Сознание всплывает резко. Без предупреждения. Как удар током. Силюсь открыть глаза. Веки будто свинцом налиты. Наконец получается, и… Ничего не вижу перед собой. Совершенно ничего.

Темнота.

Густая, вязкая. Как нефть, пролитая в глазницы. На голове что-то плотное. Кажется, мешок.

Тело дёргается — и тут же замирает. Руки, ноги связаны. Настолько туго, что даже нет шанса пошевелить пальцами. Холод пробегает по позвоночнику, как лезвие ножа.

Где я?..

— Всё идёт по графику, синьор Герреро. Ваш заказ будет у Себастьяна с минуты на минуту. Уже подъезжаем к пристани, — говорит кто-то. Мужчина. Голос сиплый, уверенный. Без капли сомнения. — Сеньор Герреро, беспокоиться не о чем. Девчонка у нас. Целая.

Заказ?.. Девчонка?.. Это про меня?..

Немного придя в себя, понимаю, что, похоже, мы едем в автомобиле. Доносится звук мотора и ощущается вибрация, как будто движемся по каменистой дороге.

«Пристань»… Он сказал — пристань. Но зачем меня туда везут?..

В памяти вспыхивает воспоминание.

Вечеринка. Смех. Громкая музыка. Сад. Я вышла подышать… И всё. Провал. Как будто меня выдернули из жизни одним движением.

Грудь сжимается. Пульс в висках стучит как молот.

— Рад стараться, синьор Герреро. До связи, — звонок прерывается.

Машина резко тормозит. Меня бросает вперёд, лоб врезается в спинку сиденья.

— Очнулась, шмара? — шипит голос с явным мексиканским акцентом. Он разговаривает со мной чудовищном английском: — Что-то рановато ты проснулась. Надо было вколоть тебе двойную дозу. Не дёргайся, сиди тихо. Понимаешь, что я говорю?

— Прекрасно понимаю, — бросаю зло, сразу перейдя на испанский.

Он ухмыляется. Наверное, удивлён моим познаниям.

Судя по звукам, он один. Значит, шансы есть. Хоть какие-то.

— Куда вы меня везёте?

Вместо ответа он снова бьёт по тормозам. Я срываюсь вниз. Ударяюсь об пол. Плечо прошибает боль.

Тут же раздаётся хохот:

— Ох, прости! Совсем не хотел доставлять тебе неудобств! — вот же козёл, издевается.

От страха я вся сжимаюсь в комок. Похоже, меня украл не просто псих, а настоящий садист. Он явно получает удовольствие от своих измывательств.

Машина останавливается окончательно. Наступает тишина — липкая, жуткая. Слышен щелчок двери. Затем — другой, с моей стороны.

Резкий толчок. Невидимый похититель хватает меня.

— Отпустите! Что вы творите?!

— Заткнись!.. — его голос срывается.

И вот тогда…

Тогда он произносит это имя:

— Заткнись, Тереза! Или как ты там себя именуешь? Терри?..

Воздух разом покидает лёгкие.

Меня зовут не Тереза. И не Терри.

Но я знаю ту, что носит это имя. А это значит, всё гораздо хуже, чем я думала.

За двенадцать часов до похищения…

—

— Если через тридцать секунд у меня не будет кофе, клянусь, сброшу кого-нибудь с балкона! Евангелина, ты первая в очереди!

Конечно, Терри проснулась в роскошной спальне с видом на бирюзовую лагуну на жемчужном побережье Канкуна, с головной болью и яростью в глазах. Вчера был клуб, текила, фотографы, безумный танец босиком на барной стойке. А сегодня — день фотосессии и последних приготовлений к её вечеринке. Двадцать лет, и мир у её ног. Почти.

— Бегу! — отозвалась я и влетела в номер, держа поднос с дымящимся латте на фисташковом молоке.

Терри схватила чашку, сделала глоток, поморщилась и указала обратно:

— Горько. Как мои бывшие. Переделай.

— Это уже третий, — пробормотала я, но Терри и слушать ничего не хотела. Она рухнула обратно в подушки и прикрыла глаза ладонью.

Пять визажистов, три стилиста, два ассистента, одна личная помощница — и всё равно «звезда» не встаёт с постели. Типичный день.

Если честно, я — то есть Евангелина — всё ещё не понимала, как попала в эту реальность. Моя мама всю жизнь проработала горничной у родителей Терри — Пенелопы и Андреа Мартинес, и всё моё детство прошло в их доме, в одном из фешенебельных районов Лос-Анджелеса.

Мы с Терезой росли вместе, почти ровесницы — я всего годом младше. Потом я уехала учиться на юриста в нью-йоркский колледж. Мама своими заработками у Мартинесов смогла обеспечить мне будущее. А Терри решила стать «поющей сенсацией», подалась в шоу-бизнес, и уже, можно сказать, преуспела в этом деле.

Её последний хит — «Мой мачо-абьюзер», со всей вот этой новомодной дурацкой романтикой в стиле dark romance — вошёл в двадцатку самых популярных композиций в музыкальных чартах США и некоторых стран Латинской Америки. В общем-то, неплохой результат для певицы, которая даже толком петь не умела и никогда этому не училась.

Когда я изредка приезжала к маме, Тереза не упускала случая напомнить, что мы ведь с ней «почти лучшие подруги». А в этот раз практически со слезами на глазах уговаривала меня поехать вместе с ней в Мексику. «Развлечься», как она выразилась. И не просто так — Терри предложила мне деньги за наш «дружеский трип».

В деньгах я, конечно, нуждалась. Не в маминых, а в собственных. Решила не упускать возможность немного заработать на каникулах — стать «подружкой для Терри» на две недели, что автоматически означало быть ей не просто помощницей, а чем-то вроде няни, личного барометра, носильщицы, секретаря и жилетки для слёз в одном лице.

Когда-то я правда воображала, будто мы с Терри не просто подруги, а настоящие сёстры. У нас схожие черты лица, и волосы почти одного оттенка, только мои натуральные, а её — тщательно выведенные в салоне. Но теперь я смотрела на вещи реально: Тереза Мартинес — восходящая поп-звезда, а я — человек, который знает, где лежит её антигистамин, сколько сливок нужно налить в её латте, и как уговорить её сесть в грёбаную машину.

— Эва, ты хоть понимаешь, что у меня трагедия? — снова заговорила Терри.

— Прости, какая? — аккуратно уточнила я.

— Как какая?! — взбесилась моя подопечная. — Мы расстались с Аурелио! Он просто конченный! Назвал меня вчера «дикой кошкой». Что это вообще значит?!

— Э… кошки — милые, — попыталась я смягчить ситуацию.

— Дикие! — отрезала она. — Он думал, что это сексуально. А я думаю, что пора ему пожелать Hasta la vista, baby.

— То есть свадьбы не будет?

— Нет. Да. Я не знаю. Мне надо подумать. В тишине. Без этих всех фотосессий. Без людей. Без этого чёртова латте!

Я молчала. На опыте знала: если подождать две минуты, Терри забудет, о чём злилась.

— А у тебя парень есть? — спросила она неожиданно.

— Что?

— Ну… мужчина. Должен же быть кто-то?

— Ну… как бы… есть.

— Ну, хоть секс нормальный?

Я покраснела. Даже при том, что привыкла к её вопросам — разговоры на такие личные вещи всё равно не воспринимались нормальными.

— Не твоё дело, — пробормотала я.

— Значит, скучный, — заключила она. — Понятно.

Наступила тишина. Терри вдруг уткнулась лицом в подушку и простонала:

— Мне нужно на пляж. У меня через час съёмка. Но я не могу. Я физически не могу. Эти вспышки, песок в обуви, фальшивые улыбки…

И вдруг она обернулась и посмотрела на меня пристально:

— Слушай… А давай… ты пойдёшь вместо меня?

— Чего?.. — я чуть не выронила поднос.

— Ну, ты ведь похожа на меня. Наденешь очки, шляпу. Чуть подправим волосы. Фотографу же всё равно, кого снимать. Потом отфотошопят, и будет просто не отличить.

— Терри…

— Я серьёзно, — перебила Тереза. — Мне нужен хотя бы час сна. Пожалуйста, Эва. Это даже весело. Ты же всегда говорила, что хочешь попробовать почувствовать, как это — быть на моём месте, быть звездой. Ну, вот — шанс.

Я смотрела на неё, не зная, смеяться или убегать.

— Не говорила я такого, — пробормотала себе под нос.

Терри предпочла меня не услышать:

— Ну, пожа-а-алуйста, Эва! — взмолилась она, переходя на плаксивые нотки.

— Только один сет, — всё-таки сдалась я. — И ты мне потом покупаешь мороженое. Самое дорогое в Мексике.

— Договорились, — усмехнулась Терри и швырнула в меня свои солнцезащитные очки.

Я поймала их на лету.

Разумеется, тогда я понятия не имела, что этот «один сет» окажется началом того, что перевернёт наши жизни.

Вот бы немного отмотать жизнь всего на пару дней. Даже на какие-то часы… Многое бы я отдала за такую возможность.

И тогда, может быть, послушалась бы свою интуицию, которая буквально орала: «Эва, не делай этого! Не смей!». Или хотя бы нашла в себе смелость сказать Терри чёткое и однозначное «Нет», когда она предложила заменить её на съёмке.

Боже, что за бред вообще...

— Гениально! — восхитился фотограф, когда я появилась на пляже в очках и шляпе, изображая «звезду». — А то я уже думал, что мы тут будем ракушки фотографировать. Ты, главное, не нервничай. Сейчас ракурс подберём, и будет вау! Никто в жизни не отличит!

Конечно, он волновался исключительно за себя. Если бы съёмка сорвалась, потерял бы гонорар, а то и работу. Вряд ли Терри потом вспоминала бы, кто именно всё завалил.

— Отлично! Шик! Ещё, давай! Уголки губ повыше! Смотри на горизонт — мечтай! Вообрази, что перед тобой Бред Питт!

После двух часов под палящим солнцем я чувствовала себя отнюдь не звездой, а скорее выжатым лимоном. Ну, или, на худой конец, морской звездой, которую угораздило очутиться на пляже и медленно умирать под лазурным небом Мексики. Кто бы только знал, насколько утомительно стоять в неудобных позах, когда каждая мышца хочет умереть, но ты при этом должна изображать «естественное очарование».

«Сделай ещё пару вертикалок для сториз», — написала Терри. Я всерьёз подумывала кинуть телефон в море.

В итоге сняли и вертикалки, и видео, и даже кадры с дурацким коктейлем в руке.

— Обалдеть! — уже восстановившаяся Терри порхала по номеру как бабочка после реанимации. Скорее всего, реанимация включала две «Маргариты» и массаж ступней. — Да мы же просто клончики! Почему я раньше до этого не додумалась?! У всех великих были двойники! Вот у Клеопатры был! У Гитлера точно был! Даже у Бритни!

Очень хотелось уточнить, что сравнение с Гитлером звучит… так себе. Но я промолчала.

Я вернулась с пляжа, не снимая очков и шляпы — во-первых, потому что солнце, во-вторых, потому что в этом «прикиде» чувствовала себя хотя бы немного защищённой. Узкая гравийная дорожка, заросшая пышным олеандром, казалась райским местом… Пока я вдруг не поймала себя на ощущении, что за мной будто бы кто-то наблюдает.

Паранойя, решила я. Перегрелась. Просто выдохни, Эва. Всё нормально.

— Э-э-эва-а-а!..

— Нет, Терри. Даже не начинай. На фотосессию я больше не пойду, — немедленно запротестовала я, заметив огонёк в глазах мисс Мартинес, который не сулил ничего хорошего.

— Да я вообще не об этом! — закрутилась вокруг меня Терри. — Но!..

Вот это «Но!» должно было стать моим сигналом к бегству. Но не стало.

— Но мы сегодня вместе идём в свет. Учебная практика, так сказать. На случай, если снова придётся подменять.

— У нас же вроде «просто милая дружественная поездка», — напомнила я. — Разумеется, я тебе помогаю. Но не подписывалась играть в твою жизнь.

Терри снова сделала вид, что ничего не услышала, и вызвала визажистку. Нам сделали похожий макияж и уложили волосы почти одинаково. Конечно, мы не стали близнецами. Но в полумраке вечеринки и при значительных дозах алкоголя нас и правда могли перепутать.

Мы выехали на вечеринку в СПА-отель, полностью арендованный под день рождения Терезы Мартинес. И стоило нам войти, как Терри растворилась в толпе — кажется, снова сцепилась с Аурелио, своим бывшим, который наверняка опять станет будущим. А ко мне начали подходить люди. Болтали, обнимались, делали селфи, уверенные, что я — это она.

Сначала я пыталась оправдываться, но потом устала. И… вошла в роль. Немного. Совсем чуть-чуть. А потом у меня голова заболела, и я вышла в сад — просто проветриться.

Вот тогда и обрушилась на меня тьма. Я ничего не успела ни заметить, ни предпринять. Впала в небытие и провалялась в таком состоянии, покуда не очнулась в том самом автомобиле.

А прямо сейчас незнакомый мужчина волочил меня в ещё большую неизвестность.

— Ай!.. — вскрикнула я, когда меня грубо скинули на землю.

Подо мной оказался песок. Пляж. Мы на пляже. А если точнее — на пристани.

— Заткнись, сука, — прошипел тот, кто приволок меня.

Он сорвал мешок с моей головы, и я впервые увидела того, кто пришёл меня забрать. Себастьян — кажется, так его назвал водитель.

Он навис надо мной. Высокий, крупный, с глазами цвета нефти. Чёрная куртка, коротко остриженные волосы. Руки, шея, даже лицо покрыты татуировками, которые можно по незнанию принять за ничего не значащие кляксы. Но теперь до меня начало доходить — мафия, меня похитила мексиканская мафия.

До сих пор для меня эти люди существовали только на экране телевизора в сводках криминальных новостей. Однако прямо сейчас я находилась между двумя такими мужчинами.

— Проблем не возникло? — осведомился Себастьян, обращаясь к первому мафиози.

— Всё по списку, Cazador. Не шумела, не сопротивлялась. Почти.

Себастьян рассматривал меня, как покупатель — лошадь на аукционе.

— Ну, здравствуй, Терри. Добро пожаловать в ад, — издевательски прорычал он.

— Вы... вы ошиблись, — прохрипела я. Горло пересохло, голос сделался шершавым, будто песок по стеклу.

Мафиози наклонился ближе. От него пахло солью, металлом и дорогим табаком.

— Мы никогда не ошибаемся, chiquita. Поднимайся.

Ждать он не стал. Подхватил меня, как куклу, закинул на плечо. Я попыталась как-то вывернуться, но всё оказалось бесполезно. Похититель просто продолжил маршрут, не обратив внимания на мои потуги.

Я услышала плеск воды у причала. Потом раздались тяжёлые шаги по деревянным доскам. Мы были на пирсе. И тут — толчок. Меня бросили на дно моторной лодки.

— Не рыпайся, — приказал Себастьян. — Море не любит глупых девочек.

Лодка дёрнулась вперёд, мотор взорвал тишину, и волны с шипением начали хлестать по бортам. Меня швыряло из стороны в сторону, как тряпку. Над головой — чернильное небо, ночь сгустилась до полной тьмы. Только редкие огни на берегу отдалялись, становясь всё мельче, как угасающие искры.

Я сжалась в комок на в дне лодки. Сердце стучало не в груди — в горле. Словно хотело выпрыгнуть наружу.

Себастьян сидел за рулём. Молчал. Иногда бросал на меня короткий взгляд. Он словно был не человеком, а стеной. Без эмоций. Без чувств. Будто бы лодкой управляла холодная машина с функцией уничтожения.

— Куда вы меня везёте?.. — прошептала я, едва слышно, едва веря, что звук моего голоса вообще может быть услышан.

— О, так ты говоришь по-испански? — усмехнулся мерзавец.

— Куда вы меня везёте? — повторила вопрос уже громче.

Себастьян не ответил. Даже не пошевелился.

— Я… Я не та, кого вы ищете. Меня зовут не Тереза…

Он повернул ко мне голову. Его улыбка была тонкой, как лезвие, и такой же холодной.

— Можешь не стараться, — произнёс он. — Тебе уже ничто не поможет, Терри.

Я видела, как стремительно исчезает берег. Песчаная полоса с пальмами и крошечными домиками быстро становилась пятном на горизонте. Ни единой живой души. Кто бы услышал меня здесь, в глубине залива? Да я даже выпрыгнуть за борт не могла — руки и ноги крепко стянуты. Чёрт, меня же украли…

Всё внутри дрожало. Они ошиблись. Меня приняли за Терри. Это её должны были забрать. Но чем она могла разозлить этого психа?.. Или — того, к кому он меня вёз?

Как он там сказал?.. Алехандро?

Это имя мне ничего не говорило. Но у Терезы, похоже, были свои секреты.

Ошиблись они или нет — мне от этого не легче. Что делать?.. Попытаться доказать им правду? А если поверят — что тогда? Украдут ещё и Терезу? А со мной что сделают?

— Тебе удобно, mi reina? — раздался голос Себастьяна, грубый и пропитанный сигаретным хрипом. — Или ты предпочитаешь стоять como perrita? (* — «в позе маленькой собачки», прим. авт.)

Я лежала на боку, пытаясь не дышать. А этот ублюдок, наслаждаясь ситуацией, продолжал:

— Если бы не приказ Алехандро... — он цыкнул языком. — Я бы сейчас сделал тебе bien rico, ты бы заорала от кайфа, mami. У тебя такая классная задница, что голова кругом идёт.

Себастьян громко захохотал, а я сцепила зубы, игнорируя унижение. Мой короткий кремовый сарафан задрался почти до бёдер, и мерзавец явно рассматривал меня с удовольствием.

— Почему молчишь, preciosa? Уже мечтаешь, как я тебя поимею?

Я не издавала ни звука, старалась дышать ровно. Он не должен был почувствовать мою панику.

Но внезапно Себастьян заглушил мотор. Катер замер посреди тёмного залива. Он поднялся и резко схватил меня за волосы, швырнув на низкую лавку у борта. Я едва не вылетела за борт — и, возможно, это было бы спасением — но мерзавец успел поймать меня за горло.

— Ты такая сладкая, — прошипел он, сжимая моё горло так, что мир перед глазами поплыл. — Очень сложно удержаться...

Его вторая рука рванула подол платья и втиснулась между моими бёдрами.

— Не трогай меня! — вскрикнула я, но крик прозвучал сдавленно и жалко.

Вокруг — только ночь и чёрная вода. Никого, кто мог бы услышать или прийти на помощь.

— Тише, muñeca, — ухмыльнулся он, крепче вцепляясь в горло. — Будешь паинькой — ещё и удовольствие получишь.

Его пальцы бесстыдно пробрались под моё бельё. Я дёрнулась, но было поздно: он уже нагло шарил, где хотел.

— Какая ты мягкая, — выдохнул он с хрипотцой. — Ну, расслабься же, крошка. Тебе понравится...

Ненависть пульсировала во мне, вырываясь наружу. Я должна была бороться. Хоть как-то.

Но каждое моё движение только раззадоривало ублюдка. Он отпустил горло и тотчас стиснул мою грудь так сильно, что я едва сдержала стон боли.

— Развяжи меня, — прошептала я, заставляя голос звучать ровно.

— Ага, щас, — усмехнулся он. — Освобожу тебя — а ты мне нож в печень?

— Нет, — я заставила себя улыбнуться, пусть и дрожащими губами. — Я не буду сопротивляться. Просто… хочу, чтобы нам обоим было удобнее.

Он подался вперёд. Я ощущала его горячее терпкое дыхание, в котором угадывался аромат крепких сигарет. Лицо мерзавца было настолько близко, что я могла разглядеть в подробностях все его тату и небольшой шрам на скуле.

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что… Потому что я тоже тебя хочу, — прошептала я, добавив немного флирта в интонацию. — Только развяжи. Мне больно.

Он прищурился, продолжая изучать моё тело руками. Я тихо застонала.

— Вот так, — промурлыкал он. — Ещё...

Я простонала снова, играя. Глаза ублюдка зажглись похотью, потемнели. Себастьян потянулся ко мне губами. Мне хотелось тут же отстраниться, но я знала, что это — мой единственный шанс усыпить бдительность подонка и, возможно, вырваться из его лап.

Потому всё-таки позволила этому случиться. Его рот впился в мой со звериной яростью.

Это был не поцелуй — это было вторжение.

Его губы были жёсткими, тяжёлыми, требовательными. Его дыхание пахло табаком и терпким ромом. Я почувствовала, как его пальцы больно сжали мою челюсть, заставляя меня открыть рот, подчиниться, принять то, чего я всей кожей, всем нутром не хотела.

Меня мутило. Казалось, мир вокруг сжался до одного узкого пространства между нами, в котором я тонула, задыхалась. Вкус его губ был металлическим и горьким, будто кровь и яд. Его ладонь легла мне на щёку, горячая, сильная, я едва удерживалась от дрожи. Хотелось ударить его, закричать, оттолкнуть, но знала, что не могу этого сделать.

Когда он наконец оторвался, его тёмные глаза смотрели на меня с чем-то похожим на жадность. Или голод.

— Ладно... — выдохнул Себастьян. — Ноги развяжу.

Я изобразила игривую улыбку, наблюдая, как он корячится у моих щиколоток. Как только верёвки ослабли, я тотчас рванулась и нанесла удар ногой ему в живот.

Себастьян отлетел к другому борту катера, с глухим стуком ударившись о поручень.

На секунду между нами образовалась драгоценная дистанция — секунда свободы.

— Ах ты, сука! — взревел он, корчась от боли. — Ты поплатишься за это, дрянь!

Он бросился на меня с искажённым яростью лицом. Я закричала изо всех сил, но ночное море поглотило мой отчаянный вопль.

Фрида пронзительно вскрикнула. Вонзила свои острые ногти мне в спину, оставляя на коже длинные царапины. Глаза у неё закатились, а всё тело зашлось в лихорадочной дрожи, изображая пик удовольствия. Я давно подозревал, что она симулирует, но сегодня Фрида явно переборщила.

Мне стало мерзко. Я слез с неё, не удосужившись закончить начатое.

Хватит… Надоело…

— Алехандро, что случилось? — всполошилась Фрида.

Когда-то я пожалел её. Фрида продавала своё тело за пару сотен песо, чтобы прокормить семью — пятерых младших братьев и сестёр. Она тогда работала в борделе моего дяди Диего. Я был ещё слишком юн, пожалел её, забрал, устроил к себе в дом горничной. Но Фриде было неинтересно стирать и убирать. Зато её явно привлекал я. А мне просто нужно было, чтобы кто-то был рядом. Особенно после всего, что я пережил.

Так и вышло, что вместо того чтобы заправлять мою кровать, Фрида заняла в ней постоянное место, уверенная, что незаметно завоёвывает и весь мой дом.

— Хватит, — процедил я сквозь зубы. — Оденься и уйди в свою каюту.

Я поднялся и направился в душ. Хотелось очиститься — от неё, от этой липкой лжи, от собственной усталости. Ледяная вода жгла кожу. Я стоял под её струями, пока не перестал чувствовать пальцы.

— Алехандро?.. — голос Фриды ворвался в моё уединение.

Я повернулся. Она стояла в дверях ванной в шёлковом халате цвета морской пены, который подчёркивал её бронзовую кожу и вишнёво-красные волосы. Смотрелось это вызывающе — слишком уж театрально.

— Уходи, — бросил я, выключая воду и обматывая полотенце вокруг бёдер.

Я прошёл мимо, не удостоив её взглядом, и двинулся на примыкающую к моей каюте террасу, расположенную на верхней палубе.

Мексиканская ночь была тёплой и густой, как патока. Чёрное небо нависло над Мексиканским заливом, отражаясь в тёмных волнах. Я всегда любил море. Оно успокаивало. Но только не сегодня.

Перед глазами опять всплыли воспоминания…

Разрубленный череп отца. Его посмертная маска боли. При жизни он всегда был таким гордым, непоколебимым — мой отец, Виктор Герреро, не знал страха.

Губы матери, застывшие в диком крике…

И кудри маленькой Аны, слипшиеся от крови…

Я тогда учился в частной школе в Нью-Йорке и понятия не имел, что происходит. Отец держал меня в стороне от дел картеля, уверенный, что моё время ещё не пришло. Но оно пришло. К сожалению, гораздо раньше, чем он планировал.

— Как это случилось? — спросил я у дяди, когда вернулся домой.

Диего молчал. Очень долго. В его глазах не было ни тени утешения.

— Я должен знать, — настаивал я. — Он их пытал?

Ответа не потребовалось. Это молчание было хуже любого признания.

— А… Ана?

Диего отвёл взгляд. Он был крепким, закалённым мужчиной, но при звуке имени моей маленькой сестрёнки сжался от боли. Я понял всё. Без слов.

И всё же взял в руки протянутые дядей Диего фотографии и долго, долго, пристально изучал, закипая от злобы, ненависти и жажды мести. Запоминал каждую деталь, чтобы помнить, чтобы ненавидеть с каждой долбанной секундой моей жизни всё сильнее.

— Я отомщу. Клянусь Чёрным Иудой, я отомщу. Иуда свидетель. Iudas ve, Iudas da. (* — «Иуда видит, Иуда даёт», прим. авт.)

— Иуда принимает твою клятву, Алехандро. Я принимаю твою клятву. Мы вместе добьёмся справедливости, — ответил Диего. — Андреа Мартинес заплатит сполна. Мы сотрём его с лица земли.

Я хранил эту месть в сердце годами. Она заменила мне кровь и воздух. И теперь была готова вырваться наружу.

— Алехандро… — прошептала Фрида.

— Я сказал — прочь! — взорвался я.

Но она не двинулась с места.

— Я не могу бросить тебя…

Фрида подошла ближе. Попыталась прижаться. Мне пришлось сдерживать себя, чтобы не оттолкнуть её. Я не бил женщин. Никогда. Но сегодня не был уверен, что не нарушу своих принципов.

— Давай сделаю тебе массаж? — её голос стал почти умоляющим.

Когда-то он помогал мне заснуть, забыться. А сейчас — раздражал. Я закрыл глаза, стиснул пальцы на металлическом поручне. Мне хотелось разрушить. Всё. Подчистую.

— Я просто хочу помочь, Алехандро…

— Сейчас мне поможет только одно… — пробормотал я и резко обернулся. — Принеси мой телефон.

— С..сейчас… — пискнула она и поспешно скрылась.

Вскоре Фрида прибежала обратно. Я выхватил аппарат и быстро набрал номер.

— Где вы? Почему так долго? — начал без вступлений.

— Уже рядом, — донёсся голос Себастьяна. Он дышал неровно, как будто только что бегал. — Всё в порядке…

— Я не спрашивал, всё ли в порядке! — рявкнул я. Затем чуть тише: — Только без сюрпризов. Ни царапины на ней. Ясно?

— Понял, — отозвался холодно брат.

Я оборвал звонок. Обернулся — Фрида всё ещё стояла рядом.

— Себастьян привезёт эту… Терезу? — спросила она.

— Да, — бросил я.

— Что ты собираешься с ней делать?

— Не твоё дело.

— Я не за неё волнуюсь, а за тебя… — она прикоснулась к моей голове. — Болит?

— Нет.

Я соврал. Боль была нестерпимой. И не только в голове.

— Тебе нужно расслабиться…

На секунду я поддался. Пошёл за ней. Но, едва ступив в спальню, понял, что всё это не имело значения.

Оделся, не обращая внимания на попытки Фриды меня остановить, и пошёл вниз, туда, где скоро увижу долгожданную заложницу. И, возможно, впервые за долгие годы моя боль наконец-то начнёт утихать.

— Ну и повезло же тебе, сучка! — выругался мерзавец, бросив трубку после короткого разговора.

Если бы не этот внезапный звонок, вряд ли бы мне удалось избежать того, что он замышлял. Так что, как ни странно, мне действительно повезло — если в моём положении вообще уместно было использовать такие слова.

По крайней мере, Себастьян не только остановился, но и перестал меня трогать. Выругался, сплюнул с ненавистью и направился к рулю катера. Завёл мотор. Мы снова пошли вперёд, рассекая чёрную воду.

Я осталась лежать на палубе с заломанными за спину руками. Себастьян стоял ко мне спиной, делая вид, что забыл о моём существовании. Встречный ветер трепал его чёрные волосы, зачесанные назад. Он закурил, и в темноте плясала ало-красная искра — то приближалась к губам бандита, то удалялась.

Всё тело этого подонка было сплошь покрыто татуировками — от костяшек пальцев до скул и бровей. Это были не просто узоры, а знаки — символы принадлежности. Такие метки носят sicarios, наёмные убийцы. Люди картелей. У Себастьяна не было ни одного свободного участка кожи — каждый сантиметр его тела рассказывал историю, полную крови, клятв и насилия. Под рубашкой угадывались новые линии, змеящиеся по груди и спине, как тени смерти.

Я слышала про таких. В Мексике их называют sicario, halcón, comandante. Люди, от которых лучше держаться подальше. Люди, для которых человеческая жизнь — ничто. Они служат наркобаронским кланам, картелям, для которых даже полиция — пешка.

И Себастьян был именно таким. Он не боялся закона, потому что сам был его искажённой, извращённой формой. Убийца, палач и хранитель границ преступного мира.

К какому картелю он принадлежал? Синалоа? Лос Сетас? Может, кто-то из новой волны, о которых только и шепчутся в новостях?..

Но я точно знала одно — я угодила не просто к преступникам. Я попала в лапы системы, где насилие — это валюта, а страх — средство контроля. Не оставалось сомнений, что за спиной Себастьяна струились реки крови.

И всё же — почему он меня не убил? Кто-то приказал оставить меня в живых. Я даже знала имя этого человека — Алехандро.

Алехандро Герреро…

Я уже ненавидела его. Никогда не встречала, но знала — если он стоит за моим похищением, значит, его душа была чернее ночи. Он не был человеком. И скоро я это увижу своими глазами.

Катер ревел, разрезая ночную тьму. Себастьян больше не произнёс ни слова. Я щурилась в темноту, пытаясь понять, куда нас несёт. И спустя какое-то время передо мной вырос силуэт огромной яхты.

Трёхпалубная, громадная, вся подсвеченная огнями, словно гигантский плавучий дворец. Но мне она казалась тюрьмой. Крепость на воде, из которой не будет спасения.

Когда мы причалили, Себастьян рывком поднял меня на ноги и поволок к трапу, где нас уже ждали. Их было трое. Крупные, угрюмые, как глыбы вулканической породы. Но среди них особенно выделялся один — тот, что стоял в центре.

Его глаза горели чёрным золотом в темноте. И в этом взгляде не было ни капли милосердия — только чистая, первобытная ненависть. А направлена она была на меня.

Он шагнул вперёд. Грубо схватил меня за подбородок, заставляя поднять лицо к свету луны. Его рука была железной, пальцы впивались в кожу, словно хотели раздавить.

— Ну здравствуй, Тереза, — прохрипел он. Его голос был ледяным и тяжёлым. Он говорил по-английски, но даже на любом другом языке я бы поняла каждое его слово. Всё объясняли эти безжалостные глаза. — Ты знаешь, кто я?

Я бы упала на палубу, если бы Себастьян не удерживал меня. В груди всё обмерло, сердце колотилось, как бешеное.

Я едва заметно мотнула головой.

Он наклонился, его губы почти коснулись моих.

— Я — твой самый страшный кошмар. Твоё наказание. Твоя боль. Я — твой палач, Тереза.

Резко оттолкнув моё лицо, он рявкнул на испанском:

— Брось её в трюм, Cazador! (* — «Охотник», прим. авт.) Никакой воды, никакой еды. Ни малейших поблажек.

— Как скажешь, Heredero (* — «Наследник», прим. авт.), — ухмыльнулся мой похититель.

Он снова дёрнул меня за собой через палубу. Мы подошли к люку, зияющему в полу, словно пасть зверя. И я поняла — именно там меня ждёт мой личный ад.

Меня, как мешок с никому не нужным хламом, швырнули в темноту. Хорошо хоть развязали руки и не нацепили снова уродский мешок. Правда, это не особо изменило ситуацию — разглядеть хоть что-то в этом чёртовом трюме было невозможно. Я ощутила, что лежу на грубых деревянных досках, рядом громоздились ящики, крепко заколоченные — внутри, похоже, что-то тяжёлое. Наверняка какая-нибудь контрабанда. Или даже ещё что-нибудь похуже…

Я свернулась в комок и отползла в дальний угол. Пол подо мной едва заметно покачивался — яхта стояла не на причале, а где-то далеко от берега. Где именно — я не знала. Скорее всего, где-то в Мексиканском заливе. Но даже если бы знала точные координаты, что бы мне это дало? Прыгать в открытое море, не зная направления и без лодки — самоубийство. Встреча с акулами в открытой акватории — альтернатива не многим лучше.

И всё же были вещи куда ближе и гораздо более пугающие в данный момент. Я хотела есть, пить, да и потребность в туалете никто не отменял. Только вот мои похитители явно не собирались превращаться в добрых самаритян. Ни ужина, ни бутылки воды, ни даже какой-нибудь подстилки на полу. Трюм — и есть трюм. Лишения — часть «программы».

Слова Алехандро до сих пор звучали в моей голове, будто приговор:

— Я — твой самый страшный кошмар. Твоё наказание. Твоя боль. Я — твой палач, Тереза…

Так представился мне тот, кто, как оказалось, и был моим истинным похитителем.

Он появился передо мной в свободной белой рубашке, расстёгнутой на груди. На фоне его смуглой кожи она казалась почти светящейся. Под тканью угадывались мускулы — тяжёлые, плотные, будто вырубленные из камня. Всё его тело, насколько позволил разглядеть свет луны, как и у Себастьяна, было покрыто чёрными татуировками — от рук до бычьей шеи, переходя на жестокое скуластое лицо.

Я едва доставала ему до груди. А плечи — Господи, его плечи могли бы нести целую крышу. На лице — колючая щетина и выражение, будто он готов перегрызть тебе горло, не моргнув глазом. А глаза… Чёрные, как глубины сенота — так называли затопленные карстовые пещеры, которые в Мексике считаются порталами в подземный мир майя, ледяные, полные ярости. Безжалостные, как обсидиановые ножи ацтеков.

Алехандро Герреро.... Он ждал совсем другую жертву — Терезу Мартинес. Но злой рок судьбы распорядился иначе. А Терри, скорее всего, до сих пор понятия не имела, что я исчезла вместо неё.

Что она натворила, раз за ней охотятся такие, как он?

Если Алехандро — её бывший любовник, обиженный до безумия, то почему он до сих пор не понял, что я — не она?.. Или всё было слишком быстро, слишком темно… Или ему просто было плевать, кто попадёт под раздачу.

Но что случится утром, когда он наконец заметит подвох? Отпустит? Вряд ли. Судя по его глазам — скорее прикончит.

«Я — твой палач, Тереза…» — прозвучало вновь в голове.

Каждое слово этого мексиканского ублюдка даже на столь любимом мной испанском языке звучало как отравленное жало, которое впивается под кожу и медленно убивает. А ведь раньше мне казалось, что испанский язык лишён жестокости, и мексиканские мужчины виделись мне исключительно в романтическом свете. Всё потому, что мой отец, по словам мамы, был мексиканцем.

Я никогда не знала его — он исчез ещё до моего рождения, оставив маму одну, с младенцем на руках. Мама редко о нём заговаривала, но, если уж решалась, то всегда с какой-то странной грустью и уважением, будто он был не просто человек, а почти легенда. Может, врала. А может, просто до сих пор любила.

С тех пор, сколько себя помню, я мечтала однажды выучить испанский — язык крови, язык тайны, язык того, кого мне так и не довелось узнать. Я учила его урывками: по песням, сериалам, со словарём в руках. И в моём представлении он всегда звучал красиво — мелодично, мягко, почти священно. Почти как молитва.

Помню, как в детстве я сидела на полу у окна в нашей маленькой пристройке для слуг рядом с домом семьи Мартинес, заворожённо слушая старенькое радио. Там часто ставили мексиканские баллады — голоса певцов были полны страсти, боли, надежды. Я закрывала глаза, и мне казалось, что однажды я обязательно поеду в ту далёкую страну, найду своего отца и скажу ему по-испански: «Я тебя прощаю».

Мама смеялась надо мной, гладила по голове и называла своей маленькой мечтательницей. А я верила, что язык, в который я влюбилась, однажды спасёт меня.

Но здесь… в устах этих людей, в этих голосах, грубых, рваных, переполненных ненавистью, даже испанский звучал как звериный рык. Он терял свою музыкальность, становился оружием. Каждое слово было, как удар. Грубое, злобное, опасное. Как будто сам язык заразился их злобой. И от этой злой, искажённой мелодии у меня внутри всё скручивалось в тугой узел.

Я была выжата досуха. Единственное, что оставалось — попытаться отдохнуть. Пусть даже в этой дыре, где всё напоминало о моём заточении. Подложив под голову онемевшую руку, я закрыла глаза и попыталась считать. От одного до ста, потом обратно. Но вместо цифр перед глазами вновь и вновь восставали эти звериные глаза, эти литые мускулы, эти почти физически ощутимые угрозы.

«Ты знаешь, кто я?..»

«Я — твой самый страшный кошмар…»

«Я — твой палач…»

— Вставай, дрянь!

Целое ведро холодной воды с кусочками льда обрушилось мне на голову, разом вырывая из мыслей и сна. Я вскрикнула, с трудом осознав, спала ли я вообще хоть минуту.

— Пошла! — зарычал громила, схватив за ворот моего платья. Он толкнул меня вперёд, пнул под рёбра. — Быстро наверх! Или за волосы потащу! Алехандро хочет тебя видеть за завтраком!

Широкую светлую палубу заливало утренним ярким солнцем. Морской бриз легонько обдувал лицо. Умиротворяющая картина, которая доставила бы мне удовольствие, не будь я сейчас затравленной пленницей на яхте, принадлежащей мексиканской мафии.

Пока меня волокли на встречу с предводителем, я успела разглядеть корабль, на котором всё происходило. Безусловно, масштабы роскоши поражали: громадное трёхпалубное судно располагало невероятной площадью и было обустроено по последнему слову дизайна и техники. Это даже не «плавучий дом», а скорее «плавучий дворец». Или крепость. Но для меня — тюрьма.

Алехандро я заметила сразу, как только мы с моим сопровождающим вышли на нижний ярус и направились к носовой части яхты. Герреро сидел, непринуждённо попивая утренний кофе. В простой обтягивающей белой футболке и светлых брюках он выглядел почти что мило и, наверное, был даже хорош собой. Бронзовый оттенок кожи, мускулистые руки и плечи, стальной пресс, заметный даже под тонкой тканью, узоры татуировок — он вполне мог бы сняться в рекламе рома или дорогих часов. Вот только я уже начинала догадываться, что зарабатывает он себе на жизнь совсем не модельной съёмкой.

Рядом с ним на лежаке загорала стройная, миниатюрная девушка — настоящая мексиканская красавица с густыми рубиновыми волосами и выразительными карими глазами. Завидев меня, она натянула тёмные очки, будто хотела спрятаться за линзами. Алехандро же, напротив, снял свои, позволив мне снова заглянуть в эти чёрные, пугающе-прекрасные глаза.

Себастьян стоял поодаль. Когда охранник вытолкнул меня вперёд, этот наглец одарил меня усмешкой — издевательской, мерзкой, словно намекая, что вчера я ему всё-таки ответила взаимностью. Вот только я-то знала, что он остался ни с чем.

— Пришла, сучка, — обронил Себастьян.

Алехандро молчал. Он изучал меня глазами, как хищник, выбравший жертву. Казалось, ещё секунда — и он поймёт, что я не та, кто ему нужен.

Молчание тянулось, душило, будто и не воздухом я дышала, а пеплом.

Мой взгляд скользнул по сервированному завтраку на столе — круассаны, джем, омлет, йогурт. Ещё минута, и я бы вцепилась в них голыми руками.

— Проголодалась, Тереза? — дробным, жестоким английским прорезал тишину голос Алехандро.

Я сглотнула.

— Я бы не отказалась от стакана воды, — прошептала на испанском, сама не веря, что осмелилась попросить.

Лицо Герреро переменилось — теперь в нём читалось изумление.

— Я же говорил, что она сносно болтает по-нашему, — усмехнулся Себастьян.

Алехандро никак не прореагировал на его слова, а выражение его лица вновь ожесточилось.

— Воды? — переспросил он. — Её тут миллионы тонн. Прыгай за борт и пей сколько хочешь.

Себастьян фыркнул, девушка захохотала. Но как только Алехандро поднялся с места и двинулся ко мне, все моментально стихли.

— Может, ещё чего-то хочешь? — он наклонился ко мне, и от его дыхания мурашки пробежали по коже. — Может, душ? — продолжал с ледяной насмешкой. — Или тебе хватило ведра, которым тебя освежили?

Запах его был резким, тёплым и пугающе завораживающим — как грозовая буря в пустыне, тёмная и дикая, от этого перехватывало дыхание.

— Или, может, постель тебя не устроила? — прошипел Алехандро. — Ты ведь замёрзла, правда? Так вот: у меня тут целый экипаж. Все готовы согреть тебя. По очереди.

Меня охватил озноб. Это были не просто слова — это были угрозы, которые он мог превратить в реальность в любую минуту.

Слёзы выступили на глазах сами собой. Я хотела закричать, что они ошиблись. Что я — не Тереза Мартинес!..

— Что же ты молчишь, Тереза? — сказал Алехандро. — На экране ты ведь такая болтушка. Или, может, ты ждёшь, когда я выставлю тебе камеру?

Он впился взглядом в мои глаза. И я с ужасом поняла: он не просто смотрит на меня. Он видит сквозь меня. Он заглядывает в самую мою суть. И там — ищет врага.

— Чего вы от меня хотите?.. — едва выдохнула.

— Чего хочу? — его усмешка была колючей, как проволока. — Видеть, как ты страдаешь. И можешь не сомневаться: я всё это сниму. Тебе ведь нравится быть в кадре, да, Тереза? Только теперь это будет фильм для твоего папочки. Гораздо зрелищнее, чем твои идиотские клипы.

Стоит ли сказать правду?.. Признаться сейчас, до того, как всё зайдёт слишком далеко?.. Я уже пробовала, и мне это не помогло. Но Себастьян мог и не знать Терри, а Алехандро, возможно, знал её чуть больше. И всё же пока не заметил подмены.

Но вдруг… вдруг он не поверит? Или, хуже того — разозлится ещё больше?

— Не бойся, Тереза, — его ладонь прошлась по моей спине, вторая обвела контур моего лица. — Ты не умрёшь быстро. Я собираюсь сделать твою смерть долгой. Очень долгой…

Внезапно все его пальцы сжались вокруг моей шеи. Мощные, сильные, неумолимые. Я захрипела. Мне не хватало воздуха. Мир вокруг плыл. Всё тело ослабло.

На последних остатках дыхания я прошептала:

— Я… Я… не… н… не… Тереза…

Мёртвая хватка в ту же секунду разжалась, и я рухнула к ногам своего мучителя, с трудом хватая ртом воздух, что с хрипом ворвался в мои истерзанные лёгкие.

— Очень умно, — прогремел над моей головой голос, наполненный презрением. — Отличный ход. Ты решила со мной поиграть? Ну, давай, расскажи, как тебя зовут.

Я подняла глаза. Алехандро стоял надо мной, на его лице играла ядовитая усмешка.

— Евангелина. Евангелина Райт. Я... я всего лишь прислуга...

По палубе прокатился волной ядовитый смех. Смеялись все. Кроме Алехандро. Он остался холоден, словно лёд.

— Ты не только жалкая врунья, но ещё и такая же идиотка, как твой отец, — холодно констатировал он.

— Но я не лгу! — отчаянно возопила. — Пожалуйста, послушайте! Я говорю правду!

Алехандро проигнорировал мои мольбы. Он вытащил из кармана телефон, что-то быстро пролистал и повернул экран ко мне. Я увидела страницу Терезы в соцсети. Её публичный профиль, который, конечно, вела не она сама, а команда имиджмейкеров.

И к своему ужасу я увидела там свежие снимки. Сделанные вчера. Серия фотографий с пляжа.

— Узнаёшь? — спросил Алехандро, и я вспыхнула до самых корней волос. — А теперь повтори мне ещё раз, что это не ты.

— Это я, но...

— Прекрасно, — отрезал он. — И больше я не желаю слушать твои мерзкие оправдания. Иначе лишишься языка.

Эти слова прозвучали так обыденно, будто речь шла не о пытке, а о самой обычной вещи, которую он практиковал не раз.

Но даже это не остановило меня:

— Прошу, Алехандро...

Он уже собирался уйти, но вдруг присел передо мной на корточки. Даже так он был выше меня. Я подняла на него голову, и боль в шее напомнила о себе вспышкой.

— Умоляешь?.. — тихо переспросил. — Как это трогательно. Тогда умоляй громче, пока ещё можешь.

— Пожалуйста... Выслушайте меня...

Я придвинулась ближе на коленях. За моей спиной дёрнулся охранник, но Алехандро остановил его приказным жестом. Затем неожиданно провёл кончиками пальцев по моим губам.

— Грязная сука, — прошептал он так тихо, что это было почти лаской, — что бы ты мне ни предложила, ты всё равно умрёшь.

— Я могу доказать, что вы ошибаетесь!

Его палец скользнул мне в рот. Я вздрогнула, но Алехандро не позволил мне отпрянуть. Он медленно провёл пальцем по моим зубам, затем по языку.

— Даже жаль портить такую красоту, — произнёс он. — Но язык тебе всё равно ни к чему.

Он поднялся на ноги. Я осталась на коленях, вся в слезах.

— Разрешите мне спеть... — выдохнула я.

— Что? — Алехандро удивлённо вскинул брови. — Спеть?

— Да... пожалуйста... И тогда вы поймёте, что я не Тереза.

— Это будет забавно! — хохотнул Себастьян.

Видимо, он с особым наслаждением наблюдал за моим унижением.

— Тебе нравятся плохие певицы, Себастьян? — с усмешкой бросил Алехандро.

— Мне нравится, когда их рот занят более полезным делом, — ухмыльнулся Себастьян. — Но пусть споёт. Потом я сам заткну ей рот.

— Как хочешь, — небрежно бросил Алехандро и вернулся к столику. Взял чашку кофе. — Начинай. Если я не сблюю прямо тут, получишь в награду стакан воды.

Я оглянулась вокруг. Сердце бешено колотилось. Мне было страшно. Безумно страшно.

Когда-то, в детстве, мы с Терри часто пели вместе. Для себя, для семьи. Тогда разница в голосах казалась несущественной, но позже стало ясно: у Терри ни слуха, ни голоса не было. Даже занятия с преподавателем не спасли. А уж её любовь к сигаретам и выпивке окончательно всё испортила.

Но мой голос остался чистым и звонким. Иногда я пела в караоке с подругами из колледжа. Им даже нравилось.

На палубе наступила напряжённая тишина. Все ждали.

Я лихорадочно пыталась вспомнить хоть одну песню. Ничего. Паника сковала сознание.

— Ты язык проглотила? — издевательски бросила та самая девушка, что загорала рядом с Алехандро. — Себастьян, похоже, не дождёшься своего развлечения!

И она мерзко расхохоталась.

Я увидела, как Алехандро отворачивается, и его рука медленно поднимается в воздух, готовая отдать приказ охраннику. Снова в трюм... нет!

И тогда я запела:

— Bésame, bésame mucho, Como si fuera esta noche la última vez... Bésame, bésame mucho, Que tengo miedo…

Почему именно эта песня всплыла в памяти? Наверное, из-за ассоциации с чем-то красивым, светлым. С моим детством. По радио её очень часто крутили.

Тишина.

Я пела. Голос мой дрожал, но я продолжала.

Себастьян перестал ухмыляться. Алехандро повернулся ко мне, его глаза были внимательными и холодными.

И тут что-то ударило меня по лицу. Я замолчала, моргнула сквозь слёзы. На палубе валялся брошенный в меня кусок круассана.

Та девушка с яркими волосами, что лежала в шезлонге, сорвалась с места и стремглав понеслась прочь. По пути она хлестнула меня по лицу своим ярко-красным парео.

— Куда ты собралась, Фрида? — спросил ей в спину Алехандро.

— Пойду послушаю что-то не настолько отвратительное! — огрызнулась она, даже не оборачиваясь.

Фрида торопливо покинула палубу. Я несколько секунд смотрел ей вслед, и зубы у меня скрипели от ярости.

Разумеется, мне было наплевать на круассан и тем более на то, что Фрида запустила им в эту белобрысую шавку. Но сейчас я бы с превеликим удовольствием проделал бы тот же трюк с моей неудавшейся горничной. Но с этой сучкой я ещё поговорю отдельно.

А прежде надо было решить, что делать с потаскухой Мартинес. Конечно, девчонка врала — нагло, топорно. Hermano de sombra* следил за этой вертихвосткой весь вчерашний день, и сомнений не оставалось: именно ту я и заказал. (*«Брат тени» — имеется в виду доверенный человек, прим. авт.)

Даже её песнопения не тронули меня. Я, конечно, знал, что поёт она какую-то попсовую чушь. И всё-таки — надо же, девчонка знала и что-то и поприличнее. Удивительно. Похвально.

Может, она не совсем безмозглая, какой казалась на первый взгляд?..

Впрочем, мне-то что. Поёт она сносно, почти приятно — даже успокаивает. Но её мини-концерт всё равно был безнадёжно испорчен выходкой Фриды.

Сжав челюсти так, что аж скулы свело, я повернулся к девчонке и смерил её презрительным взглядом.

— Ну что ж, уши у меня не кровоточат, — констатировал я. — Так что получишь свою награду.

Щёлкнув пальцами, я подозвал официанта. Через полминуты тот протянул белобрысой сучке стакан воды. Она вцепилась в него, как голодный койот, и осушила до последней капли.

— Спасибо... — выдохнула эта маленькая дрянь, глядя на меня снизу-вверх своими испуганными голубыми глазами.

Красивая дрянь. И без косметики красивая.

На одно короткое мгновение во мне вспыхнула невыносимая жалость к этой мелкой твари. Но только на мгновение — и тут же погасла без следа.

— Уберите её с моих глаз, — распорядился я. — Она меня утомила. Есть дела поважнее.

Я поднялся и, проходя мимо неё, на секунду задержался рядом.

— Считай это ещё одним подарком, — сказал я. — За изобретательность. Сегодня ты ещё поживёшь. Так что наслаждайся.

Я направился на верхнюю палубу. Не сомневаюсь, она провожала меня взглядом — слабым, умоляющим, как овечка перед ножом. Но я уже слишком хорошо знал: за этим взором прячутся зубы и когти, ждущие момента, чтобы вцепиться в глотку.

— Фрида! — рявкнул я, распахивая дверь своей личной каюты.

— Да, сеньор... — Фрида съёжилась на кровати, как побитая собака.

Она изображала, будто увлечённо листает глянцевый журнал. Жалкая попытка. Я знал наизусть все её уловки. Подойдя к ней, выхватил журнал из её рук и швырнул в угол.

— Что ты себе позволяешь?! Что за цирк ты устроила на палубе?! Мыльных опер пересмотрела?!

— Алехандро... я... я ничего такого... — лепетала Фрида, вся дрожа.

— Ничего?! — прорычал я. — Ты забыла, кто ты?! Забыла, из какого дерьма я тебя вытащил?! Ты здесь не больше, чем прислуга!

В её прекрасных глазах выступили слёзы.

Прошло уже два года с тех пор, как Фрида оказалась у меня. Дядя Диего мне её просто подарил, как вещь, как драную кошку, которую держал в борделе только из жалости, хотя я знал — Фрида приносила ему деньги, и немалые. По сравнению со многими распутными девками, она правда была даже слишком хороша. Я предложил за неё выкуп, как полагается. Дядя махнул рукой: «Забирай. Надоест — сдашь обратно».

В итоге эти деньги я отдал её семье. Примерно годовую сумму, что могла бы заработать Фрида, продолжая раздвигать ноги в борделе. И с тех пор каждый месяц также посылал её семье небольшие отчисления. Для меня — небольшие, а для них — целое состояние.

Поначалу Фрида и впрямь убиралась в моём доме, как обычная служанка. Потом мы сблизились. Я избавил её от хлопот, потому что незачем портить руки тяжёлой работой — куда важнее было сохранить её красоту.

Со временем Фрида, видимо, решила, что ей дозволено слишком многое. И сегодня откровенно перешла все границы.

— Сеньор... это была случайность... — жалобно выдавила она, сползая с кровати и падая на колени. Её лоб уткнулся в мою ладонь. — Прости, Алехандро... Я больше не буду...

Она принялась целовать мои пальцы. Я резко дёрнул руку. Терпеть не могу эти унизительные сцены.

Ещё минуту назад я был готов орать на неё до хрипоты. Но сейчас, глядя на её унижение, почувствовал отвращение ко всему этому фарсу.

— Чтобы это был первый и последний раз, — прорычал я.

— Да, да... — закивала Фрида. — Клянусь Чёрным Иудой… — и её ладонь скользнула по внутренней стороне моей ноги.

— Ты — не часть картеля, — осадил я.

Это не подействовало — Фрида продолжила в том же духе. Её рука двинулась выше, к ремню. Фрида начала расстёгивать его, глядя мне прямо в глаза. Я молча наблюдал. У неё всегда хорошо получалось «извиняться». Каждый раз, как в первый.

Но сегодня... сегодня она меня серьёзно выбесила.

Я отстранил её.

Фрида застыла в ступоре, всё ещё стоя на коленях.

— Алехандро... — выдохнула она.

— Иди в свою комнату, — приказал я, наливая себе воды из кувшина.

— Но я извинилась...

— И что? — холодно спросил я.

Фрида сникла. Потом вдруг подползла ближе, полная безумной надежды. Моя злость и желание взметнулись в унисон, но я удержал себя. Её ладонь снова потянулась к моей ширинке.

— Я сделаю тебе очень приятно... — прошептала она.

— Сделаешь, — усмехнулся я. — Когда я скажу.

Фрида посмотрела на меня, как на предателя. Её губы задрожали.

— Всё из-за неё, да?! — взвизгнула она. — Из-за этой грязной белой сучки?!

— Что ты мелешь?!

— Ты стал её жалеть! Ты хотел убить её, а теперь жалеешь!

— Фрида! — я швырнул стакан в стену. Вода и разбитое стекло брызнули на пол. — Ты совсем с ума сошла?!

— Ты должен был скормить её акулам! — визжала она.

Я молча подошёл к ней, схватил за горло и сжал до предела, ощущая, как у неё тут же перехватывает дыхание. А затем швырнул на пол.

— Пошла вон! — рявкнул безжалостно. — Немедленно! Пока сама не оказалась за бортом! Или того хуже — снова в борделе!

Фрида вскочила на ноги и вылетела за дверь.

Я сделал пару глубоких вдохов, тяжело опустился на стул и закрыл глаза.

Через минуту в открытой двери появился Себастьян.

— Что ещё? — не глядя на брата, спросил я.

— Ты в порядке?

— В полном!

Он хмыкнул:

— Фрида меня чуть не снесла.

— Да мне срать.

— Ну, ладно.

Себастьян уже собирался уходить, когда я остановил его:

— Приведи её ко мне.

— Фриду? — удивился он. — Сейчас...

Он развернулся, но я снова остановил его:

— Нет. Не Фриду. Девку Мартинес. Её приведи.

Меня снова заперли в трюме. Я осталась без свежего воздуха и без солнечного света, зато, наконец, одна — и радовалась своему уединению. Больше всего мне не хотелось видеть ту неприкрытую жестокость, что горела в глазах чудовища по имени Алехандро Герреро. Конечно, встреча с ним ещё была впереди. Но хотя бы не сегодня.

К тому же в трюме было ощутимо прохладнее, что было совсем не лишним — на верхней палубе жара стояла адская, словно само солнце спустилось на наши головы. Однако куда сильнее жары меня терзал голод, который здесь было нечем утолить. Я забилась в угол и закрыла глаза, надеясь хотя бы ненадолго уснуть.

Однако заснуть мне не дали.

Люк с грохотом открылся, и вниз по лестнице спустился человек. За ним — второй. Потом третий.

Я не знала этих людей. Лица их были незнакомыми. Хотя… Кажется, одного я всё-таки узнала — тот, что приволок меня сюда полчаса назад. Видимо, он же охранял мою темницу. Но остальные?.. Их должности на этом судне вряд ли ограничивались обязанностями коков или грузчиков.

Глядя на их напряжённые, вспотевшие татуированные лица с похотливыми усмешками, я ощутила нутром, что происходит что-то недоброе. Я с трудом проглотила вставший в горле ком.

— Что вам нужно?.. — выронила тихо.

Несомненно, они слышали меня. Слышали, но ничего не ответили. Только их ухмылки стали ещё гадливее.

— Чего вы хотите?.. — я поползла назад, пока не уткнулась в стену. — Подождите... Что вы делаете?..

Я попробовала закричать, но один из мужчин мгновенно зажал мне рот. Двое других перехватили руки и ноги. Я вырывалась, как могла — билась, кусалась, дёргалась, — но всё было напрасно. Против троих громил у меня не было ни единого шанса.

Меня прижали к полу. Один сжал мои запястья, другой затыкал горло и рот, третий — задирал мой сарафан.

Всё это было похоже на страшный, слишком реальный сон, от которого невозможно было проснуться.

Нет... Нет, только не это...

Я пыталась звать на помощь, но получался только жалкий хрип. Моё сопротивление было бессмысленным. Слёзы застилали глаза. Я смотрела в потолок — туда, в бесконечную темноту. Смотрела, обещая себе не закрывать глаз. Не отворачиваться от тьмы, которая намеревалась меня поглотить. И всё же не сдаваться, вопреки всему. Эти твари могли осквернить моё тело, но душу мою они забрать не могли.

Я ощущала их вонючее дыхание, мерзкие руки на своей коже. Но, несмотря на это, больше всех ненавидела Алехандро. Именно он, как я была уверена, приказал устроить эту пытку. Он натравил на меня своих псов. Нелюдь… Подонок… Гореть ему в аду…

Но вдруг всё резко оборвалось.

Одно из мужских лиц внезапно исчезло. Затем я почувствовала, как ослабли хватки остальных. Я даже сначала не поняла, что произошло.

— ¡Malditos cabrones! ¡Les voy a cortar los huevos y hacérselos tragar! (* — «Проклятые ублюдки! Я вам отрежу яйца и скормлю их вам!», прим. авт.) — как гром, обрушился сверху чей-то разъярённый рык.

Только когда я оторвала взгляд от потолка, увидела: один из бандитов валялся на полу, другой, держась за бок, медленно сползал по стенке, а третий пятился к выходу, как краб.

— ¡Voy a reventarlos como a malditos puercos! ¿¡Quién quiere ser el primero!? (* — «Я вас взорву к чертям, как проклятых свиней! Кто хочет быть первым!?», прим. авт.)

Посреди трюма стоял Себастьян. Он истошно орал на этих подонков, его лицо перекосилось от злости. Я слышала его крики, но будто через вату — настолько отключилась от происходящего.

Но трое бандитов поняли его почти мгновенно. Они повыскакивали прочь из трюма меньше, чем за пару секунд. Себастьян подошёл ко мне и грубо схватил за плечо, рывком подымая на ноги.

— Пошли! — прорычал он.

И потащил меня наверх. Себастьян всё время оглядывал меня, то и дело хмыкая.

— Что происходит?.. — с трудом выдохнула я.

— Заткнись.

— Мой рот уже только что затыкали! — огрызнулась я.

Он резко остановился, развернулся ко мне.

Я впервые смогла разглядеть его лицо вблизи: грубое, дикое, будто вырубленное топором. Крупные, резкие черты. Он был старше Алехандро, но не настолько, как мне показалось вначале, судя по его тяжёлому, властному голосу.

— Отрезать тебе язык было бы не самой плохой идеей, — холодно произнёс Себастьян. — Ты слишком болтлива.

— Ну да, — я усмехнулась сквозь боль. — Но ты вроде бы тоже болтать не прочь. Так что скажи, зачем меня спас?

— Спас? — он поднял бровь и рассмеялся. — Нет, muñeca. Я тебя не спасал. Просто у Алехандро другие планы. Шакалам тебя отдадут потом. Сейчас твоя очередь идти к главному Иуде.

Он грубо рванул меня за руку вперёд.

— Двигайся. Алехандро велел привести тебя в порядок. Сказал, выглядишь как оборванка. Придётся тебя вымыть.

Я выглядела не просто как оборванка. Я выглядела как девушка, которую только что пытались растерзать трое отморозков. А теперь четвёртый — здоровяк с короткой стрижкой и ухмылкой зверя — гнал меня вперёд, мерзко посмеиваясь. Однако мне было совсем не до смеха. Жара давила на плечи, а я при этом мёрзла до костей. На руках и ногах саднили царапины, одежда висела клочьями. Горло раздирало от жажды. Про голод я даже не думала.

Но хуже всего была неизвестность. Зачем Алехандро снова захотел меня видеть?..

По пути Себастьян непрерывно пожирал меня глазами. Его пристальный взгляд прожигал насквозь. Мы шли по нижней палубе мимо страшных людей с каменными лицами, мёртвыми глазами и кожей, испещрённой ужасающими татуировками. Среди рисунков мне запомнился один: странная фигура с вытянутым лицом, словно распятым вниз головой — на предплечье Себастьяна тоже такой был.

Не зная, что это значит, я всё равно чувствовала нутром: здесь нет ни случайных людей, ни случайных знаков. Всё было частью чего-то... страшного.

Себастьян, которого вчера Алехандро назвал «El Cazador» — Охотник, — подтолкнул меня к одной из дверей.

— Входи, — приказал он. — Надо привести тебя в порядок.

Каюта встретила меня небывалой роскошью, особенно в сравнении с трюмом: идеально застеленная кровать, блестящий телевизор, зеркальный шкаф. В окна струилась синяя пустота Карибского моря.

Щёлкнул замок.

— Раздевайся, — холодно произнёс Себастьян.

Я застыла.

Едва пережив нападение в трюме, теперь я должна была раздеться перед этим отморозком? Перед бандитом, который смотрел на меня, как на трофей?..

Страх обжигал кожу. Я медлила.

Он шагнул ко мне и схватил за горло.

— Снимай свои тряпки, muñequita, — прошипел он. — Или я сам их срежу.

Я кивнула, не в силах выдавить ни звука. Он отпустил меня. Я прислонилась к стене, еле удерживаясь на ногах.

Боже, помоги мне...

Когда-то Фред, мой единственный почти-бойфренд, пробовал расстегнуть пуговицу на моей блузке. Я тогда испугалась и отстранилась. Он был добрым. Он был человеком. Здесь же, на борту этой яхты, людей не осталось.

Только волки. И я — их добыча.

— Быстрее, muñeca! — рявкнул Себастьян.

Я повиновалась.

Когда одежда соскользнула на пол, я увидела, как его взгляд лениво и методично скользит по моей коже. Он не касался меня — но это слабо успокаивало.

На его шее под тёмной кожей виднелась татуировка: неразборчивая фигура с длинным раздвоенным языком. Меня пробрал озноб от вида этой жути.

Себастьян кивнул головой в сторону двери в ванную.

Я зашла туда, но через секунду вздрогнула, потому он вошёл за мной.

— Можешь оставить меня одну? — попросила еле слышно.

Он ухмыльнулся.

— Здесь никто не может остаться в одиночестве, muñeca. Здесь за тобой наблюдает сам Иуда.

Его пальцы скользнули по моему плечу, вызывая судорожную дрожь.

— Быстрее, — приказал он. — El Iudas espera. (* — «Иуда ждёт», прим. авт.)

«El Iudas espera…» — эхом отозвалось в моей голове.

Эти два слова вцепились в меня когтями. Я замерла, едва соображая, что именно он сказал.

«Иуда ждёт…»

Иуда. Чёрный Иуда.

Внутри у меня похолодело. Я не была экспертом в мексиканских суевериях, но когда-то краем уха слышала о странном культе, который особенно процветал в южных и восточных регионах страны. В каких-то грязных подворотнях, на закопчённых алтарях торговцы смертью и болью поклонялись не светлому святому, а его изломанному, тёмному отражению.

Чёрный Иуда — тот, кто якобы понимал предателей, убийц, растлителей. Их «святой», покровитель всех, кто жил по другую сторону закона и морали. Он не судил их — нет. Он их защищал. Оберегал и благословлял тех, кто шепчет молитвы на коленях, сжимая в руке острый нож, блестящий от крови.

Где-то там, среди пыли и грязи, в предсмертных стонах, родился этот культ. И, если «Иуда ждёт» — значит, ждёт не покаяния. Он ждёт присяги. Ждёт крови. Ждёт того, кто принесёт ему новую жертву.

Меня.

Находясь под цепким, настойчивым взглядом Себастьяна, я направилась к душевой кабине. Не удивилась бы, если б он и туда за мной полез. Но, к моему облегчению, этому сатанинскому отродью вполне хватило того, что он мог наблюдать за происходящим через матовое стекло.

Когда на плечи пролилась горячая вода, я на несколько мгновений отпустила все свои тревоги и чудовищные догадки, абстрагировалась, полностью ушла в себя, понимая, что едва ли могу что-то изменить. Зато могу хотя бы ненадолго расслабиться.

Все звуки, страхи, грязь — исчезли. Остались только пар, водяные капли и аромат персикового геля, который я нашла тут же. И это было лучшее, что происходило со мной за последние сутки. Даже Себастьян стал как будто несущественен — он растворился в шуме струй и моём отчаянном стремлении вернуть себе хоть толику чистоты.

Но как всегда — хорошее кончается быстро.

Глухой стук в стекло. Требовательная тень подала какой-то знак по ту сторону кабинки.

Я приоткрыла дверь, и Себастьян без слов протянул мне большое чистое полотенце. Затем кивком указал на выход. Я подчинилась. Обернулась полотенцем и двинулась обратно в комнату. Шла, чувствуя взгляд убийцы на своей спине.

Он открыл шкаф и показал на аккуратно развешанную одежду.

— Выбирай, что хочешь. Постарайся выглядеть прилично, — добавил с ухмылкой.

После чего вручил мне какой-то бумажный пакет. Там оказалась косметика. Дорогущая. Я знала эти бренды: их держала в своей ванной Терри. А уж Терри точно никогда не прикасалась к дешёвке.

А я обычно вообще не красилась. То, что было на мне вчера, сделал визажист. Сейчас же мои пальцы дрожали, и я не была уверена, что сумею повторить хоть что-то похожее.

Рассматривая одежду, я поняла, что и эти вещи точно не из дешёвого магазинчика или захолустного рынка. Лейблы — сплошь именитые.

— Чьё это? — спросила я, не надеясь на ответ.

Однако Себастьян ответил:

— Да ничьё. Фрида вечно заказывает себе что-то новое, а потом ещё. Половину даже не распаковывает. Вот и валяется без дела.

Фрида… Та девушка с красно-малиновыми волосами, та, что кинула в меня огрызком круассана. Конечно, у неё хватало денег, чтобы швыряться круассанами и платьями. Она жила в мире роскоши, не задумываясь о том, откуда берутся деньги. Я знала таких.

— Фен есть?

— В ванной, — бросил Себастьян, плюхнулся в кресло и сложил руки за головой, готовясь к шоу. — Часики тикают, Терри, — добавил он. — У Алехандро встреча. Но как только он вернётся, ему понадобится снять напряжение.

Меня затошнило.

«Снять напряжение…»

Какая мерзость. Я даже не желала представлять, что в самом деле Себастьян имел в виду. Но, к сожалению, моё воображение тут же подкинуло парочку вариантов, ни в одном из которых мне не суждено было выжить. Я постаралась отключить эти мысли.

С чего же начать приготовления к собственной кончине?.. Волосы? Макияж? Одежда? Всё смешалось в один мутный водоворот страха.

— Проблемы? — голос Себастьяна прозвучал лениво, почти насмешливо.

— У меня кружится голова, — прошептала я.

— Это часто на море. Ничего. Пройдёт.

Я заметила бутылку воды на тумбочке. От Себастьяна и это и не ускользнуло.

— Бери, если хочешь, — позволил он.

Я схватила бутылку, чуть ли не выдрала крышку, сделала несколько больших глотков один за другим. Себастьян не сводил с меня пристального взгляда.

— Почему ты не просишь позвонить своему отцу? — спросил он вдруг.

— Потому что у меня нет отца, — ответила я. — Я уже говорила, это ошибка.

На удивление, он не засмеялся. Его лицо стало каменным.

— Это глупая тактика, Терри, — холодно произнёс Себастьян. — Если бы у тебя было хоть капельку мозгов, ты бы уже поняла: твой единственный шанс выжить — понравиться Алехандро Герреро. А пока ты ему не нравишься.

— Алехандро Герреро… — повторила я. — Он твой хозяин?

— Он мне не хозяин, — огрызнулся Себастьян. — Он мой двоюродный брат.

— Но ты подчиняешься ему.

— Он El Heredero, Наследник. Скоро он вступит в свои полные права.

— Полные права? Он что, король?

— Вроде того, — усмехнулся Себастьян. — Неужели ты, правда, не понимаешь, кто он?

Я покачала головой. И в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее недоумение, а потом и нечто вроде жалости.

— Неудивительно, — пробормотал он. — Твой папаша старался держать тебя подальше от грязи. Как будто сам по уши не в ней. Хотя Андреа Мартинес — тот ещё подонок.

— Мистер Мартинес — хороший человек, — тихо возразила я.

— Хах! Хороший! — рассмеялся Себастьян. — Из-за таких «хороших» ад уже перенаселён.

— Тебе тоже туда прямая дорога.

— Возможно, — усмехнулся ублюдок. — А может, и нет, — он глянул на свою татуировку с перевёрнутым распятьем, затем — снова на меня: — Считаешь, что твой папаша святой?

Я молчала. Хотя бы потому что всё равно никто не желал слушать настоящую правду, а об Андреа Мартинесе я знала не так уж и много.

Он вёл какие-то дела в Восточной Мексике и по всей Центральной Америке. Строил отели, вкладывался в рестораны. Но, сколько я помнила, он никогда не был чудовищем. Или, по крайней мере, таким, каким Себастьян пытался его выставить. Когда моя мама, Сабрина, забеременела мной, мистер Мартинес не прогнал её. Он оставил нас жить в доме. Воспитывал Терри и меня вместе. Всегда был щедр. Уважал прислугу.

Может, он и не был святым. Но я не могла представить, что он способен на настоящее зло.

— Хватит мечтать, — оборвал Себастьян. — Если ещё раз предстанешь перед Алехандро в таком виде, он тебя сразу прикончит. А я, честно говоря, ещё рассчитываю... на твою нежность, — он пошло ухмыльнулся и прищёлкнул языком.

— Но вы ведь всё равно меня убьёте? — прошептала я.

От собственных слов по спине пробежал холодок.

— Не сразу, — как будто решил меня обнадёжить Себастьян. Он вытащил из-за голени нож с изогнутым лезвием и стал вертеть им в руках. — Если после сегодняшней встречи от тебя что-то останется, заберу тебя к себе. А если мы с тобой не сладим, будешь обслуживать всю команду. Пока им не надоест. А дальше — посмотрим. Насколько ты живучая, muñeca.

— То есть у меня всё-таки нет шанса?

Он улыбнулся — жестоко и почти равнодушно:

— Сойти с корабля тебе не суждено. Но пока можешь плавать, греби как-нибудь.

Я стояла перед зеркалом в ванной комнате и пыталась заглушить дрожь, которая всё сильнее охватывала моё тело. В отражении я видела женщину в длинном белом платье, обтягивающем фигуру так, будто меня вели не на встречу, а на заклание. Макияж занял немало времени, но, к счастью, Себастьян не подгонял меня.

Когда я, наконец, вышла из ванной в комнату, Себастьян тут же отложил телефон и смерил меня долгим, цепким взглядом. Его глаза скользнули по моему наряду — слишком торжественному, слишком чистому для грязи, в которую меня собирались окунуть. Белоснежное платье больше походило на свадебное, чем на костюм для собственной казни. Волосы я убрала в высокий, тугой пучок. Туфли оказались мне велики, но сегодня это уже ничего не значило — танцевать мне в них точно не придётся.

— Si no supiera de qué porquería te sacaron, pensaría que eres un ángel de verdad (* «Если бы я не знал, из какой грязи ты родом, я бы подумал, что ты настоящий ангел», прим. авт.), — фыркнул Себастьян.

Наверное, это должен был быть комплимент. Но я чувствовала себя не ангелом. Скорее — агнцем, обречённым на заклание.

Себастьян быстро набрал чей-то номер и коротко переговорил. Я без труда догадалась, что на том конце провода был Алехандро.

— Идём, — бросил Себастьян.

Мы прошли несколько метров по нижней палубе яхты, затем начали подниматься вверх по металлической лестнице. Неудобные туфли соскальзывали с ног, каждую ступеньку я преодолевала с напряжением. Себастьян шёл позади, не спуская с меня глаз.

На очередной ступеньке я оступилась. Каблук подвернулся, стопа выскочила из обуви. Я судорожно схватилась за перила, но было поздно.

Ещё бы секунда, и я бы рухнула вниз, но Себастьян успел. Поймал меня буквально налету и подхватил на руки, будто я была лёгкой тряпичной куклой. Мы замерли — я в его руках, он — впившись в меня пристальным взглядом.

Тогда я впервые увидела в глазах Себастьяна не привычную злость и похоть, а что-то совсем иное... Что-то странно трепетное.

— Gracias, — выдохнула почти беззвучно.

Он молчал. И не спешил ставить меня на ноги.

— Себастьян! — вдруг раздался женский голос.

Я повернулась и увидела Фриду, стоявшую на следующем пролёте лестницы. Она смотрела на нас сверху-вниз, как разъярённая львица.

— Куда ты тащишь эту шваль?

Себастьян ответил ей хриплым, раздражённым рычанием:

— Не твоего ума дело.

Фрида вскинула подбородок и исчезла.

Он поставил меня на ноги, а затем резко дёрнул за собой, словно боялся, что я сорвусь и сбегу.

— Шевелись! — рявкнул он.

Перед нами выросла ещё одна лестница. Я шагала осторожно, стараясь не споткнуться вновь. Когда мы подошли к большой белой двери, Себастьян вдруг развернул меня к себе лицом и вцепился в плечи.

— Escúchame bien (* «Слушай сюда», прим. авт.), — его голос был низким, угрожающим. — Если вздумаешь сопротивляться — умрёшь тут же. Никто не спасёт. Но, если протянешь до утра, возможно, ещё немного поживёшь.

Он облизал губы, скалясь, словно волк перед светоносным прыжком. Его зубы блеснули в тусклом свете коридора. Мне показалось, будто он намеревался вгрызться мне шею и откусить от неё кусок.

Я думала, что мой страх достиг апогея в трюме, но ошибалась. Новая волна страха оказалась вдвойне жестокой. Я дрожала от макушки до пяток. За этой дверью меня ждал Алехандро. Один на один. Я окажусь полностью в его власти. И никто не встанет между нами.

Но, даже если выживу, дальнейшая моя участь будет ещё хуже. Назавтра настанет Себастьяна черёд терзать меня.

Стоит ли вообще бороться за жизнь в таких условиях?..

— Buena suerte, muñeca (* — «Удачи, крошка», прим. авт.), — пробормотал Себастьян, швыряя меня через порог.

Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной.

Я оказалась в огромной, роскошной каюте. Мягкие золотые лучи заходящего солнца лились через большое окно, освещая просторную кровать с балдахином, тяжёлые шторы, письменный стол, кожаные кресла. Это был целый миниатюрный особняк посреди океана.

Но Алехандро нигде не было видно.

И тогда я услышала это.

Музыка. Тонкая, нежная, не похожая на весь остальной кошмар, в который я попала. Даже не сразу поверила своим ушам.

Осторожно пошла на звук, раздвинула занавеску, разделявшую каюту на две половины. И увидела.

В другом конце, в полутени, находился небольшой спортзал: груша, тренажёры... И синтезатор. Или же это был какой-то другой похожий музыкальный инструмент.

Алехандро сидел за ним. Играл.

Его массивная фигура казалась ещё крупнее на фоне закатного света. Густые, чёрные волосы, татуировки, обхватывающие шею и плечи, жилистые руки, покрытые узорами, — всё в нём было опасным. Хищным. Несгибаемым.

Но пальцы... Его пальцы были лёгкими и плавными, порхали над клавишами, словно бабочки.

Я смотрела, затаив дыхание.

Чудовище творило чудо.

— Это… прекрасно, — выдохнула я, когда мелодия стихла, словно растворившись в солёном воздухе.

Алехандро медленно поднял на меня взгляд — холодный, прожигающий насквозь.

— Хм… Удивительно, — сказал он, облокачиваясь на спинку кожаного кресла. — Не подумал, что тебе по вкусу такая музыка.

— Мне многое нравится, — пожала я плечами. — Как называется этот инструмент?

Он чуть приподнял бровь, отчего татуировка на лбу пришла в движение, будто оживая. В глазах Алехандро мелькнула тень насмешки.

— Ты серьёзно не знаешь? — протянул он.

— Я в этом не разбираюсь, — честно призналась я.

— Похоже на правду, — Герреро усмехнулся. — Электропианино.

Повисло короткое напряжённое молчание. Алехандро медленно оглядел меня с ног до головы, словно выбирая, куда ударить в первую очередь.

— Что с рукой? — кивнул он на мой локоть.

— Ушиблась, — быстро прикрыла я ссадину ладонью.

Он встал. Медленно. Вся его фигура излучала силу и опасность. В два шага оказался передо мной. Теперь мы дышали одним воздухом. Я снова чувствовала его запах — терпкий, густой, как грех. В нём было что-то необъяснимо манящее и смертельно пугающее.

Я знала, что он — моя погибель. И всё равно не двинулась с места.

Может, потому что понимала: бежать некуда. Яхта дрейфовала в открытом море, а за дверью стояли люди, которые с радостью разорвут меня на куски по первому приказу Алехандро.

Или же потому, что страх сжёг во мне всё человеческое.

Алехандро легко поднял мой подбородок пальцем.

— Ты понимаешь, чем всё кончится? — его голос был низким, почти ласковым, но от него мороз бежал по коже. — Почему же молчишь? Почему снова не умоляешь? Сдалась? Или надеешься на чудо?

— Не надеюсь, — ответила я. — К тому же твои шакалы постарались мне всё подробно объяснить.

Брови Алехандро сдвинулись.

— О чём ты, Тереза?

— Не важно, — я отвела взгляд.

И совершила ошибку.

В ту же секунду пальцы Алехандро вцепились в мои скулы так сильно, что я вздрогнула от боли.

— Не отворачивайся, когда я говорю! — рявкнул он, и в этом голосе звучала сталь.

Меня затрясло. Больше я не могла терпеть эту пытку.

— Делай, что хочешь! — выкрикнула я. — Хотел меня изнасиловать?! Так чего ждёшь?!

Вопреки моим ожиданиям, вместо ответа он рассмеялся. Жестоко, зло, будто плюнул мне в лицо.

— Изнасиловать? — переспросил с усмешкой. — Думаешь, мне нужна твоя дырка? Такие, как ты, сами вешаются мне на шею. Очередь выстраивается, чтобы я их оприходовал.

Он резко отпустил меня и толкнул в сторону. Я не удержалась на своих каблуках и рухнула на пол.

Алехандро даже не повернул головы. Снова подошёл к пианино, небрежно провёл пальцами по клавишам.

— Знаешь, что делает голос живым? — спросил он, не оборачиваясь.

Я молча покачала головой.

— Боль, — коротко бросил Герреро.

Потом подошёл к столику, на котором стояли шампанское и бокалы. Моё сердце ухнуло в пятки: я решила, что он захочет напоить меня перед тем, как…

Но он только поддел поднос одной рукой, а затем резко опрокинул его. Бокалы разбились, шампанское разлилось по полу, смешиваясь с осколками. Капли попали на моё платье.

Я вздрогнула.

— Снимай туфли, — спокойно, почти лениво произнёс Алехандро. — И вставай сюда.

— Что?.. — я не поверила своим ушам.

Он ткнул пальцем в блестящее месиво стекла.

— Сюда, — повторил спокойно. Но голос был таким, что спорить не хотелось.

Я замерла.

— Быстро, Терри, — рыкнул он, и в этот раз в голосе уже слышалась ярость. — Или я сам вгоню стекло тебе в горло.

Холод ударил в живот. Я знала: он не блефует.

С трудом стянула туфли, встала. Почувствовала, как ноги дрожат, будто их прошибало разрядами тока.

— Долго ещё?! — рявкнул Алехандро.

Я сделала глубокий вдох. И… шагнула.

Стекло мгновенно впилось в кожу. Я едва сдержала крик, зубами впившись в губу. Слёзы покатились по щекам.

— Вторую! — донёсся голос, безжалостный, как удар плетью.

Я подняла вторую ногу и поставила её рядом.

Перед глазами всё плыло. Я почти не слышала ничего, кроме глухого шума крови в ушах.

Алехандро подошёл вплотную.

— А теперь пой, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты хотела спеть, Терри. Вот и пой. Чем дольше будешь петь — тем дольше останешься жива.

Терзающая боль захлестнула каждую клетку моего тела. Острые края осколков впивались в ступни, будто я шагала по раскалённой лаве. Я не смотрела вниз — не могла, но чувствовала, как золотистые пузырьки шампанского смешиваются с моей кровью, превращаясь в розовую жижу.

Вид моих страданий, казалось, доставлял Алехандро настоящее наслаждение. Он смотрел, как капли слёз стекали по моему лицу, шее, груди, дрожащей в глубоком вырезе платья. И улыбался уголком губ, как зверь, играющий с раненой добычей. Герреро пил моё страдание, как вино.

Я боялась открыть рот. Боялась, что вместо голоса вырвется дикий крик боли. Но взгляд Алехандро был безжалостен. Он приказывал — молча, одним лишь холодным блеском глаз. И я знала: если ослушаюсь — умру.

Чтобы окончательно убедить меня в своей решимости, он вытащил пистолет из-за пояса, неспешно поднял руку и направил оружие мне в переносицу. Стальное дуло коснулось кожи, холодное, как могильный камень.

На мгновение я испытала почти облегчение. Пуля в лоб — быстрая смерть.

Но Алехандро разрушил эту хрупкую надежду, разорвав её очередной угрозой:

— Предупреждаю, Тереза, — его голос звучал мягко, обволакивающе, но от этого делалось только страшнее, — я не буду милосердным. Сначала прострелю тебе одно колено. Потом второе. Потом обе руки. А затем — продолжу. Пуля за пулей прошьёт твоё тело. Я буду считать. Если не собьюсь — лишь двадцатая подарит тебе покой.

Он убрал пистолет от моего лица и теперь целился в колено.

— Пой, — шёпотом приказал он.

Я видела, как его пальцы напряглись на спусковом крючке.

Он сейчас выстрелит…

Ещё немного…

Раздался взрыв.

Оглушительный выстрел разорвал пространство. Я рефлекторно зажала уши, но это никак не помогло он звона в голове. Пуля прожгла подол моего платья и ударила в пол между осколков стекла. Я вскрикнула.

— Пой, — снова произнёс Алехандро, двигая оружие чуть в сторону.

С трудом я разжала зубы, стиснутые судорогой. Вдохнула. Всё внутри кричало от ужаса и боли, но я заставила себя произнести слова:

— Ay de mí, Llorona, Llorona de azul celeste…

Голос дрожал, срывался, но звучал.

«Горе мне, Плакальщица, Плакальщица с небесным взглядом...» — текли слова, словно кровь из открытых ран.

Алехандро смотрел, не мигая. Глаза — два колодца бездонной тьмы — в которых отражалась моя боль. Он ловил каждую искру страдания в моих чертах, в голосе.

— Y aunque la vida me cueste, Llorona, No dejaré de quererte…

«Даже если мне придётся умереть — я не перестану любить…»

Песчинка за песчинкой я теряла себя, растворяясь в музыке. И чем дольше я пела, тем чище становился мой голос. Как будто вместе с кровью, вместе с болью, из меня выходил страх. Голос креп, будто подхваченный кем-то свыше.

Теперь я не чувствовала ни стекла под ногами, ни крови, ни страха.

Остались только две силы: мой голос — и его взгляд.

— No sé qué tienen las flores, Llorona, Las flores del camposanto…

«Не знаю, что скрывают цветы на кладбище...»

Каждое слово резало сердце, как стекло — кожу. Я пела о смерти. О любви, не умирающей даже под землёй. И я верила этим словам.

Когда песня оборвалась, я вдруг почувствовала, что пространство вокруг закачалось из стороны в сторону.

— Как такое возможно?.. — рвано выдохнул Алехандро.

Я не понимала, о чём он говорит. Не понимала уже ничего.

Мир плыл, смазываясь в белёсое марево. Контуры вещей таяли, словно в тумане. Голова гудела, как набат. Море, море внутри меня...

— Тереза?.. — звал кто-то, будто бы издалека.

Но ведь это не моё имя... не моё...

Последнее, что я увидела — белый свет, вспыхнувший под закрытыми веками.

А потом пришла тьма. Всепоглощающая тьма. Густая, как кровь на стекле.

Сознание возвращалось мучительно медленно, будто меня тащили через вязкое болотное дно. Тело не слушалось. Даже открыть глаза казалось задачей невозможной. Но я всё же справилась.

Передо мной раскинулось синее, ослепительно яркое море. Небо над ним было чуть светлее, прозрачное и безоблачное, будто кто-то натянул тончайшую голубую вуаль.

Уже утро?..

Я моргнула несколько раз и села. Под пальцами оказалось что-то мягкое — простыня, которая соскользнула с моей груди. Подняв взгляд, я увидела над собой тонкие прозрачные полотна, ниспадавшие с резных креплений.

Балдахин.

Это слово вспыхнуло в голове, и остатки сна мгновенно рассыпались.

— Доброе утро, — раздался знакомый до боли голос слева.

Я вздрогнула. Алехандро.

Он стоял у выхода на террасу, освещённый солнцем. Белая рубашка, небрежно накинутая на обнажённое тело, и светлые брюки подчёркивали его хищную природу и чёрные татуировки ещё ярче. Он успел переодеться после той ночи.

Я опустила глаза на себя — и ужас охватил меня целиком. Я была полностью раздета. Схватив простыню, резко натянула её до самого подбородка, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Алехандро медленно приближался. С каждым его шагом меня охватывал леденящий ужас. Воспоминания о пытках нахлынули с новой силой: кровь, стекло, боль, унижение…

— Что вы сделали со мной?.. — прошептала еле слышно, беспомощно стискивая простыню в кулаках.

Герреро шёл уверенно, спокойно, как тигр, играющий с жертвой. Я знала, что не смогу защититься. Ни тогда, ни сейчас.

— Что вы сделали?.. — повторила, задыхаясь от надвигающейся паники.

Алехандро подошёл и сел на край кровати, так близко, что я ощущала тепло его тела. Его глаза — холодные, немигающие — вонзились в мои.

Я трепетала, дрожа каждым мускулом, не смея даже моргнуть. Каждое его движение могло означать новую вспышку боли.

— Как ты себя чувствуешь? — неожиданно спросил он.

— Ч..что?.. — мой голос дрогнул, выдав страх.

Алехандро внезапно схватил меня за запястье и дёрнул к себе. Я рухнула на кровать рядом с ним, простыня безнадёжно съехала вниз. Он смотрел на меня сверху-вниз, изучая внимательно, особенно мои волосы, раскинувшиеся по белоснежным простыням. Его взгляд прошёл по ним, словно изучая каждую прядь.

— Как ты себя чувствуешь? — повторил он, с лёгкой усмешкой на губах.

Я не знала, как ответить. Не знала даже, как дышать.

Попробовала шевельнуть пальцами на ногах — и вдруг ощутила, что что-то мешает, сдавливает. И каждое движение отдаётся болью, глухой, но терпимой.

Что со мной сделали?..

Алехандро поднялся — резко, стремительно, и я вздрогнула снова. Он отошёл к центру комнаты, повернулся ко мне спиной и громко отдал приказ:

— Заходите!

Через несколько секунд в комнату вошли двое мужчин, вкатив стол на колёсиках. Белая скатерть, еда, фрукты, чай, кофе — словно пиршество. Оба работника коротко поклонились и быстро исчезли за дверью. Алехандро придвинул стол ближе к кровати.

Я в ужасе замерла. Что это? Новая пытка?..

Опустила взгляд на свои ноги, осторожно приподняв край простыни. Ступни были аккуратно перебинтованы. На руках я увидела лейкопластыри, заклеивающие царапины. И не поверила своим глазам.

Что за игра?..

— Ешь, — раздался голос Алехандро, всё ещё стоявшего спиной ко мне.

Сквозь белую ткань рубашки я различала рельеф мышц его спины. На загорелой шее был вытатуирован череп с рогами, охватывающими шею, как чёрные метки судьбы.

— Еда отравлена?.. — предположила я.

Алехандро медленно повернулся. И в его глазах я увидела не злость. Не гнев. А… любопытство.

— Яд — это оружие, которое Бог вложил в сердца женщин, — холодно произнёс Алехандро. — Ешь.

Воцарилась тишина. Эта застывшая, немая сцена убивала меня ничуть не меньше, чем крики жестоких приказов и боль, что уже не раз была мне причинена. Но голод точил мою волю так яростно, что я готова была на всё. Даже если Алехандро лгал, даже если еда передо мной была отравлена, — мне было всё равно. Я чудовищно проголодалась.

Подобравшись к краю постели, первым делом потянулась к стакану воды. Моё измученное тело жаждало хоть глотка влаги. Осушила стакан залпом, в несколько жадных глотков.

Алехандро Герреро не сводил с меня глаз. Его беспощадный взгляд отмечал каждую деталь, каждое моё движение. Сейчас он изучал родинку на моём голом плече — ту самую крошечную отметину, что с детства я считала «маминой» — у неё тоже была родинка в том же месте.

Мама... Она ведь не знает, где я. Наверняка всё ещё уверена, что я отдыхаю с Терезой. Если так, то пусть продолжает так думать... Потому что правда убила бы её.

Но, к сожалению, она уже могла что-то заподозрить. Вечерами мама всегда звонила мне. Значит, вчера она тоже набирала. Что с ней стало, когда я не ответила? Что она сейчас чувствует?..

— Не хочешь есть? — наконец спросил Алехандро. — Или всё ещё боишься яда?

— Не боюсь, — хрипло ответила я. И это была чистая правда.

На короткий миг страх за маму заглушил всё остальное. Её жизнь была для меня дороже собственной.

— Тогда чего же ты ждёшь?

Я тяжело вздохнула и потянулась к тарелке с Уэвос Бенедиктос а ла Мехикана: яйца-пашот на мексиканский манер — на булочке с авокадо, хамоном и соусом. Осторожно принюхалась.

Алехандро издевательски хмыкнул:

— Непривычная еда?

— Скорее, я уже отвыкла есть, — с трудом прошептала я. — После того, как вы морили меня голодом.

Его лицо стало суровым. Ни капли насмешки, ни тени улыбки.

Я взяла вилку и начала есть. Сначала медленно, настороженно... А потом всё быстрее и жаднее. Инстинкт взял верх над разумом. Я проглотила яйца в несколько мгновений, затем схватила следующую тарелку — Пан де Эльоте, кукурузный пирог. Я почти не чувствовала вкуса — только голод.

И вдруг заметила на лице Алехандро... улыбку.

Не оскал. Не насмешку. Самую настоящую человеческую улыбку. Он улыбался так, как улыбаются те, кто умеет смеяться не над болью других, а просто — над чем-то своим, тихим, человеческим.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил Герреро.

Я чуть не поперхнулась.

Алехандро подошёл к столику, налил кофе в две маленькие чашечки и протянул одну мне. Я ожидала, что он выплеснет напиток прямо в моё лицо или разобьёт чашку о голову. Но он просто стоял, спокойно ожидая, когда я заберу предложенный кофе.

И я всё-таки взяла чашку.

— Значит, вы поверили мне? — прошептала, глядя в чёрную гладь кофе.

Алехандро уселся напротив, в кресло:

— Нет, — сказал он холодно. — Но хочу кое-что уточнить.

Он достал мобильный и вновь показал мне экран. На нём была страница Терезы Мартинес. Новые сториз: Терри радостно плескалась в бассейне, выдувала в безоблачное небо мыльные пузыри, сияла своей беспечной красотой. Терри обожала выставлять такие пустяковые кадры — чтобы показать всему миру свою идеальную жизнь.

Я даже невольно улыбнулась. Тереза выглядела так, будто в её жизни никогда не было ни единой беды. Возможно, так оно и было.

— Как ты это объяснишь? — спросил Алехандро.

Я пожала плечами и сделала осторожный глоток кофе:

— Всё так же: вы ошиблись. Я — не Тереза Мартинес.

Тут Алехандро внезапно коснулся моего плеча — прямо там, где была родинка. Его палец обвёл её круговым движением. Тело моё вспыхнуло мурашками.

Жест был странным. Почти нежным. И тем страшнее он казался. Потому что за этой кажущейся мягкостью скрывался тот же зверь, который умел ломать кости и не морщиться при виде крови.

— Как тебя зовут? — вновь спросил он.

— Евангелина Райт, — прошептала я.

— Ты — сестра Терезы?

— Нет, — я качнула головой. — Просто помощница. Что-то вроде личного ассистента.

— Ассистентка? — переспросил Алехандро. — Значит, ты кое-что знаешь о ней?

Я похолодела.

Вот к чему он ведёт… Он рассчитывает, что я выведу его на Терезу...

— Отвечай, Евангелина, — приказал он, его голос зазвенел сталью.

Я отрицательно замотала головой:

— Я ничего о ней не знаю... Я просто поехала с ней в отпуск...

— В отпуск? — он прищурился.

— Пожалуйста, поверьте, — прошептала я, — я ничем не могу быть вам полезна...

Герреро встал, оставив пустую чашку на столе. Медленно прошёлся по комнате, будто взвешивая мои слова.

И наконец сказал, глядя на меня холодным, мертвенным взглядом:

— Если ты для меня бесполезна... значит, от тебя придётся избавиться.

— Que Iudas te lleve, ¿cómo pudiste equivocarte así?! (* — «Прибери тебя Иуда, как ты мог так ошибиться?!», прим. авт.) — прорычал я, ощущая, как бешенство давит на грудную клетку.

Себастьян стоял передо мной на палубе, не зная, куда деться. Его глаза то скользили к девчонке, то к экрану телефона, то снова на меня.

— Как ты мне это объяснишь? — спросил я так тихо, что даже ветер, рвавшийся с моря, казался громче.

— Алехандро… я поручил это дело настоящему hijo de Judas (* — «дитя Иуды», т. е. преданный человек, прим. авт.), — торопливо заговорил Себастьян, бледнея. — Он опытен... Всегда работал чисто, быстро…

— Да уж, — усмехнулся я, прищурившись. — Талантов у него, видимо, хватает только на провалы.

Мой взгляд упал на Евангелину. Проклятье, насколько она похожа на Терезу Мартинес. Почти слепок. Только лучше. Чище. Более живая. Но всё это — лишь ненужная обертка. Я охотился на Андреа Мартинеса почти целое десятилетие. Ждал момента. Строил паутину. А теперь — мимо.

Мимо!

— ¿Cómo?! — взорвался я, и пустая чашка полетела в стену, разбиваясь о полированное дерево.

Девчонка вздрогнула, но я даже не посмотрел на неё. Себастьян сжал зубы, явно униженный тем, что я ору на него при ней.

— Ты же сам понимаешь, Heredero, — пробормотал он. — Тут легко было прогореть…

— Мы не имеем права на ошибки, — отчеканил я.

Он кивнул:

— Я найду виновных. Обещаю.

— Виновный стоит передо мной, — произнёс я холодно.

Себастьян не двинулся с места. Евангелина украдкой наблюдала за нами — маленькая, испуганная, но гордая. Она прекрасно понимала: её жизнь висит на волоске.

— Я приму любое решение, Iudas ve, Iudas da, — покорно ответил Себастьян.

Я фыркнул. Он знает, что пока в нашем картеле сильны узы крови, я не могу пустить кровь брата. Пока не могу.

— Уберите её отсюда, — велел я.

— В трюм? — уточнил Себастьян.

Я на миг задумался. При взгляде на хрупкую фигуру в залитой солнцем каюте, меня одолело какое-то странное, ненужное чувство, которое я так и не смог определить.

— Нет, — ответил я с ленивой усмешкой. — Найдите ей нормальную каюту. Видишь же — она едва стоит на ногах.

Пусть поживёт немного в комфорте. В конце концов, мы же не звери.

Себастьян бросил на меня долгий взгляд.

— Ты обещал передать её мне…

Я поднял бровь.

— Всё меняется, Cazador. Это будет твоё наказание.

Он молча склонил голову. Шум моря и гудение моторов под палубой заполнили тишину.

— А теперь — убирайтесь. Все, — добавил я, заканчивая разговор.

И остался стоять у панорамного окна, глядя на бескрайнюю синеву океана. За моей спиной Себастьян осторожно поднял Евангелину на руки и понёс прочь. Она оглянулась. На миг мы встретились глазами — в её взгляде мелькнула надежда.

Глупая…

Эта яхта — её клетка. И океан за бортом — тоже.

Звонок телефона выдрал меня из таких приятных объятий Морфея. Если это Аурелио, я его убью. Даже если не Аурелио — всё равно убью любого, кто бы то ни был.

Повернувшись на бок, я потянулась за мобилкой. Гадкий аппарат выскользнул из пальцев и полетел на пол. Бряк — и «до свидания, "яблочко”!». Экран моментально покрылся паутинкой, но эта сволочь всё равно продолжала трезвонить.

Протерев глаза, я кое-как прочла на определителе — «Папуля».

— Папуля… — скривилась я от полнейшего бессилия.

Нет, папулю убивать нельзя. Папуля хороший и полезный. Так что трубку лучше было всё-таки взять.

— Доброе утро, папочка, — пробормотала я, стараясь сделать голос хоть чуточку разборчивым, но, кажется, не вышло.

— Тереза, ты ещё спишь?! — возмутился папочка так, как будто я совершила нечто по-настоящему ужасное.

— Конечно. Такая рань-раньская…

— Терри, по моим данным, у тебя сейчас шесть вечера.

— Правда? — ух ты… Я, честно сказать, удивилась. Но быстро нашлась, что ответить: — И что такого? Я же на отдыхе.

— Видимо, не стоит спрашивать, во сколько ты легла, — проворчал папа.

— Правильно, не стоит. Потому что я уже взрослая девочка и сплю, сколько хочу и когда хочу.

«И с кем хочу», — мысленно улыбнулась я, пытаясь вспомнить, как зовут этого мужичка, который издавал недовольные звуки у меня за спиной. Он уже раз шесть говорил. Но имечко, прямо-таки скажем, убогое — типа «Антонио, Луис, Серхио…».

А, точно! Рикардо! Рики, если по-простому.

— Терри, ты меня слышишь? — отчего-то нервничал папа в трубке.

— Прекрасно слышу.

— И о чём я только что спросил у тебя?

— Во сколько я легла спать?

— Нет, Тереза! Я спросил, где Эва?!

Папин окрик едва не лишил меня равновесия. Хорошо, что я лежала, и падать было некуда. Чисто рефлекторно я оглядела спальню Рики, хотя откуда здесь было взяться моей помощнице?..

— Так где она? — требовательно переспросил папа.

— Она… Она в коттедже, разумеется, — ответила я и зевнула.

Разговор откровенно утомлял. Задавать такие вопросы сонному мозгу — так себе идейка.

— А ты давно её видела?

— Да я постоянно её вижу.

— И когда в последний раз?

— Ну, папу-у-уль… — заныла я.

Нет, ну, правда — что за дела? Почему с самого утра такой переполох? То, что сейчас шесть вечера, конечно, трогательный нюанс, но меня он в данный момент не трогал и значения не имел. Чёрт побери, можно подумать, случилась какая-то страшная трагедия! Евангелину своровали инопланетяне! Или пираты — ещё лучше! Оборжаться просто…

— Терри, когда ты в последний раз видела Евангелину?

— На вечеринке, — припомнила я, садясь на кровати, чем окончательно разбудила Рики.

И он тут же полез со своими слюнявыми поцелуями. Я захихикала, отбрыкиваясь от него. А папа всё продолжал неистовствовать:

— На какой вечеринке?! На дне рождения?!

— Ну, да… Кажется… Уйди! — шикнула я и добавила: — Это не тебе, пап.

— Уже два дня прошло, Тереза! Ты её с тех пор не видела?!

— Два?.. — всё ещё мутными глазами я поглядела на столь же мутного Рики.

Это что получается, я здесь два дня уже тусуюсь?.. Как незаметно летит время! А я всё думаю, что это мне мои работнички наяривают постоянно…

— Пап, ты извини, — быстро сказала я, — у меня тут очень много дел…

— Тереза, что-то случилось…

— Да, пап, мир — ужасно неспокойное местечко, постоянно что-нибудь случается — войны, эпидемии, цунами, страшный голод. Кстати, о голоде. Я ужасно хочу есть. А с Эвой как-нибудь потом разберусь. Целую!

Я чмокнула динамик и моментально сбросила вызов.

Сознание потихоньку возвращалось ко мне, и первое, о чём я вспомнила, — фотосессия! Чёрт, если прошло уже два дня, то у меня на сегодня запланирована ещё одна фотосессия в кафе! А Эвы, блин, нет!

— А-а-а!.. — я стала со злостью теребить покрывало.

Рики аж отполз на край кровати.

— Что случилось? — ошалело спросил он.

— Да девчонка одна из прислуги пропала.

— Как это «пропала»? — Рики бессмысленно хлопал своими рыбьими пустыми глазами.

— Без понятия… Я же с тобой тут торчу! Откуда мне знать, что там у меня в коттедже происходит? Может, мои безмозглые работнички уже всё спалили к чертям собачьим.

— Ой, да брось, — отмахнулся Рики. — Ерунда какая-то. Что могло случиться?

— Да ничего. С Эвой — уж точно, — я вздохнула и обняла колени руками, улеглась на них виском. Голова гудела страшнейшим образом. — Наверняка просто загуляла с каким-нибудь мексиканским мачо. Вот и вся пропажа. А я ей, между прочим, деньги плачу!

— Так оштрафуй ей, — легко подкинул идею Рики.

— Нет, не могу. Хоть она и дрянь пустоголовая, но всё-таки типа моя супер-давняя подружуля.

— Серьёзно?

— Угу… — я перевела взгляд в окно, за которым плескалось море. — Правда, это очень давно было. Но, видишь ли, я так сентиментальна…

— А по тебе не скажешь! — заржал Рики и тут же сцепил меня в объятьях, повалив обратно спиной на постель.

Себастьян внёс меня в каюту на руках, прямо в чём была — в одной простыне и бинтах. Опустив на кровать, молча окинул взглядом, в котором смешались горечь и презрение, а потом без единого слова вышел, оставив меня одну. На яхте стояла мёртвая тишина, как будто все на борту разом испарились.

Неуклюже прихрамывая, я подошла к окну и увидела, как от судна отплывает скоростной катер. Кто в нём был, разглядеть не удалось — катер слишком быстро превратился в крошечную точку на фоне бескрайнего моря. Я смотрела ему вслед, мечтая только об одном — поскорее оказаться на таком же расстоянии от нынешнего места, убраться отсюда как можно дальше. Алехандро ведь ясно дал понять: пользы от меня никакой, я для него бесполезна. Он так и сказал: «Придётся избавиться от тебя». Значит, скоро меня отправят обратно, правда же?..

Пока время тянулось бесконечной чередой минут, я предавалась мечтам о спасении. О доме. О нормальной жизни, где не было этих бандитских рож. После всего пережитого я грезила о том, чтобы больше никогда, никогда не встретиться ни с Алехандро Геррерой, ни с Себастьяном, ни с кем-то ещё из обитателей этого проклятого сатанинского корабля. И в особенности — с чёртовой красноволосой Фридой, которая ненавидела меня, кажется, не меньше, а то и больше всех остальных.

Фрида…

Кем она приходится Алехандро? Сестра? Вряд ли. Жена? Тоже маловероятно. Скорее любовница. Такое же сатанинское отродье, как и все на этой яхте.

Стоило мне представить их вместе, как кровь залила лицо жаром. Чёрт, что за бред лезет в голову? Как можно думать о них, как о нормальных людях? Они не люди. Они убийцы. Бандиты. Демоны в человеческом обличье.

Боль в изрезанных ногах то и дело напоминала о себе, не давая погрузиться в забытьё. Даже добраться до ванной стало настоящим подвигом. Но я всё-таки справилась: умылась, почистила зубы, кое-как натянула белые спортивные штаны и кремовый свитшот.

Пока приводила себя в порядок, снова взглянула на свои заклеенные пластырем руки. Кто-то тщательно промыл мои раны и аккуратно наложил пластыри. Кто-то...

Перед глазами на миг вспыхнула сцена: грубые пальцы Алехандро, странно осторожные на этот раз, мягко касаются моей кожи...

Я вздрогнула. Господи, этот ублюдок лапал меня, пока я лежала без сознания. Даже хуже того — он меня раздел! Мерзавец, негодяй, чёртов Иуда…

Почему он не отпустил меня сразу, если больше не собирается мучить? Ещё надеется, что я каким-то образом помогу ему сцапать Терри?.. Не бывать такому. Не дождётся.

На всякий случай я проверила дверь — заперта. Получается, я всё ещё заложница…

И вдруг — дверь бесшумно открылась.

На пороге стоял молодой парень в безупречно белой форме официанта. Он заговорил со мной вежливо и учтиво:

— Чем могу помочь, сеньорита?

Я моргнула, не сразу поняв, что происходит. Столь резкая перемена казалась подозрительной.

— Я слышал, как вы пытались открыть дверь, — объяснил он. — Если что-то потребуется, просто нажмите на кнопку у кровати.

Он кивнул на тумбочку, где в стену был вмонтирован крошечный прибор с почти незаметной кнопкой.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Матео, сеньорита.

— Матео… — повторила я, приглядываясь. Этот парень немного отличался от тех бандитов, которые мне здесь встречались — по крайней мере, татуировок на нём почти не было. — А меня зовут Евангелина.

Он улыбнулся шире:

— Да, сеньорита, я знаю. Сеньор Герреро прислал меня, чтобы я был вам полезен.

— И что ещё он сказал?

Матео замялся, видимо, подбирая слова:

— Что вы — наша американская гостья. Буду рад сделать всё, чтобы вы чувствовали себя, как дома.

Подумать только! Гостья! Гостья?! Да ещё и чувствовать себя «как дома»?! Захотелось рассмеяться прямо в лицо этому парню. Однако его доверчивый и добродушный взгляд погасил мою язвительность.

— А откуда ты, Матео? — спросила я, непонятно, зачем. Наверное, просто соскучилась по нормальному человеческому общению.

— Из Вальядолида, сеньорита.

— Я… там никогда не была.

Матео понимающе улыбнулся. У него была та же тёмная кожа, что и у Алехандро, и тот же цвет глаз — угольно-чёрный, однако во взгляде его не виднелось ни капли жестокости. В самой черноте его глаз даже светился какой-то странный покой.

— Это маленький городок в самом сердце Юкатана. Тихий и тёплый. Все друг друга знают, все друг с другом здороваются. Может, он и захолустный, но для меня — родной, — ответил Матео с какой-то ностальгической нежностью.

Я хотела что-нибудь ещё у него спросить, но тут переступила с ноги на ногу, и ступни тотчас пронзило болью. Матео заметил это и осторожно придержал меня за локоть.

— Вам лучше пока не вставать, сеньорита. Я принесу вам обезболивающее.

— Спасибо, — пробормотала я.

Он довёл меня до кровати, молча кивнул и вышел. Я опустилась на покрывало, прикрыв веки от слабости.

Через несколько минут Матео вернулся, протянул мне стакан воды и таблетку.

— Есть ли ещё что-то, что я могу для вас сделать?

Я задумалась. Попросить помощи в побеге? Глупо. Попросить телефон? Абсурд. Единственное, что я могла — попытаться хоть чем-то отвлечься.

— Может, принесёшь мне какие-нибудь книги или журналы?

— Claro, сеньорита, — с улыбкой согласился он.

Меньше чем через пять минут передо мной стояла целая коробка с разнокалиберными журналами и книгами. Тут были глянцевые журналы мод (подозреваю, Фрида их листала), и тяжёлые книги в роскошных переплётах. Среди них попадались тома Хуана Рльфо и Маркеса — их я взяла с осторожностью. Кто-то явно дорожил этими книгами.

Я устроилась поудобнее на кровати, погружаясь в чтение. Мне почти удалось забыть и о физической боли, и о прочих кошмарах, увлёкшись сюжетом, когда в дверь снова постучали.

Уверенная, что это снова Матео, я беззаботно сказала:

— Входи!

— Мой patrón снова о чём-то задумался, — тихо прошептала Фрида, лениво проведя ладонью по моей груди.

Я молчал, не желая втягиваться в беседу. Разумеется, обиду свою Фрида долго держать не могла. Уже к вечеру снова пришла ко мне — мириться, ласкаться, искать прощения. Я и сам уже толком не помнил, из-за чего именно вспыхнула наша ссора. Все мои мысли крутились вокруг другого человека. Другой женщины.

Жизнь которой всё ещё не угасла... но висела на тончайшем волоске.

Правильно ли было держать Евангелину взаперти? Или тем самым я только продлевал её страдания — те, которых она вовсе не заслужила?

Смерть приходит ко всем. Даже к самым юным. Даже к самым невинным. Мою сестру смерть не пощадила. Она видела ужас перед самой последней своей секундой. Её жизнь завершилась в боли и страхе.

В этом свете быстрая, лёгкая смерть казалась самым милосердным исходом...

— Алехандро, я люблю тебя больше жизни, — промурлыкала Фрида, извиваясь на простынях.

Она всегда говорила это. Но только теперь я задумался, что именно значили эти слова. И горько усмехнулся.

— Сомневаюсь, — сказал я, выскальзывая из объятий и оставляя её прекрасное обнажённое тело в одиночестве на кровати.

— Ты несправедлив ко мне, mi amor, — обиженно пролепетала Фрида мне в спину.

Она последовала за мной на открытую террасу, приникла ко мне всем своим гибким, загорелым станом. Хрупкие плечи, на которых горели факелом яркие, как кровь, волосы, дрожали.

— Каждый человек дорожит своей жизнью больше всего на свете, — тихо произнёс я.

— Но ты — моя жизнь, — Фрида обвила меня руками. — У меня нет никого кроме тебя...

Её пальцы нежно скользили по моей коже, но я едва ли что-то ощущал. В моём поле зрения было только ночное небо — бездонное, чёрное, в алмазах звёзд, сливающееся с таким же чёрным, тёплым морем. Над волнами плавала дорожка серебра, отлитая луной.

И в этом свете я вновь видел те глаза...

Глаза Эвы — нежно-голубые, испуганные. Они не отпускали меня даже сейчас. И, казалось, не отпустят никогда.

— Так ты действительно могла бы отдать за меня жизнь? — спросил я, почти не сомневаясь в ответе, но ещё меньше веря в его искренность.

— Конечно, Heredero! ¡Mi patrón! ¡Mi señor! ¡Mi Judas! — горячо заверила Фрида. — Всё, что у меня есть — это ты! Всё, что я хочу — это твоя любовь и твоя воля!

— Всё? — переспросил я, глядя в её заплаканные, лихорадочные глаза.

— Всё, всё, клянусь! — дрожащим голосом подтвердила она.

— А если я прикажу тебе уйти от меня?

Фрида отшатнулась, словно я ударил её.

— Что ты сказал?.. — её губы мелко затрепетали.

— Ты слышала, Фрида. Я даю тебе свободу. Отпускаю тебя. У тебя будет достаточно денег, чтобы жить спокойно. Хочешь — возвращайся к родным, к твоим братьям и сёстрам. Хочешь — уезжай в Америку, ты ведь всегда мечтала туда попасть. Или найди себе любое место, где угодно, хоть в Тулуме, хоть в Канкуне.

— Зачем ты это делаешь, Алехандро?! — она дрожала всем телом, в глазах её вспыхивал гнев. — Ты разрываешь мне сердце!

— Ты станешь свободна, Фрида. Ото всех, ото всего. Разве не о свободе ты мечтала, когда продавала себя за гроши? Когда я забрал тебя у Диего?

— Тогда, да! Тогда я мечтала! Но теперь... Теперь я люблю тебя! Я принадлежу только тебе! — всхлипывая, Фрида сжала кулаки так сильно, что на костяшках побелела кожа. — Не выгоняй меня!

— Через месяц, когда я официально возглавлю картель «Чёрный Иуда», когда сам приму честь зваться Иудой, никто больше не посмеет тронуть тебя или твою семью. А ты уже будешь жить так, как захочешь.

— Ты моя жизнь! — выкрикнула Фрида. — Я живу ради тебя! Как этого не понимаешь?!

— Не понимаю, — холодно ответил я. — Ты говорила, что скучаешь по своим близким. Говорила, что беспокоишься о них. Так возвращайся к ним. Живи с ними и ради них.

— Жизнь без тебя?! Лучше сразу брось меня в море! Лучше застрели, Алехандро! Лучше убей! — выкрикнула она в отчаянии.

Я молчал, наблюдая за этой истерикой. Я не понимал, как женщина может так цепляться за своё жалкое существование подстилки, когда перед ней открыты все двери мира. Опыт, который я вынес из своего обучения в США, научил меня думать иначе: там женщины дрались за свободу и независимость. Но Фрида... Фрида была другой.

Она упала на колени, рыдая и вцепившись в ткань моих брюк.

— Только не прогоняй меня! Я сделаю всё, что угодно!

— Странно, — сказал я с лёгкой усмешкой. — Ещё несколько минут назад ты клялась, что готова умереть за меня.

— Готова! И сейчас готова! Только не бросай меня! Без тебя мне нет жизни! Нет!

— В прошлом ты была уверена, что твоя жизнь кончена.

— Тогда я была дурой! — захлебнулась слезами Фрида. — Я не понимала, что ты значишь для меня! Пощади меня, Heredero, не отвергай!

Её слёзы заливали террасу, но моё сердце оставалось холодным. Ни крик, ни мольбы Фриды не трогали меня. А вот слабый, хриплый голос Евангелины, напевавшей свою скорбную песню на битом кровавом стекле, до сих пор отзывался где-то внутри.

— Алехандро!.. — снова вскрикнула Фрида, но я поднял руку, останавливая её.

— Довольно, — произнёс я холодно. — Иди в свою комнату. Пока она ещё твоя.

— Позволь остаться с тобой...

— Нет. Уходи.

— Ты будешь один?.. — спросила она дрожащим голосом.

— Уходи, Фрида! — рявкнул я, и голос мой прозвучал так, что даже луна на мгновение скрылась за тучей.

Фрида попятилась назад, закрывая рот дрожащей рукой. Потом медленно поднялась на ноги и, шатаясь, будто смертельно раненная, ушла с террасы.

Дверь отворилась. К моему удивлению, в каюту вошёл вовсе не Матео. А когда я увидела вошедшего, всё внутри меня мгновенно похолодело.

— Buenas noches, bonita.

Горячий, пахнущий солью воздух ворвался в помещение. Где-то снаружи, за иллюминатором, слышался мерный плеск волн — тёплый и вязкий, как дыхание живого существа.

Я быстро глянула в окно: солнце уже скрылось за горизонт, оставив в небе густую алую полосу. Я даже не заметила, как стемнело — настолько меня захватило чтение. Конечно, по учёбе я много читала, но испанская художественная литература появлялась в моих руках не так часто: ни времени, ни возможностей на это почти не было. Книги на испанском стоили приличных денег, а у меня ведь всегда каждая копейка была на счету.

А теперь у меня неожиданно появилась неплохая подборка художки, совершенно бесплатно, и в придачу целый вагон времени. Видимо, это и называется «нет худа без добра».

— Что читаешь? — лениво поинтересовался Себастьян, вальяжно подходя к моей кровати, как огромный кот.

Я не ответила. Он сел рядом, приподнял край книги и увидел название.

— «Cien años de soledad» (* — «Сто лет одиночества», роман Габриеля Гарсия Маркеса, прим. авт.), — на его губах промелькнула усмешка. — Знаешь, кто считает это своей настольной книгой?

— Полагаю, не ты, — буркнула я и постаралась отодвинуться от него настолько, насколько позволяла узкая койка.

— Угадала, — Себастьян беззаботно кивнул. — Мне такое тяжело даётся. Я больше по фильмам. А вот Алехандро с детства зачитывался. Книги — его слабость.

— Это он тебя послал сюда? Зачем?

Себастьян отвёл взгляд, будто подыскивая слова. Его присутствие теперь вызывало во мне не столько страх, сколько злость. Похоже, такие же чувства вызывал он и у Алехандро — по крайней мере, утренний эпизод заставил меня так подумать.

— Алехандро велел заботиться о тебе, — наконец проговорил Себастьян.

— Заботиться? — недоверчиво переспросила я.

— Да. Ты можешь обращаться ко мне с любой просьбой.

— То есть теперь ты — мой слуга?

Его челюсти сжались, послышался скрип зубов:

— Можешь называть, как хочешь.

— У меня уже есть помощник — Матео. И он меня вполне устраивает, — я даже не пыталась скрыть раздражение. — Так что ты свободен.

— Матео что-то может для тебя сделать только здесь, на судне. Но он не сможет достать для тебя чего-то особого. А я могу. Любой твой каприз.

В недоумении я тряхнула головой:

— Каприз?..

— Ну, да, — спокойно отозвался Себастьян. — Всё, что захочешь, muñeca. Сладости, украшения... Хоть из золота, хоть из платины. Только скажи.

Его слова звучали как абсурдная, злая шутка. И всё же выражение лица Себастьяна оставалось беззаботным, даже игривым.

— Сладости? Украшения? — я едва не рассмеялась от горькой досады. — Алехандро решил купить моё расположение?

В ответ — молчание.

Потом Себастьян, глухо, будто подводя черту, сказал:

— Алехандро не извиняется. Он просто хочет, чтобы тебе было комфортнее. Насколько это возможно.

— Комфортнее?! В тюрьме?! — голос мой задрожал от ярости. — Прекрасно! Тогда начнём с малого — верните мне мобильник.

— Это невозможно, — тихо ответил он. — Любая связь с внешним миром запрещена. Я могу предложить тебе телефон без сети. Или планшет.

— И зачем?

Себастьян равнодушно пожал плечами:

— Можешь играть в игрушки.

— Ты издеваешься? — я уставилась на него в изумлении.

— Нет. Просто скажи, чего ты хочешь.

— Чего хочу?.. — на глаза непрошено навернулись слёзы. — Я хочу домой. К маме. Вот чего я хочу.

Я прикусила губу, сдерживая отчаянный порыв разрыдаться. Всё, что происходило на этом судне, казалось бесконечным унижением. Но самое страшное — осознание собственной беспомощности.

Где-то за стенами каюты лениво скрипели натянутые канаты. Издалека доносился плеск волн и стук о борт чего-то тяжёлого. Судно покачивало на медленной, убаюкивающей зыби.

Себастьян тяжело выдохнул:

— Забудь.

— Что?.. — одна слезинка сорвалась с моих ресниц. — Почему?!

— Разве ты не понимаешь? — он говорил холодно.

— Нет! Нет! — я почти кричала. — В чём смысл?! Меня не отпустят? Почему?!

— Ты знаешь слишком многое, — глухо сказал Себастьян. — И где ты была, и с кем. Алехандро не может позволить, чтобы информация о картеле вышла наружу. Даже если бы ты поклялась молчать, рисковать никто не станет.

Я всхлипнула, сжав колени в объятиях. Каждая клеточка тела дрожала. Страх и бессилие душили меня.

— Значит… вы убьёте меня?

Себастьян помедлил, а затем кивнул. Утвердительно.

Я задохнулась от ужаса:

— И… когда же?..

— Когда Алехандро примет такое решение. Но пока у тебя есть время.

— Время? Для чего? Для последнего ужина перед казнью?

— Вроде того, — Себастьян опустил глаза. — И всё-таки у тебя ещё есть возможность что-то сделать. Тебе дают выбор.

— Какой ещё к чёрту выбор?!

— Ну… Наслаждаться жизнью. Попробовать что-то, чего не пробовала. Или… получить то, чего всегда желала. Или… Отомстить. Хочешь, я сброшу за борт тех ублюдков, что вчера пытались тебя взять силой? Только скажи, bonita.

Я резко повернулась к нему, стиснув кулаки. Хотелось ударить его. Изо всех сил. Но вместо этого лишь крепче вцепилась в ткань спортивных штанов.

— В таком случае начни с себя, — процедила я. — Это ведь ты притащил меня сюда.

Желваки заходили на скулах Себастьяна. Мы встретились взглядами. И в этой немой дуэли я победила: первым он отвёл глаза. Однако эта победа не стоила ровным счётом ничего. Как и мои молитвы. Как и мой беззвучный крик в пустоту.

Прислуживать женщине человеку моего статуса… ¡Qué vergüenza! Настоящий позор. Господин прислуживает служанке...

Но труднее всего было смотреть ей в глаза. И совсем по другой причине…

Белая девчонка — чистое проклятие. Невинная белая девчонка — проклятие вдвойне. Наверное, это называется слабостью. Даже у таких, как я, есть свои слабости.

Будь она Терезой, всё было бы проще. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Возмездие требует равноценного обмена. Иуда жаждет своей справедливости…

А тут...

Она ещё и дерзит. Негодница. Настоящая pequeña rebelde. Хорошенькая, чёрт возьми, хорошенькая маленькая негодница.

Я усмехнулся её словам — устало, криво, как бывает после долгой ночи в la cantina, где воздух пропитан ромом и потом:

— Все мы однажды окажемся за бортом, ниña. В своё время. Моё ещё не пришло. А когда придёт, меня встретит сам Чёрный Иуда.

Евангелина покачала белокурой головой. Её волосы мягко упали на плечи — золотой водопад, который хотелось трогать снова и снова, несмотря ни на какие запреты. Я уже прикасался к этим волосам. Мягким, тёплым, пряным, с запахом ангостуры и ванили. Как сорванные цветы, которым суждено увянуть. Для того их и срывают — чтобы насладиться ароматом перед неизбежной смертью.

— Ты уже несколько раз упомянул о Чёрном Иуде, — её голос дрогнул, но не сдался. — Расскажи мне об этом. Вы поклоняетесь ему? Это ваш святой? Так называется ваш картель?

— Para qué, chiquita? Зачем тебе это знать?

— Если я всё равно скоро умру, — бросила она, вытирая слёзы запястьем, — хочу хотя бы знать, кто и почему меня убивает.

Я молчал. Евангелина уставилась на меня — дерзко, упрямо, до скрежета зубов, не отводя взгляда, словно заглядывая в самую глубину моей души.

— Ладно, — я кивнул, — имеешь право. Что хочешь знать?

Она повела плечом — наверняка очень приятным на вкус плечом. Я невольно облизал губы.

— Всё.

— Мы называемся Familia de la Sangre — Семья Крови. Семья крови и завета. Семья, которую связывают чёрные обеты смерти. Мы не просто сборище случайных людей, niña. Мы живём этим, мы воспитаны в этом. Мы — Del Iudas Negro. Чёрный Иуда — наш santo patrono. «Iudas ve, Iudas da» — это не просто присказка. Это сама суть нашего существования.

— Почему Чёрный Иуда? — тихо спросила она.

— Потому что мы верим в справедливость такой, какая она есть. Грязной. Кровавой. Честной. Без лицемерия. Без фарса. Иуда видел всё. Иуда знал цену золота и цену крови. Мы впитали его знания и мудрость.

— И мудрость ваша тоже в крови? — она улыбнулась дерзкой, вызывающей улыбкой.

Я ответил ей с не менее дерзкой ухмылкой, попутно разглядывая её белоснежную кожу:

— Наша мудрость в том, чтобы называть вещи своими именами. Мы видим истину такой, какая она есть. А не такой, какой её рисуют попы и политики. И просто берём своё. Без сожаления.

Евангелина повела плечом, будто смахивая с него невидимую пыль. Я поймал себя на мысли, что хотел бы провести языком по этой коже. Аккуратно пересел поближе, взглянув на её перемотанные ножки. Такие нежные, как лепестки... Почувствовал тепло её тела — хрупкого, но упорного и гибкого, как росток молодой агавы на склоне пустынной горы.

— Болит? — спросил я, кивнув на её перемотанные ноги.

— Какая разница, если я всё равно скоро умру? — бросила она в лицо.

Мне нравился её характер. Этот огонь был мне родным — такой же бушует в венах наших mujeres на севере Синалоа. Тех, кто выжил в земле скорпионов и змей.

— Алехандро — ваш глава? — спросила она после паузы.

— Пока нет, — я хмыкнул. — Алехандро — El Heredero, наследник. Сейчас во главе стоит мой padre, дон Диего Герреро. Он принял la corona после смерти своего старшего брата. Традиция. Кровь к крови, кость к кости.

— А разве власть не передают отцу к сыну? — насторожённо уточнила она.

— Передают, — я кивнул. — Но на момент смерти tío Алехандро был ещё mocoso — мальчишка. Через месяц ему исполнится тридцать. И он станет настоящим патроном всей Familia de la Sangre.

— Тогда почему не ты станешь патроном? Твой отец сейчас у власти. А ты ведь старший брат, верно?

— Догадливая, — усмехнулся я. — Да, Алехандро младше меня на три года. Но его отец был старшим из предыдущего поколения Герреро. Его готовили к la corona, а не меня. Я для этого не предназначен. Это не моя судьба, bonita.

— И не обидно тебе? — кажется, она решила меня поддеть, чертовка. — Ты старший, а la corona достанется младшему.

— У каждого своя роль, muñeca. Я — El Cazador, Охотник. Это моё подлинное служение. Традиции Familia de la Sangre нерушимы, и я подчиняюсь им беспрекословно. Да мне и не нужна власть больше, чем я имею. Iudas ve, Iudas da. Иуда меня ведёт, указывает путь. Я горжусь своей ролью и не желаю иного.

Она сжала губы, обдумывая услышанное, а затем спросила:

— И чем же вы занимаетесь?

Я ухмыльнулся и наклонился ближе, чувствуя её дыхание:

— Всем, что стоит контроля. Торговля оружием. Drogas. Но не только. Мы поставляем воду в пересохшие земли. Даём еду тем, кто умирает от голода. Владеем ресторанами, винодельнями, отелями. Если где-то в наших tierras открывается бизнес, рано или поздно он начнёт платить дань Чёрному Иуде.

Знаю, в её голове это звучало как «мафия». Она и сказала это вслух:

— Проще говоря, вы — мафия.

— Нет, niña. Мы не мафия. Мафия для гринго. Для нас это Кровь. Либо ты её часть, либо ты просто пылинка под подошвой. Мы — закон для мафии.

Она стиснула зубы.

— А похищать людей — входит в ваши традиции?

— Вынужденная мера, — спокойно ответил я. — Ты не знаешь наших законов. И тебе не судить нас.

— Но ведь это вы собираетесь меня убить! Кому ещё судить вас, если не мне?!

Её голос дрожал — от ярости, от боли, от страха. И в этом было что-то дикое, красивое.

Странное чувство. Её сопротивление — словно дикий мёд: горький, густой, затягивающий. И пусть в ней опасности меньше, чем в лающем щенке, я любил смотреть, как она трепещет, будто мотылёк, бьющийся в стекло.

Не совладав с собой, я провёл пальцами по её волосам. Запретный плод так сладок. А может быть, именно в этом и состоял мой самый страшный грех.

Брат приказал не трогать её. Но он же велел исполнять её желания... если они не навредят картелю. А может, она и не против. Не отстранилась. Только взглянула украдкой…

Я убрал руку.

— Послушай, Евангелина, — я заговорил быстрее, чувствуя, как накаляется воздух вокруг нас, — даже у самых прочных стен есть трещины. И, поверь, я знаю, чего ты хочешь на самом деле.

Она замерла, вцепившись в мои слова, как в спасательный круг. Я снова коснулся её волос. И снова не встретил сопротивления.

— Есть пути выбраться отсюда живой. Есть двери, niña. Вопрос только в том, какую цену ты готова заплатить.

— Я?.. — она смотрела на меня, будто не веря своим ушам.

— Вряд ли за тебя кто-то другой заплатит.

— У меня есть только мама. Но у неё нет денег. Для других я ничего не стою.

— Ошибаешься, — прошептал ей в губы. — Для меня ты стоишь. Больше, чем думаешь.

Её взгляд обострился, как лезвия ножей. Маленькая львица. Моя львица.

— Разве Алехандро не велел тебе только исполнять мои просьбы? — прошептала она, почти не дыша.

— Попроси как следует, muñeca. И я, может быть, не устою.

Наше дыхание слилось. Я зарывался ладонью в её волосы, другой рукой коснулся щеки, чувствуя, как Эва вся дрожит.

— Iudas ve, Iudas da. Иуда видит. Иуда даёт. Тебе нужно лишь сделать выбор, niña. Просто скажи «да», и я открою тебе двери, из которых ты выйдешь живой. А не скажешь — затеряешься среди подношений Чёрного Иуды, как многие до тебя.

— Убери от неё руки.

Едва мой голос разорвал глухую тишину каюты, Себастьян отпрянул от девушки, как от удара, чуть не свалившись с края кровати. Вот же сabrón — всё-таки намеревался добиться своего. Зацепила его эта девчонка, слишком зацепила. Приди я на полминуты позже, и Себастьян уже бы залез к ней в трусы.

— Carajo, hermano, с ума сошёл?! — пробормотал он, силясь скрыть испуг под маской раздражения. — Я ничего не делал!

Я прищурился, глядя на него сквозь медленное пламя злости:

— Не делал? Что же в таком случае бесишься? Значит, есть причина. Ты нарушил мой приказ, Heredero.

— Ошибаешься, — прохрипел он, поправляя сбившуюся рубашку и натягивая на лицо прежнее самодовольство. — Я ничего не нарушал.

— Я поручил тебе заботиться о ней, а не пытаться её подмять под себя, — произнёс я спокойно, но голос мой был натянут, как струна перед разрывом.

Евангелина замерла, сидя на краю кровати, внимательно следя за каждым нашим словом. Она понимала наш разговор. Поэтому каждую фразу приходилось взвешивать так, будто любое слово начинено порохом.

И всё равно Евангелина не могла уловить весь подтекст.

— Alejandro... — Себастьян втянул воздух сквозь зубы. — Какая, к чёрту, разница? Ты же сам сказал…

Я оборвал его жестом, медленно шагнул к нему, давя одним только взглядом:

— Разница всегда есть, — сказал я тихо. — Особенно в том, что будет после.

Мои слова предназначались для брата. Только для него. Он понимал, что на самом деле я имею в виду. Евангелина напряглась, словно чувствуя, что между строчек звучит приговор, но не способная сложить его в ясные слова.

Себастьян коротко вскинул подбородок, но больше не стал спорить.

Я перевёл взгляд на Евангелину и спросил:

— Можешь идти?

На её шее дрогнула жилка.

— Смотря куда, — ответила она с лёгкой хрипотцой в голосе.

— Ко мне в каюту.

Она бросила короткий взгляд на Себастьяна, словно ожидая какой-то поддержки, какой-то подсказки, но он стоял молча, хмурый и злой.

Собравшись, Евангелина медленно спустила ноги на пол, выпрямилась. Я протянул ей руку. Она колебалась, потом вложила свою ладонь в мою.

Когда я уже увёл её за собой, Себастьян, не в силах сдержать себя, швырнул в спину ехидный вопрос:

— И что ты собираешься с ней делать, hermano?

Я остановился лишь на мгновение. Не обернулся. Но ответил:

— Поужинаем напоследок, — я произнёс это спокойно, как будто говорил о самых рядовых вещах.

Но брат всё понял. Ему этого было достаточно.

Я повёл Евангелину за собой по узкому коридору, где стены пахли сырым деревом и дымом крепких сигар. Она шла чуть впереди, её тонкая спина выдавала напряжение.

Чувствовала ли она опасность?.. Понимала ли, что идёт не просто в другую комнату, а прямо на алтарь к Чёрном Иуде?..

Я смотрел на неё, и во мне снова началась кровопролитная война.

Да, решение было принято. Да, тянуть было нельзя.

Но внутри что-то сопротивлялось, норовя сорваться с цепи.

Евангелина — никто. Она работала на моего злейшего врага.

Но сама... она не сделала ничего плохого. Чистая. Невинная. Живая. У неё было право на жизнь. Но я мог дать ей только наказание.

Жизнью.

Или отпущение.

Смертью.

Однако жизнь порой куда страшнее смерти, если это жизнь в неволе, взаперти, в клетке.

Iudas ve, Iudas da. Иуда видит. Иуда даёт…

Я машинально коснулся рукояти кинжала на поясе. Сегодня я должен был быть и судьёй, и палачом. Сам. Без посредников.

— Проходи, — я открыл дверь перед Евангелиной.

Она вошла. В комнате уже был накрыт стол: горячие лепёшки, дымящееся мясо, острые пряности, бутылка красного вина, открытая и дышащая густым ароматом. Как будто это был просто ужин. Обычный вечер за разговорами и шутками.

Но над этим ужином уже нависла тень.

Тень прощания.

Передо мной снова раскинулась каюта Алехандро — уже знакомая, но теперь преображённая. Ни следа того хаоса, что царил здесь прошлой ночью и ранним утром. Пол сверкал чистотой, стены дышали прохладой и вымытым деревом, а полумрак, окутывавший помещение, был не просто уютным — он был торжественным, пугающим и манящим одновременно.

Моё внимание привлекла открытая терраса. Там, под тёплым дыханием мексиканской ночи, стоял круглый стол, укрытый безупречно белой скатертью. На нём горели свечи в тонких стеклянных подсвечниках, рядом стояли прозрачные бокалы, в которых колыхался свет огня. От вида этого ужина по моей спине почему-то пробежала дрожь, а ноги, едва успевшие забыть о боли, снова заныли.

Я покачнулась.

Алехандро подхватил меня под локоть. Его ладонь была тёплой, твёрдой, уверенной. И от одного лишь этого прикосновения меня прошиб разряд тока.

Герреро уже не раз касался меня. Наверное, чаще, чем любой другой мужчина в моей жизни. И если утром я была готова впиться зубами ему в руку, что осмелилась дотрагиваться без разрешения, то сейчас приняла его жест почти спокойно. Почти.

Алехандро скользнул взглядом к моим забинтованным ступням. Что-то мелькнуло в его лице, и он покачал головой.

— Тебе нужно поменять перевязку, — сказал он.

Меня насторожил его тон — спокойный, уверенный, профессиональный. Как у врача, который уже вынес свой диагноз. Я не успела ничего ответить. Алехандро просто подхватил меня на руки и понёс к кровати.

Себастьян тоже носил меня на руках. Но он это всегда делал рывком — как будто я не человек, а бесформенный мешок. Его ладони сжимали меня крепко, почти до боли, всякий раз подчёркивая моё положение пленницы.

Однако движения Алехандро были бережными. Он словно держал не свою заложницу, а невесту. Мягко меня на широкую постель, застланную свежими простынями. И эта перемена испугала куда больше открытого насилия. На агрессию я могла бы ответить агрессией. Но что противопоставить заботе?..

Как ни крути, я оставалась здесь бесправной невольницей. Однако рядом с Алехандро впервые за всё это время я вдруг ощутила себя просто девушкой. И оказалась совершенно бессильна спрятаться за свою ненависть.

И это было страшно.

Алехандро, не сказав ни слова, ушёл в соседнюю часть каюты. Вернулся с тяжёлой тканевой сумкой, напоминающей походный сундук.

Аптечка, догадалась я. Так и оказалось. Герреро раскрыл сумку и начал выкладывать медикаменты: бинты, мази, шприцы, тонкие хирургические инструменты. Каждое его движение было выверенным, лишённым лишних жестов.

Любопытство взяло верх.

— Это ты обрабатывал мои раны ночью? — спросила я.

Алехандро скользнул по мне взглядом и коротко кивнул.

— Ты… медик? — не удержалась я от следующего вопроса.

— Нет.

Он осторожно взял мою ногу, отыскал край бинта и начал разматывать его.

Его руки будто бы вновь играли на пианино. Пальцы двигались с той же ловкостью, с какой когда-то касались клавиш… А ещё моего тела после того, как я стояла босиком на битом стекле…

Я вздрогнула от воспоминаний.

— Больно? — спросил Алехандро, не отрываясь от работы.

Я глянула на свою ступню. Раны остались на той стороне, куда я не могла заглянуть, но тупая пульсация была не такой уж сильной.

— Не больнее, чем вчера, — ответила едва слышно.

Алехандро хмыкнул и продолжил осмотр. Иногда он нажимал на кожу, проверяя состояние ран. Иногда брал мазь и толстым слоем наносил её на порезы.

— А ведь тебе бы пошло быть врачом, — заметила я, не удержав мысли при себе.

Герреро одарил меня взглядом — быстрым и тяжёлым. Но вместо привычной злости я увидела в его глазах… тепло? И что-то ещё, более глубокое.

— Я хотел стать врачом, — вдруг сказал он.

Я удивилась, но промолчала, позволяя ему продолжить.

Однако Алехандро молчал. Он принялся бинтовать мою вторую ногу, осторожно поддев широкую резинку штанов, чтобы не сдавливать кожу. Его ладонь крепко обхватила щиколотку, пальцы почти полностью обвились вокруг неё.

— Кровообращение не нарушено, — пробормотал он, словно забыв о моём присутствии.

А затем улыбнулся.

Меня пронзил холодок. Улыбка зверя. Такая, от которой никогда не знаешь, будет ли следующим шагом ласка или удар.

Себастьян говорил, что Алехандро собирается меня убить. Но разве так обращаются с тем, кого приговорили к смерти — бережно, почти нежно?

— Сама удивляюсь своему везению, — попыталась я отшутиться. — Думала провести каникулы с пользой и немного подзаработать, а оказалась в плену у главы картеля.

Алехандро чуть склонил голову:

— Я не возглавляю картель.

— Да, знаю. Ты пока наследник. Себастьян рассказал мне.

— Себастьян слишком много болтает.

— А почему нет? Он хотя бы чем-то меня развлёк. Кроме рассказов Себастьяна, у меня только книги есть.

Глаза Алехандро опасно сузились.

Я невольно задумалась: знал ли он, что Матео приносил мне книги? И среди них были и те, что явно принадлежали самому Алехандро — с его закладками, пометками на полях…

Он продолжал перевязывать мои ноги, аккуратно и тщательно. И вдруг, будто вспомив старую нить разговора, заговорил:

— Я мечтал стать хирургом. Отец не возражал. Он никогда меня ни в чём не ограничивал. Но я не хотел его подвести. В итоге выбрал путь, который посчитал правильным для семьи. Потому отбросил идею идти в медицину и пошёл учиться другим дисциплинам.

— И чему же учатся будущие предводители картеля? — не удержалась я от колкости.

Алехандро усмехнулся.

— Юриспруденция, — ответил он.

Я уставилась на него в полнейшем изумлении.

— Ты серьёзно?

— Политики, дипломаты, юристы, мафиози… — он пожал плечами. — Все из одного теста, потому что имеют дело с законом. Нужно лишь выбрать правильную сторону закона. Между хорошим адвокатом и мудрым патроном намного больше общего, чем ты думаешь.

Некоторое время я молчала, переваривая услышанное. Пыталась осознать, что всё это вообще значит, и заодно — поверить своим ушам. Меня коробило вовсе не сравнение мафии с юриспруденцией. Нет. Меня тревожило то, что я тоже изучала в колледже законы и право, намереваясь в дальнейшем получить адвокатскую лицензию.

Сначала меня притянула книга, которая, как оказалось, была любимой книгой Алехандро Герреры. А теперь вдруг выяснилось, что у нас ещё и схожее образование.

Было ли это случайностью? Откуда мне было знать.

Передо мной сидел убийца, холодный и безжалостный, который к тому же великолепно играл на пианино, уверенно обращался с медицинскими инструментами, владел, судя по всему, элитным юридическим образованием и свободно говорил на английском.

Кто ты такой на самом деле, Алехандро Герреро?..

— Почему ты так смотришь? — его голос нарушил повисшую между нами тишину, и я вздрогнула.

Алехандро смотрел на меня уже без давления, без угрозы. Он… изучал меня. Так же, как и я изучала его. Мы смотрели друг другу в глаза, будто пытались разглядеть что-то спрятанное слишком глубоко в каждом из нас. И в этом чёрном взгляде перед моим лицом что-то менялось, неуловимо, но необратимо. Я просто ещё не могла понять, что именно.

— Кажется, тебя что-то удивляет, да? — спросил Герреро.

— Ещё как, — призналась я. — С таким количеством талантов ты всё равно выбрал путь беззакония.

— Беззакония? — он повторил это слово, как будто пробуя его на вкус, а затем, помедлив, добавил: — Нет, Евангелина, я лишь выбрал тот закон, который отражает мою суть. Вот и всё. Впрочем, и это не совсем было моим выбором. У меня это в крови. Это моя судьба. А судьбу не выбирают, mija. Мы — то, чем нас делает рождение. Таков я, как и любой другой человек. И ты тоже.

— Вот тут ты ошибаешься, — резко ответила я. — По рождению мне досталась совершенно иная участь, но я с ней не смирилась. Но для того, чтобы изменить судьбу, нужно приложить усилия. Я боролась за своё место под солнцем. И моя мама работала всю свою жизнь ради того, чтобы я могла жить иначе, чем она.

— И как? — он приподнял бровь с насмешкой. — Получилось? Твоя мать, насколько мне известно, была служанкой. И ты — тоже служанка. ¿Dónde está la diferencia? (* — «В чём разница между вами?», прим. авт.)

Внутри меня вскипела буря. Любому другому мужчине я бы уже влепила пощёчину за такие слова. Как он смеет говорить так? После всего, что уже натворил?.. Но я сдержалась, чтобы не оборвать этот зыбкий мир, воцарившийся между нами.

— Впрочем, всё это без разницы, — неожиданно добавил Алехандро, — в конце у всех один итог.

— Какой? — спросила я, не понимая его слов.

— La muerte, — безмятежно ответил он.

Я нервно выдохнула. А тем временем Герреро спокойно собрал медикаменты обратно в сумку и протянул мне руку:

— Идём. Пора ужинать.

Ужинать?..

Он собирался поужинать со мной? Или мной?..

Я всё-таки взяла приняла его ладонь. Аккуратно опустила ноги на пол, ощущая боль, но упрямо скрыла свои эмоции и пошла за ним. На террасе стоял спокойный, безветренный вечер. Море было гладким, словно зеркало. Свежий воздух наполнил мои лёгкие, и я вновь ощутила то почти забытое чувство — свободы. Свободы, которую у меня отнял мексиканский картель Del Iudas Negro.

Я вцепилась в ограждение палубы до белых костяшек, будто могла удержать в себе это чувство хоть на секунду дольше.

Алехандро подошёл ближе.

— Евангелина...

Я резко обернулась, переполненная самыми разными чувствами: от ненависти и злости до странного, опасного ощущения связи с этим человеком.

— Если ты размышляешь о том, чтобы прыгнуть за борт, — сказал он, — искренне советую не делать этого. No seas tonta. (* — «Не будь глупой», прим. авт.)

— Какая проницательность! — взорвалась я. — А чем не вариант? Ты ведь никогда меня не отпустишь, правда же? Себастьян мне всё объяснил. Он, по крайней мере, был честен.

— Себастьян? — Алехандро усмехнулся холодно. — Себастьян — El Cazador. Ему нравится издеваться над тобой.

— А тебе, значит, нет?

Его глаза полыхнули гневом.

— У меня были причины! — рявкнул Герреро. — На твоём месте должна была быть другая!

— Тереза, — уточнила я. — Но что она сделала такого ужасного?

Казалось, ещё секунда — и из ноздрей Алехандро вырвется пламя. Но он сдержался и быстро взял себя в руки.

— Она — дочь моего кровного врага, — с ненавистью выдохнул Герреро.

— Получает, не Тереза — твой враг? — заметила я. — Она не сделала тебе ничего плохого?

Алехандро шагнул вперёд. Его руки рванулись к моим плечам — и тут же остановились. Он тяжело дышал, в горле у него прокатился глухой звериный рык.

— Ты собирался мучить невиновную девушку, — я больше не могла молчать. — И кто же ты после этого? Получается, точно такой же садист, который получает удовольствие от мук невинных жертв…

— ¡No, carajo! — взорвался он.

Я рефлекторно отступила назад, ухватившись за перила. Теперь я действительно разозлила зверя. И он не собирался прощать мне эту дерзость.

Алехандро надвигался на меня, но я стояла на месте. Страх душил, но я не позволила себе снова отступить.

— Это не удовольствие, — процедил он по слогам. — Это долг.

— О каком долге речь, когда страдают безвинные? — спросила я едва слышно.

— Мы на войне, — отчеканил он. — А на войне погибают не только виновные. И не я был тем, кто развязал эту войну.

— Так стань тем, кто её закончит.

— Никогда, — его голос стал хриплым, обжигающим и пронзительным. — Это закончится, только когда долг крови будет уплачен.

— Даже если придётся убивать беззащитных девушек? — прошептала я.

Он наклонился ко мне так близко, что его дыхание коснулось моих губ.

— Даже если придётся убивать грудных младенцев, — прошипел он. — Потому что мою сестру не пожалели. Ей было десять лет, Евангелина. Десять. Маленькая девочка, которую не просто убили, а истязали несколько часов перед смертью. Ты понимаешь это, mija?.. Её пытали, её насиловали…

— Нет… — выдохнула я, отступая назад.

— Ей отрезали пальцы, — его голос звучал мрачно и жестоко. — Все. Один за другим. Затем уши...

— Нет... пожалуйста... — зашептала я, дрожа всем телом.

— Выдрали волосы... Маленькой десятилетней девочке…

— Перестань... — умоляла я, слёзы застилали глаза.

— И всё это на глазах матери и отца. Отрезали по кусочкам плоть моей сестры, пока она не истекла кровью, и жизнь не покинула её тело окончательно… — рвано выдохнул Алехандро, пригвождая меня к полу своими словами.

— Хватит… это чудовищно… — я отвернулась, не в силах больше смотреть в его глаза, в которых пылала сама ненависть.

— Да, — подтвердил он. — Это чудовищно. И тот, кто это сделал, будет платить по счёту. Iudas ve, Iudas da, — тихо добавил он, словно клятву. — Иуда свидетель. И даже он обливался кровавыми слезами, когда смотрел на это бесчинство. Он требует мести. Я требую мести. Я принёс ему клятву и не нарушу её, пока смерть и страдания моих родных не будут отомщены подобными смертями и страданиями.

Я дрожала всем телом, но старалась удержаться на ногах.

Герреро резко схватил меня за запястье:

— Хватит пустых разговоров. Vamos a cenar. Я голоден.

Взгляд Евангелины обдавал меня то ледяной прохладой, то неуловимым теплом, то презрением, то жалостью. И в каждом её взгляде было что-то невыносимо разбивающее, расщепляющее меня на атомы. Ни одна эмоция не соответствовала той, которую я жаждал увидеть.

Только вот... а чего именно я хотел от неё?

Мой приговор для этой девушки был уже подписан и запечатан. Отступать было некуда. Но до исполнения оставались считанные минуты. И я будто нарочно тянул время — сам не знаю, сознательно или нет. Я отдалял тот миг, когда её глаза станут стеклянными, когда жизнь окончательно уйдёт из этого красивого тела.

Мы сели за стол. Я заметил, что Ева ела без особого энтузиазма.

— Не любишь севиче? — спросил я.

Она словно растерялась, потом неловко улыбнулась.

— Никогда раньше не пробовала, — призналась она. — Странный вкус... будто море само плещется на языке.

— Странный? — я вскинул бровь. Мне и в голову не пришло, что американская девчонка вроде неё могла не быть поклонницей мексиканской кухни. Я просто заказал то, что считал достойным ужина перед смертью. — Наверное, надо было спросить тебя, что бы ты сама выбрала. Что бы ты хотела?

Евагелина вновь улыбнулась — открыто, по-доброму:

— Такос аль пастор.

— Чего? — вот тут я здорово удивился.

— Такос аль пастор, — повторила она, смеясь. — Свинина, ананас, много специй... Это вкус моего детства.

— Это... же вроде такая уличная еда? — припомнил я.

— Это самое настоящее сокровище! — она рассмеялась ещё громче. — Ты не пробовал настоящих такос, если не ел их на закате, сидя на пляже и глядя на заходящее солнце. Я всегда брала себе так парочку такос с собой в ларьке, а затем шла на Венис Бич и ела в одиночестве, наслаждаясь каждым кусочком и думая об отце…

— Об отце?

Евангелина тут же перестала смеяться и потупила взгляд:

— Я о нём почти ничего не знаю, даже имени. Всё, что мне рассказала мама, что мой отец был мексиканцем. И с тех пор я загорелась побольше узнать о Мексике, о мексиканской культуре…

— И потому выучила испанский? — догадался я, разглядывая её поникшие ресницы.

— Sí, — слабая улыбка вновь мелькнула на лице Евангелины. — Мне хотелось, чтобы при встрече мы смогли с ним поговорить. Жаль только, что встреча эта так и не состоялась…

Повисла пауза. Я счёл необходимым сказать хоть что-то:

— Мне жаль. Отец — важный человек для ребёнка. По крайней мере, для меня так было.

— Для меня тоже, — согласилась Эва. — Хотя у меня никогда не было отца. Но я воображала, что он всегда присутствует рядом со мной. Возможно, он вообще давно уже умер, а мама просто побоялась сказать мне правду. И придумала такую легенду, видя, как мне нравятся испанские песни. Может, он даже не был мексиканцем, — она горько усмехнулась.

— Ты и правда не похожа на мексиканку, — осторожно заметил я.

— Я похожа на маму. Практически копия с неё. Те же волосы, те же глаза, — говоря о маме, Евангелина улыбалась, но улыбка её была пронизана печалью.

И у меня что-то заныло слева под рёбрами. Когда-то я пожалел Фриду, чей отец был алкоголиком, а мать едва сводила концы с концами, чтобы накормить и обстирать шестерых детей. Узнав о такой участи бедной девушки, я не сумел пройти мимо, но тогда я был моложе, жалостливее. Сейчас рассказ Эвы слушал уже совершенно другой Алехандро Герреро. Не мальчишка, только-только вернувшийся обратно в Мексику после длительного обучения в США, а мужчина, которому в скором времени предстоит принять la corona и с честью именоваться Иудой.

Я очерствел. Моё сердце давно выжжено, а душа покрылась чёрным пеплом. Я больше не питал иллюзий, что на смерть и муки обречены лишь те, кто это заслужил. Земная жизнь гораздо, гораздо жёстче и несправедливей. Я уже давно знал, что всех не спасти, а дабы спасти хотя бы тех, что остался, и тех, чьи души всё ещё мечутся в агонии после жестокой расправы, порой необходимо жертвовать другими. Такими, как Евангелина — чистыми, безвинными, почти как земной ангел…

— А ты, наверное, копия своего отца? — прерывала она поток моих мыслей и натянуто улыбнулась.

— Характером, — осторожно ответил я. — Мой отец был человеком обширных и современных взглядов. Он желал идти в ногу со временем, но и не забывал о наших традициях. Он был уверен, что перемен не избежать, даже в нашей довольно архаичной системе, но это не плохо, а хорошо. Familia de la Sangre должна смотреть в будущее для нашего же процветания, и для процветания простого народа, о котором отец никогда не забывал. А внешностью я скорее похож на маму.

Я уставился взглядом в так и недоеденный севиче и добавил, чтобы поскорее сменить тему:

— Я могу сказать повару, чтобы он приготовил для тебя такос со свининой и ананасами, как ты любишь…

— Не стоит, — прервала Евангелина. — Всё и так хорошо. А для такос нужна другая атмосфера, — она примирительно улыбнулась. — Я бы сама приготовила, если бы могла. Знаешь, со свежей сальсой и кучей кинзы... Я умею готовить мексиканскую еду.

Я невольно улыбнулся, не скрывая удивления.

Всё это было таким нереальным. В другой жизни, при других обстоятельствах я бы без колебаний отвёл Евангелину на кухню и разрешил приготовить эти её сказочные такосы. А потом съел бы их вместе с ней, запивая холодной текилой…

Но в этой жизни Евангелина не встретит даже завтрашнего солнца. И никакие такосы ей уже не приготовить.

— Почему ты вдруг помрачнел? — спросила она.

Я и сам не понял, как лицо моё изменилось. Ответил просто:

— Тебе кажется, mija. Раньше я думал, что ты певица, а теперь выясняется, что ты ещё и кулинар.

— Готовлю я лучше, чем пою, — беззлобно усмехнулась она.

— Но поёшь ты хорошо, — вырвалось у меня.

Она замерла, будто не веря своим ушам. Потом, чуть дрожащим голосом, спросила:

— Ты сыграешь мне ещё?

Я задумался, перебирая в голове разные отговорки, но потом кивнул.

Севиче мы так и оставили на тарелках. Вернулись в каюту. Я придвинул кресло для Эвы. Сел за пианино. Теперь мы не смотрели друг другу в глаза. Она была справа от меня — тихая, настороженная. Я видел, как она следит за моими руками.

— Что бы ты хотела услышать? — спросил я.

— Всё, что ты сам выберешь, — ответила она, словно боясь навязать мне свою волю.

Я подумал немного и наугад взял аккорды.

— Знаешь эту песню?

Музыка мягко заструилась в тишине. Евангелина вслушалась и через несколько секунд узнала:

— «Corazón Espinado».

— Угадала. Помнишь слова?

— Хочешь, чтобы я подпела? — спросила она, чуть улыбаясь.

Я понял, почему её голос дрогнул. Она боялась.

— Только если хочешь сама.

И неожиданно для меня, она запела:

— Esa mujer me está matando

Me ha espinado el corazón,

Por más que trato de olvidarla

Mi alma no da razón.

¡Ay, corazón espinado!

(Та женщина меня убивает

Она пронзила моё сердце шипом

Как бы я ни пытался забыть её

Моя душа не находит не может понять

Ай, моё израненное сердце! )

Её голос был простым, безыскусным — но в нём звучала душа. Настоящая, живая. Душа моего народа. И я, аккомпанируя ей, вдруг вспомнил, как давно не играл для кого-то.

Фрида любила слушать мою игру. Но она обожала не музыку — она обожала меня. А вот Евангелина просто слушала и пела, в унисон с мелодией, которую я наигрывал. Она вкладывала сердце в эту песню, а не покорить сердце музыканта.

Мы допели куплет, и я едва удержался, чтобы снова не начать сначала. Остановил пальцы.

Время пришло.

Время всегда приходит. И всегда убивает всё живое.

Я почувствовал в руках тонкий холод металла. Или этот холод шёл изнутри меня?

— Где ты научился играть? — спросила Эва.

— Моя mamá меня учила, — ответил я.

— Она... ещё жива?

Я покачал головой.

— Мне очень жаль, Алехандро.

Я резко повернулся к ней. Она поймала мой взгляд и не отвела глаз. Я знал: эти слова не были ложью. И оттого было только хуже. Только больнее. Словно ледяной панцирь давал трещину, а я не имел права этого допустить.

— Идём, — коротко бросил я и встал.

— Куда? — Евангелина удивлённо подняла глаза.

— Подышать свежим воздухом, — буркнул я.

Она послушно последовала за мной. Я пропустил её вперёд, по пути убедившись, что кинжал удобно закреплён на поясе. Всё шло по плану. Почти идеально.

Евангелина вышла на террасу. Я тихо подошёл сзади. Она не обернулась. Но по напряжённой линии её плеч я понял — она чувствует моё приближение. Её лицо было обращено к небу. К звёздам, таким же равнодушным, как окружающая их чернота.

Я извлёк кинжал. Лезвие легло в ладонь.

Один удар. Одно движение — и всё закончится.

Пуля подошла бы тоже, claro. Но клинок был чище. А Евангелина заслуживала чистую смерть.

— Здесь так тихо, — проговорила она. — Мне всегда не хватало тишины... В колледже, в Нью-Йорке, всегда было шумно. Люди, беготня, крики.

Я молчал. Холод оружия начинал прожигать мне ладонь.

Не знаю зачем, но я протянул руку вперёд и обнял Эву за талию. Её тело вздрогнуло, но она всё ещё не оборачивалась.

Я ловко перехватил кинжал, готовясь к удару.

— Я всегда мечтала увидеть Мексику, — сказала она, чуть наклоняя голову. — Наверное, только поэтому я поехала в отпуск с Терри Мартинес. А, по-хорошему, я должна была остаться с мамой... Она, наверное, сейчас сходит с ума, не зная, где я.

Я встал вплотную. Теперь Евангелина упиралась спиной мне в грудь. Я обнимал её тело одной рукой, в другой был клинок.

— Может, Мартинес будет тебя искать? — спросил я неведомо зачем.

Её плечи дрогнули.

— Нет, — выдохнула она. — Никто не будет. Только mamá.

Она закрыла глаза. В лунном свете я увидел, как по её щеке скользнула тонкая прозрачная слеза.

— Можешь... сделать для меня кое-что? — шепнула она.

— Todo lo que quieras, mija, (* — «Всё, что пожелаешь, милая», прим. авт.) — прошептал я в ответ.

— Пообещай, что найдёшь мою маму и всё скажешь ей. Её зовут Сабрина Райт. Я — всё, что у неё есть в жизни. Но я не хочу, чтобы мама остаток своей жизни провела в неведении. Она должна узнать. Пожалуйста, сделай хотя бы это для меня, Алехандро.

— Обещаю.

Я склонился к её виску, вдыхая аромат белокурых волос. Лёгкий ветер принёс его мне, и я пил его, будто через минуту мне самому предстояло умереть.

Кинжал требовательно заныл в руке.

«Iudas ve, Iudas da…» — шепнул в моей голове бестелесный дух, жаждущий крови.

Иуда видит. Иуда даёт. Иуда требует взамен лишь одного — жертву.

Холодный пот обжёг мне лицо. Глаза резко распахнулись, уставившись в густую темноту комнаты. Я нащупала руками шею, будто всё ещё ощущая там чужие когти…

Но это был лишь сон. Жуткий ночной кошмар, в котором за мной тянулись лапы незнакомого чудовища. Ни волк, ни медведь — нечто гораздо более зловещее. Нечто потустороннее. Нечто тёмное, испорченное насквозь, порочное Я знала: оно хотело меня убить.

И, даже проснувшись, я не почувствовала спасения.

С трудом осознав, что всё увиденное — только игра воспалённого разума, я повернула голову к прикроватной тумбочке, где в серебристых рамках стояли фотографии. На ближайшей — моя Эва. Совсем ещё девочка, только поступила в колледж. Такая красивая, такая счастливая, такая светлая… И я снова не смогла удержаться от слёз.

Лучше бы уж со мной что-то случилось, чем с ней. Пресвятая Дева Мария, помоги ей, помоги моей девочке… Убереги от зла и ада…

Если я чем-то провинилась, я готова принять кару. Я. Но не Евангелина. Не она. Моя Эва — ангел во плоти. А мои грехи — лишь мои грехи. И свою вину я не отрицаю. А я провинилась. О, как я провинилась…

Моё сердце изъедено чёрным стыдом. Но как бы ни было жестоко наказание за мой порой, пусть это никак не коснётся Евангелины. Эва… она — мой свет. Моя радость. Она не должна страдать. Где же она сейчас?..

Я пересилила рыдания и заставила себя подняться. Слезами тут не помочь. Нужно держать себя в руках. Только стакан воды — вот что мне было нужно. Я вышла из комнаты, стараясь не шуметь.

Вся усадьба Мартинесов спала. Андреа и Пенелопа давно ушли в свои покои. Ночное бодрствование здесь никогда не поощряли — особенно госпожа Мартинес, да и Андреа под неё подстраивался. Ни для кого не было тайной, что их брак — лишь сделка между влиятельными семьями. И Дугласы когда-то стояли на пару ступеней выше Мартинесов. Пенелопа это знала. И позволяла себе все странности, какие только могла придумать. Ложиться спать не позже десяти вечера — была из её самых невинных причуд.

Я всегда смотрела на неё с некоторым сочувствием. Уже понемногу стареющая женщина, так и не ставшая по-настоящему взрослой. Сейчас она быстро увядала, болезненно цепляясь за уходящую молодость. Её болезни — настоящие и надуманные — множились с каждым месяцем. Пенелопа почти не вылезала из дорогих клиник Лос-Анджелеса, а иногда уезжала на лечение в Израиль или Германию, но недавно неожиданно вернулась сюда.

Конечно, о пропаже Евангелины ей никто не сказал. Да она бы и не заинтересовалась. Пенелопу всегда интересовала лишь одна личность — её собственная.

Я тихо прошла мимо её спальни, прислушалась — спит. Спит… Она могла спать до шестнадцати часов в сутки, хотя всё жаловалась на «бессонницу». Может, если провести полжизни во сне, это и правда превратится безумие…

Я же никак не могла забыть свой кошмар. Сердце до сих пор колотилось, как бешеное.

На кухне я открыла отдельный холодильник для минеральной воды. Вынула бутылку, отвинтила крышку и жадно пила. Осушив до дна, на мгновение почувствовала облегчение.

И в ту же секунду вздрогнула: свет из холодильника выхватил из темноты чью-то фигуру.

— О, боже!.. — выдохнула я.

Бутылка выскользнула из рук и с грохотом разбилась о плитку. Звук раскатился по всему дому. Худшее, что могло случиться, — это разбудить Пенелопу.

— Прости… я… не хотел тебя напугать, — раздался знакомый голос.

— Не двигайся, — попросила я. — Стой там. Я уберу.

Пошла за совком и щёткой, оставив Андреа стоять на месте. Только когда последние осколки были собраны, он осторожно спросил:

— Не спится?

Я подняла на него глаза, полные слёз, и сразу же отвела взгляд. Пустые вопросы. И ни на один из них у меня не было ответа.

— Сабрина?..

— Прости, — я пошла мимо, пытаясь скрыть свои эмоции.

Отошла к окну, надеясь, что он отступит. Но Андреа не отступал.

— Сабрина, — мягко позвал он, подходя ближе. — Думаю, ты зря себя так накручиваешь...

— Как ты можешь быть в этом уверен?! — я почти сорвалась на крик.

— Мы знаем, что она была на вечеринке в Плайя-дель-Кармен… Значит, прошло меньше трёх суток…

— И куда, по-твоему, она могла пропасть?! — с яростью перебила я.

— Куда угодно... — неловко произнёс Андреа.

— Куда угодно?..

— Она молодая. Может быть… увлеклась кем-то… забылась...

— Нет! — Я резко отвернулась. — Эва не такая, как Терри.

— Я знаю… — он кивнул. — Я поднял всю полицию в Канкуне и Плайе…

Я повернулась к нему с бешено стучащим сердцем:

— Что-то случилось. Я чувствую, Андреа. Что-то ужасное.

Кулаки сами собой сжались.

— Сабрина, пожалуйста… не нервничай.

Он смотрел на меня теми же голубыми глазами, что и много лет назад — в день, когда мы впервые встретились. Я разрыдалась, стыдливо прикрыв лицо ладонями. Андреа коснулся их лбом, слушая мои рыдания.

— Я сделаю всё, чтобы её найти, Сабрина. Клянусь. Я обещаю.

— А если её уже нет в живых? А если?.. — захлёбывалась я.

— Нет! Не думай так. Посмотри на меня, прошу.

Я заставила себя поднять на него взгляд.

— Сабрина, ты мне веришь?

— Когда ты в последний раз задавал этот вопрос… я верила тебе без раздумий.

— А сейчас?

— А сейчас всё изменилось, Андреа. Всё. Теперь это не вера. Это — пакт. Договор. Подписанный кровью. Я не предам тебя. Никогда. Но теперь у нас есть, кого терять. Поезжай туда сам. Пожалуйста. Найди Эву.

— Сабрина, я... — начал он.

Но я заставила его замолчать поцелуем.

Поцелуем, который отнёс нас туда, где мне ещё не исполнилось восемнадцати, а он был прекрасным тридцатилетним богачом — тем, кто однажды протянул мне руку и вытащил из ада нищеты и голода.

Был ли у меня шанс устоять тогда?.. Нет. Ни тогда, ни сейчас.

Я с трудом вырвалась из его объятий. Мы замерли, лбами прижавшись друг к другу.

— Завтра же я вылетаю в Канкун, — сказал он тихо. — Обещаю: я сам всё узнаю. Подниму на уши всех.

Я подняла на него глаза, в которых читалась любовь, страх и отчаяние.

— Я спасу нашу дочь, — твёрдо сказал Андреа.

— Нет. Эва — моя. Только моя. Мы договорились. Помнишь? Тереза — твоя. Евангелина — моя. И мы — в расчёте.

— Сабрина…

Я вжалась в него ещё сильнее. Слёзы текли по щекам.

— Андреа, мы — ужасные люди. Но пусть наши грехи останутся на нашей совести. Девочки не должны ничего узнать. Никогда. Никогда. Ни Эва, ни Терри. Никто.

В этот момент дверь на кухню с грохотом захлопнулась. Мы резко отпрянули друг от друга. А затем раздался звук быстрых шагов, уходящих прочь в темноту усадьбы.

Я почувствовала, как воздух вокруг меня стал плотным, тяжёлым, словно насыщенным огнём. Казалось, ещё мгновение — и он вспыхнет прямо в лёгких. Руки Алехандро на моём теле, его прерывистое дыхание у самого уха, его обжигающая близость — всё это сводило меня с ума от страха и чего-то ещё, не менее разрушительного. Я боялась его. Я трепетала перед ним. Но в самой глубине души что-то упорно сопротивлялось — не позволяло этому страху полностью меня поглотить.

И ещё... в этом безумном водовороте эмоций скрывалось нечто такое, что я боялась даже мысленно назвать. Никогда прежде не испытывала подобного. И ужасалась самой мысли, что часть меня будто бы добровольно отдавала власть в руки этого зверя, покорялась ему, сдавалась в плен и принимала всё уготованное им как данность.

Что это? Как это объяснить?..

Но на фоне всех этих эмоциональных вихрей опасность, исходившая от Алехандро Герреро, ощущалась ещё сильнее и ярче. Он излучал напряжение, словно вулкан перед извержением, и я, к своему ужасу, уже понимала, почему…

Когда его губы едва коснулись моего лица, время застыло. Вселенная затаила дыхание вместе со мной.

И тут я почувствовала движение — едва уловимое скольжение невидимой тени по моей шее. Она даже не прикоснулась ко мне, но её присутствие затуманило сознание, заставив внутренне содрогнуться.

Одно только движение...

И мои колени подкосились. Голова загудела, закружилась, в лёгких будто застрял ком воздуха. Я едва не закричала. В этот момент резкий металлический звук рассёк тишину. Что-то упало на палубу и, лязгнув, проскрежетало по полу.

Алехандро отшатнулся, а я с болезненной жадностью вдохнула воздух. Тело тут же обожгло болью — как будто я до этого слишком долго была под водой. Оглянулась вокруг и замерла: на полу, буквально в паре шагов от меня, лежал нож. Клинок сверкал под светом луны, обнажая смертоносную остроту.

Я вцепилась в перила, чтобы не упасть, и стояла так несколько минут, глядя на этот зловещий предмет. Алехандро исчез. И его отсутствие резануло по сердцу подобно смертоносной стали.

Этот человек... этот Иуда собирался убить меня. Но в груди пылал ещё один, более жгучий страх — страх того, что он меня оставил в живых, хотя я уже была готова к смерти. Обида и ужас боролись внутри, разрывая меня изнутри. Я заставляла себя дышать, чтобы не задохнуться.

Собравшись с силами, двинулась прочь с террасы. При входе в каюту заметила Алехандро. Он сидел на краю кровати, глядя в пустоту перед собой. Даже когда я приблизилась, он не пошевелился, будто не замечал меня. Я осторожно присела рядом, не сводя с него взгляда. Алехандро молчал, как будто его здесь вообще не было. Но он был. И напряжение между нами висело тяжёлой дымкой.

Неожиданно он резко развернулся, схватил меня обеими руками за шею и затылок, притянув к себе так, что между нами осталось всего несколько сантиметров.

— Так не должно быть, — прорычал он сквозь зубы.

Я не спросила, о чём он. Всё было написано в его тёмных глазах — безумных, пылающих внутренним огнём. И я знала, что в моих глазах отражалось то же самое. Сердце бешено колотилось. Пульс гремел в ушах, а мир вокруг сужался до одной единственной точки — его. Я балансировала на краю пропасти без страховки, и, что самое ужасное, мне это нравилось.

Это неправильно. Это безумие. Жестокий человек, будущий глава картеля Del Iudas Negro, укравший меня, запугавший меня, сделавший меня своей заложницей, пытавшийся меня убить... вызывал чувства, которые здесь абсолютно неуместны.

Да, он был прав. Так не должно быть. Но именно так и случилось.

— Если хочешь меня убить, — прошептала я, дрожа, — сделай это сейчас. Я больше не выдержу.

Алехандро заскрипел челюстями, а потом внезапно отпустил меня и отвернулся, словно меня больше не существовало. Теперь мы сидели рядом, разделённые невидимой стеной, которую никто из нас не мог разрушить.

— Расскажи мне о своей матери, — тихо попросил он, всё ещё не глядя на меня.

Я с трудом сглотнула.

— О ней особо нечего сказать. Она самая обычная женщина, служанка. Вряд ли для тебя её жизнь имеет какое-то значение.

— Ничто не имеет значения, — произнёс Алехандро, наконец взглянув на меня. — Но самое странное, что именно самые незначительные вещи меняют всю жизнь.

Теперь он выглядел немного спокойнее. И мне самой стало легче. Наверное, поэтому я осмелилась спросить в ответ:

— А твоя мать? Какой она была?

Он задумался, прежде чем ответить:

— Наверное, тоже обычной. Зато она научила меня играть на пианино.

— Значит, не такой уж и обычной, — мягко заметила я. — Не все люди владеют музыкальными инструментами.

Он улыбнулся — впервые за весь этот тяжёлый вечер.

— Наверное.

— Твои родители любили друг друга?

— Очень, — тихо ответил Алехандро.

— Как они познакомились?

Он странно усмехнулся:

— Мой отец увидел однажды юную прекрасную девушку, торговавшую кукурузой на базаре. И просто… взял её с собой. Увёз в свой дом и сделал своей женой.

Я чуть не поперхнулась:

— И он не спрашивал её разрешения?

— Нет, — просто ответил Герреро. — Возможно, поначалу мама была против. Но затем свыклась и полюбила моего отца.

— Ты шутишь! Это… Так не бывает!

— Бывает, — спокойно сказал Алехандро.

— Выходит, у вас семейная традиция — похищать женщин?

Он сдержанно рассмеялся.

— Похоже на то. Никогда об этом не думал. Но одно скажу точно — они были безумно счастливы вместе.

— Как их звали? — шепнула я.

— Виктор и Мария.

Имя его матери — Мария — на мгновение пронзило меня. Оно прозвучало будто осколок потерянной мной жизни.

Кажется, Алехандро заметил перемену в моём лице:

— Что-то не так?..

— Моё второе имя — Мария… Евангелина-Мария Райт. Меня назвали в честь Пресвятой Девы…

Алехандро молчал, но его взгляд был тяжёлым. Возможно, он думал о том же, о чём думала я. Мне хотелось коснуться его руки. Прижаться. Сказать ему, что мне жаль. Очень жаль. Его родные погибли чудовищной смертью. И разделяла его скорбь, хотела разделить.

Но разум, цепляясь за остатки благоразумия, шептал: «Осторожно, Эва. Он опасен. Красив, умён и смертельно опасен. Его душа переменчива, как пески пустыни. Сейчас он улыбается, но назавтра — может убить».

Моя жизнь всё ещё находилась в его руках. И всё же глупое сердце упрямо тянулось к нему.

— Ты останешься со мной? — вдруг спросил Алехандро. — Этой ночью.

— Зачем ты спрашиваешь? — прошептала я. — Ты ведь знаешь: у меня нет выбора.

— Я даю его тебе прямо сейчас, — тихо и серьёзно ответил он. — Ты можешь остаться со мной по доброй воле. Или вернуться в свою каюту.

— Только такой выбор? — переспросила я, едва дыша.

Он кивнул:

— Только такой. Выбирай, Эва.

Что я могла сказать? Что могла сделать, когда каждая клетка моего тела хотела остаться с ним — несмотря ни на что? И я ненавидела себя за это желание.

— Евангелина, — произнёс Алехандро, поторапливая с ответом.

Я сжала кулаки, заставляя себя дышать, и выдохнула:

— Я вернусь к себе. В свою каюту.

Он не стал спорить. Не произнёс ни слова. Просто позвонил Матео, чтобы он проводил меня.

Когда подошла к двери, за которой ждал слуга, я оглянулась. Но Алехандро не поднял головы, даже не посмотрел в мою сторону. Мы расстались в молчании.

— Пенелопа!.. — я постучал дважды в закрытую дверь, но жена не ответила и не спешила открывать. — Пенелопа, впусти меня! Мы должны поговорить!

Я стучал и стучал, всё тщетно.

С Пенелопой всегда было так. Сложно, буквально на пределе нервов. Но чаще всего мне удавалось находить компромиссы. Хотя иногда приходилось действовать жёстче. Именно поэтому у меня давно были дубликаты ключей от всех дверей в доме. Когда увещевания не помогли, я открыл дверь сам и зашёл в её спальню.

— Убирайся, — выплюнула жена, даже не обернувшись.

Она сидела на кровати, обхватив себя за плечи, раскачиваясь взад-вперёд, будто пыталась удержаться на краю обрыва.

— Я не уйду, пока мы не поговорим.

— О чём? — наконец, она подняла на меня свои красные от слёз глаза. — О том, что ты меня никогда не любил? Что тебе от меня нужны были только деньги Дугласов?

— Наш брак изначально был договорным, Пенелопа. Мы оба знали, на что подписываемся. Мы даже почти не были знакомы до свадьбы…

— Это было вначале! — выкрикнула она, голос сорвался, стал прерывистым. — Но я... я ведь полюбила тебя, Андреа! Полюбила по-настоящему. Пусть я и знала, что ты наверняка спишь с кем-то ещё! Может, даже с кем-то из служанок! Единичные интрижки, и не более того! Но чтобы так… Чтобы ты и Сабрина… прямо здесь... в нашем доме!.. И... и Терри... Эва… Она росла здесь… Прямо здесь… Она… Как, Андреа? Как это могло случиться? Чем приворожила тебя эта ведьма Сабрина?..

Пенелопа с трудом дышала, её голос то и дело срывался на свист и шипение.

— Тебе нужно успокоиться, — я сделал шаг вперёд.

Её трясло, словно в лихорадке. Руки хватались то за лицо, то за ткань ночной рубашки. Я знал: так начинались её приступы. И раньше она принимала мою помощь. Но не сейчас.

— Не трогай меня! — жена резко дёрнулась, сползая с кровати прямо на пол. — Что происходит, Андреа?! Объясни мне всё!.. Объясни! Что она там говорила в кухне?! Это ведь бред! Бред!!!

— Пенелопа, пожалуйста! — умолял я. — Прими лекарства. Приведи себя в порядок. Потом поговорим.

— К чёрту таблетки! Мне надо понять!.. Понять!..

Она вцепилась в голову обеими руками, будто боялась, что та вот-вот расколется на куски. Я потянулся к ней, но жена ударила меня, бормоча:

— Мне надо понять... Мне просто надо понять...

— Что ты хочешь понять, Пенни? — я опустился рядом на корточки, следя за её затравленным взглядом. — Может, вызвать доктора?

— Нет!.. — она судорожно зажмурилась. — Только не врачей... Нет…

Пенелопа разрыдалась. Сквозь слёзы её речь стала неразборчивой. Тогда я смог дотронуться до неё, обнять.

— Всё хорошо. Всё будет хорошо, — шептал я, укачивая её в объятьях.

Мне казалось, что приступ отступает. Надеялся, что неприятный разговор можно будет отложить хотя бы до утра. Пенелопа с юности страдала от ментальных расстройств. Диагнозы менялись, как времена года. Одни таблетки сменялись другими. Возможно, именно они и убили её шанс стать матерью.

Когда врачи поставили ей диагноз «абсолютное бесплодие», для неё это стало ударом. Она же верила: ребёнок спасёт её душу. И вдруг...

— Вы не сможете забеременеть, а если сможете, то просто не сумеете выносить плод, — сухо и официально сообщил врач. — Мне очень жаль. Но есть альтернатива. Это называется суррогатное материнство. Сейчас эта технология уже хорошо зарекомендовала себя. У вас будет ваш кровный ребёнок, с вашим полным генетическим соответствием…

Нам подробно объяснили процедуру: подписать бумаги, оплатить счета, сдать биоматериал. А дальше — работа врачей и лаборантов. Нам оставалось лишь ждать.

— Всё застраховано, — заверил врач. — Вы ничем не рискуете...

Но на самом деле мы рисковали всем. Пенни была тогда в таком состоянии, что даже ниточка надежды казалась ей спасением.

Первую суррогатную мать нашли через агентство в Техасе. Всё шло по плану... Пока не случился выкидыш.

— Не переживайте, — говорили нам. — Биоматериала достаточно, попробуем снова.

И попробовали. И ещё раз. А потом ещё. «Яйцеклетка не прижилась, но вы не переживайте…» Не переживайте… А как было не переживать, когда уже третью суррогатную мать постиг выкидыш?

Пенелопе, я, конечно, ничего не говорил. Просто надеялся на чудо и молился, чтобы хоть с какого-то раза получилось. Всё это время мою жену раскачивало между депрессией и эйфорией, как лодку в шторм, — её состояние то улучшалось, то ухудшалось. Но Пенни держалась за надежду, что прямо сейчас какая-то неизвестная женщина носит под сердцем её дитя.

Когда случился четвёртый выкидыш, я сам едва не сломался. И именно тогда грянула новость, перевернувшая мою жизнь.

— Андреа, я беременна, — призналась Сабрина. Наша служанка. Девушка, что вот уже полтора года жила в моём доме.

С самого начала она стала всем для меня. Невинная, ласковая, добрая. Там, где Пенелопа видела лишь свои беды, Сабрина дарила тепло. Там, где одна требовала и плакала в истерике, другая просто тихо заботилась. В объятьях доброй юной девушки из бедной семьи я нашёл собственное спасение. И обеих этих женщин я по-своему ценил.

Одна не могла дать мне ребёнка, даже вложив миллионы в медицинские процедуры. Другая — забеременела случайно.

И я понял: это судьба.

— Я не могу! — рыдала Сабрина. — Я сделаю аборт!

— Ты не сделаешь этого, — я взял её за плечи. — Поверь мне, доверься. Всё будет хорошо. Мы сделаем всё правильно. Никто ничего не узнает, а наш ребёнок будет жить, слышишь? Просто сделай так, как я говорю. Ты мне веришь?

— Верю… — прошептала Сабрина.

Когда срок подошёл, Сабрина уехала в Массачусетс — якобы навестить родственников. Там, в частной клинике, она родила девочку.

Терезу. Нашу Терри.

День, когда я вёз Терри домой, был самым светлым... и самым чёрным в моей жизни. Сабрина плакала, я тоже. Но мы договорились: всё ради будущего, будущего нашего ребёнка.

А затем случилось ещё одно чудо — Сабрина снова забеременела, почти сразу.

— Одна — твоя, вторая — моя. И тогда мы будем квиты, — сказала Сабрина.

— А если будет мальчик? — спросил я.

— Нет, Андреа. Я чувствую сердцем: будет девочка. Дева Мария пришла ко мне во сне и благословила это дитя. Она сказала, что будет дочь. Моя дочь. Ты слушал? Моя. Только моя.

И я согласился. Я любил её. Как никого в жизни.

— Нас за это покарает Господь, — шептала она в моё плечо. — Он видит всё. Он знает, что мы натворили…

— Господь любит всех, Сабрина, — отвечал я. — И он видит, как мы любим друг друга. Он не покарает за любовь.

— Не за любовь. За ложь... Нам придётся лгать всем. До самой смерти.

— Только не друг другу. Никогда.

— Никогда.

Так мы дали клятву. Единственную, но твёрдую. Клятву обмана ради бесконечной любви.

Сабрина осталась жить в доме под видом простой служанки. И вскоре родила Евангелину, нашу вторую дочь. Обе девочки росли под присмотром Сабрины. Обе получали заботу и ласку. В каком-то смысле Сабрина стала матерью для обеих — и для Эвы, и для Терезы.

Пенелопа же никогда не стала настоящей матерью: её болезнь, как ржавчина, съела её изнутри. Даже рождение ребёнка так и не стало спасением.

Но Терри, казалось, не нуждалась ни в чём, была счастлива и абсолютно беззаботна. Или мне так казалось. По крайней мере, я сделал всё, чтобы её детство ничто не омрачало, даже постоянное болезненное состояние Пенелопы.

Так могло бы продолжаться бесконечно, если бы Эва не пропала. И эта боль выбила нас с Сабриной из колеи — мы совсем забыли об осторожности. В итоге Пенелопа стала свидетельницей нашего разговора, а намертво запечатанный ящик Пандоры был вскрыт в самый неподходящий момент.

Когда мне наконец удалось уложить Пенни в постель и заставить выпить успокоительное, она шепнула:

— Андреа... скажи только одно... Терри — моя дочь?..

— Да, — ответил я. — Конечно, твоя. И она в этом не сомневается.

Пенелопа отвернулась, уставившись в окно. Слёзы медленно стекали по её щекам.

— А я сомневаюсь, — еле слышно сказала она. — Всю жизнь сомневалась. Всю жизнь знала, что тут что-то не так...

— Разве ты сама не видишь, как она на тебя похожа? У неё твой характер.

Пенелопа слабо улыбнулась сквозь слёзы:

— Это так несправедливо... Почему у кого-то есть всё, а у кого-то ничего?..

— О чём ты, Пенни? У тебя же есть всё. Совершенно всё, чего только можно желать.

Она отрицательно покачала головой:

— Оставь меня.

— Я останусь, пока ты не уснёшь.

— Уже засыпаю. Уходи.

— Может, всё-таки позвонить врачу?

— Нет. Всё в порядке.

Я ушёл, оставив её одну в темноте и веря, что утро принесёт какое-то облегчение, ну, или хотя бы даст отсрочку тяжёлому разговору...

Я открыла глаза и несколько минут просто смотрела в потолок. Белёная доска, переливающаяся световой рябью от морских бликов, казалась далёкой и какой-то нереальной, словно я смотрела на неё сквозь туман. Всё происходящее казалось сном. Потому что я была жива.

Разве это возможно?..

Я помнила, как вчера на палубу рядом со мной упал нож. Сталь блеснула во мраке ночи, и я осознала, что ещё мгновение назад это оружие находилось в руке Алехандро Герреро. Несомненно, он готовил его, чтобы убить меня.

И не убил.

В ушах до сих пор звучала музыка, которую он создавал своими руками. И я всё ещё слышала своё собственное пение. Я вновь пела для своего похитителя. Но на этот раз... всё было иначе. Я пела для него по своей воле. Я хотела, чтобы он услышал мой голос. И он аккомпанировал мне — потому что хотел, чтобы я услышала его.

«Corazón Espinado»…

«Ай, моё израненное сердце! Как же оно болит, мне больно, мама… Ай, как же больно от любви!»

Песня о разбитом сердце, о неразделённой любви. Мы исполняли её вдвоём с Алехандро — он аккомпанировал на клавишах, а я, срываясь и дрожа, выдыхала слова. Однако вчера вечером моё сердце едва не остановилось вовсе не от любви. Алехандро Герреро был в полушаге от того, чтобы всадить в него кинжал. Что же управляло им? Ненависть? Или?.. Нечто иное?..

И — как бы страшно ни было это признать — моё сердце действительно останавливалось. Сжималось в груди, будто кто-то невидимый стискивал его ледяными пальцами. Но виноват в этом был не страх. Точнее, не только он. Было что-то ещё. Что-то, чему я была не в силах дать определения.

Никогда я не разбиралась в сердечных делах. Не понимала, что означают подобные эмоции. Как они ощущаются? К чему призывают?

Сейчас, глядя в потолок, я пыталась осознать хотя бы то, что мне позволено дышать. Это чувство ни с чем несравнимо. Сумасшедшая смесь ликования, горечи, страха, эйфории, боли и радости.

Я жива. Я дышу. Как это просто. И как редко мы это замечаем.

Я жива.

И я счастлива. При этом — пугающе подавлена. Бывает ли такое? Бывает.

Я поднялась и выглянула в окно. Там, за мутноватым стеклом, бесконечно плескался бирюзовый залив. Солнечные лучи растворялись в воде жидким золотом, а лёгкий бриз гнал по глади мелкие волны, словно бы шепча древние заклинания на языке моря. Казалось, словно я очутилась на другой планете. Эта яхта был всем моим миром, а вокруг — только космос из воды и небес.

Но через несколько минут иллюзия рассеялась. Я увидела, как от судна отчаливает катер. Быстрый, лёгкий, будто стрела. В нём сидели трое, и среди них я сразу узнала Алехандро. Его невозможно было спутать ни с кем: высокий, крепкий, с татуировками, покрывающими всё тело, в простом белом льняном костюме, будто нарисованным на нём самим солнцем.

Он уплывал. И это… разрывало мне сердце.

В его отсутствие на борту я оставалась беззащитной. Вчера Алехандро показал, что я под его защитой. Не словами, а поступками. Своей музыкой. Своим предложением остаться в его каюте. Но я отказалась. И теперь — сожалела. Проснуться одной было... пугающе. Одиночество, которое прежде сулило свободу, теперь тянуло за собой тени страха.

Я не понимала себя. Не понимала, кем я становлюсь.

Резким движением я нажала кнопку вызова. Через минуту в дверь постучали.

— Доброе утро, сеньорита, — вежливо улыбнулся Матео. Его тонкая, чуть ироничная улыбка лучилась доверием и простой. — Чем могу быть полезен?

Его спокойствие обволакивало, словно морской ветер. Я вздохнула.

— Доброе утро, Матео. Я бы хотела...

— Завтрак? — подсказал он с лёгким кивком.

— Да. Если можно.

— Конечно. Есть особые предпочтения?

Я замялась. В груди неприятно кольнуло. Тереза на моём месте распоряжалась бы, как королева. Хотя... будь здесь Терри, Алехандро уже бы её уничтожил. Без сожаления.

Меня передёрнуло при этой мысли.

— Если пожелаете, я попрошу шефа предложить вам меню, — похоже, Матео расценил на свой лад моё замешательство.

— Нет-нет. Всё хорошо. Просто принеси то, что обычно заказывает Алехандро.

Матео моргнул, как будто не ожидал услышать это, но тут же снова склонил голову:

— Claro que sí. Через пятнадцать минут всё будет готово. Где пожелаете завтракать — здесь или на палубе? Погода сегодня прекрасная, сеньорита. Ласковый ветер с материка, запах соли, свежесть...

— На палубе? — переспросила я, подумав, что ослышалась.

— Да, — без тени удивления подтвердил он. — Сеньор Алехандро распорядился, чтобы вам было разрешено свободно перемещаться по всему судну.

Мой рот едва не открылся от изумления. Я, должно быть, выглядела потрясённой, потому что Матео позволил себе чуть шире улыбнуться.

— На палубе, — быстро сказала я, боясь, что передумаю. — Да, пожалуйста. На палубе.

— Как пожелаете, сеньорита.

Он уже собирался выйти, но я окликнула его:

— Матео!

— Sí, сеньорита?

— Я могу... выйти прямо сейчас?..

— Конечно. Всё, что находится здесь — ваше. И яхта — также в вашем полном распоряжении. Лишь личные каюты остаются закрытыми. В остальном... — он слегка склонил голову: — Вы свободны.

Последнее слово было произнесено с каким-то особенным выражением. Матео ушёл, а я осталась. Смотрела на стену, на дверь, на весь этот мир вокруг... новым взглядом.

Свободна. Вот это новости.

Солнечное небо над морем показалось мне в первый миг чем-то почти нереальным, как яркая открытка, потерявшая границы с действительностью. Я стояла на открытой палубе роскошной яхты и вдыхала пряный, солёный воздух. Внутри меня медленно просыпалось чувство, которое я могла назвать разве что... возрождением.

И всё же, даже сквозь это упоительное чувство, я ясно осознавала: моя свобода зыбка, иллюзорна, как мираж над раскалённым песком. Я по-прежнему оставалась частью чьей-то игры, заложницей обстоятельств. Но пока хотя бы дышала. Дышала полной грудью. И от этого хотелось смеяться и плакать одновременно.

Я улыбалась — себе, ветру, небу. Силы возвращались в тело вместе с каждым вдохом.

— Ваш завтрак, сеньорита, — раздался вкрадчивый голос, и я обернулась.

Передо мной стоял Матео, сервируя стол под белым парусиновым навесом. Если принесённый завтрак был тем самым, что предпочитал Алехандро Герреро, то питался он основательно. На столе красовались фрукты, круассаны, жареные яйца, кесадильи с сыром, густой гуакамоле, свежевыжатый сок и чашка дымящегося чёрного кофе. Мне бы хватило трети этой роскоши. Но возражать я не стала — поблагодарила Матео кивком и устроилась в шезлонге, обхватив ладонями чашку бодрящего напитка.

Первый глоток оказался волшебным. Горьковатый, терпкий вкус с лёгкой ноткой карамели мгновенно пробудил мои чувства. Это был настоящий мексиканский кофе, глубокий, как сама ночь.

Перед выходом я переоделась в купальник. Нашла его также среди множества роскошных вещей в гардеробе. Судя по всему, никто его прежде не надевал, даже не примерял — фирменная упаковка и ценник всё ещё были на месте. Чисто из интереса я взглянула на цену — и едва сдержала удивлённый вздох. За такие деньги можно было купить машину в какой-нибудь мексиканской деревушке.

Но я быстро взяла себя в руки. Какая разница? За всё это уже давно уплачено. И раз уж я здесь, придётся носить, что есть. Купальник был безупречен — простой, элегантный планж из белоснежной ткани, подчёркивающий загар и открытую линию плеч.

Сидя в шезлонге под горячим солнцем, неспешно потягивая кофе, я на мгновение позволила себе забыть обо всём. Почувствовала себя одной из тех женщин, что живут без забот — женщины из латиноамериканских сериалов, для которых богатство являлось чем-то само собой разумеющимся.

Однако очень скоро мои иллюзии рассыпались.

На палубе появилась Фрида.

Красно-малиновые волосы развевались на ветру, как знамя. В красном бандо и тёмных очках в форме кошачьих глаз, в широкополой соломенной шляпе, она шла, словно под её ногами протирался весь мир. Её походка, её высокомерная осанка, её молчание — всё в ней кричало о праве властвовать.

На мгновение я наивно подумала, что Фрида пройдёт мимо. Но нет. Она остановилась, медленно опустилась в шезлонг напротив, вытянула длинные, ухоженные ноги и расслабленно откинулась, словно меня здесь не существовало.

Неловкое затишье нависло над нами. Я колебалась, но решила проявить вежливость:

— Доброе утро, — сказала спокойно.

Ответом было молчание. Но я почти физически ощущала, как её взгляд прожигает меня сквозь тёмные стёкла очков. Наконец, Фрида медленно сняла их и посмотрела мне прямо в глаза. Без стеснения, с ленивой, хищной насмешкой.

— Тебя выпустили на прогулку? — спросила она, в голосе сквозила издёвка.

— Что? — переспросила я.

Фрида вальяжно потянулась к кофейнику и, не спрашивая разрешения, налила себе кофе в чашку, предназначенную для чая.

— Домашних зверушек тоже иногда выгуливают, — обронила она холодно. — Похоже, Алехандро завёл себе очередную игрушку. Пока не надоест... Пока не станет обузой...

Её слова ударили по мне сильнее, чем если бы она влепила пощёчину. Я ожидала презрения, да. Но такого открытого унижения — нет.

Я заставила себя выпрямиться. Мой голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя внутри:

— Кажется, ты ревнуешь, Фрида.

Она вздохнула... а потом рассмеялась. Смех был мелким, неприятным, как скрежет ножа по стеклу.

— Я?! — скривилась она. — Ревную? Не смеши. Большей глупости я в жизни не слышала.

— Правда? — я изобразила удивление. — А почему тогда ты так нервничаешь?

Её глаза сощурились, как у пантеры, у которой пытаются отобрать добычу.

— Ты заблуждаешься, — отрезала Фрида. — Ты для меня никто. Пыль на ботинках. И если сейчас ты пользуешься объедками с чужого стола — радуйся. Скоро и этого лишишься.

Её голос был как ураган пустыни — горячий, испепеляющий.

Я дёрнулась, чтобы встать, но тут чашка выскользнула из моих рук. Кофе разлился, фарфор с глухим звоном разбился о деревянную палубу. Ко мне тут же подбежал Матео. Его лицо выражало неподдельную тревогу.

— Сеньорита, вы в порядке? Вы не поранились? — спросил он, осторожно проверяя, не зацепили ли меня осколки.

— Всё хорошо, — торопливо ответила я. — Не переживай, Матео.

Я случайно встретилась взглядом с Фридой. И впервые увидела в её глазах не только раздражение — но и... страх. Что-то изменилось в расстановке сил. Я почувствовала это кожей. И поняла: нельзя сейчас уходить. Нельзя позволить ей победить.

— Я принесу вам новую чашку, сеньорита, — сказал Матео, собирая осколки.

— Спасибо тебе. И... если можно, апельсиновый сок. Свежий. Очень хочется чего-то освежающего.

— Конечно, госпожа, — тепло кивнул он.

Фрида тотчас вскинулась:

— Мне тоже сок. Со льдом, — бросила она, даже не удосужившись смягчить тон.

Матео выпрямился, посмотрел на неё спокойно, без малейшего уважения:

— Я позову официанта. Вы сможете сделать заказ ему.

Фрида вспыхнула ещё больше:

— Ты что, оглох?! Я сказала — принеси! Немедленно!

— Прошу прощения, но я служу только сеньорите Евангелине, — невозмутимо произнёс он.

Её лицо заливала ярость. Она открыла рот для новой тирады, но тут вмешалась я:

— Матео, пожалуйста, принеси два сока. Для меня и для Фриды.

Матео на мгновение задержал взгляд на мне. В его глазах скользнула тень укоризны. Но потом он коротко кивнул:

— Как пожелаете, сеньорита.

И ушёл.

Я вновь осталась одна с Фридой и её бешенством, бурлящим за напускной маской безразличия. Но теперь всё было иначе. Теперь я знала: она больше меня не запугает.

— Похоже, ты возомнила, что у тебя появились какие-то особые привилегии, — произнесла Фрида после долгой паузы. — Но то, что Алехандро Герреро пока позволил тебе дышать и дал немного воли, ещё ничего не значит. Оставь свои глупые мечты. Ты даже представить себе не можешь, кто он на самом деле. Алехандро — самый беспощадный из всех, кого тебе довелось встретить.

Я молча выслушала её, сохраняя нарочитое спокойствие, хотя внутри всё клокотало от возмущения.

— А мне так не показалось, — ответила ей, тщательно подбирая слова. — У него намного больше граней, чем кажется на первый взгляд.

Фрида резко подалась вперёд, недоверчиво прищурившись. Видимо, она полагала, что умеет скрывать свои эмоции. Ошибалась. Она была для меня как раскрытая книга.

— Ты ещё глупее, чем выглядишь! — фыркнула Фрида, хрипло рассмеявшись. — Думаешь, что-то знаешь о нём? Не влюбилась ли часом?

Кровь прилила к моему лицу, а потом так же быстро отхлынула, оставляя кожу ледяной. Моё замешательство доставило Фриде явное удовольствие.

— Дам тебе совет, малышка, — с ядовитой усмешкой продолжила она, — не льсти себе. Для Алехандро ты никто. И уж точно не женщина. Хочешь знать, почему тебя до сих пор не убрали? Он просто надеется использовать тебя, чтобы добраться до своего злейшего врага. Сейчас он лично занят поисками настоящей Терезы Мартинес. Девчонка исчезла, как призрак.

— Что?.. — вырвалось у меня.

Фрида рассмеялась, словно только и ждала этой реакции.

— Как трогательно! — пропела она. — Переживаешь за свою хозяйку? Обломись! Как только Алехандро найдёт настоящую наследницу Андреа Мартинеса, ты станешь ему абсолютно не нужна. Вылетишь за борт вместе с мусором, который на себя нацепила.

Она замолчала, давая мне переварить услышанное. Да, её слова ранили. И напугали. Чего и добивалась Фрида. Я сидела, не в силах подобрать ответ. Что я могла ей противопоставить? Абсолютно ничего.

— Ваш сок, сеньорита, — появился Матео, ставя передо мной бокал с ярким, как мексиканский закат, напитком.

Я сразу заметила: на его подносе был только один бокал.

— Простите, сеньорита, — спокойно пояснил он Фриде. — Лёд закончился. Приготовят через полчаса.

— Полчаса?! — взвилась Фрида, аж скинув соломенную шляпу на спинку шезлонга. — Ты оборзел?! Я скажу Алехандро, и он мигом вышвырнет тебя!

— Матео, — спокойно вмешалась я, — отдай мой сок Фриде. Я подожду.

Слуга бесстрастно кивнул и переставил бокал на другую часть стола. Фрида, не веря своему счастью, вальяжно взяла его в руки, сделала долгий глоток через трубочку.

— М-м-м... — промурлыкала она. — В такую жару — самое то.

Я молчала. Чувствовала: она ещё не договорила.

— И ещё одно, раз уж я настроена на добрые дела, — сказала Фрида, лениво помешивая соломинкой тающий лёд. — Береги кожу, девочка. С таким молочным цветом на мексиканском солнце долго не протянешь. Сгорит твоя беленькая шкурка.

— Благодарю за заботу, — ответила я без тени эмоций.

— Не забудь и о другом, что я сказала, — усмехнулась Фрида. — Люди вроде тебя рождены для того, чтобы прислуживать. Даже если сейчас тебе прислуживают — это ничего не меняет. Ты — чернь, убогая потаскуха, которая только и годится на исполнение чужих приказов. Всегда была и всегда будешь.

— Откуда такие познания? — я прищурилась.

Фрида напряглась.

— Вижу людей насквозь, — процедила она. — А тебя вижу особенно хорошо, — её голос стал почти шипящим. — Если ты думаешь, что, раздвинув ноги перед Алехандро, стала кем-то, ты ещё глупее, чем я думала.

Я улыбнулась уголком губ. Победно улыбнулась, потому что поняла, как глупо ошиблась Фрида — она решила, что своё спасение я заслужила, переспав с Герреро.

— Значит, всё-таки ревнуешь, — самодовольно заключила я. — Можешь возмущаться, сколько влезет, но мы отлично поладили с Алехандро.

Эти слова вспыхнули, словно спичка, в бензиновом море.

— Прекрати нести чушь! — выкрикнула Фрида, вскакивая. — Алехандро мой! Понимаешь? Мой! А тебе — только объедки с моего стола!

— Объедки?.. — я медленно перевела взгляд на бокал в её руках. — Ну, что ж, тогда мы действительно квиты. Я «доедаю» то, что тебе уже не нужно. А ты допиваешь за мной.

Фрида на мгновение остолбенела. Её губы судорожно дёрнулись.

А потом, не сказав ни слова, она плеснула остатки сока мне в лицо. Стакан со звоном улетел за борт, и Фрида, громко хлопнув шлёпками по палубе, удалилась.

Тут же вернулся Матео, в руках у него были салфетки.

— Простите, сеньорита, — произнёс он тихо.

Я вытерла лицо и грудь. Купальник был испачкан липким соком и явно требовал стирки. Всё внутри сжалось от омерзения.

— Матео, — обратилась я к нему, — могу попросить тебя кое о чём?

— Claro, сеньорита.

— Зови меня просто Эва. Хорошо?

Он чуть улыбнулся:

— Конечно, Эва.

Я бросила взгляд на бирюзовые волны за бортом и спросила:

— Мне можно искупаться?

— Только не в открытом море, — серьёзно ответил Матео. — Я провожу тебя к бассейну.

Мы прибыли в ресторан, который давно находился под контролем Del Iudas Negro. Одно из множества заведений на территории Мексики, державшихся под нашей защитой. Здесь было относительно безопасно — идеальное место для разговоров, которые не предназначались для чужих ушей.

Я прошёл на пустынную крытую террасу, сел за дубовый столик в тени колонн.

С самого момента, как яхта скрылась за горизонтом, мысли о Евангелине не покидали меня. Я уже понимал, что совершил ошибку, оставив её в живых, но всё ещё отмахивался от тяжёлых сценариев, которые неумолимо рисовало воображение. Паниковать пока рано. В конце концов, моя заложница не несла реальной угрозы. И всё же тревога грызла изнутри, точно дикий койот — упрямо и безжалостно.

Впрочем, разве сутки решают что-то, если исход всё равно предрешён?..

Однако где-то в глубине я понимал: эта смерть мне претит. Я вообще презирал бессмысленные смерти, но и держать девушку под замком ради своей безопасности вызывало во мне отвращение. Да, у меня жила Фрида, но то был совсем иной случай. Фрида сама не желала свободы. А Евангелина?.. Сможет ли она привыкнуть к новым обстоятельствам?

«Если хочешь меня убить, сделай это сейчас. Я больше не выдержу», — её слова всё ещё звучали в моей голове.

Я был с ней согласен. Жить в неволе — пытка. Лично я предпочёл бы смерть рабству.

— Алехандро, — прервал мои раздумья Тони. — Он здесь. Звать?

— Зови, — коротко бросил я.

Я сосредоточился, готовясь к встрече с информатором из полиции Сонора. У Familia de la Sangre были свои люди в каждом слое общества — от полицейских до судей, от таможенников до губернаторов, от уличных девок до торгашей на рынках. Информация поступала быстро и без помех. Так было правильно. Так учил Iudas Negro.

Информатор оказался мужчиной лет сорока пяти, коренастым метисом. Должность он занимал невысокую, но вовремя сообразил, что его находка может оказаться ценной для картеля.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответил я, внимательно наблюдая, как он садится напротив, старательно избегая взглядов Тони и Николаса, стороживших нас неподвижными тенями.

Официант молча поставил на стол чашку крепкого кофе и исчез, будто его никогда здесь и не было. Только после этого информатор заговорил:

— В полицию поступил сигнал о срочном розыске Евангелины Райт — пропавшей гражданки США.

— И что дальше? — я безразлично пожал плечами. — Понятия не имею, кто это такая.

— Понимаю, — мужчина замялся. — Официально её разыскивает мать, Сабрина Райт. Но неофициально...

Он осёкся, нервно сглотнув.

— Говори, — приказал я спокойно.

— Я не уверен, насколько это важно... Просто в разговорах начальства мелькнуло другое имя — Андреа Мартинес.

Внутри я напрягся, но виду не подал. Мой взгляд оставался ровным и даже скучающим.

— И?

— Вам что-то известно об этом человеке?

— Имя смутно знакомо. Но лучше объясни, почему ты решил об этом доложить.

Информатор нервно глотнул кофе и продолжил:

— Несколько лет назад — может шесть, а может семь — имя Андреа Мартинеса уже всплывало. Если не путаю, он финансировал строительство нескольких гостиниц на Юкатане. Я проверил: он до сих пор владеет недвижимостью в Восточной Мексике. Но...

— Не вижу связи, — я скрестил руки на груди.

Мужчина вздрогнул под моим взглядом.

— Я тоже не вижу. И в этом вся странность. Обычная девчонка, официантка... И вдруг — интерес со стороны миллиардера.

— И что известно об этой Евангелине?

— Она была на отдыхе. Вместе с Терезой Мартинес — дочерью Андреа.

— Вот и связь, — лениво протянул я.

— Да... — нехотя согласился он. — Но есть нюанс. Тереза не участвует в поисках. Более того — её не могут найти. Официанты и охрана говорят, что она исчезла пару ночей назад. На звонки не отвечает...

— И?

— Больше ничего, — растерянно признался он. — Просто... всё это странно.

— Понял, — я отпил кофе. — Это всё?

— Да, — поспешно сказал информатор и, было, потянулся за кошельком, чтобы оплатить заказ.

Я метнул в него уничтожающий взгляд. Мужчина мгновенно понял намёк и ретировался.

На самом деле он сам не осознавал ценность своих слов. Андреа Мартинес ищет Евангелину. Почему? И ещё кое-что: пропала не только она, но и Тереза. Но почему одну ищут, а другую — нет?

Я размышлял над этим, когда зазвонил телефон. Звонил дядя Диего.

— Уже в курсе новостей? — без приветствий спросил он.

— Зависит от того, о каких новостях ты говоришь, — я напрягся, словно натянутая струна.

О похищении Терезы (а по факту — Евангелины) я ему, разумеется, не докладывал. Территория Кинтано-Роо, куда входит Канкун и Плая-дель-Кармен, находилась под моим прямым управлением.

— На имя некоего Джона Смита арендован частный джет до Канкуна.

— Кто это?

— Подставное имя, — рявкнул Диего. — На самом деле самолёт заказан для Андреа Мартинеса.

Холодок пробежал у меня по позвоночнику.

Диего продолжил:

— Если он объявится, никаких глупостей, Алехандро. Ты понял?

— Я знаю, что делаю, дядя, — холодно сказал я. — Если он сунется на нашу землю, я приму решение сам.

— Ты всё ещё подчиняешься мне! — повысил голос Диего. Впервые в жизни.

Он был прав. Пока что был прав. Но через месяц всё изменится.

— Понял тебя, дядя. И не нарушу приказа, — ответил я спокойно, хотя внутри клокотала ярость. — Но ты ведь не дашь убийце своего старшего брата и моего отца разгуливать безнаказанно по земле Iudasa Negro?

— Конечно, нет, — процедил Диего. — Я поручаю это Себастьяну.

— Себастьян — мой человек, — напомнил я. — Как и положено в нашем доме: долг выше крови.

— Верно, — нехотя согласился он. — Все команды будут проходить через тебя.

— Так будет правильно, — подтвердил я.

— Андреа прилетит только завтра утром. У тебя есть время обдумать всё как следует.

— Сегодня же вечером всё решим. Вместе.

— Вместе, — повторил Диего. — И ещё, Алехандро... Проблем больше нет?

— Абсолютно, — заверил я. — Iudas ve, Iudas da.

— Iudas ve, Iudas da, — эхом повторил за мной дядя. — До вечера, Алехандро.

— До вечера.

Связь оборвалась.

Я убрал телефон и посмотрел на Тони:

— Найти Терезу Мартинес, — коротко приказал я, поднимаясь. — Немедленно. Она нужна мне как можно скорее.

— Считай, она уже у тебя в руках, — кивнул Hijos de Judas.

Матео провёл меня в кормовую часть яхты. Здесь я оказалась впервые. Масштабы судна и его внутреннее убранство не переставали поражать меня. Я постаралась отвлечься от неприятного осадка после разговора с Фридой, разглядывая изысканный интерьер.

Помещение с бассейном было полностью изолировано стеклянными стенами и крышей, защищённое от внешнего мира. Свет проникал внутрь мягкими золотыми потоками, отражаясь на воде и придавая всему пространству мягкое свечение. Температура здесь держалась комфортная, немного прохладная, что сразу облегчило моё напряжение.

— Могу я остаться здесь одна? — аккуратно спросила у Матео.

Он понял меня без лишних объяснений:

— Claro, señorita. Я запру дверь. Когда захотите выйти — поднимите трубку у входа и наберите единицу.

— Спасибо.

Матео молча кивнул и исчез, оставив меня в покое. Я ещё раз опасливо огляделась. Передо мной раскинулся бассейн метров на пятнадцать, наполненный кристально чистой водой. В голове вдруг промелькнула мысль: наверняка Алехандро оборудовал это место для собственных тренировок. Почему-то это открытие пробудило странное чувство, будто я вторглась в его личное, почти интимное пространство.

Но затем в голову снова вернулись к словам Фриды, вызвав очередную волну неприязни. Одним махом я стянула с себя купальник и осталась обнажённой. Мне претила мысль, что на моём теле находилось хоть что-то, бывшее в руках Фриды. И сейчас, полностью избавившись от перепачканной вещи, я почувствовала облегчение. Затем посмотрела на свои перебинтованные ноги — раны беспокоили уже меньше, так что без колебаний сняла бинты.

Когда я вошла в воду, места повреждений на ступнях пронзило лёгким жжением — бассейн был наполнен морской водой. Но дискомфорт быстро отступил перед блаженством прохлады, охватившей всё тело. Я расправила плечи, сделала глубокий вдох и нырнула.

Вода обволакивала меня, смывая тревоги. Я всегда любила плавать — умела держаться на воде с самого детства. Даже Терезу учила этому. Бедняжка Терри — жуткая трусиха, но в нашем детстве, в большом бассейне на вилле Мартинесов, она старательно пыталась не уступать мне ни в чём.

Терри… Где она сейчас?..

Я никогда не завидовала её положению, хотя в детстве, порой, мечтала о другом. Что было бы, окажись я дочерью Андреа Мартинеса? Но теперь, став будто бы невольной заменой Терри, я поняла: ничего хорошего в этом нет.

Думать о будущем было страшно. Я заставила себя сосредоточиться на плавании, наслаждаясь лёгкостью тела и прохладой воды. Проплыв несколько раз туда-обратно, я откинулась на бортик и блаженно закрыла глаза.

— Привет, Эва.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Прямо надо мной возвышался Себастьян. Его губы растянулись в коварной улыбке. Я в панике прикрыла грудь рукой и попятилась от него подальше.

Себастьян хрипло рассмеялся:

— Ay, vamos, малышка. Я уже всё увидел.

— Тогда отвернись, раз тебе неинтересно.

— Нет-нет, я с удовольствием ещё полюбуюсь, — он сверкнул тёмными глазами и сделал шаг по бортику, уменьшая между нами дистанцию.

— Как ты сюда попал? Дверь же была заперта.

— Забыла, кто я такой? — Себастьян хмыкнул. — Правая рука Алехандро Герреро. На этой яхте для меня нет закрытых дверей, — его пальцы начали расстёгивать пуговицы чёрной рубашки. — Не против, если я составлю тебе компанию?

— Против, — холодно отрезала я. — Предпочла бы, чтобы ты вообще ушёл.

Он ухмыльнулся, скинул рубашку и потянулся к ремню на брюках.

— Я знал, что ты так скажешь, — игриво бросил он. — Но моя обязанность — следить за твоей безопасностью. А плавание в одиночку — вещь опасная.

— А мне сдаётся, самая большая угроза для меня — это ты, — процедила я сквозь зубы.

Он остался в одних боксёрах и немедля спрыгнул в воду. Через секунду уже был рядом со мной.

— Знаешь, что странно? — произнёс Себастьян, заглядывая мне в глаза.

— Что?

— Видеть тебя живой.

— Разочарован?

— Нет, — шёпотом ответил он, неторопливо приближаясь. — Я рад. Было бы жалко, если бы Алехандро уничтожил такую красоту.

— Удивительно слышать это от тебя, — отрезала я, с трудом сдерживая дрожь. — Ты ведь не так давно говорил совсем другое. В лодке…

— Ah, barquita… — Себастьян почти прошептал. — То было раньше… Многое изменилось. А нам с тобой уже есть, что вспомнить. Например, наш поцелуй. Помнишь?..

Моё сердце ухнуло в пятки. Пальцы вцепились в бортик. Я вжалась в него, как в последнюю опору.

— Это был не поцелуй, — с трудом проговорила я. — Это было насилие.

Глаза Себастьяна сузились, зрачки расширились.

— Ты права, Эва. Пожалуй, я поступил грубо. Но сейчас… Я хотел бы, чтобы всё было иначе. По-настоящему. Добровольно…

Его лицо было так близко, что я чувствовала, как пахнет его кожа — солоноватая морская вода, текила, табак и ещё какой-то терпкий, пугающий аромат.

Я скосила глаза к двери в отчаянной надежде, что сейчас вдруг появится Алехандро. Но, конечно, знала: он не придёт. Никто не придёт. Даже Матео, сколько бы он ни сочувствовал мне, вряд ли стал бы препираться с одним из главных людей картеля.

Я с трудом сглотнула.

— Никогда, — выдохнула тихо, но решительно. — Ты никогда не получишь меня добровольно.

Тьма в глазах Себастьяна затрепетала недобрыми искрами, точно пространство между нами наполнилось невидимыми разрядами электричества. Я физически ощущала напряжение и буквально молилась о чуде.

Себастьян ухмыльнулся, его голос стал глубоким и опасным, почти рычащим:

— А Алехандро заполучил тебя по доброй воле?

— Что?.. — я судорожно вжалась в холодный кафель бортика, точно пытаясь стать невидимой.

— Думаешь, я не понимаю, как тебе удалось выжить? — продолжал Себастьян с хамской насмешкой. — Только не притворяйся передо мной, Эва. Мой брат не проявляет милосердия просто так.

Ледяной спазм прошёлся вдоль позвоночника. Вот оно что... И Фрида, и Себастьян посчитали, что между мной и Алехандро произошло что-то большее, чем просто разговоры. Хотелось одновременно рассмеяться и закричать от ярости.

— Евангелина... — мягко позвал он, будто пробуя моё имя на вкус. — Ты ведь не стала тешить себя глупыми надеждами, что теперь он тебя отпустит?

— О, не волнуйся! — выпалила я, не скрывая раздражения. — Фрида уже обо всём позаботилась!

— Фрида? — он приподнял бровь в притворном удивлении, а затем его губы скривились в брезгливой улыбке. — Лучше держись от неё подальше. Фрида не терпит соперниц.

— Я и не собираюсь с ней соперничать, — отрезала я.

— И правильно. Она тебе в подмётки не годится...

Он протянул руку и нежно коснулся моих волос, напитанных влагой. Я отшатнулась, но в тесном бассейне бежать было некуда — я вновь оказалась в ловушке.

— Не трогай меня, — выдохнула, собирая последние силы для отпора. — Твои сладкие речи ничего для меня не значат. И, да, передай Фриде, что я не спала с Алехандро Герреро и не собираюсь этого делать. Так что все свои претензии пусть прибережёт.

Себастьян моргнул, на миг растеряв уверенность. Взгляд тёмных глаз стал удивлённым, будто он услышал нечто совершенно невозможное.

— Неужели?.. — его голос дрогнул. — То есть… сегодня ночью вы не?..

Он недоговорил, а я лишь смерила его снисходительным взором. Былая наглость Себастьяна дала трещину, тьма в его глазах переменилась, теряя свою прежнюю остроту.

— Похоже, ты плохо знаешь своего брата. Да и Фрида не слишком хорошо знает своего жениха, — заявила я почти злорадно.

— Жениха? — Себастьян искренне удивился, а потом расхохотался, заставляя воду вокруг дрожать. — Ты решила, что Фрида обручена с Алехандро?! Это забавно.

— Мне всё равно, — пробормотала я, вдруг почувствовав, как уходит моя праведная ярость. — Их отношения меня не касаются.

— Это и было причиной, почему ты решила отвергнуть великого и ужасного Алехандро?

— Нет, — твёрдо сказала я. — Я никого не отвергала. Потому что он никогда меня к этому и не склонял.

В лице Себастьяна снова промелькнуло сомнение, но он больше не улыбался.

— Ты действительно не спала с ним?

— Действительно.

Он на мгновение задумался, словно проверяя мои слова.

— Что ж... — медленно проговорил. — Может, стоит сохранить это втайне от Фриды. Пусть побесится.

— Ты её ненавидишь? — спросила я, нахмурившись. — Она тебе тоже отказала?

— Нет, — он отмахнулся небрежным движением. — Фрида — игрушка Алехандро. А он, знаешь ли, не любит делиться своими игрушками.

— Ты называешь живого человека игрушкой?! — я сжала кулаки от негодования.

— О, перестань, Эва. Женщинам это нравится.

— Ничего подобного! — вскипела я.

Внезапно Себастьян резко двинулся вперёд, прижав меня к бортику своим телом. Вода задрожала, а дыхание моё перехватило.

— Твоя строптивость меня заводит, — шепнул он, его дыхание обжигало мою кожу. — Может, именно она спасает тебе жизнь. Пока что.

— Не пытайся меня запугать, — продела я. — После всех этих пыток, мне уже ничего не страшно.

— А зря... — его голос опустился до едва различимого шёпота. — Очень может получиться так, что предыдущие пытки покажутся тебе райскими развлечениями. Будь ты поумнее, попыталась бы хоть как-то умаслить Алехандро. Пока что он щадит тебя лишь потому, что надеется хоть что-то получить. Например, ценную информацию. Но его благосклонность имеет пределы. И в любом случае всё закончится плохо для тебя.

— Спасибо за беспокойство, — почти выплюнула ему в лицо.

— Не за что, muñeca. Я забочусь о тебе. Это моя обязанность.

— Очень заботливо с твоей стороны постоянно напоминать, что скоро меня убьют.

— Я могу могу это изменить, — прошептал Себастьян. — Мне есть, что тебе предложить, Эва.

— Охрана днём и ночью? — я выпалила слова с откровенной ненавистью.

— Если захочешь... — он улыбнулся странной улыбкой и добавил вкрадчиво: — На самом деле у тебя есть только один выход. И этот выход — я. Только я могу спланировать твой побег.

Побег...

Слово обожгло сознание. Побег — свобода...

Или… ловушка.

Но был ли у меня реальный выбор? Нет.

Скорее всего, Фрида и Себастьян правы. Алехандро Герреро, глава Del Iudas Negro, был слишком могущественным, слишком опасным и слишком осторожным человеком, чтобы рисковать безопасностью и репутацией всей Familia de la Sangre. Он держал меня здесь только временно. А потом, совсем скоро, отдаст приказ меня устранить. И я исчезну. Навсегда.

Сейчас передо мной стоял человек, от одного взгляда на которого кровь стыла в жилах... но именно он говорил о свободе. О свободе. Не о клетке, где я могла бы продолжить существовать лишь номинально, как намекал Алехандро, а реальная свобода за пределами этой проклятой яхты.

— Ты поможешь мне сбежать? — спросила я, с трудом выдавливая слова.

— У всего есть цена.

Ожидаемо. Предсказуемо.

— Назови её.

— Ты уже знаешь, — прошептал Себастьян, его глаза разгорались.

— Ночь с тобой? — спросила я еле слышно.

— Всего ночь? — он усмехнулся. — Ну, тогда это будет очень-очень длинная ночь.

— Я согласна, — выпалила, глядя ему прямо в глаза.

Его взгляд затуманился, и он потянулся ко мне, но я успела отвернуться в последний момент.

— Не так быстро. Сначала — свобода. Потом — всё остальное.

— Мне нужны гарантии.

— И мне.

— Никаких гарантий. Только слово.

— Тогда и тебе придётся довольствоваться моим словом.

Себастьян стиснул зубы так сильно, что я даже услышала скрип его челюстей. Но я стояла на своём, не двигаясь и не отводя глаз. Мы обменялись долгими взглядами — холодной, молчаливой войной.

— Когда я возьму тебя, ты будешь молить меня не останавливаться, снова и снова, — хищно пообещал Себастьян.

— Вот и посмотрим.

— Договорились, — он оскалился. — Ещё одно условие.

— Какое?

— Ты не достанешься Алехандро.

— Не достанусь, — кивнула я.

— Пообещай.

Я вдохнула так глубоко, что грудь разрывалась от напряжения. Себастьян просил поклясться в том, что для меня уже было очевидным. Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент где-то на бортике раздался звонок мобильного.

— ¡Puta madre! — выругался Себастьян и поспешил к своим вещам.

Я следила за ним настороженно. Он разговаривал быстро, коротко, но по мере общения его лицо мрачнело, черты заострялись. Хотя я не поняла смысл разговора, всё внутри меня сжалось.

— Это был Алехандро? — спросила почти шёпотом.

— Нет, — резко ответил он и, не оглядываясь, выбрался из бассейна.

А затем исчез за дверью, оставив меня одну среди шороха воды и пульсации страха в груди.

— Как такое возможно? — прорычал я, едва сдерживая ярость.

— Похоже, это какой-то аргентинец — Риккардо Сонар, — доложил Николас, виновато опуская голову. — Его опознали по фотографиям с вечеринки. Но здесь он явно по поддельным документам — ни одного такого имени на полуострове Юкатан не числится.

— И что ещё? — процедил я сквозь зубы.

— Мы не уверены, что Тереза сейчас с ним … — Николас заговор ещё менее уверенно. — По нашим данным, они ушли с вечеринки вместе, после чего их больше никто не видел. Возможно, они уже покинули Мексику.

— Чёрт возьми!.. — глухо выругался я и сжал кулаки до белых костяшек.

— Нам нужно ещё немного времени, — осторожно вставил Тони.

— У нас его нет! Завтра прилетает Мартинес. Если он хоть на мгновение заподозрит, что на его дочь охотятся...

— У него нет повода что-то подозревать, — попытался возразить Николас.

— У него есть все причины быть на стрёме, — осадил я их обоих. — Этот говнюк прекрасно помнит, на чьей земле находится. ¡Pinche cabrón! Не могу поверить, что он вообще рискнул ступить сюда…

Да, Андреа Мартинес проявил осторожность — заказал джет на чужое имя. И всё же это не отменяло факта, что любой здравомыслящий человек давно бы запретил себе и своим близким ступать на территорию Del Iudas Negro. Эти грёбанные американцы, похоже, убеждены, что им все ноги должны целовать. Совсем страх потеряли, твари...

На ум пришла Евангелина — он ведь тоже американка. Но затем я вспомнил, что она говорила о своём отце. Он был мексиканцем — наша кровь, наша сталь, наша выдержка. Это родство сделало её совершенно иной. Прямолинейной, упрямой, смелой, даже безрассудной…

Я бросил взгляд в окно особняка, откуда открывался вид на мерцающее в лунном свете Карибское море. Где-то там, в сотне километров от берега, на якоре стояла моя яхта — мой плавучий бастион. Именно там сейчас находилась Евангелина под охраной Себастьяна.

Я доверял двоюродному брату. Но это странное ощущение тревоги… Оно точило меня изнутри, словно кислота.

Или это было чем-то другим?..

Сегодня я уже множество раз ловил себя на мысли об этой девушке. О её взгляде. О её голосе. Но с какой стати я должен волноваться за неё? В конце концов, какая мне разница, насколько серьёзно Себастьян воспримет свой долг охранять Эву? Да и что с ней может случиться на борту яхты? Она ведь не бросится в море, в надежде уплыть к свободе? А Себастьян не причинит ей вреда — в этом я был уверен.

Я должен был забыть о ней. Сконцентрироваться на главном — на поимке Терезы и завтрашней операции по захвату Андреа Мартинеса. Но я не мог. Прилагал все усилия, чтобы отогнать наваждение. Но каждый раз тягостные мысли накрывали с новой силой…

— Если мы найдём этого Риккардо Сонара, возможно, найдём и Терезу, — вывел меня из раздумий Тони. — Мы прочёсываем все клубы, бары и казино Канкуна и Плая-дель-Кармен. Если они ещё где-то здесь, им не спрятатья.

— Тереза — публичная фигура, долго в тени не усидит, — поддержал Николас.

— Теоретически, да, — нехотя согласился я. — Но реальность часто плюёт на теорию.

— Нам остаётся только искать, — пожал плечами Николас.

Тут меня внезапно осенило:

— Тереза может сама поехать встречать отца в аэропорт.

— Да, но… — начал было Тони и тотчас осёкся.

Они с Николасом обменялись напряжёнными взглядами. Я знал, о чём они подумали. И я тоже об этом подумал. Диего приказал захватить Андреа не в аэропорту, а в арендованном особняке, где тот должен был остановиться. Бумаги на джет и на виллу совпадали — мы это уже выяснили. Так что после прилёта Мартинес направится именно туда. Наши люди уже взяли дом в кольцо. Место было уединённым — идеально для захвата, всё складывалось как нельзя лучше.

И всё-таки я не хотел ждать…

— Выставьте людей в аэропорту, — приказал решительно.

Я шёл вразрез с решением дяди, но выбора не было. Моя ненависть требовала немедленного возмездия. Откладывание даже на пару часов сводило с ума.

— Алехандро… — начал Николас с сомнением.

— Мы не будем брать Мартинеса там, — перебил я его. — Просто проследим за ним. Убедимся, что он и Тереза на месте и направляются туда, куда надо. Прямо нам в руки. Тогда ловушка захлопнется. И искать её аргентинского ухажёра больше не придётся.

— Понял, — одновременно кивнули Тони и Николас и поспешили уйти.

Я остался один. Сердце стучало в груди, напряжение пульсировало в висках. Если бы я сейчас был на яхте… Там я мог бы снять с себя этот груз. Фрида всегда умела заглушать беспокойство.

Хотя… нет. Сейчас я бы предпочёл видеть рядом не её. Я бы предпочёл общество Эвы. Её мягкая улыбка и звонкий голос воздействовали на меня лучше лекарств и эротических умений Фриды.

Я вспомнил, как нежно звучал её Евангелины. Как странно и приятно было просто молча смотреть на неё…

Я резко закрыл глаза, надеясь избавиться от этих образов. Но они только стали ярче: её руки, её плечи, её дыхание, её аромат… Словно её призрак повсюду следовал за мной.

И я... я почти не сопротивлялся.

Подойдя к музыкальному центру, включил старую запись «La Llorona» — и, к моему удивлению, эта песня вдруг обрела новое, пронзительное значение.

Песня о любви, боли и утрате.

La Llorona... Плачущая женщина.

Песня на битом стекле — самая правдивая песня.

— Как же не хочется расставаться… — прошептала Сабрина, прижимаясь к моему плечу.

Я обнял её крепче, будто пытаясь не пустить время дальше, замедлить, остановить. Мы лежали в постели, впитывая последние крохи нашего украденного у мира уединения. Нашего. Долгожданного. Хрупкого, как цветок в пустыне. Провести вместе всю ночь — редкая награда, почти священная. Но утро уже стояло на пороге, готовое растащить нас в разные стороны, стереть нашу любовь до следующего долгожданного часа наедине. Но когда придёт этот час? И придёт ли вообще?..

— Всё будет хорошо, — пообещал я, стараясь придать голосу уверенности. — Я разберусь со всем и вернусь домой. Вместе с Эвой и Терри.

— А я… я не вернусь… — Сабрина сжалась в моих руках, с трудом сдерживая слёзы.

Я нежно положил ладонь на её щёку, заглянул в глаза, такие родные, полные боли.

— Мы найдём способ снова видеться. Я буду прилетать к тебе в Техас так часто, как только смогу.

— А Эва? А Терри?.. Как же они?

— Тс-с-с… — я приложил палец к её губам, дрожащим от волнения, и прервал её слова поцелуем.

Время застыло. Беспощадное, чужое нам время. Мы снова выкрали его у судьбы, пока Пенелопа — моя законная жена, уехала в клинику. Но перед отъездом она ясно дала понять: Сабрина должна исчезнуть из нашего дома. Немедленно.

Я нашёл для неё тихий дом в Сан-Антонио — красивый, уютный городок, идеально подходивший для скромного убежища для Сабрины среди агавовых полей и старого леса. Дом мечты. Нашей мечты… Но мечты редко исполняются полностью.

— Я сойду с ума без тебя… — всхлипнула Сабрина.

— Мы справимся, любимая. Мы всегда справлялись. И теперь справимся. Сейчас главное — найти Эву.

Сабрина вздохнула, прижимаясь ко мне сильнее:

— Нехорошо мне на сердце... Может, всё-таки я полечу с тобой? В последний раз… Ты и я...

— Нет, — я с силой закрыл глаза, как будто это помогло бы легче произнести отказ. — Ты знаешь, это опасно. Пенелопа на грани. Если она узнает, что ты и я... вместе...

— Ты прав... Ты прав, Андреа... — перебила она, и голос её дрогнул. — Просто тяжело думать, что я теперь в изгнании. Одна. И ничего не могу сделать, ничего не знаю…

— Я буду держать тебя в курсе. Обещаю. Сразу сообщу, как только появится хоть какая-то информация.

— Лишь бы Эва была жива... — прошептала Сабрина, покачав головой.

Я провёл рукой по её светлым волосам. Как же будет не хватать мне этого касания...

— Лишь бы все были живы, — добавил я тихо, чувствуя, как каждый удар часов становится тяжелее.

Время кончилось. Остались считанные минуты. Вскоре мы спустимся вниз — она сядет в одну машину, я — в другую. И мы разъедемся в разные стороны. Я — в аэропорт, чтобы лететь в Канкун. Она — прямиком в Техас, к своему новому пристанищу.

Как долго продлится разлука?.. Никто не знал.

— Я обещаю, всё наладится, — снова сказал я, больше для себя, чем для Сабрины.

Не сдержавшись, притянул её к себе крепко-крепко. Поцеловал, как в последний раз. Как будто этим поцелуем мог защитить её от всего зла этого мира.

Телефон резанул тишину — водитель сообщил, что машины поданы.

— Пора… — прошептал я, ненавидя это слово всей душой.

— Я пойду первая. Одна, — твёрдо сказала Сабрина.

— Но...

— Не спорь. Пожалуйста, Андреа. Я не хочу прощаться с тобой на глазах у посторонних. Я устала делать вид, что мы чужие. Давай простимся здесь. Навсегда запомним этот момент.

Через пять минут она поднялась, оставив после себя только тепло на простынях. Быстро приняла душ, оделась. Подошла к двери. Взялась за ручку. Застыла.

— Я люблю тебя, — вырвалось у меня.

Сабрина обернулась, глаза её блестели от слёз.

— И я люблю тебя, Андреа… Мы натворили столько непростительного... Но всё же смогли подарить миру нечто хорошее… Наших девочек. Пусть хотя бы они будут счастливы…

Она хотела добавить ещё что-то, но замолчала. Быстро распахнула дверь и вышла.

Дверь хлопнула. Я остался один. С бурей в груди, сильнее любого шторма.

Я подошёл к окну. Там, внизу, Сабрина шла по каменной дорожке к чёрному Chevrolet Tahoe, куда уже погрузили её вещи. Шла спокойно, с высоко поднятой головой. Я жадно смотрел ей вслед, желая запомнить каждую деталь.

Водитель открыл ей дверь. Сабрина села, но перед этим подняла взгляд. И наши глаза встретились.

Я беззвучно произнёс: «Я люблю тебя…»

И увидел, как её губы шевельнулись в ответ: «Я люблю тебя…»

Водитель включил зажигание.

И в ту же секунду раздался взрыв.

Столб пламени взметнулся в небо. Осколки стекла хлестнули по моему лицу. Волна жара отшвырнула меня прочь от окна. Я не слышал ничего. Не чувствовал ничего. Упал навзничь на пол. И провалился в темноту.

Ночь выдалась тяжёлой. Я часто просыпалась, словно кто-то терзал меня наяву. Сердце то замирало, то колотилось в груди, но я никак не могла уловить причину этой тревоги. Может быть, всё дело в том, что Алехандро Герреро так и не вернулся на яхту? Но разве его отсутствие не должно было бы меня радовать? Чем дальше он, тем ближе моя свобода… наверное.

И всё же мысли о нём не отпускали меня. Алехандро словно поселился в моей голове, укоренился там, как ядовитая лиана, разрастающаяся всё шире. Страшнее всего было осознавать, что я всё меньше его боялась. Меньше вспоминала о том, что он похитил меня, лишил воли. И всё чаще я ловила себя на мысли, что думаю о нём как о мужчине, как о человеке. И даже обещание Себастьяна выбрать меня отсюда не приносило прежней надежды.

А могла ли я ему вообще доверять? Себастьян был тем, кто не так давно без колебаний грозил мне смертью, наслаждаясь моими страхами. И всё же… что-то изменилось.

К утру тревога усилилась. Я стояла у окна, вглядываясь в бескрайнюю синеву моря, будто в ней могла найти ответы на свои страхи. Но ответа не приходило. Лишь воспоминания о прикосновениях Алехандро… Грубых, властных. А в следующую секунду — пугающе нежных.

Если я убегу, станет ли он меня искать? Несомненно. И тогда уж мне точно не стоит рассчитывать на милосердие...

Когда в дверь постучали, я вздрогнула, словно застигнутая на краже.

— Да? — голос мой дрогнул.

На пороге стоял Себастьян. Спокойный, даже отрешённый. Без привычной насмешки в глазах, без той тёмной искры, что всегда плясала в его взгляде.

— Что-то случилось? — тут же насторожилась я.

Соскочив с кровати, подошла ближе. Себастьян смотрел на меня ровно, бесстрастно.

— Я уезжаю, — спокойно сказал он.

— Уезжаешь?.. Куда? Надолго?

Моё волнение не укрылось от него. Себастьян едва заметно улыбнулся:

— Не переживай, Эва. Вернусь к вечеру.

— Я и не переживаю, — пробормотала, краснея и опуская глаза.

— Конечно, — тихо усмехнулся он. — Но тебе действительно не о чем волноваться. Я сдержу своё слово. Сегодня вечером же мы уедем отсюда. Вместе.

Его слова ударили в самое сердце. Я подняла взгляд на Себастьяна.

— Уже сегодня? Но как же...

— Что?

— Алехандро?.. — сама не зная зачем, я произнесла это имя.

Себастьян помолчал.

— До завтра Алехандро точно не вернётся. И, возможно, задержится ещё дольше.

Теперь я поняла, почему он говорит почти шёпотом. Всё, что происходило, было опасной игрой. Побег. Мы замышляли побег.

— Значит, сегодня...

— Да.

— Ты уверен?

Лицо Себастьяна дёрнулось. На его скулах напряжённо заходили желваки. Мы смотрели друг другу в глаза. Моё сердце билось, готовое вырваться из груди.

— Чего ты боишься? — вдруг спросил он и, не дожидаясь ответа, поднял руку и лёгким движением коснулся моего лица. Я вздрогнула.

— Мести Алехандро... — призналась я.

— А ты думаешь, я нет? — его голос стал ниже.

— Но ведь это предательство, Себастьян... Ты предаёшь его.

— Не думай об этом, — резко отрезал он.

— А о чём же мне думать?

— Ни о чём.

— Куда мы поедем?

— Это не имеет значения.

— Нет, имеет! — упрямо возразила я. — Я должна знать хоть что-то. А вдруг ты меня обманываешь?

— Я не обманываю.

— И как я могу тебе поверить?

Себастьян сделал шаг ко мне, вплотную. Его ладони сомкнулись на моём лице. Он прижал меня к стене так легко, будто я была куклой, но за этой лёгкостью стояла страшная сила.

— Отпусти, — потребовала я, замирая от страха.

— Слушай меня внимательно, Эва, — его глаза горели ледяным огнём. — Я предаю брата. Ради тебя. Ради тебя... Ты понимаешь это?

— Ради одной ночи со мной, — напомнила ему, чувствуя, как дрожит мой голос.

Его губы тронула злая усмешка:

— Ты правда так думаешь?

— У нас уговор.

— Да, — прошептал он. — Но сейчас не об этом. Сегодня вечером я вернусь. Мы уплывём в сторону границы с Кубой. Там у меня есть люди. Алехандро не сможет быстро нас найти.

— Я — американка. Мне запрещено появляться на Кубе…

— Думаешь, я этого не предусмотрел? — перебил Себастьян. — Сейчас у тебя нет никаких документов. Но будут. Мексиканские. Я всё просчитал, Эва. Никаких проблем.

— А что потом?.. — я не могла не задать этот вопрос.

Волнение пронзало меня иглой, но я старалась держаться. Себастьян не хотел меня запугивать, я это знала. Но в его глазах метались отчаяние, решимость и что-то похожее на обречённость.

— Алехандро вычеркнет меня из Del Iudas Negro. Я больше не буду принадлежать Familia de la Sangre, — проговорил он глухо.

— Но из «Чёрного Иуды» не уходят... — пробормотала я.

— Уходят. Мертвецы. Мёртвые обретаю свободу от обетов крови, — жёстко отрезал Себастьян.

— Значит...

— Тс-с-с, — он резко приложил палец к моим губам. — Мы оба умрём, Эва. Для всех. Но не друг для друга. Большего знать тебе не нужно. Я всё сделаю сам. Просто будь готова.

— Куда ты сейчас уезжаешь?..

Он только усмехнулся:

— До вечера, Эва. Просто до вечера.

Он отпустил меня и отвернулся. Ни прощания, ни взгляда. Просто вышел, оставив после себя гулкую пустоту.

Я долго сидела в обнимку с одеялом, в холодном поту, несмотря на влажную жару Мексиканского залива. Одно только слово звенело у меня в голове — сегодня.

Сегодня мы попрощаемся с Алехандро навсегда.

Сегодня — я потеряю его.

Навсегда.

— Алло?.. Алло! Папа?!.. — я вся дрожала, пребывая уже у последней черты перед панической атакой, хотя и старалась пока говорить спокойно.

— Терри! Терри, ты слышишь меня?! — голос папы в трубке звучал почти истерично.

И от этого напряжение только усилилось. Папа почти никогда не терял самообладание. В этом плане я больше походила на маму — вечно готовая к тревоге, даже беспричинной. Но за долгие годы как-то научилась сдерживать в себе такие эмоции лучше, чем мама.

Но утром мне было слишком, слишком беспокойно. Рикки предлагал съездить в Канкун, пройтись по магазинам, отвлечься. Я отказалась. Навязчивые мысли, что стоит мне выйти за ворота виллы — и случится беда, захватили меня полностью.

Я уже несколько часов сидела у бассейна, глядя на цветущий сад, отрешённо потягивая коктейль. Даже алкоголь не снимал внутреннего напряжения. И тут позвонил папа.

— Что случилось, пап? — потребовала я немедленного ответа. — Почему я не могу дозвониться до мамы? Ты сегодня прилетаешь? Ты же должен быть уже в воздухе…

— Тереза, — перебил отец, — я не прилечу. По крайней мере, не сегодня.

— Что?! Как так?! — я вскочила с лежака, расплескав весь коктейль. Капли упали на тёплую плитку, но мне было всё равно. — Папа, это какая-то шутка?! Полиция уже неделю трезвонит, Эву так и не нашли! И ты не приедешь?! Что за чёрт?!

— Успокойся, — папин голос дрожал, и я, при всём желании, не смогла его перебить. — Всё не так просто. Появились… определённые обстоятельства.

— Какие обстоятельства?! — я ощутила, как сердце бьётся в горле. — С мамой что-то?

— С Пенелопой всё в порядке, — с тяжёлым вздохом сказал он. — Она в клинике. Под надёжной охраной.

Сердце чуть отпустило. Я скосила глаза на Рикки, который спал на соседнем шезлонге, и быстро придумала новую догадку:

— Только не говори, что дело опять в Аурелио. Если этот говнюк посмел что-то требовать, то смело шли его в задницу! Я уже тысячу раз сказала ему, что между нами всё кончено!

— Нет, Терри, — прервал меня папа. — Твой жених — последнее, что меня тревожит сейчас. Здесь другое дело.

— Тогда объясни! — голос мой стал резким.

— Это разговор не для телефона. Мы поговорим лично.

— Значит, ты всё-таки прилетишь?

— Прилечу. Но не сегодня.

— Когда?! — злость с новой силой накатила на меня.

Папа только сильнее расшевелил мою тревогу, но всё так же ничего внятного не объяснял. И это, в ситуации с исчезновением Эвы, было невыносимо. Даже если бы она решила устроить нам дурацкую шутку, пусть совсем не в её стиле, всё равно — неделю бы она не молчала. А прошло уже слишком много времени. Почти неделю никто ничего не слышал об Евангелине, и никто не знал, где она.

— Я хочу попросить тебя кое о чём, — сказал папа.

— Ты так и не ответил! — вскинулась я, чувствуя, как внутри меня закипает глухая ярость.

Хотелось что-то разбить. Коктейльный бокал о плитку, например. Или что-то потяжелее — о чью-нибудь голову. А после — разрыдаться. Головная боль уже начинала давить виски.

— Тереза, — голос папы смягчился, — я тебя очень люблю. Прошу тебя... сделай то, о чём я тебя попрошу.

Глаза сами собой наполнились слезами. Я не знала точно, почему. Но чувствовала: ему даются эти слова с огромным трудом.

— Я тоже тебя люблю, папа, — выдохнула в трубку. — Я всё сделаю, как ты скажешь.

— Тогда слушай внимательно, милая. Немедленно покинь Канкун.

— С радостью! Я уже сама хочу домой!

— Нет, Терри, — его голос стал стальным. — Ты должна уехать сейчас. Но не домой. Найми лодку. И доберись до Бокас-дель-Торо.

— Что? Где это?.. — я еле успела спросить.

— Панама, — быстро пояснил папа. — Отправляйся прямиком туда. Там будет… спокойнее. И, да, Терри, ничего с собой не бери. Ни вещей, ни документов. Всё оставь. Я всё организую. У меня там есть связи. И никому не говори, куда и когда уезжаешь. Ни охране, ни друзьям. Никому. Постарайся исчезнуть. Мы встретимся там через пару дней. Обещаю.

— Но… папа... — голос сорвался на шёпот.

— Всё будет хорошо. Просто доверься мне.

Я затихла. Пересохшими губами попыталась задать ещё один вопрос:

— А Эва? Что с Эвой?.. Мы её больше не ищем?..

Ужас, холодный, липкий, впился мне под рёбра. Может, в этом и заключалась тайна, которую я не знала...

— Я займусь этим сам. Ты же просто сделай, как я прошу. Пожалуйста.

— Да... — прошептала я.

Связь оборвалась.

Я долго смотрела на телефон, не веря в произошедшее. Потом перевела взгляд на Рикки. Похоже, пора было прощаться. И не то чтобы мне было тяжело — мы просто классно проводили время. Но сейчас это казалось чем-то безнадёжно далёким.

Чёрт…

Сердце колотилось, словно загнанная птица. Папа не шутил. Всё было серьёзно. Исчезновение Эвы больше не выглядело подростковой выходкой. Всё стало мрачным, тяжёлым, удушающим.

Уехать… Прямо сейчас… В Панаму… Не предупредив никого…

Что, чёрт возьми, здесь происходит?!..

Я вышла на палубу, чтобы развеять мысли. Очень кстати поднялся лёгкий бриз с залива, а небо заволокло тяжёлыми облаками — жара наконец-то отступила даже в этот обычно жаркий полдень.

Устроившись в шезлонге с книгой, я пыталась погрузиться в чтение. Но внутри всё бурлило и жгло, словно где-то глубоко в душе клекотал потревоженный ястреб. Вместо букв перед глазами снова и снова всплывал образ Алехандро. В животе будто скручивалась тугая пружина, причиняя почти физическую боль.

Я прикрыла глаза и позволила воспоминаниям накрыть меня. Я чувствовала дыхание Алехандро, его прикосновения — подчинялась ему без борьбы, без попыток вырваться. Его голос звучал внутри меня так же ясно, как любимая песня в безветренную ночь. И всё же тогда, когда мои воспоминания дошли до того момента, как рука Герреро сжимала холодное лезвие, нацеленное на моё горло, в позвоночник вонзился ледяной ужас…

Тяжёлый спазм сковал мою шею в ту же секунду, когда я вдруг ощутила что-то острое и беспощадное, холодно прижатое к коже под подбородком. Не в воспоминаниях, а наяву.

— Сука... — зашипел у самого уха женский голос.

Я резко распахнула глаза — и осознала окончательно: кошмар о ножe у горла стал реальностью.

Книга выпала из моих рук.

Фрида стояла за моей спиной. Я не видела её лица, но исходившая от неё ярость заполняла пространство между нами, как ядовитый дым. Нож, зажатый в её правой руке, болезненно вдавливался в мою шею. Левой рукой Фрида вцепилась в мои волосы, заставляя наклонить голову назад. Я боялась даже моргнуть.

— Ты, дрянь... — шипела Фрида, с каждым словом всё сильнее раня мою кожу сталью, — посягнула на то, что тебе не принадлежит.

— О чём ты?.. — прошептала я, едва дыша.

— Об Алехандро Герреро, идиотка! — почти выкрикнула она.

Из-под лезвия на моей шее начали сочиться капли крови, горячие, словно слёзы гнева. Фрида дрожала всей кожей. Она хотела меня убить — и в этот момент я больше не сомневалась в этом.

— Но он тебе не принадлежит... Никому не принадлежит… Ни тебе, ни мне… — пробормотала я, почти неосознанно.

— Заткнись! — закричала она. — Алехандро — мой! Только мой!

— Фрида, пожалуйста... Иы всё неправильно поняла...

— Мне плевать, что ты там мямлишь! — Фрида плакала, истерично и беспомощно. Слёзы текли по её лицу, однако нож в её руке лишь сильнее врезался в мою плоть. Она ненавидела меня так, как могут ненавидеть только в аду.

— Вставай! — завизжала она. — Вставай и прыгай за борт!

— Фрида, умоляю... — голос мой дрожал вместе с телом.

— Прыгай! Может, Иуда сегодня не отвернётся от тебя... Может, тебе повезёт, и тебя сожрут не сразу! А не прыгнешь — вскрою тебе горло прямо здесь! — рыдала она. — Прыгай, мразь!

Я медленно поднялась на ноги, едва удерживая равновесие. Фрида не ослабляла хватки. Мы двинулись вперёд: я — к краю палубы, она — за мной, как тень с лезвием.

Шаг. Ещё шаг...

Где же Матео? Почему его нет рядом?! И Себастьян уехал... И Алехандро тоже нет…

Похоже, никто меня не защитит.

Всё вокруг, даже густой влажный воздух залива, казалось, давило, словно тяжелый камень на грудь. Фрида шла за мной неотступно. В её дрожащем дыхании слышалась безумная решимость.

— Послушай, пожалуйста, — тихо заговорила я, подходя к ограждению. — Между мной и Алехандро ничего нет. Я клянусь...

— Врёшь! — закричала Фрида, срываясь на истерику. — Я видела, как он смотрит на тебя! С тех пор, как ты тут появилась, он отвернулся от меня! Он меня больше не замечает! Всё из-за тебя! Но ничего... Он быстро обо мне вспомнит, когда ты исчезнешь!

— Фрида... это безумие…

— Какая же ты тупая! — захохотала она, страшно и хрипло. — Что Алехандро мог найти в такой убогой белой шлюшке, как ты?! Как же я ненавижу тебя!

И тут Фрида резко толкнула меня в спину. Я пошатнулась, почти вылетев за борт. Нож на мгновение оторвался от моей кожи, и я смогла снова вздохнуть — хотя бы один глоток воздуха.

Я обернулась. Наши взгляды встретились.

Даже мимолётной жалости не теплилось в глазах Фриды. Только чёрная, всепоглощающая ненависть. Словно я смотрела в пасть ягуара перед тем, как он сомкнёт челюсти.

— Ты совершаешь ошибку, Фрида, — попыталась я вразумить её. — Моя смерть не сделает тебя счастливой...

— Моя единственная ошибка, — проговорила она спокойно, почти ласково, — это что я не убила тебя сразу. Когда Алехандро ещё думал, что ты — Тереза Мартинес. Я тогда пожалела тебя. Пожалела! Как же я была глупа... — Фрида издевательски ухмыльнулась. — Я всё-таки слишком добрая. Видишь, даже сейчас даю тебе шанс выжить. Прыгай сама. Вдруг повезёт, и ты не сразу пойдёшь ко дну. А не прыгнешь — я тебе помогу. Только тогда ты полетишь с перерезанным горлом сразу на корм акулам.

И она шагнула ближе.

— Отвернись, — металлическим, мёртвым тоном приказала Фрида.

Я поняла: больше никаких слов между нами не будет. Мне не достучаться до её сердца, затянутого ненавистью.

Фрида толкнула меня в спину.

— Прыгай! — её истерический крик оглушил меня.

Я судорожно вцепилась пальцами в перила. Внизу, в каких-то нескольких метрах, бирюзовые волны мягко, но угрожающе бились о борт ослепительно-белой яхты. Я неплохо плавала, но сколько бы смогла продержаться в открытом море?..

— Прыгай, Иуда бы тебя побрал!

Холодный металл клинка уткнулся мне между лопаток. Ещё секунда — и острие вспороло бы кожу.

Но вдруг резкий визг прорезал воздух. Я инстинктивно подалась вперёд, спасаясь от опасности, но тут же сильная рука схватила меня за талию, не давая упасть за борт.

Снова визг — пронзительный, отчаянный.

Прежде чем я осознала происходящее, чьи-то крепкие руки стиснули моё тело, прижали к себе с такой свирепой силой, что стало больно... Но в ту же секунду страх отступил. Я была в безопасности.

Безопасность...

Вскинула взгляд.

Где-то рядом продолжала визжать Фрида. Я слышала её яростное чертыханье, ругань, угрозы. Но всё моё существо сосредоточилось на человеке, державшем меня в своих объятиях.

Алехандро. Алехандро Герреро.

Он был здесь. Он спас меня.

— Ты в порядке? — спросил он хрипло, глядя так, будто видел только меня одну. Его глаза опустились к моей шее. — Она тебя ранила...

Это был уже не вопрос. Это был рык зверя, сорвавшегося с цепи.

— Алехандро... — выдохнула я, не понимая, что хочу сказать.

Но Герреро уже отвёл от меня взгляд. Теперь он смотрел на Фриду, которую держали двое мужчин из Del Iudas Negro. В чёрных одеждах, с татуированными лицами без эмоций, они удерживали её. Фрида билась и визжала, но силы покинули её — перед этими людьми она была ничтожна.

Алехандро произнёс жёстко и мрачно:

— Pagarás con sangre. Que Iudas vea todo (* — «Ты заплатишь кровью. Пусть Иуда будет свидетелем», прим. авт.).

И в ту же секунду Фрида закричала, извиваясь, словно в неё вонзили нож.

Двое hijos de Judas поволокли её к краю палубы.

— Алехандро, что они делают?! — закричала я, уже догадываясь, что последует дальше.

— То, что она хотела сделать с тобой, — холодно ответил он.

— Нет! Нет! Прошу тебя! — я вцепилась в воротник его рубашки, заставляя посмотреть на меня. — Не убивай её! Пожалуйста!

— Эва... — его голос сорвался. — Так нельзя. Так неправильно...

— Пожалуйста! Она... она просто обезумела от боли! Пощади её, Алехандро!

Мужчины уже приподняли Фриду над перилами.

Герреро взмахнул рукой. Они замерли. Затем Фриду вновь опустили на палубу.

— В трюм, — скомандовал Алехандро.

И девушку тотчас потащили прочь.

Я прижалась лбом к его груди, наконец чувствуя, что могу свободно дышать.

— Спасибо... Она не заслуживает смерти...

— Она предала меня, — глухо ответил Алехандро. — А за предательство у нас плата одна — смерть. Iudas ve, Iudas da.

Он приподнял моё лицо за подбородок, заставляя снова смотреть в его глаза. Бездонные, завораживающие, чёрные, как ночное небо над пустыней Сонора.

— Пойдём, — коротко сказал он. — Нужно обработать твою рану.

— Всего лишь царапина... — тихо возразила я.

— Пойдём, — повторил он строже и потянул меня за собой.

Мы оказались в его каюте. Алехандро быстро принёс аптечку и аккуратно занялся моей шеей. Его движения были осторожны, почти нежны, и я ловила каждое его прикосновение. Боль исчезла — его руки лечили лучше всяких лекарств.

Потом Алехандро осмотрел мои ноги, намазал чем-то холодным, но перебинтовывать не стал.

— Уже почти затянулось, — объяснил он. — И на шее тоже шрама не останется.

— Мне всё равно, будут ли шрамы, — шепнула я.

Алехандро взглянул на меня строго, без улыбки.

— Фрида хотела убить тебя, — повторил он.

— Я знаю.

— Почему ты не позволила мне убить её?

Я замялась. Потом нашла в себе силы:

— Потому что она любит тебя. И эта любовь свела её с ума.

Алехандро резко выпрямился.

— Это не любовь, — отрезал он. — Любовь не рождает ненависть. Фрида не любит меня. И никогда не любила.

Он отвернулся к окну. Мексиканское солнце окрасило его силуэт в золото.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что я её не люблю, — произнёс он глухо.

— И что? Любовь не всегда взаимна... Ты не любишь, а она умирает без тебя...

— Так пусть бы умерла окончательно! — взревел Алехандро, резко поворачиваясь.

Я вздрогнула от его ярости, но не отвела глаз.

— Ты не такой, — спокойно сказала я. — Ты не жестокий. Это лишь маска, Алехандро. Внутри ты...

— Ты меня не знаешь! — рявкнул он. — Никто не знает! Никто для вас всех! Никто, ясно?!

Он ждал ответа. Я молчала.

— Зачем тогда спас меня? — прошептала я. — Если ты так желаешь быть монстром... Почему тогда заботишься обо мне?

Алехандро бросил аптечку на пол. В следующую секунду он оказался рядом, снова заключив меня в объятия. Его руки были словно кандалы: властные, горячие, неотступные.

— Замолчи, — приказал он.

Я видела в его глазах не зверя — человека. Раненого, яростного, потерянного.

— Не замолчу, — прошептала я. — Если бы ты хотел моего молчания — ты бы дал мне умереть.

Его зрачки расширились. Он притянул меня ещё ближе.

— Замолчи, Эва, — прошептал он снова. Но теперь — нежно, с отчаянной мольбой.

Его губы были в сантиметре от моих. Его дыхание обжигало мне щёки.

В висках у меня грохотал пульс. Я замолчала.

Но не потому, что Алехандро приказал. А потому, что нам больше не было нужды в словах. Мы оба всё поняли без них.

Чувство невероятного притяжения полностью захватило меня. Оно было таким сильным, всепоглощающим, безапелляционным, что мне оставалось лишь подчиниться ему, окунуться в это пламя с головой.

И в ту секунду Алехандро тоже словно бы изменился. Но в то же время — я увидела его наконец таким, какой он был на самом деле: жестоким и властным, нежным и ранимым, расчётливым и непоколебимым, честным и справедливым. В нём уживались противоположности, которые странным образом не противоречили друг другу, а лишь усиливали, делая его тем самым мужчиной, рядом с которым все остальные казались просто тенями.

Я ничего больше не могла сделать. И не хотела. Все отговорки рассыпались в прах.

Алехандро накрыл мои губы своим поцелуем. Я закрыла глаза и растворилась в этом чувстве — без остатка, словно меня унесла буря. Его сильные руки держали меня так крепко, что я не сомневалась: здесь, в этих объятиях, я в безопасности. Его запах — терпкий, горячий, густой — окутал меня, как дым костра.

И мне этого хотелось. Хотелось быть пойманной, принадлежать ему — его губам, его рукам, его дикому сердцу. Стать заложницей этих чувств и больше не сопротивляться им.

Пальцы Алехандро в моих волосах, дорожки поцелуев вдоль линии моего подбородка…

Я обнимала его, изучая каждую твердую мышцу на его шее и плечах, задыхаясь от нового для меня ощущения счастья. Счастья, о котором прежде даже не мечтала.

Да как я могла мечтать о таком?.. Всего неделю назад меня похитил этот хищник — Алехандро Герреро, глава самого свирепого картеля Мексики, Del Iudas Negro. И только он, только он один умудрился сжечь все мои страхи, заменить их безудержным, безоглядным влечением.

Он повалил меня на кровать, действуя с той же страстью, что и дикий зверь, слишком долго томившийся в клетке. Я была готова отдать ему всё, всё, что он попросит, но...

— Алехандро… подожди, — прохрипела я, остановив безумный вихрь между нами.

— Что не так?.. — насторожился он, сжав мои запястья. В его взгляде была тревога, непонимание.

Да и я сама едва понимала, что происходит. Всё это казалось сном, чудесным, ярким, невообразимо настоящим. А ведь я думала, что подобное бывает только в книгах...

Я сходила с ума. И всё же...

— Мне нужно сказать тебе… — голос предательски дрожал. — Я не знаю, важно ли это для тебя...

Алехандро нахмурился:

— Для меня важно всё, что касается тебя, Эва. Говори.

Я зажмурилась, собравшись с духом, и призналась:

— У меня никогда не было... мужчин.

Он на мгновение замер. Его густые ресницы опустились, затем Алехандро выдохнул с такой силой, что мне захотелось спрятать лицо на его груди.

— Gracias por decírmelo (* — «Спасибо, что сказала», прим. авт.), — произнёс он и провёл ладонью по моему лицу. Его пальцы были тёплыми, осторожными.

— Ты... ты разочарован? — спросила я, не осмеливаясь поднять взгляд.

Но он только покачал головой.

— Нет. Наоборот, я рад, — в его голосе звучала искренняя нежность.

Я опешила:

— Рад?..

— Да, — Алехандро позволил себе легкую, совсем мальчишескую улыбку. — Если ты говоришь правду...

— Я всегда говорю тебе правду, — серьёзно ответила я.

— Lo sé, — кивнул он, поглаживая мои волосы. — Просто... Я бы никогда не подумал, что у такой красивой женщины, как ты, не было мужчин. Это странно. Тебя ведь, наверное, осаждали ухажёры?

— Ну, не то что бы... — я попыталась улыбнуться, чтобы скрыть смущение. — Бывали попытки... Я даже встречалась с одним парнем.

Алехандро напрягся:

— Как его зовут?

— Зачем тебе это знать? — насторожилась я.

— Чтобы найти и убить, — произнёс он с таким серьёзным лицом, что меня прошиб холодный пот.

Я замерла от ужаса. И тут Алехандро вдруг… расхохотался.

— Dios mío… — выдохнула я, и тоже рассмеялась, поняв, что это была всего лишь шутка. — Ещё немного — и я бы поверила.

Он, наконец, успокоился, снова провёл пальцами по моим волосам, нежно притянул меня ближе. Его губы коснулись моей шеи, обходя стороной свежую рану.

— Я хочу тебя, — прошептал он, и в его голосе слышалась неутолимая страсть. — Всю. Навсегда.

Закрыв глаза, я отдалась потоку чувств, который накрыл меня, стоило его губам прикоснуться к моей коже.

— И я… — мой голос был слабым эхом, но зато шёл от самой глубины души.

Я понимала, что говорю. Понимала с такой силой, какой не знала раньше. И могла бы повторить это снова и снова, до бесконечности:

— Алехандро...

— Мы можем остановиться в любой момент, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась борьба. Сдерживать себя ему было трудно.

— Нет. Не надо. Не останавливайся, — прошептала я с удивительной лёгкостью.

У меня внутри будто рухнули все преграды. И в то же время всё наконец встало на свои места. Странное, непривычное чувство — совсем не похоть, не вожделение, ничего подобного даже близко. Хотя я желал эту женщину. Без сомнений желал, с самой первой секунды её появления на борту своей яхты. Просто боялся себе признаться в этом. До этой секунды.

Как ни парадоксально, именно Фрида заставила меня всё осознать. Сегодня, когда я своими глазами увидел, что Евангелине угрожает опасность, меня будто молнией ударило: я не допущу её смерти. Ни за что. Я не хочу, не хочу её потерять.

Эва — первая в моей жизни, кто пробился к моему сердцу. К сердцу, которое я сжёг заживо вместе с после чудовищной расправы над моей семьёй. С тех пор был уверен, что мёртв внутри. Но оказалось — где-то глубоко в пепле моего сердца всё ещё тлела искра, и Евангелина сумела разжечь её снова.

Мне хотелось не просто обладать ей. Мне хотелось слиться с ней целиком, украсть её не только у всей земли, но и у самого времени, у самой жизни.

— Алехандро… — её шёпот звучал меж поцелуями, сводя меня с ума.

Я поклялся остановиться, если она попросит. Но в глубине души знал: едва ли смогу. Сейчас ничто, кроме её воли, не могло встать между мной и ней.

И кроме телефонного звонка.

Он раздался в самый неподходящий момент. Выругавшись сквозь зубы, я схватил телефон, чтобы просто сбросить вызов. Но что-то остановило меня — и я снял трубку.

— Алло, — голос звучал натянуто.

Я сел на край кровати, неохотно отстраняясь от Евангелины. Внутри всё бешено протестовало.

— Джет не прилетел, — услышал я.

И тут же внутри всё оборвалось.

— Что это значит? — спросил я резко.

— Он даже не вылетал в Канкун, — пояснил голос одного из hijos de Judas, которых я отправил проверять ситуацию.

— Вы проверили другие рейсы?

— Проверили. Похоже, Мартинес передумал…

Я надавил пальцами на висок. Проклятье.

Что случилось? Почему? Как он догадался? Его служба безопасности заподозрила что-то? Или Мартинес просто испугался?

— Алехандро, — окликнул меня голос. — Есть ещё кое-что.

Интонация заставила меня напрячься ещё сильнее.

— Что? — коротко бросил я.

— Мы засекли в аэропорту Себастьяна.

— ¿Qué chingados?! (* — «Какого чёрта?!», прим. авт.) — взревел я. — Себастьян же уехал…

И тут я осёкся. Куда он, чёрт побери, уехал? Сказал, что по делам на пару часов... Но с тех пор его никто не видел.

Я всё ещё не решил, кого первым накажу за произошедшее с Евангелиной — Себастьяна или Матео. Оба должны были её охранять. Ради её безопасности. Хотя даже я не мог предвидеть, что Фрида выкинет такое.

— Он был в аэропорту, — упрямо повторил голос. — Никакой ошибки. Мы его видели. Это был Себастьян.

Я замолчал. Что Себастьян там делал? И почему он ничего не сказал?

Ответ мог знать только один человек...

— Алехандро? Будут ещё распоряжения?

— Пока нет, — отрезал я и сбросил вызов.

Несколько минут сидел, молча уставившись в пустоту, в голове клубились чёрные мысли.

— Что-то случилось? — тихо спросила Евангелина.

Я обернулся. Так мне хотелось побыть с ней, увидеть её, что я даже вернулся раньше на яхту. И так быстро, так безжалостно всё прерывалось.

— Ничего серьёзного, — буркнул я и отвернулся, скрывая ложь.

Евангелина села рядом, обняла меня. Я колебался, а потом притянул её к себе, уткнулся лицом в её нежные белые волосы, вдохнул их запах. И стало немного легче. Не до конца. Не полностью. Но клокочущая ярость немного сбавила обороту.

— Хочешь побыть один? — спросила она мягко.

— Нет. Останься.

— Хорошо.

Мы просидели так ещё долго — просто обнявшись, в молчании.

Когда принесли ужин, мы ели почти в полной тишине. И я был благодарен Еванелине за это. Без дополнительных пояснений она поняла, что лучше не говорить ничего. А Фрида так и не научилась чувствовать подобные вещи…

Фрида…

Я и не заметил, как сжал вилку настолько сильно, что побелели костяшки пальцев. Евангелина нежно накрыла мою руку своей. Я медленно выдохнул.

— Давай я поставлю музыку, — предложила она.

Я кивнул. Она ушла в каюту, и вскоре оттуда зазвучала лёгкая мелодия фортепиано — неспешная, словно дыхание после бури. Вернувшись, Евангелина снова села рядом.

— Спасибо, — сказал я тихо.

— Не за что, — скомкано улыбнулась она. — Можно я кое о чём попрошу?

— Конечно. Всё, что угодно.

— Помилуй Фриду.

— Что? — я не поверил ушам. — О чём ты?

— Алехандро, — с той же мягкостью продолжила она. — Я знаю, что ты считаешь, она заслуживает жестокого наказания, даже смерти. Может, она и впрямь виновата. Но, прошу, не убивай её.

— Фрида сидит в трюме, — прорычал я. — И будет сидеть, пока не сдохнет.

— Я тоже сидела там, — неожиданно резко сказала Эва. — И никому не пожелаю такой участи.

— И что ты предлагаешь? Выпустить её? Подарить ей ствол и патроны в придачу? Чтобы в следующий раз добила тебя?..

Я вскипел. Метнул вилку в сторону — она с грохотом упала на палубу. Вскочил и ушёл на террасу. Спустя некоторое время Евангелина подошла. Осторожно, как будто боясь потревожить меня, обняла сзади, со спины. В теле сразу разлилось тепло, но я сделал вид, что ничего не замечаю.

— Она уже наказана, — прошептала Евангелина.

— Чем это?

— Твоей нелюбовью…

Я медленно повернулся и встретился с ней взглядом. В её глазах было столько чистого, искреннего сочувствия… Столько, сколько я видел лишь однажды, в глазах той самой женщины, память о которой я хранил на дне души — в глазах моей матери, Марии.

Совпадение это или нет, но Эва тоже носила имя той же святой. И в образе Евангелины-Марии я снова и снова видел отражение моей мамы.

Я покачал головой, чувствуя, как нежность разливается по венам. Даже сопротивляясь этому, так и не сумел искоренить из себя это чувство.

— Ты слишком добрая.

— В мире, где так много боли, невозможно быть слишком доброй, Алехандро, — ответила Эва. — Добро — это крупицы золота на весах, где преобладает зло.

Я невольно улыбнулся. Обнял её крепче. Поцеловал.

Долго, медленно, глубоко, пока голова не закружилась от нехватки воздуха. И даже тогда не захотел останавливаться.

Белые стены. Белые потолки. Кафельный пол. И тишина. Та самая тишина, что бьёт куда больнее любой пули. Та, что медленно, мучительно выжигает изнутри всё живое.

Невыносимо.

Невыносимо ждать. Невыносимо быть связанным по рукам и ногам собственным бессилием. Невыносимо жить, не зная, что будет дальше. Я бы, наверное, уже сломался, если бы не уцепился изо всех сил за единственную ниточку надежды. Невесомую, почти призрачную. Но всё-таки настоящую.

С силой зажмурив глаза, я долго не решался заговорить. Слова застревали в горле, словно мелкие острые камешки. Наконец я справился с этим комком.

— Доктор сказал, что ты можешь меня слышать, — выговорил осторожно и тихо, положив свою ладонь на холодную неподвижную руку Сабрины. — Если это правда... Прости меня. За всё. Прости. Я виноват…

Слёзы саднили глаза, но я заставил себя моргать реже. Стараясь держать дыхание ровным, хотя лёгкие будто обернули колючей проволокой. Если где-то в этом мире и была справедливость, меня она обходила стороной, словно прокажённого.

Я выбрал не ту женщину в жёны. Любовь в Пенелопе так и не стала той любовью, что проникает в самое сердце, обволакивает душу. Зато именно такой любовью полюбил ту, которая никогда не могла быть рядом открыто, не скрываясь, не прячась по углам. И стал отцом девочки, которую её мать не имела права называть дочерью. И потом снова стал отцом — только для того, чтобы отказаться от своего ребёнка с самого начала.

Неправильно. Всё было неправильно с самого начала. Я поступил неправильно с каждой из своих любимых женщин. И теперь я терял их всех. Одну за другой.

Сначала исчезновение Эвы. Потом — взрыв в пригороде Монтеррея, в котором я чуть было не потерял навсегда Сабрину. А теперь…

Я закрыл глаза с такой ненавистью, болью и сожалением, будто хотел раствориться в этой темноте.

— Ты поправишься, — сказал я, сам не понимая, уговариваю ли Сабрину или себя самого. — Ты справишься. Я нашёл лучших врачей во всей Калифорнии. Они сделают невозможное. Клянусь тебе, Сабрина…

Но истина была безжалостной: никаких обещаний врачи не давали. Одни только туманные фразы, за которыми не имелось ничего, кроме отчаянного бессилия. Само по себе чудо, что Сабрина ещё дышала, пусть и с помощью аппарата искусственного дыхания.

Водитель погиб мгновенно. Бомба была заложена прямо под капотом. Если бы Сабрина сидела спереди, я не сидел бы сейчас здесь, не держал бы её за руку, не молился бы за неё. А если бы я пошёл вместе с ней, как планировал, не послушал бы её, возможно, и меня бы уже не было в живых.

Сабрина спасла меня. Ценой собственного здоровья, жизни и счастья. Всегда спасала...

— Ты меня спасла, — прошептал я, сжимая её пальцы так осторожно, будто они могли рассыпаться в пыль. — Пенни всё рассказала. Перед смертью. Прости меня... За всё...

Этой ночью мне позвонили из частной клиники, куда Пенелопа уехала на очередной курс лечения, чтобы оправиться после всех потрясений. Пенни ушла из жизни. Покончила с собой, оставив письмо, в котором признавалась: покушение было её заказом. Она заплатила за это убийство. Хотела расправиться со мной и Сабриной. Понимала, что рано или поздно моя охрана докопалась бы до правды. И она не смогла бы жить дальше, зная, что осталась совершенно одна. Пенни узнала правду, и это добило её. Окончательно.

Она всегда была хрупкой, как фарфоровая статуэтка. И в конце концов треснула — разлетелась на осколки. Реальность предстала перед голой и жестокой: Терри ей неродная дочь, а у меня уже много лет другая любимая женщина. И эта женщина подарила мне двух прекрасных дочерей, а Пенни так и не сумела стать матерью никому. Но хуже всего, наверное, стало окончательное осознание того, что наш брак, как был, так и остался договорным.

Да, за годы, прожитие вместе, между нами появилась какая-то привязанность. Но любви там не было. Никогда. По крайней мере, с моей стороны. Я любил только одну женщину — Сабрину. Мою Сабрину. Мать моих дочерей. Двух таких разных, но одинаково родных.

И всё же я скорбел. Скорбел по-настоящему. Пенни была частью моей жизни. Я заботился о ней. И я её не уберёг.

Не уберёг обеих женщин, что любили меня.

Теперь одна из них лежала на холодном столе в морге, а другая — здесь, в палате, где реанимационные аппараты делали за неё каждый вдох. И я не мог себя простить.

— Ты говорила мне, — пробормотал я, — что в этой истории мы оба виноваты. Но нет, Сабрина. Виноват только я. Один я. Я не знаю, как всё исправить. Пенни не вернуть. И для Терри всё это не пройдёт бесследно. А где Эва, не знаю до сих пор...

Я вздохнул, тяжело, почти срываясь на рыдание.

Терри… Она не знала. Ещё не знала, что той женщины, которую она считала матерью, больше нет. И также не знала, что её настоящая, кровная мать сейчас борется за жизнь, а отец сидит тут, раздавленный собственным бессилием.

Но я расскажу. Я объясню. Я попрошу прощения. Тереза имеет право знать правду. Как и Эва. Если я найду её…

Нет — когда я найду её.

Потому что я найду. Клянусь всеми святыми, клянусь собственной жизнью. Я найду Евангелину. Она жива. Я знаю, что она жива. Иначе нет на свете никакого бога, если он позволит умереть моему маленькому ангелу…

Я больше не мог сдерживаться. Слёзы текли по щекам сами, без контроля. Я хотел остаться здесь навсегда, просто держать Сабрину за руку, шептать ей слова любви и молиться, чтобы хоть кто-то там, наверху, меня услышал.

Но я должен был идти. Меня ждал самолёт в Панаму. Терри уже успела добраться в Бокас-дель-Торо на частной лодке. Сейчас она была одна, напуганная, ничего непонимающая. Но, даже если она сама ещё не до конца осознаёт, чего именно боится, — её страх был вполне оправдан.

Я знал, что все события связаны между собой нитями, натянутыми туго, до скрипа, до треска. И я разорву их. Одну за другой. Чтобы спасти своих дочерей. И женщину, которую любил всю свою жизнь.

— Нет! Нет! Прошу тебя, Алехандро! Прошу! — Фрида визжала и рвалась, пока её вытаскивали из трюма и тащили волоком по палубе. Она сопротивлялась изо всех сил, истошно вопила, и её мольбы резали слух, словно лезвием.

Но я непоколебим непоколебим в своём решении.

— Алехандро, mi amor! Заклинаю тебя всеми святыми!..

Святые?.. Для меня их давно не существовало. Если и были когда-то, то они отвернулись от меня давным-давно. Одна лишь женщина смогла растопить лёд в моей груди. Евангелина…

Она стояла рядом, сжимая кулаки и отворачивая лицо, чтобы не видеть всей этой жестокой сцены. Слёзы блестели в её глазах, но Эва молчала, стискивая зубы до боли.

— Прошу тебя, Алехандро! Клянусь, я всё исправлю! Дай мне шанс! Дай!!!

Фрида вырывалась из рук моих людей, её лицо было искажено страданием и безумием. Казалось, что дьяволы, о которых пугают детей, давно нашли себе место на этой земле. Ад был здесь, на этой палубе. Разворачивался во всём своём смердящем ужасе.

И я наконец осознал, насколько глубоко я позволил злу проникнуть в мою жизнь. Насколько коварны могли быть те, кто клялся мне в любви и верности.

Фриду кое-как связали. Она продолжала стонать и выкрикивать что-то нечленораздельное. Даже Себастьян, видавший смерти и пытки, едва выдерживал это зрелище.

Он прибыл ночью на яхту, но разговор с ним я отложил — сначала нужно было закончить с Фридой. Прощание с ней проходило на глазах у всей команды.

— Алехандро!.. — выла она, пока один из охранников не всунул ей кляп в рот.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами несчастной.

— Скажи спасибо, что осталась жива, — холодно бросил я.

Фрида посмотрела на меня глазами, полными такой ненависти, что стало ясно: жизни ей не хочется. Но смерть — слишком лёгкое наказание для предательства. Пусть живёт.

Её усадили в моторную лодку, и через несколько минут она отправилась в обратный путь — в Пуэрто-Вальярта. Там Фриду передадут её семье. Я дал ей немного наличных и документы. Всё остальное больше меня не касалось.

Когда лодка скрылась за горизонтом, я почувствовал, как чья-то тёплая ладонь сжала моё плечо. Я обернулся и встретился взглядом с Эвой.

— Спасибо, — прошептала она. — Надеюсь, со временем она найдёт свой путь…

— Сомневаюсь, — вмешался Себастьян, всё ещё смотря туда, где исчезла лодка. — Она будет искать способы отомстить. — Пусть ищет, — бросил я резко. — Это уже не мои заботы. У меня своих проблем хватает.

Я перевёл взгляд на брата. Что-то в нём не давало мне покоя.

— В чём дело, Алехандро? — нахмурился он.

— Это я хотел бы узнать у тебя, брат.

Его глаза чуть дрогнули, взгляд метнулся к Эве, затем снова ко мне.

— Я ничего не понимаю, — пробормотал он.

— Даю тебе время подумать, — сказал я, стоя спокойно, но каждую клеточку тела в этот момент пронзало жестокими разрядами тока.

Вокруг нас мгновенно образовалась цепь вооружённых бойцов. Себастьян оказался в ловушке.

— Если у тебя есть вопросы, задавай их прямо, — огрызнулся он. — Я не привык к недомолвкам.

— Где ты был вчера ночью? — спросил я, нарочито спокойно.

Себастьян метал в меня молнии глазами, но я оставался непоколебим. Присутствие Эвы придавало мне такую внутреннюю прочность, какую я нечасто ощущал.

— Я уезжал по личным делам. Ты же знал, что меня не будет! — закипал Себастьян.

— Какие именно дела?

— Я был у врача, понятно?! Мне нужно было показаться врачу!

— У какого врача? Где?

— Это моё личное дело! — заорал он.

— Нет. Это моё дело. Всё, что касается членов Del Iudas Negro — моё дело. Особенно тех, кому я доверяю свою жизнь. И если их жизням что-то грозит, я тоже обязан это знать.

— Со мной всё в порядке! Ложная тревога!

— Тогда почему бы тебе не назвать имя врача? Адрес клиники?

— Ты мне не веришь?! — зашипел Себастьян. — Да кто ты такой, чтобы подозревать меня?! Ты сам возвращаешься уезжаешь и без предупреждения!

Я шагнул вперёд, так что наши лица оказались почти вплотную.

— Для чего тебе нужно было моё отсутствие на борту, Себастьян? — процедил я.

Он инстинктивно отступил на полшага, и этого было достаточно, чтобы окончательно утвердиться в моих подозрениях.

— Я этого не говорил, — быстро оправдался брат, но уже неуверенно.

— Ты врёшь. И я это вижу.

Я вытащил из-за пояса пистолет и без колебаний приставил ствол к его лбу. Оцепление вмиг выхватило оружие. Себастьян рванулся к своему, но не успел.

Иуда видит. Иуда даёт.

Но Себастьяну сейчас Иуда не дал бы даже надежды.

Я едва сдержала крик, когда всё на палубе резко переменилось за какие-то доли секунды — Себастьян оказался под дулом пистолета.

Я трезво понимала: Алехандро не шутил. Он мог внешне сохранять мёртвое спокойствие, но внутри был сжат в пружину, готовую сорваться в любой миг. Ему и так стоило огромных усилий оставить Фриду в живых. А теперь я видела — кровь всё-таки будет пролита. Это читалось в его тёмных глазах, в том, как напрягались его плечи.

Не раздумывая, я бросилась между братьями, загораживая собой Себастьяна.

— Эва, отойди! — резко приказал Алехандро.

— Нет! Ты не должен этого делать! — возразила я, глядя ему прямо в глаза.

— Евангелина… — услышала я сзади дрожащий голос Себастьяна. — Прошу тебя. Не вмешивайся.

— Нет, — упрямо повторила я, оставаясь стоять перед ним.

Теперь оружие было направлено прямо на меня, и я увидела, как у Алехандро дрожат пальцы.

— Уйди, mujer, — голос его стал холодным, будто лезвие ножа. — Это не твоё дело. Это мужской разговор.

— Тогда разговаривайте как мужчины! Без угроз! Без крови! Это не игра, это человеческая жизнь. Жизнь твоего брата.

— Он мне больше не hermano, — отрезал Алехандро. — Он — traidor. Он обманул меня. Играл в какие-то свои грязные игры за моей спиной, ослушался моего приказа. А его отсутствие едва не стоило жизни тебе, Эва.

— Эва, — снова позвал Себастьян, едва слышно, — пожалуйста...

Он боялся за меня. Боялся, что снова не сможет меня защитить. Я знала, он и понятия не имел о том, что собиралась устроить Фрида. Никто этого не знал, никто не был виноват в её выходке. Себастьян лишь хотел забрать меня отсюда, подальше от этой жестокости. Он наверняка что-то готовил для нашего побега. Но не успел.

— Алехандро, — заговорила я, собирая все силы в голосе, — это из-за меня.

— ¿Qué?.. — дуло дрогнуло в его руке. — О чём ты говоришь?

— Вчера Себастьян уехал... по моей просьбе.

За моей спиной раздался сдавленный стон — Себастьян злобно выругался.

Но мои слова сработали. Алехандро медленно опустил пистолет.

— Объясни, Эва. Немедленно, — потребовал он.

— Я попросила Себастьяна съездить в город... Мне нужны были книги на английском, — я сглотнула, стараясь говорить уверенно. — Он долго искал. Потому и вернулся поздно. И без книг.

— ¿Libros? — недоверчиво переспросил Алехандро, зыркнув на брата. — Это не объясняет, что ты делал в аэропорту.

— Может, там книжные магазины есть? — попыталась выкрутиться я.

— Calla, Ева. — резко прервал меня Алехандро и снова обратился к брату: — Si es verdad... почему ты сразу не сказал мне?

— У меня были ещё дела... — упрямо ответил Себастьян. — Я не хотел загружать тебя пустяками.

Алехандро молчал несколько секунд. Потом убрал пистолет за пояс.

— Я чую ложь. — сказал он тихо. — И тебе повезло, что у Евангелины такое доброе сердце. Иначе ты бы уже лежал в крови. Но знай: с этого момента ты под арестом.

Он сделал короткий знак, и люди из Del Iudas Negro схватили Себастьяна. Его увели прочь, скорее всего, туда же, где до этого держали Фриду. И где ещё совсем недавно держали меня.

Но, по крайней мере, сегодня никто не умер. И это было уже немалым утешением.

После всего пережитого мне хотелось просто немного отдышаться. Я направилась к джакузи, установленному на корме яхты. Матео, которому тоже явно досталось от Алехандро за случившееся, теперь не отходил от меня ни на шаг. Но я убедила его оставить меня одну. Он нехотя согласился, только оставил на столике рядом вазу с клубникой и высокий стакан лимонада с лаймом и мятой.

Я закрыла глаза, наслаждаясь тёплым воздухом и нежными брызгами. И тут я увидела Алехандро.

Он шёл ко мне — в одних тёмных плавках, лёгкий ветер играл его короткими волосами. Его тело... Чёрт, я едва не задохнулась от вида его мускулистой фигуры, увитой татуировками. Он был словно живое воплощение всей той силы и страсти, что я чувствовала к нему.

Вчера между нами почти всё случилось. Почти. Но обстоятельства разрушили этот момент. И, может быть, к лучшему — я была ещё слишком шокирована, измучена и напугана.

А сейчас...

Сейчас я осознавала всё. Свой выбор. Свой путь. Свою новую... жизнь? Я отдала своё сердце наследнику Del Iudas Negro. Без страха. Без остатка. Без надежды вернуть его обратно.

Да, мы были разными. Я — из другой культуры, другой веры, другого мира. Но что-то внутри нас совпало. Что-то большее, чем расы и страны.

Музыка. Музыка наших душ. Музыка сплотила нас, связав теснее уз крови.

При каждом взгляде Алехандро моё сердце начинало петь. Я ловила глазами все его движения, каждый вздох, каждый мускулистый изгиб на его теле. Я собирала эти воспоминания, как самые драгоценные сокровища.

Герреро медленно подошёл ближе.

Я замирала от счастья и неверия — неужели это происходит наяву?

— ¿Puedo acompañarte? — спросил он с лёгкой улыбкой.

— Конечно, — ответила я почти шёпотом.

Алехандро погрузился в воду и одним движением утянул меня в свои объятия. Его поцелуй накрыл меня, как буря, и я растворилась в нём без остатка. В тот момент вокруг не существовало ничего: ни океана, ни палубы, ни неба.

Только он и я. Только наша музыка.

— О чём ты думаешь? — негромко спросил Алехандро.

Я устроилась у него на плече, позволив себе закрыть глаза и раствориться в ощущении его близости. Рядом с ним я словно выпадала из реальности, погружаясь в мир, где существовали только мы вдвоём. Поэтому, отвечая, я сказала абсолютную правду:

— О тебе... и обо мне.

— И что же именно? — голос Алехандро прозвучал мягко, но требовательно.

— Честно?

— Siempre.

Я вздохнула глубоко, словно набираясь сил.

— Иногда я чувствую радость... А иногда страх. Я не знаю, что ждёт нас впереди.

— Никто не знает своего mañana (* — «завтра», прим. авт.), — тихо отозвался Алехандро. — Но я постараюсь сделать всё, чтобы для тебя твоё завтра было светлым.

Я немного поколебалась, прежде чем задать самый тяжёлый для себя вопрос:

— Алехандро... я ещё увижу свою маму?

Его лицо мгновенно потемнело. Я знала, что этим вопросом я снова ранила его. Но не могла иначе — мама оставалась для меня единственным родным человеком на всём свете.

— Прости, — торопливо добавила я, чувствуя себя виноватой. — Просто... кроме неё, у меня никого нет. Точнее, не было. Теперь есть ты. И я боюсь...

— Чего ты боишься? — его тёмные глаза пристально смотрели в мои.

Я сглотнула и начала выговаривать слова, словно пробираясь через густую чащу:

— Боюсь, что... может быть... ты окажешься не таким...

— Не таким — каким? — его голос стал тверже.

— Что ты можешь меня предать... — наконец выдохнула я.

На лице Алехандро появилась опасная тень.

— Я больше всего на свете ценю верность, — сказал он, поддевая мой подбородок сильными пальцами и заставляя снова встретиться взглядами. — И, если ты вошла в мою жизнь, значит, вошла в Familia de la Sangre. Теперь ты часть семьи, часть меня, Эва. И я останусь тебе верным до самого своего конца. Поняла?

Я кивнула, но в памяти снова всплыли утренние события: Фрида, царапающая палубу ногтями, её истеричные крики о пощаде. Алехандро пощадил её — ради меня. Но я ясно осознавала: в другом случае он бы не задумывался ни на секунду.

— Фрида... — прошептала я. — Она ведь тоже была частью твоей жизни.

— Нет, — отрезал Алехандро резко, отворачиваясь, как будто прикоснувшись к грязи. — Она никогда не была частью моей жизни. Фрида была подарком.

— Подарком? — я не поверила своим ушам. — Как такое вообще возможно?

— Она была проституткой в борделе моего дяди Диего Герреро. Он подарил мне её, когда я попросил выкупить девушку, — пояснил он. — Но дядя просто передал её мне. Бесплатно. Как игрушку.

Слова застревали у меня в горле. Себастьян вскользь упоминал, что положение Фриды не совсем такое, как мне рисовалось раньше. Но чтобы всё было именно так... Теперь же я поняла всю правду. Фрида оказалась простой вещью, товаром, без права голоса и без будущего.

— Давай оставим её в прошлом, — сказал Алехандро, снова поворачиваясь ко мне. — Она вернётся домой и, возможно, найдёт для себя новую дорогу. Я вычеркнул её из своей жизни без сожалений, — он задержал на мне долгий взгляд. — И ты, Эва... никогда не думай, что между вами может быть хоть что-то общее. Фрида для меня не значила ничего.

— А я?.. — мой голос дрожал от страха услышать нежеланную правду.

Алехандро медленно наклонился ко мне и, не отводя глаз, ответил:

— А ты — всё для меня. Если понадобится, я отдам за тебя свою жизнь.

— Надеюсь, что не понадобится, — прошептала я.

— Я тоже надеюсь, — улыбнулся он, его пальцы обхватили мою шею, нежно, но властно.

Мне не было больно, но жест был полон напоминания: его сила, его воля — всё это было по-прежнему здесь и останутся непоколебимы. Алехандро не угрожал мне. Он лишь давал понять: несмотря на всё тепло, с которым он отныне относился ко мне, его природа осталась прежней. Свирепой. Беспощадной к предательству.

Я так и осталась для него заложнице. Только теперь добровольной. Но выйти из этого плена уже не смогу никогда.

— Я не собираюсь предавать тебя, Алехандро, — сказала я искренне. — Но я и вправду не Фрида. Я не могу бросить свою маму ради тебя. Пожалуйста, подумай, что чувствовала бы твоя мать, если бы ты исчез без следа.

Алехандро отпустил мою шею и глубоко вздохнул.

— Я подумаю, как решить этот вопрос, — ответил он после паузы. — Но сейчас это не главное.

— Можно мне хотя бы отправить ей сообщение? Пожалуйста...

Мгновения тянулись вечностью. Но в конце концов он кивнул.

— Bien (* — «Хорошо», прим. авт.).

Я вскрикнула от радости, не в силах сдержать себя, бросилась ему на шею, зацеловывая его лицо.

— Спасибо! Спасибо! Спасибо! — шептала я, обнимая его всем телом.

Алехандро улыбался, прижимая меня к себе крепче. Его губы нашли мои, и снова весь мир исчез, оставив нас вдвоём.

— Знаешь, чего я хочу больше всего? — прошептал он, когда мы смогли наконец отдышаться.

— Могу предположить... — игриво ответила я, заливаясь румянцем.

Он тихо рассмеялся:

— Ну... это тоже, — его глаза сверкнули озорным огоньком. — Но прежде всего я хочу побыть с тобой вдвоём. Только мы. Без дел, без людей, без проблем. Ты понимаешь?

— Конечно, — счастливо улыбнулась я. — Я тоже этого очень хочу.

— Тогда так и будет.

Алехандро сжал мою ладонь и поцеловал её так нежно, что по моей спине пробежали сотни мурашек.

— Когда? — спросила я шёпотом.

Он задумался, взгляд его стал серьёзным.

— Как только решу одну проблему, мы уедем. Обещаю. И тогда... — он вдохнул, будто собираясь с духом, — тогда всё случится между нами. Согласна?

— Да, — прошептала я. — Да, это прекрасно.

Я крепче прижалась к нему, боясь отпустить, боясь очнуться и понять, что всё это — только сон. Но он был реальностью. Моей новой реальностью. Реальностью, в которой меня любил свирепый хищник картеля Del Iudas Negro.

«Iudas ve, Iudas da,» — вспомнилось мне.

Иуда видит. Иуда даёт.

А мне он дал самое ценное — моего Алехандро Герреро.

Утром я проснулась с удивительным ощущением лёгкости. Казалось, произошедшие со мной перемены затронули каждую клеточку души, наполнив тело невиданной прежде энергией. Я не понимала, что именно со мной происходило. Никогда раньше я не испытывала ничего подобного. Будто внутри щёлкнул невидимый переключатель, и я поднялась на недостижимую ранее высоту.

И всё же тревога полностью не ушла. Её еле уловимое эхо продолжало звучать где-то в глубине сердца, не позволяя обрести полный покой.

О чём я беспокоилась?.. О многом.

Я не могла перестать думать о маме. Не могла выбросить из памяти вчерашнюю сцену с Фридой. Не могла легко относиться к тому, что Алехандро приказал посадить Себастьяна под замок, и между братьями, некогда близкими, пробежала глубокая трещина.

Все эти мысли, подобно щепкам в океане, беспорядочно плавали в моей голове, не позволяя сосредоточиться только на одном человеке — на Алехандро. А ведь именно его лицо стояло перед моими глазами каждую секунду.

Позавтракав с ним на террасе, мы тепло попрощались — он уезжал решать дела картеля Del Iudas Negro, но пообещал вернуться к ужину. Расставание даже на несколько часов уже давалось мне с трудом. Без него окружающий мир казался серым и опасным. Но рядом с Алехандро я ощущала себя защищённой.

— Вернусь самое позднее к вечеру, mi vida (* — «моя жизнь», одно из самых тёплых и откровенных признаний для любимой женщины в испаноговорящем мире, прим. авт.), — сказал Алехандро, поднимаясь из-за стола.

Он обнял меня, и я вновь погрузилась в обволакивающий запах его тела — смесь терпкого рома, обжигающей текилы, дублёной кожи, табачного дыма и какого-то дикого, мужского аромата, в котором слышались пустыня, кровь и свобода.

— Я буду ждать, — прошептала, нежно проведя пальцами по вытатуированным чёрным линиям, украшавшим шею моего возлюбленного.

Он поцеловал меня долгим, насыщенным чувственностью поцелуем. Но момент расставания всё-таки настал. Когда Алехандро покинул террасу, я осталась сидеть в кресле, убаюканная мечтами о будущем. О том, как мы уедем куда-то далеко — только он и я, без забот, крови и боли.

Мурашки от сладких грёз пробежали по моей коже, заставив улыбнуться.

— Эва, можно убирать со стола? — раздался голос Матео.

Я вздрогнула, не сразу осознав его присутствие.

— Что?.. А, нет. Я ещё допиваю кофе.

— Claro, — почтительно кивнул Матео, чуть удивлённый моим отказом.

Я выдавила натянутую улыбку. Матео всё ещё стоял рядом, словно чего-то ждал.

— Можно… можно я немного побуду одна? — попросила я.

— Como quiera. Я поблизости, если что-то понадобится.

— Нет, правда, Матео. Мне просто нужно немного времени наедине с собой. Отдохни. Я, возможно, пойду в свою комнату или поплаваю в бассейне. Я здесь уже всё знаю. Со мной всё будет в порядке. Серьёзно. Не переживай.

Матео нехотя кивнул. Очевидно, Алехандро крепко взял его в оборот после недавнего инцидента, и теперь Матео был готов не сводить глаз с моей персоны днём и ночью.

Кое-как уговорив его оставить меня в покое, я быстро собрала остатки завтрака — два круассана и зелёное яблоко — аккуратно упаковав их в бумажный свёрток, чтобы не привлекать внимания. На цыпочках подошла к выходу из каюты Алехандро и осторожно выглянула в коридор. Матео действительно ушёл. Отлично.

Теперь оставалось только тихо спуститься на нижнюю палубу и пройти несколько метров до цели. Маршрут был коротким, но я всё равно чувствовала себя как агент под прикрытием.

Вскоре я увидела нужную мне дверь в полу — тяжёлую, ведущую в трюм. В идеале её должны были охранять, но парень, приставленный к ней, дремал в тени, устроившись на ворохе старых канатов. Ничего удивительного: день обещал быть адски жарким, а работа у него была скучной.

Я тихонько приподняла крышку люка и ступила на крутые деревянные ступени.

Воспоминания тут же хлынули на меня: как меня тащили вниз в ту самую ночь, когда я впервые оказалась во власти картеля Del Iudas Negro. Как я боялась за свою жизнь, за свою честь, за свою душу. Я поморщилась, будто снова ощущая ту бессильную ярость и страх. Но тут же заставила себя встряхнуться. Сейчас всё было иначе. Я была другой. Я принадлежала Алехандро.

И я сама выбрала спуститься в этот трюм.

— Эва?.. — раздался знакомый грубый голос в темноте.

— Тс-с-с! — я поспешно приложила палец к губам и скользнула по половым доскам, стараясь не издать ни звука.

В сыром, затхлом трюме стояла удушливая смесь запахов пыли, сырости и животного страха, оставшегося от бывших здесь пленников. Я с трудом различила фигуру Себастьяна в тяжёлом полумраке, которую освещала единственная подвешенная к потолку лампа, дававшая немного света.

Его руки были скованы ржавыми наручниками, цепь которых приколотили в доски пола. Он мог передвигаться лишь в крошечном радиусе, не больше метра. Даже со мной тогда обошлись мягче — мне хотя бы позволяли вставать и двигаться.

— Что ты здесь делаешь? — голос его прозвучал хрипло, словно обожжённый песком.

— Тише, — я шепнула и быстро достала из-за пазухи свёрток, разворачивая его на полу.

Запах свежеиспечённого хлеба, пусть даже остывшего, мгновенно наполнил сырой воздух. Я протянула Себастьяну круассаны.

Он смотрел на меня настороженно, с недоверием, в котором плескались голод и гордость. Только спустя долгую минуту, не сводя напряжённого взгляда с моего лица, он взял мой подарок, откусил и начал быстро жевать.

Я достала из-за пояса бутылку украденной воды, её стекло было ещё прохладным на ощупь. Отвинтив крышку, я протянула её Себастьяну. Он взял её с тяжёлым молчанием, сделал несколько больших, жадных глотков, и только тогда в его плечах будто бы что-то обмякло.

— Зачем ты это сделала? — хрипло спросил он.

— Алехандро морит своих пленников голодом, — ответила я. — Я слишком хорошо знаю, каково это — лежать в темноте, в страхе, в одиночестве... без воды и еды.

— Я не о том, — губы Себастьяна скривились в горькой усмешке. — Зачем ты соврала Алехандро? Я ведь не искал для тебя никаких чёртовых книг. Ты даже не знала, где я был.

— Алехандро тоже не знал, — мягко сказала я.

— Именно. И потому хотел меня убить. Я бы на его месте сделал то же самое.

Он резко отвернулся, и слабый свет качнувшейся лампы очертил резкие, словно высеченные из камня линии его профиля.

— Я поступила так, как подсказала совесть, — продолжила я. — Чтобы не случилось братоубийства.

— А какая тебе разница? — спросил Себастьян холодно, будто швыряя в меня эти слова.

— Мне есть разница, — ответила я с твёрдостью, которую сама в себе не ожидала.

Повисло тяжелое молчание. Где-то вдалеке капала вода, отбивая глухую мерную дробь. Себастьян сделал ещё несколько глотков, но упорно не смотрел на меня.

Я всё ещё пыталась понять его. Себастьян оставался для меня тайной, куда большей, чем его брат Алехандро. Но я не желала ему боли и страданий. Сейчас мне было его по-настоящему жаль.

— Какая ирония... — глухо усмехнулся Себастьян. — Сначала я приходил к тебе в этот гроб... Теперь мы поменялись местами.

— Ты ненавидишь меня за это? — осторожно спросила я.

— Что?.. — его глаза вспыхнули в полумраке, словно угли. — Не смей так думать. Я в долгу перед тобой. Я дал клятву, что освобожу тебя. И я сдержу её. Ценой своей жизни, если потребуется.

Он подскочил, побросав всё — и воду, и недоеденную выпечку. Его ладони резко сомкнулись на моём лице. Кожа на руках Себастьяна была горячей, натянутой от напряжения. Пальцы врезались в мои скулы, больно, но я не сопротивлялась.

— Слышишь меня? — прошипел он, прижимая меня ближе. — Я больше никогда тебя не оставлю. Никогда. Никогда!

Он не ждал ответа. Себастьян накрыл мои губы поцелуем — горячим, требовательным, диким, как хищник, лишённый свободы. Его жажда была по-настоящему звериной.

Я снова испугалась. Но теперь страх был другим — страх перед тем, что меня начинает затягивать в эту бездну. Моё сердце стучало, сбиваясь с ритма. Я чувствовала жар, исходивший от Себастьяна, силу его рук, слышала, как тяжело он дышит.

И всё же, собравшись, я отступила, вырываясь из его хватки.

— Прекрати, — шёпотом попросила я, голос мой дрожал.

— Что?.. — он смотрел на меня, как раненый зверь.

Я молчала, но по моему взгляду он всё понял.

— Ты... солгала мне?.. Ты… Ты теперь с Алехандро, да? Всё-таки легла под него?

— Нет, — резко оборвала я, но тут же смягчилась. — Но вчера... Фрида хотела меня убить. Алехандро успел. Он спас меня.

— И ты... стала его? — голос Себастьяна едва не сорвался на крик.

— Нет, это… Всё не так, как ты думаешь.

Он коротко, зло хохотнул. В этом звуке было всё: отчаяние, злоба, унижение.

— Конечно... Как всегда, — процедил Себастьян. — И снова всё достаётся Алехандро. Del Iudas Negro... власть... и ты, — он обернулся ко мне, его взгляд был почти безумен. — Всё из-за каких-то часов опоздания?..

— Эти часы могли стоить мне жизни, — едва слышно сказала я.

— Только поэтому? — зло прищурился он.

— Нет, — выдохнула я. — Просто так сложилось.

— Ты обещала... — он склонил голову, словно скрывая боль. — Ты обещала не достаться ему...

— Прости.

Я видела, как в его душе рвётся что-то большое, чёрное, как ночь.

— Нет, Эва, — прошептал Себастьян, опуская голову ещё ниже. — Это ты прости. Это я виноват. Я должен был действовать раньше. А теперь поздно. Ты с ним…

От обиды он пнул мыском ботинка стоявшую на полу бутылку воды. Остатки жидкости расплескались, стекло загремело, отлетая прочь. Себастьян сжал себе виски руками, словно их изнутри разрывало на части.

— Мы не спали, — зачем-то уточнила я.

Может, потому что это было правдой. А может, потому что знала, насколько El Cazador был важен именно этот пункт наших отношений с его братом.

— Ты врёшь, — прорычал Себастьян.

— Нет, — настояла я на своём.

Несомненно, он заметил ту твёрдость, с которой я убеждала его. Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком в воду.

— Я поговорю с Алехандро, — произнесла я, чувствуя, что молчание затянулось, а мне уже пора было поскорее уходить отсюда. — Возможно, он послушает меня. Мне удалось уговорить его пощадить Фриду. Может, и с тобой он…

— Ни за что! — рявкнул Себастьян. — Не смей. Не смей за меня просить, слышишь? Я сам выберусь. И сам заберу тебя, как обещал. Я не бросаюсь словами, muñeca. Iudas ve, Iudas da. Ты уедешь со мной. Клянусь, por la sombra del Iudas, я тебя не подведу.

— А если я не захочу? — голос мой был еле слышен.

Себастьян молчал долго. А потом поднял на меня взгляд, в котором полыхала несломленная воля.

— Я дам тебе выбор, — медленно проговорил он. — Я дам тебе то, чего Алехандро никогда не сделает. Он не привык ни с кем считаться. Он El Heredero. Он привык, что всё и всегда подчиняется его власти. Но я другой, muñeca. Мой путь был гораздо суровее, и я знаю цену чужой воле. Я закалён. Я сильнее, чем мой брат. И я не силой, а поступками получу тебя, Эва. Ты останешься со мной по собственному желанию.

— А если нет?.. — прошептала я, чувствуя, как сердце колет острее с каждым ударом. — Если я хочу быть с Алехандро?

Себастьян шагнул ближе, его дыхание обжигало мою кожу.

— Ты забудешь его. Забудешь, как страшный сон. Я покажу тебе иную жизнь. Настоящую жизнь. Без принуждения. Без страха. Я докажу, что достоин тебя куда больше.

Он снова потянулся ко мне, но я отошла, не дав снова себя коснуться. Однако Себастьян не воспринял мои действия как отказ. Скорее для него это стало вызовом:

— Доверься мне, Эва, — повторил он на прощание. — Скоро всё изменится.

Я рассеяно кивнула, а затем торопливо ушла, покуда охранник ещё не очнулся после своей сиесты на канатах.

— Алло?.. — голос моего племянника в трубке звучал спокойно, чертовски спокойно. А вот я сам был уже в шаге от того, чтобы сорваться. — Алехандро, я требую объяснений.

— Каких, tío? — лениво переспросил он.

— Каких? — я едва не раздавил телефон в руке от бешенства. — Где Себастьян? Что происходит?

— Это твой сын. Лучше ты расскажи мне, где он и чем занимается.

— Он находится под твоим контролем! Ты за него отвечаешь, не я! Потому ещё раз спрашиваю: где Себастьян?! Почему он не отвечает на звонки?!

— Видимо, загулял где-то на побережье, — равнодушно протянул Алехандро.

— Что значит «загулял»?!

— Очень просто, tío. Он сказал, что у него свои дела, и ушёл. С тех пор я его не видел.

— И ты не собираешься его искать?! — я с трудом сдерживал ярость.

— Себастьян — adulto. И не просто так он один из Hijos de Judas. Ему ничто не угрожает.

— Нам всегда что-то угрожает, ¡Puta madre! — рявкнул я, не сдержавшись. — Ты обязан найти моего сына! Это приказ!

— Сейчас есть дела поважнее, дяд, — холодно бросил Алехандро, и я почувствовал, как у меня по спине пробежал холодный пот. — Но я дам распоряжение своим людям. Пусть заодно поищут.

— Какие дела могут быть важнее?!

— На своей земле я не обязан отчитываться тебе за каждую мелочь, tío.

— Пропажа Себастьяна — не мелочь!

— Ты прав, Диего, — его голос был всё таким же холодным. — Себастьян — мой hombre. И я за него отвечаю. Но, напомню, он такой же воин Del Iudas Negro, как и все мы. Я обязан заботиться обо всех.

Я сжал кулаки, чтобы вновь не выругаться вслух. Силой воли заставил себя говорить спокойно:

— Ты слышал мой приказ.

И тут голос Алехандро изменился. Нейтральные слова были обрамлены льдом угрозы:

— Я всегда выполнял твои приказы, дядя Диего, с того момента, как ты взял на себя обязанности временного главы после внезапной смерти моего отца Виктора. И ещё пятнадцать дней я продолжу соблюдать этот порядок. Но только пока не уверен, что ты ведёшь себя чисто.

— Что ты хочешь этим сказать, Алехандро? — я не поверил своим ушам. Его наглость была просто непостижима.

— Я не люблю намёков, — ответил он с подчеркнутым спокойствием.

— Тогда говори прямо! — взорвался я.

— Я уже всё сказал. Buen día, tío.

— Подожди! — мой окрик остановил его.

Алехандро не повесил трубку, но ничего и не ответил. На другом конце соединения воцарилась тишина. Алехандро ждал. Я тоже молчал, сжимая зубы. Как же мне хотелось выложить ему всё, что я думал о нём! Но телефон бы скорее взорвался, чем выдержал поток моих проклятий.

Всё началось с того, что Виктор отправил его учиться в Нью-Йорк. Я ещё тогда говорил брату: дурная идея. Но Виктор никогда не слушал меня. И вот результат: мальчишка вырос, надушенный американским духом, и теперь возомнил себя долбанным продвинутым гринго!

Но, несмотря ни на что, я по-своему любил племянника. Половину детства он провёл у меня в доме, как и мой Себастьян — у Виктора. Они были неразлучны. И только я понимал: эта дружба может обернуться трагедией. Особенно учитывая, что мой Себастьян гораздо лучше подходил на роль главы Del Iudas Negro. Однако судьба раскидала карты иначе.

Пятнадцать дней… И Алехандро Герреро станет самым молодым лидером Del Iudas Negro за всю историю картеля. Пятнадцать дней…

— Я слушаю тебя, tío, — первым не выдержал он.

— Если через сутки я не получу вестей от Себастьяна, я введу своих людей на твою территорию. Ты понял меня?

— Понял, tío, — спокойно ответил Алехандро. — А если через сутки я узнаю, что Себастьян нарушил клятву и пошёл против меня, нам с тобой предстоит другой, очень серьёзный разговор.

— Iudas ve, Iudas da, — я процедил сквозь зубы.

— Iudas ve, Iudas da, tío, — повторил Алехандро.

Связь оборвалась. Я ещё несколько минут сидел с телефоном в руках, слушая в трубке пустоту. Нет, мне не послышалось. Алехандро наконец показал свои когти. И пусть он всё ещё выглядел как избалованный мальчишка, но теперь я видел: он готов к бою.

Я швырнул телефон на стол и медленно повернулся к дивану. Там, завернувшись в полотенце, сидела Фрида.

— Может, ты ещё что-то хочешь мне рассказать? — спросил я, не глядя на неё.

Она сжалась, как мокрая собака.

— Нет, señor, — залепетала она. — Я уже всё рассказала.

— И ты утверждаешь, что Себастьян был на яхте в день твоего изгнания?

Фрида захлюпала носом, сдерживая рыдания:

— Был! И даже не защитил меня!..

— Он тебе ничем не обязан. И тем более не обязан тебя защищать, — осадил я девчонку, и она тотчас стихла.

Затем Фрида встала и неторопливо подобралась ко мне на цыпочках. Я почувствовал её робкие прикосновения на своих плечах — она начала массировать их, в попытке задобрить меня.

— Señor... — её голос стал похож на шёпот ветра. — Я слышала, Себастьян плохо обращался с этой девкой... с Евангелиной...

— Опять ты заводишь эту шарманку, — прорычал я.

Вся эта история была дурная. Происходящее вокруг этой Евангелины Райт уже начинало сильно вонять. Меня взбесило, что Алехандро вздумал самовольничать. Но это сейчас не настолько бесило. Вот только Фрида буквально помешалась на этой девке — все уши мне прозвенела.

— Заткнись, — велел я. — И, если не можешь, чем занять свой рот, используй его для других, более полезных вещей.

Фрида опустилась на колени передо мной, отшвырнув в сторону полотенце. Я закрыл глаза, наслаждаясь моментом короткой передышки. На сей раз глупая девка быстро послушалась и поняла, что от неё требуется. Десять минут удовольствия в её исполнении, пожалуй, стоили того, чтобы потерпеть присутствие Фриды со всеми её идиоскими закидонами.

— Но я всё-таки должна сказать, señor... — запричитала она, когда я уже застёгивал ширинку после эротической паузы. — Мне кажется, я знаю, почему Себастьян не отвечает на звонки...

— Ну? — я лениво открыл глаза.

— Думаю... эта сука... эта американская дрянь... она потребовала у Алехандро наказать Себастьяна.

— Что?.. — я сначала удивился, а потом захохотал. — Ты, оказывается, совсем идиотка, Фрида! Чтобы мужчина из Familia de la Sangre, Hijo de Judas, слушал какую-то белобрысую гринго?! Как тебе это вообще в голову пришло?!

— Но это правда! — всхлипнула Фрида. — Я клянусь, señor! Она стояла там, когда меня выкидывали с яхты! И улыбалась! Это была её идея!

Я перестал смеяться. Посмотрел на неё внимательнее.

— Ты хочешь сказать, — задумчиво произнёс я, — что Евангелина Райт могла стравить Алехандро и Себастьяна?

— Sí, señor! Она управляет Алехандро. Она его околдовала! Por la sombra del Iudas! (* — «Клянусь тенью Иуды!», прим. авт.). Она ведьма! Она его держит за яйца! Он забыл обо всех ради неё!

— Значит, ты не настолько уж хороша, как я думал, когда подарил тебя Алехандро, раз сама не смогла околдовать мужика так, чтобы он на других баб не засматривался, — усмехнулся я и оттолкнул её прочь ногой от своего кресла. — Ты должна была присматривать за ним, тупая ты сука. Держать между своих ног, чтобы он не совался, куда не следует. А теперь что? Блеешь мне о белой потаскухе и жалуешься, что тебя вышвырнули? Так тебе и надо, дура.

Я снова её пнул, на этот раз посильнее. Фрида шарахнулась в испуге, забилась в угол и захныкала. Тошно было глядеть на это малиновое убожество.

— Принеси мне кофе, — приказал ей, чтобы она ненадолго скрылась с моих глаз. — Живее, Фрида. Хоть это ты сможешь сделать нормально?

— Sí, señor, — пролепетала она, поднялась на ноги и, дрожа, поплелась исполнять веленное.

— Алехандро! — Евангелина вырвалась на палубу, глаза её метались безумно.

Матео едва успел схватить её за руку, не дав подбежать ближе. Я обжёг парня взглядом, и он сразу понял, что нужно делать.

— Эва, пожалуйста, пойдём! Здесь тебе нельзя находиться! — умолял он, пытаясь увести её назад.

— Нет! Нет! — с отчаянным плачем она вырывалась, а Матео, видно, боялся причинить ей боль, потому хватал неумело. — Алехандро, не делай этого!

— Уведите её в каюту, — приказал я и кивнул Николасу, стоявшему рядом.

Тот шагнул к ней — и тут же получил звонкую пощёчину. Разумеется, ударить её в ответ Нико не мог: за такое у нас отрубают руку. Но он ловко и без лишней грубости скрутил кричащую девушку.

— Алехандро, посмотри на меня! — потребовала Евангелина.

Я невольно встретился с её глазами. Слёзы, страх, бешенство — всё это бушевало в её взгляде.

— Это тебя не касается, — стараясь говорить мягко, но твёрдо, заявил я. — Иди в каюту, Эва. Прошу тебя.

— Пока ты будешь убивать собственного брата?!

На коленях передо мной стоял Себастьян, закованный в наручники, изломанный, но не сломленный. Тони уже подготовил всё, чтобы «убедительно» попросить моего брата рассказать правду.

— Если я обещаю, что он останется жив, ты успокоишься? — спросил я.

— Нет! — выкрикнула она.

— Эва! — вдруг прохрипел Себастьян.

За это Тони тут же врезал ему в живот. Брат скрючился от боли, но не упал. Снова поднял голову:

— Евангелина!..

Ещё один удар оборвал его крик.

— Тебе не стыдно звать на помощь женщину? — спросил я, вкладывая в голос всю злость и презрение.

— Я не хочу... — прохрипел Себастьян.

— Чего ты не хочешь?

— Чтобы она... видела... — он с трудом поднял голову. — Эва, уходи... Пожалуйста.

Тони снова врезал ему по лицу. Евангелина закричала, но я в который раз велел Николасу и Матео увести её. В конце концов, они справились.

Я должен был изначально закрыть Эву в её каюте. Но, вернувшись, нашёл её спящей. И не подумал, что она может почувствовать, что я решу ночью дожать Себастьяна. Но она почувствовала...

Её доброта разрывала мне сердце. Её страх — заставлял дрожать самые тёмные уголки моей души. Однако я понимал: Евангелина видела уже достаточно. Ей не нужно знать больше. Теперь она была со мной. Моей. А значит, её встреча с моим миром — неизбежна.

Отец тоже пытался оградить маму от реальности Del Iudas Negro. Но даже он не смог держать свою любимую женщину в полном неведении. Семья — это семья. Приходится жертвовать ради неё... А иногда — и ею.

Передо мной корчился от боли мой брат. Кровный. Хоть и двоюродный, но ставший мне ближе, чем многие. И я готовился ломать его, как ломают только чужаков. Мне и вправду было бы легче всадить ему пулю в голову, чем терпеть это зрелище. Но я обязан был исполнить свой долг до конца. Научиться быть жестоким. Даже к тем, кто мне дорог. Потому что Закон Familia de la Sangre — превыше всего.

— Где ты был, Себастьян? — снова и снова спрашивал я.

Брат молчал. Лицо его оставалось странно пустым, как у человека, который уже всё потерял. А значит — ему было, что скрывать.

Я дал сигнал Тони. Тот вытащил из бочки с горячими углями раскалённую кочергу. Красное железо легло на спину Себастьяна. Запах жжёной плоти мгновенно наполнил палубу. Крик Себастьяна вспорол тишину, как нож.

От его крика внутри меня что-то оборвалось. Я едва устоял, чтобы не отвернуться. Но я — Алехандро Герреро, наследник Iudas Negro. И я не имел права на слабость.

Потому снаружи остался непоколебимым.

— Где был, Себастьян? — снова спросил я.

Молчание.

Тони выжидал моего следующего сигнала. А я не хотел его давать. Не хотел.

Я заметил, как Тони с кочергой настороженно посмотрел на меня.

— Себастьян, — сказал я, — будет только хуже.

— Хуже уже некуда, — прохрипел брат.

— Ещё как есть. И мы оба этого не хотим.

Себастьян поднял на меня ненавидящие, чёрные от злости глаза.

— Ты никогда не знал, чего я хочу. И не узнаешь.

— Тогда скажи сейчас.

— И что будет? Всё равно убьёшь меня.

— Значит, ты признаёшь, что нарушил предал клятву, предал Familia de la Sangre?

— И не раз, — с жестокой ухмылкой ответил он, обнажив окровавленные зубы. — И не раз — по твоему приказу. Предавал. Убивал. Похищал. По твоему приказу, Heredero.

— Я спрашиваю не об этом. Где ты был без моего ведома? Что ты задумал? Говори.

Молчание. Издевательское. Наглое. Молчание, которое вынуждало меня продолжать пытки. Себастьян задыхался от боли, но продолжал молчать.

Я уже понимал: войны не избежать. Можно было бы ждать ещё пятнадцать дней до моего официального вступления в роль главы Del Iudas Negro. Тогда у меня было бы больше людей. Но сейчас — сейчас почти все силы были в руках Диего Герреро.

А он дал мне только сутки, чтобы найти Себастьяна. Сутки, чтобы предъявить доказательства его измены. Иначе — война.

Если только сам Диего не был в этом замешан... А это было очень вероятно.

Себастьян был человеком чести. Он присягал не только мне, но и был верным сыном своего отца. Я не верил, что его могла перекупить какая-нибудь чужекровная банда или группировка. Но я не хотел верить, что мой собственный дядя мог использовать своего сына против меня.

Как бы то ни было, похоже, Себастьян выбрал сторону. И это была не моя сторона. Пытка должна была продолжиться. Это был наш ад — и мы оба в нём горели.

Тони занёс кочергу. Ещё немного — и он скривится сам, не выдержит зрелища. А я приготовил подать знак к следующей порции пыток….

Но тут на палубе появился Николас.

— Алехандро, — произнёс он, прерывая пытку, — мне только что доложили...

— Терезу нашли?! — резко спросил я.

— Её отца.

— Что?.. — я замер.

— Андреа Мартинес. Через шесть часов он приземлится в Бокас-дель-Торо.

— Как такое возможно?! — я почти закричал.

— Только что поступила информация о брони. Регулярный рейс из Панама-Сити, самый обычный, но имя совпадает и данные паспорта тоже.

— Это ошибка. Должна быть ошибка.

— Нет, — отрезал Николас. — Это точно он. Через шесть часов он будет в Панаме.

Шесть часов. Меньше, чем нужно, чтобы перевернуть всё.

Я почувствовал, как в груди нарастает холодный страх. Иуда видит. Иуда даёт. Алехандро Герреро примет его дар — или погибнет.

— Матео! Матео, открой немедленно! — я срывала голос, колотя в дверь своей каюты, надеясь, что мой преданный телохранитель, которого я почти уже начала считать другом, всё-таки услышит меня. — Ну пожалуйста, Матео!

— Прости, Эва. Я не могу, — донёсся его глухой голос с другой стороны.

Может, ему и правда было жаль. Но приказ Алехандро Матео ослушаться не мог.

Вдруг до моих ушей донёсся странный, незнакомый шум. Сначала я не поняла, что это. Но через секунду сердце у меня сжалось.

Мотор. На яхте завёлся двигатель.

— Матео, что происходит?! Мы уплываем?! — закричала я, чувствуя, как страх впивается в спину ледяными когтями.

Ответа не последовало. Тишина. И, кажется, чьи-то шаги. Кто-то подошёл к двери. Замок лязгнул, и я отступила назад.

В каюту вошёл Алехандро. Молча взглянул на меня — коротко, быстро — потом закрыл за собой дверь. Хотел приблизиться, но я не позволила.

— Почему ты ещё не спишь? — спросил он так обыденно, будто мы были заурядной парой, беседующей о пустяках.

— Что с Себастьяном? — я проигнорировала его вопрос.

— Жив, как и обещал, — ответил Алехандро, слишком спокойно.

— Это не ответ.

— Я первым задал вопрос, — его голос налился свинцом. — Ты обязана отвечать.

— Я тебе ничем не обязана, — твёрдо произнесла я.

Алехандро в одно движение сократил расстояние между нами. Как хищник, настигший свою добычу. Бежать было некуда. Его взгляд приковал меня к полу сильнее любых цепей.

— Ты обязана мне жизнью, — произнёс он тихо, но каждая его фраза звенела как выстрел. — Если бы не я, Фрида выбросила бы тебя в море.

— Если бы не ты, я бы вообще не узнала о существовании Фриды, — я постаралась, чтобы голос мой не дрожал.

Дерзость. Безрассудная, смертельная дерзость. Алехандро стоял, стиснув зубы, бешено сверкая глазами.

— Ты слишком много думаешь о других и слишком мало — о себе, — наконец произнёс он с каким-то странным оттенком в голосе: сожалением? Отвращением? Я не разобрала.

— Это называется сострадание, — сказала я мягче и положила ладони на его напряжённые плечи.

Алехандро усмехнулся, словно я только что поведала ему самую нелепую шутку:

— В моём мире это ругательство.

— Алехандро, — я заставила его вновь посмотреть на меня. — То, что случилось с твоей семьёй, ужасно. Но это не оправдание. Нельзя при малейшем подозрении измываться над живыми людьми.

— Себастьян что-то скрывает. Я в этом не сомневаюсь, — отрезал он.

— Он сказал тебе, в чём именно его вина?

— Нет. Он молчит.

— Тогда, может, ему просто нечего говорить?

Алехандро склонил голову набок, глядя на меня почти нежно, как смотрят на ребёнка, верящего в сказки. Коснулся моих волос — лёгким движением пальцев у виска. Как будто хотел успокоить меня. Или себя.

Я пыталась разобраться: что же такого мог натворить Себастьян? И, конечно, первое, что пришло в голову — мой побег. Возможно, он действительно помогал мне, даже если я ничего об этом не знала.

И если это так… Если это из-за меня...

— Где сейчас Себастьян? — спросила я.

Улыбка исчезла с лица Алехандро, сменившись суровой, тяжёлой тенью:

— Что за забота тебе о моём брате?

— Возможно, потому что он — твой брат? А может, потому что я ненавижу, когда издеваются над невинным человеком? — ответила с вызовом.

— А может, всё дело в том, что он тебе нравится? — слова Алехандро ударили меня сильнее пощёчины.

— Что?.. — я растерялась и сделала шаг назад.

Однако Герреро схватил меня за локоть, не давая отступить.

— Себастьян ещё в самом начале попросил у меня отдать тебя ему, когда ты станешь мне не нужна, — спокойно, почти равнодушно проговорил он. — Тогда я думал, что ты Тереза. Мне было всё равно. Но теперь... — он скривил губы в злой усмешке. — Теперь всё иначе. И для него тоже. Себастьян смотрит на тебя не как на вещь.

— Мне всё равно, как он смотрит, — холодно сказала я, отворачиваясь.

Но тут пальцы Алехандро жёстко впились мне в подбородок, заставляя снова встретиться с его взглядом.

— Правда? И тебя совсем не волнует, о чём он думает, глядя на тебя?

— Абсолютно не волнует, — отчеканила по слогам и попыталась сбросить его руку, впилась ногтями в запястье, но бесполезно. И тогда… терпение лопнуло. — Но мне не всё равно, что ты делаешь! — выкрикнула я. — Мне не всё равно, что ты считаешь нормальным мучить людей! Мне не всё равно, что ты можешь в любую секунду вытащить пистолет и пристрелить кого захочешь!

Глаза Алехандро полыхнули гневом.

— Тогда ты выбрала не того мужчину, Эва! — рявкнул он. — Потому что глава Del Iudas Negro не может быть иным! И тебе придётся это принять, Евангелина Райт! Потому что теперь ты принадлежишь мне!

— Я принадлежу, — выдохнула сквозь ярость, — только себе. Ни тебе. Ни Себастьяну. Никому.

Мне удалось отбросить его руку со своего лица и сделать шаг прочь. На душе клокотала ярость. И страх.

Позади раздался голос, холодный, как сталь:

— Кажется, ты не понимаешь, с кем связалась, Эва.

Я обернулась через плечо:

— То же самое я бы сказала тебе.

Алехандро не ответил. Только стоял, не отрывая от меня взгляда.

Усилившийся гул мотора напомнил мне о прежней тревоге.

— Куда мы идём? — спросила я.

— В Бокас-дель-Торо, — бросил Алехандро и вышел из моей каюты, грохнув дверью.

Не могло быть и речи о том, чтобы лечь в постель и спокойно уснуть. Мои нервы были натянуты до предела. Я не могла сосредоточиться ни на чём, кроме пугающих мыслей о происходящем. Алехандро ушёл, и мне стало вдвойне тяжелее. Особенно — после всего, что мы наговорили друг другу.

Промаявшись в каюте, я в отчаянии дёрнула ручку двери — и с изумлением обнаружила, что она не заперта. Я вышла в коридор, где сразу заметила Матео.

— Что-нибудь принести? — спросил он виновато. — Может, чай из мексиканских трав?

Я отрицательно покачала головой.

— Сейчас мне нужно только одно, — тихо сказала я. — Понять, что вообще происходит.

Матео понимающе кивнул:

— Ты не должна об этом думать, Эва. Алехандро всё уладит.

Его слова лишь сильнее распалили во мне злость. Я не хотела сидеть сложа руки, пока кто-то другой решает мою судьбу и переворачивает мой мир. Собравшись, я уверенно вышла в центральный коридор и направилась к лестнице. Поднялась на верхний ярус судна и постучала в дверь каюты Алехандро Герреро. Ответа не последовало.

Тогда я осторожно проверила дверь — она поддалась. Моё сердце ухнуло в пятки. С трудом преодолевая страх, я шагнула внутрь. Алехандро сидел на террасе, за электропианино, и играл какую-то мелодию, незнакомую мне. Думаю, он сразу почувствовал моё присутствие, но не отреагировал, продолжая играть.

Я молча села в кресло неподалёку и просто слушала, внимая волшебству, которое сотворяли руки Алехандро. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы порхали по клавишам живо и уверенно. Из него мог бы получиться талантливый пианист. Или, возможно, блестящий хирург, если бы его жизнь повернулась иначе.

А как бы сложилась моя жизнь, если бы мой отец не бросил маму?.. Тогда бы ей не пришлось работать на износ в доме Андреа Мартинеса, чтобы обеспечить мне образование и шанс на лучшее будущее. И, скорее всего, я бы никогда не оказалась здесь. Никогда бы не встретила Алехандро Герреро.

При этой мысли у меня болезненно сжалось сердце. Я пережила слишком многое. И многое из пережитого было ужасным. Но всё же… Страшнее всего было представить, что мы с Алехандро так и остались бы незнакомцами, неподозревающими о существовании друг друга.

— О чём ты думаешь? — спросил он внезапно, не прерывая игры.

Наверное, моя тревога отразилась на лице, потому что в его голосе звучала настороженность.

— О том, что мы могли никогда не встретиться, — призналась я и сдержанно улыбнулась.

Алехандро метнул в меня короткий острый взгляд.

— Тебе бы этого хотелось?

— Что ты… — я покачала головой. — Как раз наоборот. Это было бы ужасно.

— Ужасно? — переспросил он, пронзительно глядя на меня. — А я думал, для тебя ужасно то, что происходит сейчас.

Я не смогла ничего ответить. Он был прав... И одновременно нет.

— Я не знаю, как объяснить, Алехандро, — ответила с тихим вздохом.

Я поднялась и медленно подошла к нему, обошла сзади. Он откинулся затылком к моей груди, словно ища поддержки. Я мягко обхватила его голову ладонями, словно желая забрать его боль и тревогу, стала массировать его виски. Почти не сомневалась, что голова у Алехандро нестерпимо болит.

Неожиданно он поймал мою руку и прижал к своим губам. Медленно, осторожно, почти благоговейно он поцеловал каждый мой палец. От его прикосновений я вся затрепетала. Казалось, я должна что-то сказать, что-то сделать, чтобы облегчить его страдания, но я не знала, чем именно могу помочь.

— Ты сердишься на меня? — спросила я едва слышно.

— Да, — ответил Алехандро. — А ты?

— И я, — голос мой дрогнул, и я торопливо обняла его за плечи. — Но я не хочу ссориться. Я хочу, чтобы ты мог мне доверять, мог рассказать всё... Я хочу, чтобы ты доверился мне... полностью.

Внезапно он вырвался из моих объятий. В его движениях чувствовалась ярость. Он резко ударил по клавишам — звуки музыки рассыпались острыми, злым вихрем.

Я вздрогнула.

— Хватит, Евангелина, — отрезал он холодно. — Я буду рассказывать тебе только то, что посчитаю нужным. Punto. Точка.

Я тяжело вздохнула, сдерживая слёзы.

— Именно об этом я и думала, — прошептала я. — Если бы всё сложилось иначе… Если бы ты был хирургом или музыкантом, ты мог бы делиться со мной мечтами и планами, как обычно поступают мужчины со своими женщинами. Мы могли бы быть… как обычные люди. Но если бы всё было иначе, мы бы никогда не встретились. И я не знаю, что хуже.

— Хуже? — усмехнулся Алехандро. — Я — тот, кто я есть. Я служу Del Iudas Negro. Я принял свою судьбу. И делаю то, что должен. Iudas ve, Iudas da, Эва. Так было всегда. И так всегда будет.

Я отвернулась. Ветер, налетевший с залива, швырнул в лицо пряди волос, помогая скрыть слёзы, которые я торопливо смахнула.

— Иди спать, — резко приказал Алехандро.

На этот раз в его голосе не было просьбы — только холодная властность.

— Зачем мы плывём в Бокас-дель-Торо? — спросила я, всё же надеясь выудить хоть что-то.

— Появились дела, — коротко ответил он.

— Которые меня не касаются, и о которых ты не собираешься рассказывать? — уточнила я.

— Именно.

Прекрасно. Разговор состоялся.

Несмотря на жгучую обиду, я всё ещё хотела остаться рядом с ним. Хотела прижаться к его сильному телу, почувствовать тепло и защиту. Но Алехандро отталкивал меня. Словно тот человек, который минуту назад был рядом, обнимал меня, целовал мои пальца, исчез, растворился в морском ветре.

— Иди спать, — снова прозвучал его приказ, ещё жёстче.

— Слушаюсь, señor, — с горечью и презрением в голосе ответила я.

Повернулась к выходу, но его сильная рука схватила меня за руку чуть выше локтя, заставив остановиться.

— Стой, — резко бросил он. — Никогда больше не называй меня так.

— Я не понимаю тебя, Алехандро. Ты хочешь, чтобы я подчинялась… А когда я это делаю, тебе не нравится?

Он рывком притянул меня к себе и прижал к дверному косяку. Его тело давило на меня всей своей тяжестью.

— Я хочу, чтобы ты была моей, — прорычал он мне в лицо. — Полностью. Без остатка. Только моей.

— Но у меня есть собственное мнение… — прошептала я, чувствуя, как моё тело охватывает жар, с которым я пыталась бороться.

— Да… — его голос стал ниже, почти ласковым. — У тебя есть мнение… Но ты скоро его изменишь…

И я больше ничего не успела сказать. Губы Алехандро сковали мои губы, его руки охватили моё тело с такой силой, что я почувствовала себя маленькой, почти игрушечной в его власти. Его поцелуй был хищным, властным, полным дикого желания и подавляющей страсти. В его объятьях я сделалась крошечной, почти беззащитной. Не могла ни бороться, ни уйти. Пламя внутри меня вспыхнуло ещё сильнее. Все мои протесты растворялись в огне его прикосновений.

Губы Алехандро находили самые чувствительные точки на моём теле, оставляя на них горящие следы поцелуев. Я исчезала из реальности, переходя в иной мир — в измерение моего хищника.

— Mía… Mía… Mía… — слышала я его низкий, требовательный голос, всё больше теряя над собой контроль.

Я исчезала из реальности. Тонула в его мире. В мире Чёрного Иуды. И я принадлежала ему. Без остатка.

Всё изменилось в один миг. Я даже не сразу осознала, что произошло.

Алехандро резко поднял голову и застыл, прислушиваясь к ночной тишине. Его профиль — жёсткий, будто выточенный из бронзы, — переливался странной игрой света и тени под мерцанием луны.

— Что случилось?.. — прошептала я.

— Мотор… — коротко ответил он.

— Что?

Он сделал шаг назад, быстро оглянувшись. Только тогда я заметила, что яхта остановилась. Мы больше не двигались.

— Оставайся здесь, — скомандовал Алехандро.

Я увидела, как его рука машинально легла на кобуру у бедра. Мурашки пробежали по моей коже. Что-то было очень не так.

— Может, это просто неисправность? — пробормотала я.

Но Алехандро уже не слышал меня. Он только повторил:

— Закройся изнутри, Эва. И никому не открывай.

— Но что происходит? Алехандро!.. — в отчаянии окликнула я.

Он уходил прочь, двигаясь беззвучно, словно сама тень Иуды. Остановить его было невозможно.

Сердце бешено заколотилось в груди. Что это?.. Что за чёртова угроза снова нависла над нами?..

Снизу донёсся шум. Голоса... Шорохи... Едва различимые шаги...

А потом — резкий крик. Дикий, жуткий. И сразу вслед за ним — выстрел.

Я метнулась к поручням и перегнулась через край палубы, вглядываясь в темноту. Едва уловимая вспышка огня от выстрела на мгновение осветила чёрные силуэты. Затем в воду перевалилось тело.

Я закусила кулак, чтобы не закричать.

Новое эхо выстрелов раскололо тишину на куски. Теперь всё происходящее внизу взорвалось криками, топотом, лязгом металла и вспышками выстрелов. Бой начался по-настоящему.

Не помня себя, я бросилась к двери. Алехандро велел запереться, но как я могла сидеть здесь, когда там, внизу, возможно, он...

Я протянула руку к замку, когда дверь с грохотом распахнулась наружу. Меня больно ударило полотнищем по пальцам. Я вскрикнула и в ужасе отпрянула.

— Сеньорита! Эва! — передо мной стоял Матео.

В его руке блестел нож, на лезвии которого чернели алые капли. Его лицо пересекала тонкая дорожка крови. Я замерла, глядя на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты не ранена? — спросил он хрипло.

— Ма… Матео… — выдохнула я.

Он схватил меня за запястье:

— Быстро! Пошли!

— Что ты делаешь?! — закричала я.

— Тише! — резко оборвал он.

Передо мной был уже не добродушный мальчишка, а настоящий хищник — молодой, но смертельно опасный.

— Я никуда не пойду! — попыталась сопротивляться я.

Матео прижал ладонь к моему рту.

— Они знают о тебе, Эва. Они идут за тобой. Ты им нужна. И если мы останемся здесь — нас убьют. Я должен спрятать тебя!

Он убрал руку от моего лица, но тут же, не давая опомниться, потащил прочь. Я пыталась сопротивляться, но звук выстрелов, раздирающий тишину, был слишком убедительным аргументом.

Мы пересекли коридор и подбежали к узкой боковой лестнице, которой почти никто не пользовался. Спускаясь, я слышала вокруг бойню — стоны, крики, звон стекла, удары, грохот.

Меня трясло. Я пыталась держаться за перила, но силы покидали меня. Когда мы достигли нижнего пролёта, я вдруг рухнула на колени, не в силах больше двигаться.

— Прошу тебя, Эва… — шептал Матео. — Нам нужно идти.

Но я едва могла дышать. Запах крови и раскалённого металла душил. Крики сливались в безумную, нестерпимую какофонию.

Вдруг тень мелькнула в проёме.

Матео рывком встал передо мной, заслонив собой. Раздался ещё один выстрел — короткий и глухой. Тень упала, обмякнув.

— На пол! — скомандовал Матео.

Мы оба рухнули вниз. Над головой взорвалось окно — осыпавшиеся осколки стекла впились мне в спину, но я даже не вскрикнула. Лежала, вжимаясь лицом в ковёр, с отчаянием понимая, что каждый следующий выстрел может быть последним.

— Эва, поднимайся, прошу тебя! — тянул меня Матео.

Я слышала его голос как издалека, сквозь гул в ушах.

— Алехандро… — беззвучно шевельнулись мои губы. — Я должна найти его…

— Для этого мы должны двигаться! — рявкнул Матео.

Он подтолкнул меня вперёд. Мы поползли к ближайшему укрытию, мимо окровавленных тел.

Я глянула на лицо, застывшее в посмертном маске и… узнала Николаса. Один из людей Алехандро. Тёмная дыра зияла в его лбу.

— Не смотри! — зарычал Матео, вырывая из безжизненных пальцев мёртвого автомат.

Он быстро проверил обойму и зло выругался.

— Встать! — внезапно проревел незнакомый голос.

Я подняла голову. Матео выставил оружие, но выстрелить так и не успел…

Вжавшись в стену, скрывающую моё присутствие, я усилием воли заставил сердце замедлить бешеный ритм.

Несколько секунд назад на моих глазах погиб Тони. Мы обменялись короткими, молчаливыми сигналами — в последний раз. Он укрылся за огромной канистрой с топливом на нижней палубе, я — под лестничным пролётом. Тони прикрывал меня. И прикрыл. Ценой собственной жизни.

Теперь его тело лежало, раскинув руки, а глаза, широко распахнутые, бессмысленно смотрели в раскалённое звёздное небо Мексиканского залива. А я всё ещё был жив.

Я не знал, что случилось с Николасом. В этой мясорубке трудно было что-либо разглядеть. Всё произошло молниеносно, за какие-то пятнадцать минут. Операция была спланирована профессионально. И тот, кто её организовал, отлично знал, как устроено это судно.

Им удалось подкрасться незаметно благодаря ревущему двигателю. Первый напавший устранил механика и заглушил мотор. Остальные проникли на борт, как в своё логово, и начали методично уничтожать всех, кто попадался на пути.

Я их не знал. Но они, чёрт возьми, знали меня.

— Алехандро! Мы знаем, что ты здесь! Выходи! — раздался из темноты глумливый голос.

На яхте вдруг воцарилась гробовая тишина. И эта тишина означала только одно — мои люди мертвы. Все. Кто дрался за меня, кто носил татуировку Чёрного Иуды на теле... все, все мертвы. Но как же Эва?..

Может быть, она всё-таки успела спрятаться? Может, Матео или кто-то ещё передал сигнал нашим людям на берегу? Может, подмога уже на подходе?..

— Алехандро! Не вздумай удирать! Твоя девка у нас! — разнёсся новый мерзкий хохот.

Я выглянул из укрытия — и ярость накрыла меня целиком. Евангелину вывели на нижнюю палубу. Там, у большого джакузи, которое всего несколько часов назад казалось мирным оазисом, вспыхнул прожектор. Всё, чтобы я видел. Чтобы не было иллюзий.

С ней был и Матео. Его рука была залита кровью, на пальцах не хватало двух или трёх фаланг — я не успел разглядеть, только понял, что он держится на последнем издыхании. Но он был жив. И это давало крошечный луч надежды.

— Алехандро! — зарычал один из ублюдков. — Мы всё равно тебя найдём! Выходи, пока твоя белая потаскуха цела!

Щёлкнул затвор. Я сразу понял, что он приставил пистолет к голове Эвы.

— Считаю до трёх!

Я закрыл глаза на долю секунды, сосредотачиваясь. Где они подошли?.. С какой стороны?.. Где лодка?..

Да, там, за кормой, должна быть лодка. Они пришли с той стороны, где стоят винты. Может быть, там ещё кто-то остался... Но вряд ли больше одного.

— Ра-а-аз!

Я выглянул вновь. Свет бил им в глаза, а мне давал полную картину. Я видел их. И видел её. Евангелину. Она дрожала, как осиновый лист, но, слава Чёрному Иуде, пока не была ранена.

— Два-а-а!..

Я не колебался. Навёл прицел — один точный выстрел прямо в темя ублюдку, державшему её. Его тело дёрнулось и рухнуло на палубу.

Следующим упал второй, который стоял ближе всего к Эве. Третий, тот, кто главенствовал среди этих шакалов, вздрогнул и замешкался. И тогда Матео рванулся на него с ножом, который каким-то чудом добыл. Мальчишка, которого я считал просто услужливым слугой, вцепился в шею мужику с такой яростью, что, не будь у него ножа, он, наверное, вгрызся бы зубами.

Но был ещё четвёртый. Я уже взял его в прицел, выстрелил — он увернулся, нырнул в сторону и ухватил Эву. Матео не дал ему увести её. Он снова ударил ножом. Но чужак отбил удар одной рукой, а второй…

— МАТЕО!!! — я заорал так, что надсадно закололо в груди.

Выстрел.

Пуля влетела мальчишке в живот.

Ева стояла за ним. Она могла погибнуть вместе с ним, если бы снаряд прошил Матео насквозь.

— НЕТ! НЕТ! — её крики были громче всех выстрелов.

Наверху забарабанили новые шаги. Увы, бой ещё не был окончен. И теперь на помощь своим товарищам спешили оставшиеся шакалы.

Я больше не мог ждать.

Пока Евангелина кричала, а убийца Матео стоял, ошалело глядя на его тело, я выскочил из укрытия. На бегу выстрелил трижды — все три пули вошли в грудь четвёртого ублюдка.

— Алехандро?.. — дрожащий голос Евангелины сорвался в воздухе, когда я схватил её за руку.

Грубо дёрнул её к груде тел, заодно заслонив от возможной очереди пуль. Под ногами валялся Матео — двадцатилетний мальчишка, так и не успевший принять клятву Del Iudas Negro, но с честью отдавший за неё жизнь.

— Прыгай! — коротко скомандовал я, толкая Эву к ограждению.

— Что?! Нет! Я не... — она сопротивлялась, вцепившись в поручень.

Выстрелы вновь просвистели в воздухе.

Я схватил её за плечи, встряхнул.

— Ты мне веришь?!

Её глаза — полные ужаса, отчаяния и всё ещё какой-то безумной веры — встретились с моими.

— Да... — прошептала она.

Я перебрался за поручень первым, подхватил её за тонкую талию.

— Глубоко вдохни и прыгай!

Эва затрясла головой. Но я услышал уже совсем рядом свист пули. И не раздумывая, потянул Евангелину вниз за собой.

Мы прыгнули. Прямо в ночную черноту залива, в ледяную воду, где пахло солью, кровью и страхом.

Iudas ve, Iudas da... И сейчас Иуда смотрел на нас.

— Папа! — Тереза проталкивалась ко мне сквозь плотную толпу пассажиров.

Я тоже спешил к ней изо всех сил. Прилетел первым же рейсом, на который удалось достать билеты. Как назло, в Анама-Сити случились перебои с частной авиацией, зато остались билеты на регулярные рейсы в Бокас-дель-Торо. Крошечный захолустный аэропорт с трудом справлялся с потоком людей.

Мне было плевать на все неудобства. Терри — единственная из всех моих любимых женщин, кого я сейчас мог обнять. Я должен был увидеть её. Один из моих людей в Панаме обещал доставить прямо сюда, новые документы для неё. По ним я собирался отправить Терезу в Коста-Рику, чтобы она укрылась на некоторое время в одной из моих резиденций. С поддельными документами она сможет спокойно жить там столько, сколько потребуется.

Но сейчас мне была нужна только её близость. Мне нужно было ощутить тепло её тела, её дыхание — доказательство того, что она жива.

— Моя солнышко, — я, почти потеряв голову, вжал дочь в себя, не желая больше отпускать ни на секунду.

— Пап, ты меня точно раздавишь, — пробурчала она.

— Не говори глупостей.

— Если ты меня сейчас не расплющишь, я наверняка скончаюсь от стресса.

Я усмехнулся, сам не зная — смеяться или плакать. Но всё-таки ослабил объятия.

— Ты что-то совсем не загорела, — попытался я добавить в наш разговор лёгкости.

— Думаешь, у меня было время валяться на пляже?! — вспыхнула Терри. — Да я тут чуть с ума не сошла, пока тебя ждала! И почему мама не берёт трубку?

— Мама… — я замешкался, и моя рука сама собой крепче сжала пальцы дочери. — Слушай, я просто умираю с голоду. Ты же знаешь, чем кормят на этих местных авиалиниях? Даже притронуться к еде не смог. Может, сначала позавтракаем?

— Пап, — Тереза прищурилась, всматриваясь в меня, — ты что-то скрываешь.

На миг я растерялся, стиснув зубы до боли.

— Крошка моя, я всё тебе расскажу. Обещаю. Просто мне нужно… прийти в себя после дороги.

Она не отводила от меня подозрительного взгляда. Я решился на отчаянный трюк.

— Терри, я летел экономом. Представляешь, каково мне было?

— Боже мой, пап! Прости! — сжалилась она. — Надеюсь, там хоть клопы не бегали по сиденьям? В твоём возрасте…

Она всё бубнила и бубнила, держа меня под руку и ведя к выходу из аэропорта. А я молча благодарил судьбу за то, что мне удалось хоть ненадолго отвлечь её и отсрочить момент, которого я боялся больше всего.

Как бы я ни стремился защитить Терезу, она имела право знать хотя бы о Пенелопе. О том, что её больше нет…

Хотя если быть честным — Терри имела право узнать всё. Я слишком долго жил во лжи, думая, что так защищаю её. И себя. И Евангелину. И Пенни. И Сабрину… Делаю всех счастливее. Только вот кто из нас стал счастливее?

Пенелопа окончательно утратила рассудок. Она хотела убить и себя, и меня, и Сабрину. И одно из трёх убийств ей всё-таки удалось…

— Пап? — позвала Терри, вернув меня в реальность.

— Да, дорогая?

— Ты вызывал такси?

— Нет. Думал поймать кого-нибудь прямо здесь…

— Тогда кто это? — перебила она и показала вперёд.

Я повернул голову. Напротив нас тормознул огромный чёрный фургон с матовыми стёклами. Кажется, бронированный насквозь.

У открытых дверей стояли трое в чёрном. Без масок. Их лица были открытыми, но абсолютно каменными и сплошь покрытыми татуировками. Холодные, пронзающие взгляды выдавали в них людей, для которых смерть являлась частью профессии. И их появление здесь явно не было случайностью.

— Андреа Мартинес? — произнес один из них по-английски.

Тереза вздрогнула, услышав моё имя.

Я молчал.

— Прошу, садитесь. Мы должны отвезти вас, — говоривший жестом указал на салон машины.

— Я вас не знаю. Кто вы такие? — выговорил я.

— Всё объяснят позже. Сейчас садитесь. У вас ещё одна дорога впереди.

— Спасибо, но я уже прибыл, куда мне нужно.

— Не стоит сопротивляться, сеньор Мартинес. Мы вам не враги, — ровно проговорил человек в чёрном и опять кивнул на фургон.

Несмотря на его спокойные слова, они не внушали ни малейшего доверия. Их английский был с явным акцентом. Мексиканским акцентом. А с некоторых пор я зарёкся иметь дело с мексиканцами.

— Куда вы нас везёте? — твёрдо спросил я.

— Садитесь, Андреа, — безо всяких объяснений повторил тот.

— Папа…

Пальцы Терезы вцепились в мою руку так крепко, что побелели костяшки.

— Не бойся, милая. С нами ничего не сделают. Правда ведь? — я бросил взгляд на ближайшего из людей в чёрном.

Он чуть заметно кивнул.

С бешено колотящимся сердцем я сделал шаг вперёд. Как только я и Тереза оказались внутри, тяжёлая дверь захлопнулась за нашими спинами, и фургон сорвался с места, унося нас в неизвестность.

Ехали мы недолго, не больше получаса. Нас привезли на какой-то аэродром на окраине. Судя по всему, частный. Вдали маячил ржавый ангар, а посреди раскалённого солнцем асфальта уже стоял готовый ко взлёту чёрный самолёт с эмблемой в виде вытянутой перевёрнутой головы на фоне креста, обвитого змеёй — знак, который я узнал бы где угодно.

Del Iudas Negro.

Под конвоем нас с Терезой сопроводили к трапу.

— Далеко лететь? — спросил я у того же мужчины, что встретил нас у аэропорта и всё так же молча находился рядом.

— В Кампече, — коротко ответил он и больше не проронил ни слова.

Других объяснений я так и не добился. Терри испуганно озиралась по сторонам, но ни ей, ни мне уже ничто не принадлежало — ни время, ни пространство.

Спустя три часа полёта джет приземлился на другом частном аэродроме, уже на территории Мексики, а оттуда нас пересади в чёрный вертолёт с той же символикой.

Ещё через полчаса вертолёт опустился на территорию поместья, затерянного среди мексиканских холмов. Дом был похож скорее на форт или маленький замок, окружённый зеленью садов, высокими каменными стенами и старыми кипарисами. Место выглядело уединённым и почти недосягаемым.

Под охраной нас провели внутрь — в просторную, богато убранную комнату с коваными люстрами, массивной мебелью и коврами ручной работы. Там нас оставили одних.

Прошло, наверное, часа два, прежде чем в дверь постучали.

— Вас ждут, — объявил наш старый знакомый.

— Терри может остаться здесь, — добавил он тоном, который не терпел возражений.

Я бросил взгляд на дочь. Мне не хотелось оставлять её одну в этом странном, чужом месте, но я понял: настаивать было бессмысленно. Обняв Терри, я пообещал, что скоро вернусь, хотя у меня лично никакой уверенности не было. Впрочем, если нас собирались убить или взять в заложники, мы уже наверняка об этом знали. Однако пока что с нами обращались скорее как с гостями, которым не стоит знать лишнего.

Идя за проводником, я обдумывал всё происходящее. Зачем? Кто? И главное — что они хотят от меня? Вся эта нарочитая скрытность настораживала даже сильнее открытой угрозы.

Я немного знал эти края. Мне и раньше доводилось здесь вести дела, которые я тогда поспешно свернул, перебросив все ресурсы в Панаму и на Коста-Рику. И проблема состояла вовсе не в менталитете, государственных законах или климате Всё обстояло куда серьёзнее и коварнее.

— Проходи, — приказал мужчина в чёрном, отворяя тяжёлую дубовую дверь.

Я вошёл.

Передо мной оказался кабинет, совмещённый с библиотекой. Не пыточная камера — уже неплохо.

За массивным столом сидел высокий, крепкий мужчина с заметной сединой в густых тёмных волосах. Однако усы у него оставались смолянисто-чёрными, как и глаза. Как и татуировки на его лице. Пятидесяти или чуть больше лет, он выглядел так, словно мог легко сломать шею любому, кто его разозлит. В его суровом взгляде отражалась усталость и жестокость, а в зрачках плескалась холодная решимость хищника, привыкшего брать всё, что ему нужно.

Позади стоял молодой человек, очевидно его сын. Следы недавней драки — кровоподтёки на лице и руках — ничуть не мешали ему держаться прямо и смотреть на меня так, будто бы он готовился к прыжку.

На ковре у ног старшего мужчины сидела девушка. Едва ли старше моих дочерей. В лёгком, почти прозрачном халате, с опущенной головой, которую украшала грива ярких малиново-красных волос. Словно собака у ног хозяина, она безропотно принимала свою участь...

Меня передёрнуло от этого зрелища. Но я заставил себя отвести глаза: здесь, похоже, свои порядки, и мои чувства никому не были интересны.

— Приветствую, Андреа, — сказал незнакомец по-английски.

Говорил он спокойно, но в голосе ощущалась напряжённая сдержанность.

— Здравствуйте. Могу я наконец узнать, зачем меня и мою дочь увезли сюда против воли?

— К вам применяли силу? — поднял густую бровь мужчина.

— Нет. Но у нас были свои планы в Панаме на это... путешествие. Мы никак не планировали приезжать в Мексику.

— Мне жаль, что пришлось вмешаться. Но это было необходимо, — он указал на кресло напротив стола. — Садись, Андреа. Нам предстоит долгий разговор.

У меня не было выбора. Я опустился в кресло и молчал, дожидаясь объяснений. В комнате остались только мы четверо: я один против троих мексиканцев, чьи намерения до сих пор оставались туманны.

— Кто вы? — задал я наконец вопрос.

— Меня зовут Диего Герреро, — представился мужчина, едва заметно склонив голову. — А это мой сын, Себастьян.

Он не удостоил упоминанием девочку на ковре. И я окончательно убедился: мои первые мысли были верны.

— Чего вы от меня хотите?

Диего молча изучал меня тяжёлым взглядом. Будто примерялся.

— Ты так и не понял? — спросил он наконец.

— Что именно?

— Кто я.

— Вы тот, кто слишком много знает обо мне. По крайней мере, точно больше, чем я о вас. И это меня не радует.

Герреро тяжело вздохнул, словно раздумывая, стоит ли продолжать.

— Тебе должна быть знакома моя фамилия.

Его слова сбили меня с толку. Знакома? Откуда?..

— Боюсь, я ничего не припоминаю.

Диего усмехнулся — безрадостно, почти зло. Медленно поднялся из-за стола во весь рост.

— Ничего, Андреа. Так я тебе напомню, — сказал он тихо, но в этих словах было что-то от приговора.

На стене за его спиной висела эмблема Del Iudas Negro: чёрная фигура Иуды с закрытыми глазами и распятым на груди кинжалом. В углу — надпись: «Iudas ve, Iudas da.»

Я очутился в самом сердце их мира. Мира, с которым никогда не желал больше соприкасаться.

Нет, мне не показалось. В глазах молодого мужчины, которого Диего представил своим сыном, вспыхнула явная неприязнь. Он не двинулся с места, но я был готов поклясться, что его челюсть вот-вот треснет от того, как сильно он стиснул зубы.

Диего подошёл ко мне вплотную, заглянул прямо в глаза.

— Восемь лет назад, — понизив голос, заговорил он, — ты был в Мексике и принимал участие в проекте застройки курортного комплекса в Канкуне.

— Да, — согласился я, уже почти не удивляясь, откуда у него такая осведомлённость. — Но комплекс так и не был построен.

— Ты помнишь человека, с которым тогда вёл переговоры?

Я напряг память, пытаясь вытянуть из глубин сознания забытые детали.

— Кажется, его звали… Виктор...

— Виктор Герреро, — холодно уточнил Диего.

— Точно, — наконец вспомнил я. — Значит, вы родственники?

— Он был моим старшим братом.

— Понимаю... — торопливо проговорил я. — Примите мои соболезнования. Я слышал, что с ним случилось что-то ужасное. Из-за этого и проект накрылся...

— Ты собирался строить в Кинтано-Роо, — жёстко оборвал меня Диего, — на земле, что принадлежала мне.

— Вашей земле?

— Да, Андреа. Моей.

— Простите, — медленно произнёс я. — Но, честно говоря, я совсем не знал об этом. История с тем проектом доставила мне массу неприятностей. Я вложил деньги, потерял всё и уехал, решив больше сюда не возвращаться…

— Ты отдал деньги Виктору! — рявкнул Диего. — Но, если ты хотел строить на моей земле, то должен был иметь дело только со мной!

В кабинете повисла мёртвая тишина. Я даже отчётливо слышал собственное сердцебиение, гулкое и бешеное.

— Допустим, — осторожно сказал я. — Но не думаю, что это имеет сейчас какое-то значение. Конечно, потеря была неприятной, но в итоге я нашёл новые направления для бизнеса и больше не касался этого региона.

Диего смотрел на меня прищуренными глазами, будто оценивая каждое моё слово.

— А зря, — наконец произнёс он.

— Жаль что? — переспросил я, чувствуя, как начинает неуютно подступать жара под кожу.

— Мне нужны такие люди, как ты, — Диего отошёл к окну, и я заметил прихрамывание в его походке.

Я следил за ним, лихорадочно пытаясь понять, куда клонит этот человек.

— Вы хотите... сотрудничать со мной? — сам удивился своему вопросу.

Хозяин дома кивнул.

— Именно. Я — глава самого могущественного синдиката на территории Мексики — Familia de la Sangre, под моим началом картель Del Iudas Negro. Мы контролируем почти всю северную Мексику и расширяем влияние. Мне нужны люди, способные правильно управлять деньгами. Местные инвесторы ненадёжны. Испанцы подвели. А ты — человек слова и ума. Нам стоит начать взаимовыгодное сотрудничество, — подчеркнул он последнее слово.

Я оттянул воротник рубашки, чувствуя, как липкий пот стекает по спине. Мне ещё никогда не делали таких «предложений», от которых, по сути, невозможно отказаться.

В памяти всплыло лицо Виктора Герреро. Действительно, между ним и Диего было внешнее сходство — но тогда я видел Виктора лишь один раз, мельком. Сухой, замкнутый, почти бесстрастный, он не говорил по-английски, а переводчиком выступал его человек — Гильермо. Именно с ним я вёл все дела и от него узнал, что Виктор — влиятельная фигура в теневых кругах.

Сделка выглядела тогда простой: я должен был построить отель, а Виктор — получить свою долю прибыли. Но потом грянул звонок от Гильермо: Виктор погиб. А мне рекомендовали исчезнуть с горизонта и забыть о проекте. Я тогда послушался. И не пожалел.

— Так что скажешь, Андреа? — резко повернулся ко мне Диего.

— Это очень лестное предложение. Но мне нужно подумать. У меня сейчас есть другие срочные дела…

— Какие?

— Бизнес. Семья, — я краем глаза посмотрел на Себастьяна, который, несмотря на видимую холодность, теперь смотрел на меня с каким-то странным вниманием.

— Зачем поехал в Панаму? — снова перебил меня Диего.

— Навестить дочь.

Он подошёл ещё ближе, почти касаясь меня.

— Если у тебя есть проблемы в Мексике — только скажи. Я могу помочь.

Тон его был мягким, но за этим льстивым предложением явно пряталась угроза.

Я судорожно сглотнул.

— Ну... Я даже не знаю… Кое-что действительно случилось. Пропала девушка. Подруга моей дочери.

— Подруга? — переспросил Диаего, наклонившись так близко, что я почувствовал его тяжёлое дыхание.

— Да. Мы пытаемся её найти, но местная полиция... бессильна.

— И где она пропала?

— В Канкуне. Точнее… В Плая-дель-Кармен. Но это не столь важно…

— А почему это так беспокоит тебя? — перебил Герреро.

Нас разделяли буквально сантиметры, и я, с трудом удерживаясь, не отшатнулся назад.

— Просто… — начал было я, но Диего перебил:

— В этом регионе Iudas ve, Iudas da. Мы отвечаем за порядок. И за каждую потерянную душу тоже. Так что я заинтересован в этом не меньше тебя.

— Если вы сможете её найти... — выдохнул я, едва слышно.

— То?

— То я готов к сотрудничеству. К любому.

Диего некоторое время прожигал меня взглядом, затем спросил:

— Кто она тебе?

Я колебался. Но понял, что уже нет смысла увиливать.

— Моя дочь.

Кажется, это признание его даже обрадовало. Он отстранился, выпрямился.

— Значит, у тебя две дочери?

— Да, Тереза и Евангелина, — ответил я, снова чувствуя странное облегчение.

— Евангелина, — вдруг сказал чей-то голос за спиной.

Это был Себастьян. Его лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию.

— Евангелина, — эхом повторил Диего и усмехнулся. — Я знаю, где она.

— Вы знаете?! — я почти вскрикнул и вскочил с места. — Вы её похитили?!

— Успокойся, Андреа. Я никого не похищал. Но я знаю, кто это сделал. И как его найти.

— Вы не шутите?! Что, чёрт побери, это значит? Она… жива?

— Жива, — кивнулДиего как-то снисходительно. — Почти уверен.

— Почти?

— Я найду её. Обещаю, Андреа. Иуда всё видит.

— Если так... — я сглотнул ком в горле. — Тогда я целиком ваш.

Диего положил тяжёлую ладонь мне на плечо и несколько раз похлопал, словно вколачивая в пол.

— Мы наладим бизнес, Андреа. И, возможно, вдобавок породнимся, — он коротко взглянул на Себастьяна, потом снова на меня. — Дружить семьями куда выгоднее, верно?

Я почти не помню, как мы оказались в катере. Стрельба не прекращалась даже тогда, когда тёмная вода уже скрыла от очертания яхты. Я лежала на дне судна, свернувшись в комок, прижимая голову к коленям, и всё ещё слышала пронзительный визг пуль в ушах. Меня трясло от жестокой, беспощадной дрожи. Перед глазами снова и снова вставало лицо Матео, искажённое в его последний миг жизни. Маска смерти, застылая в юных чертах. Он погиб... Погиб у меня на глазах, защищая меня. А я даже не успела его оплакать, произнести молитвы, попросить Господа упокоить его душу. Всё, на что я была способна, — это истошно выть от страха и бессилия.

Эта ночь, эти мёртвые тела, разбросанные по всей яхте Герреро, наверняка ещё долго будут возвращаться ко мне в кошмарах, от которых не укрыться. Но сейчас я просто сходила с ума, не в состоянии удержать ни одной мысли в голове. Они рвались, словно рассерженные осы, кружились внутри черепа, не давая мне прийти в себя.

— Эва… Эва…

Эва… Так звал меня Матео. Я словно пыталась уловить его тембр, расслышать его голос. Но голос, зовущий меня сквозь дымку помутившегося сознания, принадлежал другому мужчине, а Матео был мёртв. Из-за меня.

— Эва, слышишь меня? Ты в порядке? Ты не ранена?

Не отдавая себе отчёта в действиях, я бросилась на шею Алехандро. Захлебнулась в слезах. Начала судорожно его обнимать, трогать, целовать, будто боясь поверить, что он всё-таки жив.

— Ты жив… Ты жив… — бормотала я истерично, всхлипывая и снова зарываясь лицом в его грудь.

А затем всё поплыло перед глазами, и я потеряла сознание.

Очнулась уже при свете дня. Первые минуты были мутными и неразборчивыми. Я не понимала, ни где нахожусь, ни в каком состоянии пребываю. Да и какой мир меня окружает — всё ещё земной или уже загробный?..

Осторожно, как в замедленной съёмке, приподнялась на локтях. Я… лежала… на… кровати… На кровати.

Резко сев, я озиралась по сторонам, не узнавая ничего вокруг. Это была не моя каюта на судне, не комната Алехандро. И вообще — это не был корабль. Я находилась в доме. На суше.

Комнатка была крошечной. Потолок, стены, пол — всё из грубо отёсанного дерева. Пахло смолой и травами. Внутри стояли кровать, стол и маленький шкафчик. Всё выглядело просто, по-домашнему. Но стоило мне заглянуть в окно, как я увидела густую тропическую зелень, обрамлявшую дом. Господи, как же сильно успела соскучиться по земле, по живым деревьям, по мерному шелесту листвы…

Однако радость быстро сменилась тревогой — Алехандро нигде не было.

Я вскочила с кровати и заметила люк в полу. Приоткрыв его, увидела бамбуковую лестницу, ведущую вниз. Спустилась. Оказалось, дом стоял на высоких сваях, почти в два метра, как старые пальафитос на берегах Табаско.

Я нервно огляделась, сердце колотилось нещадно. Где Герреро?

До слуха донёсся методичный стук. Я пошла в ту сторону. Через несколько минут увидела Алехандро. Раздетый по пояс, он работал мачете, ловко расчищая заросли. Его мускулистая фигура была покрыта тонкой плёнкой пота, каждая линия тела чётко проступала на загорелой коже, испещрённой татуировками.

Я застыла, заворожённо глядя на него. Эта дикая, настоящая мужская сила зачаровывала. В какой-то момент Алехандро поднял глаза и встретился со мной взглядом.

— Доброе утро, — мягко сказал он.

Я не сдержалась и подбежала к нему, обняла крепко-крепко, изо всех сил, и снова не сдержалась от рыданий.

— Осторожно, мачете острое, — усмехнулся он, заключая меня в объятия.

— Ты жив… Боже, ты жив… — шептала я, уткнувшись ему в грудь и обливаясь слезами счастья.

Алехандро гладил меня по волосам, приговаривая:

— Всё в порядке, mi chaparrita (* — «маленькая/крошка», прим. авт.). Уже всё хорошо.

И на фоне этих слов, в кольце его надёжных рук, ко мне действительно начало возвращаться ощущение безопасности.

— Я тебя разбудил? — спросил он.

— Нет… Я сама проснулась, — всхлипнув в последний раз, ответила я негромко. — Сколько я проспала?

— Долго. Но здесь часы не водятся, так что точное время сказать не могу.

— А ты спал? — беспокойно заглянула я ему в глаза.

Алехандро лишь криво усмехнулся, и по его усталому лицу я поняла ответ сама.

— Дел хватает, — бросил он и вновь прижал меня к себе. — А ты можешь ещё поспать. Я попробую раздобыть что-нибудь съестное.

— Погоди… — я осторожно отстранилась. — Где мы вообще? Это что, необитаемый остров?

— Можно и так сказать, — хмыкнул он.

— Алехандро! — возмутилась я. — Серьёзно! Где мы?!

— На этом острове только птицы, ящерицы да всякая ползучая живность. И змеи…

— Змеи?! — вскрикнула я.

Он расхохотался:

— Не бойся. Не все из них ядовитые. Вроде бы. Но в джунгли лучше не соваться.

— Даже не собиралась… Но как мы сюда попали?

— Доплыли на лодке. Я знал про этот остров, когда-то приглядел его себе. Телефон ещё работал, пока не сел окончательно. И мне удалось взять верный курс.

Он собрал нарубленные стебли в охапку и зашагал к домику. Видимо, собирался развести костёр.

— Алехандро… — окликнула я его. — Откуда ты знаешь про этот остров?

Он уселся на корточки у камней, отложил мачете и поднял на меня свои ясные, как море, глаза.

— Потому что это мой остров, — спокойно ответил он.

— Твой?.. — переспросила я, не веря.

— Недавно купил. Планировал построить здесь что-то стоящее. Не успел, как видишь.

— Ты… купил остров?! — я всё ещё не могла уложить это в голове.

— У меня есть ещё пара островов, например на побережье Баха-Калифорнии. Но сюда ближе было добраться.

Он снова засмеялся, беззаботно, как ребёнок. А я стояла посреди пальм и белоснежного песка, ошарашенная, не зная, чему удивляться больше. Оглядевшись вокруг, попыталась прикинуть размеры этого куска земли — напрасно. Джунгли начинались сразу за стеной пальм, тёмные, живые.

А потом в голову пришла ещё одна мысль:

— Алехандро, а не сюда ли ты собирался увезти меня на отдых?

Он засмеялся, подошёл и обнял за талию.

— А что? Тебе не нравится?

— Нравится! — засмеялась я. — Робинзонада с тобой — это лучшее, что могло случиться!

Алехандро поцеловал меня в висок, улыбаясь.

— Я, честно говоря, хотел подготовить для тебя нечто более комфортное. А здесь пока дикая жизнь.

Прижавшись к его могучей шее, я с закрытыми глазами шепнула:

— Мне всё равно, где быть, если я с тобой. Даже если нам придётся остаться здесь навсегда — я не буду жаловаться.

Он чуть отстранился, вглядываясь в мои глаза:

— Ты серьёзно, mía? Прозябать в лачуге? Питаться рыбой и кокосами? Видеть каждый день только моё лицо?

Я провела пальцами по его грубому, шершавому от жёсткой щетины подбородку, ощутив кончиками пальцев колючие волоски, и с лёгкой улыбкой ответила:

— Но тебе ведь тоже придётся каждый день видеть только меня. Может, ты о себе беспокоишься?

Алехандро склонился к моим губам:

— Мне никогда не надоест смотреть на тебя, Эва. Ты — то немногое в этом мире, чем хочется любоваться вечно. Eres mi vida, mía. Mi cielo, mi corazón. (* — «Ты — моя жизнь, родная. Моё небо, моё сердце», прим. авт.)

Наши губы встретились в поцелуе. И в этот момент я поняла — я дома. В своём доме. И домом моим стало сердце Алехандро Герреро.

Что ж... Всё складывалось почти хорошо. Может быть, даже лучше, чем я рассчитывал. Иногда неожиданные повороты ведут не в пропасть, а к новым возможностям. А в редких случаях — сулят власть, о которой раньше только мечтал. Оставалось разобраться с мелочами.

К счастью, мой племянничек не успел убить своего брата. Но он держал Себастьяна в плену. А это уже было более чем достаточным основанием, чтобы устранить Алехандро. Он нарушил закон Familia de la Sangre. И сам подписал себе приговор.

— Ты всё слышал, Себастьян? — обратился я к сыну, когда Мартинес вышел из кабинета.

— Да, всё, — глухо ответил он.

— Прекрасно. Значит, ты доволен. Осталось только найти Алехандро и эту девчонку. Дальше Мартинес сам притащит её тебе, едва только мы прижмём его как следует. Если, конечно, она тебе ещё будет нужна. А если нет... У Мартинеса есть ещё одна. Выберешь, кого хочешь.

Я скользнул взглядом по Себастьяну. Он стоял, словно окаменевший, не шевелясь. Не нравилось мне это его молчание. Очень не нравилось.

— Чего застыл? — тихо спросил я. — Иди собирай людей. Чем быстрее найдёшь их — тем лучше. Пока они там где-нибудь в шторме не окочурились.

Я уже потянулся за бумагами на столе, когда Себастьян неожиданно заговорил:

— Отец.

Я медленно поднял голову:

— Что?

— Мартинес... Он не виноват в смерти дяди Виктора?

— Нет, — просто сказал я, снова взяв в руки папку с отчётами.

— А кто виноват?

Я со вздохом отбросил бумаги обратно на стол и уставился на сына.

— Не задавай глупых вопросов, Себастьян. Сейчас это уже не имеет никакого значения.

— Но ты всегда говорил...

— Себастьян! — рявкнул я, чтобы сразу пресечь это бессмысленное препирательство. — Виктор предал нас! Он воровал деньги Del Iudas Negro! Деньги, принадлежащие Familia de la Sangre. Нашей крови! Нашей клятве! Они должны были достаться мне по праву по праву земли и чести! У нас так заведено. А твой дядя решил пойти в обход меня. Заключил сделку с этим гринго, не спросив моего разрешения, ни о чём не предупредив. Он задумал кинуть меня…

— Но и ты предал его...

Фрида визгнула, словно вцепленная в сердце крыса, и, не выдержав, бросилась к Себастьяну:

— Как ты смеешь обвинять своего отца, пёс неблагодарный?!

Она попыталась ударить Себастьяна кулаком в грудь, но он холодно оттолкнул её:

— Убирайся, шалава!

Я с грохотом стукнул кулаком по столу:

— Хватит! Фрида, вон отсюда!

— Но, сеньор Герреро... Я только хотела... — заныла в голос девка.

— Я сказал, вон!

Фрида тут же попятилась к двери, мелко семеня прелестными ножками. Как всегда — быстро забыла, ради кого ломала из себя героиню. Когда она исчезла, я снова повернулся к Себастьяну.

— Она спасла тебе жизнь, — сказал я уже спокойнее. — Пускай эта крашенная курица выгораживала собственный зад, но, если бы не доложила мне о твоём положении, Алехандро разделался бы с тобой. Имей это в виду, Себастьян. И будь хоть немного благодарен.

Он отвернулся, пробормотав:

— Она спасает только свою гнилую шкуру...

— Конечно, — проговорил я медленно, — но даже гнилая шкура бывает полезной. Помни, Себастьян. Настоящему лидеру Del Iudas Negro не пристало драться с шлюхами.

Он медленно повернул голову ко мне. В его глазах читалась боль. И что-то ещё... Что-то, что следовало выжечь каленым железом.

Я улыбнулся и подошёл ближе, положив руку ему на плечо:

— Ты — старший, Себастьян. Этот пост по праву твой. Ты рос по всем традициям Familia de la Sangre. Знаешь наши обычаи. Знаешь наш закон. Iudas ve, Iudas da. Помни это всегда, мой мальчик. А Алехандро... он слишком вспыльчив. Слишком вольный. Он больше гринго, чем hijos de Judas. Ему нет места среди нас. Все это понимают.

Я внимательно посмотрел в лицо cыну и добавил:

— Лет через пять, может, через десять, я отойду в тень. И ты возглавишь Del Iudas Negro. Ты, Себастьян. Я передам тебе власть, свой перстень, всё своё наследие. За тобой будущее Familia de la Sangre. Справедливость будет восстановлена. Так будет правильно.

Себастьян тяжело дышал. Потом, будто через силу, спросил:

— А как же Алехандро?.. Ты давно решил избавиться от него?

Я усмехнулся:

— Если бы я этого хотел, он давно бы кормил рыб в заливе. Нет. Я хочу, чтобы он сам признал мою власть. Чтобы сам сложил с себя всё.

Он помолчал, а я добавил:

— И если откажется...

— Мы заставим его. Ты сам говорил, что ему небезразлична эта девчонка, Эва. Если понадобится — поставим ультиматум: её жизнь — против его упрямства. В любом случае он лишиться всего. Вопрос лишь в том, выживет ли его девка.

— Ты готов убить её? — тихо спросил Себастьян.

Я пожал плечами:

— Если придётся. Если Алехандро сдался быстро, может, и оставлю ей жизнь. Впрочем, это не так уж важно. Но ты, мой мальчик, не должен терять голову. Ты — мой сын. И будущий патрон Del Iudas Negro, глава всей Familia de la Sangre.

Мы смотрели друг на друга долго. Себастьян молчал. Но я видел — внутри него бушует огонь. Такой же, какой когда-то горел во мне. Жизнь научит его. Жизнь сделает из него настоящего хищника. Он ещё слишком молодой. Тридцать два года — это время, когда зубы острые, но ещё не покрыты шрамами. Всё впереди. Всё придёт.

— Иди, — сказал я наконец. — Помни: Алехандро нужен нам живым. Но если всё-таки иначе не выйдет... Сделай это чисто. Без свидетелей. Понял?

Себастьян молча кивнул.

— Хорошо, — удовлетворённо ответил я. — Ты знаешь, где их искать?

Он медленно кивнул ещё раз:

— Алехандро доверял мне. Больше, чем кому бы то ни было. Я знаю все его тропы. Все его укрытия.

— Прекрасно, — я слегка улыбнулся.

И, снова погрузившись в документы, больше не обернулся. Себастьян ушёл, не попрощавшись.

А я лишь тихо пробормотал ему вслед:

— Iudas ve, Iudas da...

Солнце медленно оседало за край моря, словно кровавое сердце, истекающее последними каплями. Мы с Алехандро сидели у костра, прижавшись друг к другу плечами. Пламя облизывало угли, потрескивая, будто кто-то тихо смеялся в темноте. Мы доедали рис, сваренный наспех, смешанный с консервированным тунцом. По меркам потерпевших кораблекрушение — просто пиршество.

На этом затерянном клочке земли у побережья Юкатана нашлись кое-какие припасы: мешки крупы, канистры воды, ящики с консервами. Плюс — инструменты, снасти, пара почерневших от времени мачете. Так что с голода мы умирать не собирались.

Однако голод был не тем, что глодало нас изнутри. Я чувствовала: Алехандро не здесь. Он был рядом — и в то же время где-то далеко, замкнутый в молчании, в своих чёрных мыслях. Его улыбки были фальшивыми, будто плохо скроенные маски. Его взгляд всё чаще уходил в никуда. Я боялась спрашивать. Боялась услышать ответ, что его терзает. Но молчать было ещё страшнее.

— Алехандро, — тихо позвала я. — Ты знаешь, кто это сделал?

Он не поднял головы. Только чуть качнул ею — нет.

— Но это ведь были мексиканцы?

Опять этот медленный, безнадёжный жест.

— Нет, — наконец сказал он. — Это были пуэрториканцы.

— Пуэрториканцы? Как ты понял?

Алехандро усмехнулся одним уголком губ, но его глаза оставались мёртвыми.

— По диалекту. Наёмники. Кто-то их нанял. Чтобы убрать меня.

— Но кто?

Я задала этот вопрос скорее себе, чем ему. В глубине души я знала: список тех, кто мечтал увидеть Алехандро Герреро мёртвым, мог быть длиннее, чем дорога через Сьерра-Мадре.

Он тяжело выдохнул, словно выпуская из себя что-то ядовитое:

— В нашем деле врагов не выбирают. Они появляются сами. Но в последнее время всё было тихо. Слишком тихо.

— Тогда кто это мог быть?

Он долго молчал, глядя, как угли медленно оползают друг на друга.

— Ярых противников у меня не было. — Его голос стал хриплым, будто надтреснутым. — Я только номинальный глава Del Iudas Negro. Всем рулит дядя Диего.

И снова этот короткий, сдержанный вдох. Будто он пытался прогнать прочь слова, которые вырывались наружу. Я смотрела на него, не в силах отвести глаз. В отблесках костра его черты были нереально прекрасны — как у статуи, вырезанной из тёмного янтаря. И в то же время я ощущала страх. Страх за него. За нас.

Я всегда знала, кто он. Но иногда мечтала: а вдруг случиться чудо? Вдруг мы сможем стать обычными? Просто Эва и Алехандро — не босс картеля и его случайная любовь, а простые мужчина и женщина, нашедшие друг друга в этом огромном жестоком мире и поклявшиеся быть рядом всегда, неотступно…

— Алехандро... Ты всё-таки кого-то подозреваешь?

Скулы его напряглись, мышцы ходили под кожей, как у разъярённого хищника.

— Кто-то из Familia de la Sangre, — наконец сказал он.

Я удивлённо моргнула.

— Внутри Del Iudas Negro?

Он кивнул.

— Снаружи нас сложно достать. Слишком много связей, слишком много глаз. Но внутри... — он усмехнулся хрипло. — Внутри всегда находились змеи.

— Но разве у вас не строгая иерархия?

— Иерархия, — процедил он. — У каждого патрона своя территория. Своя маленькая империя. Кто-то доволен. Кто-то хочет большего.

Я попыталась осмыслить это.

— Ты делил с кем-то территорию?

Он бросил в огонь горсть сухих листьев. Они вспыхнули, осветив его лицо призрачным светом.

— Давным-давно, — буркнул он. — Но не думаю, что это важно сейчас. Важно только одно: искать тех, кому это выгодно.

Его глаза стали ледяными. Страшными. В такие моменты я понимала, почему Алехандро — глава Чёрного Иуды. Почему его боятся даже те, кто сам привык вызывать страх.

— И кому это выгодно? — прошептала я.

Он затряс головой так резко, что я отшатнулась.

— Не хочу верить, — процедил сквозь зубы.

— Во что?

— Я подозревал. Но... Одно дело — подозревать. И совсем другое — понимать почти наверняка.

Я снова услышала в его голосе ту боль, что не лечится ничем, которой не найти покоя и утешения.

— Ты про Себастьяна?

Алехандро стиснул зубы так, что я услышала их скрежет.

— И про него. И про его отца. Диего.

Пламя отразилось в его глазах, сделав их алыми, как сама кровь. Казалось, он сейчас загорится — не от костра, а от ярости, что рвалась наружу.

— Но Себастьян... — робко начала я.

— Он всегда мне завидовал! — взорвался Алехандро. — Всегда хотел быть первым! Если меня не станет, он станет наследником Чёрного Иуды!

— Но, если бы он хотел, разве стал бы нанимать для этого пуэрториканцев? — осторожно спросила я. — Вы ведь жили рядом. В любой момент он мог тебе навредить, если бы так пожелал...

Алехандро умолк. Несколько раз смерил меня тяжёлым, настороженным взглядом. Потом снова повернулся к огню.

— Может быть, — сказал он через паузу. — Может быть, ты права. Но...

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Но те, кто напал, знали о тебе. А о тебе знал только я. И Себастьян.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжимается.

Я знала: Себастьян не предавал. Я видела в его глазах что-то настоящее. Но доказать это Алехандро... было всё равно что убедить вулкан не извергаться. И я молчала. Слушала потрескивание огня. Смотрела в пламя, где плясали черти нашей судьбы.

Алехандро долго молчал. Потом вдруг заговорил — ровным, будто чужим голосом:

— Для Familia de la Sangre предательство — хуже смерти, — он смотрел на костёр, словно видел в огне те лица, которые давно ушли в землю. — У нас говорят: «Iudas ve, Iudas da». Иуда видит. Иуда даёт, — его губы скривились в печальной усмешке. — Но если ты предашь брата... Иуда заберёт тебя в самые низины ада.

Я слушала его, боясь прервать.

— Есть старый ритуал, — продолжил Алехандро, всё так же не глядя на меня. — Если кого-то ловят на предательстве, его приводят к святому Иуде, к нашей статуе. Ему дают шанс. Три вопроса. Три ответа. Если он солгал хотя бы раз — его кровь проливают прямо у алтаря. Там, где когда-то, говорят, сам Иуда Исcкариот раскаялся... но было уже поздно.

Я невольно поёжилась. Океанский ветер донёс запах соли и дыма.

— Иуда у нас не святой милосердия, — тихо сказал Алехандро. — Он святой кары. Наш святой.

Я представила холодные каменные стены, тусклый свет свечей, запах крови... И вдруг поняла: если Алехандро поверит, что его предал Себастьян — пощады не будет. Ни для кого.

Он резко обернулся ко мне. В его глазах бушевал огонь.

— Я не хочу убивать брата, Терри, — прошептал он. — Но если он замешан... мне придётся.

И снова эта страшная, бесконечная тишина, в которой слышно, как горит наш маленький мир. Алехандро долго держал паузу. Словно решался поведать нечто такое, что не открывают кому попало.

— Хочешь, я расскажу тебе одну историю? — наконец спросил он, всё ещё глядя в костёр.

Я кивнула, не смея вымолвить ни слова. Алехандро подбросил в огонь несколько веточек. Пламя взметнулось выше, озаряя его лицо призрачным светом.

— Много лет назад, — начал он негромко, — в самом сердце Сакатекаса стояла старая миссия. Там жили братья — монахи. Они были бедны, но верили: если будут молиться святому Иуде Искариоту, он возьмёт их под своё крыло. Они не боялись того, что он предал Христа. Они верили: Иуда был лишь инструментом судьбы. Что он сам был предан выбором Господа. Они называли его Santo Negro — Тёмный Святой.

Огонь потрескивал, словно подыгрывал его рассказу.

— Однажды в миссию пришёл мужчина. Беженец. С раной в боку и проклятием за спиной. Он упал к ногам святого Иуды и просил прощения: «Спаси меня, святой, ибо братья мои хотят моей смерти». Монахи спрятали его. Они верили: кто просит защиты у Иуды, того нельзя выдавать.

Алехандро замолчал на секунду, вглядываясь в пламя. Я слушала, не дыша.

— Но ночью один из монахов предал. За мешок золотых монет он вывел врагов беглеца к самому алтарю. Говорят, кровь залила каменные плиты. И с того дня святой Иуда отвернулся от миссии. Засуха пришла. Болезни. Смерть. Все, кто был там, умерли в страданиях. И только статуя Иуды осталась нетронутой. Камень на ней был чёрным, будто впитав в себя всю кровь предательства. С тех пор у нас говорят: «Iudas ve, Iudas da. Pero también quita» — «Иуда видит. Иуда даёт. Но также отнимает». Когда много десятилетий назад Familia de la Sangre выбирала себе святого покровителя, единогласно был избран Святой Иуда. С тех пор в картеле «Del Iudas Negro» существовал только один настоящий праздник. «El Día de Iudas» — День Иуды. Каждый год, в ночь между 1 и 2 июля, члены картеля собираются в тайных местах: в старых заброшенных миссиях, на потайных ранчо в пустынях, в глухих каньонах, где ни один закон не имеет силы, кроме закона, написанного кровью. На алтаре ставят статую Святого Иуды — каменную, закопчённую от времени. Ему приносят дары: мешки коки, пачки долларов, часы, кольца, амулеты — всё, что было добыто через кровь. Иногда — человеческую кровь тоже. Мы пьём тёмный мескаль, читаем молитвы. Приносим клятвы верности: «Iudas ve, Iudas da». Тогда же оглашается официальная смена власти. И те, кто осмеливается нарушить обет, знают: на следующем «Дне Иуды» их кровь омоет алтарь. Их имена будут произноситься шёпотом, как имена предателей, обречённых на вечный ад. Для Del Iudas Negro это не просто праздник. Это ночь живых, непоколебимых сделок. Ночь, когда святые и демоны сходятся вместе, чтобы подсчитать долги.

Алехандро повернулся ко мне, и в его глазах плескалась почти мистическая ярость:

— Так что знай, Евангелина: если ты однажды попросишь у Иуды защиты — он поможет. Но если ты его предашь... твоя кровь зальёт камни. И некому будет тебя оплакать.

Он говорил это спокойно. Просто. Как старую истину, впитавшуюся в самую суть их культа.

Ветер затих. И я окончательно убедилась: в этом картеле нет пощады для предателей. Ни малейшей.

Я уже лежала на узкой кровати, укрытая тонкой простынёй, а Алехандро всё стоял у окна, безмолвно глядя на чёрное мексиканское небо. Даже не скажу, что волновало меня сильнее: то, что мой хищник никак не мог отпустить свои тягостные мысли, или то, что этой ночью нам предстояло спать вместе в одной постели, в глухой лачуге на безлюдном острове у берегов Мексиканского залива, где, кроме нас двоих, не было ни единой живой души.

В каком-то странном, сумасшедшем смысле моя мечта сбылась. Мне хотелось именно такого уединения. И пусть мы были не в пятизвёздочном отеле в Акапулько, а в покосившейся хижине, где вместо омаров на ужин подавали унылый рис с консервированной сардиной, — в глубине души я всё равно была счастлива. Счастлива и трепетно восторженно взволнована.

И всё же этот восторг имел горький привкус. Даже мне было тяжело отогнать образы недавней бойни: крики, лужи крови, звон разбитого стекла... Воспоминания вспыхивали снова и снова, как ожоги на коже. Что уж говорить об Алехандро — ему было, без сомнения, куда тяжелее. Я видела, как терзают его мысли. И мне хотелось хотя бы попытаться облегчить их.

Я выбралась из-под простыни и подошла к нему сзади, осторожно обняв за талию.

— Я думал, ты уснула, — сказал он, не оборачиваясь.

— Не хочу засыпать без тебя. Это было бы нечестно.

Он улыбнулся уголком рта — чуть заметно. Но мне сейчас, как воздух, нужен был его голос: бархатный, обволакивающий, как ночь над пустыней Сонора.

— Алехандро, сколько бы ты ни думал, ты всё равно не узнаешь всей правды. Может, стоит хотя бы попробовать отдохнуть?

— Я не думаю, — тихо сказал он. — Я учусь принимать.

— Принимать что? — спросила я, прижимаясь к его спине.

— Предательство, — голос его был натянутым, словно струна. — Мне нужно привыкнуть к мысли, что меня предали те, кого я считал семьёй.

— Это ужасно жестоко…

— Но это правда, Эва, — он опустил лоб на грубую деревянную раму окна, будто голова его стала слишком тяжёлой от этих мыслей. — Принимать правду больно. Но я умею. Уже умею.

Я обвила обеими руками его сильную руку, расшитую символами Del Iudas Negro — чернильными знаками крови и верности.

— Я не хочу звучать навязчиво... Но что, если есть другая правда? Та, о которой ты пока не знаешь?

— О чём ты говоришь? — в его голосе промелькнула настороженность.

— О виновности Андреа Мартинеса.

— С этим ублюдком всё ясно! — рявкнул Алехандро, легко стряхивая мои руки и отступая, будто не желая чувствовать сейчас ничьей поддержки.

Я знала, что упоминание этого имени будет как соль на свежую рану. Но я не могла больше молчать.

— Послушай, ты ведь тогда был в Нью-Йорке... — осторожно начала я.

— Да! — заорал он, оборачиваясь на меня. — Меня не было рядом! Иначе бы...

— Иначе бы и тебя убили, — закончила я за него, тихо, но твёрдо. — Но разве не очевидно, что и Андреа не мог быть там?

— Ему и не нужно было быть! Наёмники сделали всё за него!

— Вот именно, Алехандро! — я тоже повысила голос. — Наёмники! И те, кто напал на корабль, тоже были наёмниками! Почему ты не допускаешь, что у обеих атак мог быть один и тот же заказчик?

— Ты несёшь чушь! — его крик был громом, разорвавшим ночную тишину. — Диего был братом моего отца! Братом, слышишь?! Ты понимаешь вообще, что значит кровь семьи?

Я долго смотрела на него молча, сдерживая слёзы.

— Нет, — прошептала я. — У меня никогда не было братьев или сестёр. Но я всегда мечтала об этом. У меня была только Тереза. И я называла её сестрой. В мыслях, в мечтах. Не вслух. Потому что она была воплощением всего, чего я была лишена от рождения, — я осторожно вздохнула, переводя дыхание. — Но даже не зная, что такое настоящая родственная кровь, я с трудом могу представить, как дядя поднимает руку на племянника. А ведь ты сам подозреваешь Диего. Так почему ты отказываешься верить, что в твоей жизни была и другая ложь? Что, возможно, виноват совсем не тот, кого тебе внушили?

Алехандро выдержал мой взгляд. Я выдержала его. И в этом молчаливом поединке не было победителя. Было лишь двое раненых, пытающихся понять друг друга людей.

— Почему ты так защищаешь Мартинеса? — спросил он.

— Потому что я его знаю. Я жила в его доме.

— И что? Я тоже жил под одной крышей с Себастьяном. И всё равно он предал меня.

— В случае с Себастьяном ты можешь быть прав. Но Андреа Мартинес — другой. Поверь мне.

Алехандро смотрел на меня, как хищный зверь, оценивающий добычу. Его взгляд пытался сломать мою веру, но я стояла на своём. Я знала, что говорю правду. Андреа Мартинес не был святым. Но и монстром он тоже не был.

Он всегда относился с уважением к своей жене, был добр с работниками, а к нам с Терри — внимателен и щедр. Он никогда не забывал подарков ни мне, ни ей, хотя я была ему никто. Когда я болела, он находил время помочь — нанимал частных врачей, сам вез меня в кллинику, доставал лекарства...

— Ты говоришь о нём, будто он твой отец, — прорычал Алехандро с горечью.

Я опустила взгляд, чувствуя, как сердце сжимается.

— У меня никогда не было отца, — прошептала я. — Но... я часто мечтала, что Андреа — мой папа.

Конечно, мама всегда напоминала мне, что это не так. Что он всего лишь её работодатель. Но в моём детском сердце он стал кем-то большим. Хоть на минуту. Хоть во сне.

Я отвернулась к окну, пряча слёзы.

Алехандро подошёл, прижал меня к себе. Я рыдала у него на плече, не понимая, кого я оплакиваю: выдуманного отца, погибших близких... или себя саму. Алехандро молча гладил мои волосы, позволяя мне выплакать всё до последней слезинки. И когда рыдания стали стихать, он аккуратно поднял меня на руки и отнёс на кровать.

Лёг рядом. Его пальцы скользили по моим волосам, шее, плечам, словно рисовали невидимые знаки утешения. И я почувствовала, как внутри меня тает тяжесть. Как страх и боль уступают место странному, безграничному покою.

— Спасибо тебе, — прошептала я, глядя в его тёмные глаза.

— Это тебе спасибо, — ответил он, мягко касаясь моих губ.

— За что?

— За то, что даёшь мне верить в другой мир. Мир, где я не чудовище. Где я живой.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его поцелуй становится жаднее, глубже, жарче. В животе всколыхнулась тёплая волна, быстро превращающаяся в бушующее море. Руки Алехандро становились всё требовательнее, всё неистовее, исследуя моё тело так, будто хотели запомнить каждую клеточку.

И этой ночью я позволила себе всё. Отпустила контроль. Стала ведомой. Стала его. Не заложницей. Нет. А добровольной пленницей, чьё рабство было сладким, как тёмный мёд. Желаемым. Единственно возможным.

Его губы легли на мои, будто клятва, будто печать. Горячие, решительные, властные. Он целовал меня так, словно хотел забрать с собой каждую мою боль, каждую слезу. Я ощутила, как его ладони — сильные, тёплые — скользнули по моей спине, обрисовывая линию позвоночника, словно запоминали меня на ощупь. В этом прикосновении было всё: власть, нежность, право собственности. И я позволила ему это право.

— Mi vida… — выдохнул он мне в губы, прижимаясь ближе. — Mi reina…

Пальцы Алехандро осторожно коснулись моего лица, провели по скуле, спустились к подбородку, и этот путь был мягким, как шелковая кисточка художника. Его ладонь легла на мою шею, и я прижалась щекой к его руке, как котёнок, нашедший наконец свой уголок тепла.

— Здесь больше нет никого, кроме нас, — сказал он тихо. — Только ты и я. Но, если захочешь, мы остановимся в любой момент.

— Нет, — прошептала я, всё ещё не открывая глаз, внимая его голосу, словно древнему заклинанию. — Я хочу стать твоей до конца.

И это было чистой правдой. Именно этой ночи я ждала всю свою жизнь. Ночи, где нет обязанностей, долгов, мести, прошлого. Есть только мы.

Его губы вновь нашли мои, на этот раз ещё настойчивее, и я ответила ему, отпуская на волю всё, что накопилось за долгое время боли, страха и надежд. Я обвила его шею руками, уткнулась лицом в его кожу, чувствуя аромат соли, дыма и чего-то дикого, первобытного, присущего только ему. Его пальцы проникли в мои волосы, сжали их у затылка — не больно, но властно, требовательно.

— Ты не представляешь, как долго я этого ждал… — шепнул он хрипло.

Я вздохнула, отдаваясь этой близости, этой жаркой, раскалённой тишине лачуги, где за тонкими стенами бушевал ветер, и море било в берег, словно вторя нашему дыханию.

Алехандро накрыл меня своим телом, сильным и тяжёлым, и я обвила его руками, доверяя себя ему целиком. Я чувствовала, как его дыхание становится горячее, прерывистее, и моё сердце билось в такт этому ритму, словно стараясь догнать его. За окном трещал сверчок, где-то вдалеке ухнула сова.

Алехандро целовал моё лицо, веки, губы, шею, будто запечатлевая меня в памяти. Его пальцы неспешно скользили по моим ключицам, по плечам, легко, нежно. И когда наши тела соединились, это было не актом страсти, а молитвой. Без слов. Без крика. Только дыхание, только взгляды, только небо за окном, где звёзды светили так близко, будто хотели коснуться нас.

В ту ночь я впервые ощутила, что значит быть не просто любимой — быть выбранной. Быть его. Быть собой.

Он шептал мне испанские слова, которые дотрагивались до самых потаённых глубин моей души. Я отвечала ему шёпотом, словами и прикосновениями, и вместе мы писали нашу историю без бумаги и чернил.

Он уложил меня на простыню, и его тень нависла надо мной, сильная, красивая, опасная. В глазах Алехандро горел тот особенный огонь, который мог бы испугать кого-то… но не меня. Этот огонь звал меня ближе, глубже, в самое сердце бури.

— Я не отпущу тебя, — сказал он, скользя губами по моей шее. — Никогда.

— Я и не прошу… — прошептала я, подставляя ему своё горло, свои плечи, свою душу.

Он целовал меня будто ритуально, будто каждый поцелуй был отметиной, знаком, клеймом. Его руки смело скользили по моему телу, властно, требовательно, и я не сопротивлялась. Я ждала. Я жаждала этого.

Когда его губы вернулись к моим, поцелуй стал голодным, нетерпеливым, как у мужчины, слишком долго державшего себя в узде. Его тяжёлое дыхание сливалось с моим, его пальцы сжимали мою талию, будто он хотел удержать меня не только в этом моменте, но и в этой жизни.

Снаружи волны с грохотом били в берег, ветер хлестал по стенам, а луна вынырнула из-за облаков, наполнив лачугу призрачным светом. В этом серебристом отблеске его кожа казалась бронзовой, а глаза — темнее ночи.

Я провела ладонями по его спине, ощущая каждую линию, каждый шрам, каждую татуировку — словно читала его прошлое пальцами.

— Mía … — шепнул он, склонившись к моему уху, и его голос был не просьбой, не вопросом — заявлением.

Я кивнула, ощущая, как эти слова впиваются в сердце, как клятва без венца, как обет без свидетелей.

Он накрыл меня собой, и наши тела нашли друг друга в этом неистовом, жаждущем движении, где не было места страху, только доверию. Я ощущала его тепло, его силу, его жгучую, тяжёлую любовь, которая одновременно захватывала и дарила свободу. Каждое его движение было откровением, каждый взгляд — вызовом, каждый поцелуй — печатью. И я принимала их, растворяясь в этой ночи, в этом мужчине, в этой любви.

Где-то вдали гремел гром, а внутри меня раскатывались другие молнии — огненные, сладкие, всепоглощающие. Я тонула в них, не боясь.

И когда всё замерло, когда его тяжёлое дыхание слилось с моим в тишине, он прижал меня к себе так крепко, словно боялся вновь потерять.

— Eres mi vida… mi sangre… mi alma… — прошептал он, целуя меня в лоб.

Я прижалась к его груди, слыша, как под ней глухо стучит сердце. И знала: этой ночью я не просто разделила с ним постель. Я вошла в его судьбу.

И больше не было пути назад.

Я проснулся в кромешной темноте. Открыл глаза, но пространство оставалось сплошной чёрной стеной. Однако зрение в тот момент меня мало интересовало. Во мне взыграли инстинкты — древние, безошибочные, пробудившие меня ещё до первых проблесков зари. Я затаился, прислушиваясь к удушливому влажному воздуху мексиканской ночи, улавливая каждую вибрацию. Может, у меня начиналась паранойя, но нутро оголтело вопило: опасность.

В лачуге стояла тишина. Эва мирно спала, прижавшись ко мне. Я осторожно переложил её на подушку, накрыл тонкой простынёй её тёплое, обнажённое тело и медленно поднялся. Двигаясь, словно тень, я начал одеваться, прислушиваясь ко всем звукам снаружи.

Мой пистолет ушёл на дно моря после прыжка, а в лодке, угнанной у наёмников, оружия не нашлось. Единственное, что у меня осталось, — старое, потемневшее от времни мачете. Его я и прихватил, когда решился спуститься вниз. Выйдя на крыльцо лачуги, я заметил, что горизонт начал светлеть. До полного рассвета оставались считаные минуты. Было бы разумнее остаться здесь, рядом с Эвой, чем удаляться в джунгли, оставляя её без защиты.

Формально нас никто не должен был найти. Про этот клочок земли в архипелаге недалеко от берегов Юкатана знал только я и мой нотариус в Веракрусе. Но я отлично понимал: в реальности меня сейчас искали все — мои люди из Del Iudas Negro, пуэрториканские наёмники, нанятые кем-то из Familia de la Sangre, и, конечно, дядя Диего. О последнем хотелось бы думать, что его намерения по-прежнему продиктованы узами крови и клятвой чести. Однако я уже перестал верить поруганным идеалам, которые вели меня всю жизнь. В Familia de la Sangre был предатель. И не нужно быть пророком, чтобы понять: наёмники вполне вероятно действовали по приказу Диего Герреры.

Вопрос оставался лишь в том, кто доберётся до меня раньше — свои или чужие. Я успел отправить своим людям условный сигнал, но это было ещё в море. Пока Hijos de Judas, верные мне, прочешут воды и побережья, может пройти не один день. И даже не одна неделя.

Внезапно я замер. Из зарослей донёсся шорох.

Птица?.. Ящерица?.. Или что-то похуже?

Нет. Не ветер. И не мелкое зверьё. Существо, пробирающееся сквозь густую стену зелени, было достаточно крупным.

Я крепче сжал рукоять мачете и слился с опорной балкой у входа. Затаился. Выставил вперёд только один глаз.

Шорох повторился, но теперь ближе. Глаза, привыкшие к темноте, различили смутные контуры. Я смотрел в одну точку — на густые кусты в метрах семи. Сердце колотилось в бешеном ритме, руки слегка вспотели от подскочившего адреналина. Я приготовился. Ждал.

Внезапно меня ослепил резкий луч фонаря. Я быстро ушёл в сторону, но знал — меня успели заметить. И не ошибся.

Теперь шорох раздался открыто, без попыток скрыться. Незваный гость больше не таился. И я, стиснув зубы, приготовился к бою.

Но затем произошло странное: луч фонаря описал в воздухе несколько быстрых движений — вверх-вниз, влево-вправо, затем круг.

Сигнал. Наш сигнал.

Мои люди. Hijos de Judas.

Я коротко свистнул, имитируя кодовый отклик, и немедленно получил ответный свист.

Свои. Всё-таки свои.

Медленно вышел из укрытия. Фонарь снова полоснул по глазам, мешая разглядеть, кто именно прорывается ко мне сквозь заросли. Но мне уже было всё равно — свои — только это теперь имело значение.

Пока тот, кто шёл мне навстречу, не опустил фонарь…

— Здравствуй, Алехандро, — раздался знакомый голос Себастьяна.

В левой руке он всё ещё держал фонарь, а в правой, вытянутой параллельно земле, был направлен прямо в меня ствол пистолета.

— Предатель, — процедил я сквозь зубы.

— Опусти мачете, hermano. Всё равно тебе оно сейчас не поможет, — ответил Себастьян почти дружественно, но рука с пистолетом оставалась твёрдой.

— Порубить тебя на куски — вполне сгодится, — я полоснул в воздухе лезвием.

— Ты знаешь, что пуля будет быстрее. Не тупи, Алехандро. Мы должны поговорить.

— Поговорить? Со тобой? — я усмехнулся, но без капли радости.

— Именно. Выбрасывай мачете. Que Iudas vea todo (* — «Пусть Иуда станет свидетелем», прим. авт.) — не зли его попусту.

— А если не выброшу, что тогда? Пристрелишь родного брата, как твой старик пристрелил своего? — я метнул эти слова прямо в лицо Себастьяну, стараясь не дать ему ни секунды для стряпания очередной лжи.

Это был чистый блеф, плевок в лицо, рассчитанный скорее на дезориентацию, чем на рану. Но попал я в цель. Глаза Себастьяна заметно округлились, а пальцы чуть дрогнули на спусковом крючке.

— Ты знаешь?.. — пробормотал он, словно выдохнул с отвращением.

Мне захотелось рассмеяться. Смех рвался наружу — горький, злой. Потому что всё это было до чертиков не смешно. Эва оказалась права...

— Алехандро! Брось мачете, и мы всё обсудим, — уже жёстче потребовал Себастьян.

Я уже собрался зарядить ему ещё одну порцию дерьма, когда сверху прозвучал тихий, испуганный голос:

— Себастьян?..

— Эва... — брат едва скользнул взглядом вверх, на лестницу, где стояла Евангелина, закутавшаяся в тонкую простыню.

И этого мига мне хватило.

Я метнулся вперёд. Расстояние было слишком велико для прямого удара, но я сбил кончиком мачете прицел Себастьяна в сторону. Он, будто действуя на рефлексах, спустил курок — пуля вгрызлась в землю, подняв фонтан песка.

Всё мгновенно смешалось: я навалился всем телом на Себастьяна, сшиб его с ног. Хотел всадить острие ему прямо в горло, но он успел вывернуться, потерял пистолет, попытался тут же схватить его. Он нырнул за оружием, но я полоснул мачете по песку, отсекая путь к стволу.

Я заехал ему локтем в челюсть. Себастьян рухнул на спину, но успел поймать моё запястье и заблокировать новый удар.

— Прекратите! — закричала Эва, её голос сорвался от ужаса. — Прекратите! Оба!

На этот раз замешкался я. И Себастьян двинул кулаком мне под дых.

Воздух застрял в лёгких. Пока я пытался прийти в себя, он выкатился из-под меня и снова потянулся к оружию.

— Себастьян, стой! — завопила Эва. — Немедленно! Ты обещал! Иуда свидетель, ты обещал!

И тут… случилось невероятное — Себастьян замер. Чёрт возьми, он реально остановился.

Брат выпрямился, медленно подняв руки на уровень плеч — ладонями наружу.

— Iudas ve, Iudas da... — проговорил он глухо, будто сам себе.

Я не мог поверить. Он не стал стрелять. Не поднял ствол.

— Алехандро, вставай! — Эва сбежала с лестницы, в одной простыне, подлетела ко мне. — Ты в порядке?

Она хватала меня за локоть, пыталась поднять. Я оттолкнул её руку и поднялся сам.

Себастьян смотрел на нас молча, не двигаясь. Даже сейчас — когда мог бы преспокойно добить меня. Он смотрел, а я видел, как в его глазах меняется что-то неуловимое. Что-то ломается. Я потянулся за мачете, но Эва первой придавила его ногой.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Хватит. Vamos a hablar como gente civilizada. Давайте уже говорить, как люди.

Она бросила короткий взгляд на Себастьяна.

Тот переводил взгляд с неё на меня. И я знал, о чём он сейчас думает, когда смотрит на обнажённые плечи Эвы, на её босые ноги. Я видел, как темнеет его лицо.

— Пойдёмте, — сказала Эва и первой пошла к берегу, где оставались головёшки вчерашнего костра. — Разведём огонь. И поговорим.

— И что же он тебе пообещал? — нарушил тишину Алехандро, когда мы расселись на сухих брёвнах: я рядом со своим мужчиной, а Себастьян — напротив нас.

Алехандро не смотрел в мою сторону, но обращался ко мне. Его окружала густая тёмная аура, которая ощущалась на физическом уровне. Именно этого вопроса я больше всего боялась. Именно на него у меня не было заранее заготовленного ответа.

Себастьян ответил за меня:

— Я пообещал Эве сделать всё, что в моих силах, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

— Вот как?.. — усмехнулся Алехандро, глаза его сузились. — Мне ты тоже клялся, hermano, что я под твоей защитой. А сегодня пришёл, чтобы забрать мою голову.

— Я пришёл говорить, — упрямо ответил его брат.

— С оружием наготове, cabrón.

— Без него ты бы даже слушать не стал, — спокойно возразил Себастьян.

— Я и сейчас не хочу тебя слушать.

— Всё, хватит! — не выдержала я, резко перебивая их. — Вы что, niños? Поговорите как мужчины, в конце концов! Открыто! Честно! Только так можно понять друг друга!

— Честно? Себастьян признался. Честностью здесь больше не пахне, — буркнул Алехандро, встал, подошёл к кострищу. Он начал разбирать старые ветви, чтобы зажечь новый костёр.

— Признался в чём? — обомлела я.

— Насчёт своего padre, — Алехандро бросил в угли толстую ветку.

— Я сам узнал только вчера, — торопливо вставил Себастьян.

— Как бы не так.

— Алехандро, не надо, — попросила я тихо. — Себастьян пришёл рассказать правду, а не для того, чтобы тебя убить.

— Ошибаешься, Эва. Он только и жаждет убить меня и забрать тебя. Это всё, что ему нужно.

— Tranquilo, hermano, — рыкнул Себастьян, сплёвывая в сторону. — Я пришёл помочь... вам.

Он произнёс это «вам» так тихо, что мне стало неудобно смотреть на него. Себастьян всё понял... После прошедшей ночи скрывать уже нечего. Я покраснела, опустив взгляд.

— Помочь? — Алехандро с силой наступил на сухую ветку, переломив её. — И чем именно? Твой папочка нашёл новый план? Тебя же Диего послал, верно?

— Да, меня послал отец, — спокойно признал Себастьян, выпрямляясь. — Но я не сделаю так, как он хотел.

— Предашь своего sangre? — хмыкнул Алехандро.

Себастьян выдержал паузу.

— Sí. Предам. Но останусь верным Familia de la Sangre. Долг перед unidad выше крови. Мой отец запятнал закон. Iudas ve, Iudas da. Если бы я знал об этом раньше, я бы донёс без раздумий.

— Я тебе не верю, hermano.

Алехандро аккуратно сложил костёр горкой, достал зажигалку. Огонь не хотел разгораться, но через пару минут упрямых попыток он всё-таки взвился оранжевыми языками. Только тогда Алехандро вернулся ко мне. Я хотела коснуться его руки, но удержалась. На глазах Себастьяна не стоило давать новой искры для драки.

— Мне нет смысла врать, — сказал Себастьян, бросая в огонь щепки и сухую траву. — Я всегда был честен с тобой, Heredero.

— Нет, не всегда. В ту байку про книги в аэропорту я сразу не поверил.

— Не было там никаких книг, — неожиданно призналась я. — Это была моя ложь. Не его.

— Я это понял, — спокойно бросил Алехандро. — Ты никудышная лгунья, Эва. А вот мой братец умеет врать куда лучше.

— Тогда я соврал, — признал Себастьян. — И сделал это ради отца. Мне поручили встретить Мартинеса в аэропорту. Я думал, это обычная зачистка. Решил, что padre сам хочет закрыть старые счёты. Да, я шёл против твоего приказа. Но тогда это предательство казалось мне... мелочью.

— Нет мелких предательств, Cazador. Предательство всегда остаётся предательством, — Алехандро подкинул в огонь ещё веток. Треск поленьев нарушал тишину. — Ты предал меня. И я не доверяю больше ни одному твоему слову.

— Ты не обязан верить, — Себастьян повернулся ко мне, и его взгляд стал особенно тяжёлым. — Но Евангелина мне верит. А её я никогда не предам. Она спасла мне жизнь.

Он смотрел прямо в мои глаза, и я чувствовала, как Алехандро напрягся рядом.

— Себастьян, — жёстко сказал Алехандро, голос его стал холодным, как лезвие ножа, — она со мной. Была, есть и будет. И тебе не нужно это объяснять лишний раз.

— No hace falta, hermano (* — «Нет необходимости, брат», прим. авт), — сухо бросил Себастьян и отвёл взгляд.

Я невольно выдохнула, почувствовав, как спадает невидимая тяжесть.

— Ладно, — заговорила я, возвращая разговор в нужное русло. — Какой у нас план?

Себастьян поднял голову, в его голосе появилась уверенность:

— Я вывезу вас в Tierra negra. В безопасное место. Там мы соберём всех, кто поддерживает Алехандро. А таких будет много. Hijos de Judas встанут за тебя. Мы вызовем моего отца на переговоры.

— И?.. — настороженно спросил Алехандро. — Что дальше? Будем пить текилу и вспоминать старые добрые времена?

Себастьян вздохнул:

— Ты станешь лидером Del Iudas Negro. По законам Familia de la Sangre ты имеешь на это полное право. Но взамен я прошу... дай отцу шанс уйти самому. Уйти достойно. Он всё ещё твой sangre, брат. Он не хотел твоей смерти, клянусь por la sombra del Iudas.

Он замолчал, давая Алехандро время подумать.

— Если он откажется, — тихо добавил Себастьян, — поступай, как велит закон. Pagarás con sangre, если нужно.

Алехандро долго молчал, глядя на пляшущие языки огня. В его глазах отражалась вся тяжесть выбора.

— Ну что, hermano? — тихо спросил Себастьян. — Мы договорились?

Последние двое суток пролетели, будто я плыла сквозь густой туман. Всё происходило так быстро, что я не успевала даже сделать вдох — и только теперь, очутившись на надёжно охраняемой вилле в окрестностях Пуэрто-Вальярты, смогла выдохнуть.

Сюда нас доставил Себастьян. Сначала мы пересекли залив на скоростной лодке до Тампико, потом пересели на потрёпанный временем вертолёт, взмыли в воздух и направились вглубь материка. В небольшом частном аэропорту нас ожидал другой самолёт, а оттуда — уже короткий перелёт до укромного уголка у побережья. В Пуэрто-Вальярте нас встретили люди Алехандро из Del Iudas Negro.

Как мне объяснили, этот регион для Братства всегда был своего рода нейтральной территорией. Здесь действовали свои законы и свои боссы, но они поддерживали союз с «Чёрным Иудой». Один из старейших глав местной мафии был верным другом Виктора Герреры, и, разумеется, немедленно предложил укрытие для Алехандро и его сторонников.

Виллу отдали полностью в наше распоряжение. Со всей округи сюда начали стекаться силы Hijos de Judas. Алехандро немедленно взялся за дело: он отправлял послания наместникам Del Iudas Negro, тем, кто всё ещё подчинялся Диего. Но Закон Familia de la Sangre был нарушен, и потому право Диего на лидерство теперь ставилось под сомнение.

Я поняла, что убедить всех будет непросто. Некоторые главы колебались, кто-то — откровенно сопротивлялся. Возможно, даже были те, кто отказался признавать за Алехандро право на пост. Но меня в такие тонкости уже не посвящали.

Я радовалась хотя бы тому, что наконец смогла сделать передышку. Хоть я и не принимала участия в переговорах, груз событий давил на меня тяжёлым свинцом. Мир вокруг рушился и строился заново прямо у меня на глазах. Это был мир Алехандро — его законная территория, его стихия, его битва. А я... я была рядом, просто рядом. И старалась лишь быть для него источником тепла и поддержки.

Едва заселившись на вилле, Алехандро принял душ, переоделся и тут же снова исчез, уехав на встречу. Так происходило каждый день. И только ночью он возвращался ко мне — уставший, измученный, но всё ещё мой.

Первое, о чём я попросила, оказавшись на безопасной земле, — мобильный телефон. Мне нужно было связаться с мамой. Свою просьбу я озвучила Себастьяну, а не Алехандро, потому что не хотела лишний раз напрягать El Heredero своими заботами — Алехандро и без того приходилось нелегко, он постоянно находился в напряжении. Услышав мою просьбу, Себастьян скрипнул зубами и не ответил ни слова.

Сегодня утром, выходя из ванной, я услышала стук в дверь. Алехандро только что уехал, оставив за мной усиленную охрану. Я подумала, что за дверью кто-то из них. Но, открыв вход, увидела Себастьяна.

— Buenos días, — быстро бросил он и без церемоний вошёл в спальню.

Я не возмутилась. Этот человек доказал свою верность. Хотя... в его присутствии я всё ещё чувствовала неловкость. Мне трудно было смотреть Себастьяну в глаза. Казалось, он укоряет меня безмолвным взглядом, вспоминая обещание, которое я дала ему ещё на яхте — принадлежать ему, если он спасёт меня.

Но жизнь всё расставила по-своему. Уже тогда, в тот миг в бассейне, я чувствовала, что между мной и Себастьяном не возникнет настоящей связи. В глубине души я всегда знала — меня влекло лишь к Алехандро. И не потому что Себастьян был слабее. Нет. Просто он был… другим.

Сейчас, глядя на него, я снова ясно увидела разницу: оба высокие, оба крепкие, но... лица, глаза, сама их внутренняя суть — разные. Себастьян был похож на раненого волка — жестокого, дикого, исполосованного шрамами жизни. Его тёмные глаза умели быть безжалостными, но он знал, когда склонить голову перед справедливостью.

Алехандро же был словно порыв ветра: дерзкий, стремительный, часто безрассудный. Его черты были мягче, а взгляд — холоднее. И тем не менее внутри него оставалась искра света. Любовь, честь, доблесть — они ещё жили в его сердце. Именно эта искра и притянула меня к нему.

Я уже не знала, кому из нас двоих я принадлежу больше — себе или Алехандро. Но одно было ясно: в те часы, когда мы оставались одни, когда кожа касалась кожи, а дыхания смешивалось в одно, мы становились единым целым, растворялись друг в друге. Без остатка.

Себастьян бросил короткий взгляд на смятую постель, ещё хранившую отпечатки нашей ночи. И я потупилась.

— Buenos días, — пробормотала, едва осмелившись поднять глаза. — Ты не поехал на встречу?

— У меня сегодня другая миссия. Нужно встретиться с торговцем оружием.

— Оружием?.. — переспросила я, насторожившись.

Он усмехнулся:

— Ты же не думаешь, что Диего сдаст пост просто так? Даже если его об этом очень вежливо попросить.

Я и сама давно перестала на это надеяться. И вообще старалась не забегать мыслями вперёд, потому что там, впереди, без сомнения было нечто страшное. Мне оставалось только шептать молитвы, снова и снова. И отныне не все мои молитвы возносились к Христу или к Деве Марии. Я уже научилась молиться и другому «святому» с чёрной славой

— Вот, — внезапно сказал Себастьян и протянул мне небольшую коробку. — Как ты просила.

Я растерянно взяла в руки подарок. Сердце бешено забилось в груди. Осторожно сняв крышку, я увидела внутри долгожданный мобильник.

— Спасибо... — прошептала я с дрожью в голосе, глядя на Себастьяна глазами, полными слёз. — Спасибо тебе...

Не сдержавшись, я шагнула к нему и обняла крепко-крепко, будто в этом объятии могла выразить всю ту благодарность, на которую не хватало слов.

Себастьян застыл в моих объятиях на несколько секунд, но я не обратила на это внимания. Всё моё существо уже было сосредоточено на маленькой коробочке в руках — на мобильном телефоне, который я так ждала.

Номер мамы за прошедшие несколько недель я повторяла в уме сотни раз, словно мантру, чтобы в случае чего восстановить его по памяти с лёгкостью. Теперь я судорожно вбивала заветные цифры в новый телефон. Сердце гулко билось в груди в ожидании соединения. Ещё немного, и раздастся любимый родной голос…

Однако надежды мои рухнули моментально. В ответ в трубке прозвучало сухое автоматическое сообщение: «Абонент недоступен. Перезвоните позже или оставьте голосовое сообщение».

Я попробовала снова — результат был тем же. И ещё раз — ноль. Пустота.

— Что-то не так? — голос Себастьяна прозвучал рядом.

Я даже забыла о его присутствии, погружённая в панику, в холодный страх, обволакивающий меня, как тропический туман над джунглями. Себастьян казался искренне обеспокоенным. Я же еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

Может, я ошиблась в одной цифре? Но интуиция подсказывала: нет, ошибка исключена. Мамина линия действительно молчала.

— Не могу дозвониться, — прошептала я.

— Мама не берёт трубку?

— Нет… — я сглотнула ком в горле. — Телефон выключен.

— Может, разрядился, — предположил Себастьян в попытке утешить.

— Наверное... — я натянуто улыбнулась. — Спасибо, что принёс его. Это уже дорогого стоит.

— Но я же вижу, ты переживаешь.

Я молча кивнула. Сил больше не было притворяться. Опустившись на постель, я прижала телефон к влажной груди, всё ещё пахнущей свежим мылом и морем.

— Что-то не так, — выдохнула я почти шёпотом. — Я боюсь за маму...

Себастьян неслышно подсел рядом. Его ладонь легла на моё плечо. Я не придала этому жесту значения — Себастьян был тем человеком, который дважды уже видел меня полностью обнажённой, а между нами уже успело выстроиться нечто большее, чем простое доверие. И всё равно я чувствовала себя скованной.

— Всё будет хорошо, — сказал он, поглаживая мои волосы. — Когда всё утрясётся, я помогу тебе встретиться с ней. Обещаю.

Его пальцы, неспешно скользя по коже, добрались до ключицы, и только тогда я резко отстранилась.

— Себастьян, не надо, — быстро сказала я, увеличивая дистанцию. — Ты же знаешь… я и Алехандро...

— Знаю, — перебил он меня, хрипло усмехнувшись. — Но я всё ещё думаю о тебе. Я просто хочу помочь.

— Ты и так мне очень помог. Я тебе очень благодарна, честно.

Он наклонился, его ладонь опустилась мне на колено. От горячего прикосновения я вздрогнула — будто обожглась.

— Послушай, Эва, — его голос стал торопливым, почти лихорадочным, — ты ведь не хочешь такой жизни. Скитаться, прятаться. Жить в постоянной опасности. Ты всегда мечтала о другом, верно?

Каждое его слово било прямо в сердце. Я не могла отрицать. Себастьян читал меня, как открытую книгу.

Но я молчала. Не хотела соглашаться с ним открыто, подтверждать то, что терзало меня слишком сильно и постоянно.

— Алехандро никогда не оставит этот мир, — продолжал Себастьян с нажимом. — Он будет главой Del Iudas Negro. Это его кровь, это его судьба. А власть… власть никому не прощает слабости.

Он медленно двигал ладонью вверх по моему бедру, всё ближе к краю полотенца.

— Ты понимаешь, что это значит, Эва? — Себастьян почти шептал. — Война не кончится. Сегодня это Диего Герреро. Завтра — кто-то ещё. Всегда найдётся тот, кто захочет большего. Перемена власти в любом случае означает нестабильность. Это будет бойня, Эва. И она затянется на годы.

Я замотала головой. Слёзы застилали глаза, обжигали щеки. Я больше не видела Себастьяна. Передо мной стояли сцены кровавых расправ, мёртвые тела, реки крови, слышались крики погибающих… Передо мной снова и снова, уже в тысячный раз умирал Матео…

Пальцы Себастьяна скользнули под край полотенца.

— Алехандро может погибнуть. Ты можешь погибнуть, — шептал он. — Все, кого ты любишь, могут исчезнуть, потому что ты рядом с ним. А он не сможет спасти всех. Даже если будет рвать землю зубами. Понимаешь?

Я мотала головой, больше не осознавая, что именно отрицаю. Только слёзы катились, не останавливаясь. Его рука сжала моё бедро под полотенцем, почти у основания бедра.

— Я могу дать тебе другую жизнь, — горячо говорил Себастьян. — У меня есть деньги. У меня есть люди. Я могу забрать тебя отсюда. Навсегда. Спрятать так, что Иуда сам не найдёт. «Iudas ve, Iudas da» — но он нас не увидит, клянусь. Не настигнет, не дотянет свои лапы. Никто не разыщет нас, Эва. Тебя и меня. И твою маму. Я позабочусь и о тебе, и о ней.

Он медленно наклонился к моему лицу. Вторая рука скользнула к моей щеке.

— Мы построим свою Familia de la Sangre. Ты больше никогда не будешь бояться. Я буду любить тебя. Любить наших детей. Тебе нужно только сказать «да»...

В последний миг я отпрянула, перескочила на другую сторону кровати. Дышала тяжело, будто пробежала марафон. Глаза бешено метались. Себастьян посмотрел на меня... так, как смотрят на предателя. Сколько боли было в его чёрных глазах...

— Прости... — хрипло прошептала я.

— Это глупо, — отрезал он. — Ты совершаешь ошибку, Евангелина.

— Знаю, — дрожащим голосом ответила я. — Но я останусь с Алехандро. Потому что... потому что...

Он покачал головой, словно пытаясь остановить меня.

Но я всё равно сказала:

— Потому что люблю его.

Себастьян ничего больше не произнёс. Он молча поднялся, бросил на меня последний взгляд и вышел, захлопнув за собой дверь. А я осталась сидеть, обхватив колени руками, в тишине, прерываемой только собственными рыданиями.

— Привет, tío, — сказал я в трубку, чувствуя, как каждое слово вонзается в горло, словно шипы агавы. С куда большим удовольствием я бы размазал по асфальту этого cabrón, чем вел с ним сейчас притворный деловой разговор. Но вынужден был сохранять самообладание. Полагаю, дяде Диего тоже приходилось непросто.

Дядя… Гореть ему в аду…

Телефон лежал на массивном столе из тёмного дерева, вещая в режиме громкой связи. В кабинете, пропахшем дорогим табаком и старыми стенами, кроме меня, были Себастьян и четверо глав территорий Familia de la Sangre, которые уже принесли мне присягу верности. Четверо из десяти. Почти половина. От ещё двоих я всё ещё ждал ответа — они медлили.

— Привет, Алехандро, — с небольшой паузой произнёс Диего, медленно, как бы нараспев. — Рад слышать, что ты жив и здоров.

— Сомневаюсь, что твоя радость искренняя, — холодно парировал я.

— Ошибаешься. У меня нет причин желать тебе смерти или несчастья. Ты — сын моего брата. После его гибели я обязан заботиться о тебе.

— Гибели, к которой ты сам приложил руку!

— Кто тебе это сказал? — голос Диего оставался ровным. — Виктор связался с семейкой Мартинесов, не попросив ни моей поддержки, ни совета. За это и поплатился. Но я к его смерти отношения не имею.

— Твой сын, — отчеканил я, глядя прямо на телефон, — Себастьян подтвердил твоё признание в предательстве. Он со мной. Он с Иудой.

— Себастьян?.. — Диего выдохнул коротко. — Себастьян хочет мне отомстить. Потому и плетёт эти небылицы.

Я замер на секунду.

— Отомстить? За что?! Что ты несёшь вообще?!

— Спроси у него сам, раз уж вы теперь решились расковыривать семейные таёны, — с лёгкой насмешкой бросил Диего.

Я бросил взгляд на Себастьяна. Его лицо оставалось каменным, словно выбитым из старого вулканического туфа. Ни подтверждения, ни отрицания. Иудино молчание. Видимо, Диего пытался просто сбить меня с толку.

— Ладно, — сказал я, притворяясь, что ведусь. — Тогда через неделю ты официально передашь мне власть, и я стану главой Del Iudas Negro без лишней крови?

— Увы, Алехандро, ты снова ошибаешься, — голос Диего стал более жёстким. — Ты нарушил Закон. Ты похитил моего сына, подверг его пыткам, угрожал убийством без весомых оснований. Ты недостоин вести за собой картель.

— Основания у меня были. Себастьян сам признался...

— Что предал тебя по моему приказу? — перебил он. — Я уже сказал — это ложь. А твои преступления задокументированы. Похищение, пытки... И, кроме того, ты ослушался моего приказа не трогать Андреа Мартинеса. Ты пытался похитить его дочь. Или это ты тоже станешь отрицать?

— Нет, не стану. Но объясни мне тогда, — сжал я кулаки, — почему тебе так дорога семья Мартинесов, если они, по твоим же словам, причастны к гибели Виктора?

— Del Iudas Negro чтит справедливость, — холодно произнёс Диего. — Мы не караем тех, кто не доказал свою вину. Мы караем виновных, но не их детей и женщин. Hasta que sepamos la verdad — пока не узнаем правду — крови не должно пролиться. Сначала нужна истина, Алехандро. И только потом расплата.

— Восемь лет ты ищешь истину! — взорвался я. — Восемь чёртовых лет ты ни хрена не сделал!

— Я делал, — оборвал он. — И продолжаю делать. Уже сейчас я знаю, кто стоит за смертью Виктора. Но твоя вспыльчивость чуть не разрушила всё, над чем я работал. Нам нужно биться с врагами, Алехандро. А не друг с другом.

Последние слова он почти выкрикнул. Пятеро Hijos de Judas за моей спиной напряглись, будто воздух сгустился перед грозой. Я чувствовал: семена сомнений начали прорастать.

— Лжёшь! — прорычал я, с трудом сдерживая желание швырнуть телефон об стену. — Прячешься за красивыми словами. Но в глубине души ты мечтаешь о власти, которая по праву крови принадлежит мне!

— По праву крови, Алехандро. Но не по праву чести. Ты сам опозорил себя. Ты сам доказал свою несостоятельность. Но я, как твой дядя и мудрый лидер, предлагаю мир. Откажись от своих притязаний. Признай меня единственным главой Del Iudas Negro — и...

— Слушай сюда, мудрый лидер, — прошипел я в трубку. — Если у тебя ещё остались мозги, остановись. Признай свои грехи перед братьями и передо мной лично. Может быть, я тогда пощажу тебя ради твоего сына, который остался верен мне, картелю, крови и чести. Иуда видит. Иуда даёт.

— Алехандро...

— Я не закончил! — рявкнул я. — У тебя два дня. Встречаемся в условленном месте на Юкатане. Все локальные главы будут свидетелями. Не явишься — значит признаешь свою вину. У тебя есть время подготовить чистосердечное признание. До встречи, tío.

Я оборвал вызов и тяжело задышал. Кабинет погрузился в мёртвую тишину. Я слышал только бешеный стук собственного сердца. Успокоившись немного, обвёл взглядом всех присутствующих.

— Вы всё слышали?

Кто-то кивнул молча. Кто-то тихо пробурчал подтверждение.

Я повысил голос:

— Вы все слышали?!

— Sí, Алехандро.

— Sí.

— Sí…

Ответы не были уверенными. Я слышал в них дрожь. Но никто открыто не выразил сомнения. Уже прогресс. Хоть я и знал, что в течение следующих двух суток многое ещё может измениться.

— Готовьтесь, hermanos, — сказал я. — Впереди тяжёлая работа.

Мужчины кивнули и стали расходиться. Я задержал Себастьяна:

— Останься.

Он остановился у двери, дождался, пока последний Hijo de Judas выйдет, и тихо закрыл её. Подошёл ко мне.

— О чём говорил твой отец? — спросил я в упор. — За что ты ему мстишь?

Себастьян глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Ты знаешь, что моя мать умерла, — наконец заговорил он.

— Знаю, — кивнул я. — Тебе тогда было шесть лет.

— Да. Но мало кто знает, как она на самом деле умерла, — он посмотрел мне в глаза. — Мой отец убил её. На моих глазах. За измену. А всем остальным сказал, что она сама наложила на себя руки. Но я-то видел всё сам. Мне было шесть, но я запомнил.

Он замолчал на секунду, а затем добавил:

— Потом, когда я вырос, я спросил его. Отец сказал, что действовал по чести. Что мать предала его. Путалась с другим мужчиной.

— И ты ему поверил?

— Он — мой отец, — Себастьян выговаривал каждое слово, будто раз за разом спускал курок. — Я обязан был верить.

Он отвернулся и двинулся к выходу.

Я окликнул его:

— Себастьян.

Он вновь остановился.

— Cazador, сейчас ты веришь своему отцу?

— Сейчас я верю себе, — спокойно ответил Себастьян и вышел за дверь.

Алехандро вернулся только поздним вечером. Усталый, напряжённый, словно наглухо запертый внутри своих мыслей. Я знала: сегодня у него были очередные важные переговоры, а завтра предстояла та самая встреча, которая должна была поставить точку в споре двух сторон... Или превратиться в искру, разжигающую открытую войну внутри братства Del Iudas Negro и всей Familia de la Sangre.

Целый день я провела в молитвах. Даже попросила охранника отвезти меня в католический храм, чтобы там, перед образом Святой Марии молить о милости у Господа. Наверное, мои мольбы казались странными, даже глупыми, иррациональными, как ни посмотри. Но ведь Бог любит всех своих детей, даже самых заблудших. И я молилась. Молилась о здравии. Для всех.

Для Алехандро. Для Себастьяна. Для моей мамы. Для Терезы. Для Андреа Мартинеса. Для всех Hijos de Judas нашего картеля.

Пусть воцарится мир. Пусть победит любовь и милосердие. Пусть никто не погибнет...

Наивно. Я знаю.

И потому я не стала рассказывать Алехандро о своей маленькой вылазке. Сейчас мой свирепый патрон уже не ограничивал мою свободу в передвижении. Если не считать обязательной охраны в виде двух молчаливых теней с автоматами под куртками. Я понимала — так надо. И не противилась.

Вместо этого я бросилась к Алехандро, как только он зашёл в спальню, обвила его руками и подарила нежный поцелуй. В эти моменты, когда наши губы сливались в едином порыве, я чувствовала себя самой счастливой женщиной на всём белом свете. Все тревоги отступали, а мир вокруг словно замирал, оставляя только нас двоих.

— Ты ужинала? — спросил он, не отпуская меня.

— Нет. Я ждала тебя.

— Отлично. Я как раз заказал еду. Скоро принесут.

И вправду, через пару минут раздался стук в дверь гостиной. Я поспешила открыть. Слуга в белоснежной форме вкатывал перед собой столик, уставленный серебряными крышками, под которыми угадывались горячие блюда. Он молча сервировал нам ужин на балконе.

Мы находились в роскошном поместье в горах недалеко от Пуэрто-Вальярты. Особняк утопал в зелени сада: заросли буйной бугенвиллии, ароматный жасмин и стройные кипарисы. Высоко в небе медленно плыли сизые облака. Горный воздух оставался прохладным даже в самую душную мексиканскую ночь. Райское место — если бы не знать, почему мы здесь и что нас ожидает впереди. Но я отгоняла тревожные мысли. Сейчас был только он — мой Алехандро Герреро, пленивший не только меня, но и моё сердце. И я ни на миг об этом не жалела.

Мы сели за стол. Слуга налил в тонкие бокалы шампанское и бесшумно исчез. Я посмотрела на свою тарелку — и обомлела.

— Т..тако?! — еле выговорила я, словно забыла родной язык. — Настоящие такос аль пастор?

— Да, mi vida. Тут поблизости есть несколько отличных мексиканских закусочных, — усмехнулся Алехандро. — И даже нашлись те, кто готовит ещё вкуснее, чем на улицах Лос-Анджелеса.

— Ты не пробовал такос на улицах Лос-Анджелеса, — заметила я со смехом.

— Поверь, на родине этот вкус заиграет совсем другими красками.

Я улыбалась так, будто мне вручили ключи от рая. Хотя в тот миг так оно и было. Потому что дело было вовсе не в еде — а в том, что Алехандро запомнил.

Он помнил ту ночь, когда не смог убить меня. И я — не смогла противостоять ни его воле, ни собственному сердцу. Уже тогда. Уже тогда моя душа отозвалась на его прикосновения, на его взгляд. Уже тогда я знала: для меня не будет никого дороже.

Я с упоением принялась за тако — и, признаться, они были прекрасны. А вот Алехандро, кажется, остался равнодушен.

— Не понравилось? — спросила я, смеясь над его забавным выражением лица.

— Ну... вряд ли это станет моим любимым блюдом, — признался он, ловя мой взгляд. — Но уверен: ты бы приготовила лучше.

— Без ложной скромности — так оно и есть! — засмеялась я. — Здесь немного не тот маринад... А правильный должен быть с лаймом и кинзой!

— Тогда мне обязательно нужно дождаться дня, когда ты приготовишь их сама. На своей собственной кухне.

— В моём?.. — переспросила я, всё ещё улыбаясь. — У меня нет своего дома, Алехандро. В Нью-Йорке я жила в общежитии при колледже, где у нас была одна кухня на всех. А когда мы с мамой жили вместе, это был дом Мартинесов... Так что до собственной кухни мне ещё далеко.

— Уже нет, — перебил меня Алехандро и накрыл мою ладонь своей. Его рука была тёплой, тяжёлой, надёжной. И я вдруг почувствовала что-то прохладное между нашими пальцами.

Алехандро отнял ладонь. На столе остался небольшой ключ. Металлический, с гравировкой в виде крестика и цифрами. Я взяла его, вглядываясь в блеск металла.

— Что это?..

— Ключ от твоего дома, — просто ответил он.

— Моего дома?..

— Да.

— И... где он?..

— Здесь, в Пуэрто-Вальярте.

Я заморгала, пытаясь уложить в голове его слова.

— Где-то рядом?

— Да. Крупный город, много мексиканцев и выходцев из США. Жизнь кипит, но в правильных местах царит покой. Я выбрал для тебя лучший район — тихий, зелёный, с видом на океан. Это пентхаус. Просторный. Уютный. И, конечно, там есть кухня, где ты сможешь готовить, сколько душе угодно.

Наверное, я выглядела так, будто сейчас потеряю сознание.

— П..пентхаус?.. — с трудом выговорила я.

— Твой пентхаус, — повторил Алехандро. — Все документы оформлены на тебя. Делай с ним всё, что пожелаешь.

Я снова посмотрела на него. На ключ. На него.

— Это... Это так...

— Ты не рада? — спросил он вдруг, с едва заметной тревогой в голосе.

— Что? Нет! Я рада! Очень рада! Просто... просто не верится. Мне никогда не дарили ничего подобного...

Я вскочила с места и обняла его крепко-крепко. Целовала его и плакала. Плакала от счастья, которое разрывалось внутри меня бурей.

— Спасибо... спасибо, Алехандро...

— Это мелочь, — шепнул он, улыбаясь. — Просто хотел сделать тебе приятное. Хотя... если честно, это была «сдача».

— Сдача?.. — удивлённо переспросила я, отстранившись.

— Ну... Я подбирал для нас виллу. Тот же агент предложил взглянуть на пентхаус. И я подумал — почему бы и нет?..

— Подожди, — я уставилась на него. — Для нас? Виллу?..

Мы замерли, глядя друг на друга. Алехандро глубоко вздохнул и тихо сказал:

— Да. Для нас, Эва. Для тебя и для меня. Мы ведь должны где-то жить. И я решил, что Пуэрто-Вальярта — отличное место для начала новой жизни. Много свадеб здесь справляют. Очень красивые. Очень счастливые.

Я почувствовала, как сердце заколотилось так сильно, что, казалось, вот-вот прорвёт грудную клетку.

— Алехандро... — выдохнула я.

— Эва, — перебил он меня. — Просто скажи: ты выйдешь за меня?

Я закивала так отчаянно, что голова пошла кругом. И очень старалась сдержать слёзы, но всё равно разрыдалась. От счастья. От любви. Оттого, что это было правдой.

Алехандро прижал меня к себе так крепко, что стало трудно дышать, и горячо прошептал:

— Когда всё закончится... мы уедем туда. В наш дом. И я устрою тебе свадьбу, какую ещё не видела Мексика. «Iudas ve, Iudas da», mi amor. И Чёрный Иуда благословит нас. Я обещаю, Эва... Я обещаю...

Наверное, даже небеса почувствовали, что надвигается что-то тяжёлое. С самого утра солнце спряталось за свинцовыми облаками. Набухшие от влаги тучи обещали скорый дождь.

Я смотрела в мутное окно автомобиля и не могла отделаться от гнетущих предчувствий. На заднем сиденье рядом со мной восседал охранник по имени Мануэль — почти привычная фигура в моей новой жизни. За всё прошедшее время в Пуэрто-Вальярте он вряд ли произнёс больше десятка слов. Поначалу я даже думала, что Мануэль немой. Но вскоре поняла — причина в другом: он просто исполнял свои обязанности, в которые не входили беседы со мной.

На передних сидениях находились Алехандро и Себастьян. Оба тоже стали молчаливыми в последние дни. Алехандро не дал мне выбора — я должна была остаться дома, в безопасности. Но я настояла в итоге на своём. Себастьян сообщил, что на встрече будут Андреа и Тереза Мартинес — люди, которые тоже имели значение в этом противостоянии. И Алехандро всё-таки уступил.

Саму суть разборки я понимала плохо. Я была далека от понятий передела территорий, кровной мести, клятв Del Iudas Negro и законов Familia de la Sangre. Но для Алехандро эта борьба была вопросом чести. Себастьян был прав — моё место было в другой жизни. Но свой выбор я уже сделала. Я выбрала остаться с Алехандро Герреро, что бы ни приготовила нам судьба.

Местом встречи стала заброшенная плантация агавы «Санта Мария де ла Крус» в самом сердце Юкатана — подальше от чужих глаз. За нашей машиной следовали ещё восемь авто. Среди пассажиров были все ключевые лица Familia de la Sangre, кто примкнул к Алехандро.

Перед выездом Себастьян сдержанно уверил меня, что всё должно пройти гладко: большинство выбрали сторону Алехандро. Но потом он внезапно замолчал. И в этом молчании притаилось что-то тревожное. Здесь любая ошибка могла стоить чьей-то жизни.

Дорога казалась бесконечной. Мы выехали ранним утром, ещё на рассвете, а добрались до «Санта Марии» только к полудню. Обычно в это время жара на Юкатане становилась невыносимой. Но сегодня всё было иначе: небо висело низко, душно, тяжело. Я покрылась потом, даже несмотря на свободный светлый льняной костюм и лёгкие капри.

Мы выехали прямо на выжженное поле. Скелеты агавы торчали вокруг, как ржавые штыри. Машины выстроились в длинную, прерывистую линию, словно по традиции какого-то древнего ритуала. Я быстро поняла, что это не случайность. Противники, подъехавшие позже, сделали то же самое.

Хотя Себастьян уверял, что у Диего Герреро меньше сторонников, их армия выглядела внушительно. Из каждой машины высыпали по четыре-пять человек. И среди них были лица, не похожие на мексиканцев.

«Пуэрториканцы… Наёмники… Купленные, как мясо на рынке…» — прошибло меня холодком в груди.

Я скользила взглядом по толпе, пока не увидела Андреа и Терезу. Моё сердце дрогнуло — я боялась, что их приведут пленниками. Но нет: они выглядели бодро. Тереза, как всегда, была безупречна: укладка, яркий сарафан, явно модный.

И тут моё сердце пропустило удар.

Я не знала, как выглядит сам Диего Герреро. Но по тому, как напряглись стоявшие рядом со мной мужчины, поняла — это он. Он вышел в центр своей группы, а за ним, как привязанная на невидимом поводке, шла Фрида. Я сразу узнала её. И именно её появление испугало меня больше всего.

Не бойцы с автоматами, не озлобленные чёрные взгляды — а именно она. Я наивно верила, что Фрида вернулась к своей семье, к своим братьям и сёстрам и начинает новую жизнь. Но ошиблась. Она снова оказалась рядом с тем, кто продал её как вещь, кто торговал её телом, кто однажды определил её судьбу — рядом с Диего.

Теперь стало ясно, откуда наёмники знали обо мне. Но как Фрида могла добровольно вернуться? Как можно было отказаться от шанса на свободу?..

Две группы остановились напротив друг друга, разделённые лишь несколькими метрами. Я стояла рядом с Алехандро. Мануэль — ещё ближе, чуть впереди. Себастьян — с другой стороны от брата. Нас окружали люди, спаянные годами борьбы. Противники численно превосходили нас.

— Эва… — тихо вырвалось у Андреа, когда стороны остановились.

Я заметила, как изменилось его лицо. Себастьян говорил, что Андреа приехал помогать искать меня, но не вдавался в подробности. Теперь я поняла — он знал что-то ещё.

— Здравствуйте, — натянуто улыбнулась я, но улыбка быстро сошла с моего лица.

— Подожди, — остановил его Диего, положив ладонь на грудь Андреа.

Он что-то сказал ему шёпотом, но я не расслышала.

— Хватит шептаться, — жёстко сказал Алехандро.

— Рад видеть тебя, Алехандро, — произнёс Диего. — Мы давно не встречались. Да и с теми, кого ты привёл, я давно не общался.

— Среди тех, кого привёл ты, слишком много чужих лиц, — отозвался Алехандро. — Эта встреча — для членов Familia de la Sangre.

— Мне пришлось слегка расширить свою охрану. Просто прихоть, ничего больше, — ухмыльнулся Диего.

Было непонятно, шутил он или говорил серьёзно. Но в его тоне сквозила угроза. Я всё больше думала о том, зачем здесь Андреа и Тереза.

— Прежде чем мы начнём решать наши личные вопросы, Алехандро, — продолжил Диего, — я хотел бы, чтобы ты вернул свою заложницу её родным. Они долго искали её и очень переживали.

— Она никуда не пойдёт, — рыкнул Алехандро.

— Я не заложница, — вмешалась я. Разговор шёл обо мне, и я не могла молчать.

— Дитя моё, — почти ласково проговорил Диего, — я знаю, что мой племянник причинил тебе боль. И обещаю — он за это заплатит. Но если ты не заложница, как утверждаешь, значит, вольна сама вернуться к своим родным, — он выразительно посмотрел на Андреа и Терезу.

Тереза сперва посмотрела на отца, потом на меня. Наши взгляды пересеклись, полные одинакового замешательства. Может, Диего просто не нашёл нужных слов на английском?.. Или за этими словами скрывалось нечто большее?

А в воздухе меж тем висела тяжёлая, вязкая тишина.

Iudas ve, Iudas da.

Иуда смотрит. Иуда даёт.

И сегодня он должен был решить, кто останется жить.

Толпа, разделённая на две части, напряглась, будто в ожидании выстрела. Не все до конца поняли смысл слов Диего, но каждый кожей ощутил — воздух «Санта Мария де ла Крус» натянулся, как тетива перед смертельным выстрелом. Даже пересохшая трава под ногами казалась наэлектризованной.

Вот почему я с самого начала был против того, чтобы Евангелина приходила сюда. Себастьян подробно рассказывал мне о разговоре, который некогда произошёл между его отцом и… отцом Терезы и Эвы. Я не был особенно удивлён. Но мы с Себастьяном тогда решили: mi niña не должна об этом знать. Пока нет. Слишком много бед свалилось на её плечи за последние недели, а я хотел спасти её от ещё одного удара, от ещё одной трещины.

Но здесь, под палящим мертвенным солнцем Юкатана, никакой защиты быть не могло. Я даже находил своё утешение в том, что Диего всеми силами пытался заполучить Андреа в союзники, в то время как родная кровь Мартинеса — его дочь — всё ещё держалась за мою сторону.

Иуда видит. Иуда даёт.

А Диего не должен был тронуть её. Хотя бы ради своих надежд в отношении Андреа.

— Простите... — Эва сделала шаг вперёд, её голос звучал хрупко на фоне звенящей тишины. — Простите, я не понимаю... Мы не родственники...

Диего ухмыльнулся, прищурившись, словно старый койот.

— Lo siento, cariño (* — «Сожалею, милая», прим. авт.), — пропел он ядовито. — Алехандро использовал тебя, mi niña. Он знал, кто ты на самом деле. Он знал, что ты — дочь Андреа Мартинеса. Знал с самого начала.

— ¿Qué?.. — Эва пошатнулась, словно её ударили.

— Не слушай его, — я резко шагнул вперёд. — Он врёт, этот старый cabrón!

— Это правда! — взревел Мартинес так, что эхо прокатилось по пустым полям агавы. — Эва! Ты моя дочь! Евангелина-Мария, я — твой отец!

— Что?.. — Тереза схватилась за голову. — Какого чёрта, папа?! Что здесь происходит?! Кто-нибудь объяснит мне?!

Она кричала, и в её голосе звучало бешенство, но я уже почти не видел в ней сходства с Евангелиной. Они оставались похожи, да. Многими чертами внешности. Но для меня — абсолютно разные.

— Папа! — закричала Тереза, срываясь на оголтелую истерику, дёргая отца за локоть. — Папа, что это значит?!

Но Андреа не отрывал взгляда от Эвы. А она стояла, будто статуя среди руин, застывшая на фоне высохших полей.

— Эва, милая моя, прошу тебя, иди сюда! — голос Мартинеса пронзило отчаяние.

— Алехандро... — тихо спросила она меня, её пальцы дрожали. — Ты… правда знал об этом?

— Я… только догадывался, — выдавил я сквозь стиснутые зубы.

— Евангелина! — Диего не упускал шанса. — Открой глаза! Этот лживый койот удерживал тебя, зная, что твой отец рвёт землю, разыскивая тебя! А я... я хочу вернуть тебя домой! Только месть и кровь на уме у Алехандро! Он обманывал тебя!

— Алехандро... — Эва смотрела на меня так, как будто я держал в руках её сердце. — Почему он так говорит?..

— Эва, ты моя дочь, — в отчаянии повторял Андреа, протягивая руки к ней. — Милая, пожалуйста, иди ко мне. Я всё объясню…

Я поймал её за запястье, почувствовал, как Евангелина содрогается всем телом.

— Почему ты мне не веришь? — спросил я, удерживая Эву на последней грани перед непоправимым решением. — Я не знал! Клянусь Иудой!

— Но ты же сам сказал… там, на острове… — её голос был полон боли.

Она сделала ещё один шаг к Мартинесу. Мануэль, стоявший на страже, рванулся, но Эва резким движением оттолкнула его кулаком в грудь, так что тот споткнулся.

Я тотчас перехватил её вторую руку.

— Эва, пожалуйста, послушай меня! — заорал я так, что даже птицы в заброшенных зарослях вспорхнули в небо. — Тогда, на острове, я ничего не знал!

— Тогда?! — срываясь, крикнула она. — Но позже ты узнал?! И молчал?!

И она шагнула прочь из нашей линии, шагнула туда, где уже поджидал её Диего.

Мануэль больше не пытался остановить её. Все замерли.

Я знал: люди Диего наслаждаются этим зрелищем, словно голодные стервятники.

Но я не позволю.

— Эва! Вспомни нападение на яхту! — крикнул я ей вслед. — Это были люди Диего! Они убили Матео! Они пришли убить и тебя! Тогда ты ему была не нужна! Он даже не знал, кто ты в тот момент!

Она остановилась.

Медленно обернулась, её глаза были полны ужаса.

— Пожалуйста, поверь мне, — прошептал я так тихо, что звук почти растворился в горячем воздухе, пропитанном запахом гари и мёртвой агавы. — Не слушай этого змея. Я люблю тебя, Эва. Люблю тебя…

Может быть, меня услышали только стоявшие рядом. А может быть… ещё и Фрида.

Я на мгновение поймал её взгляд. Жёсткий, холодный. Она всё поняла раньше остальных. И когда Евангелина робко коснулась моей протянутой руки и сквозь слёзы подарила мне слабую, дрожащую улыбку, я не успел ответить.

Потому что в тот же миг почувствовал, как интуиция пронзила меня электрическим разрядом. И увидел, как рука Фриды, быстрая как удар кобры, метнулась к плечу ближайшего бойца.

Я знал, что она задумала.

Я сам учил её стрелять.

Но, carajo, понял это слишком поздно...

Какие-то доли секунд...

Но всё успело смешаться, перемениться до неузнаваемости.

Рывком, почти звериным, Алехандро дёрнул меня к себе и сам встал передо мной, как щит. Я столкнулась плечом с Себастьяном, который уже выхватывал пистолет из-за пояса.

Прогремел первый выстрел. А следом — выстрел Себастьяна.

Я обернулась.

Как в замедленной съёмке увидела, как Алехандро медленно оседает на сухую землю, где меж серых скелетов агавы пылили последние травы. Я успела его подхватить, и сразу же на моих ладонях вспыхнуло что-то горячее, густое...

Кровь.

— ¡Alechandro! — заорала я, даже не осознавая собственного крика.

Позади послышался истошный визг — кажется, Терри закричала. Я только краем глаза заметила, как Фрида валится навзничь, всё ещё сжимая в пальцах откуда-то взявшийся пистолет.

— ¡Alechandro! ¡Alechandro! — я обхватила его голову, дрожащими пальцами смахивая пыль и пот с его лба. — Нет... Нет! Ты не можешь... Carajo, не смей!

Чёрные глаза моего Иуды смотрели прямо на меня — но уже сквозь. Мимо. Будто я уже не существовала для него.

— ¡No! ¡NO!

Кто-то схватил меня сзади — грубая, твёрдая рука сомкнулась на вороте рубашки, выдёргивая волосы с корнями.

Я не чувствовала боли. Не чувствовала ничего. Только смотрела, как на груди Алехандро расползается алое пятно, разрастаясь на ткани его рубашки, как тропический цветок.

Его руки больше не двигались. Его губы замерли.

— ¡No! ¡No! ¡Nooo!

Меня подбросило в воздух, и сильный мужской локоть замкнулся у меня на шее, не давая вдохнуть.

Повсюду уже рвались выстрелы — глухие, звонкие, как удары в пустые бочки. С обеих сторон. Кто-то падал, кто-то вопил. Пыль взметалась клубами, смешиваясь с запахом крови и жжёной агавы. Меня силком поставили на ноги и потащили прочь от тела Алехандро.

— Отпустите!!! — я билась изо всех сил, размахивая руками и ногами, но всё было тщетно.

Я различила над собой хриплый голос Себастьяна — это он тащил меня, как мешок, одновременно стреляя через плечо куда-то назад.

— ¡Vámonos! ¡Vámonos, carajo!

Он прикрывал меня, но для меня это ничего не значило. Я не хотела убегать. Я хотела остаться с Алехандро.

Пули с воем рассекали воздух. Грязь забивала глаза. Прямо у моего уха разряжался пистолет Себастьяна, а его рука железной хваткой душила меня, не давая сделать ни одного свободного вдоха.

Сквозь весь этот ад я выцепила лишь одно слово, знакомое, как родное имя:

— Мануэль! Мануэль! — Себастьян истошно звал кого-то.

Я не сразу поняла, о ком речь. Пока не увидела, как из-за развалин агавы на четвереньках ползёт Мануэль — мой охранник, весь в пыли и крови.

— Себастьян! Пусти меня! — закричала я в отчаянии, брыкаясь пуще прежнего.

Но он даже не взглянул на меня. Упрямо тащил меня к заброшенному пикапу, где насквозь рваная жестяная обшивка визжала под пулями.

Главное — я больше не видела Алехандро. Он остался там. Среди мёртвых агав и мёртвых людей.

Где он?! Где он?!

Мир утратил очертания. Только кровь. Только тела. Только стоны.

Меня швырнули за одну из машин. Я слышала, как над нами визжат и разрываются пули.

— Мануэль!!! — снова заорал Себастьян.

Мануэль наконец добежал до нас. Себастьян зашипел на него, коротко, быстро — я не разобрала слов, только по взгляду поняла: это был приказ.

И тогда Себастьян впервые за всё это время посмотрел прямо мне в глаза. И одиними губами, почти беззвучно, произнёс:

— Прости, muñeca.

В следующую секунду Мануэль перекинул меня через плечо, как мешок, и рванул к машине. Разумеется, я не собиралась сдаваться. Я лупила его кулаками, царапалась, визжала так, что сорвала голос. Никогда в жизни я не дралась так остервенело. Никогда!

И тогда Мануэль размахнулся и…

Последнее, что я увидела, — его кулак, летящий мне навстречу.

Чёрный и жестокий, как небо над Юкатаном.

Деревья...

Искажённые мукой лица...

Небо, разорванное криком...

Глаза. Чьи-то глаза.

Свет...

Тьма.

— Алехандро! — крик вырвался из меня, как выстрел, как взрыв.

Он разнёсся в пространстве, ударил мне в виски, пронзил череп. В ушах зазвенело так, что я зажала голову руками, боясь, что она сейчас расколется пополам.

— Эва! Эва! Эва, милая! Ты слышишь меня?! — будто издалека доносился голос.

Я с трудом открыла глаза. Всё плыло. Я сидела на чём-то мягком, ощущая тупую боль в сгибе левого локтя. Еле подняла голову.

Передо мной стоял Андреа Мартинес — белый халат, тени усталости на лице, а в глазах — страх, надежда и какая-то отчаянная радость.

— Ты очнулась... Ты меня слышишь? Узнаёшь, Эва?

— Алехандро... — прохрипела я, едва слышно. — Где Алехандро?

— Эва, — голос Андреа дрогнул, — тебе нельзя волноваться. Пожалуйста.

Я ничего не понимала. Где я? Почему всё болит? Почему внутри зияет пустота, словно после взрыва?

Медленно опустив взгляд, я увидела катетер, капельницу. Больничная палата. Пресные стены. Запах стерильности. Холодная ткань больничной ночнушки на коже.

— Почему я в больнице? — выдавила я.

— Сотрясение мозга, — сказал Андреа. — Но серьёзных травм нет. Просто головокружение... Тошнота... Всё пройдёт.

— Где Алехандро? — снова сорвалось с моих губ, резко, словно щёлкнула пружина.

Андреа посмотрел на меня долгим, почти безнадёжным взглядом.

— Об этом мы поговорим... позже...

Я моргнула. Мир плыл перед глазами. Закрывая веки, я снова слышала автоматные очереди, чувствовала кровь на руках...

Я вскинула ладони — чисто. Никакой крови.

— Эва, — тихо сказал Андреа, — нам надо многое обсудить. Очень многое. Но сначала — ты должна окрепнуть.

— Почему вы здесь?.. — прошептала я.

— Ты ничего не помнишь?

— Вы говорили, что... — я зажмурилась, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы. Но быстро снова открыла глаза — я боялась исчезнуть в этой темноте.

— Я — твой отец, Эва, — почти шёпотом сказал мистер Мартинес.

Эта фраза расколола что-то внутри.

Да. Я вспомнила. Отрывками. Осколками.

— Помогите мне встать, — попросила я. — Пожалуйста...

Он молча отсоединил трубку от моего локтя. Осторожно подхватил под спину и локоть. Я босыми ногами ступила на холодный пол. Мы медленно пошли к окну. Шаг за шагом. Будто по краю пропасти. За стеклом — раскалённое солнце, пальмы, ветер, пахнущий солью и пылью. Кусочек Мексики, дикой и беспощадной.

— Мы в Пуэрто-Вальярте? — спросила я.

— Да, — кивнул Андреа. — Здесь безопаснее всего.

Безопасность. Слово, потерявшее смысл в стране, где имя Del Iudas Negro шепчут только за закрытыми дверями. Где Иуда видит — Иуда даёт.

— Скоро мы уедем домой, — продолжил Андреа. — Ты, я и Терри.

— А где Тереза? — встревоженно спросила я.

— В гостинице... — его голос был странно глухим. — Она тоже приходит в себя.

Меня пронзила другая мысль:

— Нужно срочно позвонить маме! Дайте мне телефон! Пожалуйста!

— Эва, — Андреа снова мягко положил руки мне на плечи, — и об этом мы поговорим. С Сабриной всё в порядке. Но сейчас... она не сможет ответить.

— Она заболела?

— Немного... — он выдавил из себя вымученную улыбку. — Самое главное — ты не одна. Я рядом. И я обо всём позабочусь. Обо всех вас.

Его голос дрожал. И я увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Как и в моих. Но я не знала, кого мы оплакивали. Я не знала, кого он оплакивает. Я знала только одно — прежней жизни больше нет.

Андреа обнял меня. Крепко, отчаянно. И тогда меня прорвало.

Я зарылась лицом в его грудь и зарыдала так, как плачет тот, кто наконец понял: боль — это всё, что осталось.

— Доченька... — шептал он, крепче прижимая меня. — Доченька, родная…

И вместе с моими слезами рушился весь мой старый мир.

Шесть месяцев спустя...

————

— Эва!.. Эвочка!.. Проснись!.. — услышала я сквозь сон мамин голос.

С усилием распахнула глаза, села на постели. Машинально зажгла ночник на прикроватной тумбе и потёрла лицо руками, пытаясь прийти в себя.

— Что случилось?.. — пробормотала я спросонья, мутным взглядом вглядываясь в маму, сидевшую на краю моей кровати.

— Ты снова кричала, — сдавленно сказала она.

Конечно, кричала… Последние полгода кошмары преследовали меня неотступно. Почти всегда я видела одно и то же: чёрные глаза, застывшие навечно, — глаза моего моего патрона, моего Иуды, моего возлюбленного. Моего Алехандро...

— Успокоительные, которые прописал тебе доктор, совсем не помогают? — тревожно спросила мама.

Я постаралась изобразить хоть какую-то улыбку, чтобы её не расстраивать:

— Помогают. Немного.

Лгала, конечно. Но делала это не для себя — для неё. Для мамы. Ей и так хватило боли.

Когда мы втроём вернулись из Пуэрто-Вальярте в Лос-Андрежелес, мама всё ещё была в коме. Только потом я узнала, через что ей пришлось пройти. Прогнозы были осторожные, местами совсем безнадёжные. Но она выжила. Сначала очнулась, потом начала медленно говорить, двигаться, вспоминать. День за днём восстанавливалась, а я старалась быть рядом каждую минуту. Путь был тяжёлым. И всё ещё оставался таким. Но по крайней мере маму не мучили ночные кошмары, как меня.

— Который сейчас час? — спросила я, пытаясь понять — утро или ещё глубокая ночь.

Плотно задёрнутые гардины, как советовал врач, едва пропускали свет, но между ними уже пробивалась тонкая полоска зари.

— Семь, — сказала мама. — Поспи ещё. Тебе ведь только к обеду к доктору.

— Не стоит. Пораньше поеду, погуляю немного, — решила я, осторожно спускаясь с постели.

Мама с тревогой наблюдала, как я иду к ванной. Мельком глянув в зеркало, я на секунду остановилась.

— Ты должна беречь себя, Эва, — услышала я её голос. — Ты ведь уже не одна.

Я невольно провела рукой по животу. Полгода назад я узнала, что беременна. И до сих пор пыталась привыкнуть к мысли: внутри меня растёт новая жизнь. Быть не одной — это странное ощущение. Каждую секунду ощущать кого-то рядом, кого-то своего, кровного.

О беременности я узнала уже здесь, в Америке. Это стало очередным шоком в череде тех стрессов, что обрушились на меня раньше. Но мысль об аборте даже не промелькнула. Я знала, чей это ребёнок. И я хотела его. И всё-таки, я не понимала, как жить дальше.

Андреа Мартинес привёз меня в своё поместье — дом, где я жила в детстве, теперь стал казаться чужим. Страшно незнакомым. Но стало чуть-чуть легче, когда мама вернулась домой. Именно тогда началась моя новая жизнь. Жизнь после смерти.

Лишь недавно я по-настоящему осознала: я буду матерью. Я уже носила под сердцем малыша, он уже барахтался своими крохотными ножками, а я всё никак не могла до конца поверить в это чудо.

— Ему нравится гулять, — сказала я своему отражению с усталой улыбкой. — И странным образом он обожает прохладный ветер.

Я почти рассмеялась.

Как странно: ведь его отец родился под палящим мексиканским солнцем. Но, может, ему и вообще бы понравился снег. А Алехандро нравился снег?.. Я так и не успела спросить у него...

— Эва, — нежно сказала мама, — хочешь, я съезжу с тобой?

— Нет, спасибо. Я хотела бы пройтись по магазинам. А ты не очень это любишь.

— Может, позовёшь Терри? — мягко предложила она.

Тереза... моя сестра. Моя настоящая, кровная сестра. Ей пришлось нелегко. После всех событий у Терри случались истерики: она кричала, что потеряла мать из-за меня. Что её жизнь разрушена. И я не винила её. Я понимала её как никто другой. Ведь сама до сих пор не могла назвать Андреа «папой».

Странно, правда?

Я всегда мечтала, чтобы у меня была сестра, чтобы «дядя Андреа» оказался моим отцом. И всё сбылось. Но теперь между нами — стена. Невидимая, но прочная.

— У Терри свои планы на сегодня, — быстро ответила я, скрываясь в ванной.

Тёплый душ помог избавиться от остатков ночного кошмара. Я оделась, выпила прописанный настой, но завтракать не стала — решила перекусить в городе. Накинув роскошную полупальто от известного дома мод — подарок Андреа на Рождество, — я выбралась из дома. Вызвала такси и направилась в центр города.

Отец не раз предлагал мне личного водителя и охрану, как у Терри. Но я упрямо отказывалась. Я хотела хоть какой-то свободы. Хотела чувствовать, что могу сама распоряжаться своей жизнью. Психолог говорил, что эмоциональная пустота — нормальна. Так бывает после шока. Прошло уже шесть месяцев. Я привыкла. Или действительно стало легче. И я любила гулять. Мой малыш внутри тоже любил.

Такси остановилось на центральной улице с сотнями магазинов и бутиков. Я осторожно ступила на тротуар, направляясь вдоль оживлённого Бульвара Сансет. Я как раз прикидывала, куда бы зайти на завтрак, когда услышала резкий сигнал клаксона.

На инстинктах я обернулась.

У обочины остановился чёрный минивэн. Из него выскочили трое мужчин в чёрной одежде, с тёмными глазами, с похожими лицами. И татуировками.

Я уже видела такие лица. Я уже знала эти тёмные символы под кожей.

— Сеньорита Эвангелина, — обратился ко мне один по-английски с лёгким мексиканским акцентом. — Мы должны вас сопроводить. Пожалуйста, садитесь в машину.

Воспоминания взметнулись в моей голове, словно осиный рой.

Кровавая перестрелка... Какофония голосов... Глаза Алехандро... Жестокие руки Себастьяна...

Я видела это всё в тот день в последний раз.

Себастьян тогда приказал Мануэлю во что бы то ни стало вытащить меня из-под шквального огня. И Мануэль не стал раздумывать над методами: ударил меня так, что я потеряла сознание. Так я и заработала своё сотрясение мозга. Но, если не считать такой «мелочи», он свою задачу выполнил на отлично. Отвёз меня в больницу и передал моему отцу — Андреа Мартинесу — координаты. После этого картель Del Iudas Negro исчез из нашей жизни, будто их никогда и не было.

Иногда мне казалось, что, если бы не моя беременность, я бы и впрямь решила, что всё это было лишь страшным сном. Но сейчас передо мной было слишком реальное доказательство того, что мои кошмары имели вполне материальные корни.

Мне подали руку, и я осторожно забралась в автомобиль. Водитель резко надавил на газ, вывел машину на шоссе. Мы ехали минут двадцать, скорее всего, в сторону окраин. Но когда машина остановился и мне открыли дверь, я так и не смогла понять, где именно мы оказались.

Двое мужчин в чёрном сопроводили меня в здание. Это был ресторан — пустой, неприметный, без единого посетителя. Мы пересекли весь зал насквозь и остановились у чёрной двери. Вошла внутрь я одна. Трое сопровождающих остались снаружи.

В помещении царил полумрак. В центре комнаты находилась полукруглая ниша, тускло освещённая мягким светом, с диваном и низким столиком. Напротив дивана стояло кресло. Я медленно опустилась в него.

Из темноты на меня смотрели два чёрных, обсидиановых глаза, один из которых пересекал свежий шрам. Чёрные волосы были острижены непривычно коротко, почти налсо, одежда всё та же — чёрная, строгая, но теперь к образу добавился тёмный пиджак и массивные часы на широком, жилистом запястье.

— Привет, Евангелина, — сказал Себастьян.

На его левой руке я заметила золотую печатку с выгравированным черепом и крестом. Где-то я уже видела этот перстень... Ах, да. Он принадлежал Диего Герреро.

— Привет, Себастьян, — ответила я сдержанно.

— Ты всё так же красива, — сказал он, и я невольно опустила взгляд в пол.

— Спасибо.

— Я бы хотел, чтобы ты смотрела мне в глаза, когда говоришь.

— А я бы предпочла больше никогда тебя не видеть, — бросила я.

Он усмехнулся:

— Ты по-прежнему дерзка. И мне по-прежнему это нравится.

— Только не говори, что скучал, — я с трудом сдерживала раздражение.

— Ладно, — хмыкнул он. — Говорить не буду. Но я действительно скучал. И не поверю, что ты совсем обо мне не думала.

Я скрипнула зубами. Этот человек чуть не убил меня. А потом спас. А потом снова чуть не убил. И снова спас. А затем снова и снова. Должно быть, в тот последний раз он спас не только меня, но и моего ребёнка. Но благодарности в моём сердце не осталось — только боль. Жгучая, клокочущая боль.

— Мне было некогда скучать, — выдохнула я. — Я пыталась собрать заново осколки своей жизни.

— И не только своей, — взгляд Себастьяна скользнул к моему животу, который я инстинктивно прикрыла руками. — Ты уже знаешь, кто будет? Мальчик или девочка?

— А тебе-то зачем? — выпалила я резко.

— Я хочу знать, — спокойно сказал он.

— Себастьян, — моя грудь сжалась от ярости, — всё кончено. Алехандро мёртв. У меня больше нет связей с Del Iudas Negro. И с тобой тоже.

— Ошибаешься, — он откинулся на спинку дивана, его глаза превратились в чёрные дыры.

— В чём?.. — не поняла я.

Он молчал секунду-другую, а потом ответил:

— Картель никогда не забывает тех, кто был частью семьи. Familia de la Sangre связана кровью. Мы помним. Мы умеем помнить. «Iudas ve, Iudas da».

— А я бы хотела забыть, — прошептала я, дрожа.

Но дрожала я не от страха. От внутреннего напряжения. Чем сильнее я пыталась спрятать свои чувства, тем яростнее они рвались наружу.

— Евангелина, — его голос стал мягче, почти нежным. — Ты не сможешь забыть. Никогда. Надо уметь принимать свою судьбу.

Я вскинула голову:

— Это говорит человек, который сам хотел сбежать от этой судьбы?

— Хотел, — подтвердил он. — Но теперь я глава Del Iudas Negro. И я принял свою долю.

— И ты рад? — спросила я, сверля его взглядом.

— Ни рад, ни огорчён, — ответил Себастьян. — Просто принял. Так сложилось. Моего отца убили в той перестрелке. Я был единственным, кого признали достойным. У меня не было выбора. Я всё потерял. И всё обрёл. Понимаешь?

Мы долго смотрели друг на друга. И впервые я увидела в его глазах ту же боль, что терзала мою душу. Мне стало стыдно за свою резкость. Но я не могла попросить прощения.

— Зачем ты меня привёз сюда? — спросила я тихо.

— Думаю, ты догадываешься, — ответил он. — Я пришёл за тобой.

Я замерла.

— Что ты имеешь в виду?.. За мной?..

— Не прикидывайся удивлённой, — холодно сказал Себастьян. — Ты знала, что однажды я вернусь.

— Нет! — выкрикнула я. — Я думала, ты исчез навсегда и...

— Неправильно думала, — перебил он. — Ты носишь ребёнка крови Герреро. Я бы предпочёл, чтобы он был моего семени, но сложилось так, как сложилось. Несмотря ни на что, закон Familia de la Sangre требует: я должен заботиться о нём. И о тебе. Ты была невестой Алехандро. Теперь моя обязанность — защитить тебя.

— Нет! — взорвалась я. — Обо мне есть кому заботиться! И знаешь что? Без всего этого ада я бы никогда не узнала, что моя семья настолько оширна! Хоть в чём-то повезло!

Себастьян молча смотрел на меня, не моргая.

— И ты счастлива с этой семьёй? — спросил он наконец.

Я колебалась, а потом сказала:

— Это не имеет значения. Я приняла свою долю. Так сложилось. Я всё потеряла. И всё обрела.

Себастьян внезапно усмехнулся, но смех его был тяжёлым.

— Стань моей женой, — сказал он без тени улыбки. — Я приму твоего ребёнка как своего. Он никогда не узнает правды.

Я покачала головой:

— Довольно лжи, Себастьян. Довольно семейных тайн. Ты сам говорил, что ненавидишь это. Или ты уже не тот, кем был раньше?

— Я тот же, Эва, — сказал он твёрдо. — И я всё так же хочу быть с тобой. Моё желание не изменится.

— А я всё так же могу повторить тебе то, что говорила прежде: нет. Я не буду с тобой. Никогда.

Он усмехнулся криво:

— Посмотрим. «Никогда» — слишком скользкое слово. Я тоже «никогда» не должен был стать главой картеля. Но вот — посмотри, кем я стал. Ты «никогда» не должна была узнать о Del Iudas Negro. Но вот — посмотри, что ты узнала. «Никогда» всегда заканчивается быстрее, чем мы думаем. Просто помни: я не отступлюсь. Я клялся быть рядом. И я сдержу клятву.

Он склонил голову, слегка улыбнувшись на один бок. Улыбкой зверя. Улыбкой Иуды.

— А теперь иди, Евангелина-Мария. У тебя ведь назначен приём у врача?

Я встала на ватных ногах, не в силах поднять на него глаза. Но у самой двери всё-таки обернулась:

— Скажи мне... где похоронен Алехандро? Я даже не смогла попрощаться с ним.

Себастьян замер. Его лицо стало бесстрастным, как у статуи.

— Значит, ты всё ещё хочешь помнить, Евангелина, — сказал он тихо. — Память — не проклятие. Это наш дар. Но живых помнить важнее, чем мёртвых. Подумай об этом.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Потом развернулась и пошла прочь — прочь от него, прочь от пустого ресторана, прочь от Del Iudas Negro, от всей Familia de la Sangre.

Тот же минивэн высадил меня на том же углу, откуда увёз час назад. Я боялась, что люди Del Iudas Negro увяжутся за мной, что их тени останутся за спиной и будут следовать неотлучно. Но никто не вышел. Никто даже не выглянул из машины. Они просто захлопнули дверь и уехали. Оставив меня одну.

Хотя теперь одна я не бывала никогда. Со мной был мой сын. Мой ещё нерождённый сын, в чьих жилах текла кровь Герреро — кровь, навечно вписанная в тёмные хроники Del Iudas Negro. Но вместе с этой кровью в нём текла и моя кровь — кровь Мартинес. И это тоже что-то да значило.

Чего бы ни хотела я, или Себастьян, или даже сама судьба — мой сын сам выберет свой путь. Не картель, не древние клятвы и не «Iudas ve, Iudas da» определят его жизнь. Он станет тем, кем пожелает: врачом, музыкантом, спортсменом, программистом, бизнесменом, художником... Всё равно. Главное, что у него буду я. И он будет у меня. Мы будем друг у друга.

Я медленно побрела вдоль улицы, свернула в знакомую часть города, на бульвар Ла Сьенега. Был немного прохладный, но ясный день, и на улице кипела жизнь: торговцы выкрикивали цены на свои товары, уличные музыканты перебирали струны, дети гоняли мячи между лотков с фастфудом. И среди всего этого разношёрстного, пёстрого шума я вдруг почувствовала себя в безопасности. Растворилась в толпе, став невидимой.

Неожиданно мой слух уловил знакомые звуки. Я остановилась.

На тротуаре девушка — чуть младше меня — стояла с переносным синтезатором и пела. Пела на испанском, горько и надрывно, вплетая голос в воздух, как молитву:

— Ay de mí, Llorona, Llorona de azul celeste, Ay de mí, Llorona, Llorona de azul celeste…

Я узнала эту песню сразу. «La Llorona» — ту самую, что я когда-то пела для Алехандро, стоя босиком на битом стекле, сквозь кровь и слёзы.

Голос девушки дрожал, но в этом дрожании было всё: тоска, боль, надежда. Точно так же я когда-то выворачивала свою душу наружу — для него. Для моего патрона, моего Иуды. Моего Алехандро Герреро.

— Y aunque la vida me cueste, Llorona, no dejaré de quererte…

Я торопливо залезла в сумочку в поисках хоть каких-то наличных. Их оказалось совсем мало. Но всё, что у меня было, я без колебаний вытряхнула в старую шляпу, лежащую у ног девушки.

Музыкантша подняла на меня удивлённые глаза, улыбнулась едва заметно и чуть кивнула в знак благодарности. Я тоже улыбнулась. Чисто. Искренне. И вдруг почувствовала, как с моих плеч уходит груз, будто тяжесть целого мира растаяла в воздухе.

Девушка продолжала петь. Я дослушала «La Llorona» до конца. А потом пошла дальше, сквозь тёплый дневной свет и живой уличный гомон.

Перед глазами стояли его глаза. Глаза моего возлюбленного — живые, ясные, пронзительные. Таким я хотела запомнить Алехандро навсегда. И надеялась, что мой сын унаследует эти глаза. Что в его взгляде останется искра того света, что был в нём. В моём Алехандро.

Ay de mí, Llorona, no dejaré de quererte…

Мой любимый Иуда, схвативший меня в заложницы. Я буду любить тебя вечно.

Мой патрон. Mi vida. Mi amor. Mi corazón…

Мой Алехандро Герреро.