко, почти из спортивного интереса. Пара фраз. Он начинает рассказывать, чем занимается, как любит путешествовать и какие рестораны знает в городе. Я читаю и понимаю, что мне даже не особо интересно. Но и закрывать не хочется. Просто убиваю время.

Листаю дальше.

Ещё профиль.

Ещё один.

Кто-то с собакой. Кто-то с детьми, которых почему-то решил выставить на аватарку. Кто-то в очках и с таким серьезным лицом, будто это не сайт знакомств, а фотография в личное дело перед тем как срок мотать.

Экран движется вверх, вверх, вверх.

И вдруг…

Я замираю.

Палец зависает. Я даже моргать перестаю на секунду.

Смотрю на фотографию.

Сначала не верю.

Потом приближаю экран.

— Да ладно… — тихо вырывается у меня.

Снова смотрю на фото.

Тот же взгляд. Та же ухмылка.

Мистер проверяющий…. Ате-нате!

Наш прокурор.

Я даже приподнимаюсь на локтях и ещё раз всматриваюсь в экран.

— Вот это да…

Я читаю его описание и начинаю тихо смеяться.

— Ну конечно… — шепчу я. — Мистер Павлин.

Сидит на сайте знакомств. Вот тебе и строгий проверяющий, который сегодня ходил по отделу и всем раздавал указания. Говорила же, что он бабник! Ай говорила! Беркевич всегда права!

Я несколько секунд просто смотрю на экран. В голове сразу всплывает его лицо в кабинете. Как он стоял, как смотрел на меня, как ухмылялся надо мной.

«А вас бы муж встряхнул…»

— Да уж… — срывается с уст.

Палец зависает над экраном.

Секунда.

Вторая.

— А почему бы и нет…

И нажимаю.

Лайк.

Алла

Я лежала, уткнувшись затылком в подушку, и смотрела в экран телефона с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба страны.

Честно.

Лайкнула блин на свою голову.

Его профиль висел у меня в открытом окне, чат молчал, статус не горел.

Не в сети. Великолепно. Мистер проверяющий, значит, решил не бросаться на меня сразу.

Или выжидает. Или строит из себя занятого прокурора, который по ночам не сидит на сайтах знакомств, а, наверное, спасает правосудие и проверяет чужие запятые в отчетах.

Я фыркнула, швырнула телефон рядом с собой и включила сериал.

Экран телевизора заиграл светом, в комнате запрыгали тени, кто-то там на экране драматично выяснял отношения, а я через пять минут уже поняла, что не помню ни одной реплики.

У меня в голове крутился не сериал.

У меня в голове крутился один конкретный павлин с холеной мордой и сухой анкетой на гребаном сайте знакомств.

Дверь приоткрылась без стука. Разумеется. Андрей. С банкой воды в руке, с лицом страдальца, которого вот-вот причислят к лику великомучеников за семейные ценности.

Ой… выдать бы тебя, Беркевич, выдать бы твой поступок как инструкцию для всех мужиков.

Ясно бы стало, что не надо свои кокушки куда не надо совать, гиблое дело.

Я даже головы не повернула.

Он подошел к кровати, протянул мне воду.

— Водички принес.

Надо же, африку открыл.

— Поставь и выйди, — буркнула я, не отрываясь от экрана.

— Алла, я же…

— Андрей, — перебила я и только тогда повернулась к нему, — я тебе русским языком сказала, чтое сейчас. Не надо влезать ко мне в комнату с лицом раненого зверя. У меня сегодня лимит на мужиков исчерпан. Ты спишь на диване, страдаешь там же. Всё.

Он помялся, явно хотел ещё что-то вякнуть, но, видимо, выражение моего лица его отрезвило. Поставил воду на тумбочку, постоял секунду и вышел.

Я выждала ровно три секунды, встала, дошла до двери, снова закрыла крючок и только потом вернулась в кровать.

Господи, какое же это удовольствие… просто отгородиться. От мира. От мужа. От разговоров.

От этого бесконечного «Алла, давай обсудим».

Нет, дорогой. Обсуждать будем с адвокатами. А сейчас, вон пошел, брысь.

Я свернулась на боку, подтянула к себе миску с мандаринами, которую оставила на тумбочке, и начала чистить один за другим.

Вот ведь дожила. Лежу в пижаме, жру мандарины в постели, сериал идет фоном, муж-идиот ночует в соседней комнате, а я мысленно прокручиваю завтрашний день и думаю не о браке, не о скандале, не о том, как это всё чинить.

Я думаю о деле. О трупе. О показаниях. О протоколах. О том, что утром надо будет сесть, собрать все нитки в одну связку, не дать этим журналистам раздербанить картину раньше времени и ещё выдержать визит мистера Павлина, который наверняка явится с лицом «я тут самый умный».

Урыться бы сейчас в документах с головой, раскидать версии, заново перечитать показания, посмотреть, где дыра, где фальшь, где кто-то врет.

Меня аж подбрасывает от этого внутреннего зуда. Но нет. Голове нужен перерыв.

Если я сейчас полезу в бумаги, то к утру стану похожа на злобного филина с дергающимся глазом.

А мне ещё на людей смотреть.

И на него тоже.

Я тянусь за телефоном, машинально проверяю экран.

И в этот момент он оживает.

Сообщение.

Я даже перестаю жевать.

«Привет, красавица. Виделись где-то?»

У меня вырывается смешок. Ну ты посмотри. Ну жук.

ЖУЧАРСКИЙ!

Лежит, значит, дома или где он там обитает, и делает вид, что не узнал меня. Конечно. Разумеется.

Служитель закона, мастер сарказма и любитель кавычек решил сыграть в игру.

Я вытираю пальцы о салфетку, поднимаю бровь и быстро печатаю ответ.

«Всякое может быть. Ты случайно не бариста в кофейне…»

И называю свою любимую кофейню.

Отправляю.

Смотрю.

Через пару секунд прилетают смеющиеся смайлики.

Я щурюсь в экран, качаю головой.

— Ах ты какой, — шепчу себе под нос. — Думаешь, я сейчас растекусь от твоего «красавица»?

Не дождешься.

Но пальцы уже снова на клавиатуре.

Дальше переписка пошла так, что сериал окончательно отправился в ад ненужного фона.

Он отвечал легко, с этой своей сухой насмешкой, которую я уже успела распознать.

Без сюсюканья, без тупых подкатов, без мужицкой тоски из серии «а чем занимаешься, а почему такая красивая одна».

Нет. Этот тип вел разговор так, будто мы оба понимали, что играем, и обоим от этого становилось интереснее.

«Бариста из меня так себе. Но кофе я варю достойно».

«Сомневаюсь. Ты выглядишь как человек, который максимум умеет играть в крокодила».

«А ты выглядишь как женщина, которая умеет выводить людей из равновесия».

Я аж фыркнула в подушку.

— Вот же гад.

«С чего такие выводы?»

«Интуиция».

«Опасная у тебя интуиция».

«У меня вообще всё опасное. Даже чувство юмора».

Я уставилась в экран и почувствовала, как в груди шевельнулось что-то дурацкое. Не нежность. Не трепет. Азарт.

Чистый, искристый азарт.

Он делал вид, что меня не узнал.

Я делала вид, что не спешу срывать маски.

И это, черт возьми, бодрило сильнее, чем весь мой вечерний чебурек, газировка и сериал вместе взятые.

Я лежала, вытянув ноги под одеялом, смотрела в потолок и ждала, пока он там, по ту сторону экрана, заварит себе чай или что он там обычно пьет в своих прокурорских апартаментах, и снова напишет.

Телефон лежал у меня на груди, экран то гас, то загорался от каждого уведомления, и я в какой-то момент осознала весь абсурд происходящего.

Муженек-предатель в соседней комнате.

Я в пижаме, с мандариновыми корками на тумбочке.

И сижу, как школьница, уставившись в экран и жду смс от павлинчика.

— Господи, Алла… — пробормотала я, прикрывая глаза. — Ну ты и дура.

Но даже это не отрезвило.

Потому что внутри всё равно было это предвкушение. Смешное. Глупое. Чуть стыдное.

Я сразу представила завтрашний день. Наш отдел.

Его шаги по коридору. Его безупречный костюм. Его папка под мышкой. Его взгляд, которым он проходится по документам, по столам, по людям, будто сканером.

И что? Он войдет, посмотрит на меня и сделает вид, что мы не переписывались уже второй час?

Подойдет к моему столу, ткнет пальцем в подпись и ледяным тоном бросит что-нибудь про оформление протокола, а у самого ночью в чате было: «Ты умеешь выводить людей из равновесия»?

У меня от одной этой мысли уголок губ пополз вверх.

Это было слишком хорошо, чтобы не продолжать.

Слишком нелепо.

Слишком вкусно.

Телефон снова мигнул.

«Признавайся. Мы точно где-то пересекались. Я бы такую женщину запомнил».

Я закатила глаза, но улыбка уже расползалась по лицу сама.

— Ну давай, павлин… — тихо протянула я, впиваясь взглядом в экран. — Напиши мне ещё что-то. Я жду.

И пальцы уже сами тянулись печатать ответ.

Алла

Мы переписывались пол ночи.

Потом ещё часок другой сверху.

И ещё кусок ночи, который в нормальной жизни взрослые люди тратят на сон, а не на то, чтобы лежать в кровати, вцепившись в телефон, и ждать, когда тебе ответит мужик.

Да не простой, а тот, которого днём ты мысленно называла павлином, а вечером уже ловила себя на том, что улыбаешься в экран, как дурочка.

И, черт его дери, этот павлин оказался не просто любителем поумничать с папкой под мышкой.

Он оказался чертовски интересным собеседником.

Подвешенный на язык, язвительный, цепкий, с этим своим умением подхватить любую тему и вывернуть её так, что я, лежа под одеялом, то хихикала, то закатывала глаза, то прикусывала губу, перечитывая его сообщения.

Мы говорили о музыке. О старых песнях, которые зачем-то знают все, даже если делают вид, что нет.

О том, какие треки включают люди, когда хотят казаться круче, чем есть. Потом свернули на отношения. На привычки. На то, как люди врут в мелочах и считают, что это не считается.

На психологию. На то, почему одним нужен хаос, а другим нужен контроль. И всё это… без единого слова о работе.

Вообще. Ни намека. Ни полнамёка.

Ни одной фразы про отдел, про документы, про проверку, про подписи, про кавычки, про этот новый труп и расследование.

И я сама не заикнулась. Ни разу.

Горжусь собой, что не сказала, что утром увижу его.

Не намекнула, что он уже видел меня.

И в этом было что-то до смешного будоражащее. Мы оба знали. Или, по крайней мере, я была уверена, что он знает.

Но игра продолжалась, и мне это нравилось сильнее, чем следовало.

Заснула я под утро, уронив телефон на подушку рядом с собой и уставившись в потолок с дурацкой улыбкой, которую уже поздно было от себя прятать.

Последнее, что я прочитала перед тем, как вырубиться, было его: «Ложись спать, красавица. А то завтра будешь злая на весь мир».

Я тогда улыбнулась, ткнула в экран «посмотрим» и ещё минут пять смотрела в чат, ожидая, что он напишет что-нибудь сверху.

Не написал. И от этого почему-то стало ещё интереснее.

Не прилип и не начал сюсюкать.

Как там говорят? Павлишка наш, не превратился в очередного прилипалу-идиота с сайта знакомств.

И вот за это, наверное, я и пропала. Потому что к утру в животе шевелилось что-то настолько забытое, что мне самой было смешно. Бабочки… самые настоящие, черт бы их побрал.

Засыпать с ними оказалось приятно.

Я встала раньше будильника. Открыла глаза и сразу потянулась к телефону. Чат. Последнее сообщение от него ночью. Нового ничего. И, странное дело, это не испортило мне настроение.

Я только усмехнулась, откинула одеяло и села на кровати. Тело ещё ныло после вчерашнего дня, шея напоминала о себе, ступни тоже, но внутри уже крутилась какая-то нелепая бодрость.

Я встала, нащупала тапки и пошла в душ, не проверяя, дома Андрей или нет.

Да и плевать мне было, он либо уже уехал на работу, либо шарахается где-то уже в кафешке с видом оскорблённого супруга.

Какая разница? Писать ему я не собиралась. Искать его взглядом тоже. Пусть баландается где хочет, хоть своих шлендр, хоть у друзей.

Пустсь хоть посселится в своём страдальческом клубе бывших мудаков.

Эта мысль больше не трезала меня так, как раньше. Раньше я бы уже придумала десять сценариев, накрутила себя, а сейчас было пусто и сухо.

Всё, Беркевич. Твой поезд ушёл. Катись, куда катится.

В душе я простояла дольше обычного.

Горячая вода стекала по плечам, по спине, по уставшим ногам, и я ловила это тупое, телесное удовольствие.

Благодать.

Намазалась кремом так старательно, что сама над собой фыркнула. Да-да. Алла, ссегодня надо ббыть на высоте.

Не «зачем-то».

Врёшь себе. Ради Павлина. Ради того, чтобы он поднял глаза и на долю секунды завис. Ради того, чтобы этот сухарь с идеально выгляженым пиджаком увидел не только сотрудницу отдела с папкой в руках, а женщину…

И от этой честности мне самой стало неловко и смешно.

Я решила идти сегодня по гражданке. Форма меня вчера доконала. Хотелось дать себе хоть маленькую поблажку.

Натянула брюки, хоть не самые удобные для выезда, но красивые, сидели отлично.

На случай, если дёрнут на место, сунула в сумку джинсы.

Рубашка. Пиджак полегче. Чуть-чуть подкрасилась.

Не боевой раскрас, нет. Тушь, тон, губы. Совсем немного. Но ровно столько, чтобы лицо не выглядело так, будто я трое суток не спала.

Волосы я обычно собирала. Сегодня не стала. Распустила, прошлась щёткой для выпрямления, встряхнула головой и на секунду замерла у зеркала. Черт. И правда прихорашиваюсь.

Стою, смотрю на себя и понимаю, что улыбаюсь. Не широко. Так, уголком губ.

Алла

Захожу в отдел и с порога ловлю на себе сразу несколько взглядов. Ну да, конечно. Еще бы не ловить.

Я сама себя в зеркале утром едва узнала, когда вместо привычного хвоста оставила волосы распущенными, надела гражданку, каблуки, нормальные брюки, а не вечную рабочую броню из удобства и практичности и готовности в любую секунду сорваться на труп, драку, семейную резню или очередного идиота с ножом.

Сегодня у меня настроение такое… хорошее.

— Доброе утро, Алла...

— Хорошего дня, Алла….

— Доброе утро, товарищи коллеги.

Я улыбаюсь, киваю, кому-то даже машу рукой, сама от себя в шоке. Вон двое капитанов у двери вообще зависли, когда я мимо прошла. Один чуть не поперхнулся кофе.

Привыкли, что я либо в форме, либо с собранными волосами, либо с лицом человека, который уже морально раскромсал троих и допросил пятерых.

Ой!

А тут нате, здрасьте.

Ничего, мальчики, привыкайте.

Иду по коридору, и у меня внутри какое-то дурацкое, совершенно девчачье ощущение.

Не то чтобы бабочки. Уже нет. Просто очень хочу его увидеть.

А что, если он уже здесь? А что, если мы столкнемся сейчас в коридоре?

А что, если он посмотрит на меня и сделает вид, что ничего не было? Никаких этих его подленьких, слишком умных ответов, от которых я ночью лежала и ухмылялась в потолок, как малолетка?

И вот от одной этой мысли мне уже хочется и рассмеяться, закатить глаза, и одновременно дать ему папкой по голове.

Главное сейчас, думаю, только бы сразу никуда не дернули. Только бы не выезд.

Только бы не бытовуха с поножовщина…

Захожу в кабинет, открываю дверь, переступаю порог и почему-то сразу останавливаюсь. Осматриваюсь. Кабинет как кабинет. Мой. Родной. Уже до зубного скрежета знакомый.

Стол. Шкаф. Стеллаж с папками. Подоконник с умирающим цветком, который почему-то выживает вопреки всем законам природы.

Два стула. Куча бумаг. Пыль, конечно, тоже на месте, куда ж без нее.

Но сегодня мне внезапно хочется здесь что-то поменять. Не потому что надо. Не потому что мешает. А просто потому что внутри у меня какой-то весенний, дурной, опасный наплыв.

Хочется двигать мебель, менять местами стулья, выкинуть половину хлама, протереть поверхности, открыть окно, впустить в эту казенную клетку хоть какой-то намек на новую жизнь. Смешно, да?

Женщина всю ночь флиртует с мужиком из прокурорской проверки на сайте знакомств, а утром в отделе устраивает перестановку, будто ей чуть за восемнадцать и она переехала в первую съемную квартиру.

Скидываю сумку на стул, закатываю рукава и, не придумав ничего лучше, хватаюсь за стол.

Да, на каблуках. Да, в брюках, в которых не то что мебель двигать — в них приличные женщины сидят в кафе и красиво закидывают ногу на ногу.

Но приличные женщины, видимо, не работают в следственном отделе и не сходят с ума по ночному флирту.

Я двигаю стол, потом второй. Потом зачем-то подвигаю шкаф, тут же понимаю, что идея дурацкая, но уже поздно. Каблук скользит, я тихо матерюсь себе под нос, поправляю волосы, которые лезут в лицо, и в этот момент в дверь стучат.

У меня внутри мгновенно все собирается в один тугой, горячий узел.

Он.

Ну конечно. Ну кто же еще.

Я резко выпрямляюсь, ладонью провожу по волосам, быстро поправляю блузку, даже подбородок чуть выше поднимаю, и только потом разрешаю себе сказать:

— Да.

Дверь приоткрывается, и в кабинет заглядывает не он.

Коллега.

Я едва не фыркаю от разочарования.

— Доброе утро, Аллочка, — тянет она, заходя внутрь и с порога окидывая меня таким взглядом, подозриельным. — Ого. А у нас сегодня что, праздник?

Алла

— А у нас сегодня, — бурчу, отпуская стол и делая вид, что я тут не прихорашивалась перед чужим мужиком, а очень занята государственно важным делом, — генеральная уборка.

Она прикрывает за собой дверь, садится напротив и продолжает смотреть на меня с таким подозрительным интересом, что я уже заранее знаю, куда сейчас разговор свернет.

— Ну, рассказывайте, Аллочка, — она складывает руки на коленях, наклоняется вперед и хитро щурится. — Что случилось? Вы светитесь, как гирлянда на елке. С мужем помирились?

— Ой, да ну тебя, — отмахиваюсь я так резко, что волосы снова падают на лицо. — С ним еще помиришься. Нет, спасибо. Там если и мириться, то только через нотариуса, заявление и раздел имущества. И то без энтузиазма. Сама видела какой он.

— Тогда что?

Я подхожу к шкафчику, достаю салфетки, начинаю вытирать пыль с подоконника и только потом, не глядя на нее, будто между делом, бросаю:

— У меня появился мужчина, с которым я общалась всю ночь.

В кабинете повисает пауза.

Я даже спиной чувствую, как у нее глаза округляются.

— Что?!

— Ага, — невозмутимо говорю я, хотя внутри у самой все дергается от того, как это звучит.

Господи. "Появился мужчина".

Будто мне пятнадцать и я подружке в раздевалке шепчу про мальчика из параллели.

— Романтика, да? Прямо до утра. Переписка. Шутки. Музыка. Взгляды, правда, пока только в перспективе.

— Алла… — она уже улыбается во все тридцать два. — Вы меня сейчас убьете. Кто он?

— Просто мужчина. Больше ничего пока не скажу.

— Почему?!

— Потому что сама еще не понимаю, смеяться мне или бежать от него сверкая пятками, сайт знакомств как никак.

Она прыскает, а я, сама того не желая, тоже улыбаюсь.

Настроение у меня и правда сегодня какое-то дурацкое.

Игривое. Опасное. Будто внутри снова что-то проснулось. И это, если честно, пугает не меньше, чем радует.

Потому что после Андрея я вообще не собиралась ни на кого смотреть. Ни с кем заигрывать. Ни от кого ждать сообщений.

Я слишком хорошо знаю, как это бывает, чтосначала тебе пишут "привет, красавица", потом ты привыкаешь к интонации, к вниманию, к этой сладкой дряни, а потом в какой-то момент обнаруживаешь, что твой муж прекрасно справляется с ролью предателя и без всяких предупреждений.

Но вот ведь черт. Этот Павлин. Этот самодовольный, наглый, острый на язык типок, как у нас говорят.

Этот его чертов стиль делать вид, что он меня не узнал. Эта его манера вести разговор так, будто он одновременно флиртует, издевается и проверяет меня на прочность.

И я, взрослая баба, который за три минуты считывает ложь по микродвижению челюсти, лежу ночью в кровати и жду, когда он сделает себе чай и напишет мне еще.

Позорище.

— Ладно, — машу рукой. — Для начала мы пьем кофе. Ты как раз вовремя. Я тут все перепачкала, пока двигала мебель. А потом ты мне расскажешь, что там у тебя с твоим кубинцем. Он живой хоть? Или ты его уже морально закопала?

— Скорее второе, — смеется она. — Я как раз принесла конфеты. И, между прочим, запрос, который вы просили.

— Отлично. Вот это я понимаю.

Мы усаживаемся, я наливаю кофе, достаю кружки, она разворачивает конфеты, и на несколько минут кабинет становится не кабинетом, а каким-то островком нормальной жизни.

Местом, где можно обсудить не только трупы, допросы и экспертизы, а мужиков, настроение, волосы, чьи-то дурацкие переписки, чужие нервы и свои собственные слабости.

— А что там наш прокурор? — спрашиваю я максимально небрежно, листая бумаги и делая вид, что это вообще просто рабочий интерес. — Приехал сегодня этот злыдень?

Она поднимает на меня взгляд и улыбается уже совсем по-другому, с гаденьким, женским, все-все-все понимающим прищуром.

— Вроде приехал. С утра уже кого-то строил в канцелярии. Говорят, сегодня особенно злой.

Почему-то это вызывает у меня улыбку.

Особенно злой?

Ну да. Не выспался, что ли?

Ах да. Не выспался.

Всю ночь со мной переписывался.

Я опускаю взгляд в кружку, чтобы не выдать себя, и делаю глоток. Горячий кофе обжигает язык, а внутри у меня снова это дурацкое, девчачье, колкое… ну давай. Давай уже. Появись. Посмотрим, какой ты там злой.

Коллега еще минут десять сидит у меня, рассказывает про своего парня с Кубы, про очередную драму, про то, как он то исчезает, то объявляется, то пишет стихи, то внезапно пропадает на двое суток.

Я слушаю вполуха, поддакиваю, даже пару советов даю, но сама все это время ловлю любой звук за дверью.

Шаги. Голоса. Мужские интонации. Кто прошел мимо. Кто остановился. Кто постучал не ко мне. Я злюсь на себя за это. Серьезно злюсь.

Когда коллега уходит, я остаюсь одна.

Я беру папки, просматриваю документы, отмечаю карандашом правки, даже те самые чертовы запятые, на которые мне указали. Проверяю кавычки. Подчеркиваю даты. Перекладываю бумаги с места на место. Работаю. Но все равно где-то на заднем плане жду.

Жду.

И когда наконец слышу тот самый стук в дверь и я почему-то даже не сомневаюсь.

Это он.

У меня мгновенно внутри все сжимается. Не от страха. Не от злости. От какого-то острого, дурацкого предвкушения.

Я поднимаю голову, машинально поправляю волосы, выпрямляю спину и только потом говорю:

— Войдите.

Дверь открывается.

И вот он.

Серьезное лицо. Папка в руках. Форма сидит так, будто ее на нем рисовали. Все наглажено, выверено, безупречно.

Бритый. Собранный и ни намека на ночную переписку. Ни намека и ни тени улыбки.

Только заходит, закрывает за собой дверь и смотрит на меня. Прямо в глаза.

Я успеваю только поднять бровь.

Павлин делает шаг вперед, кладет папку на край стола и сухо, с тем самым прокурорским лицом произносит:

— Сегодня все ошибки исправлены?

И все.

Ни "здравствуйте". Ни "доброе утро".

Ошибки?

У меня в этот момент лицо, кажется, меняется само собой.

Улыбка сходит так резко, будто ее стерли наждачкой.

Вот же козел.

Ночью, значит, "интересный собеседник", смайлики, подколы, остроумие, полутона.

А утром… господин прокурор, мать его, во всей красе.

Ну хорошо.

Ну посмотрим на тебя, “мужчина мечты”....

Алла

Он садится напротив так, будто между нами и не было вчерашней ночи.

Будто не он под утро сыпал мне в телефон своими ехидными сообщениями, подлавливал на словах, спорил со мной о музыке, о людях, о привычках, о том, почему у половины страны проблемы не в браке, а в голове.

Как будто и не он же заставил меня, взрослую женщину, уснуть с телефоном в руке и глупой улыбкой на лице.

Сейчас передо мной сидит другой человек.

Ну и ферзь, мать его.

Наглаженный. Выбритый. Собранный до последней складки на форме. Папка в руках. Взгляд прямой, деловой. Ате-нате, какие мы вообще.

Лицо такое серьезное, что хоть сейчас на плакат вешай, что мол не подходи, убьет замечанием по документообороту.

– Что по вчерашнему делу? Какая работа проделана за сутки? – спрашивает он, и я, честное слово, на секунду зависаю.

Просто смотрю на него и не понимаю. Вот вообще. Это что сейчас было? Я с кем пол ночи переписывалась?

С его братом-близнецом? С двойником? С каким-то тайным клоном, который ночью умеет шутить, а утром превращается в прокурорского терминатора?

Ой, полупокер.

Внутри все как-то странно дергается. То ли от возмущения, то ли от смеха, то ли от того, что мне, оказывается, не все равно, каким тоном он со мной здоровается.

– Работа проделана, – отвечаю я с самым невозмутимым видом, на который способна, и подаю ему папку. – Ознакомьтесь товарищ.

Он берет документы, открывает, листает. А я смотрю на его пальцы, на движения, на сосредоточенное лицо и злюсь на саму себя за то, что вообще это замечаю.

Вот скажите мне, пожалуйста, Алла Беркевич, психолог, взрослая, битая жизнью женщина вы…

Совсем, что ли, головой поехала? Но глаза все равно цепляются.

За этот чертов взгляд из-под ресниц, когда он читает. За то, как он слегка хмурится, когда видит правки.

И меня аж бесит, что он и вблизи выглядит так же, как на фото. Даже лучше. Намного лучше, зараза.

Мы уходим в работу почти сразу. Обсуждаем вчерашнее дело, версии, бытовуху, детали, которые ночью в голове уже не укладывались, а сейчас внезапно складываются в нормальную картину.

Я показываю заметки, рассказываю, какие выводы сделала, что проверила, что запросила, на что стоит обратить внимание.

Он задает вопросы. И вот тут начинается самое странное. Сегодня он не цепляется к каждой мелочи. Не язвит, да и не корчит из себя великого карателя запятых.

Вопросы мягче, точнее и уже реально по делу.

Он не давит, а как будто вытаскивает из меня нужное, подталкивает, где надо, и я вдруг ловлю себя на том, что увлекаюсь разговором. Реально увлекаюсь.

Отвечаю, спорю, привожу свои аргументы, даже забываю иногда, что вообще-то собиралась на него дуться за этот его сухой заход.

Только потом поднимаю глаза – и снова все внутри куда-то срывается.

Потому что он смотрит на меня. Не в бумаги. Не в монитор.

На меня.

В УПОР.

Я резко перевожу взгляд на компьютер, делаю вид, что ищу нужный файл, кликаю мышкой чуть ли не по одному и тому же месту, лишь бы не выдать, как меня это дурацкое внимание выбивает из колеи.

Сердце стучит глупо, по-девчачьи да и раздражающе.

И это особенно бесит, потому что я вообще не из тех, кто млеет от мужского взгляда. Не в моем возрасте. Не в моей должности.

А тут… пожалуйста. Сижу, как студентка на первом свидании, и мысленно сама себе подзатыльники раздаю.

Так проходит почти час.

Мы говорим, перебираем бумаги, что-то уточняем, сверяем даты, смотрим выписки, я даже успеваю пару раз забыть, что он – тот самый «павлин» с сайта знакомств, который ночью подмигивал мне смайликами и делал вид, что понятия не имеет, где меня видел.

Но потом он откидывается на спинку стула, чуть прищуривается и вдруг произносит:

– Надо бы кофе выпить, а то у вас, Алла, вид какой-то уставший. Вы хорошо спали этой ночью?

И вот тут меня пробивает.

РЕАЛЬНО?

Мисстер прокурор, вы не много на себе берете?

Я даже не замечаю, как губы сами расползаются в улыбке. Прямо широкой, предательской…

Черт.

Он это замечает мгновенно. Конечно замечает. И тут же осаживает меня, гад.

– Что-то смешное спросил? – сухо уточняет, чуть приподняв бровь.

Ах ты ж... артист.

Я откидываюсь на спинку стула, складываю руки на груди и смотрю на него уже с вызовом.

– Замечательно спала, – отвечаю с подчеркнутым достоинством. – Только это, между прочим, личный вопрос. А кофе… отличная идея. У меня есть растворимый. Вас так уж и быть, угостить?

Поднимаюсь со стула, ощущая, как каблук цокает по полу чуть громче обычного, и иду к полочке, где стоит чайник, банка кофе и все то скромное “счастье”, на котором держится половина нашего отдела.

Спиной чувствую его взгляд, внимательный и нахальный.

Я тянусь за кружками, поправляю волосы, делая вид, что вообще ничего не происходит, хотя внутри уже представляю, как расцарапаю ему лицо.

И когда уже беру банку с кофе, этот павлин за моей спиной лениво, почти невинно выдает:

– Может, прокатимся до кофейни?

Андрей

Сегодня я еду не домой. Еду к рыжуле.

И уже одно это бьет по нервам так, что хочется выругаться вслух и со всей дури влепить ладонью по рулю.

Потому что дом у мужика должен быть местом, куда он возвращается. Даже после дерьмового дня. Даже после скандала. Даже после того, как сам все испортил.

А я в последнее время, стоит только подумать о квартире, о двери, за которой живет моя жена, чувствую не желание вернуться, а тупое раздражение и это тупое ощущение, будто меня там уже не ждут. Не то что не ждут.

Будто меня там терпят. Реально…как чужого. Как помеху.

Как человека, которого можно вычеркнуть одним движением руки и даже не поморщиться.

Беркевич, черт бы ее побрал, Алла.

Все мои попытки наладить отношения с ней сводятся к одному сплошному провалу.

Каждый чертов раз.

Каждый разговор.

Каждая попытка подойти ближе.

Каждое слово ммое и сразу в штыки.

Я уже не понимаю, в чем именно дело, реально?

То ли я действительно все разрушил сильнее, чем думал. То ли она просто решила добить меня до конца и посмотреть, как я буду корчиться.

Может быть мы и правда дошли до той точки, после которой назад не возвращаются, сколько ни извиняйся, сколько ни делай вид, что можно начать заново.

И вот это бесит больше всего. Даже не крики, да и не скандалы.

Бесит то, что я не понимаю, где граница.

Неужели я правда не достоин прощения? Неужели одного предательства микро характера хватает, чтобы перечеркнуть все, что было до? Годы. Брак. Быт. Праздники. Ночи. Ссоры. Примирения. Все. В мусорку?

Вот так и усе?

Сил моих нет в это поверить.

Я сжимаю руль крепче и смотрю на дорогу, но перед глазами все равно не светофоры, не поток машин, не лужи на асфальте, а ее лицо.

Холодное. Резкое. Красивое лицо моей жены...

Я даже не понимаю, как она может произносить.

— Давай на развод.

Говорит мне прямо в глаза, да еще так, будто ей легко и плевать на меня хотела.

Будто ей вообще ничего не стоит отказаться от меня.

И я ведь сам не святой, да. Я это понимаю. Понимаю, мать его, лучше всех. Но разве я не пытался? Разве не возвращался домой? Разве не ложился рядом, пусть даже на диван, пусть даже в этой проклятой тишине, где слышно, как у тебя в висках кровь стучит?

Разве не пытался заговорить? Не шутил? Не подходил? Не искал хоть какую-то трещину в этой ее броне?

А в ответ – стена. Колючая, злая женушка, унижающая меня как ей вздумается.

И в какой-то момент у мужика внутри тоже что-то ломается. Когда ты приходишь не к любимой женщине, а будто на собственную казнь. Когда ты хочешь не скандала, не секса даже, а просто чтобы тебя услышали, чтобы тебя хоть на секунду не считали грязью. Чтобы кто-то посмотрел на тебя и увидел не ошибку, а человека.

Я истосковался.

По женскому теплу.

По этой дурацкой бытовой ласке, которую раньше даже не замечал. Когда тебе чашку ставят ближе. Когда спрашивают, поел ли ты. Когда ворчат, что рубашку бросил не туда. Когда ночью можно притянуть к себе и не получить ледяной спиной по лицу. Когда ты дома не как мебель.

А сейчас?

Сейчас я живу рядом с женщиной, которая об меня ноги вытирает и делает это так уверенно, будто я уже ничего не стою.

И ведь это не только мои косяки. Не только моя вина. Да, я полез в эти приложения. Да, я писал другим. Да, я решил, что если мы встряхнем брак, если добавим что-то новое, если сломаем эту чертову бытовую серость, если выйдем за рамки, то, может, между нами снова рванет.

Может, она посмотрит на меня иначе. Может, у нас опять появится голод друг к другу, а не этот семейный график с ее работой, моими отчетами, усталостью и редким сексом по праздникам.

Я думал, что мы заиграем новыми красками. Что она удивится, разозлится, смутится, а потом втянется. А получилось... вот это.

И теперь я уже жалею, что вообще предложил.

Надо было, наверное, и правда притащить в постель секс-куклу, игрушку, хоть что-нибудь, чем вот это все. П

И вот теперь мы оба сидим по разным углам, как два идиота, только она строит из себя святую мученицу, а я... а я еду к рыжей.

И от одной этой мысли у меня внутри не радость.

Не предвкушение.

А усталость, мужская такая усталость.

Потому что если быть честным, я еду к ней не за страстью. Не за праздником. Не за приключением.

Я еду туда, потому что домой не хочу. Потому что снова спать на диване, снова ловить на себе этот взгляд, снова слушать, как она швыряет словом "развод", у меня уже нет сил.

Мне надо хотя бы с кем-то поговорить. Хотя бы с кем-то, кто не будет на меня смотреть так, будто я прокаженный.

С рыжей проще. Там все понятно. Там нет общей жизни.

Нет обручального кольца, которое вдруг стало тяжелее гири.

Нет воспоминаний. Нет этой больной привязанности, которая никуда, сука, не делась, сколько бы я ни злился на Аллу.

Потому что я все еще злюсь.

Очень.

И на нее тоже.

Не только на себя.

Вот в чем правда, которую я даже сам себе признавать не хотел.

Меня бесит, что она тоже сидит в этих приложениях. Меня бесит, что увидела мои смс, услышала уведомления, сделала выводы — и вместо того, чтобы закрыть эту тему со мной, сама полезла туда же.

Выкладывает фото. Ей пишут так же, как я писал другим. Может, даже лучше. Может, слаще. Может, кто-то уже зовет ее на кофе, в ресторан, в номер, куда угодно.

И от этого внутри щемит так, что аж зубы сводит. Это даже не ревность в чистом виде. Это хуже. Это чувство соперничества. Гадкое и унизительное. Будто кто-то уже положил глаз на то, что я все еще считаю своим.

На мою жену. На мою Аллу. Пусть она орет, пусть швыряет в меня словом "развод", пусть делает вид, что я для нее никто, но мысль, что какой-то чужой мужик сейчас может смотреть на ее фото, писать ей, подбирать слова, пытаться ее рассмешить, цеплять, флиртовать... у меня от этого внутри все скручивает.

И я сам же виноват.

Сам открыл эту дверь.

Сам притащил это дерьмо в дом.

Сам показал, что можно.

Оттого злость еще сильнее.

На себя. На нее. На весь этот брак, который трещит по швам.

На работе тоже все через одно место.

Сегодня с самого утра все валом. Документы. Правки. Созвоны. Начальство. Один клиент вынес мозг, второй сорвал сроки, третий решил, что его проблема главнее всех на свете. И я сижу, разгребаю это все, а сам будто не здесь. Будто пол головы дома.

Даже коллеги начали замечать. Один заикнулся, мол, ты че, жену обидел? Когда женщину обижаешь, все плохо идет. Я тогда только ухмыльнулся.

А внутри так неприятно кольнуло, что захотелось послать его подальше.

Мужик где-то накосячил, баба дуется, жизнь его бьет по башке

Я перестраиваюсь, сворачиваю, подъезжаю к ее дому и еще пару секунд сижу в машине, не глуша мотор.

Вот он, финал дня.

Вот он, мой выбор.

И в этот момент мне вдруг становится так гадко, что хочется развернуться. Серьезно. Просто врубить заднюю, уехать куда угодно, снять номер, бухнуть, вырубить телефон и не видеть никого.

Ни Аллу. Ни рыжую. Ни себя в зеркале. Но я все равно сижу. Потому что уже приехал. Потому что уже сам себе объяснил, что мне нужно "просто поговорить".

Мужику всегда легче оправдать хрень, если назвать ее не хренью, а "передышкой". И потому что где-то глубоко внутри я все еще надеюсь, что если Алле можно так легко от меня отворачиваться, то и я тоже могу сделать шаг в сторону.

Только это вранье.

Потому что мне не легко.

Ни хрена не легко.

Я глушу двигатель, выхожу, беру с пассажирского сиденья коробку с тортом. Иду к подъезду, поднимаюсь, чувствуя, как с каждой ступенькой внутри становится только тяжелее.

Я ведь иду к попытке хоть где-то почувствовать себя мужчиной, которого хотят, а не терпят.

Звоню.

Дверь открывается почти сразу.

Рыжуля стоит на пороге с широкой улыбкой, яркая, довольная, уже заранее расположенная ко мне так, будто я — лучший подарок этого вечера.

И от этого у меня внутри одновременно и теплеет, и скребет.

Я протягиваю ей коробку, натягиваю ухмылку и говорю:

— Сладенькой привез сладкого.

Алла

Я так и стою у полочки с банкой кофе в руке, а внутри у меня все переворачивается от его фразы. Не от самой даже, а от того, как он это сказал.

Будто ничего такого. Будто мы с ним не сидели здесь почти час, будто он не делал вид, что между нами только бумаги, дело и его прокурорская папка,

Улыбка сама лезет на лицо. «Может, прокатимся до кофейни?»

Прокатимся…. Господи. Какое, мать его, интересное предложение.

И с чего же оно мне поступило?

С того, что у меня сегодня волосы распущены? Или с того, что он наконец перестал строить из себя великого и ужасного проверяющего, у которого вместо крови канцелярский клей и служебная дисциплина?

Я медленно поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в лицо и, клянусь, еще секунду назад хотела что-нибудь язвительное выдать. Что-нибудь такое-эдакое, чтобы он не думал, будто я тут уже растаяла и готова за ним побежать хоть в кофейню, хоть на край света.

Но он смотрит на меня так, что внутри все опять сбивается.

Будто сам уже понял, что переборщил со своей игрой в прокурора и теперь решил сделать шаг назад.

– Интересное предложение, – произношу я, уже не скрывая улыбки. – И с чего же оно мне поступило?

Он чуть щурится, смотрит на меня, а потом усмехается.

И я, сама не замечая, уже ухмыляюсь в ответ. Потому что ну правда. Вот это все, на что хватило нашего мистера проверяющего? Час делового лица, час вопросов по делу, два захода с подколами и в итоге – «поехали выпьем кофе». Даже смешно.

Я-то уже успела напридумывать себе, что он сейчас еще полчаса будет сидеть с этой папкой, мучить меня подписями, а потом уйдет весь такой недоступный и важный.

А он, оказывается, тоже человек. И, судя по взгляду, человек, который сам уже задолбался делать вид, будто между нами ничего нет.

– Ладно, Беркевич, хватит, – он говорит. – Реально пойдем выпьем. Голова уже пухнет.

И вот только после этих слов я окончательно понимаю, что согласилась.

Согласилась.

И вместо того, чтобы испугаться или одернуть себя, я, черт побери, рада.

Очень даже рада.

Я прохожу обратно по кабинета, блокирую компьютер, беру сумку и в этот момент чувствую почти детское удовольствие от того, что с утра все-таки нарядилась.

Я Рада, что на мне эти брюки, эта блузка, эти каблуки.

Господи.

Куда меня несет.

Он поднимается со стула, забирает свою папку, потом, будто передумав, оставляет ее на моем столе. Улыбается. И от этой улыбки у меня внутри опять все переворачивается. Потому что вот сейчас он уже совсем не похож на того зануду, который утром в дверях спросил про ошибки.

И я с каким-то странным, почти победным удовольствием думаю: ну вот. Наконец-то. Перестал строить из себя этого своего жука-нетакусю, или как там сейчас модно говорить?

А то сидел тут весь такой «я не я, работа не моя, вы мне вообще безразличны, Алла Беркевич». Ага. Конечно.

Мы выходим из кабинета вместе, и вот тут мне становится по-настоящему не по себе.

Потому что одно дело — соглашаться внутри кабинета, за закрытой дверью, где только мы и документы.

А другое… идти рядом с ним по коридору.

По нашему, мать его, коридору.

Там, где каждый второй смотрит.

Там, где каждый третий знает, что у нас проверка из прокуратуры. Там, где каждая живая душа, если увидит меня рядом с этим красавчиком в форме, сразу придумает себе десять версий, двадцать сплетен и тридцать подробностей.

Мы идем, и на нас смотрят.

Просто смотрят.

Ничего не говорят. Никто не свистит. Никто не ухмыляется. Никто не лезет с вопросами.

Но мне уже кажется, что все все знают.

Абсолютно все.

Что вот сейчас мы идем, а у меня на лбу крупными буквами написано: «Ночи провожу с прокурором». Что каждый, кто поднимает на нас глаза, видит не просто коллегу и проверяющего, а мою маленькую, идиотскую, сладкую шалость. И от этого внутри поднимается странная смесь. Стыд и одновременно такое легкое пархание в груди, что хоть смейся.

Я иду рядом с ним, стараюсь держать лицо, но сама чувствую, как уголки губ все время пытаются поползти вверх. И чем сильнее я это замечаю, тем сильнее сама над собой внутренне ржу.

Стыдоба.

Мы выходим на улицу, и только там я чуть выдыхаю.

И тут я вижу его машину.

Большой внедорожник.

Дорогой.

Из тех, которые не просто ездят, а как будто молча сообщают всем вокруг: у меня все хорошо, спасибо, можете не переживать.

Один из последних годов выпуска, это даже мне видно, хотя я в них не сильно разбираюсь. Чистый, ухоженный, солидный. Явно на Мойке был не так давно. Еще бы, этот павлин же тот еще педант.

Ну и денег стоит как половина моего годового запаса нервных клеток.

Я невольно приподнимаю бровь.

«И так у нас прокуратура живет?» – мелькает в голове.

Ну-ну.

Интересно.

Он обходит машину, открывает мне дверь, и вот тут я вообще на секунду теряюсь. Потому что ну… это уже прям слишком.

И я, зараза такая, улыбаюсь.

Сажусь.

И тут же понимаю, что внутри салона пахнет…

Пирожками.

Я аж зависаю.

Серьезно.

Не дорогим одеколоном. Не кожей и не машиной. Не кофе и не сигаретами. А пирожками…

Печеными…

С картошкой…

У меня даже лицо, наверное, становится такое, что хоть сейчас фотографируй.

Я медленно втягиваю носом этот запах и окончательно выпадаю из образа строгой, язвительной, недоступной женщины. Потому что, господи, это же пирожки?

С картошкой и жареным луком.

– Нормально… – бормочу я себе под нос и невольно улыбаюсь.

Потому что вот это уже совсем не укладывается у меня в голове.

Я люблю чебуреки, жирные, горячие, с соком, чтобы руки потом вытирать нечем было.

А он, значит, пирожки. С картошкой. И, судя по запаху и по пакету на заднем сиденье из пекарни, магазинные.

Это сразу рушит картинку его «холености».

Мистер сбодушка теперь будет. Хи-хи.

Я-то уже успела внутри нарисовать себе, что он такой весь правильный, вылизанный, холодный, любит дорогой кофе, молчит, смотрит свысока и живет по расписанию.

А не.

Господи, Алла.

Успокойся.

Он садится за руль, заводит, и мы едем к ближайшей кофейне.

Не разговариваем почти. И вот это молчание меня сначала выбивает. Потому что в переписке он болтал так, что я еле успевала отвечать. В кабинете задавал вопросы, спорил, поддевал.

А сейчас прям… тишина, неловкая до ужаса.

Мы оба, кажется, сами не до конца понимаем, что вообще сейчас делаем.

Или только я задаюсь таким вопросом.

Ведь если я сама уже хожу по клубам и езжу пить кофе с другими мужчинами, чем я отличаюсь от Андрея?

Алла

Я смотрю в окно, пока машина плавно катится обратно к тому самому дому, и внутри у меня до сих пор неприятно скребет от собственной последней мысли.

Если я сама уже хожу по клубам и езжу пить кофе с другими мужчинами, чем я отличаюсь от Андрея?

Вот только разница все-таки есть. И я это знаю. Знаю, черт возьми.

Я никого не тащу в свою постель, не вру в глаза, да и не прихожу домой с чужим запахом на рубашке и тупыми отмазками.

Я просто… запуталась. Запуталась так, что самой противно. Потому что еще недавно я смотрела на прокурора как на очередного проверяющего прокурора, которого спустили к нам сверху, чтобы тот ходил с важной мордой, искал косяки и строил из себя пуп земли.

А сейчас я сижу в его машине уже второй раз за день, после кофе, после этих дурацких улыбок, и ловлю себя на том, что мне рядом с ним… интересно. Смешно. Легко.

И от этого меня саму же начинает подташнивать. Потому что, господи, Алла Беркевич, ты взрослая баба, подполковник, криминалист, а ведешь себя так, будто тебе снова двадцать и ты нашла себе приключение на жопу в коридоре между кабинетами.

Телефон снова коротко вибрирует, сообщение по делу. Я быстро открываю, скольжу глазами по тексту и, не теряя ни секунды, хватаю сумку, которая лежит у ног.

– Они еще на адресе. Соседей дорабатывают.

– Уже едем, — отвечает ЗавьяловН

Я стягиваю волосы в хвост, резинка неприятно цепляет пару прядей, и я раздраженно дергаю сильнее. Сверху накидываю пиджак, поправляю ворот блузки, перекидываю ремешок сумки через плечо, хотя сижу в машине и до выхода еще пара минут. Дурацкая привычка. Как будто если привести себя в рабочий вид до конца, то и в голове все тоже встанет по местам.

А в голове, между прочим, полная вакханалия. Потому что я, вместо того чтобы думать только о деле, опять замечаю его.

То, как он держит руль одной рукой и как заранее считывает поток. Как спокойно перестраивается.

Нет. Этот ведет так, будто у него и тут все под контролем.

И это, зараза, тоже ему идет.

Я скольжу взглядом по его профилю и мысленно тут же даю себе по рукам.

Нос с легкой горбинкой. Я ведь еще в кабинете заметила, но там это мелькнуло, а сейчас, в машине, сбоку, стало видно лучше. Не глянцевый красавчик, да и не слащавый.

Скулы резкие. Подбородок тяжелый. На запястье из-под рукава рубашки выглядывает маленький кусок татуировки. Совсем немного. Темная линия, часть букв, что-то старое, выцветшее ВДВ.

И на пальцах тоже следы, будто когда-то были кольца, перстни или просто сбитые костяшки, которые уже зажили. Бокс? Хм…

Сто процентов. Вот прям видно.

Господи.

Я вообще нормальная?

Сижу и, как последняя дура, рассматриваю у прокурора нос, пальцы и кусок татуировки.

– Что? – спрашивает он, даже не поворачивая головы.

– Ничего, – отрезаю я слишком быстро и тут же сама понимаю, что звучит это так, будто меня поймали за чем-то неприличным.

– У тебя лицо такое, – усмехается он. – Как будто ты меня мысленно уже вскрыла.

– Не льсти себе, – фыркаю я и все-таки поворачиваюсь к нему. – Хотя… если мне тебе, конечно, можно тыкать… зачем ты вообще на сайте сидишь?

Он на секунду косится на меня, и уголок его рта ползет вверх. Сволочь. Довольный.

– Можно, – отвечает он. – Ты уже все равно давно это делаешь.

– Я спросила не это.

– А я ответил, что можно.

– Какой ты мерзкий, – бурчу я, но внутри почему-то уже не бесит так, как в кабинете.

Скорее щекочет. Злит и щекочет одновременно. Очень тупое сочетание.

Он чуть пожимает плечом.

– Убиваю время. Переключаю голову от постоянных дел. Иногда просто листаю, читаю, кто что пишет. Иногда переписываюсь.

– Романтично до слез.

– Не перебивай, Алла. Я сейчас впервые за день честно отвечаю.

– Ой, ну спасибо, господин прокурор. Какая честь.

Павлин ухмыляется, но продолжает. И вот тут я неожиданно ловлю то, что не ожидала.

– Я хочу абстрагироваться. Серьезно, думаю, что ты понимаешь меня как никто. Иногда после работы башка гудит так, что хочется просто отключиться от всего. Ни трупов, ни допросов, ни проверок, ни чужого дерьма. Но по факту у меня это не получается. Вообще. Я все равно начинаю анализировать. Женщин, их фото, как пишут, как врут, как строят из себя одних, а на деле совсем другие. Сразу там видно этот смех и позор, где ш… пытаются продать себя подороже. Видно и где хотят внимания. Где тупо мстят кому-то. Ну… и где ищут, об кого бы почесать самооценку. У меня с этим хреново. Я просто не могу выйти из рабочего состояния.

Я молчу.

Потому что, понимаю.

Не в смысле сайта. Черт с ним, с сайтом. А в смысле вот этого вечного внутреннего разбора. Когда ты уже не можешь смотреть на человека просто как на человека.

Когда ты автоматически отмечаешь, как он сел, как отвел взгляд, как сжал пальцы, как врёт, как старается понравиться, где у него трещит фасад, где торчит настоящая сущность.

И самое мерзкое, что я ведь только что делала ровно то же самое с ним. Пока он вел машину, я уже успела разложить по полочкам его манеру держать руль, профиль, нос с горбинкой, татуировку под рукавом, руки, даже то, как он делает паузы перед ответом.

Да мы с ним в этом смысле вообще два сапога.

Вот же черт.

– Что? – снова спрашивает он, уже явно заметив, как у меня дернулась щека.

– Да ничего, – отвечаю я и отворачиваюсь к окну, но улыбка все равно лезет сама. – Просто смешно.

– Поделишься?

– Нет.

– Значит, и ты тоже это делаешь.

– Что именно?

– Анализируешь.

Я медленно поворачиваю к нему голову и смотрю в упор.

– Вы сейчас очень рискуете.

– Да? – Он все-таки косится на меня, и в глазах уже откровенное веселье. – И чем же?

– Тем, что я подтвержу твою теорию. А потом еще и унижу..

Он молчит ровно секунду, потом тихо усмехается.

Я сжимаю губы и снова отворачиваюсь к окну, потому что в этот момент мне совершенно не хочется, чтобы он видел мое лицо.

Мне только не хватало, чтобы какой-то чертов прокурор с сайта знакомств еще и начал видеть меня насквозь.

Дом показывается впереди, и внутри у меня тут же все собирается в тугой узел. Вот он. Тот самый. Из-за которого весь этот цирк с ним вообще начался. Громкое дело. Резонанс. Давление сверху. Проверка. Завьялов, который появился в нашем отделе именно из-за этого дела.

Во дворе все еще движ. У подъезда маячат наши. Возле соскднего лома двое оперов опрашивают соседей.

Один сосед, мужик в майке под курткой, машет руками, будто лично ловил убийцу за ногу.

Я выхожу из машины, сразу перекидываю сумку на плечо, захлопываю дверь и коротко киваю своим.

– Аллочка, привет.

– Добрый вечер.

– Добрый? – бурчу я.

– Здравствуйте, – тут же подбирается один из ребят, уже кивая Завьялову.

– Что по соседям? – спрашивает он коротко.

– Еще собираем. Несостыковки есть. Женщина сверху говорит одно, мужик из второго подъезда другое.

– Понял, – кивает он.

Мы идем к подъезду. Я уже внутри.

Хотя где-то на самом дне, под рабочей собранностью, все равно неприятно сидит осадок от нашей дороги, от его фразы, от того, как он меня прочитал.

На первом этаже еще наши.

Несколько сотрудников заканчивают работу, кто-то переговаривается вполголоса, кто-то уже собирает бумаги, кто-то просто стоит в стороне и смотрит так, как смотрят люди, когда все главное уже случилось, а дальше остается только оформлять последствия. Казалось бы, что тут еще делать.

Кроме коллег никого. Посторонних давно убрали. Никто с нами не заговаривает. Только короткие взгляды. Узнавание. Пауза. И вот это неловкое молчание, в котором каждый все понял, но вслух не произнес.

Мы с Павлином поднимаемся наверх, здороваемся с теми, кто еще остался на этаже, надеваем бахилы, заходим.

– А ты зачем зашла? – спрашивает вдруг он.

Алла

Я смотрю на него несколько секунд.

– Меня муж достал, – произносит глухо, глядя куда-то в стену. – Я хотела, чтобы он увидел… что все. Что я не планирую мириться с таким козлом, как он. После его измены мне тяжело с ним контактировать. Очень… Это убивает отношения, доверие, все. Даже уважение напрочь стирает. И хоть я понимаю, что вероятность сохранить семью еще есть… примерно пять процентов. И мы могли бы постараться, из кожи вон вылезти, но…. я не знаю. Пока я точно не готова идти с ним на примирение, у меня как-то все внутри слишком… болит еще в общем.

У меня внутри все неприятно сжимается.

Пять процентов.

Какую точную оценку я дала.

Я не стала скрывать. Рассказала ему в целом что и как, кого и как. Не вижу смысла скрывать, тем более, ну как, о своих моментах он был со мной откровенен.

Потом я прошлась, собрала волосы, надела сверху костюм… и…

Меня на мгновеное вдруг пробивает это унизительное «мы еще могли бы постараться».

Это идиотское желание сохранить то, что уже один раз все… просто потому, что страшно признать: назад не собрать.

Я медленно киваю.

– Но не будем о грустном, – говорю я уже тише, больше себе, чем ей.

Великий и внимательнейший слушатель поджимает губы в короткой, понимающей улыбке.

-– Не будем, – соглашается Павлин.

– Ага. — Выдаю я короткое.

– Как ты думаешь, зачем? Мотивы убийцы? — он переводит тему.

Я тоже смотрю туда, куда он.

На комнату. На детали. На следы.

На то, что уже успело рассказать больше, чем люди.

И отвечаю, не отрывая взгляда:

— Не знаю. Всякое может быть. Люди убивают по разным причинам. Особенно тех людей, которые им не угодны.

— Особенно тех, кто знает их пороки и слабости.

– Это точно. Мы не любим тех, кто на знает.

Мы медленно ходили по дому, и чем дольше я здесь находилась, тем сильнее меня накрывало этим странным ощущением.

Дом был большой, работы валом.

Снаружи – красивая картинка. Высокий забор, аккуратный двор, дорожки, подсветка, терраса, все как у людей, которые любят, чтобы на них смотрели с завистью.

А внутри… внутри было пусто. Не в смысле мебели. Мебели как раз хватало. Дорогой диван, тяжелые шторы, деревянные полки, камин, кухня как с картинки, лестница на второй этаж, картины, книги, декор, какие-то статуэтки, рамки, свечи. Все на месте. Все красиво. Но у таких домов всегда есть одна особенность – они либо как клетка, либоо как уютное гнездышко.

Этот был как выставочный образец из пластмассы.

Как будто здесь не жили, а играли в хорошую жизнь. И от этого у меня внутри опять неприятно дернулось.

Слишком уж часто за красивыми фасадами оказывалась такая гниль, что потом отмываться приходилось месяцами.

И не только от крови, в данном случае.

Мы шли из комнаты в комнату, уже не спеша.

Первый ажиотаж прошел, ребята работали по своим точкам, кто-то фотографировал, кто-то снимал мелочи, кто-то перепроверял, а мы с Завьяловым, как два самых умных идиота, снова кружили по этому дому, будто сам дом сейчас возьмет и признается сразу во всем, чтобы мы не тратили время.

Я трогала взглядом детали, привычно отмечала несостыковки, а он шел рядом, иногда молчал, иногда что-то комментировал.

И вот это было, пожалуй, самым странным за весь день – мне с ним было легко молчать.

Не надо было заполнять паузы.

И это после Андрея вообще ощущалось как что-то из области фантастики. Потому что дома у нас давно уже даже тишина была не тишиной, а каким-то тупейшим раздражением.

Каждый молчит, но внутри у обоих уже скандал. Рвать и метать охото.

– Любишь такие дома? – спросил он вдруг, остановившись у полки с дурацкой фарфоровой птицей.

– Ненавижу, – честно ответила я.

– Даже так?

– Угу. Они все одинаковые. Красивые, дорогие, правильные тут такие типо живут, аристократы. А потом открываешь дверь спальни или кухни – и там либо изменены, либо кредиты, либо еще хлеще, все вместе, скандал на скандале и куча незаконного.

Он тихо ухмыльнулся, глянул на меня искоса и пошел дальше.

– Очень жизнеутверждающе.

– Я стараюсь.

Мы прошли в гостиную, потом в кабинет, потом на кухню.

Я машинально заглядывала в ящики, отмечала, что лежит не там, где должно, где что-то трогали, где что-то пытались вернуть на место слишком быстро.

Завьялов тоже не стоял столбом. И вот это меня снова царапнуло. Он не изображал большого начальника. Не ходил с важным лицом, не тыкал пальцем в очевидное, не мешался под ногами.

Он реально смотрел. Думал. Замечал. И чем дольше я это видела, тем сильнее меня это бесило.

Потому что мне нравилось. А мне не надо, чтобы нравилось.

– У тебя вообще есть жизнь вне работы? – спросила я, пока мы поднимались снова на второй этаж.

– Смотря что считать жизнью.

– Ну не знаю. Людей. Увлечения. Что-то, кроме твоей любимой привычки бесить женщин.

– Рыбалка.

Я даже остановилась на ступеньке и обернулась.

– Что?

– Рыбалка, – повторил он уже с усмешкой. – Что тебя так удивило?

– Все. Абсолютно все. Ты и рыбалка вообще не стыкуетесь.

– Почему?

– Потому что ты похож на человека, который пьет дорогой кофе, смотрит на всех сверху вниз и читает нравоучения.

– А я еще, оказывается, зимой люблю сидеть на льду с термосом и материться, когда не клюет.

Я уставилась на него и, против воли, рассмеялась.

– Нет, ну это вообще прекрасно. Гроза отделов и такой… с удочкой?

– И с буром, – спокойно добавил он.

– Господи.

– Что?

– Я сейчас тебя вообще перестану воспринимать всерьез.

– Поздно. Ты и так уже давно меня не воспринимаешь как положено.

– Сам виноват.

Алла

Он усмехнулся, пропуская меня вперед в спальню, и я сделала шаг вперед.

– Люблю зимой, – продолжил он, пока я осматривала тумбу у кровати. – Там голова хорошо встает на место. Тишина, мороз, никого вокруг. Только ты, лед, термос, сигареты. И если повезет, окунь.

– Романтик, мать твою. — ухмыляюсь я.

– Не без этого.

– А летом?

– Летом тоже можно, но зимой лучше.

– Почему?

– Потому что зимой никто над ухом не жужжит. Комарья нет.

Я подняла на него взгляд и фыркнула.

– А вот это уже очень похоже на тебя. Мисстер-бука.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я знаю.

Я отошла к окну, провела пальцем по подоконнику, глянула на двор, на темные кусты, на подсветку у дорожки. И сама не заметила, как вопрос, который вертелся у меня с тех пор, как он сел рядом со мной в машине, сам вылез наружу.

– Почему ты не женат?

Он не дернулся. Даже не удивился. Только на секунду задержал взгляд на моем лице.

Не усмехнулся. Не начал юлить. И вот это, наверное, задело сильнее всего.

Потому что после Андрея я уже отвыкла от прямых ответов. Там все давно было через раздражение, через уход от темы, через «ты опять начинаешь».

– Потому что понял, что такой сухарь, как я, не может уделять женщине внимания, – ответил Павлин спокойно.

Я замерла у окна, все еще держа руку на подоконнике.

Он подошел ближе, но не вплотную.

Встал так, чтобы видеть и меня, и комнату.

– Она постоянно говорила, что недолюблена. Что я весь в работе. Что ничего для меня не значит. Сначала я спорил. Потом злился. Потом пытался что-то менять. Потом снова срывался в работу. А потом… – он чуть повел плечом. – Знаешь, в какой-то момент, спустя несколько лет таких разговоров, мне надоело. Я понял, что уже правда не люблю ее. И самое милосердное, что мог сделать, – сказать прямо. Да, работу выбираю. Да, не вывожу это все. Да, так будет честнее.

Я смотрела на него и молчала.

Потому что в горле вдруг стало сухо.

Потому что каждое его слово звучало слишком знакомо.

Потому что Андрей говорил мне почти то же самое. Суть… суть была один в один.

Работа. Устали. Не вывозим. Не слышим.

Ты все время чем-то недовольна. Ты все время чего-то хочешь. Ты все время требуешь.

– Страдал? – спросила я тише, чем хотела.

– Когда развелись? Конечно, – ответил он честно. – Все-таки много лет вместе. Привычка. Быт. История. Люди не расходятся после долгой жизни и не пляшут сразу от счастья. Это больно. Даже если сам уходишь. Но ничего. Все, что не ломает, делает тебя злее.

– И лучше? – криво усмехнулась я.

– Нет. Лучше – это уже для журналов. Нормально выживать хотя бы.

Я невольно усмехнулась.

Вот тут да.

Вот это было честно.

Я отвернулась к комоду, открыла верхний ящик, переложила пару бумаг, закрыла, перешла к следующему.

Руки работали сами, а в голове уже вовсю шумело.

Потому что я слушала его и понимала, как это похоже на меня. На нас с Андреем.

На все эти бесконечные разговоры, в которых я то орала, то молчала, то пыталась достучаться, то хлопала дверью, а в ответ слышала почти то же самое.

Работа. Устал. Некогда. Не начинай. Ты опять драматизируешь. Ты все усложняешь. Ты не понимаешь, как мне тяжело.

И вот стоял вопрос, от которого у меня самой уже давно дергался глаз.

А виноваты ли мы? Люди, которые отдали себя работе?

Наверное, отчасти да.

Наверное, да, если ты живешь так, что дома от тебя только куртка на стуле и раздражение на кухне.

Наверное, да, если человек рядом месяцами чувствует себя мебелью.

Но вот что меня всегда бесило – нас в этом выставляли чудовищами. Будто мы сознательно не любим.

Будто мы специально выбираем не семью, а папки, трупы, отчеты, допросы, бессонные ночи, вызовы и грязь.

Будто нам это в кайф. Будто мы не возвращаемся домой выжатые, пустые, злые, с квадратной головой и одной мыслью – хоть бы никто не трогал пять минут.

И в какой-то момент тебя уже просто начинают судить. Не пытаться понять. Не говорить. Не разбираться. А именно судить.

И ты, как идиот, еще пытаешься оправдаться. За то, что пашешь. За то, что держишься. За то, что у тебя внутри давно уже не осталось лишнего ресурса.

– О чем задумалась? – спросил Завьялов, заметив, что я уже минуту держу в руках одну и ту же папку.

– О том, что мы, наверное, не подарок, – честно ответила я.

– Это мягко сказано.

– Но и не исчадия ада.

– Это уже зависит от дня недели. У женщин еще и от дня меяца.

– От человека рядом, – буркнула я. – дурак блин.

Он посмотрел на меня внимательно. Дольше, чем обычно. И я сразу отвела взгляд, потому что вот этого мне сейчас точно не надо было. Слишком уж близко он подошел к той теме, которую я вообще не собиралась разворачивать вслух.

Я подошла к камину. Обычный декоративный камин. Внутри уже давно остывшая зола, пара черных углей, остатки бумаги.

На автомате присела, натянула перчатку плотнее и аккуратно пошевелила содержимое кочергой, которая стояла рядом.

Что-то шуршнуло. Маленькое. Я нахмурилась, присела ниже, взяла пинцет из набора и вытащила обгоревший кусок.

– Так, – пробормотала я.

– Что там? – сразу подошел он.

У меня в пальцах оказался кусок записки. Половина. Обугленная по краю, но часть текста еще можно было разобрать. Несколько слов. Обрывок фразы. Остальное сожжено.

Я перевела взгляд обратно в камин и заметила еще один клочок, уже почти в пепел. Не читаемый.

– Интересно, – тихо сказала я.

– Записка? – спросил он, наклоняясь ко мне ближе.

– Половина. Вторая, похоже, ушла в камин окончательно. Или почти.

Я аккуратно развернула обгоревший край, щурясь.

– Ну да. Банально, конечно.

– Думаешь, отвлекающий маневр? – тут же спросил он.

Я выпрямилась, все еще держа обрывок в пинцете.

– Хм… – протянула я, глядя на бумагу. – Может быть. Слишком уж красиво лежит. Слишком уж напрашивается. А я не люблю, когда мне так старательно машут перед носом уликой.

– Значит, тоже не веришь.

– Я верю только в то, что люди любят изображать умнее, чем есть. А иногда, наоборот, специально делают слишком тупо, чтобы мы начали искать второй слой там, где его нет.

– И что хуже?

– Когда попадаешься.

Он усмехнулся.

– Это было почти философски.

– Не привыкай.

Я еще раз оглядела камин, полку над ним, рамки, подсвечники, книги, вазу с сухими ветками, которые уже хотелось выбросить чисто из вредности. Взгляд зацепился за книжный ряд. Слишком плотный. Слишком ровный. Я шагнула ближе, провела пальцами по корешкам, один чуть сдвинулся не так, как остальные.

– Алла, – позвал меня Завьялов от двери. – Спустись на первый.

– Иду, – отозвалась я, но все-таки сначала надавила на ряд книг.

Щелчок.

Я замерла.

– Ох ты ж…

– Что у тебя? – сразу вернулся он.

За книгами открылся маленький потайной шкафчик. Узкий. Неглубокий. Аккуратный. И пустой…

Я медленно выдохнула и уставилась внутрь.

– Надо же, – пробормотала я. – Вот это уже интереснее.

Завьялов встал рядом, глянул внутрь, потом на меня.

– Пусто.

– Вижу, что не икра с шампанским, – буркнула я, но внутри уже все собралось. – Надо ребятам сказать. Как так пропустили? Тут, может, еще полдома с сюрпризами.

– Или уже не полдома, – заметил он.

– Спасибо, умеешь подбодрить.

Я окликнула одного из наших, коротко велела все пересмотреть по первому этажу и по кабинету, особенно стены, панели, книжные полки, лестницу и все, что кажется «слишком красивым».

Парень тут же подобрался, закивал и побежал звать остальных. А я наконец спустилась вниз, туда, куда меня звал Завьялов.

Он стоял у лестницы, ждал.

– Тебя подвести?

Я поправила сумку на плече, кивнула ребятам, которые уже начали шуршать по новой, и ответила привычно, на автомате, как будто хотела сразу выставить дистанцию обратно.

– Нет, спасибо, товарищ Завьялов…

Он приподнял бровь.

– Почему не зовешь меня по имени?

Я даже на секунду зависла. Посмотрела на него и, не придумав ничего умнее, спросила в лоб:

– А как мне тебя звать?

– Хотя бы просто Руслан.

Алла

Домой я ехала уже из отдела. Поздно. Устала так, что даже музыка раздражала, и я выключила ее через минуту.

В машине стояла тишина, только мотор урчал и город мелькал за окном. И чем ближе был дом, тем яснее становилось одно… пора заканчивать этот цирк.

Как бы меня ни качало в последние дни, как бы ни цепляли чужие взгляды, разговоры, это странное ощущение, что я еще могу нравиться, могу заинтересовать, могу вызывать у мужчины не только рабочий интерес, но и что-то другое… нет. Хватит.

С Завьяловым ничего хорошего не выйдет. Ни для меня, ни для него.

Да и не в нем дело, если уж честно. Дело во мне. Этот его последний вопрос добил и заставил задумать, что зря это все. Эти откровения тоже зря.

Я в какой-то момент слишком сильно поплыла на фоне своей семейной дыры, на фоне злости, обиды, одиночества.

И вместо того чтобы честно пережить все это, вдруг решила, что можно отвлечься красивым прокурором с наглой улыбкой и внимательными глазами.

Какая же глупость. Прямо таки детская наивность.

Я зло усмехнулась сама себе.

— Вот до чего дошла, Алла.

Взрослая баба, половину жизни ковыряешься в чужих мотивах, видишь людей насквозь, а сама ведешься на элементарное.

Муж изменил, дома пусто, в голове каша, и тут появляется мужик, который не тупой, не скучный, еще и смотрит так, будто ему правда интересно, что у тебя в голове. Конечно, поплывешь. Любая бы поплыла.

Но это не повод устраивать из своей жизни дешевую мелодраму. Мне и без того хватало проблем. Работа, дом, Андрей, эта затянувшаяся пауза между нами, от которой уже мутило. И сейчас, пока я ехала по ночному городу, вдруг очень четко поняла, что либо я собираю себя обратно, либо меня просто размажет.

Потом будет откат… всегда есть.

Сначала эйфория от принятых решений…

Но!

У всего есть цена. И у моего “счастья” сейчас тоже.

Во дворе я посидела в машине еще пару минут. Не хотелось выходить. Не хотелось заходить в квартиру, где опять никого нет. Но и сидеть в темноте тоже смысла не было.

Поднялась домой, открыла дверь и сразу поняла, что Андрея опять нет. Даже не по вещам. Это уже ощущалось с порога. Дом встречал пустотой, темнотой.

Ок.

— Ясно.

Скинула туфли, бросила сумку на стул, прошла в кухню, открыла холодильник, закрыла обратно. Есть не хотелось. Хотелось одного — чтобы он был дома.

Странное вдруг проснулось желание.

Но я готова… я наконец сказала бы все, что накопилось.

Потому что, как ни странно, я уже дошла до той точки, где была готова говорить. Может быть, даже готова была попытаться понять, есть ли у нас вообще хоть какой-то шанс. Не большой… но хоть какой-то.

А его снова не было. И вот это било сильнее всего.

Когда ты уже созрела на разговор, а второй человек будто специально исчезает, это уже не случайность.

Это уже как его ответ.

Пару денечков на диванчике бока поотлеживал и все? Настсоебало?

Я медленно прошла в спальню, села на край кровати и посмотрела на телефон. Ни звонка. Ни сообщения. Ничего.

И внутри опять поднялось это мерзкое ощущение — не злость даже, а какая-то тупая тоска. Такая, от которой хочется лечь лицом в подушку и никого не видеть.

Я ведь, наверное, и правда могла бы его простить. Не сейчас, не сразу, не с разбега. Но в теории… думаю смогла. Ес

Если бы показал, что ему не все равно.

Чертов Беркевич.

А он как будто специально оставлял меня одну вариться во всем этом. И от этого становилось особенно обидно. Не за брак даже. За себя.

Телефон снова оказался в руках. Я зачем-то открыла тот самый сайт знакомств, на который полезла назло самой себе, назло Андрею, назло этой жизни. Посмотрела на экран, на эти дурацкие переписки, на чужие лица, и меня передернуло.

Что я вообще там делала? Кого пыталась из себя строить? Женщину, которая сейчас пойдет во все тяжкие? Которая тоже может жить легко, гулять, флиртовать, менять мужиков как перчатки?

Да не могу я так.

Ну… и не потому что святая. Просто не мое. Мне не становится легче от чужих комплиментов, когда внутри все развалилось.

Я не умею лечить одно другим, как бы не пыталась с этим клубом и переписсочками.

Это только со стороны выглядит красиво: мол, предал муж — пойду, найду себе нового. А по факту ты просто сидишь ночью на кровати, смотришь в экран и понимаешь, что тебе не мужик нужен.

Тебе нужен покой в голове и уважение к себе.

Я удалила аккаунт без колебаний. Сразу. Подтвердила, закрыла приложение и отбросила телефон в сторону.

Все. Наигралась. И с этим тоже пора заканчивать.

И с Завьяловым — тем более.

Потому что там тоже уже начиналась какая-то скользкая дорожка. Пока еще ничего не произошло, но я же не дура. Я видела, как смотрю на него. Видела, как ловлю себя на мысли о нем. Видела, как внутри что-то шевелится, когда он рядом.

И от этого мне стало даже не стыдно.. а неприятно. Потому что я была не свободной женщиной, которая встретила интересного мужчину. Я была женой, которая зависла в своем браке между обидой и надеждой. А такие истории никогда не заканчиваются счастливым концом.

В итоге у меня просто будет с руинах и старое и новое… и в довесок разбитое сердце.

Я легла, уткнулась в подушку, потом перевернулась на спину и уставилась в потолок. В голове полезли совсем другие мысли.

Про дочку. Про внучку. Они скоро должны были вернуться с отдыха, и вдруг мне до боли захотелось их увидеть. Забрать внучку к себе, повозиться с ней, послушать ее болтовню, накормить, уложить, просто побыть рядом.

Последние недели я совсем выпала из семьи. Часто раньше помогала, а сейчас я даже не заметила, как сама от них отдалилась. Нет. Так не пойдет. Надо собираться. Надо возвращаться в свою жизнь, а не болтаться между прокурором, изменщиком-мужем.

Качелям скажем — НЕТ!

Я повернула голову на пустую половину кровати и сжала челюсть. Андрей даже не вспоминал про них.. про нашу семью не только в формате нас сдвоих.

Про меня ладно. Мы взрослые. Мы можем злиться, молчать, ломать друг друга. Но когда мужчина выпадает не только из брака, а вообще из семьи, из дочери, из внучки, из дома… это уже вообще не прикол.

И сколько бы я ни пыталась оправдать его усталостью, кризисом, работой, возрастом, всем этим мужским бредом, суть не менялась. Он ушел.

Пока еще не официально, но ушел.

Просто сделал это трусливо, кусками.

На часах было почти три ночи. Я посмотрела на экран, потом снова на дверь спальни, будто он вот-вот зайдет. Не зашел. Я усмехнулась, натянула на себя плед и закрыла глаза.

– Все, что не делается, все к лучшему, – пробормотала я в темноту и сама же мысленно фыркнула.

Дурацкая фраза. Но сейчас мне надо было хоть за что-то зацепиться.

Я включила какую-то мелодраму для фона, отвернулась к стене и наконец заставила себя не думать о нем.

Ни об Андрее. Ни о Завьялове. Ни о том, что будет дальше.

Завтра новый день. Работа. Дело. Отдел.

И пора уже прекращать весь этот бардак.

Алла

Утром я приехала в отдел раньше всех. Специально.

Не потому что у меня вдруг проснулась дисциплина образцового сотрудника, а потому что мне надо было собрать себя в кучу до того, как в коридоре снова мелькнет высокий силуэт в дорогом пальто и с этой его понимающей ухмылкой, от которой у меня в последние дни в голове начинался бардак.

Я поднялась на свой этаж, кивнула дежурному, открыла кабинет и сразу включилась в работу.

Папки, протоколы, распечатки, фото с места, опросы соседей, схема дома, тайник за книгами, записка, которую мы нашли.

Все лежало передо мной, и я с жадностью вцепилась в это дело, потому что оно хотя было….

Оно не просто так на моем пути появилось. Для чего-то уж точно. И наверняка, чтобы меня отвлечь, а не чтобы я перед Русланом задом вертела.

А вот тут…

Улики не флиртуют. Бумаги не смотрят тебе в глаза. Протокол не заставляет вспоминать чужие слова, чужую ухмылку и этот дурацкий вопрос про имя.

Только про запятушки напоминает, черт его дери.

Я поймала себя на этой мысли и зло захлопнула папку.

Все.

Хватит.

Вчера я все для себя решила. Никаких игр. Никаких полунамеков. Никаких лишних разговоров.

Руслан Завьялов — проверяющий прокурор.

Я — сотрудник отдела.

На этом все.

Так должно было быть с самого начала. И если я сама сейчас не поставлю между нами точку на этом этапе, потом же сама и буду разгребать.

К девяти отдел уже зашумел. Пошли ребята, заскрипели двери, кто-то притащил кофе, кто-то ругался на принтер, у следаков началась обычная утренняя возня. Сейчас начнется беготня на перкур.

Я уже сидела за столом с распущенными по листам заметками и делала вид, что меня в принципе не существует нигде, кроме материалов дела.

Когда в дверях кабинета мелькнул он, я даже не сразу подняла голову.

Хотя, конечно, почувствовала.

Еще до того, как увидела.

— Доброе утро, товарищ Беркевич, — протянул он с той самой интонацией, где на поверхности вежливость, а под ней издевка.

Тоже решил меня по имени не звать?

Клоун.

Я подняла глаза, встретилась с ним взглядом и намеренно выдержала паузу.

— Доброе утро, Руслан Валерьевич, — ответила я сухо и тут же опустила взгляд в бумаги.

Без улыбки и без вчерашней легкости.

Но Руслан не ушел.

Остался стоять у стола, сунув руки в карманы, и я буквально кожей ощущала, как он рассматривает меня.

Не как прокурор материалы, а как мужчина женщину, которая вдруг решила захлопнуть дверь у него перед носом.

Стеклянную дверь.

— Уже работаете? — спросил он.

— Представьте себе, — отрезала я, делая пометку в протоколе. — У нас здесь так принято.

Он усмехнулся.

— Я, видимо, чем-то провинился, — наконец выдал он. — У вас сегодня настроение особенно гостеприимное.

Я подняла голову снова и посмотрела прямо.

— У меня рабочее настроение, Руслан Валерьевич. Рекомендую и вам его придерживаться. Если будет необходимо все бумаги и новости передам позже, как только закончу. Сможете проверить их.

Вот тсейчась он уже не усмехнулся.

На лице ничего не дрогнуло, но глаза стали другими.

Он понял.

Не дурак.

Слишком не дурак.

— Принял, — коротко кивнул он. — Тогда поработаем.

Он развернулся, но через пару шагов остановился, снова посмотрел на меня через плечо и добавил уже без шуток:

— Записку поедем поднимать по линии контактов. Через двадцать минут будьте готовы.

— Буду, — ответила я и даже не пошевелилась.

ЧЕРТ.

Он вышел, а я еще несколько секунд сидела, глядя в одну точку.

Внутри неприятно сжалось, и меня это разозлило еще сильнее.

Ну вот и прекрасно.

Значит, заметил.

Значит, понял.

Значит, дальше будет держать дистанцию сам.

И так правильно.

Так надо.

Я повторила это себе несколько раз, взяла телефон, хотела убрать его в ящик стола, чтобы не отвлекал, но экран вдруг вспыхнул входящим вызовом.

На дисплее высветилось…

Андрей.

Алла

День был бешеный.

Я вышла из отдела с таким ощущением, будто внутри у меня все стянулось в один тугой узел.

После звонка Андрея руки дрожали так, что я даже не сразу убрала телефон в сумку. Несколько секунд просто стояла в коридоре, смотрела в окно на серый двор, на машины, на людей в форме, которые куда-то шли, разговаривали, жили свой обычный день, а у меня в этот момент словно снова раскололось все, что я только утром пыталась собрать по кускам. Он позвонил. Сам.

Не написал сухое сообщение, не скинул дежурную фразу, не исчез, как делал это последние недели. Позвонил и сказал, что хочет поговорить. НОРМАЛЬНО МОЛ. Последний раз, если я захочу. И именно это слово — «нормально» — бесило.

Потому что, господи, нам и правда так не хватало простого человеческого разговора. Без этой гадкой войны. Без взаимных уколов. Без молчаливой злобы, которая уже въелась в стены нашего дома.

Я ехала в ресторан, куда он меня пригласил и все время думала только об одном: зачем я вообще согласилась?

Чтобы снова услышать ложь? Чтобы снова посмотреть в лицо человеку, которого люблю и одновременно не узнаю? Или потому что, как бы я ни старалась изображать из себя сильную и гордую, внутри меня до сих пор жила та женщина, которая двадцать лет была рядом с ним, просыпалась рядом с ним, ждала его с работы, ругалась с ним, мирилась, рожала от него, строила с ним дом, жизнь, семью, и просто взять и вычеркнуть это все одним росчерком злости у меня не получалось. Не могло получиться.

Слишком много прожито. Слишком много было за плечами.

И именно это прошлоое сейчас стояло между нами, как огромная гора, под которой нас обоих придавило.

Ресторан встретил меня полумраком, знакомым запахом вина, дерева, кофе и той странной тишиной, которая бывает в дорогих месстах7

Здесь никто не орал, не смеялся в голос, не стучал вилками да ине суетился.

Люди разговаривали негромко, музыка играла где-то далеко, и весь этот теплый приглушенный свет почему-то сразу полоснул по сердцу.

Потому что я слишком хорошо помнила это место. Помнила, как мы с Андреем приходили сюда еще пять лет назад, когда у нас были другие лица, другие разговоры, другие проблемы.

Когда нам казалось, что впереди целая жизнь и мы все в ней успеем. И свидания, и поездки, и спонтанность, и страсть, и отдых друг с другом, а не только рядом друг с другом просто как соседушки.

А потом жизнь пошла, как бульдозер. Работа. Быт. Дочка. Деньги. Родители. Болезни. Усталость.

И мы как-то незаметно для самих себя перестали быть мужчиной и женщиной, которые хотят друг друга удивлять, хотят сидеть вот так за столом, смотреть в глаза, держаться за руки. Мы стали людьми, которые вместе решают вопросы. Партнерами по быту. Партнерами по проблемам. Партнерами по выживанию.

И когда я увидела его за столиком у окна — в темной рубашке, с усталым лицом, с этой знакомой складкой между бровей, с руками, которые я знала наизусть, — у меня в груди так сильно дернуло, что на секунду я едва не развернулась и не ушла.

Потому что он был мне слишком знаком. И слишком чужой одновременно.

Андрей поднялся, когда я подошла.

Просто встал. Посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько всего, что мне пришлось сразу опустить глаза, иначе я бы расплакалась прямо у столика, как дура. Я села напротив, положила сумку рядом, взяла салфетку и начала машинально теребить ее в пальцах, складывать угол, разглаживать, снова мять. Он смотрел на мои руки. Потом на лицо. Потом отвел взгляд, будто ему самому было не легче. Официантка подошла почти сразу. Я заказала бокал красного вина, даже не открывая меню.

Андрей взял виски. Конечно. Все по-старому. И в этом «по-старому» тоже было что-то болезненное.

Словно мы оба сидели в декорациях нашей прежней жизни, только роли уже были сломаны, и никто не понимал, как их играть дальше. Несколько секунд мы молчали.

И это было не то бытовое молчание, к которому мы привыкли дома, когда каждый утыкается в свой телефон и делает вид, что не хочет скандала. Нет.

Это была тишина двух людей, которые слишком долго не говорили вслух то, что надо было сказать давно.

Я смотрела на него. На его щетину. На виски, где уже стало больше седины. На губы, которые сжались в тонкую линию.

На глаза, которые он сначала прятал, а потом все же заставил себя поднять на меня. И мне было так больно, что хотелось отвернуться к залу, смотреть на чужих людей, на бокалы, на лампы, на что угодно, лишь бы не видеть человека, который столько лет был моим домом, а теперь стал источником этой невыносимой боли.

— Спасибо, что приехала, — начал он наконец.

Я кивнула, потому что не смогла бы сейчас ответить нормально. Если бы открыла рот, сразу бы сорвалась или в слезы, или в злость.

Он провел ладонью по лицу, потер подбородок и посмотрел на меня так, будто подбирал слова, которые не разрушат нас окончательно. А потом сказал очень просто:

— Я не знаю, как это правильно начать, Алла. Поэтому скажу прямо. Я был неправ.

Я вскинула на него глаза. И вот это простое «я был неправ» ударило сильнее, чем любые оправдания, любые красивые речи, любые обещания.

Потому что в нем не было ни одного «но». Не было «ты тоже». Не было «мы оба». Не было «так вышло».

Только признание. Только его вина, сказанная вслух.

— Во всем, — продолжил он, глядя прямо на меня. — В этом чертовом предложении открытого брака. В том, как я это подал. В том, что вообще допустил это в своей голове. В том, что довел нас до такого. Я не прошу тебя сейчас сделать вид, что ты меня поняла, простила и мы сейчас отсюда поедем домой как нормальная семья. Я не идиот. Я понимаю, что после такого… — он осекся, сглотнул, посмотрел в сторону. — Я понимаю, что ты можешь меня вообще больше никогда не простить. Но я жалею... И чем дальше у нас этот разлад, тем сильнее я хочу просто… уничтожить себя за эту ошибку.

Алла

Я молчала. Просто смотрела на него. Потом перевела взгляд в зал, на людей за соседними столами, на официантку, которая несла кому-то десерт, на пару у окна, которая смеялась о чем-то своем, и в этот момент меня вдруг пронзила дикая обида.

Почему у них все так легко? Почему они сидят, смеются, касаются друг друга руками, а я сижу напротив своего мужа и думаю только о том, что мне хочется либо схватить его за руку и плакать, либо встать и уйти, пока меня не разорвало?

Я вернула взгляд к Андрею и очень тихо спросила:

— О чем именно ты жалеешь? О том, что предложил? О том, что признался? Или о том, что вообще все это начал?

Он не отвел глаза. И за это я была ему благодарна. Потому что если бы он сейчас хотя бы на секунду попытался выкрутиться, я бы встала и ушла.

— О том, что перестал быть тебе мужем раньше, чем следовало.

У меня все внутри оборвалось. Господи.

Я смотрела на него и понимала, что он сейчас говорит то, чего я сама боялась признать. Что это не случилось за один день. Не в тот вечер. Не в тот разговор. Не в тот момент, когда он выдал мне свое мерзкое «предложение».

Это началось раньше. Намного раньше. Когда он стал позже возвращаться домой. Когда я перестала спрашивать, почему? Когда я сама приносила работу в дом, как бывает у многих и у Павлина было в том числе.

Когда мы перестали садиться за один стол без телефонов. Когда я знала его расписание, но не знала, что у него в голове.

Когда мы были рядом, но уже не вместе.

— Это не произошло в один день, Алла, — продолжил он, будто читая мои мысли. — Не было такого, что утром я проснулся и решил разрушить семью. Мы просто… перестали замечать, что с нами происходит. Работа. Дом. Дочка. Потом внучка. Заботы. Усталость. Ты в своем ритме, я в своем. И в какой-то момент мы перестали быть мужем и женой. Стали партнерами по жизни. Надежными. Сильными. Удобными. Но не мужчиной и женщиной. И я, как последний дурак, решил, что это нормально. Что так у всех. Что после двадцати лет брака уже не бывает иначе. Что свидания, интерес, желание друг друга — это все для молодых, а у нас уже просто бытовуха.

Я закрыла глаза. Потому что он был прав.

Черт бы его побрал, но он был прав. И от этого было еще хуже. Потому что если бы виноват был только он, если бы все было черно-белым, мне было бы проще.

Ненавидеть легче, когда второй человек — просто подлец.

А когда ты сидишь и понимаешь, что да, он предал, да, он ошибся, да, он сделал больно, но еще ты видишь, как вы оба годами сами отдалялись, сами откладывали друг друга на потом, сами перестали беречь то, что когда-то казалось несокрушимым, — вот это уже не злость.

Это боль другого уровня. Та, от которой не помогает ни крик, ни гордость.

— Мы столько лет были вместе рука об руку, — произнес он уже тише. — Через все проходили. Помнишь ту первую съемную квартиру? Зимой из окна дуло так, что ты запихивала в щели полотенце и орала, что убьешь хозяина.

Я невольно дернула губами. Почти улыбнулась.

Почти.

— Помню.

— А как в Анапе у нас на второй день сперли сумку с документами, и ты на пляже ругалась так, помню била меня полотенцем, что люди оборачивались?

— Я не ругалась на весь пляж.

— Алла, ты тогда прокляла половину побережья.

Я опустила глаза. Передо мной стоял бокал с вином, тонкая ножка, рубиновый цвет, дрожащие блики от лампы, а в голове уже всплывали картинки.

Мы молодые. Загорелые. Он в шортах, с этой дурацкой улыбкой. Я в мокром платье, злая, смешная.

Потом Турция, когда дочка уже подросла. Мое синее платье. Его рука на моей спине.

Мы на балконе, пьем вино ночью и шепчемся, чтобы не разбудить ребенка. Потом дача у его родителей. Потом мои командировки. Потом как он ждал меня после поздних смен.

Потом как мы лежали в одной кровати и могли полночи болтать о всякой ерунде. И в какой момент это все исчезло?

В какой?

Когда мы в последний раз вот так смотрели друг другу в глаза не потому, что ссоримся, а потому, что просто хотим смотреть?

— Мы сами забыли, что такое свидание, — продолжил Андрей, — Мы все время что-то решали. Что купить. Кого отвезти. Кому помочь. Где взять. Как закрыть. Кто заберет внучку. Кто купит лекарства. Кто поедет к твоей маме. Кто позвонит Кате. Кто оплатит. Кто задержится на работе. Мы жили от задачи к задаче. И в какой-то момент я… — он замолчал, посмотрел на свой стакан, потом снова на меня. — Я перестал бороться за нас. Просто решил, что и так сойдет и что мы уже никуда не денемся. И вот это была моя самая большая ошибка.

Я взяла бокал и сделала глоток вина. ННадо было чем-то занять руки, рот, себя, иначе я бы разрыдалась.

Вино было терпким, чуть кислым, и это даже помогло.

Я поставила бокал обратно и наконец сказала то, что сидело во мне все это время:

— Я пока не готова тебя простить.

Он кивнул сразу. Ни секунды не спорил.

— Я смотрю на тебя, — продолжила я, и голос у меня дрожал, как бы я ни старалась держаться, — и у меня внутри все переворачивается. Я все это вижу. Понимаешь? Я представляю. Представляю тебя. Ее… Ваши разговоры. Ваши взгляды. И меня это просто разрывает. Это не обида, Андрей. Не бытовая ссора. Не женское «ты меня расстроил». Это ощущение, что меня выдернули из моей собственной жизни. Я в какой-то момент вообще перестала понимать, кто ты. И кто я рядом с тобой…. тоже.

Он слушал молча, только смотрел.

И, господи, почему мы не могли вот так раньше? Почему для того, чтобы наконец заговорить по-человечески, надо было сначала довести все до такого трындеца?

— Но и делать вид, что ты мне чужой, что мне все равно, я тоже не могу, — сказала я уже тише, и вот тут мне действительно захотелось заплакать.

Настолько, что я отвернулась в зал и несколько секунд смотрела на чужих людей, лишь бы собраться.

— Не могу, Андрей. Не получается. Слишком много лет. Слишком много всего было. Я не могу просто посмотреть на тебя и сказать себе: все, это чужой мужчина, мне плевать. Не плевать. И это, наверное, самое ужасное во всем.

Он опустил взгляд, потом снова поднял его на меня.

— Алла…

— Не перебивай, — остановила я его шепотом. — Я не говорю, что завтра у нас все станет, как раньше. Не станет, Беркевич. И не надо сейчас строить иллюзии, что мы вот поговорили, попили вина и семья спасена. Нет. Но… — я снова сжала салфетку, разгладила ее пальцами, посмотрела нна свечу на столе, на свое отражение в бокале. — Но, может быть, мы хотя бы можем попробовать начать говорить друг с другом нормально. Не как враги и не как два чужих человека в одной квартире. Мы хотя бы заслужили уважение друг к другу. Так давай будем хоть уважать.

Он смотрел на меня так, что мне снова пришлось отвернуться. Потому что в его глазах было слишком много.

Боль. Стыд. Вина.

И то самое страшное мужское понимание, которое приходит поздно.

— Это разумное решение, — произнес он очень тихо. — Наверное, единственное, которое у нас сейчас вообще есть.

Я криво усмехнулась. Ага.

— Дела у нас и правда плохи. Вернуть нашу семью, сохранить наш брак и правда практически невозможно, но… если есть хоть 1 процент, может стоит попробовать.

Он вдруг коротко рассмеялся. И я тоже.

— Я не хочу рушить семью, Алла, — произнес он на выдохе.— И мне страшно от того, что я уже сам почти все разрушил.

Я посмотрела ему в глаза.

— Мне тоже страшно. И мне очень грустно. Потому что я тоже понимаю одну вещь. Какие бы там новые ощущения ни были, как бы ни казалось, что где-то ярче, свежее, интереснее, все равно рано или поздно все скатится. У всех. Вопрос не в том, чтобы вечно в страсти, блять, купаться. Так не бывает. Вопрос в том, что ты делаешь, когда… все.

Он кивнул. И в этом кивке было столько согласия, столько мужской горечи, что мне захотелось встать, подойти и прижаться лбом к его плечу, как раньше.

Не как к мужчине, который меня предал.

А как к человеку, с которым я прожила полжизни. Но я осталась сидеть. Потому что нельзя. Потому что пока нельзя.

Эта боль его измена еще стояла между нами, как стеклянная стена.

— Я могу попробовать, — выдохнула я наконец, глядя в бокал, а не на него. — Контактировать с тобой нормально. Это не прощение, Андрей. И не возвращение. И не обещание. не строй иллюзий только.

— Я знаю, — ответил Беркевич сразу. — Все понимаю.

Я подняла бровь.

Мы сидели еще долго.

Говорили о Кате. О внучке.

Не знаю, зачем это было все, зачем была боль и зачем сейчас попытка помириться.

Но я не смогла все напрочь перечеркнуть без шанса спасти.

Возможно я глупая женщина… время покажет.

Алла

Из ресторана мы вышли уже не чужими, но и не своими до конца. Вот в этом и была вся беда.

Андрей шел рядом молча, не лез ко мне, не хватал за руку, не пытался сыграть в заботливого мужа, который сейчас все исправит одним вечером.

И именно это почему-то действовало сильнее любых слов.

Сели в такси, потому что пили, он обошел с другой стороны, завел двигатель, и мы поехали домой вместе, как раньше.

Вот только это «как раньше» уже не работало так просто. Между нами сидел весь последний месяц. Его измена. Его предложение. Моя боль. Мое унижение. Моя злость.

И в то же время между нами сидели двадцать лет жизни. Катя. Первая квартира. Отпуска. Бессонные ночи. Родители. Болезни. Деньги. Ссоры. Смех. Внучка. Все это сразу.

Я смотрела в окно и ловила себя на том, что мне не хочется ни скандалить, ни молчать назло, ни устраивать допрос.

Хотелось одного — чтобы этот вечер не кончался новой словесстной перепалкой двух заебавшихся, по другому и не скажешь, людей.

В квартире нас встретила привычная тишина, но теперь она уже не резала так, как ночью.

Андрей первым снял обувь, отнес ключи на тумбу, повесил куртку и даже как-то растерянно обернулся на меня, словно сам не понимал, как себя вести дальше на этой своей территории, которая вдруг стала минным полем.

Я тоже стояла посреди прихожей с сумкой в руке и чувствовала странную неловкость.

Будто мы оба снова оказались в начале чего-то, хотя за плечами у нас была целая жизнь.

Я прошла в комнату, села на край дивана, провела ладонью по обивке и посмотрела на телевизор, который молчал черным экраном.

Андрей замер на пару секунд у двери, потом спросил тихо:

— Чай будешь?

Я подняла на него глаза и кивнула.

— Буду.

Он так же кивнул в ответ и ушел на кухню, а я осталась сидеть одна в полумраке гостиной и слушать, как он ставит чайник, как открывает шкафчики, как шуршит пакетами.

И от этих обычных бытовых звуков у меня в груди поднялось что-то такое, что я даже не сразу смогла назвать.

Может быть… тоска вперемешку с надеждой.

Андрей вернулся в комнату, подошел к дивану и замялся на секунду, потом сел не вплотную, оставив между нами небольшое расстояние.

Я сложила руки на коленях, потом снова взялась теребить край рукава и тут же одернула себя.

Он заметил. Конечно, заметил.

Андрей вообще всегда видел, когда я нервничала, даже если делал вид, что ничего не происходит.

— Я сейчас быстро схожу в магазин, — предложил он, посмотрев на меня. — Возьму что-нибудь к чаю. Нормальное ссладенькое. Не эти сухари, которые у нас валяются.

Я даже не сразу поняла, что улыбнулась.

— Примирительный набор?

— Типа того.

— Андрей…

— Я недолго.

Он встал раньше, чем я успела договорить, накинул куртку и вышел. А я осталась сидеть на диване и смотреть в одну точку. И вот тут меня пробрало.

Он пошел за вкусняшками, это… мило что ли? По-другому и не назовешь.

Вернулся он действительно быстро. С пакетом, из которого торчали коробка пирожных, печенье, какие-то конфеты и даже мой любимый рулет с маком, который я не покупала уже сто лет, потому что все время забывала зайти в тот дальний отдел.

Беркевич поставил пакет на стол, прошел на кухню, заварил чай и принес две большие кружки, как в старые времена, когда мы еще любили устраивать поздние домашние посиделки и спорить, какой фильм смотреть.

Я помогла ему разложить все по тарелкам, и эта бытовуха будто чуть-чуть сняла с нас напряжение.

Андрей открыл коробку с пирожными, посмотрел на меня и произнес с иронией:

— Если это не поможет спасти семью, то я не знаю, что вообще может.

Я фыркнула, взяла кружку и покачала головой.

— Не наглей.

— Я стараюсь.

— Плохо стараешься.

— Уже лучше, чем месяц назад.

И вот на этом мы оба вдруг замолчали. Потому что он был прав. Лучше. Гораздо лучше. Не достаточно, но лучше.

Я села с кружкой на диван, он сел рядом, чуть ближе, чем до этого, включил телевизор и начал листать фильмы.

Мы оба делали вид, будто выбираем что-то, а на самом деле просто тянули время, привыкая к тому, что сидим рядом с друг другом снова.

— Только не боевик, — сказала я.

— А что тогда?

— Что-нибудь поэмоциональней..

— Это как?

— Жопой об косяк, Беркевич. Драму давай, а то нам своей мало.

Он выбрал какой-то старый фильм, который мы когда-то уже смотрели, но ни он, ни я не признались, что помним это.

Сначала сидели прямо, каждый в своей половине дивана, потом я поджала ноги под себя, поставила кружку на столик, взяла кусочек рулета и поймала себя на том, что уже несколько чассов не думаю ни о Руслане Завьялове, ни о работе, ни о громком деле с которым еще капец крови выпьют.

Я просто сидела дома.

Смотрела в экран, а боковым зрением все равно видела руку мужа на диване, его колено, знакомый профиль, чуть нахмуренный лоб. И в голове все время крутилась одна страшная мысль: неужели это все могло вот так взять и исчезнуть?

Неужели мы сами чуть не выбросили это, как ненужный мусор, только потому, что слишком давно не разговаривали и слишком много в себе копили?

На середине фильма зазвонил телефон.

Я вздрогнула, глянула на экран и сразу выдохнула. Катя. Видео. Я быстро вытерла пальцы салфеткой, поправила волосы и ответила. На экране тут же появилась дочка, загорелая, довольная отпуском.

А потом в кадр полезла внучка, заверещала что-то радостное, начала махать руками, показывать игрушку, потом море, потом свой нос крупным планом.

— Ба! Ба! Смотри, что у меня есть!

— Я вижу, мышка моя, вижу.

— А ты где?

— Дома, солнышко.

— А дед где?

Я на секунду замерла, потом повернула телефон чуть в сторону. Андрей сидел рядом, сначала будто даже растерялся, потом придвинулся ближе и махнул рукой.

— Я тут.

Внучка завизжала еще громче. Катя посмотрела на нас через экран, улыбнулась.

— Вы чего там делаете? — спросила она.

— Фильм смотрим, — ответил Андрей раньше меня.

Я покосилась на него, но ничего не сказала.

— И чай пьем, — добавила я.

— Ого, — протянула Катя. — Ну это уже серьезное занятие деловых занятых людей, такое серьезное, что не надо дочке звонить уже!

— Не начинай, — сразу буркнула я.

Так мы и проболтали минут тридцать. Слушала рассказы наших девочек и умилялись.

После звонка в комнате стало как-то совсем иначе.

Андрей развернулся на меня.

— Я по ним скучаю.

— И я. В любом случае, чтобы там не было, они не должны расплачиваться за то, что между нами происходит.

— Я знаю.

— Нет, Андрей. Не просто знаешь. Сделай так, чтобы я это увидела.

Он провел рукой по лицу, посмотрел на свои ладони, потом на меня.

— Сделаю.

И я снова ничего не ответила.

Фильм мы все же досмотрели. Я не запомнила и половины сюжета. Андрей, думаю, тоже. Но смысл был вообще не в фильме.

А в том, что мы провели этот вечер рядом.

В комнате стало совсем тихо.

Я взяла пустую кружку, поставила ее на стол, Андрей собрал тарелки, отнес на кухню, вернулся и остановился у дивана, будто не решался сделать следующий шаг.

А я смотрела на него и понимала, что эта неловкость мне даже дорога.

Потому что за ней было уважение. Он не лез. Не присваивал меня обратно. Не делал вид, будто уже прощен.

Просто был рядом. И, наверное, сейчас этого было достаточно.

На сегодня уж точно.

— На кровать не пущу, спи тут. — улыбнулась я и он только кивнул в ответ.

Алла

На следующий день я приехала в отдел уже с совсем другим ощущением внутри.

Не с тем идиотским женским восторгом, как вчера. Нет.

Я слишком взрослая для таких сказок. Но внутри хотя бы перестало рвать в разные стороны. Появилась какая-то опора.

Мы с Андреем вчера не помирились. Мы не вернулись назад. Просто... да вы и сами все знаете.

И, наверное, именно это сейчас было самым важным.

Потому что я проснулась утром не с мыслью, как бы от него закрыться, а с мыслью, что, может быть, я и правда попробую.

Не простить. Пока нет. Не вернуться в привычную роль жены, которая все стерпела и снова улыбается за семейным столом.

А попробовать разговаривать. Попробовать не рубить с плеча. Попробовать хотя бы дать нам шанс не сдохнуть окончательно под завалами собственного упрямства.

И на фоне этого вся эта история с Русланом Завьяловым, с его серыми глазами, с его наглой ухмылкой, с этим странным вниманием ко мне, вдруг резко отъехала куда-то в сторону.

Не потому что исчезла. Я не настолько наивная. Просто вчерашний вечер очень четко показал мне одну простую вещь: как бы ни качало от новых ощущений, как бы ни льстило чужое внимание, как бы ни хотелось иногда выскочить из боли в что-то яркое, острое, все это все равно не заменит двадцать лет жизни.

Не заменит человека, с которым ты прошла все. Не заменит эту общую память, общий язык, эти дурацкие семейные шутки, даже молчание, которое когда-то было родным.

И если у нас с Андреем еще есть хотя бы крошечный шанс не добить друг друга окончательно, я обязана хотя бы попробовать.

Я вошла в кабинет, бросила сумку на стул, сняла пальто, включила компьютер и почти сразу заставила себя вцепиться в работу. Бумаги, протоколы, схемы, фото, показания.

Самое надежное средство не сойти с ума — загрузить голову чужим дерьмом по самую макушку, чтобы на свое уже не оставалось места.

И это даже сработало. Минут на сорок. Ровно до тех пор, пока дверь в кабинет не распахнулась без стука и ко мне не ввалилась Маринка.

Как обычно — с кофе, с шумом, с этим своим видом женщины, которая в любой ситуации сначала лезет носом в чужую жизнь, а потом уже вспоминает, что вообще-то работает в серьезной структуре.

— Ну что, Беркевич, — протянула она, плюхаясь на стул напротив. — В клуб сегодня идем? Я уже морально готова тебя вытаскивать. Хватит тебе с лицом вдовы ходить.

Я даже не сразу подняла на нее взгляд. Только ручкой в бумагах подчеркнула строку и сухо бросила:

— Не иду.

— Ой, да ладно тебе, — сразу закатила она глаза. — Там музыка, люди, коктейли, мужики. Тебе полезно.

— Мне полезно, Марина, чтобы ты сейчас закрыла рот и дала мне закончить протокол. Сама знаешь какой тут ферзь ходит…

Она театрально оскорбилась, прижала ладонь к груди и фыркнула.

— Господи, какая ты сегодня ласковая. Прямо вижу, семейная жизнь налаживается.

Вот на этом я все-таки подняла голову.

И встретилась с ее хитрым, прищуренным взглядом.

Черт.

— Не придумывай, — отрезала я и снова уткнулась в бумаги.

— Ага. Конечно. — Она подалась вперед, поставила кофе мне под руку. — Значит, в клуб не идешь. Глаза не стеклянные. Лицо не убитое. На людей не рычишь с порога. И мне ты не сказала: «отвали, дура». Значит, что-то произошло.

— Я тебе уже сказала, мол отвали, дура.

— Во-о-от, — довольно протянула она. — Значит, точно что-то произошло. Ну? Мир? Перемирие? Секс на почве нервного срыва? Признание в любви под дождем?

— Я тебя сейчас этой папкой убью.

Она засмеялась, откинулась на спинку стула и сделала глоток своего кофе, продолжая разглядывать меня с таким выражением лица, будто я тут обязана сейчас выдать ей сериал на восемь серий с подробностями.

— Ладно, ладно, молчу. Беркевич –- убиийца. — Она выдержала паузу. — А где наш проверяющий, не знаешь?

Вот тут у меня рука на секунду замерла над бумагой.

Всего на секунду.

Но Маринка, конечно, это заметила.

Чтоб ее.

Я пожала плечами с таким видом, будто мне и правда было все равно.

— Понятия не имею.

— Да ла-а-адно, — протянула она с этой своей мерзкой интонацией, от которой хотелось либо смеяться, либо душить. — Я думала, вы теперь у нас неразлучны. Куда-то уезжали вместе, пол отдело гудело, что вы там вместе разгуливали по этому домишке.

Я медленно отложила ручку, подняла на нее глаза.

— Мы ездили в дом по делу. Там тогда и нашли потайную нишу, если ты забыла. Он хотел проверить меня как специалиста. Проверил. Доволен? Теперь таскается и перепроверяет каждую бумажку, каждую запятую, каждую подпись. Все, Марин.

Она театрально прищурилась.

— Ага-а-а. Проверял, значит, как специалиста.

— Марина.

— Да поняла я, поняла. — Она подняла руки. — Не кипятись.

Павлин свой след оставил…

Оставил.

Чтоб его.

Потому что после всей этой их проверки, этих выездов, этих разговоров, этого дурацкого кофе, я теперь буквально на автомате ловила себя на том, что смотрю на документы иначе.

Проверяю строчки внимательнее. Перечитываю формулировки. Ставлю запятые аккуратнее.

Раздражаюсь, когда кто-то лепит формальную чушь в рапорте. Словно этот чертов Завьялов со своей прокурорской занудностью и въедливостью взял и влез мне под кожу даже в работе.

И это бесило. Потому что ладно бы только как мужик зацепил. Нет. Он еще и в профессиональную привычку мне пролез, зараза такая.

— Ну вот, видишь, — ухмыляется Маринка, наблюдая за моим лицом. — Даже молчишь выразительно.

— Я думаю, как тебя отправить в командировку куда-нибудь в Мухосранск.

— Там, между прочим, тоже люди.

— Тебе там самое место.

— А я бы поехала, если бы со мной отправили какого-нибудь красивого проверяющего.

— Тогда точно не отправят.

Она снова засмеялась, а я, к своему удивлению, даже не сорвалась. Только покачала головой и снова уткнулась в бумаги.

И вот это меня саму слегка насторожило. Потому что еще вчера утром я бы на любой намек про Завьялова отреагировала иначе. Или слишком резко. Или слишком сухо. Или вообще бы психанула. А сейчас… сейчас мне вдруг действительно стало все равно, где он, с кем он, что он.

Не в смысле, что совсем неинтересно. Не вру себе. Интересно.

Где-то внутри сидело это дурацкое женское любопытство. Но оно уже не дергало меня так, как вчера.

Не заставляло прокручивать в голове его голос, его руки, его взгляд. Вчерашний вечер будто вернул меня на место.

Не к Андрею даже. К себе. И это было важнее.

Маринка еще посидела, потрещала про какую-то новую следачку из соседнего отдела, про дурацкий приказ сверху, про то, что у начальства опять сезон показательной активности, потом наконец отвалила, а я осталась одна и с облегчением выдохнула.

В кабинете стало тише. Только компьютер шумел, телефон мигал уведомлениями, да за стеной кто-то ругался с оперативниками.

Я снова взялась за материалы, перечитала два протокола, внесла правки, подняла фотографии с места и поймала себя на том, что внутри все равно неспокойно.

Странного ощущения, будто день что-то еще для меня подготовил.

Будто еще не все. Будто это только передышка.

Я знала это состояние слишком хорошо. В нашей работе такие дни всегда заканчивались одинаково: сначала тишина, потом звонок, потом беготня, потом кровь, крик, смерть, и твоя личная драма моментально отодвигалась в сторону, потому что кому-то сегодня было еще хуже.

Я встала, подошла к окну, обняла себя за локти и посмотрела вниз, во двор отдела. Машины. Курящие опера. Дежурный на крыльце. Обычный день.

Вернулась к столу, села, взяла ручку и только успела открыть очередную папку, как в коридоре вдруг послышались быстрые шаги, голоса, характерная суета

Когда люди уже не ходят — летят. Когда по одному тону понимаешь, что что-то случилось.

Я подняла голову.

Дверь кабинета распахнулась.

— Беркевич! — позвал дежурный. — Мокруха. Выезжаем.

Вот и все.

Личное — в сторону.

Схватила пиджак, сумку, телефон, быстро кинула в папку нужные бумаги, на ходу уже перестраиваясь.

Голова стала ясной. Лишнее отвалилось сразу. Так всегда. Словно внутри кто-то щелкал тумблером. Жена. Женщина. Обманутая. Сомневающаяся. Все потом. Сейчас — я криминалист.

Я взяла свой чемоданчик и вышла в коридор почти одновременно с остальными. Народ уже двигался к лестнице, кто-то на ходу уточнял адрес, кто-то звонил операм, кто-то искал стажерку.

И в этот момент в дальнем конце коридора показался Завьялов.

Он шел быстро, в своем темном пальто, с папкой под мышкой, и сразу уловил эту общую дерганую суету.

Взгляд скользнул по людям, по лицам, по мне — и остановился.

— Что такое? — коротко бросил он, подходя ближе.

Я посмотрела на него прямо.

— Выезд, товарищ Завьялов, — официально ответила я. — Убийство.

Алла

Из отдела мы вылетели быстро. У кого-то в руках папки, у кого-то перчатки, кто-то уже на ходу кому-то звонил, уточнял адрес, этаж, кто первый заходит.

Эта привычная рабочая суета всегда действовала на меня одинаково: мысли о своем отодвигались, в голове собирался порядок.

Еще минуту назад я сидела в кабинете и думала о вчерашнем вечере с Андреем, о том, что, может быть, у нас и правда есть шанс хотя бы попробовать начать разговаривать по-человечески, а сейчас уже шла по коридору быстрым шагом, застегивая пиджак, и ловила только обрывки фраз.

Мокруха. Звонок от самого мужика. Сам вызвал. Сам признался. Сам сидит и ждет. Удивительно.

По неосторожности? Хм… Мы вышли на улицу, втиснулись в машину, двери хлопнули одна за другой, и как только машина тронулась, я повернулась к оперу рядом.

— Что там по факту?

— Да херня какая-то, если честно, — буркнул он, глядя в телефон. — Мужик сам позвонил. Сказал, что с женщиной поругались. Толкнул ее. Она ударилась головой. Все. Сидит, ждет полицию. Адрес продиктовал. Не сбежал.

— Сам? — переспросила я.

— Сам. Вообще без истерики даже, не потерялся словно ссерейник бля. Как будто заявку оставил. Сказал, мол, приезжайте, я виноват. Непредумышленно. Там, по голосу, либо уже поплыл, либо вообще до конца не понял, что сделал.

— А женщина?

— На месте. Не дышит говорт пульса нет. Соседи слышали крик, потом грохот. Охрана поднялась, а он уже сидит рядом. Дверь открыл сам.

Я слушала и смотрела в окно. Дома, фонари, редкие прохожие, ночной город — все мелькало мимо, а внутри у меня почему-то с каждой минутой нарастало странное ощущение.

Не страх. Не тревога. Что-то другое. Неприятное.

И это бесило. Потому что я не понимала, с чего вдруг. Обычный выезд. Обычная бытовуха, каких десятки.

Муж, жена, алкоголь, ссора, толкнул, ударилась, труп.

Ничего нового. Ничего такого, чего я не видела раньше. Но сегодня меня это почему-то царапало сильнее.

— Адрес какой? — спросила я, сама не зная зачем.

Опер назвал улицу и жилой комплекс, и я нахмурилась.

— Серьезно? Там?

— Ага. Не бедные ребята.

Мы заехали во двор большого дорогого ЖК. Закрытая территория, охрана, свет, чистые дорожки, машины одна другой дороже.

Все блестит, все красиво, все прилично.

И от этого всегда еще противнее, когда заходишь потом в квартиру и видишь, что под всей этой красивой оберткой все то же самое дерьмо. Те же измены. Те же истерики. Та же кровь. Та же тупость, как и у всех.

Машина остановилась, мы вышли. Я захлопнула дверь и на секунду встретилась взглядом с Завьяловым. Он стоял чуть в стороне, уже собранный, без этих ухмылок, которые еще недавно меня бесили. Только внимательный взгляд. Он кивнул мне коротко.

— Я пока внизу с охраной и соседями, — сказал он. — Поднимайся.

— Поняла.

Я пошла к подъезду вместе с ребятами. Лифт поднял нас наверх быстро, но мне показалось, будто мы едем вечность.

На площадке уже кто-то стоял, дверь в квартиру была открыта. Внутри суета. Опера. Криминалист. Свет. Голоса.

Я вошла, на ходу натягивая перчатки, и сразу увидела дорогую квартиру.

Просторная, вылизанная, все на своих местах. Кухня с островом, светлая мебель, модная техника, в гостиной большой диван, столик, тяжелые шторы.

Все это я отметила машинально, как всегда.

Глаз цеплял детали раньше, чем я успевала подумать.

— Алла, тут уже фиксируем, — бросил мне один из ребят.

Я кивнула и пошла дальше.

Сначала взгляд зацепился за женское тело в комнате. Рыжая. Молодая. Лежала у комода в белье и белом халате, который распахнулся на бедрах.

Одна нога подогнута, волосы раскиданы по полу.

И да, на первый взгляд картина была именно такой, как описали по телефону, мол ударилась головой.

Не драка. Не нож. Не выстрел. Просто толкнул — и конец.

Я смотрела на нее секунду, две, три. На этот белый халат. На голые ноги. На рыжие волосы. На темное пятно у головы.

Резко отвернулась и пошла на кухню.

И вот там меня накрыло.

Потому что за столом, в наручниках, сидел мужчина.

Сначала я увидела его руки.

Потом профиль.

Потом повернулось лицо.

И у меня внутри все оборвалось так резко, что на секунду я вообще перестала понимать, где я нахожусь.

Андрей.

В наручниках.

Мой Андрей.

Мой муж.

В квартире любовницы?

Рядом с ее трупом?

У меня в ушах в этот момент будто все отрубило. Голоса стали глухими. Я видела, как кто-то что-то говорит, как рядом двигаются ребята, как следак проходит в комнату, как щелкает фотоаппарат, но это все стало каким-то далеким. Как в тумане.

Я смотрела на Андрея и не могла уложить это в голове. Не могла. Просто не могла.

Потому что измена — это одно. Боль. Унижение. Ярость. Предательство.

Все это я уже пережила.

Все это уже прошло через меня. Но вот это… вот это было уже за гранью.

Я смотрела на его лицо, на его опущенные плечи, на руки в наручниках, на эту знакомую линию челюсти, на его волосы, на рубашку, в которой он, кажется, был еще утром дома… и меня будто разрывало изнутри.

Меня не трясло.

Я не орала. Не рыдала. Я просто в один миг перестала чувствовать почву под ногами.

Он поднял голову.

Увидел меня.

И в его глазах произошло что-то такое, отчего мне стало еще хуже.

Шок.

Стыд.

Ужас.

Он дернулся, будто сам не ожидал, что на этот выезд приеду именно я.

— Алла… — выдохнул он.

И все.

Одно слово.

Мое имя.

И от этого у меня внутри что-то просто лопнуло.

Я не сказала ничего.

Вообще ничего.

Развернулась и вышла.

Просто вышла, потому что если бы я осталась там еще хоть на секунду, я не знаю, чтобы сделала.

Врезала бы ему. Заорала бы. Упала бы. Просто не знаю.

Я шла по коридору квартиры, потом к двери, потом на площадку, и только там поняла, что дышу через раз, а руки у меня ледяные. Лифт я ждать не стала. Пошла к лестнице. Спустилась пролет. Еще один. Еще. И уже где-то между этажами столкнулась плечом с кем-то, так сильно, что сама качнулась в сторону.

Завьялов.

Он схватил меня за локоть, удержал, нахмурился.

— Ты куда? Место преступления!

Я подняла на него глаза и поняла, что у меня, наверное, сейчас на лице написано все. Потому что его выражение изменилось сразу.

— Я не могу, — выдавила я.

— Что значит не могу? — резко спросил он. — Алла, ты с ума сошла? Что случилось?

Я смотрела на него, а у самой в голове все еще стояла эта кухня. Эти наручники. Это лицо. Эта рыжая на полу. Белый халат. И вчерашний чай. И диван. И слова: «Я был неправ». И я, идиотка, которая уже начала думать, что, может быть, еще можно что-то собрать.

— Алла, — уже ниже, жестче произнес Завьялов. — Что случилось? Что за самодеятельность?

Я сглотнула.

Губы не слушались.

Но я все-таки сказала.

— Это мой муж, Руслан.

Он замер.

Я увидела, как на секунду у него меняется взгляд.

А потом договорила, уже почти шепотом, потому что сил на голос у меня не осталось.

— Мой муж сделал этот вызов. Мой муж убил свою любовницу.

Мы поднялись обратно.

зачем я не знаю…

— Сейчас… сейчас, кое что решу и поедем отсюда. — приговаривал Руслан.

Андрей кричал мне вслед, снова увидя мой силуэт в коридоре.

Я услышала только свое имя. Потом еще что-то. «Постой». «Послушай». Голос хриплый…

А у меня в этот момент в голове уже ничего не складывалось.

Я шла к двери и не чувствовала ног. Перед глазами все стояло одно и то же: рыжая женщина на полу, белый халат, распахнутый на бедрах, кровь у головы… и Андрей. В наручниках. За чужим кухонным столом. В квартире любовницы. Мой муж.

Мужчина, с которым я вчера сидела в ресторане и пыталась по кускам собрать хоть какое-то подобие разговора.

Мужчина, с которым вечером мы приехали домой, заварили чай, сели рядом на диван и сделали вид, что, может быть, у нас еще не все потеряно.

И вот сейчас я шла через чужую квартиру и понимала только одно: меня снова обманули.

Только теперь так, что уже даже злиться не получалось.

Слишком страшно. Слишком мерзко. Слишком больно.

— Алла! Да стой ты! БЕРКЕВИЧ!— рявкнул Андрей уже почти в истерике.

Я обернулась.

И в этот момент Завьялов врезал ему.

Я даже не сразу поняла, что произошло. Просто увидела, как голова Андрея дернулась в сторону, как он качнулся, как на губе появилась кровь.

И у меня внутри ничего не екнуло. Вот что самое страшное.

Я должна была испугаться. Должна была хотя бы дернуться. Должна была кинуться: «Вы что творите?!» Но нет.

Я просто стояла и смотрела.

— Позорище, блять, — бросил Завьялов так, будто выплюнул. — Смотри под ноги. Споткнулся, носом приложился. Утырок.

Андрей поднял на меня глаза.

Господи.

Лучше бы не поднимал.

Потому что в этом взгляде было все сразу.

Страх. Стыд. Паника.

И какое-то жалкое, унизительное ожидание, будто я сейчас должна его понять, выслушать и пожалеть.

Может еще и по головке погладить, Андрюша? Ах да… тебя почти погладили только по другой…

права нет у обманщика больше со мной говорить.

Он чудовище…

Лгун и убийца…

Алла

Не было уже ни ревности, ни ярости, ни желания устроить скандал. Только одно огромное, глухое разочарование.

Такое, что даже слез не было.

Я ведь вчера поверила. Не до конца, но поверила хоть немного. Дала себе слабину. Разрешила подумать, что, может быть, он и правда понял, что натворил. Что, может быть, мы еще сможем хоть как-то разговаривать.

Что, может быть, двадцать лет жизни все-таки что-то значат. А он… он после этого поехал к любовнице.

После нашего разговора. Он поехал к ней.

И теперь она лежала на полу…

У меня ладони стали ледяными. Пальцы онемели. Я смотрела на Андрея и не узнавала его. Это был не мой муж. Не тот мужчина, за которого я выходила.

Передо мной сидел какой-то чужой человек. Грязный. Жалкий. Сломанный.

И самое мерзкое — я уже не понимала, что из этого страшнее: то, что он совершил ужасные вещи, или то, что он теперь сидит, наивно пологает, что я должна помочь.

Завьялов подошел ко мне и взял за плечи.

— Пошли отсюда.

Я молчала.

Он чуть сжал пальцы.

— Алла. Пошли.

И я пошла. Потому что если бы осталась там еще на минуту, меня бы просто разорвало. Я бы закричала. Или ударила Андрея сама. Или рухнула прямо на этот паркет рядом с его мертвой любовницей. Завьялов вывел меня в коридор, потом на площадку, потом в лифт. Я не помню, как мы туда зашли. Только помню, как двери закрылись и я увидела свое отражение в металле.

Белое лицо. Пустые глаза. И губы, которые сами собой повторяли одно и то же.

— Я не могу здесь работать… я не могу… я не могу…

У меня тряслись руки. Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони, но это не помогло.

Меня всю мелко вело. Не от страха. От шока. От понимания. От этой дикой, тупой мысли, которая наконец влезала в голову целиком: я вчера дала шанс человеку, который уже жил двойной жизнью до такой степени, что приехал к любовнице сразу после нашего примирения.

Этот человек совершил преступелние, самое ужасное что мог… ладно я.

Он отнял жизнь у девушки. Он лишил ее жизни, такую молодую…

— Я не могу… — повторила я уже шепотом.

— Я понял, — сказал Завьялов.

Я не ответила.

Лифт открылся. Мы вышли на улицу.

Холод ударил в лицо, я остановилась прямо у подъезда и просто уставилась в асфальт. Фонари. Машины.

Рация у кого-то шипит. Ночной двор. Обычная жизнь вокруг. А у меня внутри в этот момент будто кто-то взял и выдрал все, что еще держалось.

У меня подкосились ноги, но я устояла. Только стояла, как прибитая, и не могла даже заплакать.

Все было слишком страшно, чтобы сразу расплакаться.

А у меня их не осталось. Я только смотрела в одну точку и думала: как ты смог, Андрей? Как ты смог?

— Алла.

Я не сразу поняла, что рядом все еще Завьялов.

Он снял с себя куртку и накинул мне на плечи. Я машинально вцепилась в нее пальцами.

— Алла. Ты меня слышишь?

Я повернула голову.

Смотрю на него и понимаю, что он сейчас что-то говорит, смотрит внимательно, держит рядом, а я не могу сосредоточиться.

— Ага, — выдохнула я.

— Пошли. В машину.

Он взял меня за локоть и повел. Я не сопротивлялась. Сейчас я вообще ничего не могла решить сама.

Он открыл дверь, усадил меня на переднее сиденье. Я села и уставилась вперед. На лобовое стекло. На свет фонарей. На силуэты во дворе.

Завьялов сел рядом.

Повернулся ко мне.

— Алла…

Я качнула головой.

— Не сейчас, Руслан. Я не могу. Не надо. Голова… я не…

Сама не понимала, что говорю. Только бы он не начал сейчас ничего спрашивать. Не начал говорить про Андрея. Не начал жалеть. Потому что тогда меня точно прорвет.

Он кивнул.

Завел машину.

И мы поехали.

– Мы не любим тех, кто нас знает, – крутилось в голове. Люди часто ненавидят тех, кто знает их слабости. Она его знала…

Алла

Он привез меня к себе домой, и я поняла это только тогда, когда машина остановилась, а он обошел ее, открыл мне дверь и сказал выходить.

До этого я вообще не смотрела по сторонам. Сидела, уставившись в лобовое стекло, и видела не дорогу, не огни, не город, а только ту кухню.

Тот стол. Наручники на руках Андрея. Его лицо. Рыжую женщину на полу. Белый халат, распахнутый на бедрах. Кровь у головы.

И самое страшное — вчерашний вечер. Вчерашний чертов вечер.

Потому что если бы он просто изменял, если бы я просто узнала, если бы мы просто продолжали жрать друг друга молча, как последние месяцы, мне, наверное, было бы легче. А я ведь сама вчера дала слабину. Сама.

Не давало ни вдохнуть, ни заплакать, ни даже нормально подумать.

— Мы куда приехали?

Когда он сказал: «Ко мне», я сначала даже не поняла, о чем речь. Просто смотрела на него, на подъезд, на этот чужой дом, на его лицо и пыталась сообразить, почему мы не в отделе, не в прокуратуре, не в машине по дороге обратно на место.

А потом до меня дошло.

Я сразу начала твердить про допрос. Про то, что меня сейчас вызовут как жену. Что мне надо ехать обратно. Что я не могу вот так взять и исчезнуть. Что это уже не просто выезд, не просто служба, не просто чужое дело — это мой муж и мой позор.

Но Руслан только отрезал:

— Попозже.

И от этого короткого слова меня почему-то пробило сильнее, чем если бы он начал успокаивать. Потому что он не спорил со мной. Не говорил, что все будет хорошо. Не нес чушь. Он просто видел, что я в таком состоянии не доеду ни до какого допроса.

И, наверное, я сама это понимала, просто не хотела признавать. Если бы он сейчас отпустил мою руку и сказал:

— Езжай, Алла, держись.

Я бы, может, и пошла. Только дошла бы максимум до стены. Или села бы прямо на пол в коридоре отдела и так и осталась там сидеть, пока все вокруг бегают, пишут, оформляют, допрашивают моего мужа.

Когда мы поднялись к нему, меня вдруг шарахнуло воспоминанием так сильно, что я даже остановилась на секунду в прихожей. Как будто кто-то в голове дернул старую пленку, и она пошла сама. Я увидела перед собой не его квартиру, не темную прихожую, не вешалку с пальто, не ключи на полке, а другую женщину.

Ларису Степановну.

Тот допрос я почему-то запомнила слишком хорошо, хотя таких допросов у меня были десятки.

Женщина лет пятидесяти, с красными глазами, с мокрым платком, который она комкала в пальцах, как спасательный круг.

Я тогда сидела напротив нее и спрашивала, когда она поняла, что муж ей изменяет.

И она, почти шепотом, ответила:

— Лет пятнадцать назад.

Пятнадцать. Я тогда внутри аж замерла. Потому что даже мне, насмотревшейся на всякое, это казалось чем-то за гранью. Пятнадцать лет жить рядом с мужиком, который тебе изменяет. Пятнадцать лет просыпаться с ним, ложиться, рожать, стареть, вести дом, растить детей, улыбаться людям, ездить в отпуск — и все это время знать, что он ходит налево.

Я тогда спросила ее, почему она не ушла. Да, грубо.

Но мне нужен был портрет ее мужа.

Мне нужно было понять, почему он дошел до убийства любовницы.

И она тогда смотрела на меня заплаканными глазами и говорила: —А что мне надо было делать? У нас дети. Общий бизнес. Семья. Позор ведь. Когда муж гуляет — стыдно. А когда разводишься — еще хуже. Сразу все вокруг знают: не удержала. Плохая жена.

Я помню, как тогда сидела и жалела ее. По-женски. По-человечески. И в то же время где-то внутри думала, что я бы так не смогла.

Что со мной такого не будет и что я не стану себя хоронить рядом с гулящим мужиком.

И вот теперь я сидела уже не напротив такой женщины, а внутри нее.

Не за столом с папкой.

А на чужом диване, с ледяными пальцами, с трясущимися руками, с мужем в наручниках в голове и с этой страшной, унизительной мыслью: я сама оказалась по другую сторону.

— Когда вы поняли, что муж вам изменяет? — я смотрела в глаза женщине лет пятидесяти.

Лариса Степановна уже не пыталась скрывать своего горя.

Теперь я на ее месте.

И от этого стало так стыдно, что мне захотелось закрыть лицо ладонями. Не потому что я виновата. А потому что жизнь так выворачивает человека, что ты в один день оказываешься именно там, где вчера задавал вопросы другим.

Я села на его диван, и все вокруг было как сквозь пелену. Б

Большая гостиная. Темный диван. Светильник у стены.

Мозг цеплялся за предметы, чтобы не утонуть окончательно.

Руслан ушел на кухню, а я сидела и смотрела в одну точку.

И в голове все шло кусками, обрывками, как сломанный фильм. Лариса Степановна с платком.

Несколько дней ранее.

(Продолжение событий 45 главы)

Андрей

Рыжуля открыла дверь, забрала у меня торт, поставила его на тумбу в прихожей и сразу прильнула ближе, как будто я не после дерьмового дня к ней пришел, а как минимум после месячной командировки.

Рыжая всегда умела вот это — создать у мужика ощущение, что его здесь ждали, что его здесь рады видеть, что он тут не лишний. И вроде бы мне сейчас именно этого и не хватало. Любому нормальному мужику в таком состоянии этого бы хватило, чтобы хотя бы на время отпустил

Она посмотрела мне в лицо, прищурилась, будто считывала по глазам, в каком я сегодня состоянии, и первой же фразой ткнула туда, куда и так болело.

— Ты чего такой? — протянула она, проводя ладонью по моей щеке. — Опять с женой что-то?

Я усмехнулся, но это даже усмешкой назвать нельзя было. Так, кривое движение рта. Потому что ну а что тут скрывать?

По мне, наверное, и без слов было видно, что я приехал не на легком ходу. Снова в себе весь.

— А чего не приезжал-то? Я думала, ты там решил в хорошего мужа поиграть.

Я сел на диван, расстегнул пиджак, с силой провел ладонью по лицу и выдохнул.

— Хотел помириться с женой, ты права, — сказал прямо. — Да только понял, что Алле я уже нахрен не нужен.

И вот как только это сорвалось с языка, внутри меня будто что-то еще сильнее провалилось.

Потому что одно дело — думать это по дороге. Злиться. Накручивать. Обзываться мысленно. Говорить себе, что она ледышка, что она сама уже давно все похоронила.

А другое произнести вслух.

Это была правда. Голая и унизительная.

Рыжая тут же устроилась рядом, прижалась бедром, ладонью прошлась по моей груди, потом по шее, пальцами в волосы полезла.

— Ну что ты так, — мурлыкнула она с улыбкой. — Зато ты мне нужен.

Вот вроде бы простые слова.

Любому другому на моем месте, наверное, сразу бы полегчало. Внутри бы щелкнуло что-то примитивное.

А у меня от этих слов не стало легче. Вообще.

Она мне не она была нужна. Не конкретно она. Мне нужно было заткнуть внутри эту дыру.

Хоть на двадцать минут, чтобы перестать видеть перед глазами Аллу с ее этим лицом и с этим холодом, от которого меня уже натурально трясло.

Рыжая села ко мне почти вплотную, подтянула ногу на диван, халатик разошелся сильнее, и под ним мелькнуло белье.

Красивое.

Подготовилась для меня.

— За маленький бонус в виде похода на массаж, — усмехнулась она, заглядывая мне в лицо, — я тебе делаю вообще все.

Как будто дразнит и уже знает, что я сегодня не из тех, кого надо долго уговаривать.

И, наверное, была права. Потому что я сидел, смотрел на нее и чувствовал, как тело отзывается.

Как бы я ни был злой, как бы ни был вымотанный, как бы ни бесился на Аллу, как бы ни ненавидел сам себя за эту поездку — тело на женское тепло отзывалось всегда проще, чем голова.

Оно не разбиралось, кто прав, кто виноват, кто кого предал, кто кому что предложил.

Оно просто чувствовало близость. Запах. Тепло кожи. Этот взгляд. Это женское «ты мне нужен».

А душа молчала.

Вот что было самое мерзкое.

Тело включалось.

А внутри — пусто.

Она провела ладонями по моей рубашке, ниже, к ремню, и начала расстегивать брюки, не сводя с меня глаз. Сжала мой член.

Я смотрел на нее сверху вниз и вдруг поймал себя на том, что злюсь еще сильнее.

Потому что я ведь реально сюда приехал за этим. За тем, чтобы доказать себе, что я еще могу. Что я еще нужен. Что не все потеряно. Что не одна Алла на свете.

А доказательство какое-то дохлое получалось.

Рыжая скользнула ниже, пальцами прошлась по мне через ткань, и я резко схватил ее за волосы, притянул обратно к себе и впился в губы.

Грубо. Жадно… от желания ее распробовать.

Она ахнула мне в рот, сразу подстроилась, руками в плечи вцепилась, прижалась сильнее.

Рыжая вообще была умная в этом смысле. Не ломалась. Не задавала в такие моменты лишних вопросов.

Она принимала эту мою злость как часть игры. И, наверное, именно это сейчас меня и подталкивало дальше. Потому что дома за мою злость мне прилетало обратно, а тут ее будто ждали.

Я целовал ее так, будто пытался наказать кого-то другого. Страстно прикусывал ее губы, язык завладел ее ртом

Натягивал ее волосы в тугой узел и она только стонала мне в ответ.

Я оторвался от рыжей, тяжело дыша, и она тут же поцеловала меня в шею, ниже, по линии челюсти, по подбородку, как будто чувствовала, что мне мало и меня надо дожимать.

И, наверное, в этом была ее женская чуйка. Потому что да — мне было мало. Катастрофически мало.

Все, что она делала, было правильным. Все, что могла дать чужая женщина мужчине, который пришел к ней после скандалов дома, — она давала. Тепло. Внимание. Игру. Легкость. Готовность.

Ее мокрые поцелуи перешли к паху. И вот она уже ниже. сжимает пальцами моего дружка и дразнит.

И я держал ее за бедра, сжимал сильнее, чувствовал, как она льнет ко мне, как дышит, как подстраивается, как вся уже в этом моменте, а сам понимал: я не проваливаюсь.

Откинулся на спинку дивана, голову назад запрокинул, а она вжималась в меня всем телом, как будто хотела вытянуть из меня эту мужскую реакцию до конца.

И тело, сука, отзывалось. Оно всегда проще. Оно реагировало на ее вес, на ее жар, на ее запах.

Я ладонями прошелся по ее бедрам, сжал, пальцами сильнее впился в кожу, и она только тихо застонала мне в шею, еще крепче прижимаясь.

— Сучка, — выдохнул я ей в волосы.

И почувствовал ее губы на головке своего члена.

— О да, милый.

Андрей

Можно хоть до посинения пытаться заглушить одну женщину другой.

Можно приехать к рыжей.

Можно позволить ей быть рядом.

Можно ловить на себе этот ее голодный, довольный взгляд.

Можно чувствовать, как она хочет тебя.

Можно даже заставить тело включиться.

То ничего это не лечит.

Вообще.

Ни хрена.

И от этого меня в какой-то момент накрыло так, что захотелось просто встать и уйти. Прямо сейчас. Из-под нее.

Она уже скачет на мне, упирается руками в мою грудь и царапает кожу

А я… хочу уйти.

Потому что чем сильнее рыжая старалась, чем жарче становился этот вечер, чем сильнее она ластилась ко мне, тем больнее мне становилось от одной простой мысли:

Я приехал сюда не потому, что хотел ее.

Я приехал сюда чтобы отомстить жене за холод.

И это, сука, было самым жалким, что я о себе сегодня понял.

Рыжая лежала рядом, закинув на меня ногу, и смотрела так пристально, что от этого взгляда внутри только сильнее скребло.

— Почему не приезжал? — спросила она, приподняв голову. — Где пропадал?

Я провел ладонью по лицу, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Отвечать не хотелось.

— Говорю же, жена.

Рыжая медленно села рядом, подтянула халат на груди и уже без улыбки посмотрела мне в лицо.

— Анднюша…

Она подвинулась ближе, провела ладонью по моей шее, по щеке, потом запустила пальцы в волосы на затылке и потянула меня к себе. Я уткнулся лбом в ее висок и на секунду закрыл глаза.

Внутри все равно было пусто. Такое состояние бесило сильнее всего. Лежит рядом красивая баба, мягкая до сих пор, горячая, тянется ко мне, а я сижу с этим сраным камнем внутри и не могу понять, где меня перекосило настолько, что даже удовольствие больше не лечит.

— Ты опять весь там, — шепнула она.

— А где мне быть?

— Здесь. Со мной.

Я смотрел на нее, трогал ее бедро, сжимал пальцы на ее талии, целовал снова, лишь бы хоть что-то пробило эту проклятую пустоту, лишь бы в голове наконец замолчало.

— Все, хватит.

— Что с тобой?

Я сжал ее бедра крепче. Она ахнула, качнулась ко мне, а я уткнулся носом ей в шею и сквозь зубы процедил:

— Пытаюсь хоть что-то почувствовать.

После этих слов мне самому захотелось врезать себе. Честность иногда выглядела грязнее любой лжи.

Я ждал, что она отпрянет, обидится, пошлет меня к черту. Но она только провела ладонью по моей щеке и неожиданно мягко поцеловала в висок.

— Тогда не трахай меня из злости, — сказала она. — Либо будь здесь, либо иди домой уже.

Я поднял голову и уставился на нее.

У меня даже смешок вырвался.

—Дома меня не ждут.

— Да я вижу, — фыркнула она. — У тебя рожа такая, что впору поминальный стол накрывать.

Я все-таки улыбнулся. Впервые за этот вечер по-настоящему.

Она сразу это заметила, тоже усмехнулась и ткнула меня пальцем в грудь.

— Вот. Уже лучше. А то пришел ко мне с лицом человека, которого жизнь обоссала с ног до головы.

— Она так и сделала.

— Значит, вставай и иди отмываться.

— Серьезно?

— Серьезно.

Рыжая слезла с меня, поправила халат и пошла на кухню. Я несколько секунд сидел на диване, упершись локтями в колени, потом поднялся и поплелся за ней.

Она уже звенела тарелками, открывала холодильник, доставала что-то, ворчала себе под нос про мужиков с дурной башкой. Я прислонился к косяку и смотрел на нее молча.

— Чего встал? — обернулась она. — Иди руки мой.

— Есть мне еще рано команды раздавать.

— Да? — она выгнула бровь. — Тогда сиди голодный и дальше ной про жену.

Я усмехнулся и все-таки пошел в ванную. Холодная вода ударила по ладоням, по лицу.

Я поднял голову, встретился с собственным отражением и впервые за долгое время честно себе признался: назад дороги уже не было. Все. Хватит.

Никаких попыток вернуть то, что уже сгнило. Никаких иллюзий. Никаких красивых жестов ради женщины, которая давно вычеркнула меня из своей жизни.

Когда я вернулся на кухню, на столе уже стояла тарелка с горячим, хлеб, вилка, стакан воды. Рыжая села напротив, подперла подбородок кулаком и смотрела, как я ел, будто это и было сейчас самым важным делом на свете.

— Ну? — спросила она через минуту. — Полегчало?

Я прожевал, откинулся на спинку стула и посмотрел на нее в упор.

— Нет.

— Честно.

— Честно.

Она кивнула, встала, подошла ко мне со спины, положила ладони на плечи и коротко сжала.

— Приезжай на днях, расслабимся еще.

— Приеду.

Алла

Прошел месяц.

Целый месяц, а мне до сих пор иногда казалось, что я просто не до конца проснулась и все это сейчас рассыплется, как дурной сон.

Что я открою глаза, а Андрей опять где-то ходит по квартире, ворчит, что кофе закончился, шуршит своими бумагами, собирается на работу, а я злюсь на него за какую-нибудь бытовую мелочь и даже не подозреваю, что совсем скоро моя жизнь пойдет под откос так, что обратно уже не собрать.

Но ничего не рассыпалось. Наоборот.

Андрей сидел в СИЗО и ждал суда.

Я жила одна.

Если не считать Руслана, который то и дело появлялся рядом так, будто чувствовал, когда меня начинало уносить в дурные мысли о том… о самом страшном.

На работе мне дали отпуск. Мое громкое дело забрали.

Завьялов быстро свернул проверку, будто понял, что дальше тут уже не до подписей, не до запятых и не до его прокурорских понтов.

Весь этот месяц я жила будто не в своей жизни, а в каком-то затянувшемся коридоре между прошлым и тем, что еще только должно было окончательно добить.

Я собрала все Андреевы вещи.

Все.

До последней рубашки.

До последнего ремня.

До этой его дурацкой футболки, в которой он валялся дома по выходным.

Я собрала все и отвезла на “дачу”. Сложила в коробки, в пакеты, в чемоданы, будто выносила из дома не вещи, а остатки своей прошлой жизни.

Странное чувство. Я думала, что мне станет легче. Что если его не будет в шкафу, не будет на кухне, не будет в ванной, не будет в прихожей, то и внутри станет просторнее.

Не стало. Просто пусто.

И от этой пустоты еще сильнее било по нервам.

Как будто дом выдохнул вместе с ним, а я осталась в тишине, в которой слишком хорошо слышно свои мысли.

Передачку ему я тоже сделала. Все необходимое собрала. Отвезла. И сама себе потом противна была. Потому что зачем? Для чего?

А как иначе? Я разве могла позволить не поехать? Он мне далеко не чужой человек.

Сколько лет жила с мужиком, столько лет забота вбивается в кости, и даже когда душа уже орет, что хватит, тело все равно помнит, как сложить белье, как выбрать лекарства, как проверить, не забыла ли что-то важное.

Скоро нас разведут.

И его посадят.

Я уже даже научилась думать об этом без истерики.

Не потому что стало не больно. Нет. Больно было так, что иногда хотелось просто лечь лицом в подушку и пролежать весь день, пока не стемнеет. Но это уже была не та боль, которая рвет.

Это была боль, которая сидит внутри тяжелым камнем и не двигается.

Я раньше, если честно, где-то очень глубоко в себе допускала одну мерзкую мысль.

Что, может быть… когда-нибудь… не сразу, не сейчас, не после всего, что он натворил, но когда-нибудь я, может быть, смогла бы простить.

Не забыть. Не сделать вид, что ничего не было. Но простить. Хоть кусочек. Хоть из жалости к нам прошлым.

Хоть ради памяти о том, какими мы когда-то были. Я не говорила это никому. Ни Руслану. Ни себе вслух. Но мысль жила.

Потому что я все-таки любила его когда-то слишком сильно, чтобы вырвать это из себя за один день.

А потом судьба сама сказала: хватит.

Сама поставила точку.

Такую, после которой уже не было никаких «может быть».

Слишком жестокую точку.

Такую, после которой прощение уже не звучит как великодушие, а как издевательство над собой.

Даже открытый брак этот его дурацкий, даже это мерзкое унижение, даже то, как он врал мне в глаза за ужином, сидел напротив, смотрел, наливал вино, подсовывал мой любимый сыр, а сам уже был весь в другой истории — даже это все еще где-то там, в самой глубине, можно было бы когда-нибудь разложить по полкам, проклясть, проплакать и, может быть, пережить.

Но когда после этого всего появляется вот это трагическое осбытие, СИЗО, суд, патологоанатом, заключения, допросы, и ты узнаешь, что он не просто поехал к ней, а что они были вместе до самого конца, что там уже не домыслы, не женская ревность, не мои больные фантазии, а факты… все. Все.

После этого уже ничего не склеивается.

Он мог врать.

Мог не договаривать.

Мог юлить.

Но тело мертвой женщины не врет.

Судмедэксперт не врет.

Патологоанатом не врет.

Слишком много фактов.

Слишком много грязной правды.

И вот от этого мне было больнее всего.

Не от самого суда и не от статьи.

Не от того, что его посадят.

А от понимания, что в тот вечер он сидел со мной за столом и врал.

Или не врал, но недоговаривал так, что лучше бы уже просто молчал.

Он сидел напротив меня, делал вид, что старается, что-то там пытался вернуть, изображал мужа, который одумался, а потом поехал к ней.

До.

После.

Между.

Уже не важно.

Факт в другом.

Он был не со мной.

И в тот момент, когда я, дура, еще хоть где-то внутри допускала, что мы, может, вырулим, что, может, это просто дно, после которого люди как-то отталкиваются, жизнь сама взяла и захлопнула эту дверь так, что только щепки полетели.

Руслан варил кофе.

Я сидела на кухне, завернувшись в халат, и слушала, как шумит чайник, как он что-то двигает на столешнице, как открывает банку, как ставит кружки.

Он меня спасал, но не лез дальше положенного.

Не трогал лишний раз и не заглядывал в глаза с этим мужским желанием все исправить. Не давил.

Просто был рядом.

Иногда оставался ночевать в гостевой, чтобы я не сошла с ума от тишины, от вечных вызовов, от допросов, от бумажек, от этой пустоты, которая сжирает, когда ты одна.

Я была рада, что он сейчас здесь. Очень. Потому что если бы сегодня утром я проснулась одна, я бы, наверное, еще час просто сидела на краю кровати и смотрела в стену.

— Твой кофе, — произнес он, ставя передо мной кружку.

Я подняла глаза. Он сел рядом. Я чуть улыбнулась.

— Спасибо.

Сегодня мы поедем в суд.

Сегодня я должна была услышать приговор.

Я взяла кружку двумя руками, как будто мне надо было за что-то держаться, и вдруг очень ясно вспомнила коллег. Их лица. Их взгляды и удивление.

То, как весь отдел будто разом втянул воздух и замолчал, когда стало ясно, что это не просто семейная драма, не просто измена, не просто мой личный позор, а уголовка.

И это чувство стыда снова пробежало по коже мурашками. Оно не отпускало. Потому что как ни крути, а наша неразбериха, наша гниль, наш брак, его тупость, моя злость, все это стало фоном для чужой трагедии.

И мне было жаль. Очень жаль.

Такая молоденькая девочка, ей еще жить и жить.

И я, как ни пыталась отмахнуться, как ни говорила себе, что это не моя вина, все равно чувствовала — кусок моей вины там есть. Пусть не прямой. Пусть не юридической. Но есть.

— Ты как? — тихо спросил Руслан.

Я смотрела вперед.

— Как будто сейчас судить будут меня, — сказала и сама услышала, как глухо это прозвучало.

Он тяжело выдохнул.

— Алл...

— Да знаю я, — перебила его, потому что если он сейчас начнет меня жалеть, я развалюсь. — Все знаю. Просто... зачем было ехать к ней?

Вот это и было главным.

Не статья.

Не адвокат.

Не СИЗО.

Не сроки.

Зачем.

Зачем ехать к ней, если ты якобы хотел помириться со мной? Говорят, она его шантажировала.

Говорят, он просто хотел уйти.

Говорят, он ее нечаянно оттолкнул.

Ну да.

Как обычно и бывает.

Только вот есть один факт, который не дает мне проглотить даже крошку жалости.

Они были вместе.

Прямо перед этим.

И меня от этого будто изнутри обдает холодом.

Потому что это значит, что весь тот ужин, весь этот спектакль, весь этот его вид «я стараюсь, Алла, я дома, я рядом» — это было ложью.

Или полуложью.

А полуложь, если честно, иногда даже хуже. Меня за нос водили, как дурнушку.

Человек вроде бы и не соврал напрямую, но сделал все, чтобы ты сидела и верила в одно, пока он уже жил совсем другое.

Мне очень больно было от этого осознания.

Очень.

Даже спустя месяц.

Потому что измена — это одно.

А вот сидеть напротив жены, кормить ее ужином, смотреть ей в лицо, а потом ехать спать с другой — это уже не просто измена.

Это какое-то отдельное, мерзкое предательство, от которого потом годами не отмыться.

— Умываться! — приказал Руслан вдруг, будто специально выдернул меня из мыслей. — И поедем!

Я моргнула.

Подняла на него глаза.

Кивнула.

— Да. Давай.

Я встала из-за стола и пошла в ванную. По пути поймала себя на том, что иду как будто по чужой квартире. Хотя все свое.

Все знакомое. Но за этот месяц дом стал другим.

Я включила свет, посмотрела на себя в зеркало и замерла. Выглядела я, если честно, обычно. Даже выспалась. Лицо не серое. Под глазами не так темно. Волосы чистые.

Я собрала их в хвостик, затянула резинку, поправила пряди у висков и долго смотрела на себя.

Снаружи — нормальная. Собранная. Даже приличная.

Хоть сейчас в суд. Хоть сейчас на работу. Хоть сейчас кому угодно в глаза смотри. А внутри — кошки скребут.

Я глубоко вдохнула.

Провела ладонью по щеке.

И поняла только одно.

Сегодня я поставлю в этой истории точку.

Не я даже.

Жизнь уже поставила.

Мне останется только посмотреть на нее и признать, что назад дороги больше нет.

Алла

Не судите, да не судимы будете.

Я не помню, как зашла в этот чертов зал суда.

Вот правда.

Как будто ноги сами дошли, сами переступили порог, сами нашли это место, а я все это время была где-то отдельно.

Это все куда тяжелее, чем я представляла, хотя за этот месяц я успела прокрутить этот день в голове сотни раз.

Мне казалось, я уже все прожила заранее. Каждую фразу. Каждый взгляд. Каждую бумагу на столе судьи. Каждое слово прокурора. Казалось, меня уже нечем добить.

Я ведь месяц жила в этом аду.

Месяц собирала по кускам то, что когда-то называла своей жизнью.

Месяц вытаскивала из шкафов его рубашки. Складывала все в коробки, отвозила на дачу, делала передачки в СИЗО, подписывала пакеты, стояла в очередях, слушала чужие фамилии, чужие статьи, чужое горе.

А потом возвращалась домой и смотрела на стены, где еще недавно жила семья. И каждый день мне казалось, что хуже уже не будет.

Но в зале суда стало хуже. Намного.

Потому что одно дело — читать сухие бумаги, слушать пересказы следователя, кусками вытаскивать правду из материалов.

И совсем другое — увидеть мужа за решеткой.

Мужа. Своего. Того, с кем прожила годы. Того, кому рожала ребенка. И вот он сидел там… за металлической клеткой.

Обросший до невозможности, бледный, с потухшим лицом,, с тяжелым взглядом человека, который уже понял, что назад дороги нет.

И я смотрела на него и никак не могла соединить в голове двух людей. Того Андрея, который сидел со мной за столом в тот вечер и врал мне в глаза, и этого — помятого, обросшего, с опущенными плечами.

Мне стало так плохо от этого раздвоения, что я на секунду подумала: сейчас развернусь и уйду.

Плевать на суд, плевать на людей, плевать на должность, на погоны, на шепот за спиной. Уйду. Но рядом сидел Руслан.

Его ладонь лежала поверх моей руки.

Он ничего не говорил. И этим спасал сильнее любых слов. Просто держал. Просто был рядом. И я сидела. Потому что кто-то в этой истории должен был дойти до конца с открытыми глазами.

Я чувствовала на себе взгляды с самого входа.

Коллеги. Бывшие уже почти свои люди, с которыми я стояла на местах преступлений, с которыми пила кофе в дежурке, с которыми спорила над протоколами, с которыми разбирала чужую грязь и чужие мотивы.

Теперь они смотрели на меня так, будто я сама стала экспонатом. Женщина, у которой муж убил любовницу. Криминалист, которая жила рядом с предателем и ничего не увидела.

Женщина, которая умеет читать чужие лица, но пропустила собственный дом. Мне было душно от этого.

Я поправляла кофту, пальцы цеплялись за край рукава, ладони потели, во рту пересохло, а в голове гудело одно и то же: держись. Только держись.

Дочь не приехала. И я рада, что не приехала. Ей не надо было это видеть. Ей не надо было слушать, как в официальном тоне, сухо, по пунктам, по датам, по часам, по заключениям, раскладывают на части наш брак, его ложь, его измену, чужую смерть.

Это я должна была сидеть здесь. Я выдержу. Я обязана.

И когда судья начал зачитывать материалы, когда пошли формулировки, от которых хотелось вцепиться ногтями в лавку, лишь бы не сорваться, я вдруг поняла одну страшную вещь: все это время какая-то часть меня еще цеплялась.

За воспоминания. За привычку. За те годы. За мысль, что если бы не эта поездка, если бы не та женщина, если бы не шантаж, если бы не тот вечер, если бы не этот взрыв грязи, я, возможно, однажды смогла бы его простить.

Потому что люди иногда цепляются за развалины, лишь бы не признать, что нашей семьи больше нет.

И вот именно в этот момент, под голос судьи, под сухие слова о связи с погибшей, о регулярных встречах, о переписках, о показаниях, о близких отношениях, о том, что они были любовниками, у меня внутри вдруг что-то встало на место.

Без истерики. Без красивых фраз.

Очень трезво. Очень больно.

Судьба сама поставила точку.

И сделала это так, что у меня больше не осталось ни одного повода врать себе.

Это не брак, который можно было еще сшить.

Это уже давно была гниль под красивой скатертью.

А я сидела и делала вид, что у нас просто трудный период. И от этого осознания стало еще хуже, потому что вместе с обидой пришло чувство вины.

Я ведь правда думала: а может, я тоже виновата? Может, упустила? Может, слишком ушла в работу? Может, слишком часто приходила домой выжатая? Может, перестала быть для него женщиной и стала вечным следователем в юбке?

Эти мысли жрали меня весь месяц.

И сейчас, в зале суда, когда озвучивали, что он спал с ней, ездил к ней, обещал что-то, скрывал, путался, лгал, у меня по щекам уже текли слезы от злости на саму себя.

Потому что я все еще пыталась взять часть его греха на себя. Как будто если я признаю свою вину, мне станет легче вынести его подлость.

Он взрослый мужик. Он сделал выбор. Много раз. Снова и снова. И каждый раз возвращался домой. Садился напротив меня.

Ел со мной за одним столом. Смотрел мне в лицо. И молчал.

Когда меня вызвали, ноги стали ватными, но я встала.

Руслан сжал мою руку сильнее, прежде чем отпустить.

Я помню этот жест до мелочей. Помню, как выпрямила спину, как сделала несколько шагов, как на меня повернулись головы, как кто-то шепнул что-то у стены, как за решеткой шевельнулся Андрей. Я не смотрела по сторонам.

Я смотрела прямо. И рассказывала. Все, как было. Без украшений. Без попыток спасти его. Без попыток спасти себя. Про тот вечер. Про его слова.

Про вечер, когда он не ночевал дома.

Про детали, которые добили меня уже позже.

И какая уже разница, в какой именно последовательности он успел унизить все, что у нас было.

В зале стояла такая тишина, что мне казалось, все слышат, как у меня стучит в висках.

Но в какой-то момент мне стало все равно. Абсолютно. Я вдруг ясно поняла: кто бы что потом ни сказал, кто бы как ни посмотрел, кто бы ни шептался в коридорах, это мелочь.

Пыль. Я могу уволиться. Могу перевестись.

Могу вообще уйти к черту из этой системы. Все это решаемо. А вот то, что мой муж лишил жизни человека — случайно, в ярости, в ссоре, в попытке вырваться, уже не важно — с этим ничего сделать нельзя.

Девушку уже не вернуть. И как бы я ни злилась на нее, как бы ни презирала эту связь, как бы ни было мне мерзко от самого факта их отношений, она мертва. А он жив. И он сидит за решеткой.

Когда я закончила, судья что-то уточнил, адвокат задал пару вопросов, прокурор записал, кто-то листал бумаги, а я уже почти ничего не слышала.

Я повернулась к нему сама. Никто меня не просил.

Никто не ждал этого. Наверное, Руслан в этот момент даже напрягся, потому что он знал: я могу сорваться.

Могу наговорить все, что копилось месяц. Могу унизить. Могу плюнуть. Могу добить. И, может быть, часть меня даже хотела этого.

Но когда я увидела его лицо вблизи, весь этот потухший взгляд, эту заросшую бороду, этот стыд, эту грязь, это полное разрушение, у меня из груди вышли совсем другие слова.

Те, которых я сама от себя не ожидала.

Я смотрела на него и плакала уже открыто, не пряча слез, не вытирая их сразу, потому что сил на это не было, и сказала хрипло, с трудом, через ком в горле:

— Я тебя прощаю.

В зале кто-то шевельнулся. Я услышала это краем сознания, но мне было все равно. Я смотрела только на него.

— И прости меня… за то, что я не смогла сохранить наш брак. За то, что все докатилось до этого.

Слезы катились по щекам одна за другой, голос дрожал, но я не отвела взгляд.

— Я тоже виновата в том, что у тебя появилась любовница. Прости меня.

И вот после этих слов мне стало так тяжело, что я едва устояла на ногах.

Потому что это была самая страшная правда обо мне на тот момент: я все еще любила этого человека настолько, что даже в день его приговора искала в себе вину за его предательство.

И одновременно я уже знала, что назад дороги нет.

Прощение…не значит вернуть. Прощение…не значит оправдать. Прощение и не значит снова стать женой.

Это было прощание.

И когда я повернулась обратно, чтобы вернуться на свое место, я уже понимала: сегодня я хороню не только свой брак.

Сегодня я хороню ту женщину, которая до последнего верила, что еще можно что-то спасти.

Алла

Прошло полгода.

И, как бы дико это ни звучало для той Аллы, которая сидела в суде и думала, что больше уже никогда не сможет жить по-человечески, меня все-таки отпустило.

Не в один день.

Это не было каким-то чудесным утром, когда я вдруг проснулась и поняла, что больше не болит.

Болело еще долго.

Накрывало по ночам. Выламывало внутри на пустом месте. От чужой фразы. От мужской рубашки в магазине. От знакомого одеколона в лифте.

От вида семейной пары за соседним столиком. От писем. От воспоминаний. Да и от чувства вины, которое так и норовило снова вцепиться в горло и напомнить, что в той истории я тоже где-то упустила, где-то промолчала, где-то поздно увидела.

Но время все же сделало свое дело.

Как оказалось, даже у самого темного туннеля есть конец.

Просто до него надо дожить, дотерпеть, доползти, иногда на зубах, иногда с пустой головой, иногда на злости.

И я дожила.

Я не бросила Андрея. Не смогла.

И, наверное, уже никогда не смогу до конца вычеркнуть его из своей жизни, как будто этих лет не было.

Я отправляла ему передачки, помогала чем могла, собирала все необходимое, отвечала на редкие письма.

Он иногда писал сам. Коротко. Сдержанно. Без прежней бравады. Рассказывал, как там, что дали, с кем сидит, как проходит день, кто из знакомых передал сигареты, как у него болит спина, как он вдруг начал ценить самые обычные вещи, о которых раньше даже не думал.

Я читала это все уже без того ужаса, который рвал меня по швам раньше. С тяжестью, да. С жалостью, да.

С памятью, от которой никуда не денешься. Но уже без той боли, от которой не находишь себе места.

Я простила его тогда в суде.

И, видимо, сама себе дала этим шанс выбраться.

Потому что жить с вечной ненавистью, то это все равно что каждый день заново пить яд и ждать, что умрет кто-то другой.

А Руслан… Руслан остался рядом.

И вот это до сих пор иногда кажется мне самой странной и в то же время самой правильной вещью из всего, что со мной случилось за последнее время.

Казалось бы… какая-то интрижка с сайта знакомств.

Какая-то глупость взрослой уставшей женщины, которая в один момент устала быть правильной, устала быть сильной, устала быть железной и позволила себе выпить кофе с мужчиной, от которого внутри что-то дрогнуло.

Сначала это и правда было только кофе.

Потом его короткие сообщения.

Потом его молчаливое присутствие рядом в самые страшные дни, когда мне хотелось выть. Потом гостевая комната.

Потом его ладонь на моей спине, когда я срывалась. Потом его злость, когда он видел, как я снова копаюсь в том, что уже не исправить.

Потом его дурацкие шутки, от которых я через силу начинала улыбаться.

А потом как-то так вышло, что мы уже собирали мои вещи, обсуждали продажу квартиры, спорили, куда ставить мои книги, ругались из-за кружек, из-за полок, из-за того, что у него все лежит педантично и бесит меня до зубовного скрежета, и в какой-то момент я вдруг поняла: я уже живу у него.

Мы продали нашу с Андреем квартиру. Это решение далось мне тяжело.

Я прощалась с ней, как с еще одним куском прежней жизни.

Но держаться за стены только потому, что когда-то в них было хорошо, я больше не хотела.

Деньги я поделила в основном между собой и Катей. Доля Андрея осталась в домике за городом. Тот самый домик типо дачи.

Я решила, что буду иногда туда приезжать, смотреть, чтобы все было в порядке, чтобы участок не зарос окончательно, чтобы крыша не поехала, чтобы память не превратилась в развалины.

Но пока до него руки не доходили. И, если честно, душа тоже. Слишком много всего было за эти месяцы.

Слишком много нового. Слишком много старого, что приходилось отпускать по кускам.

Сейчас весна. Праздники.

Город ожил, люди куда-то несутся с цветами, пакетами, куличами, шариками, детскими костюмами, а у меня сегодня с самого утра был утренник у внучки.

Господи, если бы кто-то год назад сказал мне, что я буду стоять в актовом зале с телефоном в руках, с глазами на мокром месте, и снимать, как моя маленькая девочка в смешных белых колготках и с огромным бантом старательно танцует, я бы, наверное, только криво усмехнулась.

А сегодня стояла и смотрела на нее, и в груди разливалось такое чувство, от которого хотелось и смеяться, и плакать одновременно.

Катя, конечно, переживала больше ребенка.

Дергалась, поправляла ей платье, шептала что-то в ухо, суетилась, а я только улыбалась и говорила, что все пройдет отлично, потому что у нашей девочки характер уже сейчас такой, что еще всех там построит.

После утренника мы втроем немного погуляли, потом посидели с Катей и зятем в кафе.

Я смотрела на дочь и вдруг ловила себя на мысли, что она тоже стала какой-то другой. Взрослее. Мягче и тише в оценках. Меньше категоричности, более внимания ко мне. Хотя у нас итак всегда были хорошие отношения.

Мы болтали о ерунде, смеялись над внучкой, которая требовала еще мороженое, хотя уже перемазалась с головы до ног, и в какой-то момент я поймала себя на том, что сижу и просто живу.

Не анализирую. Не копаю. Не жду подвоха. Не прислушиваюсь к себе каждую секунду.

Просто сижу в кафе с дочерью, зятем и внучкой после детского утренника. Обычный день. Обычная семья.

И от этой простоты вдруг стало так хорошо, что я даже испугалась спугнуть это чувство.

Домой я ехала уже под вечер, уставшая, но в каком-то хорошем, тихом для самой себя настроении.

Поймала себя на мысли, что Руслан, мой Павлин, наверняка сейчас доклеивает эти чертовы обои в гостиной, которые меня раздражали уже месяц.

Он уперся, как баран, что “раз уж делаем — делаем нормально”, и теперь третий день после работы возился с этими стенами от выравнивания до панелей, материл, психовал, спорил с мастером, потом решил, что сам лучше знает, как надо, и, конечно же, полез переделывать.

Я уже заранее улыбалась, представляя, как он стоит там весь важный, с серьезным лицом, будто минимум государственную границу перекраивает, а не кусок стены в квартире.

Открыла дверь, зашла и так и замерла на пороге. Стоят. Он и друг его.

У обоих на головах шапки из газет, как у двух взрослых идиотов.

У обоих в руках по бутылке пива и у обоих лица такие довольные, будто они не обои клеили, а подвиг совершили.

Ой…

В гостиной бардак, рулоны у стены, стремянка посреди комнаты, куски старых обоев на полу, запах клея, инструменты, и эти двое смотрят на меня с таким видом, словно ждут оценки комиссии.

Я уставилась на них пару секунд, потом все-таки рассмеялась.

Так, что даже сумку пришлось на пол поставить. Руслан сразу расплылся в своей довольной ухмылке, той самой, от которой меня до сих пор иногда подбрасывает то ли от раздражения, то ли от удовольствия.

— Ну и мне наливайте, — сказала я, скидывая туфли.

— О, хозяйка пришла, — важно выдал его друг, а Руслан уже шагнул ко мне, забрал сумку и коротко поцеловал в висок.

И вот именно в такие моменты меня накрывало пониманием, насколько сильно изменилась моя жизнь.

Потому что еще недавно я заходила домой и боялась тишины. Боялась вещей. Боялась собственных мыслей.

А теперь…

С работы я перевелась. Остаться там, где каждый угол напоминал о том, что случилось, я уже не смогла. Слишком много взглядов. Слишком много шепота. Слишком много воспоминаний.

Слишком много людей, которые вроде бы и сочувствуют, а все равно смотрят уже иначе. Но профессию я оставить не смогла.

Как бы тяжело ни было, как бы ни выбивали меня иногда из колеи сны, как бы ни приходилось по утрам сидеть на кровати и приходить в себя после очередного кошмара, где снова коридоры, допросы, бумаги, решетка, суд, крики, я все равно не смогла уйти.

Это моя работа. Я посвятила ей жизнь.

Завтра у меня смена. И я уже почти без дрожи думаю об этом. Почти. Иногда прошлое еще цепляет за шиворот.

Иногда какой-нибудь протокол на столе заставляет пальцы замереть.

А иногда я просыпаюсь среди ночи и долго лежу, уставившись в потолок, пока Руслан рядом сопит так, будто у него в жизни нет вообще ни одной проблемы, и мне хочется одновременно его придушить за это и прижаться к нему сильнее.

Но жизнь все равно налаживается. По кускам. По сантиметру.

Через быт, через усталость, через ремонты, через детские утренники, через кофе утром, через дурацкие споры, через ругань на кухне из-за того, что кто-то опять криво заполнил документы.

И я рада, что Руслан оказался рядом. Не тогда, когда все было красиво и легко.

А тогда, когда от меня самой мало что осталось. Вот это, наверное, и есть самое важное.

Хотя бы сейчас я уже могу признаться себе честно: у нас и правда может получиться хорошая семья.

Со швами, с трещинами, с двумя взрослыми характерами, которые иногда готовы перегрызть друг другу глотки из-за того, кто лучше знает, как заполнять чертов протокол, потому что он, конечно, уверен, что его вариант единственно верный.

Ага. ЩАС!

А я, конечно, считаю, что он выпендривается и лезет не в свое дело. Мы ругаемся. Еще как. Он может вывести меня за пять минут.

Я могу довести его до белого каления одним взглядом.

Он ворчит, что я слишком дотошная. Я ворчу, что он самодовольный павлин.

Он бесится, когда я лезу в его бумаги. Я бешусь, когда он трогает мои заметки. Но при всем этом я вдруг поняла, что успела к нему прикипеть.

Не той юной, слепой любовью, от которой сносит крышу и кажется, что без человека ты умрешь. Нет. Здесь все иначе. Взрослее. Тише внутри. Надежнее.

Мне с ним хорошо… я хочу возвращаться домой.

Еду обычно и мне хочется открыть дверь и знать, что он там.

Пусть злой. Пусть уставший. Пусть с очередной гениальной идеей, как надо переставить мебель, потому что он, видите ли, так “видит пространство”.

Пусть с этим своим пивом, газетной шапкой и криво приклеенными обоями.

Моя жизнь, которую я не ждала, не загадывала и уже почти перестала для себя хотеть.

Я хочу эту обычную… человеческую жизнь.

И, наверное, после всего, что со мной случилось, мн нужно просто спокойствие…

Это мой хэппи энд. И я им довольна.

Андрей

Я вышел через четыре года.

Четыре года… это много.

Достаточно, чтобы у тебя отвалилось все лишнее. Вся дурь. Весь мужской гонор.

Все это тупое чувство собственной правоты, когда тебе кажется, что ты взрослый, умный, сильный, а на деле ты просто самодовольный идиот, который думает, что ему все сойдет с рук.

Четыре года — это срок, за который ты успеваешь пересмотреть каждое свое слово, каждый взгляд, каждый вечер, каждый выбор, который привел тебя туда, куда ты сам себя загнал.

И если кто-то вдруг решит меня пожалеть, то не надо.

Не надо ни секунды. Я сам виноват. Полностью и целиком.

До последней точки… в всем, что произошло.

В том, что разрушил свой брак. В том, что предал женщину, которая прожила со мной лучшие годы. В том, что врал ей в лицо. В том, что, сидя за одним столом, уже тащил за собой чужую грязь. Виноват и в том, что допустил связь на стороне.

В том, что полез туда, куда взрослый мужик вообще не должен был лезть. В том, что одна дурацкая ложь потянула за собой вторую, третью, десятую, а потом уже стало поздно что-то останавливать.

И в том, что в итоге умер человек.

Я приехал и хотел наверное поставить точку, а она начала мол что будет шантажировать и с женой мне не быть. Я разозлился. Начал кричать.

Она принялась выгонять из квартиры, я стал ей угрожать, что быстренько ее притон и что даже мой друг знает, что она сюда всех водит, знаю и я чья она любовница из высших чинов и что я сам тогда их женам быстренько информацию выдам.

Она накинулась, давай меня царапать, бить по груди и спине кулаками, обзывать, что я ничего не докажу, я ее оттолкнул сумасшедшую. А дальше вы знаете.

Из-за моих решений. Из-за моей слабости.

И вот это наказание никуда не девается даже после того, как срок закончился.

Я стоял сейчас на участке с граблями в руках и проводил ими по грядкам вдоль.

Сгребая прошлогоднюю сухую траву, мелкие ветки, все, что зима оставила после себя.

И в какой-то момент поймал себя на мысли, что мне это нужно больше, чем я сам себе готов признать. Руки в земле. Спина ноет. Пальцы в мозолях и от этого легче.

Потому что работа руками вообще очень хорошо лечит голову. Когда внутри слишком много того, что уже не исправить, полезно делать то, что исправить можно. Если перекосило калитку, то выровняй. Если сгнила доска, то оторви да замени.

Если участок зарос, то расчисти.

Я за эти четыре года слишком хорошо понял одну вещь: жизнь очень любит простые правила, а я сам когда-то зачем-то решил, что умнее этих правил.

Что можно чуть-чуть соврать. Чуть-чуть скрыть. Чуть-чуть пожить для себя. Чуть-чуть урвать. Чуть-чуть успеть и там, и здесь. А потом оказывается, что это «чуть-чуть» сносит к черту все. Семью. Репутацию. Дом. Уважение дочери. Сон. Самого себя.

Поэтому теперь я живу проще. Гораздо проще.

Встал — работай. Есть дело — делай. Сказал — отвечай. Пообещал — выполняй. Никаких двойных жизней. Никаких мутных схем. Никаких оправданий. Поздно я до этого дошел, конечно. Но хоть дошел.

Домик за городом я сейчас облагораживал. Алла сюда иногда приезжала, за эти годы все поддерживали в порядке, чтобы он совсем не развалился, и я это видел.

Видел аккуратно сложенные вещи. Видел, что участок не брошен. Катя иногда заглядывала. И мне от этого каждый раз было и больно, и стыдно одновременно.

Потому что даже после всего, что я натворил, меня не вычеркнули до конца и не оставили гнить в прошлом.

Мне оставили этот кусок жизни. Этот домик. Этот двор. Этот шанс хотя бы здесь что-то сохранить.

И я за него держался. Мне хотелось, чтобы тут было идеально.

Не просто прибрано и типо просто сносно.

А так, чтобы можно было привезти сюда дочь с внучкой и не чувствовать, что они приехали к какому-то обломку прежнего Андрея, который живет среди старья и пыли.

Я хотел, чтобы моя малышка… а для меня она малышка, даже если уже носится в садике быстрее всех и трещит без остановки — могла выбежать во двор и радостно закричать.

Чтобы у внучки было место для игр. Чтобы она могла босиком по траве, если захочет. Чтобы в песочнице лежали формочки и чтобы качели не скрипели.

Я хотел, чтобы дед не выглядел жалким.

Да, именно так.

Потому что я слишком долго был жалким, просто сам этого не понимал. А сейчас мне важно было быть для них нормальным. Полезным. Надежным.

Тем, к кому можно приехать в выходной, а не тем, о ком вспоминают с тяжелым лицом и с оговоркой: «Ну, это твой дед…во сто шуб одет, такой мудила…»

Песочницу я собрал сам и возился с ней два дня. Представляю, как она будет там сидеть, копаться в песке и командовать мной.

И вот ради таких простых картинок, оказывается, тоже можно держаться.

Раньше я жил так, будто впереди бесконечность.

Будто все успеется и семья никуда не денется. Думал жена потерпит, дочь поймет и совесть заткнется.

А потом жизнь очень доходчиво объяснила мне, что ничего никуда не ждет.

Все ломается сразу. И собирать потом приходится по щепкам.

Через месяц после того, как я окончательно втянулся в эту новую, медленную жизнь, мне приглянулась продавщица в нашем местном магазине.

Тамара. Взрослая женщина, почти моего возраста. И в ней сразу не было вот этого — пустого. Она не строила глазки.

Не лезла с жалостью и не пыталась выведать подробности, хотя, конечно, у нас в поселке все всё знают.

Там один чих и уже через три дома обсуждают.

А тут бывший сиделец… Но она вела себя так, будто перед ней просто человек, который пришел за хлебом, молоком и гвоздями.

И мне это в ней понравилось сразу. Очень. Я сперва сам над собой усмехался.

Ну куда тебе, Андрей? Какие тебе женщины? Сиди и землю копай. Но жизнь, как оказалось, иногда умеет и после наказания подкинуть что-то хорошее.

Шанс.

Потом я узнал, что она вдова. И, наверное, вот в этом и была наша первая точка соприкосновения…в том, что оба уже были битые.

Оба уже знали цену тишине и цену чужому отсутствию.

Цену пустой стороне кровати. Цену воспоминаниям, которые приходят без спроса.

Я начал ей помогать: то мешки донесу, то замок починю. То в сарае полку прикручу. То машину посмотреть. То снег откинуть, пока он еще лежал. И я ведь сначала сам себе это объяснял очень просто: ну а что такого? Женщина одна. Надо помочь.

Но потом понял, что мне самому это нужно.

Мне нужно было снова быть мужчиной в нормальном смысле этого слова.

Не тем, который прется от своей власти и от ощущения, что ему можно больше. А тем, который приехал, починил, донес, сделал, не трепался, не врал, не обещал лишнего.

И когда Тамара однажды поставила передо мной контейнер с пирожками и сказала:

— Бери. С картошкой. Ты же любишь…

Я сначала даже не нашелся, что ответить. Потому что за четыре года я отвык от таких мелочей. От заботы без подвоха.

От того, что кто-то просто подумал о тебе и что-то сделал. И мне тогда так сдавило горло, что я потом еще полдня ходил по участку как дурак, ел эти пирожки и думал, сколько всего человек сам себе может запретить, если однажды очень сильно наломал дров?

Через два месяца мы съехались.

Без идиотских обещаний. Без «любовь до гроба».

Мы оба уже взрослые люди. Мы оба слишком много потеряли, чтобы играть в подростков. Просто в какой-то момент стало понятно, что так правильно. Она стала оставаться. Потом я у нее. Потом вещи.

Потом кружка рядом с моей.

Потом халат в ванной.Потом спор о том, где должны лежать полотенца. Потом общий список продуктов.

Потом я уже ругался, что она снова купила слишком много муки, а она ворчала, что я опять тащу в дом какой-то хлам «вдруг пригодится».

Страшно поверить, что мне еще можно вот это.

После моего прошлого начинаешь долго жить с ощущением, что на нормальную жизнь ты уже права не имеешь.

Думал я, что максимум, на что ты можешь рассчитывать, — это одиночество, работа, наказание и редкие визиты дочери из чувства долга.

А потом оказывается, что если ты правда сделал выводы, если правда перестал быть тем, кем был, жизнь иногда все-таки отпускает поводок.

С Аллой у нас тоже все изменилось. И, наверное, это одно из самых важных для меня.

Мы не стали друзьями. И вряд ли когда-нибудь станем.

Слишком много между нами лежит. Слишком много всего, что не выкинешь. Слишком много боли, вины, стыда, разрушенного.

Но мы сохранили человеческие отношения. И я до сих пор считаю, что это больше, чем я вообще заслуживал.

Алла с Русланом. Катя. Зять. Внучка. Я с Тамарой. И вот мы уже иногда ездим вместе на праздники.

Сначала было неловко. Еще бы. Первые встречи вообще были тяжелыми.

Я видел, как Алла смотрит. Видел, как Руслан держит себя в руках. Видел, как Катя напряжена. Замечал, как зять не понимает, куда девать глаза, Тамара старается не лезть лишний раз в разговор.

И каждый такой раз я внутренне собирался, как перед допросом. Но время и здесь сделало свое. Где-то пошутили. Где-то промолчали. Где-то перевели тему. Где-то внучка влетела с криком и разрядила все лучше любого психолога.

И теперь вот Новый год будем праздновать все вместе. До сих пор сам не верю, если честно. Но это правда. И от этой правды мне становится очень тихо внутри.

Потому что я знаю цену тому, что между нами теперь нет вражды.

Аллу я когда-то очень сильно обидел. Сломал ей жизнь. Лишил ее чувства дома, безопасности, уважения к самой себе.

И это я понимаю сейчас куда яснее, чем понимал тогда, когда еще пытался юлить, оправдываться, путаться в словах, делать вид, что все не так страшно. Страшно. Очень.

Я видел ее на суде.

Видел, как она держалась. Видел, как она плакала. И слышал ее слова. Ее прощение.

И это прощение, если честно, ударило по мне сильнее любого срока.

Сейчас я доживаю свой уже отведенный жизнью срок по-другому.

Сколько там мне осталось — бог знает. Год. Десять. Двадцать. Может, меньше. Может, больше. Но я больше не хочу прожигать это время и не хочу делать вид, что мне все должны.

Я не хочу рваться за какими-то дешевыми удовольствиями, после которых потом смердит на всю жизнь. Я хочу прожить остаток по-человечески.

И я знаю одно точно.

Теперь я другой.

И теперь я ценю тех, кто ценит меня.