Уилльям мирился с интересом его подруги к другим мужчинам. Возможно, причиной тому служила половая слабость, обусловленная непомерным пьянством, возможно, нечто иное. Нельзя исключать того, что Кеммлер в какой-то момент принял на себя функцию сутенёра, «сдававшего» свою любовницу за толику малую для интимных утех любому желающему. В маргинальной среде, представителями которой являлись оба партнёра, это был весьма распространённый способ пополнения «семейного» бюджета. Сам Кеммлер, впрочем, отрицал обвинения в том, будто подталкивал Цайглер к занятию проституцией, но наверняка разобраться в том, что и как там происходило, мы сейчас уже не сможем. Как бы там ни было, соседи по гостинице знали о конфликтах между «мужем» и «женой», но до поры до времени эти стычки выглядели вполне обыденными, то есть, без крайнего ожесточения. Не зря же говорится: милые бранятся — только тешатся.

Именно так всё и выглядело до тех самых пор, пока «Тилли» не покусилась на «святое» — на кошелёк Уилльяма Кеммлера. Вечером 28 марта 1889 года женщина отправилась на очередную встречу с «испанцем» Уэбеллой, прихватив с собою деньги Кеммлера. Последний крепко спал, нагрузившись «бурбоном», поэтому ничего не заметил.

Он ничего не заметил и поутру, когда восстал от похмельного сна и собрался было выйти к завтраку. В это время появилась «Тилли», вернувшаяся с ночной прогулки. Любовники перебросились несколькими фразами, «Тилли», в частности, сказала, что провела ночь с Уэбеллой, но эта новость не вызвала никакой реакции Кеммлера. Но всё моментально изменилось, едва Уилльям засунул руку во внутренний карман. Отсутствие собственного кошелька в сюртуке спровоцировало намного более яркий эмоциональный всплеск.

Как там пел Владимир Высоцкий: «Где деньги, Зин?» Сколько преступлений началось с этой — или ей подобной — сакраментальной фразы! В уголовной статистике преступления такого рода принято зачислять в категорию «совершённых на бытовой почве». Нечто подобное спросил и Кеммлер у «Тилли» и получил ясный ответ, не оставлявший никаких сомнений в судьбе наличности. Женщина сказала, что деньги Уилльяма вовсе не его, а её, ибо заработаны ею непосильным трудом под клиентами. По-видимому, Матильда могла обосновать свою точку зрения, но это никого в ту минуту не интересовало. Разъярённый Кеммлер схватился за топорик, находившийся в комнате и предназначенный для рубки каминных дров…

Сначала Уилльям разбил любовнице топором лицо, затем, явно неудовлетворённый достигнутым результатом, затащил тело в ванную комнату и принялся рубить его на куски. Впрочем, в этом начинании он особенно не преуспел и ограничился лишь тем, что отрубил «Тилли» голову, да нанёс около десятка хаотичных ударов по рукам и торсу. Сын убитой наблюдал за происходившим, забившись в угол ванной комнаты. Его Кеммлер не тронул.

Убийца вовсе и не думал скрывать содеянное. И голову жертве он отрубил вовсе не для того, чтобы избавиться от тела по частям — нет, это была всего лишь эмоциональная разрядка. Покинув ванную комнату, Уилльям Кеммлер вышел в гостиничный коридор и отправился на улицу, рассказывая встречным о том, что только что совершил. По меньшей мере восемь свидетелей заявили впоследствии о том, что Уилльям сообщил им об убийстве любовницы. Его забрызганные кровью лицо и одежда, сильно дрожавшие руки, также запачканные кровью, не оставляли сомнений в правдивости рассказа.

Дальнейшее интереса для нас не представляет. Уже 10 мая Кеммлер был признан виновным в убийстве первой степени, а через три дня судья с говорящей фамилией Чайлдс (Childs переводится на русский как «дети» или «ребячливый») приговорил его к смертной казни. Его проникновенная речь была опубликована местными газетами. В ней были, в частности, такие обращённые к подсудимому слова: «Вы были в значительной степени распутны. Вы боялись, что [„Тилли“ Цайглер] оставит вас и вернётся к брошенному мужу. Вы оставили свою жену, чтобы заполучить „Тилли“ Цайглер. Вы спланировали её преднамеренное убийство и изуверски её казнили. В вынесенном вам вердикте всё однозначно. Суд советует вам провести оставшиеся дни вашего пребывания на земле в попытке заслужить Божественное прощение после должного покаяния. Да помилует Господь Бог вашу душу!» Все присутствовавшие в зале были тронуты суровой и проникновенной речью судьи, но Кеммлер, по словам наблюдавших эту сцену журналистов, остался равнодушен и лишь пренебрежительно зарычал, и кивнул в сторону двери, давая понять, что хочет уйти.

Как видим, всё было очень просто и предельно тривиально. Никаких обстоятельств, способных смягчить вину убийцы, не существовало — он убил и частично расчленил жертву на глазах малолетнего сына последней, а во время суда не выразил ни малейшей толики раскаяния, ну, какие тут могут быть смягчающие обстоятельства?!

Кеммлер интересен нам не тем, как он жил и как совершил преступление, а совсем другим — тем, как он умер. Дело заключалось в том, что город Буффало, на территории которого произошло убийство, находился в штате Нью-Йорк, губернатор которого 4 июня 1888 года подписал закон, согласно которому смертная казнь после 1 января 1890 года должна осуществляться посредством пропуска электрического тока через тело приговорённого, посаженного в специальное кресло и прикреплённого к нему. В этом месте следует пояснить, что смерть в кресле от удара электротоком фигурировала в законе отнюдь не по прихоти законодателей.

Идея убийства человека разрядом электричества ещё в 1881 году пришла в голову дантисту Саутвику, проживавшему в том самом городе Буффало, в котором совершил преступление Кеммлер. Саутвик однажды увидел, сколь стремительно погиб рабочий, прикоснувшийся к работавшему электрогенератору. Зубной врач чрезвычайно впечатлился увиденным и в инициативном порядке стал рассылать письма в парламент штата и канцелярию губернатора, в которых призывал внедрить в практику новый способ высокотехнологичного и «гуманного» умерщвления.

К середине 1888 года Судебно-медицинское общество штата располагало докладом, в котором доказывалась эффективность умерщвления переменным током человека, когда тот находится в сидячем положении. Подобный способ казни считался более эффективным, нежели убийство электрическим током в ванне с водой или же в положении лёжа на столе. Доклад был подготовлен врачом Фредериком Питерсоном (Frederick Peterson) и инженером-электриком Гарольдом Брауном по результатам опытов на собаках.

Фредерик Питерсон. В возрасте 29 лет молодой учёный принял участие в исследовательской программе Колумбийского университета, в ходе которой изучался вопрос умирания от воздействия электрического тока. Важнейшим открытием Питерсона следует считать установление того факта, что между частотой электрического тока и его опасностью для человека нет прямой зависимости — на частотах до 1000 Гц есть несколько диапазонов частот более опасных и менее опасных для здоровья.

Питерсона, кстати, можно назвать одним из последних учёных, достигших больших успехов в нескольких областях науки — он много занимался судебной медициной, написал учебник по токсикологии, выдержавший несколько изданий в США и странах Европы, серьёзно изучал психиатрию и достиг в этой области выдающихся результатов. Его учебник по психическим болезням выдержал 9 изданий! Кроме того, Питерсон сочинял стихи и серьёзно изучал китайскую средневековую живопись, его приглашали крупнейшие музеи страны для соответствующих консультаций.

В общем, это был незаурядный исследователь, внёсший на заре своей научной карьеры — во время исследований ударов электротоком ему не исполнилось и 30 лет! — немалый вклад в создание новой отрасли судебной медицины, связанной с изучением так называемых электротравм.

Вернёмся, впрочем, к герою нашей заметки — Уилльяму Кеммлеру. Тот подпал под действие закона от 4 июня 1888 года, что называется, в «чистом виде», без всяких оговорок или возможностей смягчения наказания.

Власти штата Нью-Йорк обратились к признанным изобретателям в области электротехники с просьбой сконструировать машину для приведения в исполнение смертных приговоров. Тесла, Эдисон и Вестингауз отказались от сомнительной чести стать изобретателями машины убийства, объясняя отказ морально-этическими соображениями. Однако затем произошло то, чего никто не мог предвидеть. Томас Эдисон, узнав об отказе Джорджа Вестингауза сконструировать электрический стул, изменил первоначальное мнение на противоположное и решил использовать происходившее в штате Нью-Йорк в своей борьбе против последнего.

Дело заключалось в том, что Эдисон был сторонником использования для производственных и бытовых нужд постоянного электрического тока, а Вестингауз — переменного. Победа того или иного направления сулила создателям и производителям электротехники на многие десятилетия вперёд огромные барыши.

Начиная с 1888 года Эдисон последовательно подал против Вестингауза 11 судебных исков, доказывая воровство последним его технических идей и патентов. Все иски были отклонены, Эдисон понёс большие убытки, но впереди маячила угроза ещё более крупных потерь.

Слева: Джордж Вестингауз. Справа: Томас Эдисон. Непримиримый конфликт двух выдающихся инженеров — Эдисона и Вестингауза — каждый из которых являлся убеждённым противником казни, парадоксальным образом привёл к внедрению в США способа умерщвления на «электрическом» стуле.

В своём агитационном раже Томас Эдисон дошёл до того, что разработал и лично проверил на практике различные методики умерщвления крупных животных переменным током. Особенно впечатлило современников убийство слона, устроенное при большом стечении народа и в присутствии журналистов. Всем стало ясно, что если переменный ток убивает такое крупное животное, то человека, чей вес в десятки раз меньше, убьёт и подавно!

Упоминавшийся выше инженер Браун, тот самый, что работал с Питерсоном, разработал конструкцию электрического стула и схему его подключения к генератору переменного тока. Плотник и электрик, работавшие в тюрьме в Оберне, в которой содержался Кеммлер, изготовили стул и смонтировали электрическую цепь, посредством которой к стулу подавался переменный ток.

Созданное ими кресло имело две точки подключения: «фаза» подавалась на темя сидящего в кресле смертника, а «ноль» крепился в области копчика. Впоследствии место крепления этого электрода переменного тока перенесли на правую ногу приговорённого. Вестингауз запретил продавать свои генераторы правительству штата Нью-Йорк. Одновременно его адвокаты подали иск, добиваясь запрета на использование электрического тока в качестве орудия убийства.

Томас Эдисон разработал устройство для убийства слона и продемонстрировал его эффективность на практике. Великий инженер и изобретатель не был живодёром, просто он очень хотел, чтобы человечество отказалось от использования переменного тока и сделало выбор в пользу постоянного. Это позволило бы Эдисону сказочно разбогатеть!

Они исходили из того, что подобная казнь должна считаться жестокой, негуманной и необычной, а потому противоречит 8-й поправке к Коституции США, которая прямо запрещает «жестокие и необычные» наказания. Поскольку Конституция США и поправки ней написаны с использованием косноязычной лексики средневековых юристов, доказать их бессодержательность не составит особого труда любому демагогу с юридическим образованием. Так что иск Джеймса Вестингауза, разумеется, шансов на успех не имел ни малейших, однако заминка возникла с генератором.

Всем было ясно, что для использования в тюремной практике нужно заполучить мощное, и притом новое, устройство. Однако раздобыть его без доброй воли изготовителя было сложно. И тут подсуетился Эдисон и его банкирский партнёр Джон Пирпонт Морган. Они организовали покупку мощного генератора переменного тока бразильской фирмой, а после того, как генератор прибыл в Бразилию… его отправили обратно в США как якобы перекупленный Департаментом исправительных учреждений штата Нью-Йорк. С юридической точки зрения всё было проделано безукоризненно, Вестингауз никак не мог воспрепятствовать использованию произведённого им оборудования в интересах тюремного учреждения!

Джорджу Вестингаузу оставалось лишь скрипеть зубами в бессильной ярости, наблюдая за тем, как в Оберне с использованием его генератора монтируют первый электрический стул. Газетчики вовсю трубили о новом «передовом» и «прогрессивном» способе казни, который скоро покажет всему миру, насколько далеко зашёл прогресс в США.

Иллюстрации из газеты 1890 года. Задолго до первой казни с использованием электрического тока газетчики рассказали читателям о конструкции «электрического» стула и о том, как должна будет происходить казнь.

Вестингауз предпринял попытку спасти от казни Кеммлера. Дело заключалось в том, что это был единственный смертник на территории штата Нью-Йорк, к которому мог быть применён закон от «4 июня 1888 года». А до появления другого могло пройти много времени, так что определённый резон в действиях талантливого инженера был. Но из этой затеи ничего дельного не вышло, в действиях Кеммлера во время совершения убийства не было ни единой зацепки, способной дать адвокату шанс добиться отмены приговора. О чём можно говорить, если даже во время процесса Кеммлер на вопрос судьи «не раскаивается ли он в содеянном?» простодушно брякнул: «Я рад, что убил её!» («I’m glad I’ve killed her»). Ну, коли рад, так получи…

После того, как оказались исчерпаны все юридически приемлемые способы отложить казнь, пришло время платить по счетам.

Кульминация этой истории наступила 6 августа 1890 года. Накануне полностью собранная «электрическая машина для убийства» была протестирована в «рабочем», так сказать, режиме. Тогда 15-секундным ударом электрического тока под напряжением в 1000 вольт была убита лошадь. Никто не сомневался, что человек будет убит тем более!

Электрический стул был смонтирован в особой пристройке, в просторной комнате размером 17 на 25 футов [5,2 м на 7,6 м]. На высоте 1,2 м от пола имелись два окна. Напротив комнаты, через коридор, находилась такая же точно комната, только без окон — в ней предполагалось смонтировать второй электрический стул, запитываемый тем же генератором. Наличие в тюрьме двух электрических стульев позволяло проводить групповые казни с минимальными затратами времени.

Иллюстрация из американской газеты 1890 года. Журналисты описывали конструкцию и способ действия новой машины для убийства подробно и с пиететом. На этом рисунке «В» — это электроды, крепящиеся на темени и пояснице смертника. Для присоединения второго на штанах смертника следовало сделать большой треугольный разрез сзади.

Для наблюдения за первой в истории казнью посредством электрического тока была собрана группа уважаемых граждан, в которую входили политики и репортёры крупнейших газет. Всего же, наряду с наблюдателями, конвоем и двумя врачами, в помещении присутствовали 17 человек.

Смертника ввели в комнату в 06:29 и стали сразу же привязывать к креслу. При этом ему забыли разрезать штаны сзади. Когда выяснилось, что второй электрод невозможно прикрепить к телу, Кеммлера стали отвязывать. Начальник тюрьмы Уорден Дарстон (Warden Durston), отдававший команды присутствующим, явно занервничал, а Кеммлер, увидев его беспокойство, снисходительно произнёс: «Успокойся и сделай всё правильно, я никуда не спешу…» («Take it easy and do it properly, I’m in no hurry…"). Если бы только он знал, что произойдёт с ним через минуту, он бы не был так спокоен!

Наконец смертника вторично зафиксировали в кресле, подвели электроды и немногим позже 06:30 дали ток. Разряд под напряжением в 1000 вольт длился 17 секунд, на 2 секунды больше, чем убивший накануне лошадь!

Иллюстрация из французского журнала, изображающая казнь Уилльяма Кеммлера. Рисунок выполнен газетным художником, очевидцем события. Это наиболее точное из нескольких известных ныне изображений.

Доктор Чарльз Спичка (Charles Spitzka) после отключения тока приблизился к телу и послушал его стетоскопом. После чего помпезно провозгласил: «Джентльмены, с этого момента мы живём в новой цивилизации!» Похоже, доктор был преисполнен осознания важности момента, но его пафос моментально сделался гротескным, лишь только присутствовавшие стали кричать: «Он дышит! Он дышит!» Казнённый действительно дышал!

Мы не знаем, что и как выслушивал своим стетоскопом доктор Спичка, но получилось так, что он и в самом деле поспешил объявить мёртвым живого человека. После 17-секундного поражения током под напряжением 1000 вольт Уилльям Кеммлер оставался жив!

Потрясённый происходившим на его глазах доктор Спичка буквально отпрыгнул от привязанного к креслу тела и закричал, чтобы немедленно включили ток с увеличенным напряжением. Замешательство длилось несколько секунд, после чего палач Эдвин Дэвис вновь замкнул цепь. Теперь напряжение было увеличено до 2000 вольт, а продолжительность импульса составила 70 секунд! Уксус, которым была смочена губка на темени, испарился, сама же губка и волосы на голове смертника стали тлеть, кожа на лбу обуглилась, а из капилляров на лице стала выступать кровь. О том, что комната заполнилась клубами дыма и запахом горелого мяса, упоминать особо, по-видимому, нет смысла…

Сцена выглядела чудовищно! Наблюдатели, явившиеся на казнь, как на своеобразное театральное представление — пусть и мрачное, зато необычное! — оказались совершенно не готовы столкнуться с таким отвратительным действом. Присутствующих стало тошнить — что легко понять, физиологию не обманешь! — кто-то бросился вон из помещения. Но не тут-то было, выйти вон оказалось невозможно, поскольку дверь оставалась закрытой на всё время казни! В общем, публика переблевалась, простите мой незатейливый русский, перепачкала пиджаки и брюки, а кроме того, вся одежда присутствующих впитала запах горелой плоти. Жарили когда-нибудь шашлык, дорогие мои читатели, а запах одежды помните? Вот здесь было примерно то же самое, только раз в десять сильнее!

Тюремщик Уорден Дарстон постоянно находился рядом с Кеммлером в последние дни его жизни и распоряжался казнью.

Потрясение оказалось колоссальным. Причём потрясены были все — как непосредственные свидетели казни, так и те, кто услышал их рассказы. 6 августа многие газеты к обеду выдали экстренные выпуски, полностью посвящённые событиям в тюрьме города Оберн.

Томас Эдисон, должно быть, с большим внутренним удовлетворением потирал в тот день ручонки — скандал вышел грандиозным, и в эпицентре этого скандала находился генератор его конкурента Вестингауза! Но радоваться великому изобретателю не следовало, поскольку его хитроумие и находчивость в конечном итоге ничем ему не помогли. Переменный ток проложил себе дорогу в массы, и европейская система бытового электропитания в конечном итоге оказалась построена на принципах Вестингауза. Причём в техническом отношении это было проделано даже более рационально, нежели в самих США (в Европе и России было использовано напряжение выше, чем в США, а частота — ниже, что позволило значительно снизить потери в сетях).

Одна из многих статей, посвящённая казни Уилльяма Кеммлера. Название публикации воистину говорящее: «Чудовищный шок. Убийство Кеммлера электрическим током в тюрьме Обурн. Первая жертва по новому закону умерла от удара электрическим током.»

Казни на электрическом стуле вошли в американский обиход, сделавшись чем-то специфически узнаваемым. Нигде в мире такой странный способ казни не прижился, всё-таки любому непредвзятому человеку понятно, что выстрелить в затылок из пистолета или отрубить голову на гильотине много проще и быстрее, нежели городить огород из сложных и опасных электротехнических изделий. Тем не менее самим американцам придуманный в штате Нью-Йорк способ умерщвления не казался ни неудобным по сути, ни дурацким по форме. Эдвин Дэвис, превратившийся по воле случая из обычного элетромонтёра в палача, убил за время своих праведных трудов более 200 человек!

И уже через 11 месяцев — 7 июля 1891 года — в нью-йоркской тюрьме «Синг-Синг» в течение одного утра он отправил на тот свет сразу четверых смертников! Интервал между казнями составил 21—25 минут.

Через 11 месяцев после приведения в исполнение приговора Кеммлеру — 7 июля 1891 года — газеты живописали о казни сразу четверых узников нью-йоркской тюрьмы «Синг-Синг»: Слокама, Смайлера, Вуда и японца Джагиро. В 04:49 — разрядом тока убит Слокам, в 05:14 — Харрис Смайлер, в 05:39 — Вуд и в 06:00 — Джагиро. Электрический стул работал, как швейцарские часы!

Смертная казнь на электрическом стуле постепенно модифицировалась и приобретала черты более цивилизованной процедуры. Постепенно власти поняли, что наблюдателей следует отделить от электрического стула, дабы они не чувствовали неприятных запахов, да и не слышали лишних звуков. Они стали размещаться в соседнем помещении за толстым стеклом. Второй электрод перенесли с поясницы на ногу смертника, что облегчило и ускорило подготовку казни. Постепенно повысили напряжение разряда до 1,5 тысяч вольт, хотя всё равно вероятность того, что смертник не будет убит при первом включении тока, оставалась довольно большой (по разным оценкам — около 10% казней требовали двукратной подачи тока). Продолжались эксперименты с жидкостями для смачивания губки на голове, в разные годы использовались вода, уксус, щёлочи, глицерин…

С течением времени сами американцы стали понимать, что отвратительная расправа, санкционированная властью, показывает их в весьма невыгодном свете. Начались попытки выработать иной способ казни, более быстрый и эффективный. Так в американских тюрьмах появились газовые камеры — ещё более причудливые и сложные сооружения, нежели электрический стул.

Жертвой Китти стал, в частности, некий «Большой Билли», получивший прозвище «большой» отнюдь не из-за роста. Этот негр отличался жестоким отношением к белым женщинам, многие из которых получали серьёзные травмы из-за несуразных размеров его полового органа. Когда «Большой Билли» столкнулся с Китти Адамс, та зафиксировала его голову ногами и сказала, что собирается «большой» сделать «маленьким», но если клиент готов пожертвовать другой частью тела, то она может рассмотреть его пожелание. Это было бы смешно, если бы Китти шутила, но она не шутила, и «Большой Билли» это понял. Он очень не хотел становиться «Коротким Билли», а потому предложил дамочке отрезать ему ухо. Китти так и поступила — она отрезала «Большому Билли» ухо, потом подумала и… отрезала второе.

Так Билли остался «большим», но безухим.

Другой яркий инцидент, не побоюсь сказать, запоминающийся, оказался связан с неким грубым мужланом, о котором шла молва, будто он разорвал рот нескольким женщинам. Мы не станем обсуждать, что и как он делал с женщинами, нам интересно то, что сделала с ним Китти Адамс. Она разрезала ему рот до коренных зубов и посоветовала отпустить бороду, чтобы не стать посмешищем.

Таких рассказов про Китти водилось множество. Понятно, что их подавляющая часть проверке не подлежала, но довольно быстро Адамс стала эдакой «народной героиней» или «Робин Гудом в юбке». Вряд ли этому следует удивляться, какова эпоха — таковы её герои, но в скором времени у Китти появилось множество различных кличек. Ей самой больше всего нравилась «Боец Китти» («Fighter Kittie»).

Понятно, что готовность женщины идти на резкое обострение любого конфликта с клиентом ничего хорошего не сулила бизнесу «бандерш». И Китти Адамс довольно быстро столкнулась с оборотной стороной своей специфической славы — с ней не хотели иметь дело держательницы публичных домов, даже самых низкопробных и непотребных. Так во второй половине 1886 года Китти вынужденно пришла к тому, что «работать» ей пришлось на улице, и притом без всякого силового или организационного прикрытия. Всё-таки в доме терпимости худо-бедно поддерживался порядок и некоторая безопасность — там всегда был охранник [и даже не один!], держательница борделя («бандерша») решала проблемы с оплатой, если требовалось — привлекала для поддержки полицию. На улице в одиночку выжить проститутке было намного сложнее.

Но Китти Адамс, что называется, закусилась. Она не хотела покидать «Сатанинскую милю», поскольку любой законопослушный образ жизни казался ей слишком пресным и нищенским. Невозможно было представить, чтобы «Боец Китти» отправилась работать в колбасный цех или встала за прилавок!

В том же 1886 году она встретила молодую и очень привлекательную Энни Кларк (Annie Clark), начинающую проститутку, только-только приехавшую в Чикаго из сельской глубинки. Дамочки стали жить вместе — это позволяло экономить на аренде жилья, а кроме того, давало определённую гарантию безопасности.

Именно в том году «Боец Китти» оформила ту бизнес-идею, которой следовала на протяжении более чем 10 следующих лет своей жизни. Сводилась она к нескольким постулатам, каждый из которых сам по себе казался тривиальным, но их реализация в совокупности имела эффект, мягко говоря, потрясающий. Правило Китти Адамс можно в самом общем виде выразить так: а) мужчин грабить можно и нужно, потому что они — скоты; б) мужчину надо грабить в ту минуту, когда он полностью беззащитен, то есть либо во время занятия сексом, либо непосредственно перед этим; в) женщина может ограбить мужчину в одиночку, но лучше это делать вдвоём.

Со второй половины 1886 года полиция Чикаго стала фиксировать поразительные по дерзости ограбления, совершавшиеся в светлое время суток в людных местах на улицах «Сатанинской мили». Схема их была, с одной стороны, чрезвычайно проста, а с другой — необыкновенно эффективна. Юная и очень привлекательная дамочка предлагала почтенному джентльмену «быстрый секс» за символическую плату, никаких отелей снимать не требовалось, далеко идти не надо было — достаточно зайти в проулок и пристроиться где-нибудь в тихом местечке возле чёрного хода. В подобном предложении не было ничего необычного — такую форму отправления интимных услуг практиковали на «Сатанинской миле» многие дамы предосудительного поведения. После того, как парочка проходила в тихий уголок буквально в 10 метрах от улицы, юная соблазнительница присаживалась перед клиентом на корточки, помогала ему расстегнуть штаны и… кто-то сзади брал шею мужчины в захват и приставлял нож либо к его глазу, либо к горлу. Мужчина со спущенными штанами и взятой в захват шеей оказывался не готов противостоять злонамеренным действиям, а нож, приставленный к жизненно важному органу, лишал его борьбу шансов на успех. Парализованный страхом мужчина стоял, боясь пошевелиться, а милая дамочка, до того соблазнявшая его тихой радостью орального секса, принималась сноровисто шарить по карманам. Грабительница забирала не только наличные деньги, но и всё более или менее ценное — часы, кольца, если мужчина был вооружён, то и оружие. Обобрав жертву, дамочки удалялись. Преследовать их никто не пытался, во-первых, потому что делать это со спущенными штанами неудобно, а во-вторых, потому что никто не знал, с каким сюрпризом может столкнуться при попытке побежать следом и поднять шум.

Сообщения о подобных ограблениях поступали довольно редко, примерно раз в месяц, но полицейские не сомневались, что результативность женщин-грабительниц намного выше. Потерпевших явно удерживал от обращений в полицию страх компрометации и насмешек. Всё-таки одно дело, когда мужчину грабит мужчина, и совсем иное, когда это делает женщина!

Полицейские Чикаго конца XIX — начала XX столетий.

На первых порах сообщения об ограблениях по описанной выше схеме не привлекли к себе особого внимания «законников». Однако в какой-то момент объём информации превысил критическую величину, и среди детективов полиции Чикаго возникло понимание того, что на территории «Сатанинской мили» действуют очень опасные грабители в юбках. Картину до некоторой степени запутывало то обстоятельство, что приметы подельниц заметно менялись от эпизода к эпизоду. Могло показаться, будто схожие преступления совершаются совершенно разными женщинами, но возможность случайных совпадений представлялась совершенно невероятной. Постепенно полицейские пришли к выводу, что меняется только одна из женщин, та, что выступает в роли «приманки», а вот вторая — та, что принимает на себя работу по запугиванию жертвы — остаётся всегда одна.

Другим важным моментом, также неочевидным поначалу, явилось то обстоятельство, что Китти Адамс отнюдь не всегда прибегала к насильственному изъятию денег и ценностей. Она в совершенстве овладела искусством карманных краж, первые уроки которого ей преподал ещё Джордж Шайн. Потому Китти промышляла и тайным завладением имуществом, то есть демонстрировала различную криминальную специализацию [что нехарактерно для мужчин-преступников].

Тем не менее законы статистики работали против Китти Адамс и Энни Кларк. После нескольких задержаний по различным незначительным поводам детективы догадались предъявить их фотографии ограбленным джентльменам. Преступницы были опознаны, но… это ничего не изменило, поскольку потерпевшие соглашались общаться с полицией, но категорически отказывались идти в суд и давать показания там.

Сложилась в высшей степени странная ситуация — детективы знали преступниц поимённо и в лицо, но ничего не могли с ними поделать. Удачливость Китти, её решительность и успех в делах постепенно превратили её в серьёзного и уважаемого преступника. К ней потянулись другие женщины, искавшие защиту от полиции и криминалитета, в основном это были проститутки, «воровки на доверие», поскольку никто, кроме «Бойца Китти» не решался открыто грабить мужчин на улицах Чикаго. Так вокруг этой дамочки стала складываться самая настоящая женская банда.

Летом 1894 года — то есть на восьмом году активной преступной деятельности Китти! — полиции Чикаго наконец-то улыбнулась удача. Один из ограбленных мужчин согласился дать показания в суде, и в сентябре того года «Боец Китти» присела-таки на четыре года. Опасную дамочку убрали с улиц «Сатанинской мили», и Чикаго стал немного чище.

Портрет Китти Адамс из ноябрьской 1894 года статьи с рассказом о её банде.

Радость, впрочем, оказалась кратковременной. Китти подала прошение о помиловании на имя губернатора штата Иллинойс Питера Альтгельда (Altgeld), в котором сообщала о своём глубоком раскаянии и тяжёлом состоянии здоровья. Китти сообщала губернатору, что у неё открытая форма туберкулёза и она умирает, посему просила помиловать её и тем самым предоставить возможность провести последние месяцы и дни жизни в кругу близких.

Когда «Бойца Китти» привезли на заседание комиссии по помилованиям, она едва переставляла ноги и заходилась кашлем. Все члены комиссии видели кровавую слюну, вылетавшую из её рта, и не всегда попадавшую в платок, так что после удаления женщины из зала пришлось вызывать уборщика для мытья пола в том месте, где стоял стул. Образ тяжело больной женщины, заходившейся в кровавом кашле, оказался до такой степени убедителен, что члены комиссии без колебаний единодушно проголосовали за то, чтобы рекомендовать губернатору помиловать бедную Китти.

Тот её и помиловал! Ведь это так великодушно — проявлять милосердие к падшим женщинам!

22 октября «Боец Китти» вышла на свободу, шокировав своим появлением друзей, врагов и полицейских. Смертельно больная Китти моментально выздоровела, и в течение последующих трёх недель полицейские задерживали её восемь раз! Разумеется, возник вопрос, куда же таинственным образом исчез туберкулёз в открытой форме и кровавые слюни?! Подруги Китти раскрыли полицейским маленький секрет — для симуляции чахотки она сделала в дёснах несколько проколов зубочисткой, отсюда и «кровавый» кашель, хе-хе!

Всё случившееся послужило поводом для серьёзного скандала. Полицию Чикаго в те годы часто обвиняли в коррупции, по-видимому, небезосновательно, но теперь руководство полиции с полным правом могло заявить: мы убираем с улиц опасных преступников, и суды отправляют их в тюрьмы, но некомпетентные власти вмешиваются в происходящее и уничтожают плоды нашей работы!

16 ноября 1894 года полиция Чикаго предоставила газетчикам весьма полную информацию как о самой Китти Адамс, так и о возглавляемой ею банде. В частности, был озвучен поимённо состав преступной группы, состоявшей из проституток «Сатанинской мили» — Вио Палмер (Vio Palmer), Мэгги Палмер (Maggie Palmer), Роза Холланд (Rosa Holland), Минни Уилльямс (Minnie Williams), Ада Мартин (Ada Martin), Рэй Шерман (Ray Sherman), Нелли Уилсон (Nellie Wilson), Фэнни Уилсон (Fannie Wilson), Китти Орр (Kittle Orr), Флосси Эдвардс (Flossie Edwards), Энни Фоли (Annie Foley), Дженни Монро (Jennie Monroe), Минни Ди (Minnie Dee), Молли Хэйвуд (Mollie Haywood), Лиллт Яйл (Lillte Yale), Нора Китинг (Nora Keating). Полиция признала, что из поименованных 16 человек только троих удалось задерживать на срок «более нескольких недель» и только одну женщину удалось приговорить к лишению свободы на несколько лет.

Для того, чтобы предостеречь жителей Чикаго и гостей города, полиция сообщила о географической локализации зоны активности банды, были названы улицы и авеню, образовавшие замкнутую область, входить в которую полиция не рекомендовала. Это был своего рода крик отчаяния руководства полиции, не находившего способов борьбы c Китти Адамс и её группировкой.

В середине ноября 1894 года руководство Департамента полиции Чикаго передало прессе информацию о женской банде под руководством Китти Адамс.

Между тем с «Бойцом Китти» надо было что-то делать. Даже человеку далёкому от преступного мира было ясно, что безнаказанность порождает вседозволенность. С каждым новым нападением Китти и её подружек риск того, что «что-то может пойти не так» и дело закончится большой кровью, становился всё выше.

Детективы решили сосредоточиться на поиске лиц, способных дать показания против Китти и её товарок в суде. Преодолевая инертность, трусость и страх компрометации потерпевших и свидетелей, полицейские сумели подготовить серьёзную доказательную базу для процесса, который должен был надолго отправить за решётку Энни Кларк. По общему мнению, «выключение» Энни резко усложнило бы жизнь Китти, которой пришлось бы либо отказаться от грабежей, либо вообще покинуть город.

В июле 1896 года Китти и Энни была арестованы за ограбление пожилого мужчины, у которого дамочки «отжали» аж даже 5$! «Боец Китти» была оштрафована на 30$ и отпущена на свободу, а вот Энни пришлось в застенке подзадержаться. Ей выдвинули обвинение по пяти эпизодам, по каждому из которых окружной прокурор располагал не только потерпевшими, опознавшими Энни, но и свидетелями. Впереди у Кларк замаячил неплохой тюремный срок!

Дело досталось судье Джеймсу Гоггину (Goggin), человеку строгому, привередливому и, выражаясь аккуратно, эксцентричному. Чтобы читатель получил некоторое представление о том, как судья решал проблемы, можно привести такой пример: в мае 1895 года судья занимался довольно запутанным бракоразводным процессом, в ходе которого дочь разводившихся супругов была помещена в Академию Святого Ксавьера, католическое учебное заведение для девочек, где она находилась на полном пансионе под соответствующим наблюдением монашек. Родители вздумали оспаривать это решение, рассчитывая тем самым подтолкнуть судью к тому, чтобы тот передал дочь одному из них. Судье Гоггину не понравилось то, как отец и мать девочки стали давить на него, и в крайнем раздражении он приказал девочку из академии забрать и помесить её на жительство… в здании суда под надзор судебных маршалов! Дескать, не нравятся вам школа для девочек и монашки, будут казённый дом и судебные маршалы!

До некоторого момента суд над Энни Кларк шёл в традиционном русле, без каких-то особенных закидонов. Судья быстро рассмотрел четыре из пяти эпизодов и принялся за последний, свидетели обвинения выступали хорошо, обвиняемые вели себя правильно, и Энни явно шла на «посадку» годков, эдак, на четыре-пять.

И в самом конце процесса последний из потерпевших по фамилии Уайтлоу (Whitelaw) вздумал нравоучительно порассуждать о поведении обвиняемой. Потерпевший был пожилым уже человеком и, возможно, полагал, что имеет моральное право изречь пару сентенций на темы морали и нравственности. Судья Гоггин, сидевший в своём кресле до того совершенно индифферентно, неожиданно взорвался бешеным огурцом и принялся орать на потерпевшего.

В статье от 24 августа 1896 года рассказывалось, как сенсационно закончился процесс под председательством судьи Джеймса Гоггина.

Присутствовавший в зале журналист успел зафиксировать несколько фраз бесновавшегося судьи. Гоггин в частности заявил Уайтлоу: «Так вам и надо, сэр. Вам следовало бы знать лучше [как себя вести]. Вы старик и выглядите так, как будто вы учитель воскресной школы. Возможно, вы и есть учитель воскресной школы и, как и многие другие, поступали хорошо, когда хотели хорошо провести время. Я хотел бы знать, какие дела у вас были в тот час [в том месте].»[1]

Уайтлоу, обалдевший от такого эмоционального всплеска, подавленно замолчал, а судья живо закончил процесс, полностью оправдав Энни Кларк!

Не довольствуясь этим, он осведомился у обвиняемой: привлекалась ли она в одиночестве или имелись подельники? Узнав, что Энни была арестована вместе с Китти Адамс и последняя приговорена к штрафу, судья объявил, что поскольку Энни Кларк признана невиновной, то невиновна и Китти! А потому приговор к штрафу он отменяет и отдаёт приказ вернуть Китти Адамс заплаченные ею деньги из кассы суда.

Это был, конечно же, фурор! Присутствовавшие в зале полицейские, должно быть, со стульев попадали от неожиданности. Судья в который уже раз подтвердил собственное реноме полнейшего самодура и снова попал на страницы местной прессы в качестве живого образчика непредвзятой американской судебной системы.

Несмотря на удивительную везучесть, которая сопровождала Китти Адамс на протяжении почти 12 лет, жизнь её не могла быть долгой и счастливой. При всей незаурядности этой личности, нельзя не отметить, что она всегда выбирала кривые дорожки, и результат подобного выбора не мог привести к жизненному успеху. В конечном итоге чаша терпения полицейских оказалась переполнена, и даже самая удачливая преступница не смогла противостоять мощи государственного механизма.

Китти Адамс (рисунок 1896 года).

В 1898 году «Боец Китти» была-таки убрана с улицы. Её отправили на восемь лет в известную чикагскую тюрьму «Джолиет» («Joliet»). Там она очень быстро заболела туберкулёзом и умерла, не отсидев и двух лет. Несколькими годами ранее она симулировала смертельную болезнь, но оказавшись в настоящей тюрьме, ничего более симулировать не пришлось — болезнь сама отыскала её.

Китти Адамс осталась в мировой истории уголовного сыска ярким примером довольно редкого типа преступника — женщины, совершающей опасные насильственные преступления. В силу многих довольно очевидных факторов, обусловленных, прежде всего, физиологическими особенностями, женщины тяготеют к криминальной активности без применения насилия [воровство, подлог, обман доверия]. Если же им приходится совершать убийства, то обычно они это делают посредством яда или огнестрельного оружия. Колюще-режущий инструментарий — это не про них, такие орудия требуют близкого контакта с противником, определённого бесстрашия, безразличия к виду протяжённых ран и крови — даже не все мужчины способны вынести такое, а уж женщина… Но Китти Адамс не боялась близкого контакта с жертвой и всегда оставалась совершенно равнодушной к виду чужой крови и чужим страданиям.

Слева: вход в женское отделение тюрьмы Джолиет». В центре: один из прогулочных двориков на территории тюремного замка. Справа: один из коридоров в мужском отделении «Джолиет».

Ничего не известно об убийствах, совершённых Китти, даже если её и подозревали в их совершении, то никогда формально не обвиняли. Можно не сомневаться в том, что морально она была вполне готова лишить человека жизни. Она прошла суровую школу невзгод и испытаний и была по-настоящему жестока, про таких женщин говорят «делана на парня». Она демонстрировала черты маскулинности, была сильна физически, коротко стриглась, стремилась навязывать и всячески подкреплять собственную доминантность. Безусловно, она была очень опасна, и то, что её опасная сущность скрывалась под женским обликом, объективно делало её сильнее и страшнее. Китти Адамс можно уподобить скорпиону, замаскировавшемуся под бабочку.

Есть довольно тривиальная и известная пословица, гласящая, что самая большая опасность — та, которую не замечаешь. Но, говоря честно, я бы её перефразировал. Даже самым сильным и самым опытным мужчинам следует помнить — и Китти Адамс это доказала собственным примером — что самой большой опасностью является та, с которой столкнёшься в минуту полной беззащитности.

Убитая была облачена в тёмно-коричневое платье с короткими рукавами, полностью закрытое, без декольте. На ткани можно было видеть разрывы в области ворота, левого рукава и подола. Платье было сильно запачкано кровью, визуально определялись два входных пулевых отверстия — слева примерно в 10 см ниже подмышечной впадины и на спине. Кровь всё ещё оставалась влажной и при касании пачкала. Чулки были сорваны с застёжек и сползли в область лодыжек. От соскальзывания с ноги их удержали шнурованные полуботинки, узлы их шнурков остались завязаны. Также в область лодыжек сползли частично разорванные трусики — их повреждение указывало на сексуальный характер посягательства.

Итак, получилось, что угон в действительности оказался убийством!

Платье убитой было сильно разорвано, и вовсе не по причине волочения тела по земле. Платье рвали как сверху, так и снизу, кроме того, разрывы присутствовали и на тонкой хлопчатобумажной комбинации, надетой под платье. Одежда, лицо, торс и ноги женщины оказались запачканы кровью. На спине была хорошо заметно входное пулевое отверстие, вокруг него расплылось кровавое пятно во всю спину.

Сообщение об обнаружении тела пропавшей женщины, служащей в аппарате Военно-морского министерства, сразу же попало на стол прокурора округа Арлингтон Уилльяма Конрада Глоза (William C. Gloth). Именно этот человек определял генеральную линию расследования, и результат оного является прямым следствием его ума и воли. Глоз относился к той категории людей, о которых всегда есть что сказать. Практически всю свою сознательную жизнь он посвятил американскому футболу, в который поначалу играл сам, а затем тренировал спортсменов. Помните русскую пословицу «были у деда с бабкой три внука — один нормальный, второй инвалид, а третий футболист»? Она про Уилльяма Глоза! Футбол — это игра, вообще не отягощённая работой мозга, а уж американский футбол в этом отношении позволяет игроку не задействовать когнитивные способности в принципе. Игры в «очко», «пристенок» или «в Чапаева» на фоне американского футбола кажутся глубоко интеллектуальным и интеллигентным времяпрепровождением. До 32 лет Глоз играл и обучал других играть в американский футбол, а затем вспомнил, что некогда учился на юриста и даже получил соответствующий диплом. Сначала он стал судьёй полицейского суда, рассматривавшим незначительные правонарушения из числа тех, что мы сейчас считает административными, а в 1924 году в возрасте 40 лет избрался на должность прокурора округа Арлингтон.

Это была серьёзная должность, поскольку округ находился в непосредственной близости от столицы страны, но Глоз совершенно ей не соответствовал. Несомненно, его появление на этом посту стало результатом некого закулисного соглашения региональных политиков, решивших поставить на чувствительную для себя позицию человека общительного, деятельного и совершенно бестолкового. Очень часто бывает так, что в условиях острой политической борьбы дураки устраивают всех и потому делают прекрасную карьеру. История с назначением Уилльяма Глоза, судя по всему, как раз из числа такого рода сделок.

Глоз был совершенно некомпетентен в вопросах оперативно-следственной работы, болтлив — любил общаться с представителями прессы и в ходе такого общения говорил много лишнего — и при всём том очень энергичен. Вот только энергия его была без вектора, если пользоваться выражением отечественного юмориста Михаила Задорнова.

Фотография из газеты демонстрирует ту самую трубу под проезжей частью Военной дороги, в которой было найдено тело Мэри Бейкер.

В своей работе Глоз, являвшийся скорее футболистом, нежели юристом и уж точно не детективом, пытался опираться на суждения людей, имевших опыт оперативной работы. Вернее, имевших таковой опыт по всеобщему мнению. В числе таковых следует назвать прежде всего Эдварда Келли (Edward J. Kelly), занимавшего весной 1930 года должность начальника Отдела расследований убийств Департамента полиции города Вашингтона (сокр. WHS — Washington Homicide Squad, иногда для краткости автор будет использовать именно эту аббревиатуру). Другим бриллиантом в короне окружного прокурора, если можно так выразиться, стал Уилльям Шелби (William S. Shelby), инспектор столичной полиции, формально называвшийся «начальником детективов», а по сути являвшийся руководителем американского аналога отечественного уголовного розыска. Келли являлся подчинённым Шелби, который, помимо расследований убийств, курировал также работу детективов, занимавшихся поиском пропавших без вести, борьбой с банковскими грабежами, уличными ограблениями, незаконной торговлей спиртными напитками и так далее.

Нельзя не отметить того, что ближайшие сподвижники прокурора Глоза хотя и знали толк в детективной работе, тем не менее оказались людьми, мягко говоря, с изрядно подмоченной репутацией. Менее чем за год до описываемых событий Шелби и Келли оказались в эпицентре грандиозного скандала, грозившего не только разрушить их собственные карьеры, но и спровоцировать самый настоящий политический кризис.

Началось всё с информации о грубых нарушениях, допущенных детективами столичной полиции при расследовании убийства медсестры Вирджинии МакФерсон (Virginia McPherson). Поначалу претензии можно было квалифицировать как небрежность в работе, дескать, с места преступления вещи пропали не потому, что их похитили, а просто в силу путаницы при ведении протокола, а важные свидетели не были допрошены не из злого умысла, а лишь в силу ненадлежащей координации между детективными группами… И сие не грозило какими-либо потрясениями, поскольку такого рода недочёты и накладки происходят постоянно.

Но всё резко осложнилось, когда в конце сентября 1929 года появился некий Джон Марагон (John F. Maragon), банковский работник из Чикаго, рассказавший прессе об убийстве его друга Артура Скривенера (Arthur B. Scrivener), детектива-сержанта Департамента полиции города Вашингтона. Скривенер, работавший в Отделе внутренних расследований, в 1926 году получил информацию о коррумпированности некоего высокопоставленного полицейского и… неожиданно погиб при выстреле из собственного пистолета. То ли покончил с собой, то ли небрежно проводил чистку оружия — такое случается иногда! Проверка показала, что пистолет не являлся служебным, и, вообще, его путь к детективу проследить не удалось, но в ходе проверки было решено считать, что Скривенер не вполне законным образом заполучил оружие и сохранил его для личного, так сказать, использования. Детективы грешат такого рода проделками, всё-таки удобно иметь для своих тихих дел и делишек такое оружие, которое с тобой никак не связано, но всегда находится под рукой!

В общем, детектива-сержанта похоронили с почестями, дали салют над могилой, да и на три года напрочь позабыли о нём. Мало ли их таких, застрелившихся при чистке оружия, правда?! Но вот осенью 1929 года выскочил как чёртик из табакерки Джон Марагон и рассказал по секрету всему свету, что проводивший расследование убийства Скривенера лейтенант Эдвард Келли вовсе не был заинтересован в установлении истины. Келли грубо давил на мисс Паркер, любовницу погибшего детектива, добиваясь, чтобы та дала следствию строго определённые показания. Так, например, она должна была заявить в ходе допроса, что видела пистолет, из которого был произведён фатальный выстрел, не менее трёх раз во время поездок с Артуром Скривенером на пикники. Также она должна была изменить свою историю знакомства с погибшим полицейским и ни в коем случае не называть имена неких двух полицейских [эти имена Марагон также не назвал].

Джон Марагон.

Чтобы надлежащим образом подготовить мисс Паркер к допросу, лейтенант Келли приехал к ней домой в компании с одним из своих подчинённых. Марагон знал, о чём говорил, поскольку осенью 1929 года бывшая мисс Паркер стала его женой. Она пребывала в добром здравии и была готова дать официальные показания. Следует уточнить, что и сам Марагон являлся другом Скривенера и в целом имел представление о делах последнего.

Появление такого необычного, и притом хорошо осведомлённого свидетеля поставило руководство столичной полиции в крайне двусмысленное положение. Что им надлежало делать в той обстановке? Прежде всего, действуя по принципу «сам дурак», скомпрометировать свидетеля. Для этого некие высокопоставленные полицейские чины связались с руководством банка, в котором работал Марагон, и сообщили, будто тот подозревался в финансовых махинациях, дескать, будьте осторожны — это вор! Номер не прошёл, Марагона никто не уволил, а напротив, предупредили, что столичная полиция попыталась оказать давление на банк.

О чём Марагон тут же сообщил прессе.

Хочешь не хочешь, а начальнику полиции города Вашингтона майору Генри Пратту (Henry G. Pratt) пришлось имитировать борьбу по очищению рядов. 1 октября 1929 года он снял со своих должностей как инспектора Шелби, так и лейтенанта Келли. Нет, он не вывел их за штат и не отправил в отпуск, а перевёл на малозначительные должности, так, например, Келли возглавил Отдел работы с обращениями частных лиц. В Департаменте полиции началось внутреннее расследование. Своё расследование начала и прокуратура округа Колумбия.

Джон Марагон приезжал из Чикаго в Вашингтон и давал показания как следователю из прокуратуры, так и Большому жюри, которое было собрано в ноябре. Он прямо обвинил столичных полицейских в убийстве детектива-сержанта Артура Скривенера и для обнаружения убийцы предложил дактилоскопировать всех сотрудников Департамента полиции города Вашингтона. Он предположил, что столичные полицейские обязательно постараются «перевести стрелки» на него самого, и дабы продемонстрировать готовность к сотрудничеству, передал собственные отпечатки пальцев в редакцию газеты «The Washington times».

Инициатива эта интереса должностных лиц не вызвала, что вряд ли должно удивлять. Однако шум наделала преизрядный и убедила жителей столицы в том, что в рядах полиции творится большой непорядок и Марагон говорит дело.

Большое жюри признало убедительность и достаточность собранного окружной прокуратурой в отношении Шелби и Келли обвинительного материала и постановило, что оба высокопоставленных полицейских чина должны быть преданы специальному Дисциплинарному суду. Следует иметь в виду, что Большое жюри при вынесении вердикта опиралось не только на показания Джона Марагона, но и на свидетельства иных лиц, в том числе и сотрудников столичной полиции.

Слева: инспектор Уилльям Шелби. Справа: лейтенант Эдвард Келли.

Работа специального Дисциплинарного суда, занимавшегося рассмотрением обвинений в отношении сотрудников полиции, началась 18 декабря 1929 года и продлилась 14 рабочих дней. На тот момент времени это был самый длительный уголовный процесс, обвиняемыми на котором проходили сотрудники полиции.

Как несложно догадаться, завершился он полным оправданием инспектора Шелби и его подчинённого лейтенанта Келли. Все свидетели полицейские, дававшие показания в суде, дружно отказались от всего, сказанного перед Большим жюри, разумеется, это случилось само собой, безо всякого давления на свидетелей! Просто полицейские напрягли слабую память и наконец-то вспомнили, как всё происходило на самом деле. Когда же одна из женщин-свидетелей, никак не связанная с полицией, повторила свои показания в первоначальной форме, лейтенант Келли без лишних экивоков обратился к судье с просьбой обвинить женщину в лжесвидетельстве.

Обвиняемый, подсказывающий судье, как надлежит обойтись с неудобным свидетелем — это не просто верх наглости, это скорее символ торжествующей безнаказанности. Подобная выходка была возможна лишь в том случае, если Келли получил надёжнейшие из всех возможных гарантии того, что обвинительный приговор ему не грозит. И пусть читатель сам подумает немного над тем, кто именно мог дать ему такую гарантию.

В общем, 6 января 1930 года инспектор и лейтенант были вчистую оправданы и с настоящим триумфом прибыли в штаб-квартиру столичной полиции, где их принял майор Генри Пратт. Начальник полиции был готов немедленно подписать приказ о возвращении Шелби и Келли на прежние должности, но узнав, что Шелби на следующий день исполняется 55 лет, собственноручно исправил дату с 6 января на 7. Дескать, это мой подарок к вашему юбилею, дорогой друг!

Итак, с 7 января 1930 года Шелби вновь стал «начальником детективов», а Келли опять возглавил WHS (Отдел расследования убийств).

Положа руку на сердце, не подлежит сомнению, что упомянутые персонажи были коррумпированы и действительно несли ответственность за то, в чём их обвиняли. Разумеется, они не убивали лично детектива-сержанта Артура Скривенера, но они покрывали убийцу и старательно «отмазывали» заказчика этого преступления. А такое поведение было возможно лишь при условии полной вовлечённости обоих — имеются в виду Шелби и Келли — в тот административный и коррупционный беспредел, что царил тогда в Департаменте полиции города Вашингтона.

Начальник столичной полиции майор Пратт (в центре фотографии) поздравляет инспектора Шелби (слева) и лейтенанта Келли с победой в суде и возвращением на службу. Снимок сделан вечером 6 января 1930 года в кабинете Пратта.

История отстранения упомянутых детективов от работы и последующего победного возвращения к этой самой работе должна была быть рассказа в этом месте. И Уилльям Шелби, и Эдвард Келли самым деятельным образом поучаствовали в расследовании убийства Мэри Бейкер. Прокурор-футболист и продажные полицейские образовали потрясающий тандем, и именно их коллективный разум придал всему течению расследования тот воистину причудливый и даже неповторимый вид, который в конечном итоге это расследование приобрело. И результат упомянутого расследования всецело на совести этих людей.

Плотный тандем прокурора Глоза с руководящими работниками столичной уголовной полиции вызывает до некоторой степени удивление, поскольку их юрисдикции не пересекались даже географически — вашингтонские полицейские делали своё дело на левом берегу реки Потомак, а прокурор — на правом. Теоретически Глоз должен был лучше всего взаимодействовать с шерифом Филдсом, поскольку они оба должны были работать на территории округа Арлингтон, но, как станет ясно из последовавших вскоре событий, прокурор и шериф слишком часто будут иметь разные мнения по важным вопросам. Никаких острых конфликтов между ними никогда не возникало, но определённая антипатия, безусловно, присутствовала, что, конечно же, препятствовало установлению рабочих отношений.

Впрочем, обо всём по порядку.

Прокурор Глоз ещё не успел испачкать свои ботинки пылью Военной дороги, как шериф получил первую «наводку», требовавшую тщательной проработки. Ольга Скиннер и Милдред Сперри, те самые женщины, что снимали дом вместе с Мэри Бейкер, узнав об обнаружении её трупа, пожелали поговорить с шерифом с глазу на глаз. Шериф, разумеется, не отказал и услышал весьма примечательную историю.

Некоторые руководящие работники правоохранительных органов, принявшие деятельное участие в расследовании убийства Мэри Бейкер. Слева: прокурор штата по специальным поручениям Уилльям Глоз. Именно он возглавлял следствие, и именно ему оно обязано своими необычными результатами. В центре: лейтенант столичной полиции Эдвард Келли, начальник Отдела расследований убийств, сделавшийся вольно или невольно ближайшим помощником и советником Глоза. Справа: Говард Филдс, шериф округа Арлингтон, имевший по большинству вопросов собственное мнение и частенько оппонировавший прокурору Глозу.

Оказалась, что убитая женщина хотя и была не замужем, тем не менее имела весьма романтическую связь с очень достойным и уважаемым человеком, главным архитектором и ландшафтным дизайнером парка Такома в штате Вашингтон Фредом Уилсоном (Fred S. Wilson). Тот периодические приезжал в Вашингтон в командировки, и Мэри с ним встречалась, разумеется, в глубокой тайне ото всех, в том числе и от родителей.

Неожиданный поворот, верно? Но это было не всё, что пожелали сообщить соседки и подруги убитой женщины. По их словам, Уилсон буквально за три дня до гибели Мэри приехал в очередную командировку и поселился в Лайон-Парке буквально в доме напротив того, где проживали Мэри Бейкер, Ольга Скиннер и Милдред Сперри. И Мэри, разумеется, уходила к нему на ночь. Вечером 11 апреля он несколько раз звонил в дом №217 по Бич-стрит, рассчитывая поговорить с Мэри и, очевидно, снова пригласить её к себе, но разговор не состоялся ввиду того, что Мэри дома не появилась.

Скиннер и Сперри, узнав около 7 часов утра от появившегося у них на пороге патрульного службы шерифа об обнаружении пустой автомашины Мэри на Военной дороге, сразу же позвонили Фреду Уилсону, и тот выразил желание принять участие в поисковой операции. Ну, и принял… Так что господин шериф имел возможность лично лицезреть Фреда Уилсона в числе прочих поисковиков-добровольцев, не зная того, кто именно перед ним находится.

Что должен был подумать шериф, услыхав такой захватывающий рассказ? История про солидного любовника и требовательную любовницу, настаивавшую на юридическом оформлении отношений, отлично объясняла возможный конфликт интересов. И если у Уилсона нет надёжного alibi, то с большой вероятностью дело можно будет раскрыть в течение ближайших часов!

Мэри Бейкер, по мнению всех или почти всех знакомых, была женщиной милой, очень обаятельной и чрезвычайно скромной. Но некоторые из её особо осведомлённых подруг знали, что она нравится многим мужчинам. В действительности и ей самой нравились многие мужчины, но вот об этом вообще никто ничего не знал.

Не прошло и часа со времени обнаружения тела Мэри Бейкер, а Фред Уилсон уже сидел в кабинете шерифа и отвечал на вопросы, которые ему безостановочно задавали как сам шериф Филдс, так и его детективы Джон Барк (John R. Burk), Рэй Кобин (Ray Cobean) и помощник шерифа Гарри Вудьярд (Harry L. Woodyard). Допрашиваемый не пытался запираться и говорил, казалось, искренне.

Он признался, что женат и является отцом двоих детей. Брак его несчастлив, жену он не любит, изменяет ей при всяком удобном случае. С Мэри Бейкер он действительно поддерживал интимные отношения, которые продлились два года. Никаких обязательств любовники не принимали и никаких особых планов на будущее не имели, Мэри была женщиной раскрепощённой и вела свободный образ жизни, если можно так выразиться. Уилсон не сомневался в том, что во время его отсутствия она встречалась с другими мужчинами, но ревновать в его положении было бы глупо. И он никогда не ревновал…

Чем же занимался Фред Уилсон накануне? Он рассказал, что до конца рабочего дня находился в здании Службы национальных парков США (сокр. NPS — U.S. National Park Service) в Вашингтоне, после чего присутствовал на ужине, куда был приглашён с группой руководящих работников этого ведомства. Ужин был деловым, в ходе него обсуждались важные вопросы, связанные с развитием парковых территорий в штате Вашингтон. По словам Уилсона, он всё время находился в обществе других людей, и это может быть легко проверено.

В Лайон-Парк он возвратился около 23 часов, может быть, пятью минутами раньше или позже. Уилсон сразу же позвонил по домашнему телефону Мэри, рассчитывая пригласить её в арендованный дом на ночь — именно так они провели две предыдущие ночи. Однако соседка по имени Ольга ответила, что Мэри нет дома — она не возвратилась со службы, и им неизвестно, где она может находиться. Выждав четверть часа, Уилсон позвонил вторично — на этот раз ему ответила другая девушка по имени Милдред, которая в точности повторила ответ, данный ранее Ольгой. Более Уилсон, по его словам, не звонил, поскольку время было совсем уж позднее. Он решил, что Мэри решила отдохнуть от него некоторое время и потому просто уклонилась от встречи.

Утром соседки позвонили ему и сообщили о появлении патрульного службы шерифа, который рассказал, что автомобиль Мэри найден пустым на Военной дороге и через несколько часов начнётся поисковая операция. Уилсон пожелал принять в ней участие и… и это всё!

Шериф Филдс не нашёл оснований для задержания Уилсона под стражей, но попросил того не покидать территорию округа Арлингтон в ближайшие дни, поскольку архитектор мог понадобиться для уточнения некоторых деталей. Тем не менее шериф пришёл к выводу, что Уилсон вряд ли имеет отношение к убийству любовницы — это был солидный и рассудительный человек, да к тому же с прекрасным alibi. Хотя точное время наступления смерти ещё не было установлено, представлялось довольно очевидным, что преступление произошло намного ранее 23 часов. Это следовало из того, что рабочий день Мэри Бейкер в пятницу заканчивался в 17 часов, и женщина успела бы заехать домой, если бы не повстречалась на своём пути с убийцей.

Разумеется, alibi Фреда Уилсона требовало проверки, но таковую можно было провести довольно быстро, буквально в течение суток. Подозреваемый назвал имена и фамилии свидетелей числом девять человек, и полиция Вашингтона без проблем смогла бы отыскать и опросить если не всех упомянутых лиц, то их большинство.

Фред Уилсон, архитектор из штата Вашингтон, стал первым подозреваемым при расследовании убийства Мэри Бейкер.

Во второй половине дня 12 апреля люди шерифа приступили к поискам свидетелей, которые могли бы видеть или слышать нечто, связанное с убийством Мэри Бейкер. В течение нескольких часов удалось отыскать людей, которые вполне годились на роль таковых свидетелей, по крайней мере в первом приближении.

Некая Бетти Коллинз (Bettie L. Collins), пожилая дама, проживавшая в доме №1500 по Александер-авеню в районе Форт-Майер-Хайтс, сообщила, что около 21:30 слышала перебранку между находившимися в автомашине мужчиной и женщиной. Имеет смысл процитировать слова миссис Коллинз, поскольку её прямая речь позволяет составить до некоторой степени представление о ней самой: «Шум оказался настолько громким, а ругательства настолько отвратительными, что я подошла к окну. Я увидела машину, припаркованную перед моим домом. Мужчина, должно быть, это был настоящий зверь, ужасно ругался, и в ту самую минуту боковая дверь машины внезапно открылась, девушка выскочила и, перебежав улицу, спряталась за деревом. Затем я услышала, как она сказала: „Нет, я не сяду обратно в эту машину. Ты плохо со мной обошёлся. Не сяду. Не сяду. Слышишь?“ После этих слов мужчина проговорил: „Чёрт тебя побери, я поговорю с Барком, и он тебя изобьёт, и я тоже. Садись обратно в эту машину, и поскорее!“ После того, как он уговорил её сесть обратно в машину, они поехали по дороге, потом свернули на повороте. Я уверена. Потом он её убил, это известно. Это был тёмный „Ford“, а девушка была одета в тёмное платье. Было слишком темно, чтобы его разглядеть, но я бы узнала этот голос снова. Я уверена, что это была та же самая машина, та же девушка и тот мужчина, который её убил.»[2]

Казалось бы, какое отношение имеет перебранка некоей парочки за окном к убийству, совершённому с использованием огнестрельного оружия, ведь звуков стрельбы свидетельница не слышала? Бетти Коллинз действительно стрельбы не слышала, но зато выстрелы слышали другие люди.

Так, например, некий Роберт Ховард (Robert Howard), сторож компании «Penn Oil Company», чей склад был расположен на самой границе небольшого посёлка Росслин (Rosslyn), сообщил опрашивавшим его сотрудникам службы шерифа о том, что в пятницу вечером слышал три выстрела, последовавших с небольшим интервалом. Произошло это в интервале между 22:30 и 23 часами. Ховард, проживавший в оплачиваемой фирмой-работодателем квартире, случайно подошёл в кухонному окну и стал свидетелем перебранки между мужчиной и женщиной, которые находились в машине, припаркованной рядом с окном. Мужчина и женщина разговаривали очень громко, но свидетель не обращал на их присутствие внимания, пока не раздался первый выстрел. После этого взревел мотор и сразу же последовал второй выстрел. Ховард слышал крик, исполненный ужаса, но не мог сказать, кто именно кричал — мужчина или женщина. Эта деталь, кстати, очень интересна, поскольку в момент опроса свидетель не знал, чей именно труп найден на Военной дороге — мужчины или женщины… Подстраховался, так сказать!

Итак, автомашина быстро набрала скорость и проехала вдоль длинного забора топливного склада «Penn Oil Company». При этом раздался третий по счёту выстрел. Интервал между первым и третьим выстрелами составил по оценке Роберта Ховарда 6—8 секунд, в любом случае, менее 10 секунд.

Кроме того, люди шерифа отыскали и третьего по счёту свидетеля, некого Альбина Андерсона (Albin Anderson), квартировавшего в доме на Гринлесс-авеню (Greenless Avenue) в Рослине, который слышал примерно то же самое, что и Бетти Коллинз и Роберт Ховард. То есть спор между мужчиной и женщиной в автомашине, припаркованной в нескольких метрах от его дома, какие-то раздражённые интонации в голосах говоривших… после этого автомашина начала движение и раздались два выстрела… а после поворота автомашины на Военную дорогу последовал третий выстрел. Временной интервал между первым и последним, то есть третьим по счёту, выстрелом составил 25—30 секунд.

Время инцидента свидетель отнёс к 23 часам 11 апреля или чуть позже.

12 апреля сотрудники службы шерифа отыскали двух свидетелей, утверждавших, будто они слышали по меньшей мере три пистолетных выстрела поздним вечером накануне. Это были Роберт Ховард (на фотографии слева) и Альбин Андерсон. Из их показаний следовало, что стрельба велась в кабине легкового автомобиля, проезжавшего через поселение Росслин. Несмотря на общее совпадение рассказов этих мужчин, их утверждения противоречили друг другу при описании места и времени инцидента.

О типе автомобиля, в котором находилась спорившая парочка, более или менее определённо высказался только Роберт Ховард, второй из трёх поименованных выше свидетелей. По его мнению, парочка сидела в каком-то недорогом «ford» -е. Бетти Коллинз заявила, что в машинах ничего не понимает и в принципе не может определить тип легкового автомобиля, а Альбин Андерсон отговорился тем, что к автомашине не присматривался и, вообще, она стояла в совершенно чёрной тени от деревьев на неосвещённой улице. В этом месте нужно сразу же сделать два важных уточнения — во-первых, в ночь на 12 апреля над Вашингтоном стояла почти полная луна [астрономическое полнолуние пришлось на следующую ночь] и деревья, и постройки действительно отбрасывали заметную тень, а во-вторых, Мэри Бейкер разъезжала на модели «ford A», запущенной в серийное производство в 1927 году. То есть Ховард, упоминая о дешёвом «ford» -е, в общем-то, как будто бы попадал «в десятку».

В этом месте имеет смысл посмотреть на географическую локализацию тех инцидентов, о которых рассказывали свидетели. Картина получалась презанятнейшая!

Сначала Бетти Коллинз наблюдает в 21:30 завязку конфликта в районе Форт-Майер-Хайтс, но без стрельбы и крайнего ожесточения. Затем конфликтующая парочка перемещается на границу Росслина и устраивает скандал со стрельбой там, после чего проезжает через всё поселение и сворачивает на Военную дорогу, где раздаётся последний выстрел. А потом на этой самой дороге обнаруживают спрятанный в водопропускной трубе труп и брошенный автомобиль. Посмотрите, какая красота получается, если всё это изобразить на карте — всё очень даже наглядно, интуитивно понятно и практически без вопросов.

Шериф остался очень доволен работой своих подчинённых и уже вечером 12 апреля доложил прокурору Глозу о полученных свидетельских показаниях. Тот чрезвычайно воодушевился рассказами о скандале и стрельбе в автомашине и воспринял услышанное совершенно некритично. Между тем внимательный анализ показаний Бетти Коллинз, Роберта Говарда и Альбина Андерсона рождал определённые сомнения в том, что услышанное ими действительно имело связь с убийством Мэри Бейкер. Прежде всего, вызывала недоумение растянутость во времени конфликта между парочкой в автомобиле — Бетти Коллинз утверждала, что услышанная ею сцена разыгралась в 21:30, а Альбин Андерсон говорил о 23 часах или даже позже. Полтора часа на склоку и препирательства, причём в обстановке, мало способствовавшей выяснению отношений — это выглядит не очень достоверно. Одно дело ссориться дома за закрытыми дверями, и другое — в стоящей рядом с жилым домом автомашине, люди, услыхав крики, могут вызвать полицию, и тогда разговор по душам закончится в кутузке…

Другой момент, также рождавший определённые сомнения в том, что свидетели описывали конфликт одной и той же пары, связан с тем, где и как велась стрельба. Роберт Ховард назвал определённое место [ограда возле топливного хранилища «Penn Oil Company»], время [между 22:30 и 23 часами] и продолжительность стрельбы [три выстрела уложились в 6—8 секунд]. Андерсон говорил о другом месте, времени и темпе стрельбы. Последнее представлялось особенно важным, по его словам, третий выстрел был произведён после двух первых с заметной задержкой [15—20 секунд].

Эта карта позволяет получить наглядное преставление о географической локализации событий в вечерние часы 11 апреля 1930 года, о которых рассказывали свидетели, найденные и опрошенные службой шерифа во второй половине дня 12 апреля. Пронумерованные точки обозначают: «1» — место обнаружения брошенной автомашины Мэри Бейкер в южной части Военной дороги; «2» — место сокрытия трупа Мэри Бейкер в водопропускной трубе под Военной дорогой в районе «Ворот Шеридана»; «3» — место инцидента в 21:30, о котором службе шерифа сообщила Бетти Коллинз; «4» — район топливного хранилища компании «Penn Oil Company» на окраине Росслина, где Роберт Ховард слышал три выстрела в интервале 22:30—23:00 11 апреля; «5» — место проживания Альбина Андерсона, слышавшего склоку в автомобиле и последующую стрельбу после 23 часов 11 апреля. Расстояние между точками «1» и «2» составляет около 900 метров, между «3» и «5» — приблизительно 1,3 км или немногим более.

Свидетели, скорее всего, не врали и рассказывали то, что видели, но трудно отделаться от ощущения, что описанные ими инциденты, во-первых, не связаны между собой, а во-вторых, не имеют отношения к убийству Мэри Бейкер. Быстрый секс в автомашине получил широкое распространение в Америке одновременно с распространением автомобилей. В конце трудовой недели миллионы молодых и не очень американцев усаживались в свои гремящие повозки и отправлялись на поиск романтических впечатлений в женском обществе. И для уединения они выбирали по возможности тихие и малоосвещённые места — как раз такие, как Росслин или Форт-Майер-Хайтс.

Отдельный вопрос связан с тем, действительно ли Ховард и Андерсон слышали звуки стрельбы из огнестрельного оружия, или же они приняли за стрельбу «чихание» неотрегулированного автомобильного двигателя. Если рассуждать общо, то звук «чихающего» мотора не похож на пистолетный выстрел, однако существует ряд нюансов, которые при оценке достоверности свидетельских показаний следует принять во внимание. Прежде всего, следует иметь в виду, что звуки выстрелов на открытой местности и внутри салона автомашины с закрытыми дверями и поднятыми стёклами будут сильно различаться. Стрельба внутри салона автомашины может привести к контузии стреляющего, поэтому огнестрельное оружие надлежит использовать таким образом, чтобы его дульный срез находился вне салона. Если стрелок осведомлён о подобном нюансе, но ему необходимо произвести выстрел именно внутри машины, то он постарается плотно прижать дульный срез к какому-либо предмету [телу противника, спинке кресла и прочему]. Прижатие дульного среза к преграде ещё более исказит восприятие звука выстрела человеком, находящимся вне автомашины.

Следует иметь в виду, что и звук «хлопка» или «чих» двигателя с неотрегулированной системой вспрыска топлива также может быть очень разным. В самом общем виде он зависит от объёма двигателя.

Нельзя также не обратить внимание на то, что ни Ховард, ни Андерсон ничего не сказали о вспышках пламени, которые производили услышанные ими выстрелы.

Подводя итог сказанному выше, можно утверждать, что несмотря на занимательность показаний Бетти Коллинз, Роберта Ховарда и Альбина Андерсена, не следовало априори считать их имеющими отношение к случившемуся с Мэри Бейкер. Прокурору Глозу имело бы смысл предпринять попытку проверить точность рассказов свидетелей. Для этого можно было бы провести незамысловатый следственный эксперимент, в ходе которого Ховард и Андерсон должны были бы продемонстрировать способность отличать выстрелы из пистолета от других громких звуков вроде хлопков петард или неотрегулированных двигателей внутреннего сгорания.

Прокурор, однако, не стал обременять себя такими пустяками и моментально поверил в то, что поименованные выше свидетели наблюдали расправу над Мэри Бейкер и ничто иное.

В то самое время, когда люди шерифа проводили опрос жителей округа Арлингтон в надежде отыскать свидетелей преступления, своим чередом развивались события в Вашингтоне. Не прошло и часа с момента получения сообщения об обнаружении трупа Мэри Бейкер, как к её рабочему месту прибыла группа сотрудников ONI (Военно-морской разведки), которым предстояло принять участие в предстоящем расследовании. В здание были срочно вызваны начальники убитой женщины, в частности начальник Отдела аэронавтики (Department of Aeronautics) Джеймс Мэйс (J. B. Mays) и начальник сектора Ева Холт (Eva J. Holt), непосредственно руководившая Мэри Бейкер. Помимо них, были вызваны и коллеги убитой женщины по отделу и сотрудники охраны здания, работавшие накануне.

Общее число людей, прибывших в те часы в здание Военно-морского министерства для дачи показаний следственной группе, превысило 60 человек.

Главный вход в комплекс зданий Военно-морского министерства и Департамента боеприпасов со стороны В-стрит (впоследствии эту улицу переименовали в Коститьюшен-авеню). Именно через эту проходную Мэри Бейкер покинула своё рабочее место в пятницу 11 апреля. Военно-морское ведомство занимало здание у левого края фотографии, а Департамент боеприпасов — у правого.

Выяснить удалось следующее. Мэри родилась в 1900 году в семье баптистского священника, кроме неё в семье росли братья Чарльз (Charles), Уилльям (William), Томас (Thomas) и сестра Вирджиния (Virginia). После окончания школы она окончила курсы секретарей, где выучилась скорописи и машинописи и в 1921 году по конкурсу прошла в штат Военно-морского министерства. Её направили в формировавшийся в те дни и недели Отдел аэронавтики, Мэри стала одним из первых его работников. Отдел занимался широким спектром вопросов, связанных с использованием в интересах военно-морского флота летательных аппаратов (самолётов, гидросамолётов и дирижаблей).

В период с 1927 по начало 1930 года Мэри Бейкер проживала в так называемой «женской гостинице» «Evangeline» («Эванджелин») в доме №1313 по L-стрит в северо-западной части города Вашингтона. До середины 1920-х это была обычная гостиница на 130 номеров, носившая название «Dewey» («Дьюи»), однако затем заведение сменило формат, провело ребрендинг и внутреннюю реконструкцию, открыв апарт-комплекс исключительно для длительного проживания женщин. Местечко оказалось довольно своеобразным — там селились преимущественно сотрудницы государственных учреждений, таких как Государственный департамент, федеральное казначейство, ФБР и тому подобные — и в целом жизнь там была безопасной, тихой и очень комфортной. Более двух лет Мэри прожила в «Evangeline», но в марте 1930 года ей пришлось оттуда съехать по причине весьма банальной — администрация заведения с началом «Великой депрессии» дважды поднимала цены на проживание. Поэтому когда в начале марта Ольга Скиннер и Милдред Сперри озаботились поиском съёмного жилья, Мэри попросилась в их компанию.

Именно так три подруги и коллеги по работе в Военно-морском министерстве оказались в Лайон-Парке. 15 марта арендованный дом перешёл в их распоряжение, и они стали перевозить туда вещи, а 29 марта, в субботу, устроили вечеринку, на которую оказались приглашены около 15 человек. Среди них были мужчины, которые, разумеется, подлежали проверке в первую очередь.

Мэри Бейкер проживала в доме №217 по Бич-стрит в Лайон-Парк, штат Вирджиния. Вместе с нею 2-этажный дом арендовали две другие женщины, подруги и коллеги по работе. Представленная здесь фотография сделана 29 марта 1930 года — в тот день подруги решили отметить новоселье и устроили небольшую вечеринку.

Мэри имела допуск к работе с совершенно секретными документами. Числилась она в Общем секторе, отвечавшим за учёт входящей и исходящей корреспонденции, движение документов внутри отдела, ведение картотеки отдела и архива. Ева Холт охарактеризовала Мэри Бейкер как ответственного и хорошо подготовленного работника, не допускавшего ошибок или задержек при исполнении поручений. Говоря о её человеческих качествах, Ева подчеркнула скромность Мэри, её сдержанность и бесхитростность. В отличие от некоторых иных женщин, склонных к двуличию и интригам, Мэри Бейкер была проста и дружелюбна. Для того чтобы лучше передать её бесхитростность и простодушие, Ева Холт сравнила Мэри с открытой книгой. Комплимент звучал немного двусмысленно, но Еве он очень понравился, и она несколько раз его повторяла.

Начальник отдела Мэйс высоко оценил деловые качества Бейкер и заявил, что эту женщину с полным правом можно было назвать одной из лучших или даже лучшей женщиной-работницей подчинённого ему подразделения.

Как прошёл последний рабочий день убитой женщины?

По словам коллег, 11 апреля оказалось во всех отношениях рядовым днём, разумеется, за тем исключением, что работники отдела получили свои пятничные чеки. Никаких эксцессов, связанных с Мэри Бейкер, никто из работников не запомнил. Рабочий день закончился в 17 часов, и Мэри в обществе подруги Инес Эйр (Inas Eyre) вышла из главной проходной на В-стрит. Но направились женщины отнюдь не по домам — их путь лежал в Церковь крещения (Church of the Epiphany) на Джи-стрит (G street) буквально в 400-х метрах от Белого дома.

Там шла служба, и Мэри вместе с Инес некоторое время понаблюдали за её ходом. Впрочем, не очень долго, уже в 17:30 они покинули храм и направились в сторону «Эллипса» — протяжённой дороги, имевшей форму эллипса, которая использовалась жителями Вашингтона как бесплатная парковка. Там Мэри Бейкер припарковала утром свой автомобиль.

Одно из рабочих помещений в здании Военно-морского министерства на В-стрит в Вашингтоне.

Попрощавшись с Инес Эйр, Мэри уселась в свой автомобиль, произошло это приблизительно в 17:40 — 17:45. На этом, казалось бы, цепочка свидетельских показаний должна была оборваться, но оперативникам ONI повезло — им удалось отыскать человека, видевшего убитую женщину уже в автомобиле.

Примерно в 17:50 принадлежавший Мэри «ford A», повинуясь сигналу светофора, остановился на пересечении В и 17-стрит. Если посмотреть на карту Вашингтона, приведённую в тексте, то можно увидеть, что к этому перекрёстку одним своим углом выходит здание Военно-морского министерства. Именно у самого этого угла стояла, дожидаясь нужного сигнала светофора, супружеская пара — Хью Р. Вуд (Hugh R. Wood) с женой. Они обратили внимание на машину Мэри Бейкер, находившуюся по диагонали от них на другой стороне перекрёстка. Их внимание привлекло происходившее в автомашине Бейкер.

Женщина сидела за рулём, а рядом с ней на пассажирском сиденье находился некий мужчина в тёмной кепке, надвинутой на глаза. Парочка как будто бы ругалась, во всяком случае Вуды видели энергичные движения женской рукой и резкие движения головы, женщина как будто бы упрекала сидевшего подле неё мужчину. Тот тоже жестикулировал и что-то говорил… Увиденное походило скорее на спор или выяснение отношений, нежели на борьбу или драку. По мнению супругов Вуд, женщина при необходимости вполне могла выскочить из автомашины и спасаться бегством — вокруг было много людей и других автомашин, так что защиту она отыскала бы без затруднений.

Однако ничего такого она не сделала, просто спорила или ругалась со своим спутником без каких-либо попыток обратиться за помощью к окружающим. А это означало, что никакой угрозы Мэри Бейкер, если, конечно же, именно её видели супруги Вуд, в ту минуту не ощущала.

Забегая немного вперёд, можно добавить, что в течение нескольких последующих дней полиция Вашингтона отыскала ещё одного человека, видевшего мужчину и женщину, конфликтовавших в автомашине «ford A» примерно в то же время и на том же месте. Этим свидетелем оказался адвокат Фрэнсис Райс (Francis Rice), утверждавший, будто парочка боролась.

Свидетели, предположительно видевшие борьбу или спор Мэри Бейкер с неизвестным мужчиной в автомашине. Фотография слева: супруги Вуд, справа — Фрэнсис Райс.

Сотрудники ONI неплохо поработали со свидетелями, но самый интересный и неожиданный результат оказался связан вовсе не с ними. Открыв сейф Мэри Бейкер, оперативники обнаружили там не только служебные документы, но и кое-что такое, что не должно было там находиться. На нижней полке, подальше от случайных глаз, находилась обувная коробка, заполненная… письмами, адресованными Мэри Бейкер и написанными явно мужской рукой. Вернее, руками, поскольку письма эти писали явно разные люди!

Самый проницательный читатель без труда догадается, что обнаруженная переписка носила романтический характер. И будет прав! Мэри хранила письма многочисленных любовников на рабочем месте — там, где эти письма не могли увидеть ни соседки, ни подруги, ни тем более родственники. Тихая, богобоязненная, скромная дочь священника, воспитанная в строгих христианских понятиях, «открытая книга», по словам Евы Холт, внезапно оказалась сексуальной хищницей, менявшей мужчин как перчатки. Следует иметь в виду, что описываемые события происходили в 1930 году, до пресловутой сексуальной революции оставалось ещё более 30 лет!

Тот образ жизни, который вела Мэри Бейкер, выходил за рамки всех приличий того времени. Так вести себя с мужчинами могла проститутка, но Мэри не была проституткой — так, по крайней мере, думали те, кто знал эту женщину при жизни.

Правоохранительные органы никогда не называли точное число найденных писем и количество мужчин, с которыми Мэри поддерживала когда-либо интимные отношения. Однако после изучения содержимого коробки сотрудники ONI установили, что ко времени убийства у неё имелись два партнёра, с которыми она регулярно встречалась. Переписка как раз и нужна была для организации встреч. Один из партнёров подписывал свои послания буквой «S», а второй именем «Jerry».

Обоих надлежало отыскать как можно скорее.

Поскольку Инес Эйр являлась одной из последних, видевших Мэри Бейкер живой, ей были заданы вопросы об одежде Мэри. Инес перечислила предметы одежды и сообщила довольно полное их описание — пальто, жакет, платье, дамская шляпка, сумочка, шнурованные полуботинки. Эту информацию следовало признать очень важной, поскольку верхней одежды, сумочки и шляпки возле трупа не оказалось. Как, впрочем, и в пустой автомашине.

Карта центральной части Вашингтона, позволяющая получить представление о перемещениях Мэри Бейкер после окончания рабочего дня 11 апреля 1930 года. Цифрами обозначены: «1» — здание Военно-морского министерства, из которого Мэри вышла в обществе Инес Эйр спустя несколько минут после 17 часов; «2» — Церковь крещения, в которой Мэри и Инес Эйр оставались до 17:30; «3» — «Эллипс», где был припаркован автомобиль Мэри, женщина села в него примерно в 17:40—17:45; «4» — перекрёсток В и 17-й стрит, на котором в 17:50 остановился автомобиль Мэри Бейкер, свидетель Хью Вуд видел, что рядом с Мэри сидел неизвестный мужчина в кепи, с которым женщина вроде бы препиралась.

Информация об отсутствующей одежде Мэри Бейкер вечером 12 апреля была передана прокурору Глозу, который распорядился принять меры по розыску похищенных вещей.

В тот же самый день — речь идёт по-прежнему о 12 апреля — судебные медики службы коронера произвели вскрытие тела Мэри Бейкер. Результат их работы следует признать ожидаемым в том смысле, что ни само вскрытие, ни последующие судебно-химическое и гистологическое исследования каких-то неожиданных загадок не загадали. Физическое состояние Мэри Бейкер к моменту смерти характеризовалось фразой «функционально здоровая женщина, без хронических заболеваний или аномалий развития».

Причиной смерти явились три слепых огнестрельных ранения, одно спереди от живота к спине в область желудка и печени, второе — в торс слева между 8-м и 9-м рёбрами, третье — в левую сторону спины между 7-м и 8-м рёбрами. Пули задели жизненно важные органы — оба лёгких, сердце, печень и желудок. Каждое из ранений являлось прижизненным и смертельным. Все выстрелы производились с близкого расстояния, равного приблизительно 30 см [1 фут]. Если считать, что стрельба явилась единовременным актом или велась с минимальными перерывами между выстрелами, то возможность активных действий потерпевшей после получения всех трёх ранений была крайне ограничена и не превышала одной минуты.

Из тела были извлечены три свинцовые безоболочечные пули калибра 7,65 мм, состояние по крайней мере 2-х из них не исключало возможность проведения баллистической экспертизы, то есть экспертизы для установления конкретного оружия, из которого они были выпущены.

Помимо огнестрельных ран, на теле присутствовали многочисленные гематомы и обдиры кожи, свидетельствовавшие об ожесточённой и продолжительной борьбе с нападавшим. На боковых поверхностях шеи легко определялись следы сдавления пальцами, имевшими длинные ногти. Последние оставили около трёх десятков обдиров кожи на шее и нижней челюсти. По-видимому, Мэри Бейкер опускала голову вниз, защищая горло, а нападавший старался просунуть пальцы под нижнюю челюсть.

Преступник нанёс потерпевшей несколько сильных ударов в левую скуловую кость и нижнюю челюсть слева, в результате чего оказались выбиты четыре зуба, был прокушен язык и разбиты обе губы. Удары наносились за некоторое время до убийства, возможно за четверть часа или чуть более, о чём свидетельствовал заметный отёк левой стороны лица и губ.

Кроме того, протяжённые гематомы (так называемые «разлитые») присутствовали на бёдрах как с внутренней их стороны, так и с внешней. Размер самой большой из них достигала 12 см на 7 см. По мнению врачей, эти повреждения указывали на грубые попытки раздвинуть бёдра активно сопротивлявшейся женщине.

На обеих руках — как выше локтевых сгибов, так и ниже — было отмечено большое количество гематом, характеризовавшихся как однозначно защитные повреждения. Мэри Бейкер энергично боролась с нападавшим, и борьба эта была довольно продолжительной, преступнику явно потребовалось некоторое время на преодоление этого сопротивления.

Повреждения половых органов не оставляли сомнений в осуществлении неких манипуляций сексуального характера. Невозможно было определить, был ли это завершённый половой акт или же некие суррогатные действия, его имитировавшие [введение пальцев или неких посторонних предметов в вагину с целью имитации мужского полового органа]. Эксперты посчитали, что обнаружили следы спермы, но в этом месте необходимо сразу же внести уточнение — развитие науки в то время не позволяло сделать однозначный вывод на этот счёт.

Судебные медики в 1930 году пользовались такими приёмами и методами исследования биоматериалов, являющихся предположительно эякулятом, которые в настоящее время считаются неспецифическими. То есть заявленный результат мог быть получен совсем не тем путём, как его появление объяснял эксперт. Это не означало, что эксперт ошибся, это означало, что предложенное им объяснение результата исследования не являлось единственным. По этой причине с точки зрения современных представлений будет правильно написать так: по результатам вскрытия были сделаны обоснованные предположения о возможном изнасиловании потерпевшей и имевшем место семяизвержении насильника.

Время наступления смерти было отнесено к интервалу от 20 до 24 часов до момента проведения вскрытия. Поскольку работа судебных медиков продолжалась около полутора часов и была закончена к 19 часам, получалось, что Мэри была убита после 19 часов 11 апреля, но ранее 23-х часов того же дня. Подобная точность может быть оспорена, но рассуждать на эту тему здесь и сейчас совершенно незачем, поскольку скоро мы увидим, что время совершения преступления будет уточнено без привлечения судебно-медицинской аргументации.

Самым любопытным моментом судебно-медицинского вскрытия, безусловно заслуживающим сейчас упоминания, оказалась реакция шерифа Говарда Филдса на осмотр врачом следов сдавления шеи. Подойдя к секционному столу, шериф приблизил свою левую руку к шее убитой женщины и многозначительно проговорил: «Обратите внимание, её душила женщина, слишком маленькие пальчики и слишком длинные ногти!»

Эти слова шерифа не попали в протокол, но, разумеется, были услышаны находившимися рядом лицами, в том числе и прокурором Глозом, который почтил своим присутствием эту весьма малоприятную процедуру. Наблюдение шерифа легло в основу его собственной версии, согласно которой в автомашине Мэри Бейкер находилась женщина, прокурор же такого рода предположения игнорировал как совершенно ни на чём не основанные домыслы.

Остаётся добавить, что судебно-химическая экспертиза не выявила в крови Мэри Бейкер следов употребления алкоголя, наркотиков, снотворных веществ или минеральных ядов.

Утро следующего дня — речь идёт о 13 апреля 1930 года — принесло неожиданные новости. Прежде всего, сотрудники службы шерифа, продолжившие опрос населения округа Арлингтон, получили сообщение о подозрительном человеке, появившемся в Лайон-Парке около полуночи. Мужчина управлял двухместным «родстером» с брезентовой крышей и без боковых стёкол. Он некоторое время разъезжал по пустым улицам, и шум мощного мотора слышали многие жители этого района, пока в конце концов не наткнулся на парочку молодых людей, гулявшую по ночному посёлку. Мужчина спросил гулявших, как проехать к дому №217 по Бич-стрит — тому самому, где проживала Мэри Бейкер. Девушка объяснила, как это сделать — проехать немного вперёд и повернуть направо, поскольку Бич-стрит находилась буквально в полусотне метров по направлению движения «родстера».

Мужчина поблагодарил, резко тронул машину и… проехал прямо, не сворачивая на интересовавшую его улицу. Более в районе Лайон-Парк он так и не появился, точнее, местные жители не слышали более его автомашины. Оставалось лишь гадать, что это был за человек, для чего он искал дом убитой женщины и почему не пожелал к нему приблизиться.

Парочка, разговаривавшая с неизвестным, описала его как белого мужчину средних лет, плотного сложения, без головного убора. Ранее в этом районе свидетели его не видели, как, впрочем, не видели и его автомобиля.

Другое известие оказалось связано с задержанием в районе Куин-сити ((Queen сity) двух чернокожих мужчин, пытавших продать небольшую бархатную подушечку и дамский кошелёк с аккуратной металлической накладкой в виде букв «M.B.». Куин-ситу — это небольшое поселение чернокожих, состоящее буквально из четырёх улиц и двух десятков зданий, расположенное немногим южнее Арлингтонского мемориального кладбища. Расстояние от Куин-сити до того места на Военной дороге, где была найдена автомашина Мэри Бейкер, составляло около 600 метров (приведённая в тексте чуть ниже схема даёт представление о взаимном расположение объектов, о которых идёт речь).

Итак, около 10 часов утра к сотрудникам службы шерифа, как раз собиравшимся у южной оконечности Военной дороги для повторного осмотра местности, приблизился некий чернокожий мужчина — имя его в силу понятных причин никогда не называлось — и сообщил, что в Куин-ситу бродят два каких-то подозрительных молодчика и предлагают явно ворованные вещи — красивый дамский кошелёк и маленькую подушечку. Люди шерифа, разумеется, заинтересовались сообщением и уже через четверть часа два чернокожих парня хныкали на заднем сиденье автомобиля службы шерифа. Одного из них звали Джеймс Воллин (James Vollin), а другого Фрэнк Смит (Frank Smith).

Ребятки действительно пытались сбыть небольшую подушку в чехле из чёрного бархата и кошелёк, инициалы на котором совпадали с инициалами убитой менее двух суток назад женщины. Без долгого запирательства мужчины признались в том, что вечером 11 апреля обнаружили на Военной дороге брошенный автомобиль «ford A», заглянули внутрь, ничего подозрительного не увидели и взяли с заднего сиденья подушечку. А кошелёк лежал на панели возле руля — его они тоже взяли. Кошелёк был пуст — задержанные настаивали на этом. Они честно признавали, что если бы в кошельке были деньги, то они обязательно бы их забрали, но… денег в кошельке не оказалось!

Карта города Вашингтона и прилегающей к нему части округа Арлингтон даёт представление о расположении объектов, упоминаемых в тексте. Куин-сити — это место компактного проживания чернокожего населения округа немногим южнее южной оконечности Военной дороги. «Хайвей-бридж» — один из трёх мостов через реку Потомак между Вашингтоном и округом Арлингтон. Свидетели, связанные с упомянутыми местами, утром 13 апреля сообщили службе шерифа ценную, как казалось тогда, информацию, связанную или возможно связанную с убийством Мэри Бейкер.

А была ли в машине кровь? Воллин и Смит настаивали на том, что крови не было, или, говоря точнее, они её не заметили. На них самих и их одежде кровавые помарки отсутствовали. Пассажирского сиденья возле водителя они не касались и дверь со стороны пассажира не открывали [только со стороны водителя]. К утру 13 апреля криминалисты уже осмотрели автомашину Мэри Бейкер и зафиксировали все отпечатки пальцев и ладоней, пригодные для идентификации [таковых оказалось немногим менее 50]. Самым интригующим казался качественный и почти полный отпечаток левой ладони и трёх пальцев, оставленный на лобовом стекле слева возле дверцы. Судя по его расположению, он был оставлен человеком, заглядывавшим внутрь салона и неосторожно опёршимся левой рукой на стекло. И этим человеком не была Мэри Бейкер, соответствующая проверка была проведена в числе первых. Но может быть, на лобовое стекло опёрся кто-то из чернокожих любителей влезать в чужие автомашины?

Задержание Джеймса Воллина и Фрэнка Смита явилось большой удачей правоохранительных органов и дало богатую пищу для размышлений. О чём идёт речь?

Во-первых, по словам чернокожих биндюжников, автомобиль Мэри Бейкер они увидели задолго до полуночи. Часов молодые люди не имели, но знали, что произошло это не в 23 часа и не в 22, а гораздо ранее, может быть, в 9 часов вечера или даже ранее. А это означало, что рассказы Бетти Коллинз, Роберта Ховарда и Альбина Андерсона о ссорах некоей парочки в автомобиле и последующей стрельбе отношения к делу не имеют.

Во-вторых, Воллин и Смит настаивали на том, что никакой одежды и мелких вещей в салоне машины во время осмотра не было. Строго говоря, все мелкие вещи, какие им удалось отыскать, воры забрали с собой. При этом кошелёк с буковками «M.B.» был уже пуст, что свидетельствовало об обыске, проведённом кем-то ранее. Кто бы ни занимался обыском — убийца или иной воришка, подобный Воллину и Смиту — этот человек обобрал автомобиль дочиста и бросил пустой кошелёк лишь по причине наличия на нём бросающейся в глаза накладки с инициалами владелицы. Преступнику хватило ума забрать деньги, но оставить пустой кошелёк, являвшийся уликой, способной отправить его на электрический стул. А вот великовозрастным чернокожим придуркам подобного здравого смысла явно не хватало.

В-третьих, нельзя было исключать того, что Воллин и Смит на самом деле отнюдь не откровенны и целенаправленно путают следствие. То есть автомашину в действительности «обчистили» именно они, а не убийца или иной вор, но похищенное они где-то спрятали в надежде возвратиться за вещами позже. Следствию очень важно было добиться полной ясности в этом вопросе, поскольку исчезновение верхней одежды, денег и мелких вещей убитой женщины ставило под сомнение версию «романтического убийства» и заставляло подозревать убийство с целью ограбления. Между тем версия «романтического убийства» после получения результатов обыска сейфа Мэри Бейкер по месту её работы представлялась приоритетной.

В-четвёртых, сравнение отпечатков ладоней Джеймса Воллина и Фрэнка Смита со следом левой ладони и трёх пальцев, обнаруженных на лобовом стекле автомобиля Мэри Бейкер, совпадений не выявило. Это укрепляло уверенность в том, что указанный след на стекле оставлен убийцей, действовавшим, по-видимому, в чрезвычайном волнении и спешке.

Как несложно догадаться, чернокожие бедолаги заехали в окружную тюрьму всерьёз и надолго. Следует отдать должное окружному прокурору Глозу и шерифу Филдсу — оба с самого начала не верили в причастность Джеймса Воллина и Фрэнка Смита к убийству Мэри Бейкер, и в пользу невиновности чернокожих биндюжников имелось довольно много соображений, хотя и косвенных. Хотя бы то, что они не имели огнестрельного оружия в момент задержания, и никто никогда не видел и не слышал, что такое оружие у них было. Поэтому никто из детективов шерифа не собирался всерьёз «подводить» чернокожих воришек под смертный приговор, но вот полной ясности в деталях их действий вечером 11 апреля и на следующий день от Воллина и Смита добивались всерьёз и очень энергично. На протяжении следующей за 13 апреля недели они подверглись жёсткому прессингу, речь идёт об интенсивном допросе с минимальными перерывами на сон и приём пищи.

В конечном итоге следствие пришло к тому выводу, что Джеймс Воллин и Фрэнк Смит не лгали и сообщили правоохранительным органам правдивую информацию. Они не убивали Мэри Бейкер, и автомашина последней к моменту их появления уже была пуста. Молодые люди в последующем отправились под суд по обвинению в мелком хищении и недонесении о совершённом преступлении, получили приговоры к одному году работ на тюремной ферме и бесповоротно исчезли из настоящего повествования.

Однако события 13 апреля не закончились задержанием упомянутых чернокожих молодых людей. Около полудня дежурному службы шерифа поступило сообщение, согласно которому вечером 11 апреля некий мужчина продал женские часики и жакет рабочему земснаряда, пришвартованному на реке Потомак возле моста «Хайвей-бридж» («Highway bridge»). Проверка этого сообщения подтвердила его точность.

Действительно, примерно в 22 часа или несколько ранее к группе рабочих земснаряда, куривших на берегу, подошёл молодой человек и поинтересовался, не желает ли кто-то из них купить «за недорого» кое-какое барахлишко. Мужчина объяснил, что остался без работы и вынужден продавать вещи жены, чтобы получить хоть немного денег на еду. Объяснение вопросов не вызвало — «Великая депрессия», внезапно разразившаяся осенью минувшего года, оставила без работы миллионы американцев и грозила безработицей миллионам других. Поэтому объяснение неизвестного мужчины вызывало скорее сочувствие, нежели подозрения. Один из рабочих, звали его Чарльз Квартермаус (Charles Quertermous), приценился к жакету и женским часикам в стальном корпусе, анодированном золотом. Договорившись о цене — 5 долларов за обе вещи — Квартермаус поднялся на борт земснаряда, чтобы взять в каюте свои деньги.

Продавец, терпеливо дожидавшийся Чарльза, заговорил с приятелем последнего Алонзо Ллойдом (Alonzo Lloyd). Разговор носил самый общий характер и касался обстановки на рынке труда и повсеместном снижении расценок для промышленных рабочих. Ллойд считал, что разговор с неизвестным продлился «минут 15», но Квартермаус настаивал на том, что на самом деле он вернулся с деньгами гораздо быстрее и Ллойд не мог так долго беседовать.

Рабочие земснаряда, занимавшегося дноуглубительными работами на реке Потомак в районе «Хайвей-бридж», разговаривавшие вечером 11 апреля с неким мужчиной, предположительно являвшимся убийцей Мэри Бейкер. Слева: Чарльз Квартермаус, справа Алонзо Ллойд.

Как бы там ни было, Квартермаус передал деньги продавцу и получил жакет и часики. На следующий день вечером они узнали об убийстве женщины на Военной дороге и испытали вполне понятное беспокойство. К полудню 13 апреля они услышали от водителя грузовика, что Военная дорога между Арлингтонским мемориальным кладбищем и экспериментальной фермой второй день закрыта — люди шерифа и военные из Форт- Майера занимаются там поисками, ищут пропавшие вещи убитой женщины. Обсудив складывавшуюся ситуацию, Квартермаус и Ллойд решили сообщить о событиях вечера 11 апреля «законникам» и тем самым исполнить свой гражданский долг.

Вещи, попавшие в руки службы шерифа в утренние часы 13 апреля — бархатная подушечка, кошелёк с металлической накладкой «M.B.», жакет и дамские часики в золочёном корпусе — были в тот же день предъявлены для опознания Милдред Сперри и Ольге Скиннер, соседкам убитой. Те их опознали как принадлежавшие убитой.

В этой связи особый интерес представляло описание внешности белого мужчины, продавшего жакет и дамские часики. Ведь с большой вероятностью это мог быть убийца… Квартермаус и Ллойд сообщили довольно неплохое, и притом непротиворечивое, описание внешности продавца часов и жакета. По их словам, это был мужчина в возрасте немного старше 30 лет, ростом 175—178 см, в свободном тёмном костюме и небрежно застёгнутом тёмно-коричневом плаще без пояса. Под мышкой левой руки он держал головной убор — это была то ли кепка, то ли фуражка — продаваемые вещи он извлёк из бумажного пакета, который затем отдал Квартермаусу. Усов и бороды продавец не имел, тёмно-русые волосы зачёсывал назад. В целом он выглядел довольно презентабельно, говорил спокойно и убедительно и менее всего походил на преступника. В этом месте следует сделать акцент на том, что оба свидетеля являлись рабочими, то есть людьми простыми и не слишком образованными, и они сошлись в том, что виденный ими человек довольно интеллигентен, то есть явно не их круга.

Вещи из автомашины исчезли до 22 часов, то есть к тому времени убийство уже было совершено и преступник покинул место расправы, причём покинул заведомо раньше, ибо от места обнаружения автомашины на Военной дороге до моста «Хайвей-бридж» расстояние довольно велико — приблизительно 2,5 км — и эту дистанцию преступник преодолел пешком в тёмное время суток, на что нужно было затратить ~25—30 минут. Данный вывод обнулял ценность показаний Роберта Ховарда и Альбина Андерсона — услышанная этими свидетелями стрельба, даже если таковая и происходила в действительности, явно не имела отношения к убийству Мэри Бейкер.

Тем не менее и Ховард, и Андерсон на протяжении нескольких последующих дней активно общались с представителями прессы, наводнившими Росслин, Форт-Майер-Хайтс и Лайон-Парк. Их рассказы были детальны и довольно живописны — как раз то, что надо для сенсационной заметки. За свою болтовню тот и другой получали неплохие деньги. Прошло примерно четверо или даже пятеро суток, прежде чем кому-то из журналистов пришла в голову довольно очевидная мысль, что показания Квартермауса и Ллойда о встрече с возможным убийцей ранее 22 часов полностью обесценивают показания Ховарда и Андерсона. Этому стечению обстоятельств можно было только улыбнуться и порадоваться за «свидетелей», которые ни о чём не свидетельствовали, но легко и почти без обмана заработали несколько десятков долларов.

Можно даже сказать, с земли подняли…

В течение 13 апреля военнослужащие из Форт-Майер провели повторное прочёсывание местности по обе стороны Военной дороги на всём протяжении от её южного окончания до её поворота на запад в пределах городской черты Росслина. Размеры осмотренного участка составили приблизительно 2,8 км на 120 метров. Ничего найти не удалось, и это представлялось до некоторой степени странным, ведь из автомобиля пропало довольно много вещей, и притом крупных, а таинственный мужчина и чернокожие воры имели при себе совсем немного.

Прокурор Глоз не особенно ломал голову над отмеченным противоречием и в тот день сосредоточился на допросе бедолаги Фреда Уилсона, тот самого архитектора из штата Вашингтон, с которым шериф Филдс уже разговаривал накануне. Прокурор не удовлетворился докладом шерифа и решил лично побеседовать с любовником убитой женщины. По результату этого разговора Уилсон сумел доказать прокурору собственную непричастность к убийству Мэри Бейкер и убедил его в том, что никаких предположений о личности преступника не имеет. По словам Уилсона, женщина уверяла его в том, будто не поддерживает связей с другими мужчинами, хотя он и не верил заверениям такого рода, во всяком случае, он никогда никаких имён или фамилий возможных любовников от Мэри не слышал.

Уилсон явно хотел дистанцироваться от расследования и поскорее уехать в свой штат. Журналисты преследовали его несколько дней, пытаясь добиться развёрнутого интервью, но Уилсон буквально убегал от них, отделываясь односложными фразами. Его состояние можно понять — для семейного мужчины разглашение информации о тайном романе означало в те годы большие репутационные потери.

Военнослужащие из Форт-Майер осматривают кусты вдоль Военной дороги (фотография сделана 13 апреля 1930 года и тем же вечером опубликована в газете).

После того, как во второй половине дня 13 апреля закончилась поисковая операция, в район Военной дороги между Арлингтонским мемориальным кладбищем и Арлингтонской экспериментальной фермой потянулись зеваки. Воистину нечем было заняться взрослым людям воскресным вечером! Мы сейчас можем лишь гадать о целеполагании подобных поездок. Может быть, люди хотели прикоснуться к мрачной ауре жестокого убийства, якобы ощущавшейся в том месте, а может быть, они рассчитывали отыскать нечто важное — такое, что пропустили военнослужащие и люди шерифа при двукратном прочёсывании? Бог весть!

Но факт остаётся фактом — в район «Ворот Шеридана» потянулись люди и с каждым днём всё более и более. После 15 числа счёт шёл уже на многие десятки зевак. Они приезжали на автомашинах и отправлялись бродить в самых разных направлениях — кто вдоль Военной дороги, кто отправлялся вглубь фермы, ну, а кто-то уходил на территорию Арлингтонского мемориального кладбища. Это нашествие имело ряд весьма серьёзных последствий, и о них в своём месте будет ещё не раз сказано, но первое такое следствие имело место прямо вечером 13 апреля.

«Ворота Шеридана», названные так в честь генерала Филипа Шеридана, героя Гражданской войны 1861 — 1865 годов и автора концепции продуктового геноцида индейцев посредством уничтожения диких бизонов. Последние являлись основой их рациона, и уничтожение этих животных должно было спровоцировать голод индейцев. Сейчас «Ворота Шеридана» находятся в глубине Арлингтонского мемориального кладбища, однако в 1930 году они обозначали вход на территорию кладбища. В них фактически упиралась главная дорога из Вашингтона, пересекавшая реку Потомак по мосту «Арлингтон мемориал бридж» («Arlington memorial bridge»). Труп Мэри Бейкер был найден неподалёку от «Ворот Шеридана», буквально в 40—50 метрах севернее.

Около 19 часов группа зевак, приехавшая поглазеть на те места, о которых уже вовсю писали местные газеты, стала свидетелем довольно необычной сценки. Некий мужчина, подъехавший на автомашине прямо к тому месту Военной дороги, под которым проходила водопропускная труба, вылез из кабины и живо спустился вниз. Он не оглядывался и не колебался, а действовал как человек, хорошо знающий, что и для чего совершает. Он словно бы что-то искал, причём старался провести свой поиск максимально быстро и незаметно. Его поведение настолько отличалось от того, как вели себя прочие любопытствующие, что невольно рождало не очень-то хорошие подозрения. Неужели на место сброса трупа вернулся сам убийца?

Люди, стоявшие у «Ворот Шеридана» и ставшие свидетелями появления подозрительного человека, решили приблизиться для того, чтобы… они сами не знали, для чего… может быть, хотели просто поболтать, познакомиться, спросить, что приехавший хочет отыскать… Поговорить, однако, с ним не получилось. Мужчина, услыхав голоса приближавшейся компании, моментально вылез из водопропускной трубы, едва ли не бегом метнулся к автомобилю, дал по газам и был таков.

Его поведение выглядело настолько необъяснимым и настораживающим, что все видевшие этого человека сошлись в том, что надо бы связаться со службой шерифа и сообщить о произошедшем. Быстро нашлись добровольцы, отправившиеся на поиск телефона, и уже через четверть часа к «Воротам Шеридана» прибыл сначала один патруль службы шерифа, а затем и второй. Хотя водопропускная труба под Военной дорогой уже была неоднократно осмотрена, патрульные, включив фонари, ещё раз проверили как саму трубу, так и участок местности с обеих её сторон.

Ничего необычного обнаружено не было. Свидетели не смогли дать сколько-нибудь подробное описание внешности увиденного подозрительного мужчины — хотя в небе висела полная луна, всё-таки было довольно темно! — однако все отметили серую фуражку на голове незнакомца. Именно фуражку с околышем, а не кепку.

О случившемся было немедленно доложено как шерифу Филдсу, так и окружному прокурору Глозу.

Последний утром следующего дня — то есть 14 апреля — заявил представителям прессы, дежурившим перед зданием прокуратуры, что имеются основания считать убийцей мужчину в серой фуражке. Не довольствуясь этим в высшей степени интригующим утверждением, Глоз многозначительно обмолвился о впечатляющих успехах обыска в здании Военно-морского министерства. В частности, он упомянул об обнаружении многочисленных писем, адресованных убитой женщине, проливающих свет на тайну убийства.

Из этой каши ничего толком невозможно было понять, но Глоз, судя по всему, умышленно напускал тумана и пытался говорить иносказательно. Вообще же, с того дня окружной прокурор открыл сезон кратких брифингов, позволяя себе без всякой осмысленной цели и без малейшей пользы для дела разглагольствовать о ходе расследования и тех успехах, которые уже достигнуты под его чутким руководством либо будут достигнуты в ближайшие дни. Эти соловьиные трели раздавались на всём протяжении расследования, которое, как вскоре станет ясно, оказалось совсем непростым. Окружной прокурор, однако, бодрого расположения духа никогда не терял, лучезарно улыбался и всякий раз обещал неминуемый и скорый успех. Вот-вот… ещё чуть-чуть…

Первая страница «The Washington times» от 14 апреля открывалась «шапкой», гласившей: «Любовник Мэри Бейкер разыскивается за убийство». Репортёр, наслушавшийся малоосмысленной демагогии окружного прокурора Глоза, так и не понял, что убитая женщина поддерживала одновременно отношения аж с тремя любовниками, которые никак не могли совершать её убийство одновременно. Но именно с той поры, то есть примерно с 14—15 апреля, это преступление приобрело общенациональную известность и надолго заняло заметное место в заголовках и передовицах многих сотен американских газет.

Ну, а детективы столичной полиции в тот же самый день занимались намного более конкретным и важным делом. Они пытались установить тех самых любовников Мэри Бейкер, что подписывали свои послания «Jimmy» и «S». Сделать это они попытались разными путями. Первый заключался в попытке проследить путь почтовых корреспонденций назад к их отправителю. Поскольку письма хранились в конвертах, а на конвертах были указаны прямой и обратный адреса, а кроме того, на штемпелях можно было прочесть дату и место попадания конверта в почтовую систему, то гипотетически можно было выйти на автора.

Другое направление поисков было связано с попыткой отыскать места интимных встреч Мэри Бейкер и уже там попытаться навести справки о мужчинах, с которыми встречалась убитая. Милдред Сперри и Ольга Скиннер, соседки Мэри, настаивали на том, что последняя не приводила мужчин в дом, стало быть, для интимных уединений убитая находила иные места.

Какие именно? Мэри Бейкер вряд ли стала бы заниматься сексом в автомашине или в неких случайных и неподходящих местах. То, что она проживала более двух лет в отеле «Evangeline», характеризовало её как женщину разборчивую и привыкшую к определённому уровню комфорта. Очевидно, что романтические встречи такой женщины должны были проходить в более или менее приличных отелях, в таких, где всегда застелено чистое бельё и имеется исправный душ.

Быстро выяснилось, что разыскиваемые «Jimmy» и «S» явно не хотели, чтобы их отыскали, и предпринимали для этого определённые меры. Указанные на конвертах обратные адреса никуда не вели — таких домов и улиц попросту не существовало. Однако штемпели свидетельствовали о том, что письма попадали в почтовую систему всего из четырёх почтовых ящиков. Разумно было предположить, что человек, намеревающийся сохранить своё инкогнито, будет опускать письма в почтовые ящики, расположенные отнюдь не рядом с домом, но в данном случае все почтовые ящики находились на территории округа Ричмонд, одного из самых малонаселённых и депрессивных на территории штата Вирджиния. Округ Ричмонд находился на удалении около 150 км к юго-востоку от округа Арлингтон и имел площадь менее 500 кв. км, а по числу жителей он уступал Арлингтону примерно в 30 раз.

Неужели два разных человека независимо друг от друга приезжали в такую глухомань для того, чтобы бросить в почтовый ящик письма любовнице? Такое предположение казалось совершенно невероятным — так могли вести себя какие-нибудь шпионы Коминтерна, но не женатые джентльмены, скрывающие свой адюльтер от любимых жён. Те люди, кто опускали письма в почтовые ящики в округе Ричмонд, должны были там жить!

Эта догадка представлялась весьма вероятной, и она довольно скоро получила косвенное подтверждение. Детективы, обходившие отели Вашингтона, буквально в течение суток отыскали три адреса, где Мэри Бейкер появлялась в обществе симпатичного мужчины в возрасте 30—35 лет. Все встречи происходили в выходные дни и происходили в период с конца октября 1929 года по первую половину марта 1930 года. Номера снимались на три часа, и цель поселения парочки особых вопросов персонала не вызывала.

Мэри Бейкер. Эту женщину по-настоящему жаль — безо всякого сарказма, оговорок или двусмысленного контекста. Сначала её убили — грубо, жестоко, немилосердно… А затем на её костях настоящую свистопляску устроили правоохранительные органы и средства массовой информации, которые в своих рассказах о личной жизни Мэри слились в упоительном экстазе. Вся страна взахлёб читала передовицы про её любовников, их письма, тайные встречи… Такой славы не пожелаешь никому!

Но самое главное заключалось в том, что персонал гостиниц видел не только друга Мэри Бейкер, но и его автомобиль, который специальный работник отгонял от входа в отель на парковку. Список паркуемых автомобилей нигде не вёлся — эта бюрократия никому не была нужна — но перегонявшие машины работники имели фотографическую память, выработке которой способствовала специфика их труда. Во всех трёх гостиницах детективам рассказали о том, что парочка приезжала в автомашине мужчины — это был «ford A», имевшей корпус тёмно-синего цвета и номерной знак, выданный в штате Вирджиния. Это деталь представлялась очень важной — автомобиль Мэри Бейкер имел номер, выданный в округе Колумбия.

Кроме того, округ Ричмонд — тот самый, где любовники опускали свои письма в почтовые ящики — также находился в Вирджинии. И эта деталь косвенно свидетельствовала о том, что следствие идёт по верному следу. Ведь если рассуждать гипотетически, то не следовало отвергать вероятность того, что любовник мог проживать на территории иных штатов, расположенных поблизости от Вашингтона, например, Мэриленда, Делавэра, Пенсильвании или Западной Вирджинии. Но нет — этот парень, вернее, даже оба! — проживали именно в Вирджинии.

Примерно так выглядела ситуация по состоянию на конец 14 апреля 1930 года. Следствие считало, что взяло верный след, и продвигалось по нему, разумеется, не забывая рассказывать о собственных успехах всем, кто был готов слушать и повторять бодрые рапорты на страницах газет и в радиоэфире. Упоминание радиоэфира в данном контексте представляет собой вовсе не красивый лексический оборот и не означает попытку автора изобразить некую многозначительность — нет! — это именно то понятие, которое следует воспринимать буквально.

Чуть ниже приведён список 50 (!) самых популярных длинноволновых радиостанций, покрывавших в 1930 году своим вещанием не только Северную Америку, но и всё западное полушарие. Открывает список станция в Торонто, в Канаде, остальные 49 точек вещания находились на территории США.

После 14 апреля все эти станции стали давать в эфир либо новости, связанные с расследованием убийства Мэри Бейкер, либо комментарии к этим новостям. Информационная «движуха» вокруг пока что нераскрытого преступления нарастала с каждым днём.

Список 50 самых популярных в 1930 году североамериканских радиостанций, осуществлявших вещание на длинных частотах. Качественный приём сигнала гарантировался в западном полушарии, но сигнал, в принципе, распространялся по всей поверхности Земли и уходил даже в космос. Может показаться невероятным, но эти радиопередачи в весьма неплохом качестве можно было прослушать даже на планетах ближайших звёзд, разумеется, с задержкой на время прохождения сигнала до звезды!

Между тем на подходе были важные события. Нет, не так! На подходе были ОЧЕНЬ важные события…

Следующий день — речь идёт о 15 апреля 1930 года — оказался богат на всевозможные новости. Утром внимание пишущей и говорящей в микрофоны братии было приковано к городку Оак-Гроув (Oak Grove), где в 11 часов началось отпевание Мэри Бейкер. Службу проводил её отец — преподобный Томас Бейкер (Thomas F. Baker), присутствовали многочисленные родственники и коллеги убитой по работе в Военно-морском министерстве. Присутствовали на похоронах и Ольга Скиннер и Милдред Сперри.

После окончания церемонии они сели в один автомобиль и… в дом на Бич-стрит не вернулись. В Лайон-Парк дежурила толпа журналистов, намеревавшихся поговорить с соседками убитой женщины, но сделать это оказалось невозможно. Вечером того же дня репортёры сообщили прокурору Глозу, что важнейшие свидетельницы не появляются по месту проживания. А располагает ли следствие информацией о месте их пребывания? Глоз этого не знал, в чём простодушно и признался репортёрам, после чего позвонил шерифу и распорядился как можно скорее разыскать Скиннер и Сперри.

Вот уж воистину, нечем было детективам заняться! Теперь им пришлось озаботиться розыском свидетелей, которые потому и сбежали от репортёров, что место их проживания разболтал главный следователь, так и не научившийся на четвёртом году своей работы окружным прокурором держать язык за зубами…

Отец Мэри Бейкер, баптистский священник из Оак-Гроув, также попал на страницы газет, что, впрочем, доставило ему мало удовольствия. На протяжении апреля и мая он получил целый мешок анонимных сообщений, авторы которых предлагали за толику малую оказать помощь расследованию, либо поймать убийцу дочери бесплатно, просто по велению души. Написанные явно нездоровыми людьми эти послания буквально отравили жизнь близких убитой женщины.

Между тем шериф Филдс в те самые часы 15 апреля, когда прокурор Глоз вёл малоосмысленные беседы с журналистами, занимался намного более важным делом. Около 15 часов дежурному сотруднику его ведомства позвонила некая женщина, работавшая на Арлингтонской экспериментальной ферме, и заявила, что хотела бы сообщить информацию, возможно, имеющую значение для следствия, но категорически настаивает на том, чтобы её имя и фамилия не разглашались. Если шериф может дать такую гарантию, то она продолжит разговор, если нет — то положит телефонную трубку.

Дежурный перевёл звонок на Говарда Филдса, и шериф гарантировал, что имя и фамилия информатора будут известны только ему и он не назовёт их ни одному репортёру. Этого джентльменского обещания оказалось достаточно, и женщина поинтересовалась: найдены ли ключи от автомашины Мэри Бейкер? Шериф ответил отрицательно, ключей действительно не оказалось ни в машине, ни возле трупа убитой. Звонившая сообщила, что по её мнению, она знает, где находятся эти ключи, по крайней мере, некоторые из них, и готова указать это место.

Шериф, взял с собой всех относительно свободных в ту минуту подчинённых, прыгнул в автомашину и отправился на встречу с женщиной. Всего в поездку отправилось шесть человек, включая самого Филдса. В условленном месте у ворот на ферму их встретила звонившая женщина, которая повела группу вглубь территории. На удалении около 130—150 метров от ворот женщина указала на возделанный участок, на котором с интервалом 3—4 метра на удалении около 5 метров от грунтовой дороги лежали ключи. Лежали они по одному, их общее число составляло 9 штук. Выглядело это так, словно кто-то шёл по дороге, направляясь вглубь фермы, снимал ключи с кольца и выбрасывал. Причём не особенно напрягался, ведь понятно же, что при желании металлический ключ можно было забросить куда дальше!

Люди шерифа собрали ключи. Никто в точности не знал, сколько именно ключей должно было быть в исчезнувшей связке Мэри Бейкер, но по всем прикидкам получалось, что найдены именно они. Поскольку Мэри носила с собой ключи от дома, в котором проживала, от дома отца в Оак-Гроув, от автомашины, от рабочего стола и сейфа.

Находка в глубине Арлингтонской экспериментальной фермы заставляла «законников» совершенно иначе проложить предполагаемый путь убийцы после оставления им автомашины жертвы у южной оконечности дороги. Поскольку его затем видели у моста «Хайвей-бридж», казалось, что именно туда он и направился, но теперь стало ясно, что преступник двигался по намного более заковыристому маршруту. Покинув автомобиль, он сначала отправился на север, в направлении «Ворот Шеридана», возле которых был спрятан труп убитой женщины, потом повернул направо, углубился на территорию фермы, выбросил там ключи, не поленившись предварительно расцепить связку, и только после этого отправился к мосту. Добраться туда он мог разными путями, что хорошо видно из приведённой в тексте карты местности, но суммарная длина пройденного убийцей пути никак не могла быть менее 3,7 км, а реально, по-видимому, значительно более.

Этот вывод заставлял «передвинуть» время совершения убийства на ещё более ранний час, нежели предполагалось до того.

Эта карта даёт представление о взаимном расположении объектов, связанных с расследованием убийства Мэри Бейкер. Пронумерованные точки показывают обнаружение утром 12 апреля брошенной автомашины Мэри (1), тела убитой женщины (2) и принадлежавших ей ключей от автомашины, дома и рабочего места (3). Можно видеть, что преступник, оставив автомашину у южной оконечности Ридж-роад (Военной дороги), не направился прямиком к мосту «Хайвей-бридж», а прошёл по дороге обратно, углубился на территорию экспериментальной фермы и только после этого вышел к мосту, где повстречался с Чарльзом Квартермаусом и Алонзо Ллойдом.

Но этот вывод был не единственным. Теперь, когда с маршрутом отхода преступника появилась некоторая определённость, имело смысл ещё раз осмотреть местность, сделав необходимую поправку на движение убийцы по территории фермы. Шериф приказал подчинённым осмотреть территорию вдоль грунтовой дороги, по которой убийца должен был двигаться, и буквально через четверть часа Гарри Вудьярд (Harry Woodyard), сотрудник службы шерифа, работавший в окружной тюрьме, обнаружил носовой платок с синей каймой и скомканный клочок жёлтой бумаги.

После того, как найденную бумажку аккуратно расправили, выяснилось, что это счёт на оплату приёма у гинеколога, выписанный на имя Мэри Бейкер. После этого все сомнения в точности сделанных ранее выводов отпали — убийца действительно прошёл этой дорогой, выбрасывая некоторые мелкие вещи, принадлежавшие жертве. Остаётся добавить, что впоследствии найденные ключи и носовой платок с синей каймой были опознаны как принадлежавшие Мэри.

Остаётся добавить, что прокурор Глоз несколько раз подступал к шерифу с вопросами о личности информатора, сообщившего о находке ключей, но Филдс сдержал обещание и имя позвонившей работницы не назвал. Более того, он долгое время утверждал, будто информация поступила от мужчины, и лишь по прошествии года уточнил, что в действительности находку сделала женщина. Шериф не позволил прокурору попиариться на этой истории, и в последующие дни Глоз весьма кратко и косноязычно рассказывал репортёрам о сделанных 15 апреля находках. Впрочем, важных событий в те дни происходило очень много, поэтому никто не обратил внимание на лаконичность объяснений главного следователя по данному вопросу.

Вечером 15 апреля произошло ещё одно событие, казавшееся поначалу чрезвычайно важным для последующего хода расследования. Патрульный 3-го участка столичной полиции Блок обратил внимание на сравнительно молодого мужчину, усаживавшегося в автомашину рядом с пересечением 22-й стрит Нордвест и Р-стрит. Лицо мужчины покрывали немного поджившие, но хорошо заметные царапины, а на светло-серой куртке были заметны следы, походившие на кровавые брызги. Блок заговорил с мужчиной, попросил показать водительское удостоверение, которое оказалось выдано на имя некоего Эрла Клинтона Шаттлворта (Earl Clinton Shuttleworth) в городе Силвер-Спринг, штат Мэриленд. Город этот находился к северу от Вашингтона и имел со столицей страны общую границу, так что его можно было назвать пригородом. В принципе, не было ничего необычного в том, что житель Силвер-Спринг оставил свою автомашину в северной части Вашингтона, а теперь решил её забрать, но патрульный Блок посчитал необходимым доставить мужчину в участок и передать в руки детективам. Пусть они потолкуют!

Мужчина имел в руках саквояж, с которым и прибыл в полицейский участок. Когда саквояж открыли, то в нём, помимо вполне невинных вещей вроде бритвенных принадлежностей и одеколона, оказалась белая мужская рубашка со следами крови. И окровавленный галстук.

Шаттлворт, объясняя происхождение крови, заявил, что 12 апреля попал в дорожно-транспортное происшествие, упал головой в кусты и получил многочисленные порезы, царапины и ушибы. Пятна на рубашке, галстуке и куртке — это его кровь, но никакого криминала в их происхождении нет.

Услышанное детективов не удовлетворило. Они посчитали очень подозрительной близость дат 11 и 12 апреля, то есть времени убийства Мэри Бейкер и попадания Шаттлворта в ДТП. Один из детективов, проводивших допрос задержанного, не удержался от того, чтобы рассказать репортёрам, дежурившим в участке в ожидании криминальных новостей, о возможном разоблачении в ближайшие часы убийцы Мэри Бейкер.

Новость тут же пошла в радиоэфир. В этом месте нельзя не сообщить о том, что 3-й полицейский участок, где разворачивались описываемые события, был хорошо известен тогда всей Америке. Именно на его территории и с его сотрудниками оказалась связана скандальная история расследования в сентябре — октябре предыдущего года убийства [или самоубийства — это как посмотреть] Вирджинии МакФерсон. Эта криминальная драма уже упоминалась в этом очерке, в той его части, где рассказывалось о жизненном пути и профессиональных заслугах инспектора Шелби и лейтенанта Келли [напомню, этой криминальной драме посвящён мой очерк «1929 год. Кто убил Вирджинию МакФерсон?»]. Так вот бдительный и наблюдательный патрульный Блок, задержавший Эрла Шаттлворта, также отметился в расследовании обстоятельств смерти Вирджинии МакФерсон. И тоже, разумеется, продемонстрировал бдительность и наблюдательность… Правда, в отличие от своего приятеля Роберта Аллена, он вовремя отказался от собственных разоблачительных показаний и сохранил место в полиции.

Бедолагу Шаттлворта оставили на ночь в полиции, а его автомобиль перегнали на полицейскую стоянку, где без долгих проволочек и церемоний, связанных с оформлением ордера, осмотрели. Детективы питали надежду обнаружить в машине пропавшие вещи убитой женщины, а также иные ценные улики вроде пистолета, патронов, следов крови… Однако ничего, что хоть как-то можно было связать с трагическими событиями 11 апреля, найти не удалось.

А уже утром пришли ответы на запросы, связанные с дорожно-транспортным происшествием и обращением Шаттлворта в больницу. Выяснилось, что утром 12 апреля его действительно ударила автомашина, водитель которой оказал Эрлу первую помощь и доставил в больницу. Инцидент, не повлёкший, к счастью, тяжёлых последствий, попал в сводку происшествий дорожной полиции, то есть Шаттлворт, рассказывая о нём, ничего не выдумывал. После непродолжительного обмена мнениями, полицейские склонились к мысли о необходимости освободить мужчину из-под стражи. Его попросили не покидать Силвер-Спринг в течение ближайшей недели без уведомления местного полицейского подразделения, после чего выпустили на свободу.

Информация о том, что с задержанного накануне Эрла Шаттлворта сняты подозрения и он отпущен домой, была сообщена репортёрам. О чём газеты немедленно и оповестили своих читателей. Таким образом сенсация, неожиданно начавшаяся вечером 15 апреля, лопнула как мыльный пузырь уже к полудню следующего дня.

Патрульный Блок из 3-го участка столичной полиции демонстрирует окровавленную рубашку, обнаруженную в саквояже Эрла Клинтона Шаттлворта. В момент фотографирования эта находка казалась прорывом в сенсационном расследовании, однако к моменту выхода газеты из типографии стало ясно, что произошло банальное недоразумение. Поэтому над фотографией появился заголовок: «Запачканная рубашка оказалась ложной уликой в деле об убийстве».

Нельзя не упомянуть и о том, что вечером 15 апреля произошло ещё одно примечательное событие, имевшее непосредственное отношение к расследованию убийства Мэри Бейкер. Томас Бейкер, отец Мэри, обратился к одному из сотрудников ONI, проводившему ранее его опрос и оставившему контактный телефон, с весьма необычным сообщением. Преподобный рассказал контрразведчику о том, что Мэри несколько раз жаловалась на преследования со стороны некоего коллеги-мужчины, крайне навязчивого и неприятного человека, пытавшегося склонить её к интимной близости. Бейкер настаивал на том, что ему неизвестны имя и фамилия этого мужчины, но найти его, по-видимому, труда не составит, поскольку Мэри работала преимущественно в женском коллективе.

Представлялось очевидным, что на самом деле Мэри не вела подобных разговоров с отцом и Томас Бейкер в своём телефонном заявлении, мягко говоря, лукавил. Преподобный ранее встречался как с сотрудниками ONI, проводившими расследование в Военно-морском министерстве, так и с детективами службы шерифа округа Арлингтон, более того, он даже встречался с прокурором Глозом, но никому прежде не сообщал о преследованиях дочери по месту работы. Осведомлённость в этом весьма деликатном вопросе появилась у Томаса Бейкера лишь 15 апреля, то есть после похорон дочери и встречи с её коллегами из Военно-морского министерства. Кто-то из них рассказал преподобному нечто такое, что побудило того поднять телефонную трубку и сделать соответствующее заявление сотруднику военно-морской разведки. При этом сам информатор не пожелал связаться с представителем ONI напрямую, более того, он попросил преподобного никогда не ссылаться на него…

Почему этот человек решил действовать через Томаса Бейкера? Ответов могло быть несколько. Самый очевидный заключался в том, что этот человек опасался за своё собственное положение на работе и допускал возможность мести того лица, кто преследовал Мэри Бейкер. Но право на существование имело также объяснение иного рода — рассказ о домогательствах неизвестного мужчины-коллеги выдуман от начала до конца, и его истинной целью является сведение неких личных счётов. Многие доносчики делают клеветнические заявления именно с этой целью.

Сотрудники военно-морской разведки приняли заявление Томаса Бейкера в работу и в течение нескольких последующих дней уверенно идентифицировали того человека, который вёл себя с Мэри неподобающим образом. Этим малопочтенным гражданином оказался Джозеф Мэйс (J. B. Mays), начальник Отдела аэронавтики, женатый мужчина, являвшийся отцом троих детей. В ходе допроса он признал домогательства в отношении Мэри Бейкер, хотя и настаивал на том, что его поведение стало следствием провокационного заигрывания самой Мэри.

Эта вполне ожидаемая отговорка вряд ли могла обмануть сотрудников разведки, абсолютное большинство сексуальных преступников, да и вообще распущенных в сексуальном отношении мужчин, для объяснения своего неподобающего поведения ссылаются на якобы провокативное поведение пострадавших. Однако в данном случае имело значение не этические оценки поведения распоясавшегося командира-мачо, а совершение вечером 11 апреля вполне конкретного преступного деяния. Сотрудники контрразведки быстро проверили alibi Мэйса и удостоверились в том, что последний никак не мог быть убийцей Мэри Бейкер. В то самое время, когда на Военной дороге совершалось преступление, Мэйс в обществе любимой супруги объезжал мебельные салоны, обсуждая возможность приобретения в кредит спального гарнитура. Эту пару видели и запомнили работники трёх мебельных магазинов, а потому alibi Мэйса можно было считать вполне надёжным.

Надо сказать, что начальник отдела подкинул допрашивавшим его сотрудникам разведки довольно неожиданную мысль, связанную с возможным супружеством Мэри Бейкер. По словам Мэйса, во время одного из последних конфликтных разговоров с ним Мэри пригрозила, что расскажет о его приставаниях мужу, и вот тогда ему [то есть Мэйсу] сильно не поздоровится. Эта угроза поначалу не произвела на последнего особенного впечатления, поскольку он знал, что Мэри фамилии не меняла и замуж, соответственно, не выходила. Он стал высмеивать эту неудачную выдумку, но Бейкер в ответ предложила ему поразмыслить над тем, что ей незачем менять фамилию в том случае, если фамилия мужа совпадала с её. И добавила, что её муж военнослужащий, сержант, и имеет полное право обратиться к Военно-морскому министру с жалобой на нарушение Мэйсом устава. И после подобного обращения Мэйс вряд ли останется на воинской службе. Женщина была в ту минуту очень убедительна, и Мэйс отчасти поверил в то, что она могла тайно выйти замуж за человека с фамилией Бейкер. В конце концов, муж и жена могут быть однофамильцами и до брака!

Сотрудники ONI ничего не знали о замужестве Мэри Бейкер. Ничего об этом не знали её подруги, соседки и коллеги. Однако возможность тайного брака отвергать без проверки не следовало, и сотрудники военной разведки потратили некоторое время на отработку этого направления. Был составлен список всех сержантов Бейкеров, проходивших в начале 1930 года службу во всех видах вооружённых сил. Один из них, кстати, служил в том же самом здании Военно-морского министерства, куда приходила на работу Мэри. Именно с этого сержанта и начались допросы однофамильцев.

Все они отвергали не только возможное бракосочетание с Мэри, но и само знакомство. Проведению проверки помогло то обстоятельство, что общее количество сержантов Бейкеров, проходивших службу в Вашингтоне и его окрестностях, оказалось сравнительно невелико — всего четыре человека. В конечном итоге бракосочетание Мэри подтвердить так и не удалось, «законники» пришли к выводу, что её рассказ о муже, который может явиться на приём к Военно-морскому министру, является мистификацией, призванной урезонить не в меру активного начальника и тем самым оградить женщину от домогательств со стороны последнего.

На следующий день газета «Washington Times», уделявшая расследованию убийства Мэри Бейкер много места на своих страницах, не без помпы сообщила читателям, что ранее исчезнувшие Милдред Сперри и Ольга Скиннер обнаружены. Обе уехали на жительство в город Фредериксбург (Fredericksburg), штат Вирджиния, удалённый от Лайон-Парка на 85 км. Прокурор Глоз потребовал от обеих женщин, чтобы они немедленно возвратились в арендованный дом на Бич-стрит и не уклонялись от допросов, что прозвучало, конечно же, очень странно. Как женщины могли уклоняться от допросов, ежели ежедневно они ездили на работу в Военно-морское министерство и, строго говоря, вообще не скрывались?

Женщины, разумеется, подчинились требованию окружного прокурора и утром 17 апреля возвратились в дом №217 по Бич-стрит, где их радостно встретила толпа зевак и репортёров, дневавшая и ночевавшая поблизости. О какой-либо приватности можно было позабыть, журналисты и рядовые обыватели заглядывали в окна, названивали по телефону, подсовывали записки под двери и досаждали самыми неожиданными и нелепыми способами. Любое появление Скиннер или Сперри на улице сопровождалось шквалом вопросов, за ними следом неотступно ходила пара дюжин зевак, желавших… да Бог знает, чего именно эти люди желали! Наверное, они сами толком не понимали, на что тратят время.

Движуху вокруг Милдред Сперри и Ольги Скиннер сложно назвать хоть немного осмысленной, а между тем в тот же самый день 16 апреля произошло по-настоящему интересное и совсем неоднозначное событие. В тот день в службу шерифа округа Арлингтон обратился некий Уилльям Дэвис (William Davies), водитель автобуса, рассказавший о необычном пассажире, которого ему довелось подвезти вечером 11 апреля [то есть в день убийства Мэри Бейкер]. Довольно протяжённый маршрут Дэвиса пролегал по территории округа Арлингтон таким образом, что широкой дугой охватывал Форт-Майер, Арлингтонское мемориальное кладбище и экспериментальную ферму, приближался к мосту «Хайвей-бридж», а затем резко сворачивал на юг к городу Александрия. Если посмотреть на карту местности, приведённую в тексте, то можно заметить, что автобус как бы описывал большую дугу вокруг упомянутых объектов.

Примерно в 21:05 Дэвис увидел мужчину, голосовавшего в поисках попутки на обочине дороги под названием «Columbia pike». Дорога эта пролегала южнее Арлингтонского мемориального кладбища и экспериментальной фермы, рядом с ней располагалось негритянское гетто Куин-сити, уже упоминавшееся в настоящем очерке. В тот момент Дэвис уже проехал Куин-сити и приближался к мосту «Хайвей-бридж». Увидев голосовавшегося, водитель остановил автобус и подобрал его. Это был белый сравнительно молодой человек — лет 30 или около того — появление которого в таком месте в такое время следовало признать необычным. Это был район преимущественно негритянский, и белые в тёмное время суток здесь не гуляли.

Дэвис простодушно сообщил об этом неизвестному мужчине, и тот поспешил объяснить, какая же нелёгкая занесла его в арлингтонские буераки. Он не без юмора рассказал, что купил на автобусном вокзале билет до Александрии — там ему нужно было сесть на поезд — но во время поездки он ошибся и вышел из автобуса раньше времени — в восточном Арлингтоне. Куин-сити — это как раз часть восточного Арлингтона. Так неожиданно для себя он оказался на ночь глядя в негритянском гетто — это, конечно же, было не очень страшно, но неприятно. Непонятно, как бы он оттуда выбирался, но появился автобус Дэвиса и спас его.

Мужчина оказался не лишён чувства юмора, подшучивал над самим собой и чернокожей публикой и в целом производил очень располагающее впечатление. Он даже показал Дэвису автобусный билет до Александрии, хотя водитель этого не требовал и не ставил под сомнение услышанное. Непринуждённо болтая, они доехали до Александрии — это заняло приблизительно четверть часа — где и распрощались. Как будто бы ничего опасного или подозрительного в этой встрече не было, но узнав об убийстве Мэри Бейкер, Уилльям Дэвис стал думать. И подумав несколько дней, решил рассказать о необычном пассажире людям шерифа.

Выслушав его, люди шерифа задумались тоже. Настораживали существенные детали, сообщённые водителем автобуса. Прежде всего описание внешности странного пассажира, которое отлично соответствовало описанию человека, разговаривавшего с Чарльзом Квартермаусом и Алонзо Ллойдом у моста «Хайвей-бридж». Совпадала даже такая мелочь, как тёмно-коричневый плащ бед пояса! Дэвис взял в автобус голосовавшего мужчину на удалении всего 400 метров от моста «Хайвей-бридж». Мог ли человек, продавший Квартермаусу жакет и часики Мэри Бейкер, отойти от моста на несколько сот метров и сесть в автобус Дэвиса?

Представлялась любопытной и другая необычная деталь — отсутствие багажа у человека, который якобы направлялся на железнодорожную станцию, чтобы сесть в поезд. Вообще-то, люди так не путешествуют! Даже минимальный мужской багаж для поездки на один-два дня предполагал в те годы наличие чистого полотенца, чистой пары белья, бритвенных принадлежностей, мыла, зубного порошка и щётки. И это при том, что презервативы, одеколон и полдюжины носовых платков джентльмен мог не брать с собой в короткую поездку. Конечно же, все перечисленные вещи можно считать мелкими, но по карманам их не рассуёшь, а потому джентльмену нужен хотя бы маленький саквояжик.

Ещё один нюанс, наводивший на определённые размышления, был связан с головным убором таинственного пассажира. Точнее, с его отсутствием. Гардероб приличного человека не мог считаться законченным без головного убора — шляпы, кепки, форменной фуражки. Человек, продававший жакет и часы Квартермаусу, почему-то держал головной убор под мышкой левой руки, а пассажир автобуса вообще не имел головного убора. В обоих случаях окружающие не видели головного убора незнакомца. Почему? Для этого, скорее всего, существовала некая весомая причина. То, что продавец вещей Мэри Бейкер у моста и пассажир автобуса Дэвиса имели непокрытые головы, также служило косвенным свидетельством того, что в обоих случаях свидетели видели одного и того же человека.

Конечно, существовали и кое-какие противоречия, дававшие повод усомниться в истинности такого предположения. Квартермаус и Ллойд утверждали, что их встреча с незнакомцем произошла в 22 часа или несколько ранее, а водитель автобуса Дэвис называл точное время 21:05. С этого момента таинственный пассажир только отдалялся от моста «Хайвей-бридж», поскольку автобус двигался на юг, в Александрию. Кроме того, незнакомец из автобуса не имел при себе бумажного пакета, в котором должны были лежать жакет и часики. Это противоречие казалось на первый взгляд довольно серьёзным, однако шериф Филдс нашёл ему объяснение. По мнению шерифа, Квартермаус и Ллойд не имели часов и при оценке времени попросту ошиблись на час. Да-да, вот так просто… В действительности продавец подошёл к ним несколько раньше 21 часа, примерно в 20:45. За 10—15 минут он договорился с Квартермаусом о продаже вещей и примерно в 21 час уже ушёл прочь от моста в сторону негритянских кварталов Куин-сити. Навстречу ему попался автобус, управляемый Уилльямом Дэвисом, неизвестный «голоснул» и… поехал в Александрию. А вот управлявший автобусом Дэвис знал точное время, поскольку часы находились у него перед глазами на приборной доске, кроме того, хронометраж маршрута был ему известен с высокой точностью.

По этой причине шериф посчитал, что показания Дэвиса не только заслуживают внимания и доверия, но и являются более точными, нежели всё то, о чём говорили Квартермаус и Ллойд. И привязку ко времени, сообщённую Дэвисом, ставить под сомнение не следует. Данный вывод отодвигал время совершения преступления к 20 часам или даже ранее. Таким образом, если считать, что в 17:50 Мэри Бейкер несомненно находилась в своём автомобиле на пересечении B и 17-й стрит, а в 20 часов убийца уже покинул место совершения преступления с вещами жертвы, интервал времени, в течение которого последовала расправа, ограничивался всего-то двумя часами. Что тут сказать — очень даже неплохой результат.

То, что последовало далее, достойно большого кинематографа. И это не метафора, не шутка и не авторское преувеличение — события 18 апреля оказались воистину поразительны! Причём развивались они по двум направлениям, не связанным между собой, и оба направления стали очень важны для последующего движения следствия.

Прежде всего, столичные детективы задумались о возможном расширении района поиска. Если Мэри Бейкер встречалась с интимным другом в Вашингтоне, то что могло помешать подобным встречам в Балтиморе? Это был крупный город с числом жителей более 800 тысяч человек [в столице страны, городе Вашингтоне, тогда проживало чуть более 480 тысяч], причём расстояние между Балтимором и Вашингтоном при проезде автомобилем составляло 60 км. Идея расширить зону поиска на Балтимор оказалась чрезвычайно продуктивной, едва только детективы из Вашингтона в сопровождении балтиморских коллег стали ходить по тамошним отелям и демонстрировать фотографии Мэри Бейкер, начались опознания. И причём какие!

В третьем по счёту отеле полицейским не только заявили об опознании Мэри Бейкер, но и сообщили номера автомобилей, на которых приезжала как сама Мэри, так и сопровождавшие её лица. Оказалось, что в субботу 22 марта весёлая компания из четырёх человек — две женщины и двое мужчин! — поселилась в отеле, зарегистрировавшись как муж, жена, дочь и друг семьи. Эта легенда не обманула работников гостиницы, которые поняли, что имеют дело с компанией, намеревающейся весело провести несколько часов, и именно поэтому номера автомобилей были зафиксированы. Причина такой предусмотрительности диктовалась житейским опытом — весёлые оргии в гостиницах часто заканчиваются разного рода эксцессами вроде разбитой посуды, повреждённой мебели, залитыми кровью постельными принадлежностями и прочим, кроме того, нельзя было исключать и брутального криминала. Всё это побуждает работников отелей внимательнее следить за шумными компаниями, потенциально сулящими неприятности, и переписать номера их автомашин с целью последующих розысков весельчаков — это разумная мера.

В общем, работники отеля сообщили полицейским как номера машин, на которых приехали две весёлых парочки, так и описания внешности мужчин. Один из них — тот, что был помоложе — отзывался на имя Мервин, ко второму все обращались как к «Джусу» (Juice). Это сокращение происходило, возможно, от имени Джулиус (Julius) или Джастин (Justin), но кроме того, подобное обращение вообще могло не указывать на имя, а выражать почтение [в американском просторечии той поры прозвище «Джус» обозначало человека уважаемого и влиятельного]. Кроме того, обращение «Джус» рождало обоснованную аналогию с именем «Джимми», которым подписывал письма один из любовников Мэри Бейкер.

Номерные знаки обеих машин, на которых 22 марта приехали две весёлых пары, были выданы в Вирджинии. Именно поэтому детективы сообщили их дорожной полиции этого штата. В течение буквально получаса были получены справки, из которых следовало, что автомобили принадлежат Мервину Сиссону (Mervin Sisson) и Джулиану Галлахеру (Julian Gallagher), проживавшим в городке Варшава (Warsaw) на территории округа Ричмонд. На то, что след взят верно, косвенно указывала связь обоих мужчин с округом Ричмонд — тем самым, из которого приходили любовные письма Мэри Бейкер.

Никто не сомневался в том, что в ближайшие часы должен будет последовать прорыв в расследовании. Лейтенант Келли и его шеф инспектор Шелби решили немедленно выехать в Варшаву для задержания Сиссона и Галлахера и последующего их допроса. Прокурор Глоз также бросил все дела и изъявил желание лично присутствовать в эпицентре событий. Ну, в самом деле, о невиданном успехе он впоследствии мог бы рассказывать весь остаток жизни…

Связавшись со службой шерифа округа Ричмонд, Глоз навёл кое-какие справки, попросил установить местонахождение Сиссона и Галлахера, но подчеркнул, что их задержание производить не следует. Прокурор, в частности, выяснил, что подозреваемые работают в фирме «David B. Taylor Co.», производящей и торгующей кое-какими инструментами для ремонта, а также лаками и красками. Это была довольно крупная фирма, распространившая свою деятельность на штаты Восточного побережья США, её головной офис находился в городе Балтиморе, штат Мэриленд, а Галлахер руководил отделением в округе Ричмонд, штат Вирджиния. Сиссон являлся разъездным торговцем, эдаким коммивояжёром, катавшимся как по Вирджинии, так и по соседним штатам с образцами продукции, предлагаемой к реализации. Галлахер и Сиссон, насколько можно было судить по рассказам соседей, отлично ладили и считались друзьями. Галлахер проживал вне пределов Варшавы — его дом находится в лесу на удалении приблизительно 3,5 км от городской черты. Вообще же, Варшаву следовало называть городом весьма условно, в этом поселении проживало всего-то 400 человек, хотя оно считалось и считается ныне административным центром округа. Расстояние между Варшавой и Арлингтоном составляло 160 км, так что поездка туда, задержание подозреваемых, их допрос и возвращение грозили затянуться.

Инспектор столичной полиции Уилльям Шелби (слева) и начальник Отдела расследования убийств лейтенант Эдвард Келли (фотография сделана в январе 1930 года). Снимок очень интересен в том отношении, что позволяет увидеть контраст между обликами этих людей — хотя Шелби на 8 лет старше Келли, он выглядел намного моложе и даже респектабельнее своего подчинённого. Келли рядом с ним просто дедушка… Заслуживает упоминания то, что умерли они в один день с интервалом в несколько часов. Сначала во время обеда скоропостижно скончался Келли, а Шелби, узнав о случившемся, разволновался и… через несколько часов последовал за другом и коллегой.

Едва только Глоз присоединился к машинам инспектора Шелби и Келли и покинул Арлингтон, интересные события начались в последнем. В службу шерифа позвонили с проходной Арлингтонской экспериментальной фермы и сообщили, что на её территории найдены вещи… точнее говоря, найдено много вещей, возможно, имеющих отношение к убийству Мэри Бейкер. Можно понять изумление и недоумение шерифа, всего несколько дней назад лично посещавшего ферму, ничего не нашедшего и теперь узнавшего об очередных находках.

Отложив в сторону все дела, шериф с детективами Джоном Барком (John Burke) и Роем Кобином (Roy Cobean) помчался на ферму, дабы лично разобраться в происходящем и осмотреть находки. А посмотреть было на что! В дренажном колодце, удалённом всего-то на 50 метров от места обнаружения 15 апреля ключей, было найдено свёрнутое пальто, в котором оказалось замотано много женских вещей — шляпка, перчатки, какие-то украшения, кашне и прочее — всё это предстояло ещё внимательно изучить. Но в те часы шерифа интересовали не только и не столько находки, сколько обстоятельства их обнаружения.

Выяснилось, что три джентльмена — некие Кларенс Джонстон (Clarence L. Joneston), Нэш (J. E. Nash) и Джордж Келли (George A. Kelly, однофамилец лейтенанта Келли, но не его родственник) — отправились в район Военной дороги и экспериментальной фермы с целью поискать нечто связанное с сенсационным убийством. Ну, в самом деле, об убийстве Мэри Бейкер трубят все газеты и радиостанции, а потому так здорово будет найти что-то, что пропустили люди шерифа, верно?!

Полученное объяснение чрезвычайно шерифу не понравилось. Какие-то самозванные инспекторы присваивают себе право проверять его, шерифа Филдса, работу и при этом умудряются отыскать нечто, что шериф не нашёл три дня назад, будучи буквально на том же самом месте… Как такое может быть? Подозрительность шерифа ещё более усилилась после того, как он узнал о месте проживания странных энтузиастов. Оказалось, что Нэш и Келли снимали комнаты в одном доме на 12-й Нордвест стрит в Вашингтоне, а Джонстон жил на площади Йост-плейс (Yost Place) всё в том же Вашингтоне. От Арлингтона не очень-то далеко — десяток километров — но какая нелёгкая погнала их месить грязь по сельским буеракам вместо того, чтобы сидеть в баре и обсуждать исход очередного боксёрского поединка?!

Строго побеседовав с каждым из предприимчивых джентльменов, шериф выяснил, что инициатором поездки на территорию фермы стал Джордж Келли. Не долго думая, Филдс заявил, что задерживает последнего до расследования всех обстоятельств случившегося. Когда обалдевший от такого поворота Келли поинтересовался, чем он заслужил такое к себе отношение и в чём именно его подозревают, шериф флегматично заявил, что подозревает его в подбрасывании вещей в дренажный колодец, поскольку ранее там ничего подозрительного не было.

Карта города Вашингтона и части округа Арлингтон, позволяющая получить представление о взаимном расположении мест и объектов, упоминаемых в тексте. Цифрами обозначены: 1 — место обнаружения автомобиля Мэри Бейкер в южной части «Ридж-роад» ранним утром 12 апреля 1930 года; 2 — место сокрытия трупа Мэри Бейкер в водопропускной трубе возле «Ворот Шеридана» незадолго до полудня 12 апреля 1930 года; 3 — место обнаружения ключей убитой женщины и её носового платка на территории Арлингтонской экспериментальной фермы 15 апреля 1930 года; 4 — место обнаружения большого количества женских вещей в дренажном колодце на территории фермы во второй половине дня 18 апреля 1930 года.

Следует сразу уточнить — сказанное шерифом являлось ложью, точнее, маленькой хитростью, поскольку в колодец 15 апреля никто не заглядывал. Шериф, впрочем, не сомневался в том, что цель оправдывает средство, а потому немного задурить голову подозреваемому в интересах расследования не только иногда можно, но даже и нужно. В общем, бедолага Келли отправился в окружную тюрьму, а шериф принялся изучать находки.

Перечислим найденные предметы.

1) Пальто с потёртым меховым воротником серого цвета, на внутренней стороне воротника лейбл компании-производителя «Woodward & Lothrop».

2) Дамская шляпка светло-коричневого цвета с двумя отверстиями на задней части полей для декоративного шнурка, с коричневой заострённой кромкой по левой стороне, с подкладкой серого цвета.

3) Цветной шёлковый шарф (кашне), узор представляет собой чередование серых, красных и синих клеток.

4) Кожаная сумочка бежевого цвета, внутри косметичка, белая расчёска, женский шейный платок, губная помада, металлический футляр с цепочкой, внутри которого маленькая коробочка со спичками, один экземпляр листовки «Американского легиона».

5) Отдельные разрозненные предметы, как-то: большая пилка для ногтей, ключ, пуговица от пальто, две маленькие пуговицы.

6) Банковская книжка «National Savings Trust Co.», отражающая операции по вкладу. Книжка выписана на имя Мэри Бейкер, баланс по состоянию на 19 марта 1930 года составляет 843,04 доллара.

7) Фирменный бланк женского апарт-комплекса «Эванджелин» («Evangeline») по адресу дом №1330 по L-стрит Нордвест.

8) Небольшой кошелёк с 10 центами и несколькими маленькими черными пуговицами.

9) Небольшое зеркало и небольшой серебряный карандаш [имеется в виду дамский карандаш для подводки бровей с эффектом блёсток].

10) Пара длинных перчаток из свиной кожи типа «краги», тёмно-коричневого цвета. В этом месте необходимо отметить, что долгое время, по крайней мере несколько месяцев, официальные органы сообщали, будто перчатки были изготовлены из сафьяна (козьей кожи) — данная деталь должна была служить «индикатором истинности», призванным разоблачать выдумки мистификаторов и душевнобольных, склонных к самооговору.

Кларенс Джонстон. Именно он во второй половине дня 18 апреля поднял крышку дренажного колодца на территории Арлингтонской экспериментальной фермы и обнаружил на его дне свёрнутое пальто.

11) Пара женских шёлковых чулок в мешочке от производителя с логотипом «I. R. Miller».

12) Коробка, внутри которой набор коралловых бусин разного размера, два нарядных ожерелья, один нарядный браслет. Все перечисленные украшения относятся к категории бижутерии.

13) Небольшой блокнот с фамилиями большого количества людей и адресами их проживания.

14) Небольшой кожаный футляр внутри пустой, назначение неизвестно.

15) Чёрный кожаный карманный футляр для визитных карточек.

16) Почтовый конверт с логотипом «Urbana Beach Hotel, Inc.», внутри которого находится письмо, написанное от имени управляющих отелем мистера и миссис Уилльям Бак (William M. Buck) и адресованное «Дорогой Мэри».

17) Водительское удостоверение на имя Мэри Элизабет Бейкер под №156670.

18) Свидетельство о регистрации автомобиля «ford A» с кузовом «седан», номером двигателя 8873715, выпущенного в 1929 году. Машина получила регистрационный номер B-5615, место проживания владелицы — апарт-комплекс «Эванджелин» в городе Вашингтоне.

19) Членская карточка организации «Американский легион» под №311360, выданная в отделении №8 имени Джейкоба Джонса (Jacob Jones), подписанная секретарём отделения Элизабет И. Сейдж (Elizabeth I. Sage).

20) Членская карточка «Общества Вирджинии» («Society of Virginia») под №419, выданная Мэри Э. Бейкер. Подписана финансовым секретарём, подпись неразборчива.

21) Членская карта «Американской автомобильной ассоциации» («American Automobile Association») под №69331, выданная Мэри Э. Бейкер.

22) Карта участника дорожно-транспортного происшествия, выписанная на имя Мэри Бейкер.

23) Одна карточка с советами по безопасности вождения автомашин.

24) Письмо от «National Savings & Trust Co.», под исходящим №4955, датированное 3 марта 1930 года, адресованное Мэри Э. Бейкер, проживавшей в апарт-комплексе «Эванджелин». В письме сообщалось о получении на счёт Мэри Э. Бейкер пяти обыкновенных акций «Curtiss Wright Corporation».

Дренажный колодец, выкопанный для уменьшения обводнения территории Арлингтонской экспериментальной фермы, стал местом сокрытия важных улик, имевших непосредственное отношение к убийству Мэри Бейкер. Как вскоре стало ясно, сделанная 18 апреля 1930 года находка повернула расследование в высшей степени неожиданное русло.

25) Чековая книжка финансовой компании «National Savings & Trust Co.», содержащая корешки оторванных чеков и три неиспользованных чека.

26) Два конверта для еженедельных пожертвований в бюджет воскресной школы.

27) Почтовая квитанция за №27479 об отправке бандероли на имя Эли Шитс (Eli Sheets), проживавшей в доме №507 по 12-й стрит Нордвест в Вашингтоне. Во вложении — коробка конфет, дата отправки 2 февраля 1930 года.

28) Карточка с приглашением на обед в отеле «Эванджелин» 2 февраля 1930 года.

29) Две одинаковых программы «Национального театра» («National Theater») в Вашингтоне на неделю с 7 по 14 апреля 1930 года.

30) Несколько обрывков газет.

31) Роман «The Golden Dancer» Сирила Хьюма (Cyril Hume), изданный в январе 1926 года.

Что можно было сказать о найденных вещах навскидку, без долгих раздумий и проверок?

Часть найденных вещей, безусловно, принадлежала Мэри Бейкер — чековая книжка, водительское удостоверение, свидетельство о регистрации транспортного средства и некоторые другие. Принадлежность части вещей, прежде всего деталей одежды, нуждалась в уточнении и требовала опознания знакомыми и соседями, регулярно видевшими Мэри и знавшими её гардероб. Но вот присутствие некоторых вещей, прежде всего бижутерии и книги, рождало недоумение — никто никогда не говорил о привычке Мэри Бейкер носить бижутерию и брать с собой на работу книги. Как книга Сирила Хьюма могла очутиться в машине убитой женщины? Она не могла её читать ни в дороге, поскольку управляла автомобилем, ни на работе…

Шериф перевёз найденные вещи в свой офис и распорядился немедленно доставить Милдред Сперри и Ольгу Скиннер для их опознания. На следующий день вещи были предъявлены родственникам убитой женщины и некоторым коллегам Мэри по работе в министерстве — тем, кто видел её в последний день жизни.

Результат опознания оказался очень интересен. Некоторые вещи — пальто, шляпка, цветной шёлковый шарф и сумочка принадлежали, безусловно, Мэри, разумеется, ей принадлежали и документы, в которых упоминалась как она сама, так и место её проживания в женском отеле «Эванджелин». Часть вещей — четыре украшения из недрагоценных металлов, обозначенные общим термином «бижутерия», длинные перчатки-«краги» из свиной кожи и роман Сирила Хьюма — Мэри Бейкер точно не принадлежали. Наконец, часть вещей — вроде пары шёлковых чулок — могли принадлежать убитой женщине, а могли и не принадлежать, подобных деталей никто из свидетелей знать не мог.

Вещи, найденные 18 апреля 1930 года Кларенсом Джонстоном в дренажном колодце на территории Арлингтонской экспериментальной фермы. На фотографии вверху можно видеть крупные предметы одежды — пальто и яркое кашне, внизу — шляпку, перчатки, сумочку и её содержимое.

Пока шериф Филдс занимался организацией и проведением опознаний, в округе Ричмонд, куда выехал прокурор Глоз и целая группа столичных детективов во главе с инспектором Шелби и лейтенантом Келли, разворачивалась интрига другого рода.

Преодолев более 160 км по далеко не лучшим дорогам сельской части Вирджинии, колонна автомобилей «законников» прибыла в Варшаву немногим после 17 часов. После небольшого совещания в офисе местного окружного шерифа был выработан план действий на ближайшую перспективу. Поскольку к этому времени уже стало известно о том, что Галлахер уехал в город Ричмонд [не путать с одноимённым округом — они находятся в разных местах!], прокурор Глоз позвонил в тамошнее управление полиции и попросил принять меры по розыску этого человека.

При этом задержание Сиссона было решено не откладывать. На первый взгляд разумнее было бы произвести одновременные задержания Сиссона и Галлахера, но в поэтапных действиях имелся свой плюс, до некоторой степени неочевидный. Галлахер, узнав о взятии под стражу приятеля и коллеги Сиссона, мог пуститься в бега, и если бы он так поступил, то попытка скрыться могла быть использована при доказывании его вины в последующем.

В общем, в 16 часов 18 апреля целая толпа вооружённых «законников» окружила дом Мервина Сиссона и… отважно вломилась внутрь, не встречая сопротивления. Жена подозреваемого, потрясённая видом дюжины мужичков в форме и в штатском с автоматами «томпсон» и дробовиками в руках, закатила форменную истерику. Сам Мервин, демонстрируя присутствие духа, попросил объяснить, в чём именно его обвиняют. Прокурор Глоз аккуратно ответил, что покуда он обвиняется в противодействии правосудию, поскольку до сего дня не сообщил о своём знакомстве с Мэри Бейкер, но с течением времени квалификация может измениться. Это был явный намёк на то, что тянуть с признаниями не следует и, более того, стоит даже поспешить, пока признательные показания не начал давать Галлахер.

Миссис Сиссон, услыхав из уст прокурора имя убитой женщины, воскликнула с искренним недоумением: «С чего вы взяли, что Мервин был с нею знаком, они вообще никогда не встречались!» И этот эмоциональный всплеск лишь вызвал на губах прокурора язвительную улыбку.

Дома любовников Мэри Бейкер в Варшаве, штат Вирджиния. Слева дом, принадлежавший Джулиану Галлахеру, справа — Мервину Сиссону.

Далее последовал переезд в округ Арлингтон — ибо именно там проводилось расследование — и продолжительный допрос Сиссона в кабинете окружного прокурора. Допрос затянулся далеко за полночь, но толпа репортёров, дежурившая на улице, не только не расходилась, а напротив, прирастала новыми членами. Радиостанции в вечерних выпусках новостей сообщили слушателям, что задержан первый из интимных друзей Мэри Бейкер и в ближайшие часы ожидается задержание второго. Журналисты со всего Восточного побережья страны потянулись в Арлингтон, ожидая услышать утром следующего дня из уст прокурора Глоза сенсационные рассказы о подлинных обстоятельствах жестокого убийства.

Сиссон, однако, ни в чём признаваться не собирался и вину свою категорически отрицал. Он признал факт знакомства с Мэри и в деталях объяснил, как это произошло. Оказалось, что в октябре 1929 года он находился в Оак-Гроув, где заглянул в дом местного священника с целью предложить краску для ремонта церкви. А священником оказался как раз Томас Бейкер. В доме отца тогда находилась Мэри, и Мервин очень быстро с нею поладил — сначала предложил купить краски, потом вручил визитку, а буквально через четверть часа они договорились встретиться в Вашингтоне.

Сиссон попросил не рассказывать о его связи репортёрам, но Глоз, раздувшись от ощущения собственной значимости, заявил, что просьба эта совершенно невыполнима и пресса должна узнать об истинной подоплёке событий. Совершенно непонятно, почему прокурор вёл себя подобным образом, поскольку излишняя огласка явно вредила проводимому расследованию, но подобное неблагоразумие питалось, по-видимому, некими иррациональными побуждениями.

По словам Сиссона, его связь с Мэри была очень пылкой и страстной, встречи происходили практически каждые выходные. Сначала они кочевали по столичным отелям, но затем стали для встреч выезжать в Балтимор, поскольку Сиссон не хотел, чтобы его запомнил персонал гостиниц. Последний раз Мервин встретился с Мэри 22 марта 1930 года в Балтиморе — это была как раз та вылазка, во время которой был устроен междусобойчик в составе двух пар. То, что Галлахер также являлся интимным другом Мэри, не создавало Сиссону никаких проблем, в конце концов, он же сам и познакомил её с Джулианом!

Мервин Сиссон в сопровождении детективов службы шерифа округа Арлингтон на пути в окружную тюрьму после перевозки из Варшавы. В центре арестованный, у левого края фотоснимка детектив Джон Барк, позади задержанного в тёмном пальто детектив Рой Кобин.

Говоря о собственном alibi, Сиссон заявил, что вторую половину дня 11 апреля провёл в своём доме в Варшаве, что может подтвердить не только его жена, но и ещё около 20 человек. В тот вечер к его жене приехали родственники, а кроме того, заходили несколько групп местных жителей. Он, в частности, продал краску из собственных запасов, хранившихся в гараже. Помимо гостей и покупателей, его должны были видеть и слышать соседи. В общем, число людей, готовых подтвердить пребывание Сиссона в Варшаве в те самые часы, когда Мэри Бейкер убивали за 160 км в Арлингтоне, должно было быть весьма велико.

Мервину пришлось признать свою осведомлённость о факте убийства Мэри Бейкер и осознанном намерении не заявлять о себе органам следствия. Мужчина честно сознался в том, что понимал желание полиции подвергнуть его допросу, но питал надежду сохранить инкогнито. Причину нежелания помочь следствию Мервин объяснил просто и прагматично — разглашение интимной связи с Мэри Бейкер создаёт угрозу его семейной жизни, если следствие хочет, чтобы важные свидетели стремились заявить о себе, им необходимо гарантировать неразглашение имени и фамилии.

До некоторой степени забавно то, что эту очевидную мысль разъяснял господину прокурору человек далёкий от уголовного сыска и правоприменения вообще. То есть дилетантам эта аксиома была понятна, но не окружному прокурору, возглавлявшему важное расследование!

Также Мервин заявил, что Джулиан Галлахер во второй половине дня 11 апреля находился в Варшаве. Фактически Сиссон предоставил своему начальнику и приятелю alibi. Он не послушал прокурора Глоза, рекомендовавшего не связывать собственную судьбу с будущностью Галлахера, и сие не могло понравиться прокурору. По окончании допроса в 2 часа пополуночи Глоз заявил, что Сиссон останется на некоторое время в окружной тюрьме Арлингтона, но на данном этапе статья, по которой он будет подвергнут аресту, не будет изменена. То есть формально Мервина Сиссона обвиняли в противодействии правосудию, но не в убийстве.

Вечером 18 апреля был взят под стражу и Джулиан Галлахер, отдыхавший душой и телом в отеле «John Marshall» в Ричмонде. Там его отыскали местные детективы, которые после спокойного задержания передали подозреваемого лейтенанту Келли. Последний отвёз Джулиана в Арлингтон, где получил возможность лично допросить.

Галлахер всё время сохранял полное самообладание и ничем не выдал свою тревогу. Он заявил о наличии alibi, настаивая на том, что вторую половину дня провёл сначала в Варшаве, а затем в собственном доме, который, как отмечалось выше, находился в лесу на некотором удалении от посёлка. По словам Джулиана, в период с 18 до 24 часов 11 апреля его видели и разговаривали с ним по меньшей мере пятеро жителей Варшавы, имена которых он и назвал.

Джулиан Галлахер.

Существование интимных отношений с Мэри Бейкер он оспаривать не стал, адресованные ей любовные письма, подписанные буквой «G», признал своими. Какую-либо ревность, связанную с тем, что Мэри поддерживала интимные отношения с другими мужчинами, отверг категорически. Судя по всему, отношения Джулиана и Мэри были прагматичными и преследовали цель получения удовольствия, не более того.

На вопрос о том, почему он не заявил о себе после того, как в прессе появились сообщения о преступлении в районе Военной дороги, Джулиан ответил, что не обязан был это делать, и более ничего добавить к сказанному не пожелал.

Галлахер отправился в окружную тюрьму вслед за Мервином Сиссоном.

Ранним утром 19 апреля прокурор Глоз появился на ступенях здания окружного суда — а именно там находился один из его рабочих кабинетов — и не без помпы заявил огромной толпе журналистов: «Дело близится к завершению, и власти идут по следу убийцы!» («The case is nearing a close and authorities are hot on the trail of the slayer!») Насладившись произведённым эффектом, Глоз улыбнулся и добавил, что имя жестокого преступника известно и в скором времени оно будет обнародовано.

Ничего не объясняя и явно наслаждаясь произведённым эффектом, главный следователь отправился домой, дабы выспаться и восстановить силы. Репортёры, взволнованные услышанным, помчались на поиски телефонов, дабы успеть передать новость в редакции до выхода утренних номеров газет. Они успели, и через несколько часов жители Америки не только узнали имена и фамилии любовников Мэри Бейкер, но и увидели их фотографии. И получили замечательный шанс заключить пари, связанное с тем, кто именно из двух мачо окажется, в конечном счёте, убийцей.

Утром 19 апреля жена арестованного Мервина Сиссона наняла адвоката Джеймса Данкана (James R. Duncan), довольно известного в Вирджинии юриста, начинавшего свою карьеру на дипломатическом поприще [после Мировой войны он отработал два года в составе дипломатической миссии США в Константинополе]. Данкан имел репутацию конфликтного и удачливого адвоката, не боящегося обострять ситуацию с прокуратурой и создавать ей проблемы везде, где только это возможно. С прокурором Глозом адвокат уже имел острые конфликты на профессиональном поприще. В августе 1928 года окружной прокурор Арлингтона распорядился арестовать некоего Карла Крокетта (Carl Crockett), заподозренного без достаточных к тому оснований в убийстве сержанта полиции Элтона Хаммера (Elton B. Hummer). Данкан через прессу рекомендовал прокурору освободить арестованного и в дальнейшем внимательнее следить за соблюдением конституционных прав граждан. Глоз в ответ заявил, что всякий заподозренный в убийстве полицейского будет находиться под стражей столько, сколько потребуется для всестороннего исследования всех обстоятельств дела.

Адвокат Джеймс Данкан (в тёмном костюме), защитник Мервина Сиссона, нанятый женой последнего 19 апреля 1930 года.

Джеймс Данкан не стал терять время на заочные препирательства с безмозглым чиновником, которому следовало скорее играть в футбол, а не рассиживаться в прокурорском кресле, а поступил оригинальнее и веселее. Явившись в приёмную судьи Уилльяма Вулса (William P. Woolls), адвокат позвонил Глозу и сообщил, что готов немедленно подать требование о «habeas corpus»[3]. И уточнил: следует это сделать или Крокетт будет отпущен без публичного унижения прокурора?

Глоз думал недолго, и арестованный вышел на свободу в течение нескольких десятков минут после телефонного разговора прокурора с адвокатом. Понятно, что Глоз ничего не забыл, и появление у Сиссона хорошо знакомого и крайне некомплиментарного адвоката вряд ли могло оставить окружного прокурора равнодушным.

Тем более, что Данкан приступил к делу энергично и не без шумихи. Он приехал в Варшаву и лично побеседовал с лицами, готовыми подтвердить alibi Сиссона. Их воспоминания о событиях 11 апреля полностью соответствовали утверждениям жены арестованного. Адвокат заявил журналистам, что не находит причин для лишения его подзащитного свободы — даже если окружной прокурор и имел некие основания для подозрений и сомневался в честности Сиссона, утверждения последнего можно было спокойно проверить, не лишая Мервина свободы. Джеймс Данкан назвал действия прокурора Глоза немотивированными и плохо продуманными, а кроме того, сообщил о намерении встретиться с подзащитным в ближайшие часы.

Впрочем, в ближайшие часы встреча не состоялась. И через сутки тоже не состоялась! Шериф Филдс запретил допускать адвоката к Мервину Сиссону, и поступил он так, явно руководствуясь распоряжением следователя.

Между тем в окружной тюрьме 20 апреля произошло очень важное следственное действие — Мервин Сиссон был предъявлен для опознания сначала Чарльзу Квартермаусу, а затем Алонзо Ллойду. Опознание Галлахера не проводилось по той причине, что более полный круглолицый Джулиан плохо соответствовал описанию продавца женских часиков и жакета. Результат опознания оказался не совсем таким, каким его ожидал прокурор Глоз.

Квартермаус опознал в Мервине Сиссоне продавца жакета и часов, а Алонзо Ллойд — нет. Причём Ллойд твёрдо настаивал на том, что Квартермаус никак не мог запомнить незнакомца лучше него, Ллойда, поскольку почти не разговаривал с незнакомцем. Более того, приняв решение совершить покупку, он вообще ушёл в свою каюту за деньгами. Между тем Ллойд поддерживал беседу с этим человеком от начала до конца.

Для прокурора Глоза такой исход стал предвестником скорого провала. Дело решительно не клеилось и сулило неизбежный в скором будущем срам. Понимая, к чему клонится дело, прокурор после процедуры опознания, точнее двух опознаний — Квартермаусом и Ллойдом — сел в служебную машину и отчалил в даль туманную. Если точнее, то в город Вашингтон, расположенный на другом берегу реки Потомак. Формальной причиной отъезда стала необходимость провести экстренное совещание с участием столичных детективов, но если говорить положа руку на сердце, то прокурор попросту сбежал от назойливых журналистов.

Владельцы газеты «Washington Herald», узнав о весьма противоречивом результате опознания Мервина Сиссона, решили использовать двусмысленную ситуацию к выгоде издания. 20 апреля на страницах этой газеты появилось объявление о выплате награды в размере 1 тыс. $ всякому сообщившему информацию, способствующую поимке убийцы Мэри Бейкер. Это был хороший ход, способный поднять рейтинг газеты и реально помочь правоохранительным органам. В ценах 1930 года на предложенную сумму вознаграждения можно было купить пару легковых автомобилей в минимальной комплектации и на оставшиеся деньги полностью обновить гардероб. А на сдачу целый месяц пить пиво и закусывать свиными сосисками…

Чтобы закончить с не вполне удачным опознанием Мервина Сиссона и более не возвращаться к этой теме, имеет смысл сказать несколько слов о дальнейшей судьбе Чарльза Квартермауса [она того заслуживает!]. Энергичный водопроводчик, чистивший дно реки Потомак на ржавой барже, до того понравился шерифу Филдсу своей предприимчивостью и готовностью давать нужные начальству показания, что последний предложил тому… записаться в помощники шерифа. Ну, в самом деле, чтобы защищать Закон, нужны люди с чистыми и сильными руками — таковые у тебя есть… пистолет мы тебе дадим — не забудь его зарядить… медную бляху подарим — не забудь её начистить! И приступай к работе…

Чарльз Квартермаус не заставил долго себя упрашивать и уже 1 июня 1930 года вышел в патруль в качестве стажёра. Работа ему явно понравилась, и уже 9 июля он попал в нешуточную переделку — такую, о которой можно рассказывать всю оставшуюся жизнь. Преследуя в одиночку на мотоцикле пару чернокожих бутлегеров, перевозивших в грузовом автомобиле более полутонны канадского рома, Квартермаус вступил в перестрелку, в ходе которой убил одного из преступников — рецидивиста Джорджа Джонсона (George Johnson) — а его спутника Джорджа Буна (George Boone) задержал после непродолжительной рукопашной схватки. В общем, Чарльз, сидящий в шерифском мотоцикле, явно оказался на своём месте, и толку от него на новом поприще было куда больше, чем на земснаряде.

Хотя окружной прокурор Глоз со своим обещанием назвать имя убийцы и россказнями о взятом следе прилюдно сел в лужу, тем не менее он не отказался от дурной привычки красоваться перед репортёрами. Во второй половине дня 20 апреля, заехав в один из столичных отелей, Глоз не отказал себе в удовольствии немного потрепаться в холле гостиницы с группой репортёров, узнавших его в лицо. Это был именно трёп — бессмысленная и бесцельная болтовня ни о чём. Хотя никаких подвижек в расследовании не просматривалось, Глоз выспренно поведал о собственном намерении завершить его успешно, и притом в кратчайший срок. Прокурор посетовал на переутомление и постоянный недосып, ведь спал он, по его собственному признанию, не более четырёх часов в сутки, причём именно сейчас он не смыкал глаз уже 36 часов! Поскольку ездил в Ричмонд и обратно в Арлингтон, теперь вот примчался в столицу и, вообще, последнее время работает на разрыв. Поскольку господина прокурора везде преследовали представители прессы — и дома, и на работе, и в дороге — он вынужден отсыпаться в отелях. Трудно понять, почему журналисты преследовали его в прокурорском офисе, но оставляли в покое в стенах гостиниц, ну, да ладно, искать логику в размышлизмах Глоза — дело бесполезное.

Столичная газета «Evening star» в вечернем номере от 20 апреля «тиснула» материал об окружном прокуроре, озаглавив его пафосно и совершенно неуместно: «Глоз находится на грани истощения из-за расследования убийства Бейкер. Прокурор работает без отдыха, чтобы обнаружить все улики. Он спит в отеле, чтобы избегать репортёров и полон решимости довести расследование до конца.» Довольно эпично прокурор завершил свой монолог, заявив репортёру: «Если имеющиеся у нас сейчас зацепки не принесут результата, мы вернёмся на пересечение 17-й и улицы B, где, по всей видимости, началось убийство, и начнем всё сначала. В любом случае, мы не позволим расследованию заглохнуть».» («If the leads we have now produce nothing, we will go back to Seventeenth and B streets, where the murder apparently had its inception, and start all over again. In any event, we will not let the investigation die.») Глоз уже забыл собственное обещание назвать имя убийцы и взялся рассказывать про то, как начнёт расследование заново потому, что… потому, что.. да потому, что под его чутким руководством поиск преступника провалился!

Окружной прокурор Уилльям Глоз 20 апреля в полной сентиментальных рассуждений статье рассказал о собственном переутомлении и чудовищном недосыпе. Ну, в самом деле, о чьём ещё переутомлении и недосыпе он должен был рассказать?! О том, что имя убийцы Мэри Бейкер ему известно, он почему-то ничего не сказал. И о собственном обещании назвать этого человека в ближайшее время он тоже почему-то не вспомнил. Какая всё-таки странная избирательность памяти наблюдалась у господина окружного прокурора, не так ли?

Сакральный смысл подобной болтовни понять решительно невозможно. Прокурор не должен рассказывать читателям газет [даже столичных!] о том, что он плохо или мало спит. Нормальным людям абсолютно неинтересно, что лишает прокурора сна — энурез, золотуха, выпадение прямой кишки или размышления о «тепловой смерти» Вселенной. Прокурор, возглавляющий резонансное расследование, должен грамотно организовать работу подчинённых, дабы они эффективно ловили преступников, и именно о раскрытии преступления прокурор имеет право говорить с журналистами. Но Глоз эту азбучную истину не понимал, культура и воспитание этого человека явно не соответствовали высоте того гражданского служения, которому он должен был посвятить себя, заняв высокий пост. Публично обещанное раскрытие преступления в те апрельские дни так и не состоялось, но, как мы увидим из хода последующих событий, допущенный тогда Уилльямом Глозом «косяк» оказался не только не последним, но и не самым скандальным.

Мистер окружной прокурор находился явно не на своём месте — и это была беда жителей округа Арлингтон, избравших его на высокий и ответственный пост.

Прошла ночь, и следующий день — речь идёт о 21 апреля 1930 года — принёс новую порцию неожиданных и воистину головоломных новостей.

Утром того дня редакция столичной газеты «Washington Herald» включилась в погоню за высоким рейтингом и объявила о том, что к премии в 1 тыс.$, обещанную накануне газетой «Evening star», готова добавить ещё 1 тыс.$ всякому лицу, способному оказать помощь в расследовании убийства Мэри Бейкер. Таким образом, премиальный фонд менее чем за 24 часа увеличился в два раза.

Новость эта выглядела до некоторой степени анекдотично. Ну, в самом деле, если каждый день сумму премиального фонда будут увеличивать на 1 тыс.$, то осведомлённому лицу имеет смысл ничего не говорить сейчас, а подождать дней 10—20 и получить, соответственно, тысяч 10—20, а не 2… То есть тактика быстрого повышения размера премии с точки зрения здравого смысла ничуть не ускоряла раскрытие преступления. Владельцам газет, конечно же, имело бы смысл перед такого рода публичными акциями консультироваться либо между собой, либо с представителями следствия, поскольку сами они такого рода нюансов явно не понимали.

Гораздо более важным событием явилось опознание 21 апреля тех украшений, что в списке найденных вещей были обозначены как бижутерия, то есть малоценные украшения, при изготовлении которых не использовались драгоценные материалы [драгоценные камни и благородные металлы]. Изучая список заявлений о кражах, детективы следственной группы отыскали двух женщин, сообщавших о хищениях их украшений. Описание пропавших вещей очень хорошо соответствовало найденным украшениям, и потому обеих женщин пригласили на процедуру их опознания. И 21 апреля они опознали свои вещи. Шериф Филдс — а именно его подчинённые занимались этой работой — категорически запретил сообщать прессе какие-либо детали, связанные с хищением этих предметов, то есть у кого, когда и при каких обстоятельствах они были украдены, не узнал никто, кроме буквально полудюжины сотрудников следственной группы. Прокурор Глоз, несомненно, очень хотел рассказать репортёрам об этом успехе, но ему пришлось наступить своей песне на горло, и никаких деталей он также не сообщил.

Однако к прессе «законникам» всё-таки пришлось обратиться. Дело заключалось в том, что женщины, опознавшие украденные у них украшения, не опознали книгу, найденную с прочими вещами 18 апреля. Речь идёт о романе «The Golden Dancer» Сирила Хьюма (Cyril Hume). Строго говоря, книга была всего одна, поэтому её название и имя автора можно, наверное, более не уточнять. Наличие в вещах неопознанной книги означало то, что преступник, убивший Мэри Бейкер, совершил ещё одно хищение, остававшееся покуда неизвестным правоохранительным органам. Либо как вариант можно было допустить, что <B> книга принадлежала самому убийце, который в силу неких причин посчитал необходимым «сбросить» её в числе прочих вещей </B>. В последнем случае нельзя было исключать того, что книгу он попросту забыл второпях или попросту выбросил… В любом случае книга могла стать ключом к разгадке всей головоломки, и потому следственная группа оказалась крайне заинтересована в том, чтобы найти владельца романтического романа о романтической мелодраме «золотой танцовщицы».

По предложению инспектора Шелби и лейтенанта Келли прессе была сообщена информация об обнаружении предметов, похищенных убийцей Мэри Бейкер до 11 апреля. При этом особо подчёркивался тот факт, что принадлежность романа Сирила Хьюма пока что не установлена, а потому человеку, у которого эта книга была похищена, следует связаться со следственной группой, работающей под руководством прокурора Глоза.

Бижутерия, найденная 18 апреля 1930 года вместе с вещами Мэри Бейкер в дренажном колодце. Эта фотография сопровождала статью, опубликованную 22 апреля, в которой сообщалось, что принадлежность этих украшений установлена, но владелец романа «The Golden Dancer» остаётся по-прежнему неизвестен. Этому человеку предлагали связаться со следственной группой, работающей под руководством окружного прокурора Глоза.

Около полудня 22 апреля из полицейского управления города Ричмонда [не путать с округом Ричмонд, в котором проживали арестованные Галлахер и Сиссон!] пришло интригующее сообщение, способное, как казалось тогда, повернуть расследование убийства Мэри Бейкер в неожиданное русло. В Ричмонде был задержан некий Эрл Фрэнк Уайт (Earl Frank White), уголовник со стажем, освободившийся из тюрьмы в городе Роли, штат Северная Каролина, менее месяца тому назад, если точнее, то 26 марта. 11 апреля он находился проездом в Вашингтоне. В кармане его пальто была найдена вырезка из газеты со статьёй о расследовании убийства Мэри Бейкер.

Эта информация вызвала хорошо понятный интерес. Обычный человек вряд ли стал бы вырезать из газеты и носить с собою заметку о преступлении, к которому не имеет отношения ни он сам, ни его родственники, верно? Лейтенант Келли, узнав о задержании Уайта, заинтересовался до такой степени, что лично перезвонил в Ричмонд и поинтересовался тем, какой головной убор находился на его голове в момент задержания. Услыхав, что Уайт был в серой кепке, лейтенант немедленно отправился в Ричмонд, удалённый от Вашингтона более чем на 170 км.

Рассказывая о своём времяпрепровождении с момента освобождения из тюрьмы 26 марта, Уайт настаивал на том, что до 13 апреля проживал в доме сестры в Балтиморе, затем автобусом дальнего следования отправился в Ричмонд. Автобус сделал остановку в Вашингтоне, и там-то он приобрёл газету, вырезку из которой нашли в его кармане. 11 апреля он в Вашингтоне или его окрестностях не был — в этом вопросе ричмондские полицейские что-то напутали.

Когда Келли вместе с коллегами из Ричмонда стал задавать Эрлу Уайту уточняющие вопросы о событиях 11 апреля, тот отчётливо «поплыл». Ответы его носили самый общий характер, и подтвердить сказанное независимыми свидетельствами было почти невозможно. Кроме того, задержанный постоянного делал оговорки, предполагавшие возможность изменения показаний в будущем, дескать, тут я не очень хорошо помню, а вот тогда я плохо себя чувствовал и вообще ничего сказать не могу. А такая линия поведения на допросе означала, что alibi у Уайта нет.

Эрл Фрэнк Уайт, задержанный в городе Ричмонде 22 апреля 1930 года, поначалу казался очень хорошим кандидатом на роль убийцы Мэри Бейкер.

Поначалу Уайт не понимал серьёзности той ситуации, в которой оказался. Однако после того, как лейтенант Келли заявил, что имеются основания подозревать его в убийстве и полиция будет настаивать на переводе Уайта в Вашингтон и последующем аресте, Эрл отчётливо заволновался.

Сообразив, что перед ним замаячила перспектива встрять в очень опасное дело с непредсказуемым приговором в конце, Эрл Уайт моментально привёл в порядок свои воспоминания и сообщил детальный хронометраж своих перемещений 11 апреля. Оказалось, что в тот день он находился в городе Голдсборо, штат Северная Каролина, где похитил коробку сигарет. Причём похитил плохо, на глазах нескольких свидетелей, хорошо его рассмотревших. Это были грузчики, разгружавшие эти самые сигареты. Уайт потребовал провести опознание, настаивая на том, что свидетели кражи непременно его опознают и тем самым подкрепят его alibi.

Это заявление было проверено и получило полное подтверждение. Эрл Уайт около 17 часов 11 апреля действительно находился в Голдсборо, в 400 км от Вашингтона а, стало быть, он никак не мог через час или два убивать Мэри Бейкер.

Уже 24 апреля прокурор Глоз сообщил репортёрам, что все подозрения с Эрла Уайта сняты. Учитывая прошлое этого человека, нельзя не признать того, что отделался он малой кровью. То, что Уайт избавился от подозрений, автоматически вернуло в эпицентр внимания следственной группы тех самых чернокожих бродяг Джеймса Воллина и Фрэнка Смита, что волею случая оказались первыми задержанными в рамках возглавляемого Глозом расследования. На протяжении последней декады апреля их подвергали продолжительным изнуряющим допросам, призванным сломить волю подозреваемых и побудить прекратить запирательство. В американской полиции тех лет официально существовало несколько степеней «строгости» допросов — обычно 4 или 5, в разных штатах по-разному — и если самая низкая степень допускала лишь вербальные инструменты воздействия, то более «строгие» являлись самыми настоящими пытками. Например, допрашиваемого можно было надолго обездвижить при помощи смирительной рубашки или наручников, лишить сна или воды, подвергнуть ударам электрического тока и так далее.

Прокурор Глоз, неспособный сдержать фонтан собственного красноречия, в те дни несколько раз заявлял, что следствие намерено добиться от арестованных негров полного признания вины. Понятно, что такого рода планы самим чернокожим арестантам не сулили ничего хорошего.

В те же самые апрельские дни произошло ещё несколько событий, достойных упоминания. Газетный магнат Уилльям Рэндольф Хёрст 23 апреля объявил о выплате 5 тыс.$ всякому сообщившему информацию, способную разоблачить убийцу Мэри Бейкер. Стремительное увеличение размера обещанной премии с 1 тыс.$ до 5 тыс.$ обесценивало саму идею материального стимулирования, побуждая потенциального доносчика тянуть время и наблюдать, насколько же ещё возрастёт предложенная сумма, но Хёрст, по-видимому, этого нюанса не понимал.

Уилльям Рэндольф Хёрст, владелец газеты «The Washington herald» объявил 23 апреля 1930 года о повышении до 5 тыс.$ премии всякому, кто сообщит сведения, способные помочь установить личность убийцы Мэри Бейкер. Такие объявления тиражировались по всей территории США на протяжении последующих месяцев.

На протяжении последующих месяцев сообщение о выплате денег тиражировалось многими газетами по всей территории страны, а потому можно не сомневаться в том, что его видели как сам убийца, так и люди, связанные с ним в той или иной степени. Никаких видимых последствий данная инициатива не имела.

То, что прокурор Глоз переключил своё внимание на Джеймса Воллина и Фрэнка Смита, опосредованно облегчило положение Сиссона и Галлахера, которые продолжали оставаться в окружной тюрьме. К защите арестованных подключился их работодатель Уилльям Альберт (William Albert), секретарь правления фирмы «David B. Taylor Co.» из Балтимора. Альберт предложил адвокату Данкану двойную оплату за солидарную защиту Сиссона и Галлахера, тем самым жена Мервина была избавлена от бремени издержек на защиту мужа.

Джеймс Риз Данкан, разумеется, согласился, поскольку солидарная защита представлялась шагом совершенно оправданным в случае Сиссона и Галлахера, ведь каждый из них в той или иной форме обеспечивал alibi другого. То есть конфликта интересов между ними не возникало. Уже 23 апреля адвокат потребовал от прокурора Глоза скорейшего освобождения обоих арестантов, грозя обращением в суд с требованием «хабеас корпус».

Прокурор Глоз, верный своей привычке мариновать людей в тюрьме так долго, как это возможно, заявил о недопустимости немедленного освобождения арестованных по той причине, что дактилоскопическая экспертиза ещё не была закончена. Имелось в виду сравнение отпечатков ладоней Сиссона и Галлахера с отпечатком ладони на лобовом стекле автомашины Мэри Бейкер. Этот аргумент сильно смахивал на отговорку, да и не могла такая экспертиза длиться бесконечно, потому всем было ясно, что Сиссона и Галлахера в ближайшие дни придётся отпустить на свободу.

Так и получилось. Утром 26 апреля пришли результаты дактилоскопической экспертизы, не обнаружившей совпадений, и окружной прокурор санкционировал освобождение арестантов. Под взглядами полусотни [если не более] репортёров Мервин Сиссон и Джулиан Галлахер вышли из ворот окружной тюрьмы с саквояжами в руках. К ним тут же подошли адвокат Данкан и Уильям Альберт, представитель компании работодателя обоих джентльменов, и поздравили обоих с освобождением. Было сделано несколько десятков фотографий, часть из которых была опубликована в газетах, а часть осталась в личных архивах, и сейчас их можно увидеть на различных тематических площадках, посвящённых истории винтажной фотографии. До некоторой степени кажется забавным то, что люди, выкладывающие эти фотографии, не знают толком, с каким событием эти изображения связаны и что за люди запечатлены на снимках.

26 апреля Мервин Сиссон (крайний слева) и Джулиан Галлахер (второй справа) вышли, наконец, на свободу. На улице их ждала толпа репортёров, а также адвокат Данкан (крайний справа) и Уилльям Альберт, секретарь правления компании «David B. Taylor Co.», работодателя обоих подозреваемых.

Сиссон и Галлахер ответили на несколько вопросов, заданных репортёрами. Мервин был лаконичен и явно не настроен общаться, а вот Джулиан оказался довольно многословен. Он вообще выглядел бодрее товарища. В ходе этой импровизированной пресс-конференции Джулиан, в частности, рассказал, что Сиссон работает в его отделении с 1923 года и демонстрирует прекрасные навыки специалиста по продажам — он вежлив, располагает людей к себе, компетентен в обсуждаемых вопросах и прочее. В общем, Галлахер наговорил много приятных слов, но Сиссона они вряд ли порадовали — тот явно готовился к неизбежному объяснению с любимой супругой.

Такое объяснение состоялось, и это был, безусловно, очень тяжёлый разговор. И то сказать, какой женщине понравится узнавать из газет, что её благоверный шарахается по гостиницам, отдыхая душой и телом с непонятными дамочками? В результате объяснения с супругой Мервин вечером того же дня взял в руки свой саквояжик, тот самый, с которым возвратился из тюрьмы, да и отправился на жительство в дом своего товарища Джулиана Галлахера. Последовало ли за этой размолвкой окончательное расставание, или же супруги впоследствии помирились, автору выяснить не удалось, что, в общем-то, удивлять не должно — с 26 апреля Сиссон и Галлахер исчезают из настоящего повествования. И за них остаётся лишь порадоваться, в их случае мы видим далеко не худший исход…

Ну а что же происходило в те же самые дни и в той же самой окружной тюрьме с чернокожими ворами? Сразу скажем, ничего хорошего… С Воллином и Смитом никто особенно не церемонился, и в 20-х числах апреля ребяткам пришлось вытерпеть немало. Каждый из них, наверняка, тысячу раз проклял подушечку и кошелёк, взятые из пустого автомобиля. История эта могла закончиться для чернокожих ухарей очень и очень плохо, но спасли их в конечном итоге два не связанных между собой, но очень важных обстоятельства.

Во-первых, никто из них не дал слабину и не признался ни в чём из того, чего ожидали от них услышать детективы службы шерифа. То есть твёрдость характера и здравый смысл помогли Воллину и Смиту не сунуть голову в петлю, причём буквально.

А во-вторых, следственная группа прокурора Глоза получила замечательного подозреваемого, которого даже и не пришлось особо искать. Выражаясь метафорически, его преподнесли Глозу на блюдечке с голубой каёмочкой. И именно появление в поле зрения главного следователя нового прекрасного кандидата в убийцы спасло жизни чернокожих бродяг.

Итак, что же произошло?

В самом конце апреля 1930 года лейтенант Келли, изучая длинный список пропавших и найденных вещей на территории округа Колумбия и штата Вирджиния, обратил внимание на заявление некоего Герберта Кемпбелла (Herbert M. Campbell) о хищении у него револьвера 32-го калибра и длинных перчаток из свиной кожи (иначе именуемых «краги»). Калибр револьвера соответствовал тому, выстрелами из которого была убита Мэри Бейкер, и этого оружия в распоряжении следствия не было. А вот «краги» из свиной кожи имелись. Причём официально было объявлено, будто эти перчатки изготовлены из сафьяна, а потому никто из посторонних не знал, что они из свиной кожи. По словам заявителя, хищение имело место 10 апреля из его домашнего кабинета, и Кемпбелл даже настаивал на том, что может назвать имя вора.

Смутная догадка забрезжила в голове лейтенанта, и тот поднял телефонную трубку. Интересовал его единственный вопрос: может ли мистер Кемпбелл опознать похищенные перчатки? Тот ответил утвердительно и сразу же описал те признаки, которым они должны удовлетворять — почти новые… коричневого цвета… соответствуют размеру его руки… на большом и указательном пальцах есть следы небольших потёртостей. Лейтенант предложил проехать в офис шерифа округа Арлингтон и взглянуть на «краги», которые попали в руки тамошних «законников».

Там Келли продемонстрировал Кемпбеллу перчатки, найденные 18 апреля в колодце на экспериментальной ферме, и Герберт их внимательно осмотрел. Он не торопился с ответом, уточнил, может ли надеть «краги», поинтересовался, при каких обстоятельствах они попали в руки шерифа… Келли неосторожно брякнул, что перчатки были найдены вместе с вещами убитой Мэри Бейкер — той самой, о которой пишут все газеты. Это был совершенно недопустимый для детектива ответ — полицейский не должен сообщать такого рода детали лицам, не занятым работой по делу. Келли же проявил в ту минуту непростительные для профессионального сыскаря легкомыслие и неосторожность, возможно, он просто попал под обаяние респектабельного доброжелательного бизнесмена — как бы там ни было, он сказал правду.

А в ответ Кемпбелл заявил, что узнаёт «краги» — именно эти перчатки были похищены у него маляром Германом Баррере (Herman Barrere) 10 апреля 1930 года. Именно так в расследовании убийства Мэри Бейкер появились два новых персонажа — Кемпбелл и Баррере — чьи последующие действия превратили поиск убийцы в самые настоящие «американские горки».

Кемпбелл являлся солидным предпринимателем во всех смыслах этого словосочетания. Он владел респектабельным агентством недвижимости под названием «Virginia Highlands», являлся членом престижного гольф-клуба и масонской ложи и, несмотря на разыгравшийся в стране нешуточный экономический кризис, известный сейчас как «Великая депрессия», его материальное благополучие ничуть не пострадало. Не существовало ни единого основания усомниться в точности заявления, сделанного этим уважаемым членом общества.

Герберт Кемпбелл.

А кем же являлся Герман Баррере, обвинённый Кемпбеллом в хищении перчаток? По словам последнего, Баррере был ветераном Мировой войны [то есть Первой мировой войны 1914 — 1918 годов], точнее, все говорили о нём, как о ветеране, имевшим отличные рекомендации и подрабатывавшим маляром. Он красил всё — заборы, нужники на фермах, крыши и потолки. Покраска потолков требовала, между прочим, наличия специфических навыков и приёмов, так вот у Германа Баррере с этими самыми навыками и приёмами всё было в порядке. Кроме того, он брался за любой мелкий ремонт — электрика, сантехника, штукатурка — всё было ему по плечу. Да и вообще, слыл он человеком добрым, позитивным, улыбчивым во всех местах, и потому Герберт Кемпбелл обратился к Герману с вопросом: может ли тот быстро обновить его — Герберта Кемпбелла — кабинет? То есть взять валик, смешать краску для получения нужного колера, да и превратить старые испачканные стены в новые…

По словам Кемпбелла, у него были довольно большие планы по косметическому ремонту дома, он планировал перекрасить по меньшей мере шесть комнат. Но для начала он хотел предложить мастеру только свой кабинет, дабы оценить качество и скорость работы. 10 апреля Баррере приехал в Арлингтон, где жил Кемпбелл, осмотрел его дом… выслушал пожелания хозяина… покивал… заверил, что всё сделает наилучшим образом, но… чуть позже, поскольку именно в эти дни очень занят. Ну, то есть вообще занят! Весна, такой шквал заказов… вы же понимаете?…

Кемпбелл, разумеется, всё понимал и был готов потерпеть. Они договорились о последующей встрече, обменялись контактными телефонами, и Баррере уехал.

А потом Кемпбелл обнаружил исчезновение из ящика стола почти новых перчаток и испанского револьвера «Eibar» модели 1924 года 32-го калибра (7,65 мм) с шестью патронами в барабане. Патроны имели свинцовые безоболочечные пули, во всём соответствовавшие тем, что были извлечены из тела Мэри Бейкер. Никто из домашних взять револьвер и «краги» не мог. В соседнем ящике лежал ежедневник с заложенными между страницами банкнотами на 50$ — эти деньги не пропали. Стало быть, стол не подвергался внимательному обыску, вор схватил то, на что упал его взгляд. Такие кражи иногда называют «воровством на рывок», то есть забирается лишь то, что можно быстро схватить и спрятать. Кемпбелл во время разговора с Баррере оставил последнего в одиночестве в кабинете секунд на 30—40, может быть, минуту, Герберту пришлось выйти, чтобы принять из рук жены пакеты с покупками. По мнению Кемпбелла, именно тогда Баррере и стащил из его письменного стола перчатки и револьвер.

Герман Баррере. Именно этот человек похитил из дома Герберта Кемпбелла перчатки типа «краги» из свиной кожи. Тогда же он похитил и кое-что ещё, правда, Кемпбелл в силу неких причин никому об этом в конце апреля не сказал.

Рассказ риэлтора произвёл сильное впечатление как на лейтенанта Келли, так и на прокурора Глоза. Ну, а как могло быть иначе? 10 апреля «краги» находятся в письменном столе Кемпбелла, а на следующий день убийца Мэри Бейкер выбрасывает их, завернув в пальто жертвы. Кстати, и убита женщина была пулями 32-го калибра — а ведь именно пулями такого калибра заряжался похищенный у Кемпбелла револьвер. Всё отлично сходилось!

Самое смешное в сложившейся ситуации — и это было действительно смешно! — заключалось в том, что Кемпбелл со своим заявлением опоздал буквально на 48 часов. Обстоятельства сложились так, что Баррере несколько дней находился в окружной тюрьме Арлингтона, будучи задержанным по подозрению в совершении кражи. На него заявила женщина, которой Баррере красил фасад дома. Затем она заявление отозвала, поскольку выяснилось, что исчезнувшие 15$ взял её сын, и Герман был отпущен. За те четыре дня, что он провёл в окружной тюрьме, ему довелось принять участие в процедурах опознания Сиссона и Галлахера рабочими земснаряда Квартермаусом и Ллойдом. В своём месте об этих опознаниях уже упоминалось. Так вот Герман Баррере во время следственных действий 20 апреля находился в одном ряду с опознаваемыми! Если бы только люди шерифа знали, что интересующий их человек — это вовсе не Сиссон и не Галлахер и он уже находится у них в руках, то дальнейшие события с большой вероятностью приобрели бы совсем иное течение. За розыск Германа Баррере взялись как люди шерифа из округа Арлингтон, так и столичные полицейские. Без особых проблем удалось установить автомобиль, на котором перемещался разыскиваемый, и место его проживания в многоквартирном доме в Вашингтоне. 3 мая в квартиру подозреваемого нагрянули сотрудники столичной полиции и установили, что того нет дома. Опрос соседей никакого результата не принёс — Баррере поселился совсем недавно, и многие жильцы дома ни разу его не видели. Полицейские в форме и пара детективов послонялись некоторое время по дому, сделали кое-какие записи в своих тактических блокнотах, да и отчалили в солнечную даль вашингтонского утра.

А через пару часов появился Герман Баррере и с удивлением узнал, что его разыскивала полиция и даже в сопровождении администратора входила в его квартиру. Герман поблагодарил сердобольных самаритян за предупреждение, развернулся и… умчался в неизвестном направлении. Он даже в собственное жилище входить не стал… Это ж насколько мотивированным человеком надо быть, чтобы укатить куда глаза глядят, даже не прихватив самых необходимых вещей!

Вашингтонская полиция допустила грубейшую ошибку, не оставив по месту проживания разыскиваемого лица засаду. Наличие в квартире личных вещей Баррере свидетельствовало о том, что он появляется в этом месте и должен появиться ещё раз хотя бы для того, чтобы забрать их. Однако… Тут, конечно же, напрашивается явная аналогия с историей похищения в декабре 1927 года в Лос-Анджелесе 12-летней Мэрион Паркер. Тогда полиции удалось отыскать место проживания Уилльяма Хикмана, молодого человека, похитившего девочку и некоторое время удерживавшего её в плену, и целая толпа полицейских явилась в меблированные комнаты, где квартировал преступник. Стражи порядка обыскали помещения, обнаружили и увезли с собой массу ценных улик, после чего удалились с чувством честно выполненного долга. А через час появился разыскиваемый по всему городу Хикман, выслушал рассказ администратора о собственном розыске и обыске занятых им комнат, весело рассмеялся и уехал. Причём уехал далеко, более чем за тысячу километров, и впоследствии его ловили по всему Тихоокеанскому побережью США, и это была крупнейшая полицейская операция за всю историю страны. Похождения Хикмана описаны в моём очерке «Месть Лиса», который первоначально был опубликован в декабре 1923 года в IX сборнике моих очерков «Американские трагедии». После снятия книги с продажи в мае 2025 года этот очерк был включён в XIV сборник той же серии и сейчас находится в открытом доступе во всех магазинах электронной торговли [имеется в виду сборник: Ракитин А. И. «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга XIV»].

Испанский 6-зарядный револьвер «Eibar» 32-го калибра модели 1924 года. В некоторых источниках можно прочесть, будто эти пистолеты являлись «репликами» американских «Smith & Wesson», но это не совсем так. Испанский револьвер имел бОльшую крутизну нарезов, что немного снижало сообщаемый пуле крутящий момент, но повышало живучесть канала ствола. Испания в первой половине XX столетия не имела развитой военной промышленности, но вот именно завод по производству стрелкового оружия в городе Эйбаре демонстрировал высокую культуру производства и отличное качество продукции. Револьверы семейства «Eibar» заслуженно считались оружием дешёвым, удобным и надёжным.

Баррере в точности повторил поступок Хикмана, узнав об интересе полиции Вашингтона к собственной персоне, он бежал и убежал, как станет ясно из последующих событий, очень далеко. Бегство его имело несколько важных для проводимого прокурором Глозом расследования последствий. Во-первых, все связанные с расследованием должностные лица поверили в то, что Баррере — тот самый убийца Мэри Бейкер, которого они так деятельно искали весь апрель. Во-вторых, подозрения в отношении других лиц если и не были сняты полностью, то в значительной степени ослабли, что чернокожие бедолаги Джеймс Воллин и Фрэнк Смит моментально ощутили на собственной шкуре. Причём ощутили буквально — их перестали мучить во время допросов, да и сами допросы с начала мая прекратились.

Имелось и третье следствие. Поскольку Баррере оказался недоступен для следственной группы, его виновность невозможно было ни подтвердить, ни опровергнуть. Всё-таки одно дело — внутренняя убеждённость следователя, и совсем иное — документально доказанное отсутствие alibi. Прокурор Глоз и его люди оказались в довольно интересном положении — вроде бы уже ясно и понятно, кто убийца, но говорить об этом как о доказанном факте ещё нельзя.

Чтобы стимулировать розыск Баррере, прокурор в начале мая назвал репортёрам фамилию этого человека и передал его фотографии. Уже 4 мая Глоз сообщил, что разыскиваемый перемещается на «родстере» канареечного цвета, известно, что в ночь на 3 мая эта машина покинула пределы города Вашингтона. Родственники и друзья Баррере уведомлены о том, что если тот невиновен, ему следует сдаться властям и ответить на вопросы. Если он так поступит, то тем самым избежит тягот, связанных с принудительным задержанием и арестом. В последующие дни и недели заявления схожие по содержанию повторялись неоднократно. С этого времени представители прессы уже понимали, что в отношении этого человека имеется серьёзная уличающая база, хотя никаких деталей никто не знал.

Объективности ради нельзя не упомянуть о том, что в те же самые дни конца апреля и начала мая 1930 года на возможную причастность к убийству Мэри Бейкер проверялись по меньшей мере двое самоубийц. Один из них повесился в городе Атланте, штат Джорджия, другой же утопился в реке Потомак, разделявшей город Вашингтон и округ Арлингтон. Не совсем понятно, почему «законники» решили, что убийца должен проявить суицидальные наклонности — тут мы явно видим какую-то причудливую игру разума прокурора Глоза — но факт остаётся фактом: по меньшей мере двое самоубийц рассматривались в качестве кандидатов на роль убийцы Мэри Бейкер. Работа эта, связанная преимущественно с установлением местонахождения обоих мужчин во второй половине дня 11 апреля 1930 года, никакого полезного результата не принесла в том смысле, что доказала alibi обоих и лишь отвлекла на себя время и силы детективов.

Важная информация, в высшей степени неожиданная и сбивавшая с толку, была получена прокурором Глозом 3 мая от сотрудников ONI [напомним, эта аббревиатура обозначала в то время разведку и контрразведку военно-морского флота США]. По сообщению осведомителя, находившегося на связи с оперативным сотрудником контрразведки, некий военнослужащий демонстрировал необычную осведомлённость о деталях, связанных как с личностью Мэри Бейкер, так и её автомобилем, и местом совершения преступления. Насколько же необычна была его осведомлённость? Этот человек, например, знал, что через водовод под дорогой, в котором было найдено тело убитой женщины, протекал ручей. Такую деталь мог знать лишь тот, кто видел эту самую трубу и ручей… Также этот мужчина говорил об огнестрельных ранениях в левой стороне торса Мэри Бейкер, которые были получены во время нахождения жертвы на пассажирском сиденье. Преступник столкнул женщину с водительского места на кресло пассажира, а сам уселся за руль, и именно при такой рассадке произвёл выстрелы в женщину. Этот момент в прессе вообще никак не комментировался и не обсуждался, а потому абсолютное большинство людей о подобных деталях даже не задумывалось. Наконец, этот человек неплохо объяснял, почему следы крови группировались на пассажирском сиденье и на полу под ним, но не попали на кресло водителя, передние двери и приборную панель. Так получилось оттого, что убийца после выстрелов в Мэри Бейкер опустил её голову вниз, между колен и удерживал так всё время, пока двигался к месту сброса трупа.

Необычная осведомлённость военнослужащего и его погружённость в события, связанные с убийством Мэри Бейкер, произвели впечатление на контрразведчиков и разбудили их подозрения. Не делая пока что никаких выводов о причастности или непричастности этого человека к преступлению на Военной дороге, контрразведчики обратились к прокурору Глозу с просьбой подготовить 10—12 вопросов, которые могли бы явиться «индикатором истинной осведомлённости» проверяемого лица. То есть вопросов, связанных со специфическими обстоятельствами убийства Мэри Бейкер, знание ответов на которые доступно лишь проводящим расследование лицам да самому преступнику.

Ну, надо же было такому случиться! После появления прекрасного подозреваемого Германа Баррере сразу же появился ещё один прекрасный подозреваемый! Прокурор стал похож на буриданова осла, явно озадаченного необходимостью делать выбор между двумя замечательными перспективами движения расследования. Зато теперь прокурор мог не сомневаться — удача непременно должна будет ему улыбнуться!

7 мая следственная группа получила телефонограмму из Филадельфии, в которой сообщалось, что Герман Баррере был замечен в городе и тамошняя полиция в ближайшие часы осуществит его задержание. Через несколько часов последовала новая телефонограмма, извещавшая, что Баррере задержать не удалось и тот покинул город, отбыв в неизвестном направлении.

В тот же день люди шерифа Филдса, занимаясь расследованием преступления, никак не связанного с убийством Мэри Бейкер, установили, что некий мужчина, разъезжавший на автомашине Баррере, 28 апреля принял участие в бандитской перестрелке. Логично было предположить, что в машине Германа Баррере разъезжал сам Герман Баррере, и на основании сего глубокомысленного допущения прокурор Глоз распорядился выпустить ориентировку на общегосударственный розыск этого человека. Причём ориентировку эту он передал не в полицейские органы, что представлялось бы разумным, а отправил представителям прессы для распространения в газетах.

Начиная с 7 апреля в газетах по всей территории страны — он Аляски до Техаса и от Нью-Гэмпшира до Гавайев — стали появляться заметки, посвящённые розыску Германа Баррере. В них приводились копия его подписи, фотография в полный рост и фотографии отпечатков указательных пальцев обеих рук. Эти снимки должны были помочь полицейскому в любом уголке страны, задержавшему подозрительное лицо, провести сравнение отпечатков пальцев задержанного с отпечатками Баррере без долгих запросов и передачи изображения телексами [последних было сравнительно немного, и имелись такие устройства преимущественно в редакциях крупных газет, банках и органах власти]. Подобное обращение по меркам того времени представлялось чем-то экстраординарным, поскольку преступников или подозреваемых в совершении преступления обычно разыскивали посредством распространения плакатов.

Распространённое в американской прессе после 7 мая обращение окружной прокуратуры Арлингтона к населению Соединённых Штатов и полицейским органам всей страны с описанием внешности Германа Баррере и просьбой оказать содействие в его обнаружении и задержании. К обращению прилагались фотографии разыскиваемого в полный рост, отпечатков указательных пальцев правой и левой рук, а также подписи. Такое обращение следовало признать нетипичным для того времени — так скрывающихся от закона преступников обычно не ловили.

Между тем контрразведка вела свою работу с подозрительным военнослужащим, привлёкшим к себе внимание в начала мая. Через осведомителя ему были заданы те самые контрольные вопросы, которые были подготовлены членами следственной группы по предложению контрразведчиков. Полученные ответы были переданы Глозу и его детективам. Последние, изучив полученный от оперативников ONI документ, поняли, что им необходимо поговорить с необычайно эрудированным солдатом. Звали его Гарольд Брюстер (Harold Brewster), службу он проходил в конюшне Министерства обороны, расположенной на пересечении улиц С и 19-й Нордвест, проживал в так называемых Квартирмейстерских казармах, отданных под размещение неженатых военнослужащих. По месту службы он характеризовался как человек очень умный, но с некоторыми причудами в поведении и как будто бы не всегда адекватный. Странная такая характеристика, но может быть, сексуальный убийца и должен быть таким?

Сотрудники контрразведки провели задержание подозреваемого 10 мая в присутствии детективов службы шерифа округа Арлингтон и самого шерифа Филдса. Присутствовал при этом и командир комендантской роты капитан Александер Боллинг (Alexander R. Bolling). Задержанный был перевезён на территорию военной базы «Форт-Майер», расположенной рядом с Арлингтонским мемориальным кладбищем. Фактически западная граница кладбища являлась восточной оконечностью «Форт-Майер». На территории базы располагался крупный военный арсенал, узел связи с мощной радиостанцией, а кроме того, гауптвахта и военный суд 3-го корпуса Сухопутных войск. Именно на гауптвахте в «Форт-Майер» Брюстер и должен был содержаться на время проведения следственных мероприятий.

Начиная с этого дня последовала серия продолжительных допросов Брюстера, тянувшихся обычно 6—8 часов, но один раз продолжавшихся почти 14. В отличие от процессуальных норм, принятых на «гражданке», в военном следствии не допускались «строгие» допросы и, насколько мы можем сейчас судить, общение с подследственным носило вполне цивилизованный характер. Сам Брюстер никогда никаких жалоб на действия допрашивавших не заявлял. Непосредственно вопросы задавали прокурор Глоз, шериф Филдс и подчинённые ему детективы, но при допросах всегда присутствовали представители военного ведомства.

Гарольд Брюстер, конюх комендантской роты при штабе гарнизона города Вашингтона, выходит из казармы в сопровождении окружного шерифа Говарда Филдса.

Насколько мы можем судить по известной сейчас информации, Гарольд Брюстер оставался во время допросов очень спокойным и рассудительным. Он признал свою хорошую осведомлённость об обстоятельствах убийства Мэри Бейкер, а на вопросы об источнике собственной информированности уклончиво отвечал, что, дескать, всё это довольно очевидно. Ему последовательно доказывали, что его рассказы отнюдь не очевидны и при этом очень близки к истине.

Брюстера попросили сообщить о своём времяпрепровождении во второй половине дня 11 апреля, что тот и сделал. После проверки оказалось, что alibi у разговорчивого конюха нет.

Наконец, во время вечернего допроса 14 мая Гарольд Брюстер признался в том, что убил Мэри Бейкер, и в деталях описал последовательность своих действий. На следующий день в ходе следственного эксперимента он продемонстрировал свой рассказ на местности с участием статистов. Действия его фотографировались, и некоторые из полученных фотографий прокурор Глоз уже 16 апреля передал прессе для публикации. Благодаря этому у нас есть замечательная возможность не только умозрительно представить, как развивались события согласно признательным показаниям Брюстера, но и увидеть фотофиксацию сказанного.

По его словам, он не был знаком с потерпевшей и оказался в её машине совершенно случайно, «проголосовав» на обочине лесной дороги на выезде из Росслина. Брюстер, если верить его рассказу, попросил Мэри подвезти его ко входу в «Форт-Майер», который находился на удалении около 1,5—2 км. Хотя Брюстер был в штатском, он сообщил сидевшей за рулём молодой женщине, что является военнослужащим, и эта деталь, по-видимому, обусловила её моментальное расположение и потерю всякой осторожности.

Поговорив с женщиной менее минуты, Брюстер решил, что она очень привлекательна, и он захотел совершить с нею половой акт. Убийство он изначально не планировал, пребывая в уверенности, что если даже женщина и решится заявить на него в полицию, то опознать не сможет. Брюстер распахнул дверь со стороны водителя и без каких-либо объяснений или угроз напал на Мэри, нанеся ей несколько сильных ударов в голову. Он разбил ей нос и губы, в результате чего женщина моментально потеряла способность сопротивляться. Брюстер одним толчком плеча перебросил Мэри на пассажирское сиденье и прыгнул на место водителя. Эта фаза нападения, которую условно можно назвать первой, продлилась считанные секунды, не более десяти.

Кадры следственного эксперимента с участием Гарольда Брюстера, проведённого 15 мая 1930 года, в ходе которого подозреваемый наглядно проиллюстрировал собственные действия, описанные в его признательных показаниях, данных накануне. На этих фотографиях запечатлена сцена знакомства Брюстера с потерпевшей — он голосует на дороге в лесной зоне на выезде из Росслина и просит женщину за рулём подвезти его к воротам в «Форт-Майер».

Хотя женщина выглядела напуганной и явно не могла оказать сопротивление, она не потеряла сознание и кричала. Чтобы полностью подчинить её и добиться беспрекословного выполнения команд, Брюстер извлёк из пиджака револьвер 32-го калибра, который всегда носил с собой, выходя из казармы. Так в сцене преступления появился пистолет, который преступник более не убирал. Оружие он держал в левой руке, этой же рукой поворачивал руль, что было не очень удобно, но при движении на малой скорости больших проблем не создавало. Правой рукой он всё время контролировал жертву, заставляя её наклонять голову к коленям, дабы её не заметили случайные свидетели.

Управляя автомобилем таким образом, Брюстер проехал от Росслина на юг и остановился на Военной дороге в пустынной парковой зоне. С одной стороны располагалось Арлингтонское мемориальное кладбище, с другой — экспериментальная ферма, район был совершенно безлюден. Брюстер заставил женщину пересесть на заднее сиденье, где изнасиловал её, угрожая пистолетом. Потерпевшая в ответ угрожала ему, говоря, что его непременно отыщут. Возникшая перебранка убедила его в том, что женщину необходимо будет убить, поскольку она была настроена крайне враждебно и непременно попыталась бы поквитаться с ним. Изнасилование Мэри Бейкер можно было условно считать второй фазой нападения.

После совершения полового акта Брюстер заставил женщину пересесть на пассажирское сиденье, а сам вернулся в кресло водителя. Он решил застрелить жертву прямо в машине, поскольку опасался, что если поведёт её в кусты, то она догадается о его намерениях и станет драться. Солдат не боялся того, что женщина сможет его одолеть и убежать, но вполне разумно опасался получить повреждения лица и рук, которые трудно будет скрыть от окружающих.

Приняв это решение, он остановил автомашину и произвёл в женщину три неприцельных выстрела. Он не целился особо, поскольку стрельба велась практически в упор и промахнуться было невозможно. Звуки выстрелов показались Брюстеру очень громкими, и у него сильно заложило уши — это очень его напугало, поскольку Брюстер в ту минуту практически перестал слышать происходившее вокруг автомашины. Пережитое оглушение спровоцировало панику, и он решил максимально быстро покинуть как место совершения преступления, так и автомобиль.

Включив заднюю передачу, он вернулся к началу Военной дороги, к тому месту, где под проезжей частью находилась труба-водовод. Со всей возможной быстротой он вытащил тело истекавшей кровью женщины и стащил его вниз от дороги. Там он бросил его таким образом, чтобы тело находилось в «мёртвой зоне» для автомобилистов, проезжавших по дороге. После этого Брюстер потратил около минуты на ополаскивание рук и лица водой из ручья, протекавшего через водопропускную трубу. На этом закончилась условная третья фаза преступления.

Кадры следственного эксперимента с участием Гарольда Брюстера, проведённого 15 мая 1930 года, в ходе которого подозреваемый собственными действиями наглядно проиллюстрировал свои признательны показания, данные накануне. Брюстер демонстрирует, как перебросил избитую женщину на пассажирское сиденье и сел на место водителя. Дабы добиться полного подчинения жертвы, Брюстер стал грозить женщине револьвером, который хорошо виден на снимке справа.

Брюстер вернулся к машине и проехал вперёд по дороге чуть менее километра. Автомобиль он бросил в том месте, где от Военной дороги влево уходил просёлок — это примерно за 450 метров до пересечения с крупной трассой под названием «Колумбия-Пайк» и районом Куин-сити. Из автомашины преступник ничего не забирал — так он поступил умышленно, дабы автомобиль обворовал какой-нибудь случайный бродяга и оставил свои отпечатки пальцев. Брюстер подчеркнул, что протёр носовым платком те места, к которым прикасался или думал, что прикасался.

По словам Брюстера, вещей в автомашине оставалось довольно много, они лежали на заднем сиденье и на полу и были хорошо заметны. Среди вещей он запомнил пальто, жакет, тонкий шёлковый шарф, по-видимому, женщина сняла всё это перед тем, как сесть за руль.

Во время проведения следственного эксперимента Брюстер подвергся довольно продолжительному и эмоциональному допросу. Около 40 минут он стоял возле водопропускной трубы, в которой был найден труп Мэри Бейкер, отвечая на вопросы прокурора Глоза, шерифа Филдса и целой группы детективов. Военнослужащий сохранял полное самообладание, что, вообще-то, выглядело довольно странно, поскольку настоящий убийца в столь эмоционально значимом для него месте вряд ли смог бы скрыть волнение.

После окончания следственного эксперимента на местности Брюстер был перевезён в здание окружного суда в районе Форт-Майер-Хайтс. Во дворе суда стоял автомобиль, принадлежавший Бейкер и Сперри. Теперь это транспортное средство стало неприкосновенной уликой. Хотя в ходе выводки на местности использовался автомобиль «ford A» во всём идентичный тому, в котором было совершено преступление, тем не менее требовалось, чтобы Брюстер продемонстрировал свои манипуляции именно в машине Бейкер и Сперри. Речь шла о возможности управления левой рукой, которой Брюстер не только крутил баранку, но и удерживал револьвер, а также о включении и выключении двигателя, удержании жертвы в согнутом положении правой рукой, перемещении на заднее сиденье и обратно и прочем.

И уже после этого Брюстер был возвращён на территорию «Форт-Майер», где допрос продолжился. Солдат отвечал на задаваемые вопросы вплоть до 3 часов ночи — это был очень длинный день, но не только для него, но и для всех должностных лиц, сопровождавших военнослужащего во время следственных действий.

Кадры следственного эксперимента с участием Гарольда Брюстера, проведённого 15 мая 1930 года. Подозреваемый демонстрирует свои действия во время третьей фазы нападения, то есть перенос тела убитой женщины из автомашины к водопропускной трубе и ополаскивание лица и рук водой из ручья.

Следственный эксперимент произвёл двоякое впечатление. С одной стороны, Брюстер был очень убедителен — он говорил легко, быстро, не задумываясь, при этом логично и вроде бы достоверно. Так обычно говорят люди в тех случаях, когда им не приходится конструировать в мыслях нечто несуществующее или никогда не виденное. Однако некоторые его утверждения не подкреплялись материалами следствия и до некоторой степени противоречили здравому смыслу.

Так, например, Брюстер не знал, как именно располагалось тело Мэри Бейкер относительно водопропускной трубы. Во время реконструкции событий убийца буквально втащил тело в трубу и разместил его гораздо глубже внутри трубы на значительном удалении от истинного места обнаружения. Напомним, что тело действительно располагалось в трубе (и именно по этой причине во время проведения поисковой операции 12 апреля первая группа прошла мимо трубы, не обнаружив его), но всё же гораздо ближе ко входу, чем указал Брюстер. Исходя из его показаний, получалось, что кроме него, т.е. убийцы Мэри Бейкер, к машине позже наведался некто похитивший оставленные там вещи. При этом поведение вора, сначала забравшего из автомашины вещи убитой женщины, а затем выбросившего их в дренажный колодец на территории экспериментальной фермы, выглядело абсурдно. Причём выбросившего не только взятую из автомобиля одежду и сумочку, но и присовокупившего к ним вещи, похищенные ранее [книгу, бижутерию, перчатки]. Здравый смысл подсказывал, что верхнюю одежду Мэри Бейкер унёс сам же убийца, дабы она при осмотре машины не вызывала совсем уж очевидных подозрений, связанных с судьбой её владелицы. Однако Брюстер настаивал на истинности именно своей версии. Причём понятно почему — он не знал, где находится колодец, в котором были найдены вещи убитой женщины, и потому не мог отвести к нему полицейских.

Неудовлетворительно звучал его рассказ и в той части, где Брюстер касался револьвера, ставшего орудием убийства. Происхождение пистолета проверке не поддавалось, как и выбрасывание оружия в Потомак с моста, фактически револьвер появлялся из ниоткуда и исчезал никуда. Причём никто из сослуживцев Гарольда не видел ни самого оружия, ни патронов к нему.

Имелись в рассказе Гарольда Брюстера и иные шероховатости, заставлявшие сомневаться в его истинности, однако нельзя было не признавать того, что этот солдат знал много деталей, о которых в газетах ничего не сообщалось. Да и на местности он ориентировался отлично… Впрочем, последняя деталь благодаря работе сотрудников ONI получила непротиворечивое объяснение. Контрразведчики установили, что Брюстер по делам службы постоянно ездил из Вашингтона в «Форт-Майер» по мосту «Мемориал» (Memorial bridge) и прекрасно ориентировался в транспортных путях на противоположном от столицы берегу Потомака. По Военной дороге он проезжал не менее двух-трёх раз в неделю на протяжении последнего года и, разумеется, читая в газетах об обнаружении тела Мэри Бейкер, хорошо представлял те места, в которых разворачивалась драма.

18 мая в офисе прокурора Глоза прошло большое совещание с представителями всех ведомств и служб, занятых расследованием убийства Мэри Бейкер. Главной темой совещания явилась оценка результатов следственного эксперимента с участием Гарольда Брюстера и выработка дальнейшей стратегии. Было констатировано следующее — главным подозреваемым остаётся скрывающийся от правосудия Герман Баррере, но поведение Гарольда Брюстера нуждается в тщательном изучении и правовой оценке. Его самооговор мог объясняться несколькими причинами, и правоохранительным органам важно было понять, с чем именно они имеют дело.

Чем мог руководствоваться Брюстер, признаваясь в преступлении, которого не совершал?

Во-первых, его самооговор мог быть продиктован душевной болезнью, побуждавшей его примеривать на себя роль убийцы. При этом он мог искренне верить в истинность того, о чём рассказывал, а мог и не верить. В последнем случае он рассчитывать оказаться безвинно пострадавшим и тем самым повторить мученический путь Иисуса Христа — это, кстати, довольно распространённый среди душевнобольных мотив самооговоров.

Во-вторых, Гарольд Брюстер вполне мог быть здоровым и рационально мыслящим человеком, и его ложное признание являлось выражением потребности в славе и признании. Конечно же, известность убийцы не имеет ничего общего со славой в традиционном понимании этого слова, но для многих американцев один только факт попадания на страницы газет являлся в те годы свидетельством жизненного успеха. Для последующих поколений мерилом успеха стало появление на экране телевизора, причём данное замечание касается не только американцев, но и граждан других стран. Желание прославиться могло подтолкнуть к самооговору даже вполне здравомыслящего [по крайне мере на первый взгляд] человека.

Наконец, могло существовать ещё одно объяснение мифотворчества Брюстера и, кстати, именно это объяснение сотрудники военно-морской разведки считали самым вероятным. За месяц, прошедший с момента убийства Мэри Бейкер, восемь сослуживцев Гарольда Брюстера были переведены на новые места службы. Если среди них был настоящий убийца и Брюстер был с этим человеком в хороших отношениях, то самооговор Гарольда мог преследовать цель отвлечь от него внимание. Другими словами, Брюстер «подставлял» себя на место настоящего убийцы, пребывая в уверенности, что ничем серьёзным ему это не грозит и в конечном итоге правоохранительные органы придут к выводу о его невиновности. Сотрудники контрразведки считали такое объяснение самым вероятным, хотя нам сейчас неизвестно, на каких именно материалах такая уверенность основывалась.

Прокурор Глоз, верный своей привычке делиться соком мозга с журналистами, 19 мая позволил себе порассуждать перед ними о роли Брюстера в расследовании. Точнее, о собственном понимании этой роли. Следователь заявил, что военнослужащий «почти исключён» из списка подозреваемых и мало кто из состава следственной группы сомневается в душевной болезни Брюстера. Развивая свою мысль, Глоз заявил, что прокуратура будет настаивать на проведении судебно-психиатрической экспертизы Гарольда, для чего постарается добиться соответствующего судебного приказа. Экспертизу надлежало провести в крупнейшем медицинском учреждение Вооружённых сил Соединённых Штатов «Walter Reed Hospital».

Через несколько часов Брюстер был доставлен в окружной суд, где был соответствующим образом проинформирован о предстоящей экспертизе. Именно во время этого посещения суда произошёл любопытный инцидент, запечатлённый объективом одного из фотокорреспондентов. Гарольд, вылезший из автомашины и шагнувший по направлению к ступеням на входе в здание, увидел репортёров, поднявших фотоаппараты, и… Он неожиданно дёрнулся, присел и натянул пиджак себе на голову. Это выглядело так, словно он собирался то ли бежать, то ли драться, хотя в действительности Брюстер хотел лишь помешать фотографированию. Сопровождавшие детективы тут же подхватили Брюстера под руки и без всяких церемоний втащили, буквально внесли в двери суда.

Гарольд Брюстер, увидевший репортёров перед зданием окружного суда в Форт-Майер-Хайтс, неожиданно занервничал, присел, натянул пиджак на голову, а сопровождавшие его детективы силком потащили его ко входу. Во время этой странной сцены журналистам удалось сделать несколько фотографий, которые 19 и 20 мая попали на страницы вечерних газет.

Сцена эта была нелепой и красноречивой одновременно. Обычно спокойный и собранный солдат показал себя с неожиданной стороны, и стало ясно, что он отнюдь не всегда рассудителен и спокоен и в приступе раздражения способен на экспромт. Кто бы мог подумать…

Вечером того же дня Брюстер был перевезён в больницу Уолтера Рида — тот самый «Walter Reed Hospital», где должна была проводиться судебно-психиатрическая экспертиза. Таковая началась на следующий день. А уже 22 мая в больницу прибыла группа лиц, которым предстояло провести ещё один допрос Брюстера. В их числе был уже упоминавшийся ранее капитан Александер Боллинг, начальник Брюстера, несколько сотрудников ONI и частный детектив Роберт Аллен (Robert Allen).

Последний до октября 1929 года служил в столичной полиции, где сумел завести могучих и коварных противников — тех самых инспектора Шелби и лейтенанта Келли, что сейчас самым деятельным образом занимались расследованием убийства Мэри Бейкер. В своём месте упоминалось, что Шелби и Келли осенью и зимой 1929 года отстранялись от службы и даже предавались суду — так вот, этими неприятностями они оказались обязаны мистеру Аллену. Причиной острого противостояния между Алленом с одной стороны и Шелби и Келли с другой стала трагическая смерть 24-летней медсестры Вирджинии МакФерсон, последовавшая в ночь на 13 сентября при загадочных обстоятельствах. Аллен считал, что молодая женщина была убита, а лейтенант Келли делал вывод об очевидном самоубийстве. Вердикт коронерского жюри, оформленный на следующий день после обнаружения трупа, носил все следы подлога, в этом месте достаточно сказать, что ни один из 32 свидетелей не был допрошен. Роберт Аллен, в то время 28-летний рядовой патрульный, бросил вызов лейтенанту Келли и его покровителю инспектору Шелби, в результате чего сначала отправился в отпуск без содержания, а потом вообще был исключён из списков полиции. Однако поднятая им шумиха привлекла внимание как сенаторов, так и президента США, в результате чего со своих должностей были сняты Шелби и Келли.

Этой в высшей степени неординарной истории посвящён мой очерк «1929 год. Кто убил Вирджинию МакФерсон?», который невозможно, да и не нужно здесь пересказывать. Упомяну лишь, что в конечном итоге Шелби и Келли в аппаратной игре победили всех своих неприятелей и вернулись на прежние должности, что называется, на белом коне каждый. А вот Роберт Аллен в полицию не вернулся, что понятно — он ведь оказался в числе проигравших! Тем не менее из города Вашингтона он не уехал и в первой половине 1930 года зарабатывал на жизнь частным сыском.

Роберт Аллен после увольнения из рядов столичной полиции подался в частные сыщики. Именно в качестве частного детектива он и был приглашён для допроса Говарда Брюстера во второй половине 22 мая 1930 года в стенах психиатрического отделения больницы Уолтера Рида.

По-видимому, Роберт во время своего противостояния с полицейским руководством обзавёлся кое-какими полезными связями, в том числе и среди сотрудников ONI. Без такого допущения невозможно объяснить тот факт, что частный сыщик Аллен оказался приглашён для допроса Брюстера. Кто-то из руководства военно-морской разведки верил в детективный талант Аллена и хотел знать его мнение о необычном подозреваемом. Впрочем, равно вероятным представляется и иное допущение — никто в таланты и опыт Роберта Аллена не верил, зато надеялся разжечь не столь давно утихший конфликт между Алленом и его гонителями.

В общем, неожиданное появление в этой истории частного детектива придало происходившему определённую интригу. После того, как Брюстер в присутствии Аллена отказался от сделанного ранее признания, ощущение интриги только усилилось. На вполне уместный вопрос, для чего же Брюстер говорил то, что говорил, солдат невозмутимо пожал плечами и объяснил, что все вокруг уговаривали его признаться, ему это надоело, и он признался. Дескать, меня уговорили, а я парень простой, отказать хорошим людям не могу. И видя на лицах присутствовавших изумление, развил свою мысль, высказавшись в том смысле, что ему стало интересно, куда же вся эта чехарда заведёт. Не повесят же его за ложное признание, верно?

Принимая во внимание, что объяснения эти касались не чепуховой болтовни за кружкой пива, а официальных показаний, повторенных неоднократно и даже подкреплённых детальным следственным экспериментом, звучало всё это крайне странно. На следующий день — 23 мая — представитель штаба 3-го корпуса [это формирование иногда называли в те времена столичным военным округом] сделал заявление для прессы, в котором изложил мнение военного руководства о ситуации, сложившейся вокруг Гарольда Брюстера. Опираясь на доклады сотрудников военно-морской разведки, осведомлённых о деталях проводимого расследования, руководство считало, что Брюстер не говорит всего, что ему известно об убийстве Мэри Бейкер. Этот человек путает следствие и искажает собственную роль в тех событиях. Сотрудники ONI установили, что в ночь с 11 на 12 апреля Гарольд Брюстер совершил на служебной автомашине поездку в Балтимор, и поездка эта не была связана с исполнением служебных обязанностей. Мог ли Брюстер в ходе этой поездки увезти из Вашингтона убийцу или орудие убийства? Правильного ответа не знал никто, кроме самого подозреваемого, но избранная им тактика признаний и последующих отказов от них вызывала глубокие сомнения в готовности этого человека сотрудничать с правоохранительными органами.

Через несколько дней — 28 мая — из штаба 3-го округа последовало новое сообщение, связанное с Брюстером. Из него следовало, что судебно-психиатрическая экспертиза подозреваемого окончена и тот возвращён из больницы в камеру гауптвахты в «Форт-Майер». Врачи признали Гарольда полностью здоровым и в интеллектуальном отношении развитым выше среднего уровня. Этот вывод полностью соответствовал отзывам сослуживцев Брюстера, которые характеризовали его как человека умного, но не без некоторых странностей.

Полученное заключение ещё более запутывало и без того двусмысленную ситуацию. Всем должностным лицам, связанным с расследованием убийства Мэри Бейкер, было бы намного проще, если бы военнослужащий был объявлен сумасшедшим — это сняло бы все вопросы к его поведению и возможной осведомлённости о деталях преступления. Хотя прокурор Глоз считал настоящим преступником Германа Баррере, который никак не был связан с Брюстером, последнего на свободу никто выпускать не собирался. Ему надлежало оставаться под замком по крайней мере до поимки Баррере. Как долго могла продлиться эта ситуация, никто сказать не мог, ведь Баррере мог бегать от закона очень долго, нельзя было исключать того, что этого предприимчивого джентльмена вообще отыскать не удастся!

Примерно так выглядела ситуация к концу весны 1930 года. В принципе, прокурор Глоз мог считать и, по-видимому, считал, что расследование проведено успешно, имя убийцы названо и закрытие дела переведено в сугубо практическую плоскость. То есть поймает полиция подозреваемого — суд состоится, не сможет поймать — значит, тот будет прятаться до конца своих дней, как мышь под веником… Глоз в те дни держался бодрячком, много разговаривал с журналистами и пребывал, судя по всему, в прекрасном расположении духа.

Между тем его ожидали сюрпризы, способные лишить сна на многие недели и месяцы. Началось всё с того, что 10 июня в кабинет окружного прокурора явился Герберт Кемпбелл, тот самый владелец риэлтерского агентства, чьё заявление о хищении перчаток и револьвера навлекло подозрения на Германа Баррере. Без долгих разговоров Кемпбелл вытряхнул на стол содержимое бумажного пакета, который он держал в руках. С отчётливым стуком на столешнуцу упал… испанский револьвер «Еibar» модели 1924 года, изготовленный из тёмной стали. В России такой тип поверхностной обработки называется воронением, а сама сталь, соответственно, «воронёной». В Америке тех лет этого слова не знали и называли такую сталь «синей».

Наслаждаясь произведённым эффектом, Герберт Кемпбелл заявил, что это его пистолет — тот самый, что пропал 10 апреля вместе с «крагами» из свиной кожи. Тогда в барабане находились шесть патронов, все они были старыми, латунь потемнела от времени. Зато сейчас… Кемпбелл отбросил барабан и показал его прокурору. При ярком дневном свете можно было без труда разглядеть, что в барабан вставлены три блестящих патрона и три тёмных. Но и это было ещё не всё! Кемпбелл указал на два рыжих пятна на верхней части пистолета — это выглядело как ржавчина. Герберт пояснил, что 10 апреля, то есть в день похищения револьвера, этой ржавчины не было. И добавил, что ржавчину провоцирует кровь, не удалённая сразу после попадания.

Кэмпбелл закончил этот краткий, но весьма наглядный перфоманс заявлением, что, по его мнению, именно этот пистолет использовался для убийства Мэри Бейкер. «Проверьте это оружие, прокурор, я не сомневаюсь в том, что это тот самый револьвер!» — закончил свой монолог риэлтор.

Револьвер Герберта Кемпбелла, похищенный у него Германом Баррере 10 апреля 1930 года и предъявленный Кемпбеллом прокурору Глозу 10 июня того же года. Это испанский «Еibar» модели 1924 года из так называемой «синей» стали, в России такой тип обработки металла называется воронением. В барабане пистолета находились три новых блестящих патрона и три старых (тёмных). На прицельной планке в верхней части револьвера были хорошо заметны два пятна ржавчины — на них указывает стрелка с надписью «two rust marks».

Что должен был подумать главный следователь? Судя по всему, бывший футболист попросту растерялся, во всяком случае, самый главный вопрос он задал уже в конце своего разговора с Кемпбеллом. А разговор этот растянулся более чем на полчаса! Прокурор поинтересовался: как, собственно, этот револьвер оказался в руках владельца, ежели 10 апреля его похитил Герман Баррере?

Кемпбелл объяснил — быстро, просто и доходчиво. Пистолет ему подбросили, сделал это некий неизвестный ему мужичонка недели три тому назад или даже больше, точную дату сейчас он даже и не припомнит. Как это было проделано? Довольно просто! Незнакомец явился в офис принадлежавшей Кемпбеллу компании — имеется в виду агентство недвижимости Virginia Highlands» — и поинтересовался, имеется ли у него, то есть у Кемпбелла, какая-либо информация, уличающая Баррере в совершении преступления. Прямо так, без долгих реверансов и экивоков. Кемпбелл даже поначалу решил, что видит перед собой какого-то нового детектива, только недавно подключившегося к делу. Кемпбелл ответил утвердительно, сказав, что Баррере у него кое-что забрал, в том числе и пистолет. Неизвестный посетитель стал задавать уточняющие вопросы, Кемпбелл, соответственно, стал на них отвечать и разъяснять детали — в общем, беседа несколько подзатянулась.

Во время беседы риэлтора подозвали к телефону, и он оставил незнакомца одного. Впрочем, совсем ненадолго, да и дверь в кабинет Кемпбелл не закрыл, так что вроде бы он мог контролировать посетителя. Но в какой-то момент тот встал со стула и прошёлся по комнате, словно бы разминая ноги — это не продлилось долго, да и не казалось подозрительным. Потом Кемпбелл вернулся в кабинет, они поговорили ещё немного, и незнакомец ушёл. Визитки он не оставил и себя никак не назвал, а сам Кемпбелл спросить не догадался — вот такой он человек…

А что же последовало далее? Да ничего особого — риэлтор забыл и думать о незнакомом детективе с дурацкими расспросами и не думал о нём вплоть до сегодняшнего утра. А вот сегодня залез в ящик старого ненужного стола, в который не заглядывал много месяцев, и обнаружил в нём собственный револьвер. Кемпбелл подчеркнул, что револьвер исчез из его домашнего кабинета, а найден оказался в кабинете офисном, то есть оружие пропутешествовало не просто из одного стола в другой, но и между зданиями!

Как же выглядел таинственный визитёр? Довольно тривиально — старый мятый костюм, стоптанная обувь, средних лет, но голова седая, на носу приметная бородавка… Общее впечатление от его облика и манеры держаться можно передать так — это то ли полицейский детектив, то ли частный, то ли человек, желающий казаться детективом.

После ухода Кемпбелла окружной прокурор вызвал шерифа и подчинённых тому детективов. В отличие от Глоза, явно развесившего уши и воспринявшего рассказ риэлтора совершенно некритично, шериф и его люди усомнились в правдивости саги о подбрасывателе револьверов. История эта очень напоминала сказание о похищении, совершённом Барерре, с той лишь разницей, что на этот раз оружие не исчезало, а появилось. Ну, в самом деле, к риэлтору приходит неизвестный человек… его неосторожно оставляют одного в комнате… Неужели случай с Баррере его ничему не научил? Неужели мистер Кемпбелл до такой степени необучаем, что вторично наступает на те же грабли? Да и преступник, разгуливающий по столице страны с орудием убийства в кармане, выглядит совершенно недостоверно. Любой уголовник прекрасно понимает, что даже случайное задержание с пистолетом, из которого была застрелена молодая женщина, чревато путешествием на «горячий стул», ну неужели он решится на такую авантюру, о которой рассказал премудрый риэлтор?!

В общем, рассказ Герберта Кемпбелла о находке револьвера вызывал немалые сомнения в том, что всё действительно происходило так, как говорил риэлтор, но сие отнюдь не означало, что на этом пистолет следует отложить в сторону и забыть о его существовании. Напротив, после такого рассказа очень желательно было проверить, действительно ли в Мэри Бейкер стреляли из принесённого Кемпбеллом оружия. С этой целью уже в тот же день окружной прокурор Глоз направил письмо Уилмеру Содеру (Wilmer Souder), работнику федерального Бюро стандартов (Bureau of Standards, ныне это NIST — Национальный институт стандартов и технологий), выполнявшему криминалистические экспертизы, связанные с изучением следов на металлических поверхностях и оттисков на бумаге. Это был крупный для своего времени криминалист, и о нём следует сказать несколько слов, поскольку его роль в последующих событиях окажется очень велика.

В Бюро стандартов Содер стал работать в 1911 году, ещё даже не имея высшего образования. Через два года он уволился и уехал в Чикаго, чтобы прослушать в тамошнем университете курс физики. Чикагский университет в те годы являлся флагманом академической науки, деканом его физического факультета был Альберт Майкельсон — тот самый создатель уникального интерферометра, благодаря которому теория мирового эфира исчезла из повестки фундаментальной науки [Майкельсон получил за это в 1907 году Нобелевскую премию]. Содер прекрасно отучился в университете и в 1916 году получил докторскую степень, его научным руководителем был Роберт Милликан, который подобно Майкельсону тоже получил Нобелевскую премию по физике через несколько лет.

Став доктором физики, Уилмер Содер возвратился в Бюро стандартов и занялся разработкой материалов для стоматологии. Может показаться удивительным, но его имя в истории науки сохранилось именно благодаря этим работам, более того, одна из американских премий в области медицины названа в честь Содера.

Поскольку многие криминалистические исследования подобны работам в области метрологии и предполагают очень точные измерения на различных поверхностях, Уилмер заинтересовался криминалистикой, которой посвятил более 30 лет своей жизни. Правда, в отличие от многих прославленных учёных и специалистов в этой области, Содер избегал гласности и маскировал [насколько это было возможно] собственную причастность к резонансным расследованиям. Из его переписки известно, что он очень боялся покушений на себя и своих близких, хотя нам сейчас сложно судить, чем питались эти страхи — реальными угрозами или индивидуальными особенностями его психики.

Уилмер Содер в середине 1930-х годов.

Известно, что Уилмер проводил криминалистические исследования для многих тысяч заказчиков, в роли которых выступали обычно государственные структуры. Очень часто к Содеру обращались с целью осуществления проверочной экспертизы, то есть этот человек признавался за такого специалиста, который может проверять качество работы других специалистов подобного профиля. Уже в XXI столетии в архивах Бюро стандартов были найдены девять больших блокнотов [журналов] с собственноручными записями Содера о проведённых им криминалистических экспертизах. По их прочтении выяснилось, что Содер шифровал свои записи, изменяя фамилии и даты, явно опасаясь того, что коллеги по работе могут похитить или скопировать его материалы до того, как он надлежащим образом их оформит и отправит заказчику. Подобное шифрование заметно осложнило разбор и публикацию этих записей, и тут нам остаётся только сожалеть, поскольку Содер работал по многим сенсационным делам [в том числе и по делу о похищении ребёнка Линдберга[4]] и его технические записи представляют огромную ценность для ретроспективного анализа этих расследований.

Содер стал одним из пионеров в использовании удивительной новинки тех лет — сравнительного микроскопа Филипа Грейвелла (Philip O. Gravelle), изобретённого в 1925 году. Этот оптический прибор позволял одновременно рассматривать с большим увеличением два разных предмета, совмещая в одном изображении два оптических канала. Совмещение производилось посредством поворота или сдвига предметного столика, на котором находился один из рассматриваемых предметов. Грейвелл на протяжении ряда лет дорабатывал конструкцию микроскопа, добавляя различные функции [движение обоих предметных столиков, возможность фотографирования получаемого изображения и прочие]. К 1930 году сравнительный микроскоп стал замечательным инструментом, предоставившим экспертам-криминалистам уникальную возможность получать не только точные, но и наглядные результаты. Последнее было очень важно для выступления в суде.

Уилмер занимался не только баллистической экспертизой, но и почерковедческой, а также экспертизой документов. Именно в качестве эксперта-графолога он привлекался к изучению писем, полученных семьёй Линдберга от похитителей [таковых было более десятка, и существовали определённые сомнения в том, что их отправителем являлось одно лицо].

Уилмер Содер работает со сравнительным микроскопом.

Уже вечером 10 июня лейтенант Келли перевёз револьвер Кемпбелла и пули, убившие Мэри Бейкер, в город Гейтерсбург (Gaithersburg), где располагалось Бюро стандартов. Там он передал их Уилмеру Содеру, который на следующий день отстрелял из револьвера две пули, которые и сравнил с пулями, извлечёнными из тела жертвы. Вывод эксперта был однозначен — Мэри была убита из револьвера Кемпбелла.

Этот результат послужил причиной большого совещания в кабинете прокурора Глоза. То, что орудие убийства наконец-то попало в распоряжение следственной группы, следовало признать огромным успехом. Подчинённые прокурора-футболиста приложили немало сил для того, чтобы убедить болтливого начальника ни в коем случае не рассказывать о достигнутом прорыве журналистам. Поскольку бесконтрольное распространение этой информации могло погубить расследование, ведь Баррере, узнав о заключении Содера, мог покинуть не только страну, но и континент. Между тем идентификация орудия убийства сужала круг вероятных преступников до нескольких человек — таковыми могли быть Баррере, Кемпбелл и таинственный мужчина с бородавкой на носу, разумеется, если только он действительно существовал.

Глоз, должно быть, скрипел зубами от досады, но вынужден был согласиться с тем, что информацию о получении револьвера следует до поры до времени придержать. Это было первое важное решение, принятое в ходе заседания, но не последнее. Лейтенант Келли, также присутствовавший в кабинете прокурора, убедил всех в необходимости организации круглосуточного наблюдения за Гербертом Кемпбеллом. Автор должен признаться, что сакральный смысл этого решения совершенно непонятен. Что именно Келли хотел узнать посредством своей хитрой задумки, даже вообразить невозможно. Ну, в самом деле, преступник выбросил вещи жертвы ещё в день совершения преступления, орудие убийства в руки следственной группы уже попало, за прошедшие месяцы он уже с десяток раз постирал одежду и почистил обувь, а потому сложно понять, что именно должна была зафиксировать «наружка» и «прослушка» телефонной линии. То есть бонусы подобной слежки изначально представлялись призрачными, а вот разного рода негативные последствия следовало признать весьма и весьма вероятными. Расконспирация скрытого наблюдения грозила испортить отношения с Кемпбеллом, который мог отказаться от дальнейшего сотрудничества. Кроме того, длительное ведение скрытого наблюдения являлось серьёзным обременением для службы шерифа округа Арлингтон и полиции города Александрия, в котором проживал риэлтор.

Тем не менее идея обложить Кемпбелла плотным наблюдением в конечном итоге завладела умами членов следственной группы. И уже с вечера 11 июня Герберт Кемпбелл был взят под негласное сопровождение полицейскими в штатском, его домашняя телефонная линия поставлена на «прослушку», а все почтовые отправления [как личные, так и деловые] стали подвергаться перлюстрации.

Чтобы заставить Кемпбелла нервничать и тем самым допускать ошибки, было решено допросить его в агрессивной форме и прямо заявить о полной недостоверности его рассказа о некоем посетителе, подбросившем револьвер. Келли, считая, что в округе Арлингтон нет специалистов по сложным допросам, решил лично пообщаться с Гербертом.

Допрос состоялся на следующий день — 12 июня 1930 года в четверг. В самом его начале Герберту было заявлено, что история его выглядит фантастичной и недостоверной, а потому он попадает в число подозреваемых. Кемпбелла такое начало не смутило, он бодро заверил, что и сам вряд ли поверил бы такому рассказу, если бы услышал его от постороннего лица, но это чистая правда и ему нечего добавить к сказанному. Келли сообщил риэлтору о результате баллистической экспертизы, признавшей револьвер орудием убийства, и уточнил: понимает ли тот серьёзность своего положения? Если Кемпбелл каким-то образом причастен к убийству Мэри Бейкер, то сейчас подошло время сделать чистосердечное признание — этот шаг способен в будущем спасти ему жизнь. Герберт, не моргнув глазом, бодро ответил, что признаваться ему не в чем, поскольку с Мэри Бейкер он не знаком, никогда её не видел и уж точно её он не убивал.

Предложение признать вину и заключить сделку с правосудием выдвигалось в ходе допроса неоднократно, возможно четыре или даже пять раз. Кемпбелл всякий раз отвечал одинаково — признаваться ему не в чем, вины за собой он не знает.

Герберт Кемпбелл.

Тогда Келли решил зайти с другой стороны. Он предположил, что никто никогда револьвер Кемпбелла не воровал и обратно не подкидывал, просто тот сам передал кому-то оружие на время и получил его обратно… Могло ли такое произойти? Если да, то тогда никто Кемпбелла не обвинит в убийстве, хотя, конечно же, нарушение правил хранения личного оружия будет налицо, но тем не менее лучше получить такое обвинение, чем обвинение в убийстве 1-й степени. Риэлтор категорически отверг подобное развитие событий и заверил допрашивавших, что оружие никому не передавал и, соответственно, обратно не получал.

Долгий и мучительный для всех участников допрос закончился безрезультатно — Кемпбелл не отступил от первоначальной версии, и суровый тон лейтенанта Келли особого впечатления на него как будто бы не произвёл. В конце допроса Герберт осведомился, направят ли его в кутузку или отпустят домой. Узнав, что задерживать его никто не собирается, риэлтор раскланялся и ушёл, снисходительно улыбаясь. Эта улыбка вызвала глухое раздражение всех «законников», видевших Кемпбелла в ту минуту.

С этого времени следственная группа располагала аж даже тремя кандидатами на роль убийцы Мэри Бейкер, и каждый из них был хорош по-своему. Рядовой Гарольд Брюстер дал признательные показания и теперь дожидался решения своей судьбинушки на гауптвахте в Форт-Майер. Рассказ этого человека о преступлении изобиловал массой весьма правдоподобных деталей, хотя и не во всём был точен. Герман Баррере похитил перчатки Герберта Кембелла, которые затем были найдены вместе с вещами убитой женщины — от подобного факта отмахнуться было невозможно, а потому Баррере казался почти идеальным подозреваемым. Наконец, Кемпбелл, владелец похищенного или якобы похищенного Баррере револьвера, принёс прокурору этот самый револьвер, который и оказался орудием убийства. При этом Кемпбелл дал какое-то немыслимое объяснение появлению у него этого оружия. Неужели риэлтора можно исключить из числа подозреваемых лишь на основании этого поступка?

При этом внутри следственной группы не существовало единства относительно того, как надлежит вести работу далее. Надо ли арестовывать Кемпбелла сейчас? Если нет, то когда это лучше сделать? Выпускать ли на свободу Брюстера? Если да, то выдвигать ли обвинение в препятствовании правосудию или проигнорировать его лжесвидетельство как глупую шутку? Должны ли действия в отношении Кемпбелла и Брюстера каким-то образом синхронизироваться с арестом Баррере? Что делать, если Баррере вообще не будет найден? Вопросов, связанных с дальнейшим движением расследования было множество, и буквально у каждого занятого этим делом существовало собственное понимание оптимальной перспективы.

Самое, пожалуй, неприятное следствие этого внутреннего раздрая заключалось в том, что прокурор Глоз ввиду своего малого опыта не мог осмысленно выбрать оптимальную стратегию. Как это часто бывает с людьми колеблющимися и некомпетентными, он в конечном итоге склонился к той мысли, что лучшим действием в сложившейся обстановке окажется бездействие. Пусть всё остаётся так, как есть — Брюстер должен киснуть на гауптвахте, розыск Баррере надлежит продолжать, а Кемпбелл пусть пока погуляет. Вот поймаем Баррере и начнём думать, кого куда определять…

Это была лукавая и вряд ли правильная позиция хотя бы потому, что Баррере можно было искать годами и в конечном итоге не найти. А гауптвахта в Форт-Майер, вообще-то, не являлась тюрьмой, и человека нельзя было держать там сколько-нибудь долгое время даже по приговору суда. Остаётся добавить, что во второй половине июня 1930 года репортёры ничего не знали ни о появлении револьвера, явившегося орудием убийства, ни о баллистической экспертизе Уилмера Содера, ни о серьёзных подозрениях в отношении Кемпбелла. Пресса в те дни писала о двух хороших подозреваемых — Брюстере и Баррере — но при этом никто из журналистов толком не знал, почему признания первого ставятся под сомнение и на чём основана уверенность в виновности второго.

Всю вторую половину июня и начало июля в американских газетах тиражировались сообщения о выплате премии в 5 тыс.$ за содействие в поимке убийцы Мэри Бейкер. Также приводились описания Германа Баррере, однако никаких сообщений о местонахождении последнего не поступало. Работа следственной группы практически замерла, и прокурор Глоз стал испытывать дефицит тем для своих монологов перед репортёрами. Между тем футболист-прокурор должен был рапортовать об успехах, как иначе?!

Глоз собрал 3 июля следственную группу на очередное большое заседание, тематика которого исчерпывалась одним-единственным вопросом «что делать?» Идей было немного, и все они крутились преимущественно вокруг обострения ситуации, связанной с поведением Кемпбелла. Было решено на следующий день доставить его на допрос с целью детального установления alibi на 11 апреля. Следует иметь в виду, что 4 июля являлся национальным праздником, и Кемпбелл никак не мог ожидать того сюрприза, что приготовил ему Глоз с сотоварищи.

Вопрос о наличии alibi затрагивался во время допроса Кемпбелла 12 июня, и за прошедшие три недели ответы Герберта были проверены, разумеется, в той степени, в каковой можно было это сделать по прошествии более чем двух месяцев. Теперь было решено сосредоточиться на выявленных несоответствиях.

Кемпбелл оказался явно обескуражен появлением утром 4 июля на пороге собственного дома детективов службы шерифа и не смог скрыть своей досады. Ещё до отъезда из дома он уточнил, сможет ли провести сегодняшний вечер в кругу семьи, на что получил неопределённый ответ. Кемпбелл явно не понимал игру, затеянную «законниками», между тем цель её заключалась именно в том, чтобы вывести его из себя насколько это возможно и вынудить к каким-либо необдуманным заявлениям или поступкам.

Как несложно догадаться, вечер в кругу семьи Герберт провести не смог — допрос продлился более восьми часов. Риэлтор бессчётное число раз повторил свой рассказ о времяпрепровождении 11 апреля, и сказанное в целом соответствовало тому, что он утверждал во время предыдущего допроса. Имеет смысл привести основные пункты сказанного — это важно для правильного понимания последующего повествования. Итак, по словам Кемпбелла, 11 апреля он появился в своём агентстве в час пополудни и занимался решением рабочих вопросов до 16:30. За это время — то есть за три с половиной часа — он дважды ненадолго съездил в Вашингтон, каждая поездка заняла не более 20—25 минут. Свой офис Кемпбелл окончательно покинул в 16:30 и направился домой, ему необходимо было приготовить ужин, поскольку жена, работавшая в страховой компании, должна была появиться дома не ранее 17:15.

Итак, риэлтор некоторое время оставался дома один, пока около 18 часов не появились его сын и жена. Примерно в 19:30 он повёз сына на собрание отряда скаутов, который проходил в городе Вашингтоне в здании на пересечении 14-й стрит и Парк-роуд. Кстати, в этой части своего рассказа Кемпбелл здорово ошибся, поскольку допрашивавшие его детективы знали, что собрание это в 19:30 уже началось, а Кемпбеллы — отец и сын — прибыли до его начала. Но, разумеется, никто риэлтора поправлять не стал, ибо допущенную им ошибку можно было использовать против него же.

Оставив сына на собрании, Герберт вернулся к машине и отправился в аптеку, где купил упаковку лезвий для безопасной бритвы, после чего заехал в офис, чтобы оставить в своём кабинете кое-какие документы, взятые из дома. После этого он отправился домой, где и появился около 20 часов.

После изнурительного и безрезультативного на первый взгляд допроса Герберт Кемпбелл был отпущен домой, а следственная группа вернулась к блужданию меж трёх сосен, точнее, меж трёх подозреваемых. Казалось, эта возня уже не принесёт никакого видимого результата, но как это часто случается, удача улыбнулась «законникам» именно в ту минуту, когда на это уже никто не надеялся.

13 июля сотрудники федеральной Почтовой службы, ответственные за перлюстрацию почты, обратили внимание на конверт, отправленный по адресу, включённому в список особо контролируемых. Работники «чёрного кабинета» — особого подразделения почты, осуществлявшего квалифицированное вскрытие, копирование и последующее запечатывание почтовых отправлений — не знали, кто живёт по особо контролируемым адресам и за какие такие преступления их почта подвергается перлюстрации. Но они знали то ведомство, по инициативе которого тот или другой адрес попал в «чёрный» список. В данном случае таковым ведомством оказалась прокуратура округа Арлингтон, проводившая расследование убийства Мэри Бейкер.

По взятому на контроль адресу проживала двоюродная сестра Германа Баррере. Именно ей и была отправлена вложенная в конверт художественная открытка с видом Ниагарского водопада. Текст оказался самым невинным, его автор извещал о том, что у него всё в порядке, он обустраивается на новом месте и скоро сообщит адрес для переписки. Никаких символов, похожих на шифр, или тайнописи на открытке не было, как, впрочем, и на конверте. Открытка и конверт были сфотографированы, и уже вечером того же дня фотокопии лежали перед прокурором Глозом.

Не вызывало сомнений, что открытка отправлена Германом Баррере с целью сообщить о себе родственникам. Самое интересное заключалось в том, где именно конверт был опущен в почтовый ящик. В Монреале, в Канаде!

Там мастера малярных работ ещё не искали, но теперь поискать следовало. В тот же вечер на имя начальника полиции Монреаля инспектора Фуко (Foucault) была направлена телеграмма с просьбой оказать всемерное содействие по обнаружению гражданина США Германа Баррере, который с большой вероятностью проживает в пределах Монреаля. По фототелеграфу были переданы фотографии разыскиваемого.

Уже на следующий день Баррере был обнаружен в одной из гостиниц. С ним проживала некая Мэриан Джаретт (Marian Jarrett), которую мужчина называл своей невестой. Фуко не стал проводить задержание разыскиваемого, справедливо рассудив, что это следует сделать лишь в присутствии американских коллег. За Баррере было установлено скрытое наблюдение.

А прокурор Глоз, верный своей привычке трепаться с журналистами при появлении даже минимального повода, поспешил объявить 15 июля о том, что рядовой Гарольд Брюстер полностью очистился от подозрений и в ближайшее время будет возвращён в свою воинскую часть для дальнейшего прохождения службы. Синхронизация освобождения Брюстера с обнаружением Баррере представляется несомненной, хотя тогда об этом никто, разумеется, не догадывался.

Возвращение Брюстера на воинскую службу стало маленькой сенсацией, хотя, если говорить объективно, настоящие сенсации были только на подходе.

Первая полоса газеты «Washington times» от 15 июля 1930 года. Заголовок гласит: «Брюстер, освобождённый от подозрений по делу Бейкер, будет взят обратно в армию».

Для присутствия при задержании Баррере и его первого допроса в Монреаль отправилась представительная делегация во главе с прокурором Глозом и лейтенантом столичной полиции Эдвардом Келли. Оба джентльмена любили внимание прессы и боролись за благосклонность пишущей братии, а потому никто из них не мог отдать другому лавры разоблачителя убийцы.

После совещания с канадскими коллегами было решено осуществить арест Баррере вечером 17 апреля с таким расчётом, чтобы допрос его провести в ночное время. Также допросу подлежала и Мэриан Джаретт, поскольку она являлась «тёмной лошадкой» и её роль в истории убийства Мэри Бейкер представлялась совершенно непонятной.

Около 21 часа детективы полиции Монреаля с самим инспектором Фуко во главе вошли в номер Баррере и его подружки. Начальник полиции представился и сообщил о необходимости препроводить обитателей номера в тюрьму по запросу американских правоохранительных органов. На Германа и Мэриан надели наручники, после чего был проведён личный обыск и обыск вещей, главной целью которого являлся поиск оружия, а также опасного или подозрительного груза.

Герман Баррере оказался крайне озадачен происходящим. Он заявил, будто не подозревал о том, что объявлен в розыск на территории Соединённых Штатов, если бы только он знал это, то сам бы явился в полицию, дабы доказать свою невиновность. Фуко моментально воспользовался услышанным и сказал, что никуда являться не нужно, поскольку представители американской полиции и прокуратуры уже здесь. Вперёд немедленно выступил Глоз, предложивший Баррере согласиться на выезд в Соединённые Штаты, не дожидаясь слушаний в местном суде по экстрадиции.

Герману оставалось лишь кивнуть да пожать плечами, дескать, он готов вернуться на родину в любой момент. Что ж, это было хорошее начало!

Далее события переместились в штаб-квартиру монреальской полиции. В допросной комнате всё время присутствовали канадские детективы, которые ни во что не вмешивались, а лишь следили за порядком. Другими словами, канадцы хотели, чтобы допрос прошёл без каких-либо эксцессов вроде падений со стула или ударов головой о стену и все американские гости покинули Монреаль без ущерба для здоровья.

Слева: лейтенант Эдвард Келли. Справа: окружной прокурор Глоз.

Что же сказал арестованный на первом допросе? Герман Баррере категорически настаивал на том, что никогда Мэри Бейкер не видел, знакомства с ней не водил и на весь день 11 апреля у него есть alibi. Тот день он запомнил очень хорошо потому, что познакомился тогда с 17-летней девушкой Хелен Хардинг (Helen Harding), в обществе которой и двух её друзей съездил на пикник в лесной парк в штате Мэриленд.

Разумеется, Баррере были заданы вопросы о перчатках типа «краги» из свиной кожи, украденных из стола в домашнем кабинете Герберта Кемпбелла. Баррере задумался на несколько секунд и… признался в том, что действительно похитил «краги»… Вообще-то, он не вор, но именно в тот день и час бесы его попутали… Да, украл.

И когда прокурор Глоз задал свой самый коварный вопрос о появлении ворованных перчаток среди вещей убитой Мэри Бейкер, арестованный небрежно отмахнулся и заверил, что ничего подобного не было и быть не могло. Поскольку 11 апреля ворованные перчатки находились у него, Баррере, а продал он их числа 14 или 15 апреля, он знает покупателя и готов отвести детективов к нему. Покупатель подтвердит точность его слов.

Что же касается испанского револьвера, то подозреваемый безапелляционно заявил, что никакого оружия из кабинета Кемпбелла не похищал и даже в глаза оружия там не видел.

В общем, детективная история, которая вот-вот должна была получить логичное объяснение и завершиться триумфом правоохранительных органов, никакого внятного объяснения во время ночного допроса не получила. И до триумфа, судя по всему, было ещё очень далеко — об этом красноречиво свидетельствовало то спокойствие, с которым Баррере отнёсся к вопросам о ворованных перчатках. Он явно не понимал важности этой улики, и это непонимание лучше всего свидетельствовало о его непричастности к кровавой драме на Военной дороге. Настоящий убийца никогда бы не признался в том, что «краги» попадали в его руки, именно потому, что сознавал опасность этой улики.

В общем, признание Баррере факта хищения перчаток и одновременное утверждение о наличии alibi ситуацию не только не разъясняло, но, напротив, беспросветно запутывало. Конечно, все его слова нуждались в проверке, но в целом поведение подозреваемого выглядело очень естественным и убедительным.

Ну, а что же рассказала его невеста Мэриан Джаретт? Её американские детективы также допрашивали всю ночь напролёт, чем напугали, должно быть, до конца жизни. Женщину эту следовало бы пожалеть — в жизни её было мало радости, и к своим 27 годам выглядела она уже изрядно побитой судьбой. Муж её — строительный рабочий — погиб из-за несчастного случая на производстве. Мэриан проживала в Филадельфии, где и познакомилась месяцем ранее с Баррере. Последний произвёл на скромную продавщицу обувного магазина сильное впечатление как своей обворожительной улыбкой, так и почти новеньким «родстером». Герман предложил Мэриан руку и сердце, а заодно поездку в Канаду. И женщина не устояла. Любая женщина имеет право на счастье, не так ли?

Она сняла все деньги с банковского счёта — там было всего 250$, но для Мэриан и такая сумма была немалой! — и парочка отправилась в брачное путешествие. Так, во всяком случае, думала Джаретт! Герман, однако, не стал на машине пересекать границу — он продал «родстер» какому-то торговцу, и в Канаду они въехали поездом. Очень скоро суровая правда жизни заявила о себе, причём совсем не так, как этого хотела бы женщина. Парочка тратила деньги Мэриан, а сам жених почему-то не спешил демонстрировать былые щедрость, великодушие и внимание — все эти замечательные качества Германа почему-то остались по ту сторону границы. Разговоры о регистрации брака и неминуемой счастливой жизни тоже прекратились сами собой. В общем, к середине июля Мэриан Джаретт уже начала подозревать, что в её отношениях с Германом Баррере существует некий подвох, но в чём именно? Это была печальная повесть о несбывшейся мечте, выслушав которую хотелось обнять эту женщину и плакать, но… полицейские не сделали ни того, ни другого.

Они даже освобождать Мэриан Джаретт из-под ареста не стали, хотя более наручники на неё уже не надевали.

На следующий день парочку до поезда на Вашингтон сопровождала кавалькада из двух десятков автомобилей. Начальник полиции Фуко прибыл на вокзал, чтобы лично присутствовать при входе арестантов в вагон — этим символическим актом инспектор желал, по-видимому, продемонстрировать окончательное и безвозвратное удаление с территории Канады опасных американских преступников. А может быть, ни о чём глубоком и символическом он вовсе и не думал, а лишь намеревался немного покрасоваться перед толпой местных репортёров и случайных зевак. В конце концов, будет несправедливо, если всю славу реализации успешной оперативной комбинации присвоят американские выскочки Глоз и Келли, не так ли?!

По южную сторону американо-канадской границы кипели между тем нешуточные страсти. По общему мнению пишущей братии, жестокое убийство Мэри Бейкер следовало признать почти раскрытым, оставался лишь самый пустяк, а именно — добиться признания в содеянном Германа Баррере. Напомним, что о подозрениях в отношении Кемпбелла никто из репортёров не знал, последний считался важным свидетелем, но не более того.

Баррере и его спутники ещё не успели пересечь границу, а американские репортёры уже сумели разыскать Томаса Бейкера и рассказать ему о поимке убийцы дочери. Воодушевлённый отец, не сдержав переполнявших его эмоций, восторженно воскликнул: «Я рад, что этого человека поймали!» («I’m glad this man was caught!») О чём репортёры, разумеется, и рассказали читателям на следующее утро. Фраза прозвучала, конечно же, преждевременно, но реакцию отца можно было по-человечески понять.

Томас Бейкер беседует с репортёрами.

Намного более неуместной и потенциально вредной для проводимого расследования оказалась другая инициатива журналистов. Ещё до того, как поезд с арестантами прибыл на вокзал «Union Station» в Вашингтоне, пишущая братия сумела отыскать ту самую Хелен Хардинг (Helen Harding), с которой Герман Баррере провёл день и вечер 11 апреля. Как американские журналисты узнали имя, фамилию и место проживания девушки буквально через несколько часов после того, как они были названы в ходе допроса, проводившегося в Монреале, неизвестно. Нельзя исключать того, что эту информацию мастерам пера и творцам жёлтой прессы слил кто-то из руководителей следствия, но гадать сейчас об этом вряд ли имеет смысл. Важно то, что 19 июля репортёры сумели отыскать Хелен Хардинг. И не просто отыскать, но и обстоятельно побеседовать, разумеется, на возмездной основе. Оплата за интервью в те годы могла достигать и 300$, и даже 500$ — для эпохи «Великой депрессии» это были колоссальные деньги. Мы не знаем, сколько именно получила за свой рассказ 17-летняя школьница, но нам известно, что заплатили ей достаточно для исчерпывающего рассказа о знакомстве с Баррере и поездке в его обществе на пикник в Мэриленд.

Самое главное с точки зрения проводимого прокурором Глозом расследования заключалось в том, что Хелен не подтвердила alibi Баррере. По словам Хелен, она не могла провести 11 апреля в его обществе, поскольку познакомилась с ним лишь 12 числа! В тот день Герман явился к ним домой, чтобы предложить отцу Хелен свои услуги по ремонту. Он сразу же познакомился с девушкой и очень ей понравился. Судя по всему, Баррере был разбитным парнем, но и Хелен за словом в карман тоже не лезла. В общем, после того, как Герман закончил переговоры с отцом, он договорился с девушкой отправиться на следующий день на пикник. Поездка эта действительно состоялась, вместе с Хелен Хардинг в ней приняли участие её двоюродные брат и сестра, которые ехали на второй машине. Они всегда смогут подтвердить точность её слов о дате поездки — это было воскресенье 13 апреля. А познакомились Хелен Хардинг и Герман Баррере накануне, то есть 12 числа.

А чем занимался накануне обаятельный разговорчивый маляр и мастер ремонтных работ по фамилии Баррере, она не знает. И знать не может!

Хелен вывалила в уши репортёрам массу всевозможных деталей о поездке на пикник, о своих переговорах с родителями, которые не хотели её отпускать, но всё же отпустили, но эти бытовые зарисовки уже никого не интересовали. Самое главное заключалось в том, что Хардинг оставила Баррере без alibi.

Хелен Хардинг. Имя и фамилию этой 17-летней девушки репортёры услышали из уст болтливого прокурора Глоза и отыскали ценную свидетельницу быстрее полицейских. По этой причине простые американцы узнали о содержании её воспоминаний ещё до того, как девушка была доставлена на допрос.

И когда в 14:20 19 апреля монреальский поезд остановился у перрона столичного вокзала «Union Station», прибывших встречала огромная толпа репортёров, в которой каждый знал то, чего ещё не знали ни прокурор Глоз, ни лейтенант Келли — Баррере насчёт своего alibi лжёт! Комичная ситуация, согласитесь, те должностные лица, что должны держать в руках все нити расследования, узнают о показаниях важнейшего свидетеля последними…

Казалось, хорошего исхода для Германа Баррере нет и уже не будет. Однако сам мастер валика и кисти как будто бы не очень-то и расстроился. Узнав о том, что Хелен Хардинг не подтверждает его рассказ о знакомстве 11 апреля, Баррере немного подумал, почесал колтун в голове и… да, вспомнил!… теперь-то он вспомнил всё точно и немного видоизменил первоначальные показания. Он заявил, что в действительности встречался с незамужней девицей, которая, безусловно, подтвердит точность его слов, но очень желательно, чтобы её имя и фамилия в прессу не просочились. Ведь он — Баррере — джентльмен и заботится о репутации тех девиц и женщин, с которыми уединяется для интимной близости!

Звали интимную подругу Эдит Хейнер (Edith Heiner). В течение нескольких часов она была разыскана и во всём подтвердила слова Баррере — они встретились около 18 часов 11 апреля и направились в дом №200 по Восточной Кэпитал-стрит. Владельцы этого дома сдавали комнаты с почасовой оплатой — это был маленький, чистенький, уютный домашний притон, который держал некий Харрисон Смит (Harrison Smith) с женой. Там Хейнер и Баррере пробыли несколько часов, после чего перебрались в меблированные комнаты в доме №2100 по улице P-Нордвест. Там было не так уютно, как в доме Харрисона Смита, но зато дешевле. Хейнер и Баррере провели ночь на 12 апреля вместе и на том расстались. Никаких серьёзных планов на будущее никто из них не строил, так что…

В общем, Эдит Хейнер обеспечила Герману Баррере alibi, а супруги Смит подтвердили точность её воспоминаний. Таким образом становилось очевидным, что маляр никак не мог убить Мэри Бейкер.

Однако это было ещё не всё!

Выдвинул Баррере в ходе допроса и кое-какие интересные инициативы, видимо, поездка из Монреаля в Вашингтон настроила его на деловой лад. Мастер косметического ремонта предложил прокурору Глозу устроить опознание тех перчаток типа «краги», которые он — Баррере — украл у Кемпбелла. То есть пусть люди шерифа привезут с десяток или дюжину разных моделей перчаток, а он укажет те, что лежали в столе риэлтора. А чтобы прокурор поверил в искренность Баррере, тот назовёт имя человека, которому продал перчатки, и этот человек тоже пусть опознает нужную модель. Более того, если прокурор всё равно не поверит Баррере и скупщику краденого, то пусть полиция отыщет продавца, продавшего перчатки Кемпбеллу, и пусть продавец опознает свой товар.

Каково?

В этом месте нельзя не отметить того очевидного факта, что розыск продавца перчаток и проверка с его участием заявления Кемпбелла о краже лежала, вообще-то, на поверхности. И то, что эту мысль подкинул прокурору и начальнику Отдела расследования убийств какой-то там маляр, заставляет усомниться в компетентности как Глоза, так и Келли. Перчатки «краги» являлись важнейшей уликой, пристёгивавшей Баррере к убийству Мэри Бейкер, но достоверность или, если угодно, надёжность этой улики определялась лишь словами Герберта Кемпбелла. Фактически он предлагал поверить ему на слово, мол де, лежали эти самые перчатки в его столе, а потом пропали… Баррере украл, ну кто же ещё!

А действительно ли в столе Кемпбелла лежали именно эти перчатки? Или хотя бы такие? Следствие обязано было озаботиться проверкой утверждений свидетеля, ведь показания риэлтора отправляли Баррере на электрический стул. По крайней мере, потенциально.

Причём про особые приметы перчаток — имеются в виду потёртости кожи на больших и указательных пальцах — Кемпбелл заявил лишь после того, как увидел «краги» на столе прокурора. Между тем процедура опознания, если только таковое проводится сообразно требованиям уголовно-процессуального кодекса и здравого смысла, предполагает перечисление особых признаков опознаваемого объекта до начала процедуры. А после окончания должно следовать перечисление признаков, по которым предмет [или человек] был опознан, разумеется, в том случае, если опознание оказалось успешным.

Именно по этой причине, как только Герберт Кемпбелл в начале мая опознал или якобы опознал украденные «краги» среди вещей, найденных в дренажном колодце на Арлингтонской экспериментальной ферме, прокурор Глоз должен был озаботиться подкреплением этого опознания. А для этого следовало отыскать продавца перчаток. То, что глава расследования этого не сделал, свидетельствует о его глубочайшей некомпетентности. Этот человек вообще ничего не смыслил ни в психологии свидетельских показаний, ни в принятых в Соединённых Штатах процессуальных нормах. Ему бы в футбол играть, а не убийства расследовать! Сто крат был прав Иван Андреевич Крылов, написавший бессмертные строки на все времена: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, А сапоги тачать пирожник (…)». Впрочем, о творчестве великого русского поэта-басенника окружной прокурор тоже не имел ни малейшего понятия.

Герман Баррере возвратился в Вашингтон под вспышки десятков фотокамер. Если не знать, кто он такой, можно было подумать, что на американскую землю ступила нога выдающегося спортсмена или популярнейшего певца. Слева направо: лейтенант Келли, Герман Баррере, его невеста Джаретт, прокурор Глоз.

Уилльям Глоз сделал всё, о чём просил Герман Баррере. В течение 20 июля «краги», найденные Джонстоном 18 апреля в дренажном колодце на территории Арлингтонской экспериментальной фермы, были последовательно предъявлены самому Герману Баррере, скупщику краденого, купившему их и него, и продавцу магазина мужских аксессуаров, продавшему перчатки Кемпбеллу. Никто из упомянутых трёх человек «краги» не опознал…

А ведь сам Кемпбелл их опознал! И даже без колебаний…

Прокурор Глоз, совершенно неспособный управлять фонтаном собственного красноречия, объявил в тот же день журналистам, что подозрения с мистера Баррере практически сняты и тот будет освобождён в ближайшее время. Можно понять смятение пишущей братии — вплоть до этого дня Герман Баррере считался почти что разоблачённым убийцей Мэри Бейкер, чьё alibi буквально 48 часов тому назад опровергла Хелен Хардинг, и… и… что же теперь?!

Кто же убил Мэри Бейкер?!

Тут надо отдать должное прокурору Глозу. Подчинённые, по-видимому, сумели объяснить шефу важность молчания, и тот смолчал. В том смысле, что не назвал фамилию главного подозреваемого. Точнее, очередного главного подозреваемого…

Вся вторая половина дня 20 июля прошла в подготовке к намеченному на следующий день допросу Герберта Кемпбелла. Одновременно с этим осуществлялась детальнейшая проверка всех перемещений и контактов Баррере 10, 11 и 12 апреля для того, чтобы полностью и бесповоротно исключить Германа из числа подозреваемых и не попасть в будущем в глупое положение. Помимо поименованных выше лиц, сотрудники службы шерифа отыскали по меньшей мере ещё шесть человек, не только разговаривавших с Баррере в эти дни, но даже ходивших с ним смотреть боксёрский поединок, проводившийся вечером 12 апреля в Форт-Майер.

Мы не знаем, понимал ли Кемпбелл, насколько серьёзные тучи сгущались в те часы над его головой. Скорее всего, нет, поскольку никаких информационных «утечек» в прессу 20 июля не произошло, и подавляющее большинство обывателей, как и журналистов, пребывало в твёрдой уверенности, что прокурор Глоз вот-вот добьётся от Баррере признания вины и расследование на этом будет фактически закончено.

Но когда немногим ранее полудня 21 июля детективы повезли Герберта Кемпбелла на допрос, тот должен был насторожиться. То, что последовало далее, Герберта по-настоящему напугало. Прокурор Глоз, шериф Филдс и полдюжины детективов службы шерифа и полиции Вашингтона, сменяя друг друга, требовали от Кемпбелла признания вины и полного сотрудничества со следствием. Они убеждали его в том, что попытка риэлтора свалить вину за убийство на Германа Баррере лишает Кемпбелла даже шанса на снисхождение в суде. Как только ему официально будет выдвинуто обвинение в убийстве — то всё! — дорога перед ним окажется только в одну сторону — на «горячий» стул.

Во время допроса было устроено повторное опознание «краг», найденных в колодце на территории экспериментальной фермы. При этом перчатки были выложены на столе в ряду других перчаток схожего фасона, в том числе и точно такими, какие в действительности были проданы Кемпбеллу. Риэлтор как будто бы что-то заподозрил, его опознание на этот раз не было таким уверенным, как в конце апреля. После того, как он вторично указал на «краги», обнаруженные среди вещей Мэри Бейкер, шериф Филдс сообщил ему правильный ответ и добавил, что истинная модель известна от продавца магазина, в котором Кемпбелл приобрёл перчатки.

Это был сильный и хорошо продуманный удар! Кемпбелл перенёс его стоически, не продемонстрировав паники или растерянности. Он лишь сказал, что действительно был не очень уверен в опознании и, вообще-то, готов его отозвать. Такое поведение выглядело очень нехорошо…

Дальше стало интереснее. Когда в ходе допроса был затронут вопрос о времяпрепровождении Кемпбелла 11 апреля, риэлтор сделал в высшей степени неожиданное и важное уточнение. Он заявил, что во второй половине дня с клиенткой своего агентства Гвендолин Парсонс (Gwendolyn Parsons) совершил поездку в район Арлингтонского мемориального кладбища. Остановив автомобиль на Военной дороге, они провели в салоне некоторое время, после чего покинула машину и… отправились гулять по кладбищу. После прогулки парочка вернулась к автомашине и примерно в 16:30 уехала в Александрию, город, расположенный южнее Арлингтона.

Поскольку рассказ риэлтора о прогулке по кладбищу с потенциальным покупателем недвижимости может озадачить российского читателя, необходимо сделать небольшое пояснение, связанное с особенностями географии округа Арлингтон. Округ этот расположен на правом берегу реки Потомак, а столица страны город Вашингтон — на левом. Правый берег довольно крутой, его можно уподобить огромному амфитеатру, спускающемуся к воде, перепад высот превышает 50 метров на удалении 2 км от реки. По этой причине от Арлингтона в сторону столицы открывается прекрасный вид. Арлингтонское мемориальное кладбище, как и экспериментальная ферма, были разбиты на территории большого поместья главкома армии Конфедерации Роберта Ли, которое было конфисковано после окончания Гражданской войны 1861—1865 годов. Поместье это было очень дорогим не только из-за своей площади и близости к столице, но и благодаря отличному виду, который открывался на столицу.

Поэтому в том, что Кемпбелл в солнечный день привёз потенциального клиента на Военную дорогу и стал расхваливать местные красоты, ничего необычного или дикого не было. Загвоздка заключалась в тех деталях, которые поспешил уточнить риэлтор. По его словам, он припарковал автомашину неподалёку от ворот Шеридана, если точнее, то к северу от них, буквально возле той самой водопропускной трубы, где менее чем через сутки будет найден труп Мэри Бейкер. Кроме того, ранее Кемпбелл никогда не упоминал о встрече с Гвендолин Парсонс — эти имя и фамилия вообще не звучали из его уст. И вот теперь…

Гвендолин Парсонс.

Сделанное Кемпбеллом уточнение выглядело до некоторой степени комично, поскольку в действительности оно не обеспечивало его alibi. Риэлтор утверждал, будто оставался в обществе Гвендолин Парсонс до 16:30, но Мэри Бейкер находилась на рабочем месте до 17 часов. Как прогулка Кемпбелла по кладбищу в обществе молодой женщины доказывала его неучастие в убийстве другой женщины, произошедшем спустя более двух часов? Никак…

Допрос продлился более 12 часов. Около полуночи в открытое окно прокурорского кабинета влетела летучая мышь, потерявшая, по-видимому, ориентацию в пространстве. Кемпбелл, напуганный появлением летающей твари, соскочил со стула и, присев на корточки, прижался к столу Глоза. Его неподдельный испуг выглядел до некоторой степени комично, однако сам инцидент рождал неприятные ассоциации с широко известной народной приметой [у многих народов мира существует поверье, что птица, влетевшая в окно, символизирует скорую смерть кого-то из находящихся в помещении людей либо близкого им человека].

По общей тональности задаваемых вопросов риэлтор не мог не понимать, что ответы он даёт плохие, ему не верят и отношение к нему [прежде очень хорошее] радикально изменилось. Кемпбелл ждал ареста и примерно в час пополуночи решил обострить ситуацию, заявив, что очень устал и просит принести ему сигареты, а если сигарет не получит, то на вопросы отвечать отказывается. Ультиматум этот, впрочем, не вызвал ни малейшего раздражения, и прокурор Глоз милостиво отпустил его домой. Поспать, набраться сил, привести в порядок головушку… Демонстративная снисходительность и соучастие являлись элементом полицейской игры, всем членам следственной группы уже было ясно, что арест риэлтора неминуем, но сам риэлтор должен был понять это последним.

Вряд ли такую игру можно назвать тонкой, и мы можем лишь гадать, удалось ли прокурору Глозу и его помощникам усыпить бдительность Герберта Кемпбелла.

Для настоящего повествования имеет значение лишь то, что в 10 часов утра следующего дня, то есть 22 июля 1930 года, прокурор вошёл в кабинет дежурного судьи Хью МакКэффри (Hugh McCaffrey) и положил перед ним мотивировочную часть ордера на арест Кемпбелла. МакКэффри уже знал, кто к нему придёт и чем именно обоснует необходимость получения ордера, а потому он подписал необходимый документ без проволочек. Уже в 10:10 подписанный ордер был передан шерифу Филдсу, который пожелал лично арестовать убийцу Мэри Бейкер.

Арест был превращён в настоящее шоу с широчайшим привлечением прессы — на этом, кстати, настоял прокурор Глоз, который даже в самом кошмарном сновидении не мог себе представить, чтобы самое сенсационное в его карьере расследование завершилось тихим арестом. Пока шериф с группой помощников ехал в дому Кемпбелла, прокурор сделал пару-тройку коротких звонков, и к дому Кемпбелла помчались репортёры из Вашингтона, Ричмонда, Балтимора и даже Нью-Йорка. Да-да, из Нью-Йорка тоже выехали не менее трёх репортёров и трёх фотокорреспондентов, поскольку там тоже узнали, что сенсационное расследование близится к концу и в ближайшие часы имя убийцы Мэри Бейкер будет названо.

Примерно в 10:30 шериф вошёл в дом Герберта Кемпбелла, а когда вывел арестованного хозяина обратно через 25 минут, то увидел на лужайке несколько десятков репортёров, которые приехали на это место, дабы зафиксировать происходившее для истории. Тогда было сделано несколько фотографий только что арестованного Герберта Кемпбелла и конвоировавшего его шерифа Филдса. Так что след в истории остался.

Тот, кто попытается самостоятельно покопаться в старых американских газетах и почитать репортажи об аресте Кемпбелла, наверняка прочтёт о мужественном шерифе, лично защёлкнувшем наручники на запястьях коварного убийцы. Но сразу внесём ясность в эту маленькую деталь — шериф не надевал наручники на запястья Кемпбелла — тот вышел со свободными руками, более того, в одной из них он держал пиджак, который не стал надевать ввиду летней жары.

Что хорошо можно видеть на представленной фотографии.

Шериф Филдс (он позади) выводит Герберта Кемпбелла из его дома после ареста утром 22 июля. Американцы любят из всего устраивать шоу и самопиар, а потому арест риэлтора не стал исключением. К моменту выхода Кемпбелла из дверей собственного дома на газоне уже стояла толпа из трёх десятков репортёров, с нетерпением ожидавших сенсационных новостей. И дождавшихся… А после отъезда владельца дома в тюрьму толпа зевак перевалила за сотню, и стояла она перед домом почти неделю.

Арест прошёл спокойно, цивилизованно, можно даже сказать, буднично — без перестрелок, рукопашных схваток и прыжков в окна. Но кажущаяся рутинность произошедшего не отменяет того факта, что заключение Герберта Кемпбелла под стражу стало настоящим шоком для всех знавших этого человека. Жена и прочие близкие родственники, разумеется, знали, что Герберта несколько раз вызывали на допрос в офис прокурора и что допросы эти были продолжительны и даже изматывающи, но никто даже вообразить не мог, что всё настолько плохо.

Перед домом Кемпбелла осталась стоять толпа примерно из 30 репортёров, которая в последующие часы и дни непрерывно росла. В неё вливались как рядовые обыватели, так и журналисты, приезжавшие из других регионов, через двое суток число мужчин и женщин, нёсших круглосуточную вахту, достигло 120 человек. Происходившее до некоторой степени напоминало массовое стояние перед домом в Лайон-Парк, в котором Мэри Бейкер проживала вместе с подругами.

Все люди, входившие и выходившие из дома Кемпбелла, так или иначе взаимодействовали с этой огромной толпой (а 120 человек — это действительно много!). Кто-то пробегал мимо этих людей, отделываясь односложными и бессодержательными фразами, ну, а кто-то вполне осмысленно и целенаправленно начинал общаться, в результате чего получались импровизированные пресс-конференции.

Во время такой импровизированной пресс-конференции 22 июля Рут Каллахан Кемпбелл (Ruth Callahan Campbell), жена арестованного риэлтора, взялась эмоционально доказывать журналистам, что её муж никак не мог убивать Мэри Бейкер 11 апреля, поскольку в тот день всё время оставался с ней на связи, а вечером возил сына на сбор скаутского отряда. Развивая свою мысль, миссис Кемпбелл сообщила репортёрам, что шериф Филдс во время ареста мужа сообщил ей, разумеется, доверительно, будто не верит в виновность Герберта и прямо скажет об этом во время слушаний Большого жюри. В этом месте всем читателям Ракитина и любителям криминальных головоломок можно предложить небольшой тест на сообразительность и подумать над тем, заявил ли шериф об этом в действительности. Всем, кто затруднился с правильным ответом, сразу сообщим этот самый правильный ответ — нет, шериф Большому жюри ничего о собственном неверии в вину арестованного не сказал. Ну, в самом деле, каким идиотом в глазах окружающих он бы выглядел, если бы признался в аресте человека, которого считал невиновным?!

Но эмоциональные и, кстати, очень харизматичные выступления перед журналистами не ограничились монологами одной только миссис Кемпбелл. Перед толпой добровольных, но не всегда доброжелательно настроенных слушателей выступил и Кемпбелл-младший. Строго говоря, сын риэлтора не являлся его родным сыном, он даже носил другую фамилию, но отношения Герберта Кемпбелла и пасынка Эдвина Каллахана (Edwin Callahan), судя по известной сейчас информации, были очень тёплыми и доверительными. Эдвин всегда и во всём поддерживал отца и говорил о Кэмпбелле именно как об отце, а не отчиме. Многие репортёры даже не сразу узнали об отсутствии кровного родства между отцом и сыном. Каллахан горячо заверил всех находившихся перед домом людей в том, что отец действительно возил его на собрание скаутского отряда, где его видели как подростки-скауты, так и преподаватель, который пожимал отцу руку. И все эти люди подтвердят точность его слов, что гарантированно докажет невозможность присутствия Герберта Кемпбелла в то же самое время на Военной дороге и его расправы над Мэри Бейкер.

Эдвин Каллахан. Фотография сделана в октябре 1930 года.

Также с репортёрами пообщался и Фрэнк Кемпбелл, старший брат арестованного. Фрэнк был на 8 лет старше Герберта, ему шёл 46-й год, работал он патентным поверенным и, насколько можно судить, сей джентльмен являлся человеком рассудительным и осторожным. Он не пытался убедить незнакомых ему людей в невиновности брата, но понимал, по-видимому, что полностью игнорировать эту публику не следует, поскольку благожелательное общественное мнение потенциально может очень помочь.

Фрэнк несколько раз очень аккуратно называл Герберта «не очень умным», не расшифровывая свою мысль. Он говорил, что не знает, каким боком младший брат умудрился попасть в «дело Мэри Бейкер», но не удивится, если окажется, что Герберт сделался жертвой собственного неблагоразумия. Также Фрэнк 22 июля заявил, что надеется привлечь к защите брата адвоката Чарльза Генри Смита (Charles Henry Smith), проживавшего в городе Александрия на территории округа Арлингтон. Этот юрист был хорошо известен в Вирджинии — в 1921 году он, будучи активным членом Демократической партии, выиграл выборы в парламент штата, обойдя конкурента более чем на тысячу голосов, что по меркам того времени для подобных выборов считалось большим отрывом.

Фрэнк Кемпбелл действительно провёл 22 и 23 июля переговоры с Чарльзом Смитом, и последний согласился принять на себя защиту арестованного риэлтора.

Ну, а что же сам виновник этого переполоха? Герберт Кемпбелл, наконец-то, понял, что дело складывается скверно и он всерьёз рискует жизнью. Попав в окружную тюрьму, он сообщил шерифу, что хотел бы сделать заявление.

Разумеется, в этом ему никто не отказал, более того, прокурор Глоз даже явился в здание тюрьмы, чтобы лично выслушать признание в совершении преступления. Однако, как без труда догадается всякий проницательный читатель, никакого признания не последовало! Риэлтор объявил, что обманул правоохранительные органы, заявив об исчезновении и последующем подбрасывании пистолета — на самом деле револьвер никогда не покидал пределы его дома. Он также обманул лейтенанта Келли, сообщив тому, будто опознал перчатки «краги» — в действительности он понял, что видит перед собой другие перчатки, но… Но поступил так умышленно, пребывая в крайнем раздражении от бездеятельности правоохранительных органов, не предпринявших никаких усилий по обвинению Баррере в хищении, совершённом в его, Кемпбелла, доме! Это равнодушие полиции побудило Герберта сделать заявление, не соответствовавшее истине, и он на протяжении последующих месяцев не без злорадного удовольствия наблюдал за тем, как служба шерифа и столичная полиция ищут человека, который однажды уже побывал в их руках (напомним, Баррере был задержан по обвинению, не связанному с хищением перчаток у Кемпбелла, и освобождён 25 апреля).

В конце своего лаконичного, но весьма эмоционального заявления Герберт Кемпбелл сообщил окружавшим его детективам и работникам прокуратуры, что признаёт свою вину в попытке манипулирования правосудием и готов за это понести наказание. Однако в своё оправдание он может сказать то, что в действительности не желал осуждения Баррере, и если бы только встал вопрос о привлечении последнего к суду по обвинению в убийстве Мэри Бейкер, то он — Герберт Кемпбелл — непременно заявил бы о его невиновности. И сделал бы соответствующее разъяснение! Что же касается его возможной причастности к «делу Мэри Бейкер», он заявляет, что не убивал эту женщину и никогда не был с ней знаком. После чего арестованный заверил, что не скажет более ни слова, пока ему не будет предоставлена встреча с адвокатом.

Слева: Рут Каллахан Кемпбелл, жена арестованного, запечатлённая фотографом в тот самый момент, когда она пробегала мимо толпы зевак к автомашине. В центре: Фрэнк Кемпбелл, старший брат арестованного Герберта. Справа: Чарльз Смит, адвокат, принявший на себя защиту Герберта Кемпбелла.

Так в самом общем виде выглядела ситуация к последней неделе июля 1930 года.

После ареста Герберта Кемпбелла сторона обвинения стала действовать в двух направлениях. Первое оказалось связано с переносом судебного процесса над Кемпбеллом из округа Арлингтон в федеральный округ Колумбия, на землях которого находится город Вашингтон. Подобный шаг позволял полностью исключить вероятность попадания в число присяжных заседателей людей, тайно симпатизировавших подсудимому. Герберт был хорошо знаком жителям Арлингтона (как города, так и одноимённого округа) и имел репутацию в высшей степени похвальную — участник Мировой войны, хороший семьянин, честный бизнесмен, оказавший помощь большому числу сограждан… Сторона обвинения была заинтересована в том, чтобы оторвать его, подобно древнегреческому Антею, от родной почвы и провести судебный процесс там, где никто или почти никто Кемпбелла знать не мог.

Это был очень разумный ход, формально подкреплённый к тому же неплохими юридическими основаниями. Убитая Мэри Бейкер являлась служащей федерального ведомства, и с большой вероятностью преступление было совершено на территории округа Колумбия, находившегося в федеральной юрисдикции. Тут, конечно же, сторона обвинения несколько «провисала», поскольку точное место начала преступления в последней декаде июля оставалось неизвестно, но такого рода детали поддавались до некоторой степени корректировке. Поскольку прокурор Глоз хотел получить «пять минут славы» и рассчитывал укрепить собственную репутацию участием в сенсационном деле, ему надлежало провести слушания в Большом жюри. Там бы он произнёс выдающуюся речь, которую затем растиражировали бы газетчики, и после вынесения желаемого обвинительного вердикта прокурор мог бы умыть руки, предоставив дальнейшую работу федеральным властям.

План был хорош, и уже в последних числах июля Лео Ровер (Leo A. Rover), Генеральный прокурор штата Вирджиния, вступил в переговоры с федеральным Департаментом юстиции о практической реализации этого замысла.

Другим важным направлением работы следственной группы стала проверка утверждений Герберта Кемпбелла, разумеется, с целью их опровержения. Помимо усилий оперативников, призванных обосновать отсутствие у обвиняемого alibi, большой интерес представляла также работа экспертов. Выше было сказано о том, что баллистическую экспертизу револьвера Кемпбелла провёл Уилмер Содер, доктор физики из Бюро стандартов, однако прокурор Глоз, судя по всему, руководствовался принципом «больше экспертиз хороших и разных», а потому, он поручил проработать вопрос о проведении дополнительных исследований револьвера «Еibar». В самом деле, если этот пистолет является важнейшей уликой, то давайте проведём повторную экспертизу и ещё раз докажем всем сомневающимся правоту обвинения!

Узнав, что в столичной полиции работает большой специалист по стрелковому оружию лейтенант Джон Фоулер (John Fowler), окружной прокурор связался с ним и выяснил, что тот готов провести сравнительную экспертизу пуль, выпущенных из револьвера Кемпбелла, с пулями, извлечёнными из тела Мэри Бейкер. Фоулер заверил Глоза в том, что ему хорошо знакомы самые современные методики изучения следов, оставляемых на пулях и гильзах, и он имеет практический навык работы со сравнительным микроскопом.

Одна из первых моделей сравнительного микроскопа.

Всё это прозвучало вполне убедительно, и уже 24 июля прокурор через лейтенанта Келли передал Фоулеру револьвер Кемпбелла и две из трёх пуль, извлечённых из тела Мэри Бейкер. (Напомним, что только две пули были пригодны для экспертного исследования, третья оказалась сильно деформирована, и след нарезов на её боковой поверхности не мог быть восстановлен). Через день лейтенант Келли вернул прокурору улики (то есть револьвер и пули), а вместе с ними передал и акт экспертизы, подписанный Фоулером. В нём констатировалась идентичность следов нарезов на эталонных и проверяемых пулях, что могло означать лишь одно — представленные к сравнению пули и отстрелянные перед началом экспертизы были выпущены из одного оружия.

То, что капитан полиции Фоулер полностью подтвердил вывод Уилмера Содера, явилось для обвинения очень хорошей новостью, но прокурор Глоз этим не удовлетворился. Он вознамерился провести ещё одну баллистическую экспертизу для того, чтобы… да кто ж его знает, для чего именно! По-видимому, прокурор исходил из того, что три экспертизы всегда лучше двух, и бюджет возглавляемого им подразделения вынесет однократную выплату в 350$.

Кроме того, упоминание о трёх экспертизах, давших одинаковые заключения, должно производить на любого слушателя подавляющее и деморализующее впечатление, а значит, пусть экспертиз будет три!

Роль третьего и важнейшего эксперта прокурор Глоз решил предоставить Кельвину Хукеру Годдарду, человеку уже широко известному к тому времени в США. По своему первоначальному академическому образованию тот являлся кардиологом, но в 1916 году в возрасте 25 лет Годдард попал на воинскую службу и там неожиданно для себя понял, что ручное огнестрельное оружие ему интереснее, нежели анатомия. В составе американского экспедиционного корпуса он попал сначала во Францию, а затем, после окончания военных действий, попутешествовал по европейским странам. В частности, он побывал в Бельгии, Германии, Польше, везде посещая заводы, выпускавшие огнестрельное оружие.

По возвращении в США в 1920 году и демобилизации в звании майора медицинской службы Годдард устроился работать в ту же самую больницу, из которой ушёл в 1916 году. Однако через несколько лет он, уже будучи в должности заместителя директора больницы, окончательно уверился в том, что занимается не своим делом и истинное его призвание — криминалистика. В 1924 году Годдард познакомился с Альбертом Хэмилтоном (Albert H. Hamilton), 65-летним экспертом-криминалистом, широко известным в Соединённых Штатах, и благодаря его протекции начал самостоятельную карьеру эксперта по вопросам криминалистики. Из больницы он, как нетрудно догадаться, ушёл, и к врачебной деятельности более не возвратился.

Полковник Кельвин Годдард.

Вскоре пути Годдарда и Хэмилтона разошлись, что не помешало первому весьма успешно строить свою карьеру. Кельвин специализировался на баллистической экспертизе, используя в своей работе сравнительный микроскоп, который, вообще-то, изобрёл в 1925 году вовсе не он, но он его значительно доработал и превратил в по-настоящему удобный и прикладной инструмент. Большую славу в масштабах всей страны принесло Годдарду участие в расследовании обстоятельств массового убийства, произошедшего 14 февраля 1929 года и известного под названием «Бойня в день Святого Валентина». Обстоятельства этого трагического инцидента, жертвами которого стали семь человек, были таковы, что бросали тень подозрения на чикагскую полицию.

В декабре того же 1929 года баллистическая экспертиза, проведённая Кельвином Годдардом, однозначно связала пули, извлечённые из тел жертв «Бойни в ведь Святого Валентина», с двумя автоматами «томпсон», найденными в квартире одного из чикагских гангстеров. Успешное раскрытие дела, казавшегося совершенно бесперспективным, произвело сильное впечатление как на обывателей, так и «законников». Годдард получил финансирование на реализацию собственного ide-fix — криминалистического центра, способного работать со следами и уликами всех типов. При Северо-Западном университете в Чикаго на Лэйк-Шор-драйв (Lake Shore drive) был возведён специализированный комплекс — первый в мире — в котором находились разнообразные лаборатории — токсикологическая, трасологическая, баллистическая, оптическая (для исследования документов).

К середине 1930 года Кельвин Годдард имел безупречную репутацию и пользовался большим авторитетом. В прессе его уважительно именовали «полковником», но это обращение свидетельствовало об уважении, а не обозначало воинское звание (воинскую службу, напомним, Годдард оставил в звании майора). В первой половине XX столетия в американском этикете существовала трактовка слова «полковник» вне связи с воинской службой. В этом месте можно привести весьма подходящий пример, который можно видеть в моём очерке «Персональная бактериологическая война доктора Хайда»[5], посвящённом криминальной драме, разыгравшейся в городе Канзас-сити в 1909 году. В этом очерке фигурируют два полковника — Хантон и Своуп — один из которых служил некогда в армии, а второй всю свою жизнь числился «штафиркой» (штатским) и даже пистолета в руках не держал. Но зато являлся миллионером и крупнейшим владельцем недвижимости в Канзас-сити и оттого уважительно именовался «полковником». Такая вот она, Америка!

Вернёмся, впрочем, к Кельвину Годдарду. Прокурор Глоз, крепко обдумав сложившуюся ситуацию, надумал обеспечить обвинение третьей по счёту баллистической экспертизой. И поручить её решил Годдарду.

Тот не отказался от заманчивого предложения, поскольку к концу июля «дело Мэри Бейкер» обсуждала уже вся страна и участие в нём сулило Годдарду не только лёгкий заработок, но и широчайшую рекламу. Причём бесплатную!

Расстояние от Вашингтона до Чикаго составляет одну тысячу километров. Лейтенант Келли, в сейфе которого после экспертизы Джона Фоулера хранился револьвер Кемпбелла и пули, извлечённые из тела Мэри Бейкер, не мог бросить дела в столице и отправиться в Чикаго по меньшей мере на 48 часов. Лейтенант и без того постоянно отлучался в Арлингтон, надолго оставляя подчинённый ему отдел без надлежащего контроля.

Было решено, что перевозку улик возьмёт на себя Бюро расследований федерального Департамента юстиции, предтеча нынешнего ФБР (аббревиатура ФБР (FBI) появилась только в 1935 году). В роли экспедиторов выступили два сотрудника Бюро — Сэмюэл Харди (Samuel W. Hardy) и Эрл Коннелли (E.J. Connelly). Последний из двух упомянутых хорошо знаком тем, кто читал мои очерки по криминальной истории США 1930-х годов. Коннелли, ставший впоследствии инспектором, пользовался личным доверием директора Бюро Эдгара Гувера, и с именем этого сотрудника связан ряд сенсационных расследований, в частности, летом 1937 года он возглавлял поиски Элис Парсонс[6], успешно разоблачил похитителей Джорджа Вейерхойзера, похищенного в мае 1935 года, а также работал по многим другим резонансным делам, связанным с похищениями детей. В годы Второй мировой войны оперативная группа под руководством Эрла Коннелли поймала восемь немецких диверсантов, высаженных в июне 1942 года с подводной лодки в районе Нью-Йорка.

В общем, послужной список Эрла Коннелли был весьма впечатляющим, но летом 1930 года он опосредованно поучаствовал и в сенсационном расследовании убийства Мэри Бейкер, хотя участие это и носило сугубо технический характер. 30 июля Харди и Коннелли получили в здании Департамента полиции Вашингтона револьвер и две безоболочечные свинцовые пули и утром следующего дня передали этот груз полковнику Годдарду (который на самом деле был майором).

Привлечение к делу известного криминалиста умышленно было обставлено с помпой и максимальной оглаской в печати. Если предыдущая экспертиза Фоулера особого интереса пишущей братии не вызвала, то работа Годдарда привлекла внимание как местных, так и федеральных газет. В криминалистическую лабораторию были допущены журналисты, на глазах которых полковник дважды выстрелил из привезённого револьвера в специальный пулеуловитель — это был обычный мусорный контейнер, набитый хлопковым волокном.

Перед стрельбой Годдард обратился к присутствующим с небольшой общеобразовательной лекцией, объяснив причины образования на пулях уникальных следов, и ответил на несколько вопросов. В частности, кто-то из журналистов поинтересовался мнением полковника о работе Уилмера Содера, и Годдард ответил весьма комплиментарно, высоко оценив уровень компетентности доктора физики и высокую точность результатов.

Дважды выстрелив в пулеуловитель, Годдард перевернул бак и быстро отыскал застрявшие в хлопке пули. Он сразу же отправился в лабораторию, предложив репортёрам не расходиться, поскольку возвратиться он планировал довольно скоро — через несколько часов.

Полковник Годдард (он справа с револьвером в руках) в присутствии специального агента Бюро расследований Сэмюэла Харди производит отстрел пуль из револьвера Герберта Кемпбелла для их последующего сравнения с двумя пулями, извлечёнными из тела Мэри Бейкер.

И действительно, через три часа полковник возвратился, передав ожидавшим его сотрудникам Бюро расследований запечатанный конверт с текстом экспертного заключения. В ответ на адресованные ему вопросы о результатах экспертизы Годдард уклончиво ответил, что соответствующее заявление должен сделать инициатор экспертизы. Поскольку разглашение или неразглашение полученных данных определённым образом соотносится со стратегией проводимых следственных действий, однако… тут Годдард сделал эффектную паузу, явно наслаждаясь всеобщим вниманием, и следующими словами подвёл итог: «В этом деле не было ничего сложного по сравнению с некоторыми другими, с которыми мне приходилось сталкиваться. Трудное дело иногда требует нескольких дней интенсивного изучения. К счастью, пули в „деле Бейкер“ оказались в довольно хорошем состоянии, что значительно облегчило работу».[7]

Развивая свою мысль, полковник добавил, что изготовление машинописной копии заключения оказалось даже более длительным процессом, нежели собственно сличение пуль под микроскопом. Заявив, что ради быстроты работы он пропустил приём пищи и теперь намерен исправиться, Годдард откланялся и ушёл, предоставив пишущей братии сделать необходимые выводы самостоятельно.

В общем-то, всем всё было понятно без лишних слов. Результаты экспертизы Годдарда полностью совпали с ожидаемыми, о чём прокурор Глоз и заявил не без присущего ему пафоса на следующий день. Получалось, что уже три эксперта, никак не связанные между собой, подтверждали тот факт, что стрельба в Мэри Бейкер осуществлялась из револьвера, переданного прокурору Гербертом Кемпбеллом, что не сулило последнему ничего хорошего.

В первые дни августа последовал ряд заявлений для прессы, которые сделали должностные лица различных ведомств, разъясняя дальнейший порядок движения расследования. Прокурор Глоз 2 августа сообщил репортёрам, что на уровне штата достигнуто принципиальное понимание целесообразности передачи дела в федеральный суд после того, как Большое жюри примет обвинительный вердикт. Для этого Глоз должен будет подать в окружной суд заявление об отзыве обвинения, а в то же самое время представитель федерального Департамента юстиции Бартон Филлипс (Barton Phillips) подаст заявление федеральному судье о выдвижении обвинений Кемпбелла в убийстве Мэри Бейкер и аресте обвиняемого по федеральному ордеру. Разумеется, с последующим переводом арестанта в федеральную тюрьму. Принять соответствующее решение должен будет судья федерального суда в городе Норфолке Лоуренс Кремер (Lawrence Cremer).

Адвокат Смит в свою очередь сообщил репортёрам, что намерен оспорить правомерность передачи его подзащитного в федеральную юрисдикцию, для чего обратится к тому же самому федеральному судье Кремеру.

Другое интересное заявление адвоката оказалось связано с выбранной им стратегией защиты Герберта Кемпбелла. По его словам, в период с 25 июля по 1 августа он добивался реализации «хабеас корпус» — довольно интересной нормы англо-американского права, предусматривающей оспаривание законности лишения свободы, при которой санкционировавшее арест должностное лицо должно явиться в суд и предоставить судье обоснования для задержания и ареста. По словам Смита, прокурор Глоз в течение нескольких дней под всякими надуманными предлогами уклонялся от явки в суд, но затем сам адвокат отказался от реализации права на «хабеас корпус». Случившееся он объяснил в следующих выражениях: «Я мог бы освободить Герберта неделю назад, но его семья пожелала, чтобы он оставался в тюрьме до тех пор, пока его не оправдают полностью, что, несомненно, произойдет. Это не уголовное преследование, а самое настоящее гонение, и это сводит меня с ума.» (*I could have freed Herbert a week ago but his family wanted him to remain in jail until he was exonerated, as he is certain to be. This is not prosecution but persecution and it has made me fighting mad.»).

Адвокат обратил внимание представителей прессы на то, что единственным доказательством, которым прокуратура объясняет арест его подзащитного, являются результаты баллистических экспертиз. Из них следует, что пистолет, добровольно переданный Кэмпбеллом правоохранительным органам, явился орудием убийства. Но результаты экспертизы ни в чём не уличают конкретно Герберта Кемпбелла — они доказывают лишь факт того, что из переданного им револьвера стреляли в потерпевшую. Сторона обвинения не объясняет, где и как Кемпбелл повстречался с жертвой, почему он оказался в её автомобиле, держал ли он в руке пистолет и стрелял ли из него. Соответственно, нет ни единого слова о мотиве этих действий.

По мнению адвоката, добровольная передача оружия Кемпбеллом в следственные органы ни в коей мере не доказывала его причастность к преступлению и не могла служить обоснованием для лишения свободы.

Каждая из сторон придерживалась «своей правды», но нельзя было не признавать того, что поведение арестованного и впрямь выглядело подозрительно.

Что и продемонстрировало заседание Большого жюри столичного округа Колумбия, состоявшееся 15 августа 1930 года. Рассмотрение обвинительного материала, представленного прокурором Глозом, уложилось всего в одно заседание. Прокурор принял решение, кстати, весьма здравое в его положении, не растекаться мыслью по древу, а сосредоточиться на аргументации, которую защита заведомо отбить не сможет. Глоз рассказал историю того, как в расследовании возник Кемпбелл, оговоривший Германа Баррере, затем представил самого Баррере, который в новом костюме, в начищенных до блеска новых туфлях, подстриженный и пахнущий одеколоном, казался похожим скорее на доверительного управляющего трастовым фондом, нежели на маляра, красившего заборы и нужники. Герман непринуждённо признался в хищении перчаток и заверил, что о существовании револьвера даже не подозревал.

Герман Баррере.

Далее Глоз, эмоционально выпучивая глаза, рассказал о том, как Кемпбелл принёс в его кабинет револьвер в бумажном пакете и высказал предположение о возможном использовании оружия в убийстве Мэри Бейкер. То есть обвиняемый сам же заговорил о такого рода подозрениях, и они в последующем подтвердились. После яркого монолога прокурор вызвал для дачи показаний лейтенанта Келли, который неторопливо и солидно поведал об изменении Кемпбеллом своих первоначальных показаний. Всё это вкупе с зачитыванием результатов баллистических экспертиз настолько убедительно свидетельствовало о недобросовестном поведении обвиняемого, что к концу заседания вердикт жюри сомнений почти не вызывал.

Тем не менее судья предложил Кемпбеллу сказать что-либо в свою защиту и объяснить обстоятельства, на которые указывал прокурор — это была формальность, которой нельзя было пренебречь. Кемпбелл, следуя совету адвоката, отказался свидетельствовать и тем предопределил единогласный вердикт Большого жюри, признавшего доказательную базу убедительной и достаточной для поддержания обвинения в суде.

Что ж, этот исход был очень неприятен, хотя и ожидаем.

Нельзя не сказать несколько слов о том, каковой же оказалась содержательная часть вердикта — она выглядела необычно и при первоначальном прочтении могла поставить в тупик. Кемпбелл обвинялся в убийстве 1-й степени по двум пунктам: первый — это обвинение в нападении на Мэри Бейкер и её смерти от удушения, второй — нападение с использованием пистолета, которое привело к смерти Мэри Бейкер. Согласитесь, выглядит диковато, по крайней мере на первый взгляд… Можно подумать, будто Кемпбелл совершил убийства двух женщин, ведь нельзя же убить одного и того же человека дважды! Действительно, убить нельзя, а дважды обвинить в одном убийстве — можно.

Разумеется, подобная формулировка вердикта появилась не на пустом месте, над этой кажущейся несуразицей поработало несколько компетентных юристов. Истинный смысл диковинного обвинения заключался в том, чтобы обвинить Кемпбелла в убийстве Мэри Бейкер при любом развитии событий в суде. То есть даже в том случае, если по каким-либо причинам баллистические экспертизы (все три!) будут признаны недопустимыми либо опровергнуты — хоть это и казалось совершенно невероятным — тем не менее их «выключение» из доказательной базы не должно было означать невиновность обвиняемого. Если говорить совсем уж простым языком, то скрытую логику можно выразить следующим образом: если не будет пистолета, мы его отправим на электрический стул за удушение, а если пистолет останется в качестве улики, то мы точно так же отправим его на электрический стул, основываясь на владении пистолетом.

Что тут скажешь? Перед нами пример жестокого, циничного, дальновидного, хотя и абсурдного по сути расчёта.

Одна из многих публикаций в газете «Evening star», посвящённая результатам слушаний Большого жюри 15 августа 1930 года по обвинению Герберта Кемпбелла в убийстве Мэри Бейкер. Заголовок гласит: «Кемпбелл обвинён Большим жюри округа Колумбия. Случившееся расценивается как гарантия возвращения подозреваемого в тюрьму до суда».

Далее стало интереснее. Адвокат Смит, выйдя из здания суда, исчез. Буквально пропал! Репортёры, разумеется, хотели задать юристу кое-какие вопросы, но из этого ничего не вышло. Смит не появился ни в своём офисе, ни дома. На следующий день, то есть 16 августа, местонахождение адвоката также оставалось неизвестным. 17 августа ничего не изменилось — Смита никто нигде не видел. При этом родные адвоката и сотрудники его офиса сохраняли полное спокойствие и в полицию не обращались — это означало, что исчезновение адвоката не вызывает их тревоги и они имеют представление, с чем оно связано.

Репортёры принялись его искать, уж больно интригующим выглядело отсутствие Смита. В первой половине дня 18 августа выяснилось, что адвокат вроде бы приезжал в город Обарн (Auburn) в штате Нью-Йорк, удалённый от Вашингтона на 500 км. В этом городе проживал известный криминалист Альберт Хэмилтон (Albert H. Hamilton) — тот самый, кто упоминался чуть выше при рассказе о жизненном пути полковника Годдарда (того, кто в действительности являлся майором). Именно Хэмилтон ввёл Годдарда в мир адвокатов и независимых экспертов, дав ему необходимые рекомендации и определённым образом задав импульс карьере никому не известного кардиолога.

Тот, кто читал книгу Юнгвальда Торвальда «Век криминалистики», пожалуй, единственную доступную в Советском Союзе и действительно качественную обзорную работу по истории этой прикладной науки, без всяких затруднений припомнит и полковника Годдарда, и Альберта Хэмилтона. Торвальд в 4-й части книги «Баллада о пуле убийцы, или пути судебной баллистики» не раз и не два упоминал обоих, причём все упоминания Годдарда имеют демонстративно комплиментарный характер, а отзывы о втором — исключительно ругательны и даже оскорбительны. Торвальд позволил себе называть Хэмилтона «мошенником», что, вообще-то, не лезет ни в какие ворота. Хэмилтон действительно ошибался в некоторых своих заключениях, но ошибались в те годы практически все эксперты, ибо никаких строгих научных стандартов в те годы вообще не существовало.

Между тем Альберт Хэмилтон имел безусловные заслуги перед наукой. Родившийся в 1859 году, он получил образование фармацевта и долгое время трудился по специальности. Будучи человеком любопытным и увлекающимся, он самостоятельно многие годы работал в самых разных естественнонаучных направлениях, имевших большое прикладное значение для криминалистики. Речь идёт о фотографировании, микроскопических исследованиях, изучении микроследов различной природы, всевозможных судебно-химических исследованиях и тому подобном. Хэмилтон первым разработал технологию выявления скрытых (удалённых) следов посредством многократного фотографирования с целью усиления контрастности. Другим направлением, также хорошо изученным Хэмилтоном, явилась экспертиза документов. В частности, Альберт разработал технологию изучения мест наложений линий и оттисков с целью установления очерёдности их появления.

Опытные преступники стараются использовать оружие и боеприпасы с удалёнными серийными номерами и номерами заводских партий. Удаление номеров, проставленных на заводе-изготовителе, позволяет скрыть происхождение оружия и боеприпасов и тем самым сильно осложнить работу правоохранительных органов. На фотографии слева можно видеть донышко отстрелянной гильзы, на котором преступник заблаговременно методом травления удалил серийный номер. На фотографии справа показана донная часть той же самой гильзы после фотоусиления изображения в ходе баллистической экспертизы, можно различить символы B, D, G или 6.

Юнгвальд Торвальд в своей книге не без издёвки пишет о том, что Хэмилтон именовался «доктором», не имея докторской степени. Следует заметить, что сам себя Хэмилтон так не называл и не требовал этого от других, более того, в ходе судебных процессов его неоднократно спрашивали о наличии этой степени, и он всегда честно отвечал, что получил образование фармацевта и степени доктора никогда не имел. Тут уместно вспомнить про «полковника» Годдарда, который уволился с воинской службы майором, однако никогда не спорил с тем, что его именовали «полковник».

Хэмилтон действительно иногда неудачно выступал в судах, и его экспертизы порой опровергались, но следует помнить, что никогда не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Альберт на протяжении многих десятилетий выступал экспертом в разных областях знаний и принимал участие в огромном количестве судебных процессов, возможно, тысяче или даже более, согласитесь, было бы странно и подозрительно, если бы его работа всегда была безукоризненна. Но отдельные ошибочные экспертные заключения не должны трактоваться расширительно — это вовсе не свидетельство глупости или тотальной некомпетентности этого человека. Поэтому, издеваясь над Альбертом Хэмилтоном, автор «Века криминалистики» показал, с одной стороны, свою собственную недостаточную осведомлённость о деталях биографии упомянутого эксперта, а с другой — явное отсутствие такта и чувства меры.

Заканчивая это подзатянувшееся отступление, автор считает необходимым подчеркнуть, что к лету 1930 года Альберт Хэмилтон вполне заслуженно имел репутацию высококомпетентного специалиста в различных областях криминалистики и эксперта с большим опытом выступлений в суде. Ему уже перевалило за 70 лет, но он оставался в курсе последних технических новинок и активно работал с различными моделями сравнительных микроскопов. Напомним, что со времени их создания не прошло ещё и пяти лет, эти приборы ещё считались необычными диковинками и активно совершенствовались.

То, что адвокат Смит отправился в Оберн к Альберту Хэмилтону, стало своего рода сенсацией. До того момента казалось, что защита Кемпбелла не станет углубляться в криминалистические детали, поскольку дело это для неё заведомо проигрышное. Ну, в самом деле, три известных эксперта дали во всём совпадающие заключения — с чем тут можно спорить? Все специалисты в области уголовного права сходились в том, что адвокату Смиту надлежало строить защиту, отталкиваясь от разного рода юридических аспектов доказывания невиновности, как то: отсутствие мотива преступления, недоказанность знакомства обвиняемого и жертвы, неприсутствие обвиняемого на месте совершения преступления, отсутствие каких-либо вещественных улик, убедительно свидетельствующих о причастности к убийству именно обвиняемого и никого иного.

Неужели Смит действительно решится заказать независимую баллистическую экспертизу? А вдруг её результат совпадёт с выводами трёх предшествующих экспертиз? А если не совпадёт, то как адвокат станет опровергать других экспертов?

Ситуация и впрямь выглядела неординарной и таила в себе большую интригу, но именно в те августовские дни никто ничего журналистам разъяснять не стал. Адвокат Смит, появившийся, наконец-то, в Александрии вечером 18 августа, от какого-либо общения с пишущей братией уклонился, а к Хэмилтону репортёры даже и приставать не стали — тот всегда вежливо разговаривал с акулами пера, но свою текущую работу никогда не комментировал. И это знали все…

Альберт Хэмилтон (слева) с сыном Робертом изучают орудие убийства во время подготовки баллистической экспертизы.

Буквально в те же самые дни, о которых сейчас идёт рассказ — то есть 16, 17 и 18 августа 1930 года — произошли ещё кое-какие события, заслуживающие упоминания.

Прежде всего, федеральная организация ветеранов войн «Американский легион» поручила своему адвокату Герберту Уорду (Herbert S. Ward) принять участие в защите интересов Герберта Кемпбелла. Последний служил в годы Мировой войны в Вооружённых силах и являлся членом «ветеранской ячейки №824», статус участника боевых действий давал ему определённые привилегии, весьма важные для находящегося в тюрьме человека. «Американский легион» выплатил Герберту Уорду аванс в размере 100$, получив которые адвокат направился в офис Чарльза Смита и заявил о своей готовности работать по его поручениям.

В последующие дни и недели Уорд активно перемещался между домом Кемпбелла, офисом окружного прокурора и тюрьмой, подавая всевозможные ходатайства, связанные с бытовыми аспектами содержания обвиняемого в тюрьме. Следует помнить, что речь идёт о самом пике «Великой депрессии» и обусловленном этим неблагополучии малообеспеченных людей (а подследственных, запертых в тюремных камерах, с полным правом можно считать малообеспеченными, даже если на свободе они были достаточно богаты). Питание лиц, содержавшихся в американских тюрьмах в начале 1930-х годов, было ужасным — хлеб, капуста, варёная свёкла, какао — а такие продукты, как сыр, молоко, мясо, рыба, куриные яйца отсутствовали напрочь. Поддержка Уорда, посещавшего Герберта Кемпбелла почти ежедневно и буквально кормившего того во время встреч в адвокатской камере, очень помогла обвиняемому.

В этом месте можно упомянуть о том, что Кемпбелл чрезвычайно болезненно перенёс арест и последующее заключение. Когда он появился на людях во время заседания Большого жюри 15 августа, все видевшие его ранее отметили необычную худобу арестанта. За немногим более чем три недели пребывания в тюрьме Кемпбелл потерял в весе более 7 кг — это прямо-таки убийственное свидетельство пережитого стресса! Поэтому не будет большим преувеличением сказать, что поддержка Герберта Уорда оказалась для Герберта Кемпбелла очень своевременна и полезна.

Другим интересным моментом, обусловленным скорой передачей «дела Мэри Бейкер» в федеральную юрисдикцию, стало назначение на должность главного обвинителя Уилльяма Коллинза (William H. Collins), помощника прокурора округа Колумбия. Тот, кто читал мой очерк «1929 год. Кто убил Вирджинию МакФерсон?», в этом месте должен сразу же насторожиться. Дело заключается в том, что Уилльям Коллинз — это один из антигероев этой весьма мрачной криминальной драмы, так и не получивший справедливого воздаяния. В своём месте упоминалось о том, что осенью 1929 года инспектор столичной полиции Шелби и лейтенант Келли засветились в крайне-крайне-крайне «токсичной» истории, связанной с попыткой выдать убийство молодой медсестры Вирджинии МакФерсон за самоубийство. Они уничтожили улики, сфальсифицировали результаты коронерского расследования, подделали свидетельские показания и выставили честного патрульного полицейского амбициозным мифоманом.

Коллинз принимал во всём этом непотребном действе самое активное участие. Это именно он прибыл на место происшествия и приказал находившимся в апартаменте убитой медсестры полицейским «заканчивать возню». Именно по команде помощника окружного прокурора была снята полицейская охрана, хотя формально никто в полиции не подчинялся Коллинзу. По приказу этого чиновника лейтенант Келли передал ключи от апартаментов, явившихся местом преступления, подозреваемому и разрешил тому забрать вещи, в результате чего уже через несколько часов были удалены важнейшие улики, в том числе и кафельная плитка со следами высохшей крови.

В общем, Коллинз вместе с инспектором Шелби и начальником Отдела расследования убийств Келли принял самое активное участие в развале не начавшегося толком расследования и уничтожении улик. Делал он это, разумеется, осмысленно и целенаправленно. Причиной коррупционного сговора явилось то, что мать главного подозреваемого — мужа Вирджинии МакФерсон — на протяжении многих лет являлась секретарём трёх министров обороны Соединённых Штатов. Здесь и сейчас невозможно пересказать фабулу очерка «1929 год. Кто убил Вирджинию МакФерсон?» — она слишком длинна и запутанна — но не подлежит сомнению то, что все упомянутые выше лица [Коллинз, Шелби, Келли] были крепко повязаны коррупционными связями и фактически являлись членами единой преступной группировки в правоохранительных органах столицы.

Уилльям Коллинз, помощник прокурора округа Колумбия. Фотография сделана в марте 1934 года.

И вот теперь помощник окружного прокурора Уилльям Коллинз возник в новом сенсационном расследовании, где ему предстояло сыграть роль далеко не последнюю. Причём заметьте, он вновь действовал в компании со своими дружками и подельниками по преступному промыслу — инспектором Шелби и лейтенантом Келли.

В те же самые августовские дни в истории, связанной с обвинением Герберта Кемпбелла в убийстве Мэри Бейкер, возник и генеральный прокурор штата Вирджиния Лео Ровер (Leo A. Rover). Это даже может показаться удивительным — чиновник такого уровня долгое время хранил молчание и ни единым словом не выражал своего отношения к происходившему. Пока бывший футболист Уилльям Глоз совершал воистину обезьяньи прыжки, перепрыгивая с одного «отличного обвиняемого» на другого — вы только вспомните, сколько их уже было! — Лео Ровер демонстрировал уникальную адекватность, самоустранившись от потенциально очень «токсичной» истории. По-видимому, он не особенно верил в таланты как подчинённых шерифа Филдса, так и мощных детективов столичной полиции под командованием оскандалившегося на всю страну годом ранее лейтенанта Келли. По-видимому, Генеральный прокурор руководствовался весьма здравой истиной, выведенной на большом личном опыте, а именно: если полиция не раскрыла преступление за несколько дней, стало быть, она его вряд ли когда-то раскроет.

Тем не менее отмолчаться Роверу не удалось. 18 августа, когда стало известно, что адвокат Смит ездил в Оберн и встречался с Альбертом Хэмилтоном, репортёры бросились к главному вирджинскому прокурору за разъяснениями. Их интересовала возможность проведения независимой баллистической экспертизы, а также все связанные с этим детали, в частности, возможность передачи в руки частного лица орудия преступления и пуль, извлечённых из тела Мэри Бейкер. Всем уже было ясно — дело уходит из юрисдикции штата и переходит к прокуратуре округа Колумбия, а раз так — то кто и когда будет санкционировать баллистическую экспертизу защиты?

Лео Ровер совершенно спокойно ответил репортёрам, что существует определённый порядок рассмотрения ходатайств о назначении экспертиз в интересах защиты и порядок проведения таковых. Насколько известно ему, генеральному прокурору штата, адвокат Чарльз Смит никаких прошений, связанных с разрешением такого рода экспертизы, не подавал. Если же он подаст соответствующий запрос, тот будет рассмотрен согласно существующим правилам. После этого прокурор заявил, что ему известно о проведении трёх баллистических экспертиз — доктором Содером, лейтенантом столичной полиции Фоулером и майором Годдардом — и все они подтвердили то, что пули, убившие Мэри Бейкер, были выпущены из револьвера Кемпбелла. В этом месте интересно отметить то, что уважаемый прокурор назвал «полковника» Годдарда майором, что по существу было совершенно правильно. Тем самым Ровер дал понять, что не разделяет восторженного отношения к Годдарду и для него он имеет лишь то звание, что получил на действительной военной службе.

Лео Ровер, генеральный прокурор штата Вирджиния, понимая «токсичность» затянувшегося расследования убийства Мэри Бейкер, старался дистанцироваться от этой истории. Он сразу же поддержал идею о проведении суда в Вашингтоне и передачи столичной прокуратуре сомнительной чести поддерживать обвинение.

На следующий день во вторник 19 августа 1930 года в окружном суде Арлингтона состоялись слушания по переносу дальнейшего следствия и суда в округ Колумбия. Заседание это носило во многом формальный характер или, если угодно, технический. Помощник генерального прокурора штата Кэллом Джонс (Callom B. Jones) сделал краткий доклад, изложив хронологическую последовательность расследования убийства Мэри Бейкер, и в качестве обоснования виновности Герберта Кемпбелла приложил вердикт окружного Большого жюри.

Адвокат Смит протестовал против передачи дела в другую юрисдикцию, весьма здраво указав на то, что место совершения преступления не установлено, а то, что фигурирующая в обвинительном вердикте 16-я стрит в Вашингтоне якобы явилась таковым местом, никак не подтверждается материалами расследования. По этой причине указание на город Вашингтон как на место совершения убийства следует считать абстракцией в самом точном значении этого слова. Как несложно догадаться, это возражение не произвело впечатления на судью, и решение было принято без каких-либо проволочек.

Судья, кстати, был в своём праве, поскольку сложно локализовать преступное деяние по месту его совершения в том случае, если оно совершалось в движущемся транспортном средстве. Ну, в самом деле, задумайтесь на секундочку над тем, как точно осуществить привязку к географическим координатам в том случае, если преступление произошло в движущемся поезде… А если на борту океанского судна? А если в летящем самолёте? В этом смысле создание системы правоохранительных органов на транспорте, предпринятое в Советском Союзе едва ли не ранее всех прочих стран, следует признать мерой очень разумной и адекватной. Но в 1930 году американские правоохранители ещё были далеки от понимания необходимости разработки чего-то похожего…

Итак, что же последовало далее?

На протяжении следующих семи с лишком недель никаких принципиально важных подвижек в расследовании убийства Мэри Бейкер не происходило. В Вашингтоне готовился судебный процесс, дело неофициально считалось раскрытым, Герберт Кемпбелл был перевезён в тюрьму округа Колумбия. Чувствовал он себя плохо, заметно похудел и никак не мог набрать вес, хотя адвокат и жена регулярно его посещали и, как могли, пытались подкармливать. В каком-то смысле его положение было гораздо лучше, чем у абсолютного большинства других узников окружной тюрьмы, но проблема заключалась в том, что Герберт гораздо хуже переносил стресс. Помните пословицу «не в коня корм»? Это как раз такой случай!

11 октября 1930 года Фрэнк Кемпбелл, старший брат обвиняемого, собрал большую пресс-конференцию, на которую явилось до восьми десятков репортёров. Фрэнк произнёс зажигательную речь, которую мы сейчас с полным правом могли бы назвать деструктивной. Главный тезис, который взялся защищать брат обвиняемого, можно выразить лаконичной фразой «никогда не верьте экспертам». Для первой трети XX столетия подобный призыв выглядел очень и очень странным и даже не вполне адекватным.

Фрэнк в своём ярком монологе свалил в кучу всё, что можно было хоть как-то соотнести с представлением суду экспертных заключений по естественнонаучным вопросам. Разумеется, утверждая, что эксперты тупы, подлы и не заслуживают доверия. В качестве примеров он привёл несколько случаев вопиющего невежества и недобросовестности экспертов. Так, в одном случае эксперт по толщине волос определил возраст ребёнка, фрагмент скальпа которого был обнаружен в ходе следственных действий. Эксперт утверждал, будто ребёнок дожил до двух лет, хотя в действительности ему было всего-то два дня от роду! В другом случае эксперт по баллистике доказал, будто предъявленное суду оружие является орудием убийства, однако затем выяснилось, что этот пистолет был выпущен намного позже момента смерти жертвы. В третьем случае, о котором рассказал Фрэнк Кемпбелл репортёрам, баллистическая экспертиза была полностью сфальсифицирована, и когда экспертов обвинения поймали на лжи, те ответили, будто орудие убийства было собрано из разных пистолетов, потому-то следы на пулях и гильзах не соответствовали эталонным [автор пояснит, если кто не понял: речь идёт о случае, когда убийца разобрал пистолет и заменил ствол на полностью однотипный, взятый от другого пистолета. Идея, кстати, вполне рабочая, хотя лучше всего было бы бесповоротно избавиться от орудия убийства.]

Эмоциональное выступление Фрэнка Кемпбелла вызывало лёгкую оторопь. Он словно бы предлагал отказаться от естественнонаучного подхода к расследованию преступлений, основанному на тщательном исследовании материальных следов, и сосредоточиться на чисто юридических аспектах доказывания вины. Но это был полный абсурд, такой подход означал возврат в махровое средневековье, буквально в XII — XIII века, когда хорошо продуманная и регламентированная католической церковью процедура подменяла собой здравый смысл и исключала непредвзятый анализ улик.

Это был, конечно же, проигрышный путь, не суливший обвиняемому ничего хорошего. Странное заявление Фрэнка Кемпбелла объяснить можно лишь его паникой и полной дезориентацией. Он не понимал, что происходит и как адвокат будет защищать его брата. Пресс-конференция Фрэнка — это жест отчаяния, призванный привлечь внимание к судьбе Герберта и… в той обстановке совершенно бесполезный. Ибо таким образом помочь брату Фрэнк не мог при всём желании.

Другим очень странным тезисом, прозвучавшим в сделанном Фрэнком заявлении, стало смехотворное утверждение, согласно которому все должностные лица, с которыми он лично разговаривал — ну, то есть вообще все! — заявили ему о своём неверии в виновность Герберта. И прокурор Глоз, и лейтенант Келли, и начальник детективов Шелби, и даже шериф Фидлс — все эти почтенные джентльмены заверяли Фрэнка Кемпбелла в том, что в своих сердцах они хранят твёрдую уверенность в том, что Герберт Кемпбелл вообще ни в чём не виновен и скорый суд это докажет.

Автор должен признаться, что прочтение этого фрагмента заявления Фрэнка повергло меня, мягко говоря, в некоторую задумчивость. Фрэнк Кемпбелл ранее называл брата не очень умным человеком, но если Фрэнк действительно поверил словам всех перечисленных выше должностных лиц, то на фоне брата Герберта он выглядел просто идиотом. Разумеется, не в клиническом значении этого термина, а в сугубо бытовом. Совершенно очевидно, что никто из должностных лиц не желал вступать с Фрэнком в долгие, нервные и совершенно бессмысленные препирательства, а потому его хлопали по плечу, говорили, что верят в полную невиновность его братишки, и суд непременно сие докажет, после чего пожимали руку и выпроваживали за дверь. Удивительно то, что Фрэнк верил этой болтовне и не задавался простым вопросом: если все эти люди действительно верят в невиновность брата, то почему он до сих пор находится за решёткой?! Фрэнк Кемпбелл, похоже, вообще не чувствовал нюансов общения и принимал всё сказанное ему за чистую монету! Он не просто верил тому, что слышит из уст своих врагов, а даже на голубом глазу повторял услышанное репортёрам.

Речь Фрэнка просто поразительна, комментировать её, избегая обсценной лексики, очень сложно.

Защиту Герберта Кемпбелла вели адвокаты Чарльз Генри Смит и его помощник Люсьен Вандорен (Lucien Vandoren), группу обвинителей из четырёх человек возглавлял помощник столичного прокурора Уиллльям Коллинз, председательствовал на процессе судья Джесси Эдкинс (Jesse С. Adkins), известный юрист, успешный адвокат, одно время даже возглавлявший адвокатскую коллегию округа Колумбия. Прелиминарное заседание, призванное заслушать ходатайства сторон и принять регламент, состоялось 15 октября, а формальное открытие процесса состоялось во вторник 21 октября. Отбор присяжных прошёл без проволочек, по всему было видно, что стороны не намерены затягивать процесс и желают скорее перейти к рассмотрению дела по существу.

Джесси Эдкинс, судья на процессе по обвинению Герберта Кемпбелла в убийстве Мэри Бейкер. Снимок относится к 1928 году, когда Эдкинс являлся президентом коллегии адвокатов столичного округа Колумбия.

При открытии процесса подсудимый заявил о своей невиновности. Далее адвокат сообщил, что рекомендовал подзащитному не давать показания по собственному делу, на что его клиент согласился. При этом Смит подчеркнул, что в зависимости от того, как будут проходить слушания, это решение может быть пересмотрено.

В тот же день Чарльз Смит подал прошение о разрешении эксперту защиты провести баллистическую экспертизу. В качестве эксперта по баллистике был назван Альберт Хэмилтон, который специально для этого прибыл в столицу страны из Оберна. Это ходатайство было удовлетворено, и Хэмилтон провёл экспертизу в специально выделенной ему комнате в здании суда. Его появление вызвало немалое оживление среди представителей прессы и рядовых зрителей. Выше уже отмечалось, что Хэмилтон, несмотря на ряд болезненных поражений в судах, был хорошо известен и популярен. Приезд эксперта в Вашингтон сулил острый конфликт между техническими специалистами противоборствующих сторон, что, разумеется, добавляло неизбежному противостоянию остроты.

Об этом процессе можно рассказать как очень подробно, так и, напротив, поверхностно, без уклонения в разнообразные детали и уточнения. Автор склонен пойти по второму пути по крайней мере по двум причинам. Во-первых, практически весь обвинительный материал в этом очерке уже изложен и переписывать однажды написанное вряд ли нужно. Во-вторых, как мы увидим из последующего хода событий, всё самое важное во время этого суда произошло в самом его конце и оказалось вообще не связано с решениями и действиями стороны обвинения. Другими словами, сольную партию исполнял адвокат Смит, и сторона обвинения противопоставить ему ничего не смогла.

Тем не менее, на некоторых моментах имеет смысл заострить внимание — они не лишены интереса и позволяют понять общую фабулу происходившего в зале заседаний.

Сторона обвинения начала процесс очень бодро, энергично опрашивая свидетелей, излагавших ход событий апреля 1930 года. В суде появился Кларенс Джонстон, тот самый, кто отыскал в колодце на территории фермы выброшенные вещи убитой женщины, и прокурор Коллинз допросил его чрезвычайно корректно. Ещё бы, ведь теперь этот человек стал очень важным свидетелем! О том, что Джонстон вместе с друзьями сделался на некоторое время подозреваемым, никто, разумеется, вспоминать не стал — этот пустяк выставил бы окружную прокуратуру Арлингтона в крайне неблагоприятном свете. Не стал также главный обвинитель вспоминать и о многом другом, например, о выстрелах, якобы слышанных Робертом Говардом и Альбином Андерсоном вечером 11 апреля на окраине Росслина, что хорошо понятно — теперь обвинение считало, что их показания не имеют отношения к делу и Мэри Бейкер убивали не там и не тогда. Разумеется, никто не стал вспоминать и о живописном рассказе Бетти Коллинз, которая якобы стала свидетельницей ссоры, закончившейся кровавой драмой… А ведь в начале расследования все упомянутые лица благодаря неумеренной и совершенно неуместной болтовне прокурора-футболиста Глоза были объявлены важнейшими свидетелями, и о них написали газеты на всей территории страны от Атлантики до Тихого океана.

Обвинение дипломатично обошло молчанием существование других «важных» свидетелей — Квартермауса и Ллойда — тех самых работников земснаряда, что якобы видели убийцу, который даже продал Квартермаусу вещи Мэри Бейкер. Эта удивительная деликатность хорошо понятна — ни Квартермаус, ни Ллойд не опознали Герберта Кемпбелла, а потому интереса для обвинения уже не представляли. Кстати, Квартермаус когда-то опознал убийцу в бедолаге Сиссоне, но… кто станет вспоминать о подобном пустяке спустя полгода, не так ли?

Зато вместо прежних «важных» свидетелей появились новые не менее важные. Некие Бенджамин Крэддок (Benjamin Craddock) и Джеймс Ли Мастер (James A. Le Master) рассказали 23 октября об увиденной ими 11 апреля странной сцене — некая женщина боролась в автомобиле с неким мужчиной. Инцидент этот произошёл якобы на пересечении 16-й стрит и улицы Е в городе Вашингтоне около 18 часов, возможно, чуть ранее. Адвокат Смит не стал утруждать себя изощрённым перекрёстным допросом и лишь осведомился у обоих свидетелей: узнают ли они боровшегося мужчину в ком-либо из находящихся в зале? Важные свидетели никого не опознали.

Адвокат на этом интерес к ним потерял. Что легко объяснимо — люди эти появились в суде с единственной целью: с их помощью сторона обвинения «передвигала» время нападения на 18 часов, а место — в пределы столицы.

Вот и вся премудрость…

Важнейшей частью процесса явились, разумеется, показания экспертов обвинения по баллистике, ведь именно их аргументация являлась, по сути, единственным, чем можно было уличить подсудимого в совершении инкриминируемого преступления. Смит отнёсся к появлению этих специалистов на удивление равнодушно и не пытался опровергнуть их утверждения. К утру понедельника 27 октября, когда свидетельское место занял полковник [он же майор] Годдард, последний из экспертов обвинения, казалось, что адвокат Смит бездарно провалил защиту и Герберт Кемпбелл вот-вот получит билет на «горячий» стул.

В ходе судебного процесса газетные художники делали быстрые зарисовки (скетчи), позволявшие читателям получить представление об облике тех или иных действующих лиц. Некоторые из этих зарисовок можно без преувеличения назвать весьма характерными и по-настоящему высокохудожественными. В настоящем блоке представлены некоторые из таких скетчей. Верхний ряд: шериф Филдс и лейтенант Келли. Нижний ряд: свидетель Кларенс Джонстон, нашедший вещи в колодце на территории фермы, прокурор Глоз, эксперт обвинения Уилмер Содер.

Полковник Годдард быстро и доходчиво рассказал присяжным о технологии изготовления ручного огнестрельного оружия, формировании полей нарезов посредством протягивания сверхпрочного дорна через просверленный в стволе канал, природе образования следов на боковых поверхностях пуль и донных частях гильз, после чего перешёл к описанию экспертизы, проведённой в рамках данного дела. Он предъявил фотографии, сделанные во время экспертизы, убедительно доказал идентичность следов на пулях, извлечённых из тела Мэри Бейкер, и пулях, отстрелянных им лично до начала экспертизы. Всё это выглядело очень солидно и абсолютно неопровержимо.

Обвинитель задавал эксперту наводящие вопросы, и Годдард безукоризненно на них отвечал, в общем, выступление его прошло без сучка без задоринки.

Пришло время перекрёстного допроса. Адвокат Смит начал его с довольно тривиальных уточнений организационных деталей, связанных с получением Годдардом проверяемого оружия и пуль. Всего адвокат задал пять вопросов, после чего обратился к эксперту с довольно неожиданной просьбой. Смит сообщил, что никаких улик, прямо изобличающих обвиняемого в совершении инкриминируемого преступления не существует, всё обвинение строится на экспертном заключении специалистов по баллистике. Между тем речь идёт о человеческой жизни, и допущенная Годдардом ошибка может привести подсудимого на электрический стул. Адвокат подчеркнул, что эксперт защиты по баллистике — ещё, кстати, не допрошенный — будет оспаривать точность заключений экспертов обвинения, а потому… тут Смит сделал выразительную паузу… а потому защита предлагает сейчас мистеру Годдарду повторить экспертизу прямо в зале суда на глазах присяжных и судьи. В экспертизе будет использовано пять револьверов одного калибра близких по типу и устройству, и одним из этих револьверов станет принадлежавший мистеру Кемпбеллу пистолет, фигурировавший в качестве главной улики. Мистер Годдард лично отстреляет по две пули из каждого револьвера, после чего возьмёт пули, убившие Мэри Бейкер, и сравнит их с полученными 10-ю в ходе отстрела. Поскольку четыре пистолета заведомо не имеют отношения к делу, то совпадение лишь с двумя из 10 пуль будет свидетельствовать о том, что в числе сравниваемых действительно имелся тот револьвер, что явился орудием убийства.

Главный обвинитель, услыхав о столь странной инициативе, буквально подпрыгнул на своём месте и взорвался бешеным огурцом, требуя не превращать суд в фарс и цирковое представление. Судья, однако, остановил обвинителя и выслушал предложение адвоката заинтересованно. Следует отдать должное и полковнику Годдарду — тот явно впечатлился тем, что его решение напрямую влияет на жизнь человека, и эксперт, судя по всему, не готов был принять на себя такую морально-нравственную ответственность.

После совсем непродолжительного раздумья Годдард согласился провести предложенный Смитом эксперимент. В конце концов, эксперт сам четвертью часа ранее убеждал присяжных в том, что следы нарезов на боковых поверхностях гильз уникальны, а стало быть, ему не составит ни малейшей проблемы отыскать среди 10 путь те две, следы на которых совпадут со следами на пулях, убивших Мэри Бейкер.

Быстро был принесён большой металлический мусорный бак, и в него загрузили полтора десятка скрученных рулонов ваты — всё это было заблаговременно подготовлено защитой. Появились четыре револьвера, также заблаговременно приготовленные Смитом — один из них являлся испанским и три американскими «Smith & Wesson». (Следует иметь в виду, что револьверы, произведённые на оружейном заводе в испанском городе Эйбар, являлись фактически «репликами» американских «Smith & Wesson», то есть все четыре пистолета были очень схожи как между собой, так и с револьвером «Еibar» модели 1924 года, который принадлежал подсудимому). Была принесена коробка с патронами, и Годдард принялся лично снаряжать барабаны всех пяти револьверов двумя патронами. Надо сказать, что Годдарду никто не помогал и не мешал — он всё делал сам в том темпе, какой считал нужным, но все его действия, разумеется, осуществлялись под неусыпным надзором как обвинителей, так и защитников.

Происходившее вызвало, конечно же, огромное оживление как среди присяжных, так и зрителей. Появились желающие сделать ставки на исход экспертизы Годдарда. Некоторые репортёры, пользуясь задержкой в ходе заседания, побежали звонить в редакции, дабы первыми оповестить общественность о неслыханном в истории американского правосудия следственном эксперименте в ходе судебного процесса. Люди, стоявшие на улице, получив сообщения о странных событиях в зале, тоже заволновались… Кто-то считал, что предложение адвоката Смита — это жест отчаяния, кто-то же утверждал, что у адвоката есть некий план и он заманивает эксперта в ловушку. В общем, интрига нарастала!

Вход в здание окружного суда во время процесса по обвинению Кемпбелла в убийстве Мэри Бейкер. Стоящие внизу слушают пересказ стоящих на лестнице о происходящем в зале заседаний.

Главный обвинитель, сообразив, что отбить предложение адвоката не получится, решил руководствоваться мудростью «не можешь остановить процесс — возглавь его»! Заложив руки за спину, Уилльям Коллинз расхаживал вокруг полковника Годдарда, наблюдая за его манипуляциями, и время от времени вальяжно обращался к находившемуся тут же адвокату с довольно бессвязными репликами. Дескать, вы же понимаете, что четвёртая положительная экспертиза гарантированно отправит вашего клиента в камеру смертников?… вы отдаёте себе отчёт в том, что лишь оттягиваете неизбежную катастрофу?… Находившиеся в первых рядах репортёры слышали несколько фраз такого рода — Смит на эту болтовню реагировал очень спокойно, он молчал и только улыбался.

В интервале 11:40—11:50 полковник Годдард отстрелял 10 патронов из пяти револьверов и, опрокинув корзину, вытащил из рулонов ваты 10 пуль. Взяв со стола с уликами две пули, убившие Мэри Бейкер — они лежали в отдельном от третьей пули бумажном пакете — он передал их судебному маршалу, которому предстояло доставить улики в гостиничный номер эксперта. Годдард привёз с собой из Чикаго сравнительный микроскоп и предполагал провести экспертизу в гостинице. Также судебный маршал получил и другой бумажный пакет, в котором находились 10 пуль, собственноручно извлечённых экспертом из рулонов ваты.

После этого полковник Годдард покинул зал заседаний в обществе судебного маршала. А процесс покатился по своим рельсам далее.

В тот же самый день началось так называемое «дело защиты», то есть предъявление суду тех свидетелей и улик, что были призваны доказать невиновность подсудимого. Первым свидетелем защиты стала жена подсудимого Рут Каллахан-Кемпбелл. Женщина категорически настаивала на том, что Герберт оставался дома с нею и её сыном ранним вечером 11 апреля, и он никак не мог находиться на Военной дороге ни в 18, ни в 19, ни в 20 часов того дня. Главный обвинитель Коллинз провёл допрос женщины в несвойственной ему деликатной манере. Строго говоря, он задал Рут всего один вопрос, прозвучавший примерно так: если бы муж её в действительности отсутствовал в интервале от 17 до 19:30, она бы в этом призналась? Женщина ответила утвердительно, и Коллинз на этом допрос закончил.

На следующий день — во вторник 28 октября — дали показания пасынок подсудимого Эдвин Каллахан и трое его приятелей по скаутскому отряду — Чарльз Уэнрих (Charles Wenrich), Чарльз Моррис (Charles Morris) и Уилльям Хант (William Hunt). Все они подтвердили факт появления Герберта Кемпбелла на собрании отряда в 19:30 11 апреля или даже чуть ранее. Они отвергли возможность какой-либо путаницы по месту и времени и сообщили множество мелких деталей, придававших достоверность их словам, в частности, то, что Герберт Кемпбелл пожал руку их наставнику Томасу Кингу и перебросился с последним несколькими словами.

Далее для дачи показаний в свою защиту был вызван сам Герберт Кемпбелл, и проведённые в кресле свидетеля часы показались ему, наверняка, одними из самых неприятных в жизни — такими, что запоминаются на всю жизнь. Подсудимый честно признал, что обманывал следствие, наводя тень подозрения на Германа Баррере — тот действительно украл перчатки из его стола, но это были не те перчатки, которые были предъявлены при опознании. История с пистолетом была выдумана подсудимым от начала до конца с единственной целью заставить отыскать и арестовать-таки Баррере… Признаваться в подобном всегда неприятно, а уж делать это перед огромной толпой, при этом сознавая, что на кону стоит собственная жизнь — стыднее сто крат, да и страшнее… Ибо если признание покажется неубедительным, то прогулка в камеру смертников станет неизбежной!

Во время ответов на вопросы адвоката Смита подсудимый несколько раз повторил, что полностью признаёт вину в обмане следствия и попытке ввести правоохранительные органы в заблуждение и готов понести то наказание, которое за подобное правонарушение определит суд. Но Мэри Бейкер он не убивал, знаком с ней не был и никогда с ней не встречался, револьвер его не покидал пределов дома и не мог быть использован для совершения убийства. И выводы трёх баллистических экспертиз, признавших орудием убийства принадлежащий ему испанский револьвер «Еibar» 32-го калибра, он объяснить не может.

Лоудон Кемпбелл, отец обвиняемого, проходит в зал заседаний в сопровождении друга семьи.

Главный обвинитель Уилльям Коллинз вдоволь поиздевался над незадачливым манипулятором. Надо сказать, что помощник окружного прокурора вообще являлся человеком довольно бесцеремонным и дурно воспитанным. Когда такой человек обладает большой властью и его защищает авторитет Закона, то брань его выглядит особенно отвратительно. Коллинз завил, что не верит, будто Кемпбелл когда-либо добровольно признал бы свою ложь, и даже если бы Баррере грозила смерть по обвинению в убийстве Мэри Бейкер, Кемпбелл не стал бы спасать оболганного им человека. Припомнил главный обвинитель и то, как подсудимый видоизменял во время допросов собственные показания о времяпрепровождении 11 апреля. В этой части, он был, кстати, прав, Герберт Кемпбелл в разное время действительно по-разному описывал свои перемещения в тот день, о чём в этом очерке упоминалось.

Помощник окружного прокурора во время перекрёстного допроса не церемонился с подсудимым, но последнему вряд ли следовало на это обижаться — Герберт Кемпбелл мало походил на невинную жертву. То, что с ним случилось, явилось следствием его собственного поведения — по-настоящему отвратительного и инфантильного — и теперь Герберту приходилось за это расплачиваться.

Побывала на свидетельском месте и Гвендолин Парсонс — та самая женщина, с которой Кемпбелл 11 апреля во второй половине дня совершил поездку в район Арлингтонского мемориального кладбища для того, чтобы полюбоваться видом, открывавшимся на столицу страны. Показания эти интересны для нас тем, что Гвендолин описала последовательность событий того дня намного более благоприятную для подсудимого, нежели это сделал сам подсудимый. В частности, Герберт Кемпбелл утверждал во время допросов и повторил эти слова в суде, будто его автомобиль пробыл в районе «Ворот Шеридана» до 16:15 — 16:30, причём около 40 минут до того он гулял по кладбищу вместе с Гвендолин. Так вот, сама Гвендолин заявила, что находилась в автомашине Кемпбелла до 17 часов, и по кладбищу они вообще не гуляли. Если Кемпбелл утверждает иное, то, стало быть, он путает её с другим клиентом.

И это была очень хорошая поправка, подкреплявшая утверждения защиты о наличии у подсудимого alibi, причём заявление это делал отнюдь не сам подсудимый (что было бы объяснимо), а лицо, вообще не заинтересованное в выгораживании потенциального преступника.

Происходившее в зале заседаний, по-видимому, сильно раззадорило главного обвинителя — тот почувствовал, что инициатива ускользает из его рук. Подростки-скауты и Гвендолин Парсонс выглядели очень хорошо, и слова их звучали абсолютно достоверно, а потому наивные присяжные могли поверить в alibi подсудимого, чего обвинитель, конечно же, допустить не мог!

Гвендолин Парсонс.

Утром 29 октября Уилльям Коллинз заявил ходатайство судье Эдкинсу о передопросе двух свидетелей обвинения, дававших показания ранее. Своё желание обвинитель объяснил необходимостью уточнить детали, на которых прежде не был сделан акцент. Свидетелями стали окружной прокурор Глоз и лейтенант полиции города Вашингтона Эвард Келли — эти почтенные джентльмены повторили свои прежние показания о том, как Герберт Кемпбелл путал их во время допросов. Главный обвинитель, задавая наводящие вопросы, побудил обоих свидетелей сделать акцент на злонамеренном поведении обвиняемого, явно пытавшегося манипулировать правоохранительными органами в своих интересах.

В принципе, спорить тут было не о чем. Сам же Кемпбелл признал факт обмана, неудачную попытку манипуляции и готовность понести наказание за свои опрометчивые действия… Спрашивается, чего же вам более, господин помощник окружного прокурора, зачем вы ломитесь в открытые ворота?

Дальше стало интереснее. Главный обвинитель решил повторно допросить обвиняемого. Напомним, что сделать это невозможно, пока обвиняемый отказывается от дачи показаний, но накануне Герберт Кемпбелл отказался от своего отказа, уж извините автора за эту тавтологию, но в данном случае она уместна и точна. Главный обвинитель Коллинз решил столкнуть, выражаясь метафорически, Герберта Кемпбелла и свидетельствовавшую в его защиту Гвендолин Парсонс.

Ну, в самом деле, они ведь рассказывали об одном и том же, и при этом весьма по-разному! По-видимому, помощник окружного прокурора придерживался незатейливого принципа «больше трэша, больше угара, больше скандала и больше вони»! Никакой особенно глубокой стратегии в этом не крылось, просто Уилльям Коллинз хотел столкнуть лбами всех противников, каковых можно было столкнуть.

Кемпбелл довольно равнодушно отнёсся к указанному главным обвинителем противоречию и спокойно заявил, что, по его мнению, мисс Парсонс не вполне точна. Быть может, они и впрямь не гуляли по кладбищу — тут он впрямь мог запамятовать — но из автомашины выходили и смотрели на панораму города Вашингтона, встав на обочине Военной дороги. В это время мимо проехал автомобиль военно-морского министра — Кемпбелл знал эту машину — и произошло это примерно в 16:15. Поскольку перемещения столь высокого должностного лица легко восстанавливаются, то точную привязку ко времени сторона обвинения может без затруднений уточнить.

Коллинз некоторое время потерзал подсудимого, но ничего особенно яркого или интересного к известному материалу не добавил. В конце концов обвинитель предложил продолжить вызов свидетелей защиты, и адвокат Смит заявил, что намерен предложить суду ознакомиться с экспертным заключением независимого специалиста по баллистике Альберта Хэмилтона.

Почтенный джентльмен — Хэмилтону уже перевалило за 70 лет — не спеша уселся в кресле свидетеля, а сын его со стопкой плакатов расположился в нескольких метрах. По мере выступления отца сын укреплял на специальном штативе то один плакат, то другой, а отец его давал пояснения, не вставая с кресла.

Уилльям Коллинз, помощник прокурора округа Колумбия. Фотография сделана в феврале 1929 года, если кто-то подумал, что на ней запечатлён некий алкоголик, отправившийся в баню с веником в саквояже, то поспешим внести ясность — это мистер Коллинз возвратился из важной командировки в Чикаго, во время которой его сопровождали в качестве телохранителей агенты Секретной службы Минфина США. Той самой, что охраняли и охраняют президента страны.

То, что последовало далее на протяжении следующих четырёх часов, следует признать неординарным даже по меркам американского судопроизводства, в котором, вообще-то, мы можем отыскать немало примеров конфликтных и скандальных инцидентов. Как догадается всякий разумный читатель, Хэмилтон спокойно и даже невозмутимо сообщил присутствующим, что пули, убившие Мэри Бейкер, не могли быть выпущены из револьвера «Еibar» модели 1924 года, принадлежавшего подсудимому. И готов доказать это с помощью увеличенных фотографий боковых поверхностей пуль. Уже одно это заявление тянуло на сенсацию, но именно эта часть выступления Хэмилтона прошла в обстановке относительного спокойствия.

Истерика обвинителей началась после того, как адвокат Смит поинтересовался, как же могло так получиться, что три уважаемых эксперта обвинения получили прямо обратные результаты? И Хэмилтон просто ответил, что имел место подлог, то есть умышленный подгон результата экспертизы под заказанный прокуратурой. В этом месте помощник прокурора Коллинз застучал кулаками по столу, затем вскочил со своего места и сначала заорал, что никогда более Хэмилтон не будет выступать в суде города Вашингтона, потом, сообразив, что не он тут главный, обратился к судье Эдкинсу с требованием удалить «этого проходимца» из зала.

Эдкинс, однако, не спешил удовлетворить, мягко говоря, наглое пожелание Коллинза. В голове судьи, по-видимому, ожили воспоминания его недавнего адвокатского прошлого, и Эдкинс решил не отказывать себе в удовольствии посмотреть, куда же эта кривая вывезет. Он осведомился у эксперта, может ли тот подтвердить точность своих слов, и Хэмилтон ответил утвердительно. Альберт попросил сына повесить рядышком три плаката, изображавших одну и ту же фотографию из экспертизы Уилмера Содера при различной контрастности и продолжительности засветки фотобумаги. После чего сделал необходимое пояснение.

По словам Хэмилтона, тот снимок, который Содер выдал за фотографию изображения сравнительного микроскопа, представляет собой фотомонтаж. Уилмер Содер понял, что видит разные пули, и тогда попросту отрезал изображение пули-убийцы и вместо него приклеил изображение проверяемой пули, то есть той, что была отстреляна из револьвера Кемпбелла. Два склеенных фотоснимка он перефотографировал, и место склейки хорошо заметно на негативе, который Содер передал стороне обвинения вместе с текстом своего заключения и пояснительными фотографиями.

Чтобы скрыть место склейки от посторонних, Содер немного «поработал» с фотографией, отпечатанной с негатива. Для этого эксперт обвинения «осветлил» фотографию, минимизировав её контрастность. Благодаря этому чёрная линия между двумя половинками исчезла, и снимок стал выглядеть так, словно это изображение, полученное из окуляра сравнительного микроскопа.

Хэмилтон указал на развешенные плакаты, которые иллюстрировали описанный им эффект — на самом светлом плакате [с наименьшей контрастностью] разделительная линия между изображениями отсутствовала, а на двух других [по мере усиления контрастности] она становилась хорошо заметной.

Адвокат Смит поинтересовался: что Хэмилтон скажет о летней экспертизе полковника Годдарда? Хэмилтон ответил, что, по его мнению, «великий полковник Годдард» вообще не видел настоящих пуль, убивших Мэри Бейкер. Другими словами, ему привезли пули, отстрелянные ранее из того же самого револьвера Кемпбелла, и Годдард сравнивал две пары пуль, выпущенные из одного и того же оружия в разное время. Впрочем, Хэмилтон не стал углубляться в эту тему, а лишь коротко заметил, что сейчас «великому полковнику» предоставлена возможность исправиться и сохранить честное имя, так что посмотрим, как он себя поведёт.

В упоминавшейся выше книге Торвальда «Век криминалистики» упоминается, что полковника Годдарда называли «великим» уже при жизни. Торвальд не знал истинного происхождения этого эпитета и не понял, что носил он сугубо саркастический подтекст. Именно Альберт Хэмилтон во время процесса над Гербертом Кемпбеллом впервые употребил этот эпитет в отношении 39-летнего эксперта, и слово это приклеилось к Годдарду точно так же, как и не принадлежавшее ему звание «полковник». Торвальд, не зная этих коннотаций, всерьёз решил, будто американское экспертное сообщество до такой степени впечатлилось успехами довольно молодого и малоопытного ещё специалиста, что действительно стало именовать его «великим».

Лоудон Кемпбелл, отец Герберта Кемпбелла, во время перерыва между заседаниями разговаривает с Томасом Бейкером, отцом женщины, в убийстве которой оказался обвинён его младший сын.

Есть такое выражение «без ножа зарезал» — это именно то, что Альберт Хэмилтон проделал с обвинением во второй половине дня 29 октября! Это было такое посрамление Уилльяма Коллинза и его сподвижников, которое… которое даже и сравнить не с чем!

Внимательные читатели в этом месте наверняка припомнят другие мои очерки, в которых описаны случаи недобросовестных действий криминалистов или судебных медиков при расследовании преступлений. Прежде всего, тут приходят на ум такие случаи, как исчезновение в 1897 году жены Адольфа Лютгерта[8], фальсификация судебно-химического исследования при расследовании в 1909—1910 годах серии таинственных заболеваний и смертей членов семьи Хантон-Своуп в Канзас-Сити[9] и заведомо ошибочное заключение эксперта обвинения о возможности визуально различать кровь человека и животного, сделанное в ходе судебного процесса над Левитом Элли в 1873 году[10]. Примечательно, что в некоторых историях фальсификации и подлоги оказались связаны с весьма известными научными светилами, такими, чьи имена и фамилии можно увидеть как в классических учебниках по тем или иным естественнонаучным направлениям, так и в «Википедии». Тот же Годдард и Содер не забыты до сих пор… Между тем почему-то не принято вспоминать, что у некоторых из признанных и не забытых до сих пор учёных имеются за душой довольно постыдные грешки, которые потенциально могли кому-то стоить жизни.

Есть своя горькая ирония в том, что «великий полковник» Годдард, который в действительности не великий и не полковник, почему-то не забыт и его фотографию можно отыскать в интернете одним щелчком левой кнопки «мышки», а его противник Альберт Хэмилтон объявлен авантюристом, мошенником и чуть ли не лжецом. И фотографии его, поверьте, отыскать совсем непросто…

Впрочем, вернёмся к судебному процессу. Сторона обвинения не испила до дна чашу позора, во всяком случае, главный обвинитель не понял того, что в его положении лучше промолчать и отказаться от перекрёстного допроса эксперта защиты. Нет, господин Коллинз был явно не из тех людей, кто мог остановиться на полпути, ему явно хотелось трэша и драйва, и потому он набросился на Хэмилтона, точно бульдог, которому под хвостом намазали скипидаром.

Весь перекрёстный допрос главного обвинителя вращался вокруг личности Альберта Хэмилтона и вообще не касался содержания тех заявлений, что сделал эксперт. Это выглядело так, словно помощник окружного прокурора согласился с обвинением экспертов обвинения в фальсификации выводов экспертиз. Сложно сказать, понимал ли это Коллинз. Читая отчёт об этом заседании, невозможно отделаться от впечатления, что Коллинз попросту упустил из вида необходимость опровержения сказанного Хэмилтоном по существу и сосредоточился на совершеннейшей чепухе. Сначала Коллинз добивался, чтобы Хэмилтон признал, будто незаслуженно приписал себе звание доктора. Эксперт несколько раз на разные лады повторил, что по своему образованию является фармацевтом, доктором никогда не представлялся и никогда не требовал обращения к себе, как к доктору.

Обвинитель несколько раз спрашивал, как много эксперт выступал в судах, на что Хэмилтон всякий раз отвечал, что принял участие в 272-х процессах. Коллинз, по-видимому, забывал услышанный ответ и через некоторое время повторял вопрос. И снова получал тот же ответ.

Помощник прокурора поинтересовался величиной оплаты, которую Хэмилтон получил за свою экспертизу. Последний ответил, что ему заплачено 250 долларов. Незначительность суммы, по-видимому, удивила Коллинза, и тот недоверчиво уточнил, неужели это стоимость всей экспертизы? Хэмилтон терпеливо объяснил, что 250 долларов — это сумма, полученная на руки, и окончательный расчёт ещё не проведён. В конце концов, вы же спросили, сколько получено — вот вам ответ… Вообще же, эти препирательства и уточнения в части денежных расходов защиты выглядят совершенно неуместно, поскольку эксперты обвинения тоже работали не бесплатно, вот только их гонорары кратно превышали сумму, выплаченную Хэмилтону.

Затем Коллинз, вытащив брошюру 1908 года издания и потрясая ею, словно мухобойкой, стал кричать, что в этой книжице Хэмилтон именуется доктором… В ответ Хэмилтон заверил его, что не имеет ни малейшего отношения к её изданию и не может отвечать за написанное там. Не совсем понятно, какая именно книжица вызвала прилив буйства мистера Коллинза, по-видимому, он припас для допроса сборник очерков под названием «Человек из Оберна», действительно изданный в том году. Эта небольшая книга полностью была посвящена работе Хэмилтона в качестве эксперта по различным уголовным делам, и в ней он действительно именовался «доктором». Вот только брошюру эту он не издавал и не сочинял. А потому какие претензии по её содержанию можно адресовать Хэмилтону?

Вообще же, обвинитель по мере допроса всё более распалялся, повышал голос и метался по площадке перед присяжными заседателями. Сложно сказать, действительно ли он был настолько эмоционален и несдержан или же перед нами эдакая особая игра, призванная вызвать у зрителей внерассудочный отклик. А вот Хэмилтон, напротив, разговаривал с обвинителем очень спокойно, отвечал лаконично и корректно. Можно не сомневаться, что этот контраст шёл на пользу как самому эксперту, так и обвиняемому.

В какой-то момент Уилльям Коллинз вытащил из кармана небольшой листочек и прочитал целиком отпечатанный на нём текст. Оказалось, что это реклама какой-то настойки или бальзама, продававшегося в аптеке. Из текста следовало, что сей целительный напиток одобрен неким уважаемым доктором из Оберна, причём фамилия доктора не называлась. Закончив чтение, помощник прокурора воздел руку с листочком над головой и с торжеством в голосе спросил: «Что это?! " Альберт Хэмилтон пожал плечами и флегматично ответил, что не имеет понятия, что именно зачитывает обвинитель, ведь бумажка-то лежала в его кармане!

Обвинитель в бешенстве спрятал бумажку в карман и… закончил перекрёстный допрос.

Это была, конечно же, катастрофа для стороны обвинения. После окончания заседания к Альберту Хэмилтону потянулась вереница людей, желавших пожать его руку и высказать восхищение его словами и поведением, но пожилой эксперт поздравления не принимал и лишь с улыбкой отвечал что-то вроде «давайте немного подождём и посмотрим, чем нас удивит великий полковник Годдард».

Герберт Кемпбелл (он справа с сигаретой в руке) следует на заседание суда в сопровождении судебного маршала.

Последний, разумеется, был немедленно поставлен в известность о феерических событиях 29 октября, и это крайне осложнило его положение. Теперь стороне обвинения следовало думать не над тем, как посадить Герберта Кемпбелла на электрический стул, а как избежать вполне уместных вопросов о троекратном фальсифицировании баллистических экспертиз. Кто-то же этот обман заказывал и оплачивал… Может быть, заказчика следует определить на место Кемпбелла?

Утреннее заседание 30 октября, в четверг, началось с непринуждённого предложения Уилльяма Коллинза перейти к прениям сторон. С этим, разумеется, не согласился адвокат Смит, справедливо заметивший, что большой интерес вызывает результат работы полковника Годдарда, который с полудня 27 октября проводит свою экспертизу и… всё никак её не закончит. Адвокат не без иронии заметил, что свою первую экспертизу по этому делу мистер Годдард провёл менее чем за три часа — и это с учётом печати отчёта на пишущей машинке — теперь же он никак не может повторить работу, которую сам же называл довольно простой.

Тут же подпрыгнул обвинитель Коллинз, который опять запустил свою шарманку про «мошенника» Альберта Хэмилтона, который оспаривает естественнонаучные результаты и превращает зал суда в цирковую арену… Судье Эдкинсу пришлось вмешаться в острую полемику, прервать заседание и подозвать к себе обвинителя и защитника для краткого совещания. Краткое совещание растянулось на полчаса!

Всем видевшим эту сцену была понятна причина столь длительного разговора. Стороны обсуждали сложившуюся ситуацию, а если точнее, полный провал обвинения и поиск приемлемого выхода из создавшегося положения. Ровно год назад — осенью 1929 года — все эти негодяи (инспектор Шелби, лейтенант Келли, помощник прокурора Коллинз) уже обвинялись и в противодействии правосудию, и в подлогах, и в фальсификации улик. Тогда проблемой коррупции в столичной полиции были вынуждены заняться президент страны и депутаты Сенатского комитета по делам округа Колумбия. И что же? Да ничего — все негодяи остались на своих местах, а те, кто их разоблачал, подверглись остракизму[11]. Эти нюансы судья Эдкинс, разумеется, знал и прекрасно помнил. Судья, будучи неглупым человеком, прекрасно понимал, что никто не позволит ему превратить «дело Герберта Кемпбелла» во второе «дело Вирджинии МакФерсон» — слишком уж «волосатая лапа» оберегает подонков из числа столичных «законников».

А потому весь этот дурацкий суд надо было завершить как-то так, чтобы и подсудимого спасти, и столичных «законников» под удар не подставить. Эти подонки в любом случае удар отобьют, но и судье отомстят, а Эдкинс, разумеется, не хотел портить свою до того вполне успешную карьеру.

Мы не знаем, как именно протекало это 30-минутное обсуждение — никто из его участников никогда об этом не говорил и воспоминаний не оставил — но нам известен результат. В суде появился «великий» полковник Годдард, который лаконично сообщил о том, что среди проверенных им путём отстрела в зале суда пяти револьверов нет орудия убийства Мэри Бейкер. Сторона защиты отказалась от его перекрёстного допроса, и это явно было следствием договорённости с судьёй.

В ходе последовавших прений сторон обвинитель Коллинз повторил прежние заявления о недобросовестном поведении подсудимого в период следствия, его лжи и попытках манипулирования правосудием и на основании этого призвал осудить Герберта Кемпбелла. О результатах трёх баллистических экспертиз Уилльям Коллинз не упомянул ни единым словом — и это тоже стало следствием договорённости сторон с участием судьи. Потому ситуация, если оценивать её формально, сложилась совершенно абсурдная — в начале процесса сторона обвинения громогласно объявила, будто орудие убийства находится в зале суда на столе для улик, а вот в конце почему-то об этом не вспомнила. Дескать, лежит там какой-то испанский револьвер из воронёной стали, но к делу он отношения не имеет, просто лежит на столе для улик — и всё!

Сторона защиты в заключительном слове обратила внимание присяжных на то, что факт знакомства подсудимого с потерпевшей не доказан, не доказана его встреча с ней в день убийства и пребывание на месте совершения преступления. Также обвинение не доказало владение подсудимым орудием убийства и то, что это орудие находилось в руках подсудимого в момент убийства. Кстати, и само это орудие обвинение так обнаружить и не сумело — это было сказано как бы между прочим, но данная фраза явилась, пожалуй, кульминацией всей речи защитника. На основании всего вышеизложенного сторона защиты предлагала освободить Герберта Кемпбелла немедленно ввиду отсутствия оснований для ареста. И мы можем не сомневаться в том, что это заявление также было согласовано с судьёй.

Судья Эдкинс сделал весьма лаконичное наставление членам жюри присяжных, напомнив, что орудие убийства не найдено и револьвер мистера Кемпбелла таковым не является, а кроме того, точные обстоятельства преступления — его место и время — стороной обвинения также не установлены, и все утверждения на этот счёт носят предположительный характер. После таких вот довольно любопытных по форме и содержанию рассуждений судья подвёл им весьма примечательный итог, призвав взвешивать аргументы сторон сердцем и совестью. Да с тем и отправил присяжных в совещательную комнату.

31 октября присяжные сообщили судье свой вердикт. Они признали невозможность вынесения обвинительного приговора и рекомендовали как можно скорее освободить Герберта Кемпбелла. Что судья Эдкинс и распорядился сделать немедленно.

Герберт Кемпбелл. 31 октября 1930 года сей малопочтенный муж возвратился домой и заявил журналистам, что на всю оставшуюся жизнь дал зарок не играть с правосудием. Впрочем, об этом зароке он довольно скоро позабыл, о чём в своём месте будет сказано особо.

«Такая вот, понимаешь ли, загогулина», — так, кажется, говорил первый президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин в минуты крайней озадаченности. Вместе с ним точно так же мог выразиться всякий следивший за судебным процессом над Гербертом Кемпбеллом. Теперь-то всем стало ясно, что последний не убивал Мэри Бейкер.

Но тогда кто?!

Примечательно, что в первой половине ноября 1930 года из американской периодики исчезли публикации как о суде над Кемпбеллом, так и о деле Мэри Бейкер вообще. Это не могло произойти само собой, явно имело место некое директивное указание не затрагивать скандальную тему. Столичные власти очень серьёзно опозорились, и единственным моющим средством от этого срама являлось время. Надо было, чтобы обыватели немного отвлеклись и позабыли непотребные детали манипулирования законом, что так ловко вскрыли адвокат Смит и приглашённый им эксперт Хэмилтон.

Пауза, однако, надого не затянулась. Уже во второй декаде ноября появились сообщения об обнаружении настоящего убийцы Мэри Бейкер. Вот теперь точно настоящего-пренастоящего…

В тюрьме штата Нью-Йорк в городе Даннемора (Dannemora) отбывал годичный срок за угон автомобиля некий Гарри Аллард (Harry Allard), 35-летний безработный маляр, проживавший до того в городке Шенектади (Schenectady). Отбывал и отбывал, что тут подозрительного, казалось бы? Однако в доверительных разговорах с некоторыми товарищами, которые в действительности товарищами ему не являлись, Гарри несколько раз упоминал о некоей своей подруге по имени Мэри, которую ему пришлось убить, а за это теперь отвечает другой человек. Рассказы эти звучали из уст Алларда во время суда над Кемпбеллом, так что скрытый подтекст в действительности был не очень-то и скрыт.

Тюремные товарищи Гарри, которые на самом деле вовсе не являлись ему товарищами, донесли администрации о странных разговорчиках заключённого. Достоверности этой информации придавало то обстоятельство, что сообщения схожего содержания поступили от разных источников, никак между собой не связанных. Для проверки сообщения в Даннемору отправился детектив Департамента полиции Нью-Йорка Джон Флагерти (John Flaherty).

В первой декаде ноября инспектор столичной полиции Шелби получил анонимное письмо, отправленное из города Вустер (Worcester), штат Массачусетс. В нём сообщалось о том, что убийца Мэри Бейкер отбывает наказание в Даннеморе за незначительное правонарушение. Шелби позвонил в тюрьму и узнал, что детектив Флагерти как раз занят проверкой схожих сообщений, только получены они были не по почте, а агентурным путём. В Даннемору отправилась пара детективов столичной полиции, которым предстояло провести предметную проверку анонимки.

Надо сказать, что заключённый вовсе не спешил в чём-либо признаваться и настаивал на том, что никак не мог убить Мэри Бейкер, поскольку 11 апреля находился в Шенектади за 500 км от места совершения преступления. Затем, однако, сюжет сделал в высшей степени неожиданный зигзаг — детективы из Нью-Йорка, изучавшие имевшиеся в службе шерифа округа Шенектади документы на Алларда, обнаружили анонимное письмо, полученное полугодом ранее и не привлёкшее к себе внимания местных «законников». В письме сообщалось, что проживавший в городе Шенектади Гарри Аллард незадолго до рождества 1928 года убил некоего Фрэнка Нейджела (Frank Nagel). Преступление произошло на территории округа МакИнтош (Mclntosh) в штате Джорджия, более чем в 1500 км южнее Шенектади.

Когда детективы стали проверять это сообщение, выяснилось, что Аллард действительно некоторое время проживал в МакИнтоше, и там его хорошо знали. Во второй половине 1920-х годов он переехал на север, в район города Вашингтона и некоторое время жил как в самой столице, так и в прилегающих к городу районах. Что же касается Фрэнка Нейджела, то тот был найден убитым возле шоссейной дороги 26 декабря 1928 года. В последний раз его видели в танцевальном клубе тремя днями ранее, он вроде бы уехал в компании трёх или более весёлых девушек. Нейджел был убит двумя ударами ножа, по состоянию на ноябрь 1930 года это преступление оставалось нераскрытым.

Гарри Аллард. Этот 35-летний безработный маляр в ноябре 1930 года стал очередным подозреваемым в убийстве Мэри Бейкер.

В общем, после 5 ноября Алларда стали допрашивать, имея в виду его возможную причастность уже к двум преступлениям.

После некоторого запирательства Гарри постепенно стал признаваться и в конечном итоге сделал полное признание, которое 13 ноября повторил допущенным к нему журналистам. По его словам, он познакомился с Мэри Бейкер на вечеринке в многоквартирном доме на 16-й стрит Нордвест в Вашингтоне в январе или феврале 1928 года. Он отказался назвать познакомившего их человека, поскольку тот не имеет ни малейшего отношения к смерти Мэри Бейкер, но упоминание его имени и фамилии может потенциально создать ему большие проблемы. Более того, Аллард сообщил репортёрам, что в октябре 1928 года он познакомился и с Милдред Сперри, той самой женщиной, с которой Мэри совместно снимала дом в Лайон-Парке в апреле 1930 года. Знакомство это состоялось в кафе в городе Фэйрфакс (Fairfax), штат Вирджиния. Сперри знала, что Аллард ухаживает за Бейкер и та отвечает ему взаимностью.

Что последовало далее, по версии Алларда? В декабре 1928 года он отправился на отдых во Флориду в обществе Мэри Бейкер. По пути они заехали в округ МакИнтош в Джорджии, где Гарри жил прежде и имел кое-какие знакомства. В придорожном кафе им довелось познакомиться с компанией в составе двух девушек и молодого мужчины — последний как раз и являлся Фрэнком Нейджелом. Они прекрасно отдыхали, веселились, вместе ушли из кафе, и ничто, казалось, не предвещало скорой беды. Нейджел, однако, крепко перебрал и явно не понял, что пора остановиться.

Во время поездки в машине он стал клеиться к Мэри Бейкер, предлагая заняться сексом, при этом он был готов «отдать» своих подруг Алларду. Последний несколько раз одёргивал наглеца, но в конце концов потерял терпение, остановил машину и выволок того из салона. Завязалась драка, Нейджел стал одолевать Алларда, и тот, опасаясь, что более крепкий и сноровистый противник попросту убьёт его на месте, пустил в ход нож.

Аллард настаивал на том, что это была в чистом виде самооборона, причём защищал он не только и не столько себя, сколько сидевших в машине дам. Они, кстати, прекрасно это поняли, и потому никто на него полиции не донёс, хотя номер его автомобиля, разумеется, все они запомнили. Также Аллард утверждал, что оставил Нейджела у дороги, когда тот был ещё жив, то есть убивать он его не хотел и ограничился всего двумя ударами ножа сугубо для того, чтобы тот перестал его атаковать.

Понятно, что после этого инцидента о поездке во Флориду пришлось забыть. Девушки, которых Аллард и Бейкер взяли в машину, слышали, что они держат путь во Флориду, а значит, именно на этом пути их могли перехватить. Аллард высадил девушек и погнал машину в обратном направлении, на север, в Вашингтон. Через некоторое время он узнал, что раненый им Фрэнк Нейджел скончался, но спутницы его о себе не заявили, и полиции их отыскать не удалось.

Это была хорошая новость, но имелась и плохая. Мэри Бейкер, ставшая свидетельницей драки Алларда с Нейджелом и узнавшая, что последний в результате полученных ранений скончался, стала сильно тяготиться этой тайной. Она прервала отношения с Аллардом, и тот во второй половине 1929 года перебрался в Шенектади. В последнее время он очень нуждался в деньгах, поскольку свалившаяся на Соединённые Штаты «Великая депрессия» оставила его, как и миллионы других американцев, без малейшего шанса заработать честным путём. Во второй половине марта 1930 года Аллард получил от Мэри Бейкер письмо, в котором та требовала, чтобы он приехал в Вашингтон и встретился с нею, угрожая тем, что в противном случае сообщит об убийстве в округе МакИнтош правоохранительным органам.

Аллард дал телеграмму, в которой уведомлял Мэри о невозможности приехать из-за отсутствия денег. К его великому удивлению бывшая подруга прислала ему банковский чек на предъявителя на 50$ — этой суммы было более чем достаточно для поездки в Вашингтон на автомобиле. 11 апреля Аллард прибыл в Вашингтон и позвонил Мэри по служебному телефону, сообщив о своём появлении. Она назвала место встречи на 13-й стрит у аптеки, которая была хорошо известна им обоим. Туда Мэри подъехала на своей машине с заметным опозданием, произошло это в интервале от 18 часов до 18:30. Затем они на двух автомашинах переместились в район 32-й стрит, там Мэри оставила свою машину и пересела в автомобиль Алларда. После этого они переехали по мосту на противоположный берег реки Потомак и оказались в Росслине — там они в каком-то киоске съели по сэндвичу и выпили горячее какое.

Далее последовал ещё ряд перемещений с места на место, которые Аллард толком не объяснил. В конечном итоге они опять вернулись к тому киоску, где покупали сэндвичи и какао и взяли ещё по стакану горячего напитка. Их общение, в принципе, до того момента протекало вполне дружелюбно, Мэри уговаривала Гарри сдаться полиции и признать свою вину в убийстве мужчины в Джорджии. Она обещала дать свидетельские показания в его защиту, но Алларда такая перспектива не устраивала, и он пытался объяснить Мэри, что, вообще-то, он спасал в большей степени её, нежели себя. Ведь Нейджел, вообще-то, хотел изнасиловать её, а не его!

На обратном пути из Росслина в Вашингтон между Аллардом и Бейкер возник ожесточённый спор. Мэри стала вести себя настолько агрессивно, что Аллард оказался вынужден остановить машину на мосту «Ки» (Key bridge) — самом северном из трёх мостов через реку Потомак в районе Вашингтона, существовавших в то время. Автомобиль остановился приблизительно в 150 футах (45 метров) от столичного берега. Так они простояли около 20 минут, но спор не утихал, а лишь разгорался. Мэри угрожала донести на Алларда в полицию, причём Гарри опасался того, что она может сделать это сразу же при появлении дорожной полиции (ведь парковка на мосту была запрещена, и внимания дорожного патруля остановившаяся машина избежать не могла). В какой-то момент Аллард, опасавшийся появления полицейского патруля, выхватил револьвер, который хранил под сиденьем и произвёл выстрел в Мэри. По его словам, стрелял он один раз, Мэри после этого оставалась в сознании около полуминуты.

Автомобильный 6-полосный мост «Ки» через реку Потомак был введён в строй в 1923 году. Это было весьма крупное сооружение длиной 518 метров, при нормальном уровне реки просвет его арок над водой составлял 28 метров. Согласно признательным показаниям Гарри Алларда, он убил Мэри Бейкер, остановив автомашину примерно в 45 метрах от съезда с моста на вашингтонской стороне.

Далее Гарри совершил разворот и возвратился на территорию Вирджинии. Проехав Росслин, он свернул с дороги и спрятал свою машину с трупом убитой женщины в кустах. Там она была практически незаметна. После этого со всей возможной быстротой он возвратился в район 32-й стрит в Вашингтоне, для чего ему пришлось вернуться в Росслин и там сесть на трамвай, доставивший его в столицу. Усевшись в машину Мэри, он проехал на ней по мосту «Ки», миновал Росслин, отыскал свою машину и перетащил труп в автомобиль Мэри. Затем он отправился на этой машине по дороге между Арлингтонским мемориальным кладбищем и экспериментальной фермой. Труп женщины он спрятал в водопропускной трубе под дорогой в районе «Ворот Шеридана», а автомобиль отогнал в южном направлении метров на 100, возможно, чуть более.

После чего возвратился пешком к своей машине и покинул район Вашингтона со всей возможной быстротой. Первую остановку он сделал лишь ранним утром следующего дня в районе города Трентон в Нью-Джерси — а это, секундочку, 240 км от Вашингтона.

На уточняющие вопросы репортёров о выбрасывании вещей убитой женщины в дренажный колодец Аллард заявил, что ничего подобного не делал и объяснить перемещение вещей не может. Вопрос о количестве выстрелов поставил его в тупик, он настаивал на том, что выстрелил в Мэри всего один раз, и почему пулевых ранений на теле оказалось три, объяснить не смог. Когда ему сообщили об изнасиловании женщины и наличии на теле следов побоев, в частности, четырёх выбитых зубах и следах душения, Аллард лишь пожал плечами и равнодушно ответил, что ничего такого не помнит.

В принципе, наличие кое-каких неточностей в его рассказе не означало его лживость. Неточности настоящий убийца мог допустить умышленно, причём сделать он это мог с самыми разными целями, например, для того, чтобы отказаться впоследствии от сделанного признания и объяснить его давлением полиции. Другой причиной искажения могло стать желание не выглядеть в глазах окружающих и судей законченным изувером. В общем, наличие определённых шероховатостей в рассказе Гарри Алларда не влекло автоматически утрату доверия.

Тем не менее детектив Джон Флагерти уже буквально на следующий день сообщил представителям прессы о том, что «почти не сомневается» в лживости сделанного Аллардом признания. Вот только к такому выводу он пришёл на основании объективной проверки, а не только обдумывании слов заключённого. Прежде всего, полицейские выяснили, что Аллард не обналичивал чек на 50$ в кассе компании «CitizensТ Trust Co.», как утверждал это в своём признании. Не довольствуясь этим, детективы проверили все банковские отделения, а также кассы финансовых компаний — никто не принимал от Алларда такой чек в апреле. У Гарри в принципе не было таких денег в первой половине 1930 года — он тогда прочно сидел на мели и был всем должен.

Другой важный аспект, также не выдержавший проверки, оказался связан с невозможностью Гарри совершить довольно далёкую и продолжительную поездку на своём автомобиле. Тот с февраля был не на ходу и нуждался в ремонте. Аллард мучился с этой проблемой аж три месяца, в конце концов отремонтировал машину в долг, пообещав владельцу автосервиса в качестве оплаты пригнать под разборку ворованную машину. Машину он угнал, но… но был пойман и долг, кстати, так и не возвратил.

Анонимное письмо, полученное инспектором Шелби в начале ноября, оказалось написано… почерком Алларда! Если говорить точнее, то почерк оказался до некоторой степени изменён, но специалисты-почерковеды уверенно заявили, что послание, обвинявшее в убийстве Мэри Бейкер некоего узника тюрьмы в Даннеморе, оказалось написано самим Аллардом. Это открытие расставило всё по своим местам и объяснило подоплёку этой довольно странной на первый взгляд истории.

Гарри, оказавшийся в эпицентре серьёзной внутритюремной разборки и опасавшийся за свою жизнь, решил навести на самого себя подозрения в убийстве Мэри Бейкер. Внимание тюремной администрации гарантировало бы ему безопасность и до некоторой степени смягчение режима. Мысль показалась ему удачной, поскольку в Вашингтоне во второй половине октября шёл судебный процесс над Гербертом Кемпбеллом и история эта была на слуху. Он организовал отправку из Вустера собственного письма — за некоторую плату можно было провернуть такой фокус — а кроме того, умышленно допустил несколько оговорок с упоминанием убитой им Мэри в присутствии других заключённых. Затея вроде бы сработала — в тюрьме появился детектив Флагерти, который стал задавать вопросы, из которых стало ясно — «законники» заглотили наживку. Аллард отнекивался, ни в чём не признавался и уже думал было, что ловко всех перехитрил…

Однако затем произошла осечка. Неожиданно возникли вопросы, связанные с убийством Нейджела в Джорджии. Аллард не знал о существовании другой анонимки, напрямую обвинявшей его в этом преступлении. Причём это преступление, в отличие от убийства Мэри Бейкер, Гарри действительно совершил — по крайней мере так считал детектив Флагерти. Обдумав сложившуюся ситуацию, заключённый решил объединить два разных убийства единым сюжетом — так появилась версия, согласно которой Мэри Бейкер явилась свидетелем убийства Нейджела, и именно это послужило причиной её собственной смерти спустя 15 месяцев. По-видимому, Аллард рассчитывал впоследствии отказаться от признания, убедить всех в том, что никого не убивал и, «досидев» остаток срока в относительном комфорте и безопасности, выйти на свободу. Но не тут-то было. Если нью-йоркская полиция довольно быстро поняла, что история про убийство Мэри Бейкер является выдумкой, то вот причастность к убийству в Джорджии выглядела намного достовернее.

В конечном итоге получилось так, что хитроумный Аллард перехитрил самого себя. Он был официально обвинён в убийстве Нейджела и после отбытия годового срока в Даннеморе его экстрадировали в Джорджию, где он получил новый тюремный срок. Воистину, не будил бы лихо, пока оно тихо…

Что последовало далее?

Адвокат Смит вскоре после окончания процесса попал на страницы местной прессы по довольно неожиданной причине. Ранним утром 11 декабря 1930 года некий грабитель решился проникнуть в дом адвоката. Сначала он обследовал гараж, но, убедившись, что через него в дом не попасть, вскарабкался к окну второго этажа. Он успешно отжал раму и стал расхаживать по дому, но жена Смита услышала подозрительные звуки и увидела в щели под дверью свет карманного фонарика. Женщина разбудила мужа.

Чарльз Смит предупредил неизвестного, что у него в руке пистолет и он застрелит его при попытке сопротивления — этого оказалось достаточно для того, чтобы обратить грабителя в бегство. Адвокат не преследовал злоумышленника в тёмном доме, опасаясь засады. Прибывший наряд полиции в составе трёх патрульных осмотрел дом и придомовую территорию, но никого не обнаружил.

В последующем такого рода инциденты не повторялись.

Осенью 1931 года возникли подозрения в виновности в расправе над Мэри Бейкер прославившегося на всю Америку убийцы Гарри Пауэрса (Harry Powers). Этого преступника в последней декаде августа связали с убийством по меньшей мере пяти человек — двух женщин и трёх детей. Истории разоблачения Пауэрса посвящён мой очерк «Дом смерти в Тихой лощине», поэтому в деталях пересказывать весь криминальный сюжет — довольно запутанный, следует признать! — здесь вряд ли нужно. Однако нельзя не упомянуть того, что уже в 1931 году существовали серьёзные подозрения в причастности Пауэрса к намного большему числу убийств, нежели те пять эпизодов, с которыми его удалось связать. Уже в XXI столетии американские исследователи криминальных загадок попытались составить приблизительный мартиролог возможных жертв Пауэрса — список получился огромный, порядка 50—55 человек в зависимости от ограничений, накладываемых на выборку.

Уже в сентябре 1931 года были высказаны подозрения о возможной связи Пауэрса с Мэри Бейкер, и здравое зерно в подобном предположении существовало. Пауэрс находил жертву, вступая с нею в переписку через агентство, предоставлявшее услуги по подбору брачных пар. До того, как встретиться с женщиной, намеченной в жертвы, преступник благодаря переписке получал полное представление о её материальном положении и круге общения. Хотя основными объектами его внимания являлись женщины среднего и старшего возраста, тем не менее Пауэрс знакомился и с молодыми женщинами. Так, например, в начале 1931 года он женился на 23-летней Мэри Кейт Коллинз, которую не стал убивать, по-видимому, из жалости или неких иных соображений, а попросту оставил, отчего она решила, что муж стал жертвой преступления.

Эта фотография сделана 7 декабря 1931 года во дворе старого оперного театра «Опера хаус» в городе Кларксбурге, штат Западная Вирджиния. В этом здании в начале декабря того года проходил судебный процесс над Гарри Пауэрсом. На снимке запечатлён окружной шериф Уилфорд Гримм — это высокий мужчина в светло-сером костюме — сопровождающий Гарри Пауэрса от автомашины в зал заседаний. Невысокий мужчина вполне заурядной внешности в пальто и шляпе со скованными руками — это и есть свирепый убийца, на счету которого по разным оценкам до полусотни человеческих жизней.

Мэри Бейкер также вела активную переписку с мужчинами, поэтому вероятность того, что Пауэрс и Бейкер каким-то образом заочно нашли друг друга, полностью исключать не следовало.

О том, что Пауэрс переписывался с Мэри, сообщил некий заключённый Уилльям МакКласки (William M. McClusky), содержавшийся на тюремной ферме в городе Рейфорд, штат Флорида (Florida Prison Farm at Raiford). Его неоднократно допрашивали на сей счёт, предполагая некую особую осведомлённость, но в конечном итоге никаких внятных разъяснений «законникам» от МакКласки добиться так и не удалось. То ли он действительно ничего не знал и просто безответственно трепался, либо всё же знал нечто такое, в чём признаться не пожелал, опасаясь неприятных для самого себя последствий.

В общем, данное направление расследования никакого видимого результата не принесло, хотя на первый взгляд казалось очень перспективным.

Убийство Мэри Бейкер не было расследовано ни 1931 году, ни в последующие годы.

О чём ещё, пожалуй, следует упомянуть в контексте этой сенсационной криминальной драмы, так и не получившей справедливого финала?

Герберт Кемпбелл, возвратившись домой и немного переведя дух, решил, что заслуживает компенсации за перенесённые душевные и телесные страдания. В сентябре 1931 года, то есть примерно в то же самое время, когда в газетах началось обсуждение возможной причастности Гарри Пауэрса к убийству Мэри Бейкер, Кемпбелл подал два гражданских иска, ответчиком по которым фигурировал полковник Годдард. В одном из них (с заявленной суммой компенсации 500 тыс.$) эксперт обвинялся в подготовке «ложного, недостоверного и злонамеренного заключения властям» [«false, untrue and malicious report to the authorities»]. В другом (с требованием компенсации в 250 тыс.$) Годдарду ставилось в вину интервью, данное в сентябре 1930 года одной из столичных газет. Интервью это характеризовалось как «клеветническое» [«slanderous»] и сильно повредившее деловой репутации Кемпбелла.

Судья Джалтен Ганн (Julten Gunn), прекрасно понимая скандальный характер истории, связанной с судом над Кемпбеллом и его последующим оправданием, явно не хотел встрять в историю, чреватую самыми непредсказуемыми кульбитами. Да и заявленная величина исковых требований — 750 тыс.$ — выглядела совершенно несоразмерной известным обстоятельствам дела (следует помнить, что истец и сам был не без греха, и именно его поведение привлекло к нему внимание правоохранителей!). В общем, судья умыл руки и 5 ноября объявил, что иски выходят за пределы его юрисдикции, поскольку ответчик проживает в Чикаго. Дескать, если хотите с ним судиться, то отправляйтесь в федеральный суд. Это был совершенно формальный предлог, поскольку в гражданском суде тех лет иски к лицам, проживавшим в других штатах, рассматривались во множестве и без проблем.

Заметка от 5 ноября 1931 года, извещавшая о передаче исков Кемпбелла полковнику Годдарду в федеральный суд.

Герберту Кемпбеллу имело бы смысл угомониться, но риэлтор, что называется, закусился. Видимо, ему пришлась по душе идея отхватить быстро и без особых напряжений хороший куш. При этом он явно упускал из вида то обстоятельство, что правосудие проявило к нему самому немалую толику снисходительности и не стало преследовать за неоднократную ложь и попытки навести подозрения в убийстве на невиновного… Кемпбелл хорошо помнил нанесённые ему обиды, но слишком быстро позабыл о тех обидах, что причинил сам.

Как бы там ни было, Кемпбелл вписался в совершеннейшую блуду, которая закончилась смехотворным пшиком. В конце августа 1932 года иски попали на рассмотрение к федеральному судье Лютеру Уэю (Luther B. Way), который посчитал, что они составлены с формальными нарушениями, и дал адвокату Герберту Уорду (Herbert Ward) 30 дней на устранение недочётов. Отведённый срок миновал и… Уорд повторно иски не подал. Пропустив срок, истец фактически вышел из процесса без какого-либо результата.

Не совсем понятно, что именно и почему произошло, но более Кемпбелл со своими затеями по быстрому обогащению не вылезал. 27 сентября 1932 года судья Уэй сделал заявление для прессы, сообщив, что не понимает поведения адвоката Герберта Уорда, который без каких-либо объяснений вышел из процесса, толком его не начав. В общем, Герберт Кемпбелл хотел заработать большие деньги, но на самом деле не только не получил ни цента, а ещё приплатил свои.

Через шесть лет он вновь попал на страницы американских газет, сделавшись невольным участником опасного инцидента. 7 сентября 1938 года Герберт Кемпбелл, его старший брат Фрэнк, сын последнего Лоудон (Loudoun Campbell) и приятель последнего Джулиус Мосби (Junious Mosby) занимались кое-какими работами на борту яхты Герберта Кемпбелла. В частности, они перебрали насос для откачки воды из трюма и решили проверить, как работает устройство. Залив топливо в двигатель, служивший приводом, они запустили его, но… не учли того, что газовоздушная смесь бензина взрывоопасна. В общем, при пуске двигателя проскочила искра, и в трюме яхты получился самый настоящий объёмный взрыв.

Все четверо получили ожоги от паров и загоревшейся на них одежды, сама яхта оказалась повреждена, и ударная волна сбросила в воду человека, стоявшего на корме соседней яхты. К счастью, все мастера-ремонтники остались живы и после излечения порванных барабанных перепонок и ожогов благополучно возвратились домой.

Наверное, следует сказать несколько слов о судьбе Альберта Хэмилтона, на чью голову помощник окружного прокурора Коллинз призвал всех бесов и демонов этого мира. Хотя Коллинз угрожал сделать так, чтобы Хэмилтон никогда более не появился в американском суде в качестве эксперта, обещания такого рода остались пустой болтовнёй. Хэмилтон и после 1930 года активно приглашался для участия в судебных процессах, причём порой с немалым международным резонансом. Так, например, в августе 1932 года Альберт дал экспертное заключение в интересах защиты лейтенанта военно-воздушных сил Великобритании Ланкастера (W.M.Lancaster) на судебном процессе, проходившем в Майами. Это была очень шумная история, поскольку подсудимый являлся вовсе не рядовым пилотом, а весьма известным лётчиком, которого иногда называли «британским Линдбергом», по аналогии с американцем Чарльзом Линдбергом, первым в мире совершившим беспосадочный перелёт из США в Европу.

Ланкастер обвинялся в убийстве другого известного лётчика и начинающего писателя Хэйдена Кларка (Haden Clark), оказавшегося его соперником в борьбе за сердце их общей возлюбленной Кейт Миллер (Keith Miller). Австралиец Хэйден Кларк ещё при жизни был объявлен некоторыми литературными критиками «вторым Джеком Лондоном», и ему прочили большой писательский успех, но… Это была по-настоящему зубодробительная история с элементами секса, обмана и хоррора, и Альберт Хэмилтон провёл независимую баллистическую экспертизу, доказав, что Кларк покончил с собой.

Несколько иллюстраций, связанных с «делом Хэйдена Кларка». Вверху слева: Альберт Хэмилтон демонстрирует крышку черепа потерпевшего с выходным пулевым отверстием. Вверху справа: плакат, демонстрирующий расположение в двух плоскостях раневого канала в черепе Хэйдена Кларка. Внизу слева: молодой австралийский авиатор и писатель Хэйден Кларк был объявлен некоторыми литературными критиками «вторым Джеком Лондоном». Внизу справа: капитан Ланкастер и Кейт Миллер. По официальной версии событий Кларк вторгся в их отношения, что и послужило катализатором конфликта.

Это довольно интересная криминальная история, ныне, к сожалению, совершенно позабытая. Может быть, автор когда-нибудь найдёт время на то, чтобы написать очерк о тех примечательных событиях, хотя, как известно, нет в мире ничего более эфемерного и бессмысленного, чем рассказ о творческих планах.

Альберт Хэмилтон скончался в своём доме в Оберне в июле 1938 года в возрасте 79 лет. Хотя угрозы Уилльяма Коллинза подвергнуть эксперта всеобщему остракизму так и остались пустой болтовнёй вздорного истерика, тем не менее память о Хэмилтоне осталась не очень-то хорошей, что отчётливо видно по упоминавшейся уже книге Торвальда «Век криминалистики». Почему так произошло, догадаться нетрудно — историю пишут те, кто живёт дольше, а Содер и Годдард намного пережили Хэмилтона. Поэтому именно они рассказали потомкам свою версию развития криминалистики на Американском континенте, и надо ли удивляться тому, что в этой версии хороших слов о Хэмилтоне не нашлось. И так считалось до тех самых пор, пока в 2026 году не появился русский писатель Ракитин и не рассказал правду…

Содер продолжал работать в Бюро стандартов до 1956 года, после чего ушёл на пенсию и прожил после этого ещё 20 лет. Он отказался готовить учеников, поэтому после его увольнения специалисты Бюро более к криминалистическим экспертизам не привлекались. Годдард скончался в феврале 1955 года, будучи ещё нестарым человеком (63 года).

Лейтенант Эвард Келли и его шеф инспектор Шелби после 1930 года продолжали свою прекрасную карьеру в столичной полиции. Шелби благополучно вышел на пенсию в начале 1940-х годов, избежав каких-либо крупных скандалов, а вот Келли умудрился-таки попасть в очередную громкую историю. В 1945 году при обсуждении реформы столичной полиции в сенатском комитете по делам округа Колумбия всплыла очень неприятная история, связанная с дружбой Эдварда Келли, ставшего к тому времени уже майором, с опасным гангстером Джозефом Мэдли (Joseph D. Medley). Последний подозревался в убийстве проститутки-эскортницы Нэнси Бойер (Nancy Boyer), но не только! В частности, в ноябре 1941 года Мэдли совершил побег из места заключения в Мичигане, был объявлен в розыск и… и после этого объявился в Вашингтоне, где свёл короткое знакомство с Келли. На слушаниях была даже предъявлена фотография, запечатлевшая находившегося в бегах гангстера и начальника Отдела расследований убийств.

Скандал из-за закрытых дверей выплеснулся на страницы газет, и руководство, наконец-то, решило избавиться от полицейского, уже не в первый раз компрометировавшего столичных «законников». Избавились от него весьма деликатно, можно даже сказать, с заботой — 21 января 1946 года Келли получил звание полковника и через 10 дней был отправлен в отставку.

На этой фотографии запечатлён момент вручения Джоном Расселом Янгом, членом Комиссии по делам правоохранительных органов администрации города Вашингтона, полковничьих знаков отличия Эдварду Келли. Сие памятное событие произошло 21 января 1946 года, а через неделю — с 1 февраля — свежеиспечённый полковник Келли был отправлен на пенсию.

Свежеиспечённый полковник крайне болезненно перенёс подобный кульбит судьбы. Несколько последующих недель он чувствовал себя скверно, заслуженный отдых совсем не радовал… Во второй половине дня 20 февраля 1946 года полковник скончался на глазах супруги в собственном доме. Келли исполнилось 62 года, в принципе, у некоторых мужчин в таком возрасте всё только начинается.

Его друг и бывший начальник Уилльям Шелби, получив по телефону сообщение о смерти Келли, тоже разволновался и умер через несколько часов. Согласитесь, довольно неожиданный зигзаг удачи, хотя и неплохой, в принципе, для обоих коррупционеров. Они не ответили за свои проделки и даже остались в официальной истории столичной полиции более или менее приличными людьми. Жаль, конечно же, что не написана настоящая история службы этих людей в полиции! На примере того, как они расследовали убийства Вирджинии МакФерсон и Мэри Бейкер, можно сделать обоснованное заключение о том, что за несколько десятков лет служения Закону и Порядку они накопытили очень и очень немало. И то, что нам сейчас известно о проделках этих прохвостов в полицейских мундирах, лишь маленькая верхушечка огромного айсберга.

Автору известно, что мои книги читают и обсуждают американские любители криминальных загадок, а потому вполне возможно, что появление в информационном пространстве этих персонажей, до того накрепко позабытых, привлечёт к ним внимание американской публики. Глядишь, через несколько лет мы ещё прочтём детальные рассказы о жизни и коррупционных похождениях высокопоставленных руководителей вашингтонской полиции. Чтиво может оказаться презанятнейшим!

Ну, а что же последний из числа нелепых героев этой мрачной истории? Автор имеет в виду окружного прокурора Уилльяма Глоза — ту самую бестолочь, что своим вздорным поведением и неумеренной болтовнёй умудрился угробить расследование, которое, вообще-то, изначально вовсе не выглядело бесперспективным. Любитель футбола, сигар и виски освободил от своего присутствия этот лучший из миров в 1944 году, будучи, в принципе, ещё далеко не старым человеком (всего 54 года от роду). Дурные привычки и нервная работа подточили некогда идеальное здоровье перспективного футболиста.

Газетная статья о смерти полковника Келли и его бывшего шефа инспектора Шелби. Два друга-коррупционера ушли из жизни в один день — случается же такое!

Поскольку убийство Мэри Бейкер так и осталось нераскрытым, некоторые аспекты этой истории требуют, по мнению автора, кое-каких уточнений.

Прежде всего, кому-то из читателей может быть не совсем понятен странный кульбит, связанный с появлением диаметрально противоположных по своим выводам баллистических экспертиз. Ну, в самом деле, сначала три специалиста подтверждают убийство Мэри Бейкер выстрелами из револьвера Кемпбелла, а затем появляется четвёртый и напрочь перечёркивает их выводы. И все эти эксперты использовали в своей работе сравнительные микроскопы! Спрашивается, как они могли давать диаметрально противоположные заключения?!

На самом деле, ответ предельно прост, и автор не сомневается в том, что почти все читатели безошибочно сформулировали его на основании прочитанного. Для тех же, кто не до конца уяснил картину случившегося в 1930 году, сделаем краткое пояснение. Итак, фальсификацией баллистической экспертизы озаботились лейтенант Келли и его патрон инспектор Шелби. Они уверились в том, что револьвер Герберта Кемпбелла был использован для убийства Мэри Бейкер, и решили немного «подтолкнуть» следствие в правильно направлении.

С первым из экспертов — Уилмером Содером — они попросту договорились, убедив того в том, что никаких сомнений в использовании этого пистолета нет и быть не может. Дескать, преступника мы знаем гарантированно, револьвер у него был однозначно, а потому нам очень нужно такое заключение, которое не позволит негодяю сбежать от закона по формальным юридическим уловкам. Содер хорошо знал как Шелби, так и Келли, эксперт проживал тогда в Вашингтоне и прежде не раз выручал столичных «законников», ну разве он мог отказать в деликатной просьбе? Следует помнить, что экспертизы хорошо оплачивались — от 1 тыс.$ и выше — и на поприще эксперта Содер получал кратно больше, нежели по основному месту работы в Бюро стандартов.

Уилмер Содер подделал экспертизу просто и без затей. Для этого он прибёг к фотомонтажу, явно не предполагая того, что найдётся человек, знакомый с такого рода уловками. Однако такой человек нашёлся! Альберт Хэмилтон, хорошо осведомлённый о всевозможных фокусах при печати фотографий, потребовал предъявить ему не сами фотографии, а негативы, с которых они печатались. Тут-то всё и выяснилось…

Со второй экспертизой оказалось всё ещё проще. Её проводил лейтенант столичной полиции Джон Фоулер. Понятно, что Для Шелби и Келли договориться с коллегой, знакомым им на протяжении многих лет, никаких проблем не составило. Скорее всего, Фоулер являлся столь же коррумпированным полицейским, как Шелби и Келли, и руководствовался принципом «рука руку моет», а с таким человеком договариваться всегда проще. Примечательно, что обвинитель Уилльям Коллинз на экспертизу Фоулера особенно не напирал, напомним, что он вызывал в качестве свидетелей обвинения Содера и полковника Годдарда, а вот лейтенанта полиции с его компетентным мнением оставил как бы в стороне. Думается, у Коллинза на то имелись свои объективные причины, в его заключении следы фальсификации обнаруживались даже проще, чем в работе Содера.

По-видимому, это понимали и сами Шелби и Келли. Именно по этой причине в конечном счёте было решено заказать и оплатить третью по счёту экспертизу — в Северо-Западном университете Чикаго у полковника Годдарда (который на самом деле майор). Широко известный в Соединённых Штатах специалист должен стать своего рода тяжёлой артиллерией, которой предстояло обратить в пыль всю защиту Кемпбелла.

Уилльям Глоз, прокурор округа Арлингтон.

Однако с Кельвином Годдардом было невозможно или почти невозможно договориться. Он проживал за многие сотни километров от Вашингтона и был абсолютно независим от руководителей столичной полиции. Предложить побольше денег? Как вариант можно было попробовать, но что, если полковник не заглотнёт наживку? Не потому даже, что честный, а потому, что предложенная сумма покажется маленькой?

И вот тогда родилась идея обмануть самого эксперта. <B> В Чикаго были отправлены не те пули, что убили Мэри Бейкер, а те, что лейтенант Келли отстрелял из револьвера Кемпбелла. </B> То есть Годдард должен был провести сравнение 2-х пуль, выпущенных ранее из этого пистолета, с теми, что эксперт отстрелял лично в присутствии журналистов! Разумеется, они совпали…

Для того чтобы изобразить максимальную чистоту предстоящего эксперимента, было решено привлечь к делу BOI [напомним, что это предтеча ФБР]. Именно сотрудники этого ведомства Сэмюэл Харди и Эрл Коннелли перевезли пули и револьвер из Вашингтона в Чикаго — в своём месте на этой детали неслучайно был сделан акцент. Таким образом эти негодяи опосредованно замарали и репутацию ведомства Гувера. Чуть ниже мы скажем несколько слов о последствиях случившегося.

Итак, полковник Годдард, который на самом деле майор, отстрелял две пули из привезённого ему револьвера Кемпбелла, зафиксировал полную идентичность следов на пулях и посчитал свою работу выполненной безукоризненно. И когда Альберт Хэмилтон предложил ему фактически повторить экспертизу в зале суда, полковник никаких сомнений не испытал. Ну, в самом деле, один раз следы совпали, значит, они совпадут и второй…

Вот только теперь Кальвину Годдарду предстояло сравнить отстрелянные пули с настоящими уликами, с теми пулями, что были извлечены из тела Мэри Бейкер…

Можно представить себе изумление «великого» полковника Годдарда, когда тот сообразил, что ни одна из 10 проверяемых пуль даже близко не похожа на пули-убийцы! А стало быть, револьвер Кемпбелла не использовался при нападении на Мэри Бейкер… Годдард, разумеется, понял, кто его обманул и как именно этот фокус был проделан, но он не мог выносить сор из избы. Если бы он осмелился открытым текстом рассказать обо всём случившемся в зале суда под запись в стенограмме, то это означало бы крах всей его жизни — изгнание из профессии и отлучение его от того криминалистического центра при университете, который он сумел создать и возглавить.

Поэтому полковник ограничился лаконичным заявлением о невозможности обнаружить соответствие между 10 пулями, отстрелянными в зале суда, с теми, что убили Мэри Бейкер и представлены в зале суда в качестве улик. И ничего объяснять не стал ни в 1930 году, ни в последующие четверть века своей жизни. Нигде никогда и никому Годдард не говорил о том, что и почему произошло с его экспертными заключениями по делу Мэри Бейкер.

Хотя, разумеется, должностные лица поняли всё правильно. Понял судья Эдкинз, мягко закончивший суд оправдательным приговором и не допустивший выпадов в адрес оскандалившихся столичных «законников»… Поняли и сами «законники», хотя именно этой публике подобные провалы были что с гуся вода… Понял и Эдгар Гувер, глава Бюро расследований (будущего ФБР), принявший во второй половине 1930 года принципиальное решение о создании собственного криминалистического центра, которому надлежало проводить все естественнонаучные исследования в интересах текущих расследований. Гувер постановил никогда не обращаться к сторонним организациям и лицам для проведения криминалистических экспертиз. В действительности иногда это решение не выполнялось, но всякий раз это делалось в порядке исключения и после согласования с директором Бюро [т.е. лично Гувером].

Нельзя не сказать и о том, что расследование преступления, которому посвящён настоящий очерк, оказалось неудачным во многом вследствие специфических черт личности главного следователя. Речь идёт об окружном прокуроре, явно оказавшемся не на высоте стоявшей перед ним задачи. Этот человек совершенно не понимал, как надлежит вести ту работу, которой ему надлежало заняться.

Трудно отделаться от ощущения, что он отправлял под замок всех, на кого падал его взгляд. В роли подозреваемых за первые 15 недель расследования побывало порядка 25 человек! Глоз подозревал даже людей, обнаруживших вещи убитой в дренажном колодце на территории экспериментальной фермы, и не просто подозревал, а отправил одного из них в окружную тюрьму на 10 дней. Что творил этот бывший футболист? Чего он хотел добиться такого рода изоляцией? У автора нет ответов на эти и им подобные вопросы, но самое неприятного заключается в том, что разумных ответов не имел, судя по всему, и сам прокурор Глоз…

Что должны были думать люди, читавшие в газетах сообщения о подобных решениях прокурора? Как можно было взаимодействовать с таким человеком? Кроме того, отдельной проблемой являлась неумеренная болтливость Глоза, постоянно убеждавшего репортёров в том, что следствие стоит на пороге грандиозного успеха и вот сейчас всё разрешится, разъяснится, пазл будет сложен и убийца будет схвачен. Вот-вот… Сейчас-сейчас… Мы можем не сомневаться в том, что следствие потеряло некоторых важных свидетелей, просто не пожелавших заявить о себе, дабы не опрокинуть на свою голову ушат неприятностей.

Воистину, опаснее дурака только инициативный дурак.

Убийство Мэри Бейкер не было надлежащим образом расследовано. Мы не знаем, как велика была интимная переписка жертвы, удалось ли отыскать всех её интимных партнёров, и вообще, были ли таковые установлены? Представляется очевидным, что убийца пытался создать видимость ограбления, для чего забрал вещи убитой им женщины а затем выбросил, по-видимому, ничего не взяв. Стало быть, ограбление не являлось истинным мотивом расправы.

Автор ни в коем случае не навязывает собственную точку зрения, полагая, что в настоящем очерке приведено достаточное количество материала для самостоятельных размышлений о причине случившегося. Не все преступления удаётся расследовать, и мы не всегда видим формальное торжество правосудия. Но хочется верить — нас побуждает к этому врождённое чувство справедливости — что даже самый ловкий, хитрый и удачливый негодяй ни при каких условиях не избежит заслуженного воздаяния. Просто мы не всегда можем увидеть или не всегда понимаем то, как этот закон срабатывает.

Но кто сказал, что справедливость и воздаяние — это только суд и приговор?

В углу спальни была обнаружена смятая шёлковая ночная сорочка, сильно испачканная кровью.

Сержант Джеймс Конлан из полицейского Бюро идентификации, выполнявший при осмотре места совершения преступления обязанности криминалиста, снял с подоконника большое количество отпечатков пальцев и фрагментов ладоней. Часть из них была оставлена окровавленными руками, то есть принадлежала убийце. Изучив собранный материал, сержант сообщил руководству, что ему удалось собрать весь набор отпечатков пальцев правой руки преступника. Это была хорошая новость. Плохая же заключалась в том, что проверка по базе данных Департамента полиции Чикаго не выявила совпадений найденных отпечатков с папиллярными узорами пальцев известных полиции лиц.

В целом картина произошедшей в номере 814 трагедии выглядела понятной. Некий преступник проник в номер через окно и убил Флоренс Томпсон Кастл ударами кирпича, после чего вознамерился то ли совершить половой акт с трупом, то ли придать ему непристойную позу. Для этого преступник сорвал с тела женщины шёлковую ночную рубашку, но после этого обнаружил в номере мальчика. По-видимому, он действительно поговорил с Джимом Томпсоном-младшим и до некоторой степени успокоился. Во всяком случае замысел свой до конца убийца не довёл и покинул гостиничный номер так же, как и пришёл — через окно — не причинив ребёнку физического вреда. Проявленное жестоким преступником милосердие казалось нелогичным и необъяснимым, как, впрочем, и истинный мотив расправы над Флоренс.

Тем ценнее выглядели показания Джеймса Томпсона-младшего. А рассказ мальчика не мог не вызвать оторопь у всякого, слышавшего его. По словам Джеймса, он лёг спать на раскладушке в гостиной и крепко уснул. Но посреди ночи возвратилась мама и невольно разбудила его. Мальчик перешёл в её кровать и немного поговорил, рассказал о житье-бытье с дедушкой и бабушкой, о своих домашних животных, книгах, которые он читает, и прочих пустяках. Мама гладила Джеймсу брови, лоб и волосы, и неудивительно, что мальчик быстро уснул.

Проснулся он оттого, что… возле кровати стоял высокий худой негр и срывал с матери ночную сорочку. Собственно, треск ткани и разбудил мальчика. Перед этим сквозь сон Джеймс как будто бы чувствовал какие-то движения или толчки, но не понимал, что они означают. Когда же он открыл глаза, чернокожий мужчина отбросил ночную сорочку, склонился над мальчиком и внимательно посмотрел ему в глаза. Джеймс заявил детективам, что немного поговорил с неизвестным мужчиной, тот, в частности, спросил, кто он такой и почему лежит в кровати взрослой женщины. Джеймс ответил и в свою очередь поинтересовался, кто он такой и что здесь делает. Чернокожий мужчина ответил, что он кое-что позабыл в этой комнате и сейчас уйдёт. Он прошёл по комнате, рассматривая предметы окружающей обстановки, и как будто бы позабыл о присутствии Джеймса.

Неизвестный мужчина говорил негромко, выглядел очень спокойным и не делал ничего, что могло бы испугать мальчика. Джеймс решил, что видит сон, закрыл глаза и прижался к матери… она была тёплой… и уснул крепким детским сном.

А поутру мальчик проснулся, увидел окровавленное тело матери, забрызганную кровью мебель и, став перед зеркалом, понял, что и сам залит кровью. Он прошёл в уборную, тщательно умылся, причесался, надел повседневную одежду, оставленную накануне в другой комнате, и спустился к портье. Мальчик не знал, что делать, и потому решил, что следует позвонить отцу. Он знал, как совершать междугородные звонки, поскольку дедушка и бабушка перед поездкой заставили его наизусть заучить необходимую последовательность действий и все номера, которые надлежало сообщить телефонистке.

Рассказ маленького Джеймса звучал поразительно. Получалось, что он видел убийцу и даже разговаривал с ним, причём не испугался этого человека и потому уснул. Мальчик не понял, что его мама была убита, и не понял того, для чего неизвестный мужчина раздевал её. Может ли быть правдой такой рассказ? Очень скоро — буквально в течение нескольких часов — выяснилась деталь, неприятно поразившая детективов. Оказалось, что Джеймс в ходе бесед с детективами каждый раз рассказывал новую историю. Причём различия касались самой важной части повествования, связанной с внешностью убийцы. В одном из его рассказов фигурировал чернокожий мужчина. В другом — мужчина белой расы с чёрной маской на лице. И, наконец, в третьей версии — некий смуглокожий мужчина без маски.

Как следует относиться к такого рода воспоминаниям?

Капитан Джон Салливан, начальник дивизиона детективов, выслушав доклады подчинённых и лично побеседовав с мальчиком, принял соломоново решение. Точнее говоря, так ему казалось в те часы. Салливан постановил считать, что 7-летний Джеймс Томпсон во время нападения на его мать в действительности находился в другой комнате и с преступником не разговаривал. Мальчик, подглядывая из-за двери, что-то видел и слышал, но совсем немногое… Его рассказ является плодом воображения — это смесь сновидения и подсмотренной сцены нападения. Преступника мальчик толком не рассмотрел, но это не значит, что он вообще его не видел! Безусловно, он что-то видел, и для правоохранительных органов очень важно «вытащить» его воспоминания, чтобы использовать их в своей работе.

Как это можно сделать? У капитана Салливана имелся ответ — необходимо вызвать в Чикаго отца мальчика и оставить того на некоторое время наедине с сыном. В спокойной обстановке, без присутствия посторонних, мальчик всё вспомнит и расскажет в точности, что именно он видел.

План был хорош — собственно говоря, а кто мог его оспорить? — и в течение нескольких часов с Джеймсом Томпсоном-старшим была установлена связь. Он заявил, что немедленно отправляется в Чикаго и пробудет там столько, сколько это потребуется в интересах расследования. Он действительно прилетел 1 июля авиарейсом из Бостона. Местные журналисты явились свидетелями его встречи с сыном, и в тот же день репортажи с рассказами об этом волнующем моменте попали в прессу.

Два Джеймса Томпсона — отец и сын — после встречи 1 июля 1936 года.

Чтобы не вводить читателя в заблуждение, сразу дадим необходимое пояснение и сообщим, что маленький Джеймс Томпсон полицейских не обманывал и противоречивость его показаний обусловлена вовсе не лживостью мальчика, и вовсе не аберрацией его памяти, якобы запутавшейся между сновидениями и реальностью. Мальчика сбили с толку сами же полицейские, постоянно задавая одни и те же вопросы, но каждый раз немного по-разному, и вольно или невольно подсказывая желаемый ответ.

Детективы умели ловить гангстеров, воров и рэкетиров, но допрашивать детей не умели точно и о специфике получения свидетельских показаний от детей явно ничего не знали. В этом месте автор позволит себе самоцитирование, приведя фрагмент очерка «Красная пожарная машина Мелвина Хорста» [из изданного в июне 2022 года сборника «Американские трагедии. Книга IV»], в котором как раз рассматривается специфика получения от детей и подростков свидетельских показаний при расследовании уголовных преступлений: «Дети не самостоятельны и, в отличие от взрослых, не сознают серьёзности свидетельских показаний при расследовании преступлений. То, что его слова могут запутать расследование или бросить тень на невиновного, волнует ребёнка мало, точнее, такого рода мысли ему просто не приходят в голову. (…) Рационально мыслящий взрослый человек, несомненно, будет озадачен тем, как часто рассказы детей и подростков не соответствуют истине. Многочисленными экспериментами доказано, что лишь по достижении ребёнком 14 лет статистика сделанных им ошибочных утверждений начинает более или менее соответствовать статистике взрослого человека, а до этого дети стабильно ошибаются больше взрослых. Причём если рассматривать изменение этого показателя по возрастам, то можно увидеть, что наиболее неточны в своих сообщениях дети в возрасте 10 лет [до и после уровень ошибочности показаний ниже]. Следует понимать, что склонность детей привирать, или, если выражаться деликатнее, приукрашивать свои показания, имеет довольно тривиальную причину и не является следствием их злонамеренности. Эмоциональная незрелость ребёнка побуждает его искать расположения старших, когда же ребёнок оказывается важным свидетелем при расследовании уголовного дела, то необычность обстановки сбивает его с толку и в значительной степени дезориентирует. Он видит вокруг себя серьёзных, важных мужчин с погонами и пистолетами, они разговаривают с ним внимательно и дружески — такое отношение, разумеется, чрезвычайно льстит самолюбию ребёнка, почувствовавшего внезапно сопричастность серьёзному большому делу. А если ребёнок растёт в неполной семье, без отца, то общение на равных с солидными [«крутыми»! ] мужчинами лишь сильнее кружит ему голову и побуждает любой ценой оправдать возлагающиеся на него серьёзные надежды. Ребёнок будет видоизменять свои показания в угоду допрашивающим его детективам не потому, что он злой и лживый, а просто потому, что он — ребёнок, ищущий похвалы «старших товарищей».

По этой причине — склонности детей и подростков к приукрашиванию и мифологизации показаний — очень важно правильно проводить их допрос. В 1902 году доцент Бреславского университета Уилльям Штерн, исследуя феномен «детского лжесвидетельства», установил, что при ответах на вопросы дети и подростки дают в среднем 30% неверных ответов, причём в 25% случаев юные свидетели признают то, чего не было вообще. Однако в том случае, когда показания даются в форме произвольного самостоятельного рассказа, доля ошибочной информации уменьшается до 5%, что в целом соответствует точности взрослых. Именно эта статистика подтолкнула исследователя к формулированию того правила, что впоследствии иногда стали называть «аксиомой Штерна»: самостоятельный рассказ всегда лучше ответов на вопросы потому, что свидетель говорит о том, в чём уверен.

Иногда «аксиома Штерна» формулируется несколько иначе: ответы на вопросы в ходе допроса всегда хуже самостоятельного рассказа ребёнка, поскольку при формулировании ответов происходит интуитивная подстройка допрашиваемого. В своих последующих экспериментах Штерн наглядно продемонстрировал, насколько велики могут быть границы «интуитивной подстройки» ребёнка. Например, в группе из 44 мальчиков 14 признавались в том, что находили в напитке тот вкус [кислый, либо сладкий], которого тот не имел. 7-летние дети при ответах на вопросы могут подтвердить до 50% несуществующих деталей, но с возрастом этот показатель уменьшается и для 14-летних составляет уже 15%.

Штерн оправданно указал на то, что вопросы зачастую являются наводящими, то есть подталкивают свидетеля к заранее определённым или желательным для допрашивающего ответам. Психолог даже ввёл градации наводящих вопросов, разделив их на несколько категорий в зависимости от степени внушения. Кратко назовём их:

— содержащие вопросы «кто? где? почему?» и изначально задающие ограничение на набор оперируемых образов (например, вопрос «где вы видели мальчика в куртке?» сразу задаёт ответчику ряд ограничений, сообщающих ему, что был некий мальчик, одетый в куртку, и свидетель его где-то видел);

— вопросы «дихотомичные» по своей сути, предполагающие строгий ответ «да-нет» и не оставляющие отвечающему свободу манёвра для объяснения («вы ведь видели мальчика в куртке?»);

— также «дихотомичные» вопросы с разделением «или — или», предлагающие отвечающему выбор или иллюзию выбора («куртка на мальчике была красного цвета или зеленого?» Ребёнок в ответ на такой вопрос, скорее всего, не скажет, что куртка была вообще-то серой… или это была не куртка, а жилет);

— вопросы с неявным указанием на предпочтительный ответ, содержащие вводные выражения «не так ли? не правда ли? не показалось ли вам?» (например: «Мальчик в красной куртке казался испуганным, не так ли?»);

— наконец, вопросы, сформулированные таким образом, что в них в качестве доказанного представляется нечто вовсе недоказанное (например: «Как вам показалось, мальчик в куртке шёл быстрым шагом и постоянно оглядывался потому что плохо ориентировался или же потому, что опасался преследования?» В действительности же мальчик шёл не спеша и вообще не оглядывался.).»

Чтобы закрыть на этом вопрос о свидетельских показаниях Томпсона-младшего и более к нему не возвращаться, имеет смысл сообщить о результатах общения отца с сыном. Мальчик рассказал отцу, что возле кровати стоял высокий худой негр, но Джеймс не видел, чтобы тот наносил удары матери или срывал с неё ночную сорочку. Впрочем, нельзя исключать того, что в действительности мальчик всё это видел, но развившееся в стрессовой ситуации торможение в коре головного мозга заблокировало эти воспоминания и они попросту исчезли, словно и не существовали. Примеры такого рода детской амнезии науке известны — в этом нет ничего мистического или противоречащего человеческой природе.

История убийства Флоренс Томпсон Кастл и странного милосердия убийцы, если только таковое действительно имело место, вызвала всеобщий интерес и вряд ли оставила кого-то равнодушным. В масштабах всей страны случившееся сенсацией не стало, но чикагские газеты следили за ходом расследования внимательно.

Прежде всего полиция обратила самое пристальное внимание на круг общения убитой женщины. Её образ жизни предполагал завязывание большого числа знакомств с самыми разными мужчинами, и если одни из них понимали правила поведения с хостессами, то другие — нет. Изучая близкое окружение Флоренс, детективы установили, что в её жизни мужчины случались. Не то чтобы их было очень много, но они были.

Последним мужчиной, с которым Флоренс поддерживала интимные отношения, являлся некий Зигмунд Шэйп (Sigmund Schape), который предпочитал, чтобы его называли на французский манер Шапэ. После убийства Флоренс он о себе не заявил, очевидно, рассчитывая, что полиции отыскать его не сумеет. Однако в клубе «Palace Gardens» его вспомнили, а работники гостиницы без особых затруднений назвали автомашину, на которой тот разъезжал. В общем, мужчину быстро отыскали и задали необходимые вопросы, повергнув его в немалый трепет.

Зигмунд не стал отпираться и признал свою связь с Флоренс. По его словам, она была очень красивой, уточнённой и художественно одарённой женщиной — работая в клубе, она явно находилась не на своём месте. Её нельзя было назвать распутной или легкомысленной, а потому в возможность случайной связи с опасным человеком Зиги Шэйп, по его словам, не верил.

Собственную причастность к случившейся трагедии он отрицал категорически, настаивая на том, что у него есть alibi, а кроме того — нет ни малейшего мотива для расправы. Флоренс не создавала ему проблем, их связь была удобна им обоим. Причину, по которой он не связался с полицией, узнав об убийстве Флоренс, Зигмунд объяснил просто и без особых затей. Он находился в процессе развода с женой, и если бы его фамилия всплыла в истории, связанной с расследованием убийства, это очень повредило бы бракоразводному процессу. Малодушие вполне понятное — при назначении алиментов мужу гораздо выгоднее доказывать, будто ему изменяла жена, нежели признавать собственную неверность.

Впрочем, имя его сохранить в тайне не удалось, и даже фотография Зиги попала в газеты, так что репутационный ущерб он всё-таки понёс. Однако полицейская проверка показала, что Шэйп-«Шапэ» действительно имеет alibi и убийства Флоренс Томпсон Кастл не совершал. Но даже если бы у него не оказалось alibi, очень сложно было поверить в то, что близорукий инженер — специалист по холодильным установкам, никогда прежде не демонстрировавший агрессивного поведения — совершил столь чудовищное преступление, какое произошло в «Devonshire hotel» в ранние часы 29 июня.

Слева: Флоренс Томпсон Кастл. Справа: Зигмунд Шэйп или Зиги Шапэ, как тот называл себя сам. Зигмунд рассказал полицейским, что Флоренс была очень красивой женщиной, обаяние которой не передавали фотографии. По его мнению, Фло являлась настоящим самородком, очень талантливой певицей и музыкантом, и работа хостессой в ночном клубе совершенно не соответствовала её потенциалу.

А потому искать следовало далее.

Что дало правоохранительным органам появление в Чикаго Джеймса Томпсона-старшего? Отец провёл с сыном двое суток, несколько раз подступал к нему с расспросами и в конечном итоге сумел, как ему казалось, восстановить истинную картину трагедии. Разумеется, полицейских интересовал ответ на вопрос, как же сын описал убийцу. Отец ответил, что, по словам ребёнка, преступник являлся худым чернокожим мужчиной высокого роста, возможно, метр восемьдесят, а возможно, и выше. Сам Томпсон-старший имел рост 176 см и, по словам сына, преступник был выше него.

После того, как эти показания были получены, отца попросили на некоторое время задержаться в Чикаго, поскольку Джеймс-младший мог помочь в опознании преступника.

Перспективным направлением расследования представлялась версия о наличии связи между убийствами Флоренс Томпсон Кастл и 59-летней вдовы Лилиан Гулд (Lillian Guild), найденной забитой насмерть 29 мая в общежитии благотворительной организации Y.W.C.A. в городе Этлборо (Attleboro), штат Массачусетс. Окружающие считали эту женщину крайне стеснённой в средствах, именно поэтому ей и было предоставлено жильё по льготной цене, однако уже после убийства Гулд выяснилось, что она владела ценными антикварными предметами и к категории малоимущих явно не относилась. Гулд была убита в манере схожей с той, что преступник продемонстрировал при нападении на Флоренс — проникновение через окно, выходящее на пожарную лестницу, в качестве орудия был использован камень, взятый из мостовой.

Однако имелись и серьёзные несоответствия, выразившиеся в том, что если в случае убийства Флоренс Томпсон Кастл просматривался довольно очевидный сексуальный мотив, то Лилиан Гулд убийцей в качестве сексуально привлекательного объекта явно не рассматривалась [женщина осталась одета]. Кроме того, вещи Гулд подверглись обыску, и из её сумочки исчезли 7$, которые там находились за несколько часов до убийства. В случае же нападения на Флоренс Томпсон Кастл её вещи интереса преступника не вызвали.

Продолжая изучать круг общения Флоренс, детективы установили, что с ней нередко коротал вечер некий Джеймс Болин (J. W. Bolin), человек крайне неприятный, и притом с репутацией опасного парня. Он изображал из себя крутого гангстера, и хотя таковым не являлся, тем не менее имел за плечами тюремную «ходку» в штате Колорадо и занимался какими-то мутными делишками с такими же точно «мутными» джентльменами.

Дальше стало интереснее. Изучая круг приятелей Болина, детективы выяснили, что с ним практически ежедневно встречается некий Эдвард Линч (Edward Lynch), 31-летний грабитель, сокамерник Болина в колорадской тюрьме. Казалось бы, встречаются и встречаются — сие ненаказуемо, однако… Однако полицейский осведомитель, работавший барменом, сообщил, что приблизительно за неделю до убийства Флоренс в его баре появился Эдвард Линч, угрожавший в подпитии наказать «Микки». А «Микки» — это было имя, под которым Флоренс Томпсон Кастл была известна посетителям клуба «Palace Gardens».

Всё очень удачно сходилось!

Сначала полиция задержала Болина и поговорила с ним по душам. Произошло это примечательное событие 6 июля 1936 года. Тот подтвердил факт знакомства Линча с «Микки» и, более того, пояснил, что сам же их и познакомил. При этом Болин очень встревожился, узнав о подозрениях в отношении Линча — по его словам, тот был необуздан, жесток и часто неадекватен из-за неумеренного питья алкоголя и употребления наркотиков.

Слева: Флоренс Томпсон Кастл. Справа: её 7-летний сын Джеймс Томпсон-младший.

Явно стараясь дистанцироваться от этого человека, Болин сообщил допрашивавшим его детективам, что Эдвард Линч совершил некое серьёзное преступление в Колорадо и сейчас прячется в Чикаго, дожидаясь, когда о нём позабудут в Колорадо. Полицейские немедленно проверили это сообщение и выяснили, что 27 сентября 1935 года Линч совершил вооружённое ограбление страховой кассы в Денвере и завладел суммой в 5163$. Это была весьма солидная сумма по тем временам, когда стоимость новой легковой автомашины [пусть и в минимальной комплектации] составляла менее 500$.

Понятно, что теперь появился веский повод поближе познакомиться с Линчем.

Сей малопочтенный джентльмен был задержан в середине дня 7 июля. Его доставили в здание центрального управления полиции в Норт-энде и заперли в камере, решив перво-наперво провести опознание. Опознать Линча должен был бармен-осведомитель и Джеймс Томпсон-младший. Линч был опытным преступником и мигом сообразил, что его не просто так оставили наедине с мыслями — в данном случае затягивание допроса представлялось куда более зловещим, нежели самый жёсткий допрос.

Опознание провалилось. Бармен-осведомитель Линча опознал, а вот мальчик — нет. Тем не менее полицейские провели допрос подозреваемого и, надеясь сбить его с толку, заявили, что тот опознан свидетелем преступления. Линч явно оказался сбит с толку и напуган, хотя и настаивал на своей полной непричастности к убийству Флоренс Томпсон Кастл. Он поначалу вообще отрицал факт знакомства с нею, но затем был вынужден признать, что несколько раз беседовал с нею и она умело «раскручивала» его на покупку спиртного. Затем он признал, что грозил «Микки», хотя и настаивал на том, что это была всего лишь пьяная болтовня и у него даже в мыслях не было действительно ей отомстить.

Развязка этой истории довольно любопытна и до некоторой степени комична. 9 июля Линч был доставлен к дежурному судье для оформления ордера на арест, при этом подозреваемого обвинили в убийстве вовсе не Флоренс Томпсон Кастл, а совершенно другой женщины [в данном очерке это преступление никак не рассматривается]. По-видимому, чикагские полицейские имели очень веские основания считать Эдварда Линча сексуальным убийцей, и просто так отпускать его никто не хотел. Когда же судья обратился к обвиняемому с вопросом, может ли тот сказать что-то в свою защиту, Линч поднялся с места и простодушно брякнул что-то вроде: «Я не понимаю, почему детективы ко мне прицепились, я, вообще-то, грабитель из Денвера, там на меня открыт ордер, передайте меня в Денвер, я готов предстать перед судом там». Самое смешное в этой ситуации заключалось в том, что об ограблении в Денвере никто из чикагских детективов никаких разговоров с Линчем не вёл, то есть тот поспешил сам признаться в содеянном, лишь бы только поскорее сбежать из негостеприимного Чикаго.

В общем, Эдвард Линч был хорошим подозреваемым, но к середине июля он из этого дела исчез. А вот с другими подозреваемыми всё было совсем нехорошо — все они довольно быстро отсеивались…

12 августа — то есть по прошествии месяца — произошёл инцидент, выразительно доказавший тот факт, что преступник остаётся на свободе и по-прежнему опасен. Около полуночи в гостиничный номер, занятый 26-летней Франсиз Вейджер (Frances Veiger), проник через окно некий чернокожий мужчина, худой и высокий. Женщина в это время лежала в кровати, но не спала. Она видела, как оконная рама беззвучно поднялась и в образовавшуюся щель в комнату проник неизвестный негр. Всё происходило в полной тишине, и Франсиз несколько секунд пребывала в уверенности, что видит сон… Затем она поняла, что не спит, а чернокожий любитель открытых окон вовсе не романтический герой сновидения.

Женщина закричала что было сил, и чернокожий герой не её романа моментально вышел обратно в окно на чёрную лестницу. Когда в номер Вейджер прибыла полиция и осмотрела чёрную лестницу, то на балконе этажом ниже был найден кирпич, неизвестно как туда попавший. Все кирпичи в стене находились на своих местах, а значит, кирпич был туда кем-то принесён…

В этом месте необходимо отметить, что во всём похожий случай произошёл буквально тремя днями ранее — вечером 9 августа — но в силу некоторых обстоятельств, о которых вскоре будет сказано, он в те дни остался никому не известен. Между тем события 10 и 12 августа повлекли очень важные и совершенно неожиданные последствия, хотя и с некоторой задержкой, не сразу. Их можно назвать «отложенными», и для того чтобы они случились, судьбе было необходимо, чтобы произошла ещё одна воистину ужасная трагедия.

Около 16 часов 16 августа 1936 года 40-летний Томас Треммелл (Thomas Trammell), стюард на поездах дальнего следования компании «Grand Trunk Railroad», возвратился из длительной поездки к своей супруге Мэри Луис Треммелл (Mary Louise Trammell), занимавшей номер на втором этаже гостиницы «State Hotel» в районе Саус-сайд (South Side) в Чикаго. В номер он войти не смог — замок оказался то ли заблокирован, то ли неисправен. Мужчина, смущённый и недоумевающий, обратился за помощью к дневному портье Джону Бону (John Bon). Тот проник в номер через окно — что, кстати, следует признать трюком довольно оригинальным — и открыл дверь в номер изнутри. Иллюстрация, приведённая в этом тексте, позволяет получить некоторое представление о проделанном Джоном Боном фокусе. Он не то чтобы совсем уж невозможен, но до некоторой степени опасен — всё-таки далеко не каждый человек может сесть в поперечный шпагат, опираясь одной ногой на перила пожарной лестницы, а другой — на подоконник интересующего окна, верно?

Эта иллюстрация позволяет получить представление о взаимном расположении окна в гостиничном номере, занятом Мэри Луис Треммелл, и пожарной лестницы. Расстояние на первый взгляд невелико — всего лишь 90 см — однако для открытия поднимающейся створки необходимо хорошенько растянуться в шпагате, и проделать это нужно на высоте четырёх метров над залитой бетоном отмосткой. Сложно ли это? Нет, конечно же, если умеешь садиться в шпагат на высоте без страховки…

Войдя в номер, любезно открытый портье, Томас Треммелл обнаружил обнажённое тело жены в кровати, прикрытое подушками и одеялом.

Мэри работала ранее стенографисткой в городе Ноксвилл, штат Теннесси, но после замужества работу оставила и перебралась в Чикаго. Ей было 24 года, женщина комплексовала из-за избыточного веса, но брак её, судя по всему, был счастливым — Томас искренне любил жену и, что было особенно важно для детективов, он имел железное alibi на время совершения преступления. Тогда он мчался в курьерском поезде на скорости 160 км/час по канзасской степи…

Уже утром следующего дня помощник коронера, судебно-медицинский эксперт Виктор Шлегер (Victor Schlaeger), рассказал как детективам, так и представителям прессы о произошедшей трагедии. По его словам, Мэри Треммелл была убита поздним вечером 15 августа, причиной смерти явилась открытая черепно-мозговая травма, причинённая орудием, похожим на топор или кирпич с острой гранью. Большая из двух ран находилась над левым глазом и имела протяжённость 3 дюйма (~7,5 см), другая располагалась над правым ухом и была немногим менее — 2,5 дюймов (~6,3 см). Обе раны пробили кости черепа и повредили мозговые оболочки, их следовало признать безусловно смертельными. На шее убитой женщины судебно-медицинская экспертиза зафиксировала чёткие следы ногтей и пальцев преступника — тот явно осуществлял душение агонизировавшей женщины, опасаясь, по-видимому, того, что её стоны привлекут внимание соседей.

Первые публикации, относившиеся к «делу Мэри Треммелл», появились уже в утренних газетах 17 августа 1936 года. Пресса с болезненным интересом отреагировала на информацию об обнаружении обнажённого и обезображенного грубым посягательством тела Мэри Луис Треммелл. В последние месяцы слишком много странных инцидентов происходило с проживавшими в гостиницах одинокими женщинами, и общее настроение жителей города и его администрации можно передать короткой фразой «пора наводить порядок»!

Также Шлегер сообщил о «преступном нападении» («criminally assaulted»), но следует понимать, что этот эвфемизм использовался вместо словосочетания «совокупление с трупом», которое в числе приблизительно 200 других специфических сексуальных терминов являлось недопустимым для употребления в средствах массовой информации. То есть удары по голове и обусловленная ими открытая травма мозга не являлись «преступным нападением» — таковым следовало считать последовавшее после ударов полное обнажение тела и совокупление с трупом. Судебно-медицинская экспертиза обнаружила на теле и в теле Мэри Треммелл сперму — таким образом, факт сексуального посягательства сомнений более не вызывал.

Добычей криминалистов стал отпечаток на подоконнике резиновой подошвы парусиновых (теннисных) туфель преступника, а помимо этого — трам-пам-пам! барабанная дробь! — окровавленных отпечатков пальцев на изголовье кровати. Даже если эти отпечатки ещё отсутствовали в картотеках полиции Чикаго и Департамента юстиции штата Иллинойс, тем не менее можно было утверждать, что «законники» уже знали убийцу. Как только этот парень «засветится» в самом невинном происшествии — а этот идиот обязательно должен был «засветиться» рано или поздно! — его бы моментально связали с убийством Мэри Луис Треммелл.

Однако самое интересное открытие заключалось отнюдь не в упомянутых находках. Приступив к опросу гостиничных жильцов, детективы отыскали очень интересного свидетеля.

Некий Уилльям Шумахер (William Schumacher), проживавший на том же этаже, что и убитая женщина, сообщил полицейским, что неделей ранее — то есть 9 августа — в его номер залез через окно нехороший человек. Сложно сказать, насколько нехороший — о его намерениях мистер Шумахер ничего толком рассказать не смог, поскольку, увидав непрошенного гостя, вытащил из-под кровати любимую киянку — а мистер Шумахер был в прошлом плотником! — и с криком «иди ко мне, сволочь!» поднялся ему навстречу. Хотя мистер Шумахер был немолод — ему исполнилось уже 67 лет — и атлетом не выглядел, тем не менее проникший в его номер вор не стал испытывать судьбу и быстро убежал обратно через окно.

Но это был не весь рассказ!

Мистер Шумахер запустил в недра своих широких штанин руку и извлёк… нет, не паспорт гражданина Советского Союза, а кое-что интереснее! Он передал детективам записную книжку, которую проникший в его номер злоумышленник обронил впопыхах. На вопрос, почему мистер Шумахер не сообщил об инциденте в полицию, тот ответил просто и с обезоруживающей откровенностью: «Этот человек убежал, и я знал, что обратно он никогда не вернётся».

И ведь не поспоришь!

Раскрыв записную книжку, полученную из рук Уилльяма Шумахера, детективы стали изучать её содержание. Большинство записей касались статистики боксёрских поединков и игр в американский футбол. Представлялось довольно очевидным, что владелец книжки делал ставки на исход спортивных соревнований, но это было не всё! В записной книжке имелись и телефонные номера, три из которых, как показала проверка, были связаны с людьми. Один телефон стоял в квартире некой Миртл Хайнс (Myrtle Hynes), 55-летней поварихи, другой — Энджел Мартин (A. L. Martin), 30-летней уборщицы, а третий — в квартире, занятой семьёй Дэвис. Все упомянутые лица являлись чернокожими. Один из членов семьи Дэвис — 18-летний Клод (Claude P. Davis) — работал в том самом отеле «Стейт», в котором проживали Уилльям Шумахер и Мэри Треммелл.

Всех этих людей преступник должен был знать. Соответственно, они должны были знать его! В течение буквально двух часов были оформлены ордера на арест всех трёх поименованных выше лиц, причём полиция позаботилась о том, чтобы информация о взятии под стражу Хайнс, Мартин и Дэвиса попала в газеты. Человек, проникший в номер Уилльяма Шумахера, должен был знать, что полиция дышит ему в затылок и в ближайшие часы его имя и фамилия станут известны.

Даже если не он убил Мэри Треммелл, ему следовало заявить о себе и признаться в попытке совершения хищения из номера Шумахера.

Для того чтобы показать убийце бесперспективность попыток скрыться, полиция во второй половине дня 16 августа передала фотографию взятого под стражу Клода Дэвиса в газеты. Кроме того, было сообщено об арестах Миртл Хайнс и Энджел Мартин. Прочитав об этом, преступник должен был понять, что арестованные обязательно его назовут и убежать от правосудия он не сумеет. Слева: Клод Дэвис, справа: Мэри Треммелл (фотографии из газеты «Evening star», номер от 17 августа 1936 года).

Эффективность принятого полицией решения превзошла все ожидания. На следующий день после публикаций в газетах сообщений об арестах Хайнс, Мартин и Дэвиса в штаб-квартиру Департамента полиции явился молодой чернокожий мужчина, признавшийся в том, что это именно он обронил записную книжку в номере Шумахера. Назвался он Руфо Свэйном (Rufo Swain), но в ходе последующего допроса выяснилось, что на территории Чикаго он пользовался также именем и фамилией Джеймс Грей (James Gray).

Мужчине было 27 лет, держался он спокойно и даже раскованно, причастность к каким-либо убийствам отрицал. По его словам, попытка совершить хищение из номера Уилльяма Шумахера явилась единственным случаем такого рода и объяснялась случайным стечением обстоятельств — в тот вечер Свэйн якобы был крепко пьян, и притом сильно проигрался. Именно потому он и надумал влезть в тёмное гостиничное окно — ему нужно было всего долларов 10—20, всего-то! Сообразив, что в номере есть человек, Свэйн сразу же бежал, никаких насильственных действий не совершал и даже не думал о подобном.

Говорил он складно, но полицейских не убедил. 19 августа было проведено его опознание Франсиз Вейджер. Последняя опознала в Свэйне-Грее того самого человека, кто проник через окно в её номер. После этого детективы насели на подозреваемого по-настоящему, и через 6 часов Свэйн не выдержал.

Разрыдавшись, он признался в убийстве Мэри Треммелл. Затем признался в убийстве Флоренс Томпсон Кастл.

В последней декаде августа 1936 года американские газеты оповестили о триумфе чикагской полиции, детективы которой сначала отыскали Руфо Свэйна, а затем получили от него признательные показания в убийствах Флоренс Томпсон Кастл и Мэри Луис Треммелл. Также сообщалось, что опасный преступник проверяется на причастность к другим убийствам, совершённым в схожей манере. Слева: Франсиз Вейджер, опознавшая Свэйна-Грея. Справа: Руфо Свэйн, он же Джеймс Грей, «гостиничный убийца», использовавший в качестве оружия кусок кирпича.

Убийство Лилиан Гулд в общежитии Y.W.C.A. в Массачусетсе считалось к тому времени раскрытым. В нём сознался 31-летний чернокожий олигофрен Томас Старр (Thomas Starr), получивший в порядке сделки с правосудием приговор к 199 годам лишения свободы. Теперь, после поимки Свэйна-Грея, признание им вины выглядело не очень-то хорошо и рождало определённые сомнения, но поскольку приговор уже состоялся, никто не стал бы тратить время на его пересмотр. Этот фарш уже нельзя было провернуть обратно, поэтому Старру оставалось только тянуть тюремную лямку и дальше.

Однако было и другое убийство, на причастность к которому следовало проверить Руфо Свэйна. 2 июля в своей кровати в номере отеля «North Side» была найдена убитой Одри Валлетт (Audrey Vallette), 31-летняя певица чикагского ночного клуба. В этой гостинице женщина поселилась накануне, зарегистрировавшись под именем «Annabel Blake». Это обстоятельство, как и то, что номер был арендован на одну ночь, наводил на мысль о запланированном любовном свидании.

Женщина была застрелена, и по этой причине преступление не связывалось с убийством Флоренс Томпсон Кастл, хотя места преступлений находились на удалении 120 метров друг от друга [два квартала]. Кроме того, нельзя было не заметить близость дат — ранние часы 29 июня и вечер 2 июля.

Основной версией правоохранительных органов являлось предположение об убийстве из побуждений ревности, причём полиция проверяла как мужчин, знакомых с Одри Валлетт, так и их жён. Причина тому представлялась вполне весомой — в квартире Одри был найден её дневник, в котором не только в деталях описывались интимные отношения с большим количеством мужчин, но сообщались имена и фамилии активных на момент убийства любовников. Их насчитывалось аж даже 20 человек! Вы представляете, насколько загружен был график этой женщины?! А ведь она ещё иногда и пела до 2-х часов пополуночи… Версия расправы ревнивца или ревнивицы представлялась очень перспективной, однако после признательных показаний, данных Руфо Свэйном, разумным представлялось предположение о его причастности к этому преступлению.

Как видим, признания Свэйна не только не избавили его от страданий и тяжёлых допросов, но, напротив, вовлекли чернокожего громилу в новый круг ада. И никто не мог сказать, когда и чем он закончится.

Между тем, в Нью-Йорк возвратились из поездки в Европу родители Мэри Треммелл — супруги Линк. Они оказались по-настоящему потрясены обрушившимися на их головы новостями.

Супруги Линк, прибывшие в Нью-Йорк из туристической поездки в Европу, были потрясены случившейся с их дочерью трагедией.

В целом же обстановка в Чикаго после ареста Руфо Свэйна стала спокойнее. Опасного негодяя убрали с улиц, и теперь люди могли чувствовать себя намного увереннее. Опять можно было не пользоваться запорами и не ставить на подоконники импровизированную сигнализацию в виде посуды.

Так продолжалось чуть более месяца.

Но в 04:30 25 сентября 1936 года 24-летняя Дороти Райан (Dorothy Ryan), проживавшая в номере 515а гостиницы «Washington Hotel» в Чикаго, проснулась от запаха гари. Не понимая, что происходит, Дороти вышла в коридор — там запах ощущался сильнее — и направилась в соседний номер — 515-й — который занимала её подруга и коллега по работе Альда Дири (Alda Deery). На стук никто не ответил, и это выглядело подозрительно. Однако Райан имела ключ от номера Дири, поскольку при заселении в отель несколькими днями ранее подруги специально попросили дополнительные ключи и обменялись ими.

Войдя в номер 515, Дороти поняла, что тот заполнен дымом, хотя открытого пламени нигде не было видно. Альда Дири лежала в кровати полностью обнажённая без признаков жизни, лицо её было окровавлено, на шее болталась какая-то тряпка, впоследствии оказалось, что это был шёлковый чулок.

Дороти Райан по праву стала героиней драматических событий, произошедших в отеле «Вашингтон» в ночь на 25 сентября 1936 года.

Дороти закричала, привлекая внимание других жильцов, и, не дожидаясь помощи, самостоятельно вытащила Альду в коридор. Там она сорвала чулок с шеи подруги и с помощью подоспевших обитателей соседних номеров понесла её вниз. Волосы Альды были мокрыми от крови, и весь путь к стойке администратора оказался отмечен кровавым пунктиром.

Может быть, «гостиничный убийца» и был пойман чикагской полицией месяцем ранее, но кто тогда напал на Альду Дири?!

Прибывшие на место преступления полицейские установили следующее: обе женщины — Альда Дири и Дороти Райан — входили в состав труппы нью-йоркского варьете, прибывшей в Чикаго на гастроли. Накануне преступления — то есть 24 сентября — труппа дала четыре выступления, на протяжении которых Альда и Дири всё время оставались на виду, и ничего подозрительного с ними или возле них не происходило. После последнего выступления пути подруг разошлись — Райан отправилась в отель отдыхать, а Альда Дири зашла в бар. Она тоже планировала отдохнуть, но по немного иной программе. Дороти предполагала, что Альда познакомилась в баре с кем-то, от кого следовало держаться подальше, и неосторожно привела этого парня в свой номер, но, как показал осмотр места преступления, всё оказалось гораздо сложнее.

Женщина никого с собой не приводила — она вернулась одна и сразу же легла спать. Преступник проник через окно, расположенное рядом с пожарной лестницей, и нанёс по голове спавшей женщины несколько ударов кирпичом. Обломок окровавленного кирпича с налипшими волосами был найден в комнате, кроме того, мелкие частицы кирпича оказались в волосах Альды Дири. Приведя женщину в бесчувственное состояние — но не убив! — преступник озаботился её раздеванием и снял пижамную пару, которую положил на дно шкафа. Чтобы потерпевшая, придя в сознание, не закричала, преступник затянул на её шее шёлковый чулок — второй чулок остался висеть на спинке стула возле кровати.

Начиная с 25 сентября чикагские газеты размещали информацию о состоянии здоровья Альды Дири, некоторые публиковали её фотографии в больнице.

Негодяй совершил половой акт с бесчувственным телом и, покидая место совершения преступления, поджёг одежду в бельевом шкафу. Для этого он использовал почтовые отправления, которые Альда Дири получала во множестве, и несколько афиш с рекламой выступления варьете, найденных в номере. Преступник не поскупился на материал для розжига — он явно рассчитывал устроить серьёзный пожар — но подвела его банальная безграмотность. Разведя огонь в шкафу, он прикрыл его створки и вылез через то же окно, каким воспользовался для проникновения в номер. Но пламя, лишённое притока кислорода, быстро угасло, хотя и произвело большой объём дыма. Именно этот дым и разбудил Дороти Райан, спавшую за стенкой…

Содеянное наводило на самые нехорошие размышления. Преступник благоразумно полез не в то окно, что выходило непосредственно на пожарную лестницу, а соседнее, до которого надо было дотянуться, что представлялось, кстати, нетривиальной задачей. Жители тех помещений, чьи окна выходили на пожарные лестницы, принимали меры по предотвращению скрытого проникновения через них — они блокировали поднимающиеся рамы, выставляли на подоконниках легко бьющиеся предметы и тому подобное — и злоумышленник данное обстоятельство, несомненно, учитывал. Он выбрал более сложную схему преступления, но и более безопасную для него, которую успешно реализовал, продемонстрировав высокую опытность.

Сержант чикагской полиции Гарольд Мёрфи демонстрирует кирпич, использованный преступником в качестве орудия нападения на Альду Дири.

О высокой опытности и крайнем цинизме преступника свидетельствовало и разведение им огня. Начавшийся большой пожар призван был отвлечь внимание от его персоны и — что ещё важнее! — уничтожить улики на месте преступления. То, что в огне и дыму могут погибнуть люди, преступника вообще не волновало, более того, вполне возможно, что такой исход был для него желателен. То, что в Чикаго действует человек, принимающий такие решения, не могло не беспокоить.

Большие надежды детективы возлагали на показания потерпевшей, которая, несмотря на тяжёлую травму головы и большую кровопотерю, осталась жива. За её состоянием на протяжении нескольких дней следили местные газеты, и когда Альда пришла в сознание, то с удивлением узнала о внезапно свалившейся известности. Причём полицейских данное обстоятельство отнюдь не обрадовало — они опасались, что преступник через какое-то время может предпринять попытку убить Альду Дири, дабы устранить угрозу возможного опознания. В действительности потерпевшая опознать его не могла — она ничего не помнила из того, что последовало после её отхода ко сну — но преступник-то этого не знал! И хотя пресса сообщила о неспособности Альды рассказать о пережитом преступлении, преступник мог этому не поверить.

Альда Дири, придя в сознание, удивилась тому, что стала местной знаменитостью, не приложив для этого ни малейших усилий. Полицейские были встревожены тем вниманием, которое вызывала эта женщина; существовали небезосновательные опасения, связанные с возможной попыткой преступника добить опасного для него свидетеля. Полицейские обеспечили потерпевшую охраной, но рекомендовали Альде на некоторое время исчезнуть из поля зрения репортёров и сменить имя и фамилию.

Альда возвратилась в Нью-Йорк и исчезла из вида. Её антрепренёр сообщил, что певица потратит некоторое время на восстановление. Действительно ли Дири нуждалась в длительной реабилитации, или же она прислушалась к совету детективов и скрылась, дабы не позволить преступнику выследить себя, мы сейчас сказать не можем. Однако известно, что в последующем она продолжила театральную карьеру и в 1940 году выступала под теми же самыми именем и фамилией, что и в Чикаго в сентябре 1936 года.

Полиция Чикаго приложила большие усилия для розыска человека, напавшего на Альду Дири, но работа эта не дала желаемого результата. Преступника найти не удалось и, по мнению детективов, работавших по этому делу, нападение на певицу нью-йоркского варьете совершил некий подражатель, скопировавший манеру криминального действия Руфо Свэйна. Не имелось никаких объективных данных, позволявших сделать какие-либо предположения о личности этого подражателя и его судьбе.

Прошло четыре месяца, и в ночь на 25 января 1937 года 41-летняя Ксаби Элис Колл, девичестве Кларк (Xabie Alice Clark Koll), очнулась от пугающего сна и закричала что было сил. Ей приснился высокий и худой страшный негр, склонившийся над кроватью и заглядывавший в её лицо… Было отчего испугаться, верно? Женщина находилась в остеопатической больнице «Монте Сано хоспитал» («Monte Sano hospital»), расположенной на вершине одноимённой горы в городской черте Лос-Анджелеса. Строго говоря, больница, занимавшая пару кварталов на пересечении бульвара Глендейл (Glendale Blvd.) и Веверли драйв (Waverly Drive), являлась одновременно и санаторием для лиц, страдающих болезнями костей. Район этот был тихим, пустынным, фактически он представлял собой лесопарковую зону, мало застроенную в те годы.

Остеопатическая лечебница и курорт для лиц, страдающих болезнями костей, была открыта в 1923 году. Лечебное учреждение находилось в весьма уединённом месте на пересечении бульвара Глендейл и Веверли-драйв.

Сутками ранее Ксаби была прооперирована и только-только отошла от наркоза. Кроме того, женщина страдала от сильной боли, и по этой причине сон её был прерывист и неспокоен. Увидев во сне чернокожего мужчину, она закричала и, как оказалось, закричала в яви.

На крик прибежала дежурная сестра, и Ксаби пожаловалась на кошмарное сновидение. Она попросила снотворного, но… Медсестра подняла с пола большой осколок кирпича, а через несколько секунд обнаружила поднятую створку окна. Перед отходом пациентки ко сну окно было закрыто, и самостоятельно Ксаби открыть его никак не могла.

Инцидент произошёл в 03:30 25 января. Полицейские прибыли спустя около 10 минут, некоторое время ушло на выяснение деталей случившегося и осмотр прилегавшего к больнице парка. Хотя подозрительных лиц на территории больницы задержать не удалось, патрульные вызвали дежурных детективов. Те опросили как Ксаби Колл, так и нескольких больничных работников, находившихся на смене. В принципе, расследовать было нечего — никто не пострадал, материальный ущерб не был причинён… В общем, детективы рекомендовали больничному персоналу внимательнее следить за надлежащим запиранием окон и дверей, а также контролировать прилегающий к больнице парк, дескать, коли заметите каких-либо бродяг или подозрительных людей — немедленно звоните, мы всё порешаем! С тем бравые обладатели медных жетонов и отчалили.

А через неделю — в ночь на 3 февраля 1937 года — пугающее преступление произошло в отеле «Barclay», расположенном в доме №103 по Западной 4-й стрит (West Fourth Street) в Лос-Анджелесе. Там в 2 часа пополуночи из номера 415 донёсся пугающий крик и необъяснимый грохот, разбудивший соседей. Жившие на том же четвёртом этаже люди вышли в коридор, и кто-то позвонил администратору — всем было ясно, что произошло нечто ненормальное. Администратор прибежал, открыл дверь в номер своим ключом и обнаружил в кровати залитое кровью тело проживавшей там 71-летней Элизабет Рейс (Elizabeth Reis), приехавшей в Лос-Анджелес из Акроны двумя сутками ранее.

Не могло быть никаких сомнений — в гостиничном номере произошло преступление, но что именно случилось и кто виноват, понять было решительно невозможно. За исключением залитого кровью тела бесчувственной женщины номер был пуст…

Если нападение на Ксаби Колл в последней декаде января 1937 года не привлекло особого внимания калифорнийской прессы, то последовавшая через неделю расправа над пожилой Элизабет Рейс наделала немалый шум. Местные газетчики принялись живо комментировать инцидент, и репортёры открыто высказывали предположения об очевидной схожести двух посягательств.

Прибывшие по вызову полицейские восстановили довольно причудливую картину преступления. Неизвестный злоумышленник поднялся к окну, находившемуся на четвёртом этаже гостиничного здания, по пожарной лестнице и беззвучно поднял опускающуюся раму. Проникнув в комнату, он осмотрел помещение, вытряхнул на кровать сумочку и забрал все наличные деньги, даже мелочь. Также он взял кое-какие дамские аксессуары — украшенную перламутром пудреницу, складное зеркальце в замшевом чехле, почти полный флакон духов… Эти предметы оказались найдены впоследствии на пожарной лестнице, по-видимому, преступник при бегстве их выбросил, справедливо полагая, что в случае задержания похищенные предметы его выдадут с головой [в отличие от наличных денег]. Судя по всему, негодяй двигался совершенно беззвучно, поскольку спавшая в кровати Элизабет Рейс не была разбужена во время его возни с сумочкой.

Затем преступник решил ударить спавшую в кровати женщину куском кирпича. Он, по-видимому, склонился над нею и замахнулся, но в это мгновение женщина открыла глаза и закричала — этот крик и услышали обитатели соседних номеров. Возможно, Элизабет перекатилась вбок или как-то дёрнулась, поскольку преступник хотя и нанёс удар, но по касательной зацепил кирпичом изголовье кровати. На тёмной деревянной панели остался хорошо различимый обдир длиной более 20 дюймов (~50 см). Этот удар кирпичом по дереву произвёл грохот, который также был услышан соседями. После этого преступник нанёс ещё несколько ударов по голове жертвы и бежал через окно на пожарную лестницу, до которой было совсем несложно дотянуться. На лестнице он выбросил из карманов мелкие вещи, взятые из сумочки Элизабет Рейс, и спустился на землю.

В больнице выяснилось, что пожилая женщина получила тяжёлую черепно-мозговую травму. Кожный покров головы был разорван от макушки до нижней части левого уха. Удивительно, но кости черепа не были пробиты, и хотя Элизабет оставалась в коме шесть недель, в конечном итоге она пришла в сознание. Из-за полученных травм женщина оглохла на левое ухо, но в остальном её здоровье восстановилось, и она прожила ещё 15 лет!

Прошло некоторое время, и 14 февраля 1937 года супруги Нэш (Nash), занимавшие номер на третьем этаже в отеле «Росслин» («Rosslyn»), расположенном в доме №100 по Вест-Пасифик стрит (West Pacific street), возвратившись с вечерней прогулки, открыли дверь и… Очень сильно удивились, увидев худого жилистого чернокожего мужчину, стоявшего подле окна. Завидев входившую в номер пару, негр буквально «ласточкой», то есть головой вперёд, прыгнул в открытое окно, на лету ухватился за перила пожарной лестницы и буквально в три прыжка спустился на землю. Двигался он очень быстро, легко и совершенно беззвучно.

Но не только это удивило супругов. Когда они включили в номере свет, то обнаружили посреди комнаты большой обломок кирпича. Причём чернокожий визитёр к этому предмету на их глазах не прикасался, то есть, он поставил его посреди комнаты ещё до того, как появились супруги.

Это открытие до некоторой степени объяснило манеру действия таинственного чернокожего преступника. Он проникал в гостиничный номер с заблаговременно подобранным на улице кирпичом и ставил его в таком месте, к которому имелся хороший доступ со всех сторон. Это позволяло ему использовать обе руки при обыске номера. Если преступник считал необходимым воспользоваться кирпичом, то в нужный момент поднимал его и совершал нападение. При этом кирпич не предназначался для оказания сопротивления аресту — нет! — завидев мужчину, вор моментально бросался наутёк, не рискуя вступить в борьбу с равным или приблизительно равным соперником.

Кирпич изначально предназначался для избиения женщин!

Супруги Нэш поняли, с чем именно столкнулись вечером 14 февраля, и проинформировали полицию Лос-Анджелеса. Полицейские в свою очередь тоже поняли, что имеют дело с уже знакомым преступником, и дали кое-какую информацию в прессу и местным радиостанциям. Жителям Лос-Анджелеса рекомендовалось обращать внимание на запирание дверей и окон, причём за окнами особенно внимательно надлежало следить жителям верхних этажей, ибо злоумышленник влезает по пожарным лестницам. Особо подчёркивалось то, что злоумышленник действует дерзко, быстро и совершенно бесшумно, высказывалось предположение о его возможном прошлом, которое могло быть связано с цирковой акробатикой или высотными работами на стройке.

Это предупреждение спасло жизнь Лоле Торрес, проживавшей на улице Саут-Санти (South Santee Street). 15 февраля она прослушала небольшую радиопередачу, в ходе которой ведущие обсудили сообщение полиции о появлении в городе опасного вора-«домушника», вооружённого кирпичом и проникающего в дома через окна. Лола Торрес проживала на первом этаже, но услышанное до такой степени её впечатлило, что она немедленно приняла меры по самозащите. На всех подоконниках она разложила мелкие предметы — значки, карандаши, пуговицы, катушки с нитками и прочее — и накрыла сверху листами писчей бумаги, из-за чего при взгляде с улицы подоконники казались чистыми.

Примерно в 2 часа пополуночи уже 16 февраля её разбудил грохот упавшей с подоконника пепельницы. Подняв с подушки голову, Лола увидела на подоконнике ногу, обутую в светлые теннисные туфли с резиновой подошвой. Обладатель ноги находился с другой стороны окна и пытался протиснуться в просвет окна под приподнятой рамой. Женщина закричала что было сил, и обладатель светлых теннисных туфель пустился наутёк.

Крик женщины разбудил всех соседей, которые немедленно вызвали полицию. По меньшей мере четверо независимых свидетелей, проживавших в разных домах, видели чернокожего мужчину, убегавшего прочь от дома Лолы Торрес. Они дали схожие описания — худой, жилистый, ростом около 180—183 см чернокожий мужчина с короткой стрижкой или даже бритый, возрастом около 25 лет.

Этот инцидент оказался полезен тем, что дал полиции ценную информацию — злоумышленник не перемещается на автомашине или велосипеде — он преодолевает довольно большие расстояния бегом. Это означало, что преступника можно перехватить при отходе с места посягательства. Для этого при поступлении сообщения о попытке проникновения в дом патрулям надлежало выдвигаться к указанному адресу без включения сирен и, завидев бегущего негра, производить задержание.

Вроде бы довольно просто, по крайней мере на первый взгляд.

Преступник словно бы почувствовал напряжение полиции и на какое-то время исчез. Прошло две недели, прежде чем он совершил новую вылазку.

Около 11 часов утра 2 марта 1937 года Полин Фаулер, управляющая доходным домом по адресу №651 по улице Стэнфорд, решила войти в квартиру №4 ввиду того, что из-за запертой двери уже продолжительное время доносился плач ребёнка. Полин хорошо знала проживавших в этой квартире людей — это были супруги Вальдез (Valdez) — Флоренсио и Роуз — а также их 4-месячная дочка Флора. Муж, очевидно, находился на работе, но почему девочку не успокоит Роуз?

Полин Фаулер открыла запасным ключом дверь и едва не лишилась чувств от картины, представшей её глазам. Обнажённое тело Роуз Вальдез лежало на полу подле трюмо, все окружающие предметы оказались запачканы кровью, огромная лужа натекла под тело женщины. Ночная сорочка была поднята к шее, ноги широко раздвинуты в коленях. Не вызывало сомнений, что телу умышленно была придана непристойная поза, призванная шокировать того, кто обнаружит труп.

Трюмо, возле которого было найдено тело Роуз Вальдез.

Прибывшие на место совершения преступления полицейские обнаружили в мусорной корзине окровавленный кирпич с несколькими налипшими чёрными волосами [Роуз была брюнеткой]. Практически не было сомнений в том, что этот предмет использовался в качестве оружия. При этом ребёнок не пострадал.

Нападение произошло утром 2 марта, после того как Флоренсио ушёл на работу. Вполне возможно, что убийца наблюдал за его уходом и, убедившись в том, что мужчина не вернётся, проник в квартиру через окно. Роуз, опасаясь за безопасность дочери, не оказала сопротивление нападавшему и не пыталась кричать. Она, судя по всему, надеялась, что преступник, совершив половой акт, уйдёт. Этого, однако, не случилось, и негодяй пустил в ход кирпич, который принёс собой. Это была совершенно бессмысленная расправа, наводившая на ту мысль, что главным источником удовольствия преступника являлся вовсе не половой акт, а именно акт убийства жертвы.

Житель дома напротив видел долговязого чернокожего мужчину, стоявшего под окном квартиры, занятой семьёй Вальдез. Простоял он довольно долго, однако попытки проникнуть внутрь не предпринял и через какое-то время, как показалось свидетелю, ушёл. Однако детективы сочли, что негр ушёл для того, чтобы проследить за Флоренсио Вальдезом, убедившись, что последний сел в трамвай, злоумышленник возвратился для нападения на оставшуюся беззащитной женщину. По словам свидетеля, негр имел очень чёрную кожу, рост его составлял около 180 см, он казался худощавым и жилистым.

Слева: Роуз Вальдез. Справа: её 4-месячная дочь Флора. Расправа над Роуз привлекла внимание местной прессы. Случившееся выходило далеко за рамки обычного убийства в процессе ограбления и заставляло подозревать появление в Лос-Анджелесе крайне жестокого сексуального садиста.

Полиция Лос-Анджелеса сбилась с ног, проверяя всевозможные наводки и зацепки. В течение последующих недель задержанию подверглось более 300 молодых чернокожих мужчин, показавшихся в силу тех или иных причин подозрительными. Количество патрулей в тёмное время суток было увеличено в два раза. Чтобы компенсировать нехватку личного состава, руководство полиции пошло на широкое привлечение к внеурочным дежурствам добровольцев, разумеется, за дополнительную плату. Преступник не мог не почувствовать возросшую активность и быстроту реагирования «законников», и поскольку последующие недели прошли без каких-либо чрезвычайных происшествий, появилось обоснованное предположение об отъезде убийцы из Лос-Анджелеса.

Однако в ночь на 27 марта пожилой инженер Гарри Стид (Harry Stead), проживавший в доме №515 по Уолл-стрит, услышал подозрительный шум из соседней комнаты. Войдя в неё, он увидел высокого чернокожего мужчину, стоявшего подле открытого окна. Незваный гость, увидев хозяина дома, без раздумий нырнул в окно, при этом на пол с глухим стуком упал обломок кирпича. Ночной странник остался верен себе и, увидев мужчину, ретировался без попытки совершить нападение.

Эта пугающая встреча произошло в 2 часа пополуночи. Мужчина, разумеется, вызвал полицию и вручил детективам обломок кирпича…

Ровно через сутки — в ночь на 28 марта — грабитель-изувер вторгся в квартиру 115 в доме №1026 по улице Ингрэхэм (Ingraham street). Это был многоквартирный дом, и хотя квартира 115 находилась на первом этаже, окно, выбранное для проникновения, располагалось довольно высоко — около 3,1 метров над землёй. Рядом не было ни пожарной лестницы, ни водосточной трубы, ни выступов, которые можно было бы использовать для влезания — просто гладкая кирпичная стена.

Таинственный негодяй влез в высокое окно, избил кирпичом проживавшую в квартире 45-летнюю Зои Джеди Дамрелл (Zoe Gehde Damrell), забрал золотые наручные часики, два золотых перстня и 12$ наличными. Женщина не была изнасилована, и сексуальный мотив посягательства вообще не просматривался, поскольку её ночная сорочка не была повреждена. Зои получила сильные травмы, многочисленные переломы костей лица и свода черепа, ввиду травмы мозга она в конечном итоге стала инвалидом.

Проникновение преступника в квартиру загадало серьёзную загадку. Преступник и ранее показывал себя ловкачом, но открывание запертого окна, под которым находилась гладкая стена высотой 3,1 метра, представлялось чем-то совсем уж выходящим за рамки повседневного опыта. После изучения всевозможных версий детективы склонились к предположению, согласно которому злоумышленник использовал некую подставку под ноги, возможно, лестницу, которую впоследствии убрал, запутав тем самым полицию. Однако обыск прилегающей территории не привёл к обнаружению предмета или предметов, которые могли быть использованы в качестве такой вот переносной подставки.

В общем, в этом вопросе не было никакой ясности почти полтора месяца, до тех самых пор, пока Зои Дамрелл не пришла в сознание. Когда же женщина получила возможность рассказать о своих воспоминаниях, связанных с нападением в ночь на 28 марта, она сообщила нечто такое, что поставило детективов в тупик. По её словам, грабителей было двое — оба негры, высокие, жилистые, молодые, страшные.

Рассказ её вызвал прямо противоположные оценки. Одна часть занятых расследованием детективов считала, что женщина стала жертвой тяжёлой травмы мозга и её воспоминания — это фрагмент чудовищной галлюцинации и страха, пережитого ею на грани смерти. Не было никакого «второго» негра, был один-единственный… Однако другая часть «законников» здраво указала на то, что воспоминания потерпевшей расставляют все точки над «i» и прекрасно объясняют странности проникновения злоумышленника в квартиру. Один из преступников встаёт на плечи другого, спокойно и без спешки отжимает скользящую раму, влезает в окно, после чего свешивается вниз и подтягивает первого наверх. Вот теперь-то всё встаёт на свои места и получает достоверное объяснение.

4 апреля 1937 года, в воскресенье, 12-летняя Марджери Эстель (Marguerite Estelle) не спустилась к администратору жилого комплекса «Астория апартментс» за газетой. Между тем, она неизменно это делала, поскольку её мама — Эдна Уорден (Edna A. Worden), 48 лет — любила читать, выписывала много периодических изданий и имела довольно неплохую по американским меркам библиотеку. Мать и дочь, приехавшие в Лос-Анджелес из штата Нью-Хэмпшир, были хорошо известны персоналу апартаментов. Администратор Джон Харриган (J. E. Harrigan), так и не дождавшись появления девочки, обратился к оператору лифта Джону Райли с просьбой постучать в дверь апартамента Уорден и спросить, будет ли кто-то сегодня забирать газеты.

Минут через 10 Райли сообщил администратору, что он постучал в дверь и задал вопрос, но ему никто не открыл. И ещё… ему показалось, что из-за двери послышался стон.

Харриган, схватив приставную лестницу, обежал здание, отыскал нужное окно и поднялся к нему. Заглянув внутрь апартаментов Уорден, он увидел тело девочки в кровати, перевёрнутую обстановку и многочисленные следы крови.

«Астория апартментс» считался хорошим жилым комплексом на 125 квартир. Располагался он в районе Банкер-хилл возле местной достопримечательности — фуникулёра «Ангельский полёт» («Angel’s Flight»). Перепад высот фуникулёра был не очень большим — всего 29 метров — но для придания самобытного колорита району этого было достаточно.

Полицейские, прибывшие по вызову в «Астория апартментс», быстро установили факт убийства Эдны Уорден и её дочери Марджери Эстель. Посягательство произошло в ночное время — потерпевшие были раздеты и находились в момент начала нападения в кроватях. В качестве орудия преступления использовался обломок кирпича. Тело девочки лежало в кровати, а Эдна Уорден оказалась сброшена на пол. Ночные сорочки, разорванные и грубо сброшенные с тел, наводили на мысль о возможном сексуальном посягательстве. Обстановка носила следы грубого обыска — ящики письменно стола и тумбочек были выдвинуты, их содержимое — разбросано по полу. Рядом с кроватью Эдны Уорден лежал её кошелёк, вывернутый наизнанку.

Неужели преступник мог сотворить эдакое и проделать это совершенно бесшумно?!

Довольно скоро стало ясно, что на руку преступнику сыграло необычное обстоятельство, хорошо объяснившее то, почему никто в «Астория апартментс» ничего подозрительного в ночь на 4 апреля не слышал. С одной стороны от квартиры Уорден находилась кладовка, а с другой проживал тугоухий пенсионер Гарри Татин (Harry Tutin). Узнав такое, невольно задумаешься над тем, случаен ли оказался выбор злоумышленника или же тот прекрасно знал, куда же именно намеревается проникнуть.

На то, что злодей прекрасно знал, куда же он хочет попасть, косвенно указывало и то, что окна в апартаменте убитых находились довольно высоко над землёй, причём склон холма резко уходил вниз, и в окно невозможно было заглянуть, даже подпрыгнув. Однако апартамент был виден как на ладони из вагона фуникулёра. Это заставляло думать, что злоумышленник сначала проехал мимо здания в фуникулёре, присмотрел подходящее окно и уже после этого, возможно, через день или два, решился на вторжение.

Эдна Уорден и её дочь Марджери Эстель.

Как же именно он проник в апартамент?

Ответ на этот вопрос принесло изучение грунта под окнами. Там был найден прекрасный отпечаток босой человеческой ступни длиной 28 см, что соответствовало 11 размеру обуви по американской шкале. Следов подставленных ящиков или лестницы под окном не было видно, и это наводило на мысль о действиях двух человек, один из которых влез на плечи другому и поднял створку окна в кухне. Изучая предметы на кухне, полицейский криминалист обнаружил на бутылке с молоком ряд прекрасных отпечатков пальцев. Часть из них являлась отпечатками пальцев убитой Эдны Уорден, а вот четыре отпечатка ей не принадлежали. Боясь поверить в удачу, полицейские разыскали и дактилоскопировали молочника — найденные на бутылке отпечатки не соответствовали его пальцам. Кроме того, молочник заверил, что перед тем, как передать бутылку заказчику, всегда протирает её влажной тряпкой, а потому его отпечатков на стекле вообще не должно быть.

Итак, представители правоохранительных органов пришли к заключению, что в их распоряжении оказались «пальчики» убийцы. Информацию эту в тайне сохранить не удалось — она быстро попала в газеты, так что преступник явно должен был узнать о допущенном промахе.

Судебно-медицинское вскрытие тел убитых убедительно доказало, что убийца (или убийцы) совершил совокупление с трупом Эдны Уорден. Хотя её дочь также была найдена обнажённой, совершение каких-либо сексуальных манипуляций не было доказано. Вполне возможно, что этому помешали некие обстоятельства, неизвестные правоохранительным органам, вроде шума в коридоре или под окном. Как бы там ни было, что-то побудило убийц [если таковых действительно было двое] покинуть место совершения преступления без надругательства над телом убитой ими девочки.

Пресса Лос-Анджелеса и Калифорнии активно обсуждала убийство Эдны Уорден и её дочери.

Была ли Эдна Уорден ограблена? Да, и эту деталь детективы лос-анджелесской полиции установили с абсолютной надёжностью. Убитая женщина работала на книжном складе и получала 12$ в неделю, кроме того, бывший муж переводил ей алименты в размере 30$ в месяц, поэтому получить представление о её платёжном балансе не составляло большого труда. Расходы Эдны в последние дни жизни были установлены с высокой точностью, и по всем прикидкам получалось, что в её кошельке должны были находиться 7 или 8 долларов — не более. Деньги эти исчезли, и не вызывало сомнений, что они стали добычей убийцы или убийц.

Розыск по горячим следам результатов не принёс, и тогда полицейское руководство решило «вытолкнуть» преступника из города. Другими словами — побудить его добровольно покинуть Лос-Анджелес. 8 апреля 1937 год Департамент полиции сделал заявление для прессы, в котором рассказал о действующем в пределах города «негре, помешанном на сексе». Рассказывая о деяниях таинственного преступника, сотрудник полиции сообщил, что с активностью этого негодяя связывают убийства трёх белых женщин и нападения на ещё пятерых. Все эти эпизоды произошли на протяжении последних месяцев, но каких именно — не уточнялось. В пресс-релизе содержалась кое-какая информация о неизвестном — размер ноги соответствует обуви 11-го размера, мужчина худощав, молод, в качестве оружия он использует кирпич или обломок кирпича. Неизвестного негра рассмотрели по крайней мере две женщины, и они смогут его опознать. Также подчёркивалось, что отпечатки пальцев разыскиваемого имеются в распоряжении полиции. Строго говоря, именно ради последней детали вся эта возня с заявлением для прессы и затевалась — «законники» надеялись на то, что убийца, узнав о том, что его можно идентифицировать по оставленным «пальчикам», сбежит из Калифорнии.

Заслуживает упоминания то обстоятельство, что о существовании подельника, вернее, весьма вероятном существовании подельника, в заявлении для прессы не упоминалось ни единым словом.

Признание того факта, что в «Городе ангелов» орудует «негр, помешанный на сексе», не прошло незамеченным. Чернокожий насильник являлся кошмаром Америки вплоть до эпохи «хиппи» — в глазах белых американцев это было наглядное воплощение хтонического ужаса. Поэтому неудивительно то напряжение, что спровоцировало в городе заявление полиции. На протяжении нескольких дней это была самая обсуждаемая новость как в самом Лос-Анджелесе, так и в прилегающих к нему округах.

Заявление представителя Департамента полиции Лос-Анджелеса, сделанное 8 апреля 1937 года, не осталось незамеченным и наделало немалый переполох в городе.

Преступник словно бы почувствовал возросшее напряжение и всеобщую бдительность. Три недели апреля прошли без каких-либо эксцессов, связанных с негром, вооружённым кирпичом. Затем минул май — и тоже без драматических новостей. Далее последовал июнь и… тоже тишина. В других калифорнийских городах и населённых пунктах тоже не фиксировались инциденты, которые можно было бы связать с любителем обломанных кирпичей. Ситуация выглядела таким образом, будто расчёт полицейского руководства полностью оправдался и таинственный негр действительно покинул пределы штата, опасаясь того, что идентификация даже при ошибочном задержании однозначно отправит его на «горячий стул».

В ночь на 16 июля 1937 года — если точнее, то около 2 часов пополуночи — коридорный в отеле «Lorraine», в Чикаго, услышал приглушённый возглас, источник которого не смог сразу определить. Встревоженный, но не до конца уверенный в истинности услышанного, коридорный двинулся вдоль дверей, пытаясь понять, где именно мог находиться источник пугающего крика. Отель, расположенный в доме №411 по Южной Вабаш-стрит (South Wabash str), позиционировал себя как солидное заведение для уважаемых гостей и, конечно же, ночные вопли и дебоши тут были совершенно недопустимы. Наконец, остановившись возле одной из дверей, коридорный услышал протяжный, но приглушённый стон.

Коридорный, справедливо опасаясь входить в номер в одиночку, помчался к своему месту и по телефону вызвал администратора. Через пару минут тот вышел из лифта — речь идёт о пятом этаже, вообще-то! — с запасным ключом в руках. Постучав в дверь и не дождавшись ответа, мужчины вошли в номер.

Отель «Лоррейн» на Южной Вабаш-стрит был очень приличным и спокойным местом. Трагедия, разыгравшаяся в нём в ночь на 16 июля 1937 года, стала большим потрясением как для работников заведения, так и его гостей.

Мужчины увидели лежавшую в кровати окровавленную женщину. Это была 28-летняя Бетти Брайант (Betty Bryant), арендовавшая номер накануне. Женщина ждала мужа, который должен был приехать в Чикаго на следующий день. На полу рядом с кроватью лежал обломок кирпича, перепачканный кровью, на его гранях были хорошо различимы длинные светлые волосы, вырванные из головы при ударах.

Женщина была изнасилована. Полученная ею травма мозга была очень тяжёлой, и некоторое время врачи опасались за её жизнь. Постепенно, однако, молодость и хороший иммунитет взяли верх, и Бетти пошла на поправку.

Однако ничего ценного женщина полиции сообщить не смогла. Преступник напал в то время, когда женщина спала, она не могла описать негодяя просто потому, что не видела его.

Одна из многих газетных публикаций, посвящённая жестокому нападению на Бетти Брайант.

Прошёл месяц, и в ночь на 15 августа таинственный любитель влезать в чужие окна с кирпичом вновь заявил о себе самым что ни на есть подлым способом. Негодяй влез по пожарной лестнице на четвёртый этаж гостиницы «Washington» — той самой, где в ночь на 25 сентября предшествующего года была совершена попытка убийства танцовщицы Альды Дири, сопряжённая с последующим поджогом здания. В тот раз преступник проник в номер на пятом этаже, теперь же ограничился четвёртым. С пожарной лестницы он открыл окно в номере 414, который занимала 25-летняя Вирджиния Остин (Virginia Austin).

Последняя являлась изготовителем очень необычных кукол, коллекцию которых привезла для представления в одном из крупнейших универмагов. Предстоящая продажа необычных игрушек освещалась в прессе и сулила художнице немалый барыш, однако события ночи на 15 августа радикально изменили её планы на будущее.

Преступник проник в номер, беззвучно открыв окно, и, обнаружив Вирджинию в кровати, немедленно напал. Женщина проснулась, вскрикнула, но крик её остался не услышан. Негодяй изнасиловал Вирджинию и обыскал её вещи. Его добычей стали 3$, найденные в кошельке, а 120$, спрятанные владелицей за подкладкой чемодана, преступник отыскать не смог.

Может показаться невероятным, но Вирджиния Остин перенесла нападение без явных последствий для физического здоровья, хотя ей пришлось провести в больнице почти месяц.

А ровно через сутки — в ночь на 16 августа — началась история, получившая продолжение, причём трагическое. В чикагскую больницу, занимавшую дом №811 по Восточной 49-й стрит (East 49th Street), через окно второго этажа проник долговязый чернокожий парень. Он явно не ориентировался в обстановке и не соображал, куда лезет — а влез он в комнату отдыха медсестёр. В этой комнате постоянно кто-то находился, поскольку дежурные медсёстры отпускали друг друга в течение дня для восстановления сил.

В ту самую секунда, когда чернокожий мужчина спрыгнул на пол, его заметила Флоренс Пальмовски (Florence Palmowski). Женщина закричала, и негр моментально выскочил обратно в окно. Инцидент произошёл незадолго до часа пополуночи. Флоренс, разумеется, рассказала о случившемся другим медсёстрам, и все они очень встревожились, ибо публикаций о ночных вторжениях через окна в последние недели в чикагских газетах было немало. По совету коллег по работе Флоренс позвонила в полицию и сообщила прибывшему патрулю приметы влезшего через окно негра [она хорошо его рассмотрела в падавшем через окно свете фонаря и была уверена в точности описания]. По словам Флоренс, это был высокий — порядка 6 футов (~183 см) — худой, очень жилистый негр в возрасте 20 лет, вряд ли больше. Он имел довольно отталкивающую внешность, крупные черты лица, кожа его была очень чёрной. Есть негры светлокожие, типа кофе с молоком, а этот — прямо настоящий окурок. Флоренс была уверена, что сумеет опознать этого человека.

Это был, однако, не конец истории, а только начало!

Прошло несколько дней, и в ночь на 21 августа Флоренс Пальмовски заступила на очередную 12-часовую смену в больнице. По расписанию она до 4 часов утра дежурила на телефонном коммутаторе отделения, а её напарница Анна Кухта (Anna Kuchta) спала в комнате отдыха. В той самой, в которую некий негр пытался влезть несколькими ночами ранее. Сразу после 4-х часов Флоренс отправилась будить Анну и, войдя в комнату, увидела… того самого чернокожего мужчину, что влезал сюда ранее!

Было отчего опешить! Флоренс сразу же закричала, а негр метнулся в окно, поднимающаяся створка которого оставалась открыта. Эта сцена не продлилась и секунды — чтение этих строк потребовало больше времени!

Включив в комнате отдыха свет, Флоренс обнаружила Анну, залитую кровью, лежащую на кровати. Она была обнажена почти полностью, на ней остались лишь чулки и белые туфли. Лицо женщины было обезображено до неузнаваемости чудовищными ранами.

Слева: Анна Кухта. Справа: Флоренс Пальмовски.

В конце июля Анне исполнилось 19 лет, она училась в медицинской школе и подрабатывала в больнице. Чудовищная смерть молодой медсестры потрясла как больничный персонал, так и весь Чикаго. Поражала наглость и самонадеянность преступника, дерзнувшего с интервалом в несколько дней наведаться по одному и тому же адресу…

Осмотр места совершения преступления дал детективам богатую пищу для размышления. Судя по всему, преступник проник в комнату отдыха в ту минуту, когда там никого не было. Он притаился, дождался появления Анны Кухта — строго говоря, это могла быть любая женщина! — и сразу же напал на неё. Используя кирпич, преступник нанёс ей несколько тяжёлых ранений, следствием которых явилась моментальная потеря жертвой сознания. Анна не успела даже вскрикнуть — преступление от начала до конца осталось беззвучным. Раздев Анну, преступник совокупился с агонизировавшей женщиной, он уже собрался уходить, когда на пороге комнаты отдыха появилась Флоренс Пальмовски.

Поскольку Анна отправилась спать в 2 часа ночи, получалось, что преступник провёл рядом с её телом 2 часа.

Негодяй проникал в комнату отдыха 16 и 21 августа через одно и то же окно, выходившее на пожарную лестницу. В принципе, сделать это было совсем несложно — лестничная площадка располагалась на высоте подоконника, и никаких акробатических трюков преступнику совершать не было никакой нужды. Поразительная, конечно же, организация противопожарной охраны, и выбранные для этого архитектурные решения выглядят совершенно формальными и непродуманными…

Слева: вид из больничного двора на окно второго этажа, через которое в комнату отдыха проник преступник. Возле окна можно видеть фигуру детектива. Справа: вид на то же окно из комнаты отдыха медсестёр. На кровати, частично попавшей в кадр, было найдено тело убитой Анны Кухта.

Главным открытием криминалистов стали отпечатки окровавленных пальцев, найденные на электрическом светильнике, который включал преступник. Судя по всему, этот негодяй пожелал заниматься сексом при свете… Папиллярный узор найденных отпечатков совпал с отпечатками, оставленными преступником на месте убийства в ночь на 29 июня 1936 года Флоренс Томпсон Кастл. С рассказа об этом преступлении начинался настоящий очерк.

Это был, конечно же, неожиданный кульбит! Получалось, что орудовавший в Чикаго преступник уже бывал в этих краях годом ранее. Однако «гостиничный убийца», или как его ещё называли в Чикаго «убийца с кирпичом», уже более полугода сидел в тюрьме! Руфо Свэйн, он же Джеймс Грей, он же Томас МакКол в августе 1936 года был пойман, опознан, дал признательные показания и заключил сделку с окружным прокурором, выторговав себе пожизненное заключение…

Что же получается — по прошествии года в Чикаго появился подражатель?

Никаких особых идей по поиску негодяя с кирпичом полиция Чикаго не имела. Самым перспективным представлялся путь методичного прочёсывания мест проживания чернокожих с целью выявления подозрительных молодых людей, подходящих под имевшееся описание, и поиск связанных с ними улик — проще говоря, одежды и обуви со следами крови. Это была, конечно же, колоссальная работа, но ничего конкретнее полицейская теория и практика предложить в те годы не могли.

Разумеется, был задействован агентурный аппарат. Осведомители из числа скупщиков краденого, проституток, уголовников, букмекеров и прочей люмпенизированной публики были ориентированы на сбор информации об «убийце с кирпичом». Может быть, этот парень где-то хвалился своими подвигами, может, кому-то угрожал со ссылкой на совершённые ранее убийства, а может быть, мимоходом демонстрировал особую осведомлённость о преступлениях и потерпевших.

Спрос рождает предложение, и в течение последующих недель чикагская полиция буквально задохнулась под валом сообщений о чернокожих молодых мужчинах разной степени подозрительности. Их вязали и волокли на допросы многими сотнями. То, как полиция взялась «чесать» негритянские кварталы и их обитателей, по-видимому, не осталось преступником незамеченным, и тот надолго пропал.

Минул месяц, второй, третий… Любитель кирпичей исчез, точно и не существовал.

А затем наступила ночь с 26 на 27 мая 1938 года. Маргарет Уиттон, приехавшая в гости к родной сестре и спавшая в комнате на первом этаже дома №4631 по Лэйк-парк-авеню (Lake Park avenue), приблизительно в час пополуночи была разбужена громким криком. Крик раздался со стороны комнаты, занятой её старшей сестрой Флоренс Джонсон (Florence Johnson). Флоренс была замужем за пожарным, находившимся в ту ночь на дежурстве, в квартире, помимо сестёр, находились дети Флоренс — маленькие Кеннет и Флоренс-младшая.

Встревоженная полночным криком, Уиттон вскочила с кровати и побежала в спальню сестры. Распахнув дверь, она обомлела — возле кровати, в которой лежала Флоренс, стоял высокий худощавый негр… Незнакомый… Бельма вытаращенных глаз казались на чёрном лице неестественно большими. После секундного замешательства негр метнулся в дверной проём мимо Маргарет. Двигался он совершенно беззвучно.

Женщина бросилась к сестре, лежавшей в кровати неподвижно, и сразу же поняла, что та тяжело ранена — кровь на белом постельном белье была хорошо заметна даже в тёмной комнате.

Флоренс Джонсон, 34-летняя медсестра, была убита в ночь на 27 мая 1938 года.

Маргарет сообразила, что нельзя терять времени и надо скорее сообщить в полицию о нападении. Схватив телефонную трубку, она быстро связалась с ближайшим полицейским участком и назвала адрес, по которому произошёл инцидент. Адрес этот немедленно был транслирован всем патрулям на автомобилях и мотоциклах [в 1938 году полицейские патрули уже располагали радиофицированными мотоциклами]. Прошла минута, возможно, полторы, и к дому №4631 по Лэйк-парк-авеню со всех сторон направились более десятка парных и одиночных патрулей.

А буквально ещё через две-три минуты поступило сообщение о задержании молодого чернокожего мужчины в окровавленной одежде и со следами крови на руках и лице. Подозрительный мужчина был задержан на южном тротуаре 47-й стрит между Эллис и Гринвуд. Внимание к себе он привлёк тем, что услыхав полицейскую сирену, побежал — хотя до того шёл спокойным шагом — и его нервную реакцию увидел патруль, двигавшийся по улице без подачи спецсигналов. Руководствуясь правилом «кто бежит — того хватай», полицейские задержали молодого мужчину и доставили в участок.

Задержанный назвался Томасом Кросби, сказал, что ему 17 лет, то есть он несовершеннолетний, а на вопрос о происхождении крови ответил, что до полуночи работал на бойне и забивал кур, потому и испачкался. Полицейские предложили показать бойню, на что Кросби заявил, что плохо ориентируется в этом районе и на рабочее место его привезли в автомашине.

В общем, отмазка была так себе, для серьёзного дела не годилась.

Рубашку молодого человека изъяли и тут же отправили на судебно-химическое исследование профессору Чикагского университета Кларенсу Милбергеру.

Задержанный в ночь на 27 мая 1938 года чернокожий мужчина назвался Томасом Кросби, заявил, будто ему 17 лет и кровь на его рубашке, лице и руках является куриной. Вскоре, однако, выяснилось, что в сказанном нет ни слова правды.

Итак, что именно произошло в квартире на первом этаже №4631 по Лэйк-парк-авеню? К моменту прибытия врачей Флоренс Джонсон скончалась. Причиной смерти явилась закрытая травма мозга, явившаяся следствием по меньшей мере пяти ударов по голове обломком кирпича. Обломок этот был найден возле кровати, в которой лежала Флоренс Джонсон. Поскольку одеяло было отброшено в сторону, а тело убитой женщины обнажено, при его осмотре на месте совершения преступления было высказано предположение об имевшем месте изнасиловании. Однако впоследствии судебно-медицинская экспертиза факт изнасилования не подтвердила. По-видимому, нападавший готовился совершить половой акт, но появление Маргарет Уиттон спутало его планы.

Проникновение в квартиру было осуществлено через окно детской спальни, при этом спавшие в ней дети не проснулись. В своём движении по квартире преступник описал траекторию, похожую на букву П. На своём пути проникший в дом злоумышленник встретил дверь в комнату Маргарет Уиттон — он, наверняка, попытался её открыть, но сделать этого не смог, поскольку Маргарет перед сном заперлась изнутри на щеколду.

Криминалисты ещё обследовали квартиру, ставшую местом преступления, как пришло известие от профессора Милбергера, исследовавшего следы крови на рубашке Томаса Кросби. Он установил, что кровь на рубашке принадлежит человеку, при этом группа крови соответствует группе крови убитой Флоренс Джонсон!

Это известие следовало признать очень важным, но спешить с предъявлением его «в лоб» не следовало. Детективы решили зайти издалека и побудить задержанного негра побольше рассказать о себе, поскольку его юный возраст вызывал определённые сомнения, да и имя и фамилия представлялись выдуманными. Полицейские обратились к Кросби с предложением отвести от себя подозрения и сообщить о местах своего проживания на протяжении последнего года, мол, это поможет тебе доказать alibi. Подозреваемый спокойно и без малейших запинок ответил, что в Чикаго он приехал совсем недавно, ранее тут не был и ничего здесь не знает, а вообще-то, он родом из Лос-Анджелеса и на протяжении последнего года жил там по адресу: дом №803 по Саус-сентрал-авеню (South Central Avenue).

Слева: полицейский стоит возле открытого окна детской спальни, через которое преступники проникли в квартиру Флоренс Джонсон. Справа: газетная иллюстрация, наглядно позволяющая понять обстоятельства произошедшей в ночь на 27 мая 1838 года трагедии. Белая стрелка показывает путь подхода к дому и проникновения в квартиру через окно детской спальни. Чёрная стрелка слева указывает на окна спальни, в которой была убита Флоренс Джонсон. Злоумышленникам понадобилось пройти через всю квартиру, чтобы добраться до того места, где спала убитая женщина.

Из Чикаго тут же полетел запрос в Лос-Анджелес. Сразу внесём ясность — никто из детективов не верил в то, что от этого запроса будет какой-то толк, поскольку задержанный негритёнок казался слишком уж «мутным» типом, а люди такой категории запираются до последней возможности. Но всё оказалось намного интереснее, о чём в своём месте и будет сказано.

После того, как Кросби рассказал о своём проживании в Лос-Анджелесе, детективы сообщили ему об обнаружении человеческой крови на его рубашке и уточнили, что группа крови совпадает с группой крови женщины, убитой неподалёку от места его задержания. Затем добавили, что если Кросби опознают сестра убитой и её дети — а они опознают обязательно — то не будет в этой Вселенной силы, способной спасти Томаса от «горячего стула». И если у Томаса есть какие-то планы на будущее, то ему следует крепко призадуматься над тем, будет ли у него это самое будущее.

Задержанный подумал, странно поелозил седалищем по стулу и поинтересовался: поймали ли полицейские второго? Это был хороший вопрос, можно даже сказать уместный, поскольку полицейские о втором участнике преступления ничего не знали. Однако с присущей им профессиональной сметкой детективы заподозрили, что задержанный сейчас начнёт их кормить выдумками про соучастника, который, дескать, сбил его с панталыку и совершил все самые ужасные деяния, а сам он — Томас Кросби — лишь стоял в стороне и даже тени не отбрасывал. Поэтому от упоминания о подельнике «законники» отмахнулись и интереса к услышанному не выказали. Их равнодушие явно уязвило негритёнка, и тот без всякого понукания рассказал, что он действительно влез в квартиру на первом этаже дома по Лэйк-парк-авеню — речь шла о квартире Флоренс Джонсон — но действовал не один, а в компании с дружком Эрлом Хиксом.

Они вместе проникли в квартиру на первом этаже через незапертое окно детской спальни и обошли её. Одна из комнат оказалась заперта — там спала Маргарет Уиттон, но преступники этого не знали — преступники мимоходом заглянули в кухню и, никого не встретив, прошли через гостиную. Наконец, они попали в комнату, где спала женщина, и решили её изнасиловать. Сначала они навалились на неё, закрывая рот и не позволяя тем самым кричать, но в какой-то момент женщина всё же сумела извернуться и громко крикнула — это вызвало гнев Хикса, который принялся бить её обломком кирпича, подобранном ещё до проникновения в дом. Нанеся женщине несколько сильных ударов, он убежал, оставив Кросби одного.

Последний раздумывал над тем, что же делать далее, но… но тут на пороге появилась вторая женщина, о присутствии которой преступник не догадывался. Её появление вызвало у убийцы панику, и он тоже побежал. Квартиру Кросби покинул через окно детской спальни, которое использовал для проникновения в квартиру.

Эта газетная иллюстрация позволяет наглядно представить путь преступников в квартире Флоренс Джонсон. Злоумышленники прошли через детскую спальню, не тронув спящих мальчика и девочку, попробовали открыть дверь в спальню Маргарет Уиттон — та оказалась заперта изнутри на защёлку — прошли через большую гостиную и попали, наконец, в спальню Флоренс, где сначала попытались изнасиловать её, но столкнулись с отчаянным сопротивлением и в конечном итоге пустили в ход кирпич.

Введение в сюжетную линию второго персонажа, если только таковой и впрямь существовал, позволяло детективам сыграть в их любимую игру «успей заложить товарища, пока он не заложил тебя». Эрл Хикс, доставленный на допрос через несколько часов, узнав о том, что своим задержанием он обязан Томасу Кросби, испытал нечто похожее на истерику. Он признался в том, что в действительности его зовут Говард Джонс Грин, а его товарищ — тот, который Томас Кросби — в действительности Роберт Никсон. Роберт родом из города Толлула (Tallulah), штат Луизиана, ему 24 года, он профессиональный уголовник и совершил множество убийств, используя в качестве орудия кирпич или обломок кирпича. Причём убивал Никсон как в Чикаго, так и в Лос-Анджелесе.

Что же касается его вины — то есть Хикса-Грина — то он никогда кирпичом не пользовался и лишь в одном нападении в Лос-Анджелесе ударил девочку по голове рукоятью пистолета… Два раза ударил… Три… Нет, всё же два!

Эрл Хикс, он же Говард Джонс Грин, друг, собутыльник и подельник Томаса Кросби [он же Роберт Никсон].

Со слов Хикса можно было заключить, что нападения с кирпичом на женщин происходили и в Лос-Анджелесе. Не прошло и суток со времени отправки первого запроса полиции Лос-Анджелеса, как последовал второй, посвящённый преступлениям как раз такого рода.

Информация из Чикаго взбудоражила «законников» «Города Ангелов». Началась лихорадочная проверка поступивших сведений, и выяснилось кое-что такое, что повергло руководство правоохранительного сообщества в шок. Оказалось, что молодой человек, называвший себя Томасом Кросби, задерживался полицией Лос-Анджелеса трижды! В феврале 1937 года его взяли под стражу по обвинению в ограблении, в марте — за попытку хищения кошелька, и, наконец, 23 апреля на негра снова надели наручники по подозрению в убийстве Эдны Уорден и её дочери Марджери Эстель!

То есть через 19 дней после совершения этого двойного убийства полиция вышла на след преступника. Кросби навлёк на себя подозрения тем, что проживал в доме, расположенном неподалёку от «Астория апартментс» и из его окна были видны окна апартамента, занятого убитыми. Напомним, что местность в районе Банкер-хилл имела заметный уклон, и поэтому с земли невозможно было заглянуть в комнату Уорден, но из соседнего здания или вагона фуникулёра это можно было сделать без особых затруднений. Детективы, ломая голову над тем, как преступник мог узнать о том, что Уорден проживает с дочерью и мужчин в её апартаментах не бывает, заподозрили, что нападавший мог жить неподалёку и наблюдать за окнами «Астория апартментс». Так полицейские вышли на Кросби, к тому времени уже уехавшему из района, и арестовали его.

Как же преступнику удалось выйти на свободу? Да очень просто — тот заявил, что ему ещё нет 21 года, а в Лос-Анджелесе для несовершеннолетних правонарушителей имелся свой учёт, никак не связанный со взрослыми преступниками. По этой причине дактилоскопическая карта Кросби не попадала в поле зрения криминалистов, искавших совпадения отпечатков пальцев по картотеке взрослых уголовников, ведь потерпевшие сообщали о взрослом человеке приблизительно 25 лет! Кстати, возраст преступника потерпевшие и свидетели определяли довольно точно, и потому встаёт вопрос о профессиональной компетентности полицейских, принимавших на веру без должной проверки заявления подозреваемого о его возрасте.

Но и это ещё не всё! После ареста 23 апреля 1937 года Роберт Никсон, назвавшийся Кросби, рассказал об ограблении японца по фамилии Коно. В ограблении, помимо самого Никсона, участвовали его дружки Говард Грин и Эдгар Блэк. Бедовая троица избила японца — у того оказался сломан нос, разрезан ножом лоб, а кроме того, бедолага получил многочисленные ушибы по всему телу. Добычей грабителей стали 7$.

После такого признания Никсона-Кросби отправили в исправительное учреждение для несовершеннолетних (так называемую «промышленную школу») в городе Престон. Там Роберт начал хныкать и уговаривать представителей школьной администрации отправить его к родителям в Толулу. Невероятно, но… администрация пошла ему навстречу!

Скорее всего, конечно же, в «промышленной школе» имела место какая-то коррупционная схема, поскольку администрация своей властью не могла отменять приговоры, наложенные судом, но формально Никсон был отпущен как житель другого штата, ставший на путь исправления.

Человек, совершивший большое количество жестоких нападений на женщин, убивший некоторых из них, тяжело травмировавший других, насиловавший живых и совокуплявшийся с трупами — этот изувер попал в руки лос-анджелесской полиции и обвёл вокруг пальца эту мощную службу! А ведь она считалась одной из лучших в стране…

К 5 июня, то есть спустя неделю со времени ареста обоих преступников, американская пресса уже в деталях была осведомлена о похождениях Роберта Никсона и Говарда Грина. С их именами связывалось не менее четырёх эпизодов убийств — два в Лос-Анджелесе и два в Чикаго — и по меньшей мере 17 эпизодов нападений на женщин без смертельного исхода. Помимо этого, считалось, что значительное количество инцидентов закончилось либо без причинения ущерба, либо с минимальным ущербом — имеются в виду случаи, когда чернокожие воры бежали, не пытаясь вступить в борьбу с обнаружившим его человеком [мужчиной или женщиной — неважно]. Журналисты, разумеется, съездили в Толулу и пообщались с тамошними жителями — как сотрудниками службы шерифа, так и рядовыми обывателями. Все знавшие Роберта Никсона говорили о нём как очень жестоком, хитром, вероломном и ленивом человеке. Он жил кражами с 11—12 лет, и с этого возраста его с полным правом можно было называть профессиональным преступником.

Бывшие друзья Грин и Никсон «топили» друг друга предельно цинично и демонстративно. Они даже не пытались изобразить некий минимум джентльменского поведения. Никсон, глядя в глаза Грину, говорил, что именно он, Грин, всегда держал кирпич и избивал им женщин, Грин, не моргнув глазом, парировал и говорил то же самое про Никсона.

Грин, дабы продемонстрировать свою готовность сотрудничать с органами следствия, заявил, что готов отправиться в Лос-Анджелес, чтобы там на местах совершённых преступлений показать, где и когда совершались нападения. Никсон, узнав об этом, поспешил заявить, что ему неизвестно, о чём хочет говорить Грин в Лос-Анджелесе, но подельник в любом случае припишет ему собственные грехи.

Когда во время заседания 7 июня 1938 года Большого жюри по делу об убийстве Флоренс Джонсон муж убитой женщины Элмер Джонсон, проходя мимо Роберта Никсона, внезапно ударил того в лицо, Говард Грин не выдержал и искренне расхохотался. Об этом инциденте написали газеты, более того, упомянутая сцена даже была запечатлена фотографом.

Элмер Джонсон, муж убитой Флоренс, выходя из зала после дачи показаний Большому жюри 7 июня 1938 года, нанёс Никсону удар в голову. Слева: исходная фотография инцидента. Справа: одна из многих газетных публикаций о случившемся.

Большое жюри округа Кук, заседавшее в начале июня 1938 года, вполне ожидаемо признала доказательную базу по обвинению Роберта Никсона и Говарда Грина в убийстве Флоренс Джонсон достаточной для выдвижения обвинений в уголовном суде. Иной вердикт вряд ли был возможен, ведь вчерашние друзья и собутыльники наперегонки делали признания в многочисленных посягательствах, спеша переложить вину за убийства друг на друга.

По мнению юристов, следивших за этим своеобразным «парадом признаний», поведение преступников являлось контрпродуктивным и вовсе не помогало им. Законодательство Иллинойса в случае совершения убийств 1-й степени группой лиц, то есть особо жестокого и с использованием специального орудия, не разделяло ответственности обвиняемых; другими словами, все участники преступления признавались виновными в равной степени независимо от того, кто именно наносил потерпевшему фатальное ранение. Никсону и Грину, если бы только они дружили со своими буйными головушками, следовало бы избрать совсем иную тактику защиты — не признавать преступных действий в составе группы и настаивать на отсутствии умысла убивать потерпевшего. Хотя вопрос о том, насколько правдоподобными выглядели бы подобные утверждения в глазах присяжных и судьи, остаётся дискуссионным.

Говард Грин, он же Эрл Хикс (слева), и Роберт Никсон, он же Томас Кросби, во время перерыва на слушаниях Большого жюри по обвинению обоих в убийстве Флоренс Джонсон.

Хотя Большое жюри быстро признало достаточность собранных следствием улик для придания обоих арестантов суду по обвинению их в убийстве Флоренс Джонсон, суд открылся с задержкой почти в полгода, что довольно нехарактерно для американского правоприменения той поры. Причиной задержки открытия суда стало желание властей хорошенько задокументировать признания обоих обвиняемых по каждому из эпизодов. Никсон и Грин [как в паре, так и поодиночке] приняли участие в большом количестве — более дюжины — следственных экспериментов, во время которых проводились выезды на местность и наглядная демонстрация того, как и в какие именно окна влезали преступники.

Члены Большого жюри (слева направо) Чарльз Арнольд (Charles H. E. Arnold), Уилльям Конт (William Caunt) и Тимоти Динан (Timothy Deneen) наблюдают за тем, как обвиняемые Роберт Никсон (слева) и Говард Грин собственноручно пишут признательные показания.

Первая же из таких «выводок» — в ходе неё Никсону предстояло рассказать об обстоятельствах убийства Флоренс Томпсон Кастл в июне 1936 года — едва не закончилась трагедией. Вокруг детективов в штатском и пары патрульных в форме быстро собралась толпа неравнодушных жителей Чикаго, вознамерившихся прикончить негра прямо на тротуаре. Дабы избежать кровопролития, полицейским пришлось срочно ретироваться и через несколько часов возвращаться к отелю «Девоншир» в сопровождении большого эскорта.

Во всех последующих следственных экспериментах группу детективов и работников прокуратуры сопровождала целая кавалькада автомашин охраны, и периметр охраняли 20 патрульных в форме с дробовиками в руках.

Пресса следила за ходом следствия, публиковала фотографии, сделанные фоторепортёрами на местах «выводок» арестованных, и активно комментировала подготовку судебного процесса. Ажиотажный интерес к работе «законников» подогрело то обстоятельство, что в какой-то момент окружная прокуратура достигла соглашения с властями Калифорнии о передаче в Лос-Анджелес Говарда Грина, которому предстояло рассказать там о преступлениях, совершённых Никсоном в «Городе Ангелов».

Вопрос этот представлялся очень серьёзным, власти Иллинойса опасались того, что калифорнийские «законники» не вернут Грина и решат судить его самостоятельно. Между тем Грин активно сотрудничал со следствием, активно давал показания против Никсона и на этом основании рассчитывал на сохранение жизни в Иллинойсе. Разумеется, если бы его приговорили к смерти в Калифорнии, то его интерес сотрудничать с прокурором округа Кук испарился бы моментально.

Выводки на местности с участием Роберта Никсона и Говарда Грина освещались в местной прессе.

Надо сказать, что сам Грин ехать в Калифорнию очень не хотел, опасаясь разного рода неприятных экспромтов и отмены ранее данных ему неофициальных гарантий.

Тем не менее такая поездка состоялась, и с Говардом Грином ничего плохого в Калифорнии не произошло. После двухмесячного пребывания на Тихоокеанском побережье его благополучно возвратили в Чикаго, где он и был судим на одном процессе со своим бывшим дружком Никсоном.

Судебный процесс, прошедший в январе 1939 года, рассматривал только эпизод, связанный с убийством Флоренс Джонсон. Никаких неожиданностей во время суда не произошло, обвинение выглядело очень убедительно. Главная интрига заключалась даже не в том, будет ли осуждён на смертную казнь Никсон, а в том, какова окажется судьба Говарда Грина. 27 января Никсон был приговорён к казни на электрическом стуле, а вот Грин получил сравнительно мягкий приговор к 14 годам лишения свободы. Учитывая то, что этот человек признавался в соучастии в более чем 20 эпизодах убийств и причинения тяжких телесных повреждений белых женщин, следует признать, что иллинойская фемида сдержала негласную договорённость и проявила удивительную гуманность.

Роберт Никсон в ходе следственного эксперимента показывает, как убивал Анну Кухта.

Никсон пытался избежать смертной казни и использовал все возможные для этого юридические способы. Вполне ожидаемо все апелляции, поданные его защитой, оказались отклонены. Иное и представить сложно, если бы Никсону сохранили жизнь, то в Чикаго развернулось бы гражданское противостояние, подобное революции — настолько тема убийства белых женщин чернокожим извергом задевала горожан.

Последние сутки жизни Роберт Никсон провёл в обществе священника Епископальной церкви Альберта Сельсера (Albert E. Selcer). В те часы было сделано большое количество их фотографий, и если кто-то захочет сейчас почитать о Никсоне в интернете, то такому читателю непременно попадутся на глаза некоторые из этих фотоснимков.

Священник Епископальной церкви Альберт Сельсер наставляет Роберта Никсона в последние часы жизни приговорённого.

Никсон был казнён на электрическом стуле 16 июня 1939 года. Туда ему и дорога!

Через год — в 1940 году — Ричард Райт (Richard Wright) написал роман «Родной сын» («Native Son»), который был воспринят как аллюзия на историю Роберта Никсона, хотя сам автор это отрицал и утверждал, что образ чернокожего героя имеет прототипом совсем другого человека. Тем не менее в книге Райта ставился вопрос о виновности белой американской общины в создании и поддержании расовой розни и напряжения в обществе. Наверное, подобная точка зрения в какой-то степени оправдана, но очень наивно считать, что если бы в Соединённых Штатах не существовало сегрегации, то и преступления Роберта Никсона и ему подобных чёрных изуверов стали бы невозможны.

Разумеется, сегрегация и расовая рознь не имеют ни малейшего отношения к формированию психопатов и так называемых «прирождённых убийц». Следует заметить, что Никсон был отнюдь не единственным серийным убийцей с чёрным цветом кожи — в первой половине XX столетия таковых было несколько, просто Никсон оказался в числе наиболее известных. Может быть, о некоторых других также имеет смысл написать очерки — с точки зрения российского читателя такое чтиво, возможно, окажется интересным и познавательным.

В XXI столетии у Никсона отыскались защитники, что неудивительно — либеральная повесточка обвиняет белых гетеросексуальных мужчин всегда и во всём. Последователи Луиса Фарахана финансируют все проекты, способные хоть чуть-чуть задеть, оскорбить или унизить белую общину Соединённых Штатов, и в этом отношении попытки оправдания негодяев вроде Роберта Никсона представляются почти беспроигрышными. В конце концов, оправдывали же эти идеологи Джорджа Флойда, так почему бы не оправдать и Никсона, верно? Правда чернокожим идеологам и стоящим за ними либералам не нужна.

Поэтому в публикациях, посвящённых истории разоблачения Никсона, можно отыскать многочисленные указания на незаконные приёмы и методы ведения следствия белыми детективами, пытки, которым подверглись Никсон и его дружок Грин, и самооговоры, каковыми, по мнению авторов, явились их признания. В действительности же в подобных рассуждениях нет ни слова правды, виновность Никсона не может быть поставлена под сомнение вне зависимости от того, пытали ли его белые детективы в действительности или нет.

План местности, собственноручно выполненный Робертом Никсоном, на котором преступник показал свои перемещения во время одного из нападений.

Следует иметь в виду, что Никсон и Грин во время следствия и суда сообщили большое количество таких деталей содеянных преступлениях, какие полицейским органам оставались до того попросту неизвестны. Для примера можно упомянуть рассказ Роберта Никсона о мотиве, побудившем его убить первую из числа жертв — Флоренс Томпсон Кастл. Дело заключалось в том, что он довольно хорошо знал эту женщину — они работали в одном ночном клубе. Флоренс исполняла обязанности «хостессы», а Никсон чистил ботинки клиентам. На протяжении нескольких месяцев они здоровались, перебрасывались какими-то фразами, и Флоренс, в общем, казалась очень дружелюбной. В ночь убийства Никсон предложил женщине проводить её, но… но она буквально отшатнулась от ужаса. Её болезненная и недружественная реакция чрезвычайно уязвила чернокожего парня, и тот решил отомстить женщине. После того как она покинула здание клуба, он последовал за ней до отеля и, остановившись перед фасадом, дождался, когда загорится свет в тёмном окне. На его удачу окно оказалось рядом с пожарной лестницей, и Никсон решил вскарабкаться к окну по лестнице. Что и проделал без затруднений. Присутствие в номере мальчика поразило убийцу — тот не знал, что у Флоренс был ребёнок. В растерянности он не решился убить маленького Джеймса и бежал…

Этот рассказ Никсона, кстати, отлично соответствует известной современным криминальным психологам истине — серийные убийцы обычно совершают первые преступления против знакомых им людей — соседей, родственников, подруг (друзей). Остаётся добавить, что факт знакомства Флоренс Томпсон Кастл с убийцей оставался неизвестен правоохранительным органам вплоть до признания Никсона и при проверке получил полное подтверждение.

Не подлежит сомнению, что Никсон — очень жестокий и опасный преступник, садист и некрофил, демонстрировавший в своём поведении признаки чёрного расиста и целенаправленно нападавший именно на белых женщин. Безусловно, в обстановке тех лет Никсон был для правоохранительных органов очень сложной целью, и его разоблачение явилось следствием во многом случайного стечения обстоятельств. Тем не менее работа полицейских служб заслуживает быть отмеченной, а сама история поимки этого исключительного по своей ловкости и удачливости преступника стоит того, чтобы о ней помнили потомки.

Предположение о доставке по дороге бетонного блока к месту его сброса в реку представлялось логичным, однако осмотр прилегавших к пляжу зарослей, проведённый при солнечном освещении, привёл к неожиданному результату. В траве были найдены следы волочения некоего массивного предмета, чьи размеры соответствовали бетонному блоку, кроме того, по крайней мере в двух местах были обнаружены проломы в кустах. Выглядели они так, словно некто с тяжёлым грузом ломился напрямки, не желая огибать преграждавший ему путь кустарник. Следы на грунте и в кустарниках не образовывали прямую дорогу, но позволяли получить представление, откуда именно массивный груз волочили к воде.

Так вот, массивный груз волочили отнюдь не от дороги! Обнаруженные следы вели в направлении участка, занятого частными домовладениями. Причём домовладениями богатыми. Проводя аналогию с нынешними российским реалиями, можно сказать, что это был элитный коттеджный посёлок, стоявший особняком от других жилых кварталов Саус-Хэдли. С одной стороны этот участок ограничивался рекой Коннектикут, а с трёх других — лесной зоной.

Это была тихая, приватная, можно даже сказать, интимная территория, способная подарить своим обитателям ощущение полного покоя и безопасности. Судя по следам волочения, бетонный блок притащили волоком оттуда. Причём недавно, может быть, несколько дней назад, может быть, неделю… но точно не месяц — следы были слишком свежи!

Итак, первое направление расследования, определившееся буквально в самом его начале, оказалось связано с установлением списка проживающих в тех домах, откуда предположительно был доставлен бетонный блок. Но не менее важным, а возможно, и более представлялось другое направление, обусловленное необходимостью в кратчайшие сроки идентифицировать обнаруженные останки.

Скелет был помещён в некую войлочную тряпицу, похожу на толстое одеяло, но явно не одеяло, поскольку никакого принта эта ткань не имела. Между тем даже самые дешёвые солдатские одеяла всегда имеют несколько полос — их наносят специально для правильной ориентации «голова-ноги». Ткань, в которую оказался завёрнут скелет, явно была фабричного производства, а кроме того, она была прокрашена чёрным красителем. Несомненно, это был продукт промышленного производства, а не домотканое рукоделие, но где и с какой целью могут использоваться такие войлочные ткани?!

Детективы, склонившиеся над извлечённым из воды скелетом и бетонным блоком, увлечённо обсуждали происхождение чёрного войлока, пока, наконец, Уилльям Уолл (William Wall), помощник окружного шерифа, в раздражении не воскликнул: «Мы теряем время, уберите уже эту попону и давайте осмотрим останки!»

Это было то, что принято называть «моментом истины», или, если угодно, мгновенным прозрением. Лейтенант полиции штата Морис Неллиган, стоявший подле Уолла, тут же щёлкнул пальцами и согласился с помощником шерифа: «Так и есть, это не одеяло, это — попона для лошади!» Это была догадка, но она попала в десятку, хотя именно в те минуты и часы этого никто ещё не знал.

По мере извлечения останков из бетона выяснилось, что жертва — мужчина белой расы, умерший около года тому назад. На давность наступления смерти вполне определённо указывало полное отделение от костей черепа волосяного покрова [как затылочно-теменной части, так и бороды]. Таковое происходит обычно к концу первого года со времени наступления смерти. Неизвестный мужчина при жизни являлся обладателем окладистой рыжей бороды длиной до 10 см, причём цвет её отличался от тёмно-каштанового цвета волос на темени, висках и затылке. Само по себе уже одно это являлось хорошей особой приметой!

Неизвестный был завёрнут в чёрный войлок — или попону, если угодно — одетым, однако одежда его оказалась полностью разрушена гнилостными процессами. От неё остались только небольшие клочки ткани и пуговицы, которые в 1930-х годах изготавливались из рогов и копыт домашних животных и были устойчивы к процессам гнилостного и аутолического разложения. Собрав, пересчитав и рассортировав оставшиеся внутри попоны пуговицы, детективы пришли к выводу, что мужчина в момент помещения его тела внутрь попоны был одет в пиджак, рубашку и брюки [последние застёгивались металлическим крючком]. Также на нём был кожаный поясной ремень, который оказался полностью уничтожен гниением, но от него осталась золочёная металлическая пряжка с тиснением «С. М.»

Пряжка являлась отличной зацепкой — такие приблуды изготавливались на заказ для тех, кто желал продемонстрировать собственный статус, богатство и жизненный успех. Кто-то вырезал инициалы на перстне или запонках, кто-то заказывал крышку карманных часов, ну, а самые богатые и тупологоловые не скупились на пряжки для ремней. Учитывая то, что убитый являлся обладателем окладистой бороды, имел пряжку с инициалами и был завёрнут в попону, напрашивались кое-какие предположения о роде его занятий и уровне образования. Это мог быть фермер, по-видимому, весьма зажиточный, возможно, коннозаводчик, человек не очень образованный и совсем не интеллигентный. Возраст его можно было оценить приблизительно в 45 лет — на это указывало наличие бороды, не очень-то модной среди молодых американцев той поры, а кроме того, состояние зубов [три зуба отсутствовали, а в оставшихся насчитывалось по меньшей мере девять пломб].

С согласия всех должностных лиц, то есть исполняющего обязанности окружного прокурора Хичкока, шерифа Бекмана и Джона Салливана (John J. Sullivan), начальника полиции Саус-Хэдли, оперативное сопровождение расследования было поручено лейтенанту полиции штата Морису Неллигану. Последний являлся человеком довольно известным в Массачусетсе — на протяжении ряда последних лет его фамилия мелькала в прессе с завидной регулярностью. Правда, не всегда публикации эти носили комплиментарный характер, и лейтенанту приходилось порой отбиваться от весьма колких вопросов и комментариев пишущей братии. Почему-то особенно Неллигану не везло с известной в штате школой для мальчиков «Mount Hermon school» в городе Нортфилд (Northfleld), с которой в силу странной игры случая оказались связаны весьма запутанные преступления или подозрительные события.

Так, например, 14 сентября 1934 года выстрелом из дробовика был убит директор этой школы доктор Спир (Speer). Неллиган активно занимался розыском убийцы и накопал немало грязи о школьном закулисье, но раскрыть преступление так и не смог — список подозреваемых оказался слишком велик. Минули полтора года, и в феврале 1936 года покончил с собой один из основных подозреваемых в убийстве Спира, бывший преподаватель «Mount Hermon school» 66-летний Чарльз Оскар Розенталь (Charles Oscar Rosendahl). Лейтенанту Неллигану пришлось не только расследовать этот трагический инцидент, но и доказывать репортёрам, что смерть Розенталя действительно явилась самоубийством, а не имитацией оного, и случившееся с бывшим учителем не находится в причинно-следственной связи со смертью Спира.

Прошло ещё полтора года, и бойкие преподаватели «Mount Hermon school» вновь напомнили о себе в присущей им манере. В июле 1937-го 60-летний школьный декан Томас Элдер (Thomas Elder) разрядил свой дробовик в грудь 66-летнего школьного кассира Аллена Нортона (Allen Norton). Тот не перенёс трёх выстрелов в упор «кабаньей» дробью и освободил от собственного присутствия этот лучший из миров. Причиной расправы явилось мошенничество Нортона — тот купил у Элдера участок земли и в качестве оплаты вручил коллеге необеспеченный чек на 10 тыс.$. Надо ли уточнять, что и убийца, и его жертва в своё время также подозревались в убийстве директора Спира, и их конфликт сразу же породил у части репортёров подозрения в существовании скрытой связи с событиями сентября 1934 года?

Неллигану опять пришлось доказывать, что следствие он и его подчинённые провели надлежащим образом и никакой особой интриги в расправе школьного педагога над коллегой не существует. И объяснения его, как несложно догадаться, устраивали далеко не всех и не всегда.

Как видим, лейтенант имел определённую историю своеобразных отношений с представителями местной прессы. Потому он хорошо понимал, что сенсационный сюжет, связанный с обнаружением в реке Коннектикут залитого бетоном скелета, вызовет огромный интерес прессы и ему, лейтенанту Неллигану, предстоит держать ответ не только перед руководством полиции, но и перед целой ордой весьма непочтительных газетных писак. Неллиган действовал со всей возможной быстротой и уже за первые сутки работы получил кое-какую важную информацию.

Прежде всего он выяснил, что в том районе Саус-Хэдли, куда вели следы волочения, находилось девять домовладений, на территории которых располагались 20 зданий. Самый маленький участок имел площадь всего шесть соток, и на нём находилась всего одна постройка. Площадь самого большого участка составляла 2,9 гектара, и на его территории были возведены три капитальных строения. Некоторые домовладения использовались для постоянного проживания, а некоторые — сдавались в аренду.

Люди шерифа приступили к обходу домовладений, собирая информацию о проживающих лицах и арендаторах. В процессе общения они просили разрешения осмотреть подвалы зданий, исходя из того, что заливка бетонного «гроба» должна была осуществляться в месте уединённом и недоступном для посторонних — очевидно, что подвал отдельно стоящего дома подходил для такой цели идеально.

Изучение останков, проведённое врачами коронерской службы, на вопрос о причине смерти ответить не смогло. Никаких повреждений костей, которые можно было бы связать с ранением холодным или огнестрельным оружием, обнаружить не удалось. По этой причине лейтенант Неллиган уже на следующий день, то есть 23 июня, официально обратился к главному химику штата Джозефу Уолкеру (Joseph Walker) с просьбой провести исследование костей на наличие в них яда. Предположение об отравлении ввиду отсутствия следов ранения представлялось вполне разумным. Уолкер не отказал лейтенанту полиции и уже 24 июня прибыл в Нортхэмптон, административный центр округа Хэмпшир, где находился скелет, и осуществил забор необходимого биоматериала.

Давность наступления смерти неизвестного была определена врачами коронерской службы как «последовавшая около года назад» [то есть летом 1937 года]. А вот время попадания бетона в воду оказалось, по мнению криминалистов, существенно меньше — не более 10 дней. Где находилось тело в течение года и почему преступник вдруг надумал сбросить бетонную отливку в воды реки Коннектикут, очевидно, предстояло выяснить следствию.

Не желая перепоручать подчинённым проверку базы данных без вести отсутствующих лиц, лейтенант Неллиган занялся этим делом лично. Для этого он 23 июня приехал в Бостон, где сделал первые сообщения для прессы о событиях в Саус-Хэдли. В тот же день первые заметки на эту тему появились в местных газетах, но никакого ажиотажа они не вызвали — слишком мало информации имелось для обсуждений.

Одна из первых заметок об обнаружении в водах реки Коннектикут неизвестного скелета, помещённого внутрь самодельного бетонного блока.

Изучив карточки на 240 мужчин средних лет, пропавших без вести на территории штата Массачусетс в период с 1 января по 31 декабря 1937 года, Неллиган решил, что готов назвать имя и фамилию того человека, чей скелет был извлечён из воды накануне. Некий Чарльз Моррис (Charles Morris), 48-летний житель города Спрингфилда исчез в последней декаде июня 1937 года. В описании одежды этого мужчины упоминался ремень с золочёной бляхой с буквами «C. M.», а в качестве особой приметы упоминалась окладистая рыжая борода средней длины.

Чрезвычайно ободрённый сделанным открытием, лейтенант помчался в Спрингфилд, где хранилось розыскное дело на Морриса. Из него детектив узнал, что пропавший без вести мужчина при жизни являлся тем человек, о котором с полным правом можно было сказать, что он широко известен в узких кругах. Дело заключалось в том, что Моррис играл на скачках, причём профессионально, другими словами, он жил на доходы, получаемые от своей игры. Его рабочим местом являлся ипподром в городе Агавам (Agawam), городе-спутнике Спрингфилда, находящемся на противоположном берегу реки Коннектикут.

Чтобы дать представление о взаимном расположении объектов, добавим, что расстояние от Спрингфилда до Нортхэмптона составляет приблизительно 30 км и на середине этого пути находится небольшой городок Холиок (Holyok). Именно в этом населённом пункте Морриса видели в последний раз — он в местном отеле провёл ночь с 20 на 21 июня, после чего расплатился, сел в свой роскошный тёмно-синий «бьюик спешиал» («buick special») и… всё! Более никто его не видел.

То, что вместе с человеком пропала и его машина, причём «люксового» класса, наводило на мрачные размышления о его судьбе. Морриса могли убить просто ради его нового автомобиля, цена которого превышала 1200$. Конечно, если с Моррисом расправился некий автостопщик, которого он неблагоразумно посадил в свою машину, то шансы отыскать преступника представлялись околонулевыми. Это была хорошая версия, и она имела право на существование. Однако по здравому размышлению лейтенант Неллиган её отклонил. Логика его представлялась довольно простой, но трудно опровержимой. То, что убийца озаботился тщательным сокрытием тела, наводило на мысль о том, что преступник являлся вовсе не случайным человеком и между ним и его жертвой имелась некая связь. Причём связь серьёзная, известная многим людям… Именно связанный с Моррисом человек был заинтересован в тотальном — если угодно, в абсолютном — уничтожении как самого любителя лошадей, так и его роскошной автомашины.

Едва узнав об исчезновении автомобиля Морриса, лейтенант Неллиган подумал о её возможном утоплении в реке Коннектикут. Ну, в самом деле, если труп владельца машины отправили на дно этой реки, то почему бы туда не отправить и автомобиль?

Вместе с Чарльзом Моррисом исчез его новенький тёмно-синий «бьюик спешиал». Это была роскошная новая машина, приобретённая Моррисом буквально двумя неделями ранее.

Прочитав скудное розыскное дело, лейтенант Неллиган решил действовать в двух направлениях одновременно. Во-первых, он немедля связался с руководством полиции штата и попросил организовать в кратчайшие сроки осмотр дна реки Коннектикут водолазами. Им предстояло искать тёмно-синий «бьюик спешиал», который должен находиться в шаговой доступности от того пляжа, где был найден скелет предположительно Чарльза Морриса. Шаговая доступность — это 4 километра, максимум 5, потому что убийце после утопления автомашины жертвы предстояло пешком вернуться к собственному автомобилю. Не мог же он шагать 20 километров, верно?

Но помимо «во-первых», имелось и во-вторых, возможно, даже более важное. Детектив решил направить свои стопы на ипподром, дабы поговорить с людьми, знавшими Чарльза Морриса и имевшими понятие о его делах-делишках.

Уже вечером 23 июня у восточного берега реки Коннектикут появились два катера обеспечения подводных работ, с которых в воду стали спускаться водолазы. Репортёры, уже толкавшиеся к тому времени в Саус-Хэдли, узнав о появлении водолазов, помчались к реке. Все гадали, что это может означать, предположения крутились в основном вокруг поиска орудия убийства или одежды потерпевшего, но никому не пришло в голову, что в действительности водолазы ищут нечто намного более ценное и массивное — автомобиль!

Лейтенант Неллиган примерно в то же самое время разговаривал как с работниками ипподрома в Агаваме, так и завсегдатаями скачек. Информации он собрал много, и притом весьма полезной. Чарльза Морриса любители скачек в Агаваме знали — выражаясь метафорически, это был человек, которого жизнь сбивала с ног, а он каждый раз поднимался. Жизнь профессионального игрока очень сложна, поскольку невозможно выигрывать всё время, и Моррис проигрывал часто и помногу. Однако он всякий раз находил деньги, продолжал играть и отыгрывался. В общем, это был настоящий кремень — эдакий эталонный любитель лошадей и скачек!

Незадолго до своего исчезновения Моррис очень крупно выиграл. Он вывел на скачки нового скакуна по имени Легионер, нигде прежде не «светившегося». Вам знаком смысл словосочетания «тёмная лошадка»? Так вот именно такую тёмную лошадку Чарльз Моррис заявил на забеги 16, 17 и 18 июня. Ставки на Легионера, вовсе не считавшегося фаворитом, принимались в соотношении 1 к 20, и когда три дня подряд этот скакун брал призовые места, каждый поставленный на него доллар приносил поставившему 20. Неплохой такой дивиденд, не так ли?

Откуда же появился заявленный Моррисом конь? Знатоки ипподромных дел рассказали лейтенанту Неллигану о том, что сам Моррис не мог купить коня с такими исключительными данными в одиночку и растить его тоже не мог — он вообще не занимался разведением лошадей, хотя, разумеется, знал толк в этом деле. Моррис нуждался в условном «кошельке», который мог бы оплачивать его проекты [под «проектом» в данном случае понимается приобретение перспективной лошади]. Таким «кошельком» являлся некий Джон Пол Базельт (John Paul Bathelt), молодой, весьма импозантный мужчина, плейбой и большой любитель спорта.

Семья Базельтов была хорошо известна в Массачусетсе. Отец Джона — звали его Джон Пол Базельт-старший — был женат на Роуз Кодьер (Rose E. Coderre). Оба семейства принадлежали к категории тех людей, кого в Америке тех лет было принято называть «старыми деньгами». Это не обязательно были миллионеры, просто выходцы из очень зажиточных старых родов, ведущих своё начало от первых поселенцев Новой Англии. Эти люди получали образование в университетах «Лиги плюща занимали выборные должности, делали успешную политическую карьеру, и как-то так получалось, что деньги сами прилипали к их рукам. Базельт-старший политикой не особенно интересовался, а инвестировал в строительство и к 1930-м годам сделался одним из крупнейших застройщиков Массачусетса. Ко времени описываемых событий ему исполнилось полных 52 года — родился он в апреле 1886 года — но его жена Роуз скончалась в ноябре 1937 года, так что теперь он пребывал в статусе сравнительно молодого вдовца.

Что же касается его единственного сына — Джона Базельта-младшего — то ему уже исполнилось 26 лет, и можно было уверенно сказать, что он не унаследовал отцовской хватки и никакого интереса к строительному бизнесу не демонстрировал. Его душа вообще не лежала к какому-либо систематическому созидательному труду, в университет он хотя и поступил, но учиться не стал, а погрузился в то, что принято называть «светской жизнью» в американском понимании этого словосочетания [поскольку в Соединённых Штатах не существовало сословного общества и дворянство не являлось привилегированным классом, то и «великосветского общества» в традиционном его понимании никогда не существовало].

Базельт-младший увлекался спортом, прежде всего боксом и тяжёлой атлетикой, отлично плавал, любил греблю. Но ещё больше он любил всевозможные вечеринки, на которых можно было красоваться, заключать любые пари и флиртовать-флиртовать-флиртовать с девушками. Для того чтобы дать представление о его физических кондициях, можно привести такой пример — Джон ставил на мягкий деревянный стул со спинкой полную суповницу и поднимал стул на вытянутой руке, удерживая его за нижнюю часть ножки. Разумеется, не проливая содержимого суповницы. Если кто-то из читателей подумает, что это легко, пусть проведёт эксперимент в домашних условиях. Автор рекомендует не использовать бьющуюся посуду и не наполнять её до краёв, попробуйте для начала поднять стул с кастрюлей, в которую налита пара литров воды…

Джон Базельт-младший. Во время описываемых событий ему шёл 27 год, это был лощёный мужчина с внешностью киноактёра, демонстрировавший всем своим видом жизненный успех и физическую силу.

В какой-то момент, где-то во второй половине 1936 года, Базельт-младший сошёлся с Чарльзом Моррисом — они стали часто вместе появляться на ипподроме, обедали в ресторанах, крутили какие-то делишки. Моррис был в два раза старше молодого человека и, по-видимому, Чарльз отчасти заменил Джону отца, с которым тот в последние годы утратил психологический контакт. Базельт-старший, по-видимому, осуждал образ жизни сына, и поговаривали даже, что он отсёк его от финансирования, перечисляя Джону всего 15$ в месяц. Что выглядело, конечно же, как насмешка, и не могло не задевать самолюбия Базельта-младшего.

Тем не менее денежки у сынка водились. И именно Джон-младший стал тем условным «кошельком», на который Чарльз Моррис мог всегда рассчитывать. И приобретение Легионера наверняка было осуществлено на деньги Базельта, хотя финансовых деталей операции никто, разумеется, не знал.

Информацию, полученную Неллиганом, следовало признать весьма важной. Молодого повесу имело смысл допросить, причём не перепоручать это дело нью-йоркским коллегам, а заняться им лично. Утром 24 июня лейтенант позвонил в Нью-Йорк, поговорил с тамошним полицейским руководством и попросил помочь отправить Базельта-младшего в Массачусетс под тем формальным предлогом, что тот может помочь в опознании неизвестных останков. В процессе разговора Неллиган получил кое-какую информацию об интересовавшем его человеке, поскольку в Нью-Йорке плейбоя и повесу знали хорошо.

Оказалось, что годом ранее — в июне 1937-го — Джон бракосочетался с Маргаритой Линдвалль (Marguerite Lindewall), дочерью весьма известного нью-йоркского застройщика и риэлтора шведского происхождения. Её папочка Альфред Андерсон Линдвалль (Alfred Anderson Lindewall) приехал в Соединённые Штаты в 1889 году, будучи уже богатым человеком. Он с толком инвестировал деньги в недвижимость, построил несколько домов на Манхэттене и в Бруклине, спекулировал земельными участками и управлял построенными домами, благодаря чему кратно преумножил состояние. Он являлся отцом двух детей — старшего мальчика Артура Фредерика Линдвалля (Arthur Frederick Lindewall), родившегося в 1894 году, и девочки Маргариты, появившейся на свет в сентябре 1902 года. Артур Линдвалль погиб в апреле 1931 года в возрасте 36 лет — разбился по причине неосторожного вождения своего спортивного автомобиля — а сам Альфред Андерсон ушёл из жизни в январе 1936 года, так что его огромное состояние в конечном итоге оказалось консолидировано в руках дочери Маргариты.

И вот на этой-то женщине Базельт-младший умудрился жениться! Большинство мужчин посчитали бы её красивой и обаятельной лишь по причине существования огромного состояния, но фактом являлось то, что Маргарита действительно была очень красива. Она снималась в кино и, хотя её карьера киноактрисы уже была окончена, тем не менее её замечательные внешние данные признавались всеми. Маргарита являлась настоящей «светской львицей» и принимала активное участие во многих общественных мероприятиях, будь то открытие новых выставок в крупнейших музеях, театральные премьеры, приёмы городской администрации по случаям прибытия важных иностранных гостей и тому подобное. Маргарита и её муж, в браке с которым она состояла уже год, постоянно попадали на страницы газет, писавших о светской жизни в Нью-Йорке, а потому их хорошо знали почти все горожане. И сотрудники полиции тоже.

Проживали супруги в роскошных апартаментах под названием «Криллон апартментс» («Crillon Apartments»), размещавшихся в доме №277 по Парк-авеню. Маргарита была на 10 лет старше Базельта-младшего, и это обстоятельство не давало покоя злым языкам. Джона называли персональным тренером собственной жены, утверждали, будто тот женился «на деньгах», хотя, если говорить по справедливости, вряд ли подобные утверждения были справедливы. Джон Базельт происходил из богатой семьи, о чём в своём месте уже упоминалось, а что касается разницы в возрасте супругов, то разве такая разница отменяет искренность чувств?

Маргарита Базельт была на 10 лет старше своего мужа, но ведь не зря же говорится, что любви все возрасты покорны! И что бы там ни вещали злые языки, неужели 35-летняя женщина не может искренне полюбить 25-летнего мужчину? А он её?

Руководители нью-йоркской полиции, беседовавшие с лейтенантом Неллиганом, пообещали немедленно отрядить пару детективов для встречи с Джоном Базельтом и слово своё сдержали. Около полудня 24 июня двое джентльменов в штатском вошли в 6-комнатный апартамент на Парк-авеню, являвшийся домом для богатой семейки на протяжении последнего года, и стали свидетелями в высшей степени сентиментальной сцены.

Джон сидел возле дивана, на котором возлежала его любимая супруга, и гладил ей руки, а Маргарита утирала слёзы, вздыхала и, вообще, страдала по весьма нетривиальной причине — у неё была сломана нога, и ей совсем недавно наложили гипс. Это была не шутка, женщина действительно свалилась с лошади во время урока конной езды, который проводил благоверный супруг. Как тут не вспомнить шуточки про брак миллионерши и персонального тренера!

Впрочем, появление детективов моментально настроило женщину на деловой лад. Она с большим интересом выслушала их рассказ об обнаружении на дне реки скелета в истлевшей одежде и с ремнём с инициалами на пряжке, и осведомилась у Джона, намерен ли тот отправиться в Массачусетс для помощи расследованию. Последний заявил, что готов немедля отправиться в дорогу, поскольку гражданский долг побуждает его всемерно содействовать защите закона и порядка и, вообще, он как никто другой заинтересован в том, чтобы пролить свет на судьбу своего товарища Чарльза Морриса, разумеется, если только обнаруженные останки действительно принадлежат ему.

В 1920-1930-х годах Америку захватил бум здорового образа жизни и мужественных видов спорта. Если до той поры основными видами физических нагрузок для состоятельных людей считались теннис и верховая езда, то теперь сильные мира сего взялись за гантели, штанги, надели боксёрские перчатки и отправились в гимнастические залы разучивать приёмы джиу-джитсу. Женщины старались не отставать от мужчин, ибо идеи эмансипации уже глубоко проникли в сознание богатых эгалитериев — они активно занимались плаванием, верховой ездой, играли в теннис. А потому в том, что Маргарита Базельт при выездке лошади сломала ногу, не было ничего исключительного и удивительного — нет! — она просто следовала прогрессивному тренду всех прогрессивных женщин.

Между супругами в присутствии детективов произошёл быстрый обмен мнениями. Джон коротко обсудил, что именно надлежит взять с собой в дорогу, спросил, может ли он воспользоваться для поездки машиной супруги — та, разумеется, разрешила — несколько вопросов было задано о привлечении адвоката. Джон эту идею сразу же отклонил, заверив благоверную в том, что ему совершенно не нужен адвокат, поскольку он выступает в роли помощника следствия, а не подозреваемого.

Также мужчина задал детективам несколько вопросов, связанных с тем, куда ему надлежит прибыть и кого отыскать на месте. Полицейские дали необходимую справку. Джону предстояло проехать до Нортхэмптона немногим более 200 км, в принципе, дорога могла потребовать всего лишь полтора часа, но главная проблема была связана с пробками в городской черте Нью-Йорка.

Примерно в 12:30 полицейские вышли из апартамента Джона Базельта в обществе последнего. По прибытии в здание Департамента полиции детективы отзвонились лейтенанту Неллигану и сообщили о результатах проделанной работы. В частности, они упомянули о том, что Джон отправился в Массачусетс на автомобиле супруги — эта деталь не имела в тот момент существенного значения, но Неллиган сделал соответствующую пометку в своём блокноте.

Внутренний двор «Криллон апартментс», занимавших огромное здание под №277 по Парк-авеню в Нью-Йорке. Таково скромное обаяние буржуазии — в 6-комнатном апартаменте супругов Базельт было не стыдно принять короля или президента, а в гостиной можно было устраивать танцы, не отодвигая мебель к стенам.

Базельт-младший сдержал данное слово и уже к 15 часам отыскал лейтенанта Неллигана, расположившегося в одном из кабинетов в офисе шерифа округа Хэмпшир в Нортхэмптоне. Он с готовностью ответил на все вопросы лейтенанта, подтвердив, с одной стороны, уже известную информацию, а с другой — прояснив некоторые детали, до того не вполне понятные. В частности, Джон подтвердил распределение обязанностей в его тандеме с Чарльзом Моррисом. Последний выступал в роли эксперта по лошадям и давал советы по инвестированию средств, а Базельт эти самые средства обеспечивал. Их взаимодействие было вполне плодотворным — они неплохо зарабатывали и отлично ладили.

Джон твёрдо заявил, что никто и никогда не расскажет полицейским о его ссорах или спорах с Моррисом, поскольку таковых никогда не было. Кстати, тут он оказался совершенно прав, никто ничего подобного лейтенанту действительно не говорил.

Отвечая на вопросы лейтенанта, Джон Базельт рассказал о том, что после феерического успеха Легионера на июньских заездах 1937 года он встретился с Чарльзом Моррисом и они разделили выигрыш. Также было принято решение продать скакуна, поскольку теперь повторить успех будет уже невозможно — всем известны его отличные качества, и ставки на него будут приниматься с минимальными соотношениями. Встреча эта произошла то ли 19, то ли 20 июня, после неё Джон продал Легионера и после этого переключился на хлопоты иного рода. У него буквально через неделю была запланирована свадьба, и ему пришлось отправиться в Нью-Йорк, чтобы заняться подготовкой этого важного мероприятия.

В целом слова молодого мужчины звучали убедительно и логично, за время 2-часовой беседы он ни разу не вступил в противоречие с самим собой, и оснований не верить ему лейтенант Неллиган не имел. Полицейский предложил Базельту проследовать в офис коронера, дабы принять участие в опознании вещей, и Джон с готовностью согласился.

Также лейтенант попросил Уилльяма Уолла (William Wall), одного из помощников шерифа, работавшего в подчинении Неллигана, взять фотоаппарат и сделать несколько фотографий во время опознания. Ракурс съёмки надлежало подобрать так, чтобы получше запечатлеть Базельта. Последний не должен был насторожиться проводимой фотосъёмкой, поскольку предлог выглядел вполне обоснованным и не указывал на какие-либо подозрения в отношении него.

В принципе, вся получилось так, как лейтенант и рассчитывал. Для опознания Джону Базельту были представлены фрагменты полусгнивших тканей, являвшихся ранее рубашкой, пиджаком и штанами трупа, помещённого в бетон. Тут же находилась и пряжка ремня с инициалами «C.M.». Базельт внимательно рассмотрел эту экспозицию и высказался в том духе, что о происхождении кусочков ткани ничего определённого сказать не может, а вот пряжка ремня кажется ему знакомой. Чарльз Моррис имел либо точно такую же, либо очень похожую, так что…

Лейтенант поблагодарил гостя из Нью-Йорка за помощь расследованию и попросил пару-тройку дней не уезжать из Нортхэмптона, поскольку Базельт мог ещё понадобиться. Джон пообещал поселиться в гостинице и сообщить по телефону, где именно остановится. На том они и расстались.

Результаты расследования, достигнутые к концу 24 июня, можно было считать вполне удовлетворительными. Неллиган уверился в том, что со дна реки Коннектикут действительно поднят скелет Чарльза Морриса, а это означало, что преступником является некто из близкого окружения этого человека. Случайному грабителю или грабителям незачем было тратить силы и время на заливку трупа в бетон и перетаскивание получившегося блока в воду — убийцы, не связанные с Моррисом, просто-напросто бросили бы труп в лесу, уселись в бьюик» жертвы и через 36 часов пересекли бы мексиканскую границу.

Получив стопку отпечатанных фотографий Джона Базельта, лейтенант утром 25 июня отправил пару своих подчинённых на ипподром в Агаваме, ещё одну пару в отель в Холиоке, из которого Моррис уезжал утром 21 июня 1937 года, и ещё одну — по месту его проживания в Спрингфилде. Детективам надлежало предъявлять полученные фотографии свидетелям, видевшим Морриса незадолго до исчезновения, и спрашивать, видели ли они прежде человека на фотоснимке. Лейтенант исходил из того, что кто-то сможет припомнить конфликт Морриса с Базельтом. Теоретически такой конфликт мог произойти где угодно — и на ипподроме, и по месту проживания Морриса.

Подумав немного, лейтенант отправил ещё одну пару детективов с фотографией Базельта в банк, в котором Чарльз Моррис имел счёт, обнулённый 24 июня 1937 года. Неллиган уже знал, что деньги по чеку в сумме 755$ получал не Моррис, а кто-то другой, и теперь лейтенант решил проверить, уж не Джон ли Базельт принёс в банк чек спустя три дня после исчезновения человека, этот самый чек подписавшего?

Это был, что называется, выстрел наобум, но в хороших детективах такие вот «выстрелы» иногда оказываются очень результативными. И в данном случае детектив-лейтенант попал в «яблочко» — работники банка без колебаний опознали Джона Базельта-младшего из шести мужчин схожего типажа, чьи фотографии были им продемонстрированы.

В принципе, это открытие ничего не доказывало и ни в чём не уличало бодрого плейбоя-повесу-спортсмена. Чек не был поддельным, и Чарльз Моррис вполне мог выписать его добровольно, тем более что Джон Базельт вовсе не скрывал того, что во время последней встречи с Моррисом они как раз подводили итог их совместным финансовым операциям.

Однако лейтенанту казались подозрительными два момента. Во-первых, то, что выписав последний чек, Моррис фактически обнулил счёт, и после этого никаких приходно-расходных операций по нему не осуществлялось. То есть Моррис выписал чек и исчез…

А во-вторых, не очень хорошо выглядело то, что Джон Базельт во время разговора с лейтенантом Неллиганом накануне ни единым словом не обмолвился о собственном походе в банк с чеком Чарльза Морриса. Но ведь именно об этом они и разговаривали! Почему Базельт-младший скромно опустил эту деталь? Может быть, он скрыл что-то ещё?

Просматривая свои записи, детектив-лейтенант обратил внимание на деталь, сообщённую нью-йоркскими коллегами — Джон Базельт отправился в Нортхэмптон на автомобиле дражайшей супруги. А где же его собственный автомобиль?

Неллиган не вполне понимал, что именно он ищет и что надеется узнать, но в ту минуту он посчитал необходимым выяснить судьбу автомобиля Базельта. Ведь у него должна же быть собственная автомашина, не мог же он быть хроническим пешеходом, на чём-то же ему нужно было ездить до бракосочетания! Лейтенант позвонил в Нью-Йорк и попросил коллег из тамошнего подразделения дорожной полиции дать справку о транспортных средствах, находившихся во владении Джона Базельта.

Через час лейтенант знал, что плейбой-повеса владел дешёвеньким «шевроле», а до того ещё более дешёвеньким «фордом». Оба типа машин относились к низшей ценовой категории в отличие от «паккардов», «линкольнов» и «бьиков», каковых Базельт-младший, оказывается, никогда не имел. Похоже было, что рассказы про 15$ в месяц, которые папенька-миллионер выделял сыночку на прожитие, были недалеки от истины и сыночек вовсе не был таким уж богачом, каковым пытался казаться. До свадьбы, по крайней мере, точно не был!

Лейтенант решил, что сделал интересное открытие, хотя и не понимал в ту минуту, насколько интересное. Он попросил пригласить на беседу Базельта-младшего, рассчитывая навести справки о его автомашинах и посмотреть, как тот станет реагировать на задаваемые вопросы.

Когда Джон появился в кабинете детектива, Неллиган непринуждённо и даже любезно стал задавать вопросы об обналиченном Базельтом 24 июня 1937 года чеке Чарльза Морриса. Джон моментально сориентировался и не стал запираться, при этом он выразил недоумение тем, что данный факт привлёк интерес полиции. Дескать, я же рассказал о своей встрече с Чарльзом Моррисом и разделе денег, полученных благодаря победам Легионера, так что же удивляет? Про получение чека и его обналичивание я действительно ничего не сказал, но ведь вы и не спрашивали! Его поведение не обмануло Неллигана, а лишь укрепило уверенность капитана-детектива в том, что Базельт неискренен и его поведение является следствием тщательно обдуманной стратегии.

Покончив с чеком на 755$, Неллиган стал расспрашивать Джона о «паккарде», на котором тот приехал из Нью-Йорка. Джон отвечал спокойно и поначалу утверждал, будто автомобиль принадлежит ему, однако, убедившись в хорошей осведомлённости лейтенанта, быстро поправился и подтвердил, что приехал на машине жены. Тогда Неллиган между делом поинтересовался, разрешит ли Джон осмотреть «паккард», и Джон разрешил. По тому, как равнодушно тот отнёсся к предложению, Неллиган понял, что ничего интересного детективы там не найдут.

Тем не менее лейтенант не пренебрёг появившейся возможностью осмотреть машину без ордера и отправил пару детективов сделать это. После чего переключился на расспросы о машинах, принадлежавших лично Джону Базельту-младшему. Тот отчётливо заволновался и начал задавать встречные вопросы, пытаясь понять, чем обусловлено любопытство полицейского. Чем более конкретные вопросы задавал Неллиган, тем отчётливее юлил Базельт. Сначала он утверждал, будто в разное время владел большим количеством автомобилей и все их давно распродал. Дескать, они не соответствовали его нынешнему статусу… Однако после того, как Неллиган поправил его и напомнил о находящихся в его собственности «форде» и «шевроле», Базельт видоизменил первоначальное утверждение и заявил, что продал все, кроме упомянутых двух машин. Но поскольку они не соответствуют его нынешнему статусу, он давно не пользуется ни «фордом», ни «шевроле» и не знает, где они находятся. По-видимому, он их отдал кому-то из приятелей!

Неллиган попросил назвать приятелей, которым повезло стать счастливыми обладателями бесплатных автомобилей. Базельт начал называть какие-то фамилии, потом поправлять самого себя, делать какие-то уточнения, и по его поведению лейтенант-детектив понял, что Джон растерян и на ходу выдумывает какую-то чепуху. Лейтенант не понимал, что именно пытается скрыть Базельт, но не сомневался, что что-то пытается.

Дабы пресечь словоблудие собеседника, Неллиган сказал, что готов продолжать этот разговор так долго, как это потребуется — час, два, десять… Если он устанет, то его сменит другой детектив… А вот Джон Базельт будет сидеть на своём стуле и вспоминать до тех пор, пока не вспомнит. Поэтому выхода у него два — либо он сразу даст верный ответ, либо сделает это, изрядно помучавшись.

Джон понял, что его маленькие хитрости обречены на провал, и после короткого раздумья сообщил лейтенанту, что обе машины находятся в небольшом частном гараже в городке Беллоус-Фоллс (Bellows Falls) в штате Вермонт — это примерно 360 км на север от Нью-Йорка. Прямо скажем, Джон Базельт выбрал не самый близкий гараж!

На этом лейтенант закончил свою беседу с молодым мужчиной, напомнив тому о необходимости оставаться в Нортхэмптоне и не покидать город, не сообщив об этом правоохранительным органам. После ухода Джона лейтенант откомандировал в Беллоус-Фоллс двух детективов полиции штата — им предстояло при помощи местной полиции отыскать автомобили Базельта и осмотреть их. Разумеется, при их осмотре надлежало искать следы совершения преступления либо некие предметы, связанные с Чарльзом Моррисом. Отдельно лейтенант остановился на поиске принадлежавшего последнему «бьюика», Неллиган допускал, что пропавшая год назад машина может также находиться где-то в Беллоус-Фоллс, возможно, рядом с автомобилями Базельта.

А утро следующего дня принесло результат, которого все ждали, но в достижении которого мало кто верил. Напомним, несколько коттеджей в районе Саус-Хэдли сдавались их владельцами в аренду и на поиск и опрос этих самых владельцев ещё 23 июня были отправлены два детектива. К утру 26 июня они закончили свою работу и представили рапорт лейтенанту Неллигану. Последний, изучая список арендаторов, снимавших коттеджи после 1 июня 1937 года, сделал занимательное открытие — оказалось, что Джон Базельт-младший снимал один и тот же коттедж в июне 1937 года и в феврале 1938, а другой, расположенный на удалении около 300 метров от первого, он снимал в июне-июле 1937 года.

Вот это поворот, согласитесь! Оказалось, что в то самое время, когда Чарльз Моррис заработал кучу денег на ипподроме, а затем исчез, его деловой партнёр находился совсем рядом! Причём в том самом районе, где через год были найдены останки бедолаги Морриса…

Отложив все дела, лейтенант в сопровождении группы сотрудников службы шерифа и полицейских из Саус-Хэдли отправился для личного осмотра коттеджей, которые арендовал Джон Базельт [следует уточнить, что все владельцы коттеджей ранее уже дали разрешение для осмотра строений без ордера]. Визуальным осмотром мебели и помещений ничего подозрительного в этих коттеджах не обнаруживалось, однако, спустившись под дом, который Базельт арендовал дважды [в июне 1937 года и феврале 1938-го], лейтенант увидел потревоженный участок грунта размером приблизительно 2,5 метра на 1 метр. Этот участок выглядел так, словно его ранее раскапывали, а затем засыпали обратно, причём довольно небрежно. Земли для засыпки явно не хватило, а потому грунт просел, образовав хорошо заметную ложбинку.

Неллиган не сомневался, что обнаружил то место, где первоначально находился бетонный блок с останками Чарльза Морриса. Это открытие всё расставляло по своим местам — был человек, Джон Базельт, имевший мотив и возможность расправиться с Чарльзом Моррисом, имелось место, где труп мог быть скрыт на протяжении года, теперь появилась связь этого места с Базельтом. Важные детали пока оставались непонятны, но общая схема событий представлялась очевидной.

Пора было заключать подозреваемого под стражу.

Неллиган возвратился в Нортхэмптон и распорядился пригласить Джона Базельта-младшего для беседы. Когда плейбой-спортсмен появился в кабинете лейтенанта, тот без долгих экивоков сообщил, что помещает его в окружную тюрьму и настоятельно рекомендует озаботиться поиском адвоката. К тому моменту, когда его доставят в суд для оформления ареста и решения вопроса о внесении залога, ему очень желательно уже иметь собственного адвоката. Если такового не окажется, то суд назначит ему бесплатного защитника, а в таком серьёзном деле, как обвинение в убийстве, на услуги назначенного адвоката полагаться не следует.

Джон Базельт-младший. Фотография сделана в начале 1930-х годов, Джон совсем молод и не очень похож на того здоровенного мужика, каким он стал через 5—6 лет.

Джон сохранил полное самообладание и лишь попросил объяснить, чем именно руководствуется лейтенант, обвиняя его в убийстве. Неллиган не стал вдаваться в детали и уклончиво ответил, что в ближайшие дни Базельт обо всём узнает. Такой ответ призван был лишить подозреваемого покоя и заставить его поломать голову над тем, что уже известно правоохранительным органам и что они могут узнать в ближайшее время.

Буквально через пару часов Неллигана вызвали к телефону — ему звонили детективы, отправленные в Беллоус-Фоллс. С помощью местной полиции они отыскали нужный гараж и осмотрели автомашины Джона Базельта-младшего. В одной из них ничего подозрительного не нашлось, но вот в другой… Заднее сиденье «шевроле» оказалось залито чем-то очень похожим на кровь. Кроме того, имелись два отверстия, оставленные большими пулями, предположительно 45-го калибра (11,43 мм). Одно отверстие оставлено в задней правой двери, другое — в спинке заднего сиденья. Самих пуль, разумеется, отыскать не удалось — ввиду большой энергетики патрона пули прошли навылет. Выстрелы производились из салона человеком, находившимся, по-видимому, на месте водителя, в сторону пассажира, сидевшего на заднем сиденье справа.

Это сообщение следовало признать очень важным. Оно имело по меньшей мере два последствия.

Первым делом Неллиган помчался к Штильману Хичкоку и попросил его как можно скорее оформить ордер на арест «шевроле» Базельта и транспортировку автомобиля в Массачусетс как важной улики. Что, разумеется, и было проделано в кратчайшие сроки.

Озаботился Неллиган и другим вопросом. Позвонив коллегам в Нью-Йорк, он попросил проверить, владел ли Джон Базельт огнестрельным оружием и если да, то каким именно. Не прошло и полутора часов, как он уже знал ответ — впечатляющая быстрота, конечно же, притом в условиях отсутствия компьютеров и работы с картотеками вручную! — и ответ этот вполне устроил лейтенанта. Оказалось, что на Базельта был записан «кольт» модели 1911 года 45-го калибра. Выстрелами из такого пистолета можно было оставить те самые отверстия, что были обнаружены в автомобиле Базельта.

27 июня Базельт встретился в тюрьме с двумя лучшими адвокатами из города Холиока, расположенного в 15 км южнее Нортхэмптона. Звали их Джеймс Хили (James M. Healy) и Фрэнк Баттон (Frank E. Button). Адвокаты выслушали версию подзащитного, похлопали его по плечу и заверили, что ситуация прояснится очень скоро, причём по причине, никак не связанной с действиями полиции и шерифа. «Законникам» придётся доставить Базельта в суд, и вот там-то состоится предметный разговор.

Так и получилось. Уже утром 28 июня Джон Базельт появился перед судьёй Лайманом (Lyman), где услышал весьма впечатляющее выступление Штильмана Хичкока, рассказавшего как об аренде обвиняемым коттеджей и ведении им денежных дел с убитым, так и о наличии у него пистолета 45-го калибра и автомобиля с двумя пулевыми отверстиями и следами крови. Исполняющий обязанности окружного прокурора сообщил судье, что автомобиль подозреваемого уже доставлен из Беллоус-Фоллс и в настоящее время его изучают детективы и криминалисты.

Адвокат Джеймс Хили произнёс впечатляющий панегирик, прославлявший достоинства замечательного спортсмена, образцового мужа и честного члена общества Джона Базельта-младшего, но слова его не произвели на судью ни малейшего впечатления. Тот до такой степени проникся сказанным Хичкоком, что отказал обвиняемому в освобождении под залог.

Сложно сказать, оказался ли потрясён случившимся Базельт, но репортёры были потрясены сильно. О том, что плейбой-шалун и спортсмен находится в тюрьме уже двое суток, никто ещё не знал, а потому слушания в суде стали громом среди ясного неба. В тот день газеты разместили первые сообщения о прорыве в деле и появлении уже арестованного подозреваемого, но подробностей никто не знал ещё несколько дней.

Маргарита, жена Джона, узнала об аресте мужа от его адвокатов, позвонивших после заседания у судьи Лаймана. Несмотря на сломанную ногу, женщина моментально собралась в дорогу и в ночь на 29 июня прибыла в Нортхэмптон в собственной автомашине с водителем. В отличие от адвокатов, явно уклонявшихся от общения с прессой, Маргарита была настроена к журналистам куда терпимее — нью-йоркская жизнь приучила её быть в центре внимания и демонстрировать пишущей братии максимальную [насколько это возможно] любезность. По прибытии в Нортхэмптон Маргарита в течение нескольких дней давала интервью всякому, готовому слушать её разглагольствования и тиражировать их в газетах.

В частности, Маргарита рассказала, что в июне минувшего года — в те самые дни, когда пропал без вести Чарльз Моррис — она находилась в Саус-Хэдли. Здесь же находился и её жених Джон Базельт, но до бракосочетания жили они в разных коттеджах. Второй коттедж, который Джон снимал в июне-июле 1937 года, предназначался как раз для неё и её подруг. Не совсем понятно, для чего женщина сообщала такие детали репортёрам, по-видимому, она верила, что помогает тем самым благоверному, однако в действительности её рассказы не доказывали alibi Джона Базельта и лишь усугубляли его положение, мешая видоизменять первоначальные утверждения. Между тем возможность изменить сказанное ранее могла бы в той ситуации очень помочь Джону.

Другим любопытным утверждением, привлёкшим внимание репортёров, явилось уверение в том, что для защиты Джона Базельта в Нортхэмптон будет приглашён самый высокооплачиваемый и успешный нью-йоркский адвокат Сэмюэл Лейбовиц (Samuel Leibowitz). Это заявление само по себе звучало хорошо и очень-очень солидно, однако после того, как Лейбовиц не появился ни 30 июня, ни 1 июля, ни в последующие дни, репортёры начали задавать нехорошие вопросы. Нездоровый интерес к неявке важного адвоката ещё более усилился после того, как настырные писаки отловили адвоката в Нью-Йорке и спросили, известно ли тому о «деле Джон Базельта» и собирается ли он принять на себя защиту широко известного плейбоя.

Сэмюл Лейбовиц за словом к карман не полез и обстоятельно разъяснил работникам пера и чернильницы, что об аресте Джона Базельта, разумеется, осведомлён, но защитой его не занимается, поскольку соответствующего предложения не получал.

Ситуация выглядела таким образом, будто Маргарита имела поначалу желание пригласить самого эффективного адвоката Нью-Йорка, а затем странным образом намерение это пересмотрела. И Сэмюэл Лейбовиц в Нортхэмптон так и не приехал…

Сэмюэл Лейбовиц действительно был хорошим и очень удачливым адвокатом, принявшим участие во многих интересных расследованиях и судебных процессах. О нём можно было бы написать обстоятельно и подробно, но… делать это здесь и сейчас незачем. Лейбовиц, чьё участие в деле громогласно проанонсировала Маргарита Базельт, в Нортхэмптоне так и не появился. И его неявка послужила источником многочисленных домыслов, весьма вредных для репутации как самой Маргариты, так и её благоверного Джона.

И от своего намерения пригласить Лейбовица супруга арестованного почему-то отказалась после того, как во второй половине дня 29 июня встретилась с Джоном в окружной тюрьме. И вот тут впору было задуматься о содержании состоявшегося между ними разговора.

Впрочем, подоплёка интриги, связанной с приглашением нью-йоркского защитника, стала ясна позже, по прошествии нескольких дней. И потому рассказ об этом немного опередил хронологическую последовательность событий.

Между тем, 29 июня, помимо приезда Маргариты Линдвалль-Базельт, произошло кое-что ещё, причём такое, без чего рассказ о расследовании убийства Чарльза Морриса совершенно невозможен. Около 16 часов в службу шерифа округа Мак-Лин позвонил некий мужчина и попросил соединить его с лейтенантом Неллиганом. Поскольку именно в ту минуту того в здании не оказалось, мужчина оставил контактный телефон, который попросил сообщить Неллигану. На уточняющий вопрос, по какому поводу он желает поговорить с лейтенантом, мужчина ответил коротко и просто — ему известно, где находится «бьюик» Чарльза Морриса.

Вот это поворот, согласитесь!

Лейтенант, разумеется, немедленно был разыскан. Со всей возможной скоростью он перезвонил по оставленному телефону и узнал, что поговорить с ним хотел автодилер из штата Нью-Джерси Морис Розенфельд (Morris Rosenfeld). Последний рассказал, что узнал из утренних газет об аресте Джона Базельта-младшего, который в июне прошлого года обратился к нему с просьбой продать подержанный «бьюик». Машина находилась в отличном состоянии, было видно, что она совсем новая, и Базельт объяснил причину её продажи необходимостью собрать как можно больше денег к собственной свадьбе. Розенфельд даже помнил названную дату бракосочетания — 28 июня 1937 года.

Автодилер был готов заплатить лишь 700$ — это была грабительская цена за автомобиль, который стоил не менее тысячи $ — но Базельт моментально согласился, в который уже раз напомнив о скором бракосочетании и связанных с ним особых обстоятельствах.

Продолжая свой рассказ, Моррис Розенфельд сказал, что готов прямо сейчас назвать номер двигателя и кузова «бьюика», а кроме того, готов сообщить имя и фамилию человека, купившего у него эту машину. Это житель города Ньюарка, штат Нью-Джерси, и найти его не составит никаких проблем.

Лейтенант взял в руки карандаш и записал продиктованные номера, а также имя и фамилию. Надо ли говорить, что номера двигателя и кузова «бьиюка», проданного Базельтом мистеру Розенфельду 25 июня 1937 года, совпали с соответствующими номерами автомобиля Чарльза Морриса?

Они совпали…

Итак, к концу июня благодаря успешной работе лейтенанта Неллигана на руках исполняющего обязанности окружного прокурора Хичкока оказалась весьма убедительная доказательная база, которую можно было представить Большому жюри. Его созывом мистер Хичкок и озаботился, но перед тем решил лично допросить Джона Базельта, дабы познакомиться с ним очно.

Их встреча состоялась 30 июня и оказалась на удивление предсказуема. Базельт всё отрицал и каждому доводу подыскивал, точнее, пытался подыскать, невинное объяснение. Он признал владение пистолетом 45-го калибра, но не смог сказать, где это оружие находится. Запамятовал… Он признал обналичивание чека Чарльза Морриса на 755$, но поспешил уточнить, что никогда не скрывал этот факт, а просто не упоминал о нём ранее потому, что его не спрашивали. Ему хватило ума признать продажу «бьюика» Морриса автодилеру Розенфельду, но он уточнил, что законно получил автомобиль от Морриса при окончательном расчёте. Моррису попросту не хватало наличных денег, и он предложил ему, Джону Базельту, взять его новый автомобиль. А то, что он скрыл этот факт во время следствия, по-человечески понятно — ему не хотелось давать пищу для лишних подозрений.

Хичкок сообщил о намерении собрать в ближайшее время Большое жюри и предложил Базельту немедленную явку с повинной в обмен на гарантию не требовать в суде смертной казни. Адвокаты Джона, присутствовавшие при допросе, возмутились столь несправедливым, по их мнению, предложением и стали энергично доказывать Хичкоку, что сказанное лишено всякого смысла. Дескать, американские суды не выносят смертные приговоры на основании одних только косвенных улик, а между тем всё, что есть в распоряжении обвинения — это именно косвенные улики, набор совпадений и бездоказательных предположений.

Помощник прокурора, явно раздосадованный упорством адвокатов, не без раздражения предложил посмотреть на то, как расценят эти самые косвенные улики члены Большого жюри.

На том стороны и разошлись.

Уже после окончания допроса сотрудники службы шерифа, работавшие в коттедже, под которым предположительно был закопан бетонный блок, сделали интригующую находку. Они несколько дней просеивали грунт, извлекаемый из-под дома — делалось это с целью обнаружения мелких предметов, возможно, связанных с преступлением, например, пуговиц с одежды убитого, монет, колец и прочего. Кстати, во время этой работы были обнаружены доски, использованные преступником при изготовления опалубки для заливке бетона. Эта находка, кстати, подтверждала справедливость предположения о том, что именно под этим домом первоначально помещалось тело убитого Чарльза Морриса.

Но самая ценная находка заключалась отнюдь не в досках опалубки. В грунте была найдена пуля 45-го калибра! Эта находка заставляла задуматься над тем, как и где именно умер Чарльз Моррис. Неужели Джон Базельт лишь ранил его в автомашине, а добил уже под домом? В общем, пуля эта загадала большую загадку и убедительно доказала, что картина преступления в действительности была намного сложнее, нежели это казалось изначально.

Большое жюри округа Мак-Лин, собранное 2 июля, работало 10 дней. Исполняющий обязанности окружного прокурора Хичкок лично присутствовал на заседаниях, проводил допросы свидетелей и делал необходимые пояснения. Джон Базельт не отказался от дачи показаний, что, кстати, следовало признать ожидаемым — молодой элегантный мужчина явно рассчитывал обаять членов жюри своей мужественной красотой и благородством манер. Он сдержанно жестикулировал, складывал бровки «домиком», иногда склонял голову и задумчиво массажировал лоб, изображая напряжённую работу мозга и потуги памяти.

Но таланты свои он явно переоценил! На нью-йоркских гламурных кисочек его актёрские ужимки, быть может, и произвели бы некоторое впечатление, но члены Большого жюри округа Мак-Лин были далеки от гламура. На известного плейбоя-спортсмена они смотрели как на парвеню, женившегося ради денег на женщине гораздо старше, и вряд ли верили даже одному его слову из дюжины сказанных. Поэтому когда 12 июля подошло время проголосовать за вердикт, Большое жюри 19-ю из 22-х голосов приняло вердикт, согласно которому собранный окружной прокуратурой в ходе расследования доказательный материал достаточен для выдвижения обвинения Джона Базельта-младшего в убийстве 1-й степени в уголовном суде.

Это был удар, к которому плейбой оказался совершенно не готов. Услышав вердикт, он остался стоять, совершенно деморализованный и как будто бы потерявший связь с окружавшей его реальностью. Один из адвокатов дёргал его за рукав, давая понять, что можно уже садиться, но Джон не замечал этого, он смотрел перед собой расфокусированным взглядом и пребывал в те мгновения где-то далеко. Сложно сказать, чем объяснялась такая реакция — то ли завышенной самооценкой, то ли действиями адвокатов, убеждавших Базельта, что бояться ему нечего — но именно тогда Джон перепугался по-настоящему. Он понял, что угроза сесть на «горячий стул» совсем не иллюзорна…

Видя крайнее замешательство этого человека, прежде насмешливого и снисходительно-самоуверенного, исполняющий обязанности окружного прокурора Хичкок приблизился к Джону и в нескольких лаконичных предложениях напомнил о возможности сделки. И добавил, что это последнее предложение и если Базельт сейчас откажется от сотрудничества, то более подобный вариант рассматриваться не будет.

И вот тут Джон спасовал. Он заявил, что готов признать вину, если прокуратура не станет требовать смертной казни, но у него имеется одно условие, которое необходимо будет соблюсти. Хичкок, разумеется, уточнил, о каком таком условии толкует Базельт. Джон заявил, что сделает признание судье устно и ничего писать не станет, при этом детали сказанного не должны стать достоянием прессы и ни под каким видом не должны быть обнародованы.

Хичкок согласился. Он понимал, чем вызвано это необычное условие — детали того, что собирался сказать судье Джон Базельт, были настолько отвратительны, что в случае их разглашения общественное мнение возмутилось бы сделкой… Хичкок быстро договорился с Базельтом о деталях предстоящей процедуры, которая была назначена на полдень следующего дня, то есть 13 июля. Адвокаты Базельта, всё время находившиеся рядом с ним, в разговор не вмешивались. Сложно было сказать, насколько принятое Джоном решение было согласовано с ними, вполне возможно, что они были поставлены в тупик экспромтом их подзащитного.

Сообщение о том, что на следующий день Базельт сделает перед судьёй признание в убийстве, быстро стало достоянием пишущей братии. Потому неудивительно, что с утра 13 июля здание суда округа Мак-Лин оказалось набито толпой репортёров. Поскольку фотокорреспондентов в здание не пускали, те оккупировали тротуары у всех входов, рассчитывая перехватить Базельта либо на входе, либо на выходе. Многие детали расследования оставались неизвестны, и журналисты рассчитывали на то, что события в суде прольют свет на многие аспекты загадочного убийства.

Но всё получилось не совсем так, как ожидали репортёры. Сотрудники службы шерифа ввели Джона Базельта в пустой зал заседаний и усадили на стул рядом с Джеймсом Хили (James Healey), единственным адвокатом, сопровождавшим его в той поездке. После этого в зал вошли представители окружной прокуратуры и большая толпа зевак, преимущественно журналистов. Среди них не оказалось ни одного родственника Джона Базельта. Через некоторое время в зале появился судья Томас Хаммонд (Thomas J. Hammond), проводивший в это время судебный процесс в другом зале и прервавший его на четверть часа.

Хаммонд, разумеется, был осведомлён о том, что ему надлежит сделать, но он очень торопился и не скрывал этого. Буквально вбежав в зал, он уселся в судейское кресло и сделал нетерпеливый жест рукой, дескать, я уже прибыл, давайте, что там у вас… Базельт и его адвокат подошли к судейскому столу и остановились от Хаммонда на расстоянии метра. При этом обвиняемый стоял навытяжку, а его защитник стал за его спиной, небрежно скрестив руки на груди. Секретарь суда Грейс Хоуксли (Grace Hawksley) принялась читать вердикт Большого жюри, состоявший из двух довольно длинных пунктов и признававший обоснованность обвинения Джона Базельта-младшего в убийстве 1-й степени.

Закончив чтение первого пункта, секретарь, согласно действующим правилам, спросила Базельта: понимает ли тот прочитанное и признаёт ли вину по первому пункту?

Джон ничего не ответил, по-видимому, он ожидал чего-то иного… Чтобы прояснить ситуацию, адвокат подал из-за спины клиента голос, сообщив, что тот готов признать вину «в общем», а не по пунктам обвинения. Судья Хаммонд быстро сориентировался и жестом показал Грейс Хоуксли, что ей следует дочитать вердикт до конца.

Женщина стала читать далее. Быстро закончив чтение, вновь повторила вопрос: признаёт ли Джон Базельт вину или настаивает на невиновности? Обвиняемый громко проговорил: «Виновен в убийстве второй степени». («Guilty to murder in the second degree.») Помощник прокурора Хичкок, сидевший буквально в паре метров от судьи, тут же поднялся со стула и заявил, что сторона обвинения рекомендует принять признание вины.

Судья Хаммонд негромко произнёс несколько фраз, адресованных Базельту, тот негромко ответил. Этот обмен репликами продлился не более минуты, никто из наблюдавших эту сцену журналистов не расслышал ни единого слова. Затем исполняющий обязанности окружного прокурора Хичкок заявил ходатайство о немедленном вынесении приговора и добавил, что готов дать судье любые разъяснения, если тот пожелает.

Судья Хаммонд, однако, ничего такого не пожелал, что свидетельствовало о полной его осведомлённости. Обратившись к Джону Базельту, он сообщил, что перед вынесением приговора подсудимому всегда предоставляется право сделать заявление на любую тему. Базельт быстро ответил, что не имеет намерения делать какие-либо заявления.

Судья стукнул молоточком из светлого американского дуба по дощечке из светлого американского дуба и приговорил Джона Базельта к пожизненному содержанию в тюрьме штата. Описанная выше процедура признания вины согласно хронометражу репортёров уложилась в 6 минут. Судья Томас Хаммонд был очень быстр и продуктивен!

Буквально через пару минут осуждённый был выведен из зала. К автомобилю, который должен отвезти Базельта в окружную тюрьму, его сопровождали помощники шерифа Джордж О'Доннелл (George O’Donnell) и Уилльям Уолл (William Wall). Они работали над этим делом в составе группы детективов лейтенанта Неллигана, и хотя не имели никакого отношения к окружной тюрьме и не должны были конвоировать разоблачённого преступника, им было разрешено пройти рядом с ним перед объективами фотокорреспондентов.

В каком-то смысле в тот день в расследовании убийства Чарльза Морриса была поставлена точка, и на этом повествование, посвящённое этой истории, можно было бы закончить. Однако есть кое-какие детали, о которых имеет смысл упомянуть, поскольку без них этот рассказ окажется очевидно неполон.

Джон Базельт-младший покидает здание окружного суда 13 июля 1938 года после осуждения к пожизненному заключению. Рядом с ним помощники шерифа, слева — Джордж О'Доннелл, справа — Уилльям Уолл.

Прежде всего, на следующий день, то есть 14 июля, исполняющий обязанности окружного прокурора Хичкок сделал заявление для прессы, в котором сообщил, что по уточнённым данным датой смерти Чарльза Морриса является не 21 июня 1937 года — как это считалось ранее — а 7 июля того же года. То есть после своего исчезновения бедолага прожил ещё 16 дней. Где и как провёл эти дни удачливый игрок, помощник прокурора не объяснил, но не вызывало сомнений, что его осведомлённость в этом вопросе основана на сделанном Джоном Базельтом признании.

В разное время Штильман Хичкок делал и иные комментарии по «делу Базельта», которые хотя и выглядели отрывочными и не совсем понятными, но позволяли до некоторой степени понять логику убийцы и последовательность его действий. Так, например, Хичкок заявлял, что первоначально Чарльз Моррис был предан земле под коттеджем в июле 1937 года, будучи завёрнут в конскую попону. В феврале 1938 года Базельт вторично арендовал этот же коттедж специально для того, чтобы проверить состояние захоронения.

Спустившись под дом, он обнаружил, что несмотря на зимнюю пору, в воздухе ощущается устойчивый запах разложения плоти. Тело было закопано на небольшой глубине — порядка 30 см — и этого слоя грунта было явно недостаточно для полной изоляции трупа от атмосферного воздуха. Обдумав ситуацию, Базельт решил, что тело необходимо залить бетоном. Привезя несколько мешков цемента и доски для опалубки, Джон сделал импровизированную бетонную плиту, причём не очень-то толстую и не закрывавшую тело целиком. Тем не менее он посчитал результат вполне приемлемым и забросал получившуюся плиту землёй.

Через несколько месяцев Базельт прочитал о значительном разливе реки Коннектикут из-за весеннего паводка, и мысль о том, что его тайное захоронение будет обнаружено, лишила его покоя. Он склонился к мысли решить проблему сокрытия трупа Чарльза Морриса самым радикальным способом — извлечь тело из-под коттеджа и бросить в реку. Джон читал, что утопление с бетонным грузом — это излюбленный способ итальянской мафии избавляться от тел убитых.

Теперь Джон решил не арендовать коттедж, а провернуть задуманное в полной тайне. Поздним вечером 11 или 12 июня он приехал в Саус-Хэдли, удостоверился, что интересующий его дом пуст, и извлёк из земли бетонную плиту с трупом Морриса. Он заровнял место раскопа, но поскольку торопился и действовал при свете фонаря, все следы своей активности устранить не смог. Именно поэтому место сокрытия бетонной плиты детективы обнаружили без особых затруднений уже при первоначальном осмотре.

Благодаря своим выдающимся атлетическим данным Базельт сумел в одиночку дотащить тяжёлый блок до реки Коннектикут, преодолев при этом около 200 метров. При этом значительную часть пути он умудрился нести без преувеличения страшный груз на руках… Затем, правда, силы его оставили, он опустил один конец блока на грунт и потащил его волоком — так на земле остались следы, подсказавшие впоследствии направление движения преступника. Который, напомним, пришёл отнюдь не от дороги, а от коттеджного посёлка — эта деталь имела важное ориентирующее значение на первом этапе расследования.

Но ещё более важной для полиции стала другая ошибка Базельта — тот умудрился затопить блок на пляже, что привело к его довольно быстрому обнаружению. Если бы он оставил бетонный блок на дне буквально в 50 метрах выше или ниже по течению, то тело Чарльза Морриса, скорее всего, никогда бы не было найдено. Однако Джон просто не подумал о том, что пологий песчаный берег может быть посещаемым местом…

Впрочем, вернёмся к событиям 14 июля 1938 года.

Помимо Штильмана Хичкока, в тот же день напомнила о себе и Маргарита Линдвалль-Базельт. Женщина, возвратившаяся к тому времени в Нью-Йорк, заявила, что потрясена чудовищным преступлением мужа и приняла решение начать бракоразводный процесс. Впоследствии она несколько раз повторяла журналистам, что шокирована мыслью о том, что её жених за неделю до свадьбы убил человека и закопал его труп под домом, в котором жил в те дни. При этом она всякий раз подчёркивала, что в те дни жила в другом коттедже и ничего о действиях Джона не знала, и знать не могла.

Уже 14 июля Маргарита Линдвалль-Базельт объявила о намерении расторгнуть брак с недавно ещё любимым мужем Джоном.

Судя по всему, Маргарита действительно оказалась потрясена случившимся. Она надолго потеряла душевное спокойствие и более его не восстановила. Она впала в затяжную депрессию и скончалась от передозировки морфия 6 марта 1939 года, то есть через 8 месяцев со времени осуждения мужа. Явилась ли смерть самоубийством или же стала несчастным случаем из-за ошибки в определении дозы снотворного, определить в точности не представлялось возможным.

История Маргариты Линдвалль является замечательной иллюстрацией пословицы «не родись красивой, а родись счастливой». Ни красота, ни огромное богатство, ни широчайшая известность и популярность в кругах богемы и элитариев не сделали её счастливой и не принесли душевного покоя. Даже если она и любила своего мужа-повесу, любовь эта оказалась напрасной и бессмысленной, поскольку Джон Базельт явно не являлся тем человеком, на которого следовало тратить душевные силы.

Ну, а что же антигерой очерка — атлетичный, симпатичный и циничный Джон Базельт? После перевода в тюрьму штата в Чарлстоне мужчина провёл одну ночь в одиночной камере, после чего был переведён в общую камеру и приступил наравне с прочими узниками к тюремным работам. Тюрьма в Чарлстоне являлась по сути каторжной, то есть узники были вынуждены трудиться на тяжёлых низкооплачиваемых работах — они мостили дороги, прокладывали канализационные коллекторы, изготавливали строительные материалы, прежде всего цемент и кирпичи. Как известно, ГУЛАГа в Соединённых Штатах не было, а вот каторжные тюрьмы существовали. Их узники трудились не только в строительстве и промышленности, но и в сельском хозяйстве [сельскохозяйственные каторги назывались «тюремными фермами»].

Можно не сомневаться — Базельту пришлось заниматься тяжёлым и даже изнурительным трудом, но молодость и отличная физическая подготовка ему очень помогли преодолеть тяготы тюремной жизни. По отбытии 20-летнего срока, то есть летом 1958 года, Джон подал на имя губернатора прошение о помиловании, и оно было удовлетворено. Причём произошло это с первой попытки, что само по себе удивительно — так мало кому из тюремных сидельцев везло в те годы.

На этом чудеса в жизни Джона не закончились. Не прошло и года, как он женился на Марджори Джадд (Marjorie Judd), довольно известной женщине-военнослужащей, ранее бывшей замужем за военным лётчиком. Не совсем понятно, при каких обстоятельствах и когда Базельт познакомился с этой женщиной — произошло ли это в тюрьме или уже после освобождения — но они бракосочетались и, насколько можно судить по ныне доступным скудным источникам, были счастливы вместе.

Слева: заметка об условно-досрочном освобождении Джона Базельта по отбытии им 20-летнего срока в каторжной тюрьме в Чарлстоне. Справа: Марджори Джадд, вторая жена Базельта, вышедшая за него замуж в 1959 году.

Вплоть до самой своей смерти, последовавшей 16 марта 1977 года, Джон Базельт оставался с Марджори. И похоронены они рядом — Марджори умерла 14 июля 1991 года.

Остаётся добавить — если детали такого рода кому-то интересны — что отец убийцы Джон Базельт-старший скончался в 1943 году в возрасте 57 лет во время пребывания сына в заключении. У автора нет информации о том, примирился ли в конечном счёте отец с сыном и оставил ли ему какое-то состояние. В принципе, Базельт-старший до последних дней своей жизни оставался богат, и ему было что завещать.

Детали убийства Чарльза Морриса никогда не разглашались, и даже о мотиве расправы нам остаётся только гадать. Самым очевидным представляется спор при разделе денег, заработанных на удивительных победах Легионера, однако следует помнить, что трагедия разыгралась незадолго до свадьбы Джона Базельта. Бракосочетание должно было обогатить энергичного и предприимчивого плейбоя, и последний очень нуждался в этой исключительно удачной партии. Но именно заинтересованность в бракосочетании делала мужчину крайне уязвимым от попыток шантажа.

Если Джон Базельт имел некие интимные тайны, разглашение которых могло разрушить планы на выгодную женитьбу, то навеки закрыть рот шантажисту представлялось отнюдь не глупой затеей.

Впрочем, каким бы ни был истинный мотив расправы, можно практически не сомневаться в том, что 21 июня 1937 года Базельт похитил Чарльза Морриса и лишил его свободы передвижения на последующие две с лишним недели. Был ли Чарльз ранен в машине Джона именно в тот день, или же это случилось позже, не очень-то и важно. Важно другое — Моррис подписал чек на всю сумму, лежавшую на его счёте, и написал дарственную на свой автомобиль, который Базельт через несколько дней продал уже от своего имени.

Камень на могилах Джона Пола Базельта и его второй жены Марджори.

Известно, что на время бракосочетания и последующих торжеств Базельт уезжал из Саус-Хэдли [свадьба праздновалась в Нью-Йорке]. Он отсутствовал, по-видимому, с 26 по 29 июня, после чего возвратился в Саус-Хэдли в обществе молодой жены. И поселился в её коттедже. Что легко объяснимо — в его коттедже находился пленник, которого он никак не мог показать супруге.

Мы можем только догадываться, как прожил взаперти эти дни Чарльз Моррис и где именно была оборудована его тюрьма. Базельт настаивал на том, что действовал в одиночку и, по-видимому, сумел убедить в этом исполняющего обязанности окружного прокурора Хичкока. Пленник должен был получать воду — без этого он с большой вероятностью умер бы — и в этой воде могло быть подмешано снотворное. Это довольно очевидное решение проблемы снижения его активности на длительном интервале времени.

Как бы там ни было, Чарльз Моррис дожил до 7 июля. Не совсем понятно, почему Базельт тянул с окончательной расправой — вряд ли тут дело в страхе или неспособности прийти к какому-либо решению. Насколько мы можем сейчас судить, Джон относился к категории людей, не обременявших себя рефлексией или долгими колебаниями, однажды приняв решение, он воплощал его в жизнь неуклонно, безостановочно и максимально быстро. Тем не менее Моррис дожил до 7 июля, и свою смерть этот человек встретил под коттеджем, арендованным Джоном Базельтом.

Пуля 45-го калибра, найденная в толще грунта при его просеивании, убила Чарльза Морриса и, пройдя сквозь тело, застряла на глубине около 10 дюймов. Оболочечные пули, обладающие высокой дульной энергией, при выстреле с близкого расстояния почти всегда проходят навылет. Базельт не озаботился её поисками и, возможно, вообще забыл об этом выстреле [хотя избавиться от пистолета не забыл!].

Вообще же, несмотря на дерзость и предприимчивость убийцы, отсутствие криминального опыта сослужило Джону Базельту плохую службу. Он допустил большое количество непростительных ошибок. Про пулю, оставленную в грунте, сказано выше, но ведь это далеко не всё! Джон не раздел тело и оставил на трупе ремень с весьма приметной и редкой бляхой. Для утопления останков он выбрал пляж — ну, конечно, других же подходов к воде не существует! Сам способ избавления от тела вызывает оторопь — неужели в голову предприимчивому плейбою не пришло ничего иного, кроме заливки бетоном?! И ведь не жаль ему было сил и времени на эту возню! А ещё кто-то смеет утверждать, будто лень — это двигатель прогресса. Как видим, лень отнюдь не подталкивала Джона Базельта к наименее затратным с точки зрения расхода сил и времени решениям.

История жестокой расправы над Чарльзом Моррисом и последующее эффективное и даже эффектное раскрытие этого злодеяния является замечательной иллюстрацией быта и нравов американского общества. Для демонстрации невесте своего несуществующего статуса богатого человека Базельт нашёл простой и эффективный, как ему казалось, путь — взять деньги и даже автомобиль у делового партнёра. Ну, в самом деле, что может пойти не так у сильного, умного и на редкость неординарного мужчины, верно?

Однако оказалось, что сильные, умные и неординарные мужчины есть и в правоохранительных органах. И свою работу они знали и делали отлично. Их столкновение с преступником и породило фабулу этого необычного повествования, которое заслуживает того, чтобы его помнили даже спустя многие десятилетия.

Допрос потерпевшего с использованием полиграфа вновь дал двойственный результат — по мнению оператора, Уилльям Коминз отвечал на вопросы «не полностью честно». Поиски автомашины результата не дали, как и попытки обнаружить мужчин, соответствующих довольно условному описанию, полученному от потерпевшего. Много позже родители Уилльяма заявили, что им стало известно об обнаружении в школе нового анонимного письма с угрозами, но кому оно было направлено и где было оставлено, не разглашалось. Правоохранительные органы никак не комментировали это утверждение.

Как бы ни относились к произошедшему слуги Закона, семья восприняла второе нападение на Уилльяма как сигнал смертельной угрозы. Юношу ограничили в перемещениях, запретили в одиночку покидать придомовую территорию, обязали детально сообщать о планах на день и всех запланированных контактах. Казалось, что ситуация нормализовалась — ноябрь и декабрь прошли без инцидентов, и появилась надежда, что на этом непонятная и опасная история закончится.

Последние фотографии Уилльяма Коминза в декабре 1979 года.

На 7 января 1980 года у Коминзов оказалась запланирована масса дел. Кэтлин отправилась к подруге на день рождения, а родители вознамерились вернуть в магазины несколько рождественских подарков. Уилльям должен был забрать сестрёнку в 7 часов вечера и явился за ней, но Кэтлин попросила побыть в гостях ещё некоторое время. Уилльям согласился и заверил сестрёнку, что её заберут родители, когда поедут по магазинам. С тем и вернулся домой, в дом №410 по Мэпл драйв (Maple dr., Prairie). Однако поездка оказалась вынужденно отложенной — выяснилось, что автомашина неисправна, и Роберт Коминз застрял в гараже, пытаясь её реанимировать. В период с 19 до 20 часов Уилльям отнёс отцу две кружки горячего кофе, для этого надо было пройти буквально 8—10 метров от кухонной двери до гаража. В доме находились старший брат Майкл и Кэрол Коминз, мать семейства.

Примерно в 20:20 Роберт, чинивший машину, внезапно почувствовал тревогу. Впоследствии он говорил, что это был словно толчок в грудь. Отец понял, что давно не видит и не слышит сына, который всё время топтался рядом. Роберт метнулся в дом — Кэрол и Майкл заверили, что Уилльяма в доме нет, и что они пребывали в уверенности, что тот находится с отцом в гараже.

Через пару минут выяснилось, что Уилльяма нет ни в доме, ни на придомовой территории, и это выглядело очень странно, поскольку вечер был исключительно холодным (Кэтлин впоследствии вспоминала, что это был самый холодный в её жизни день) и для прогулок никак не годился. Да и не мог Уилльям отправиться на прогулку, не сообщив об этом домашним — как было сказано выше, порядок этот соблюдался неукоснительно! Моментально начались поиски, к которым подключились соседи, прекрасно знавшие о проблемах с подростком. Роберт с соседом побежали вверх по улице, а Майкл с соседскими сыновьями — в противоположную сторону к югу. Кэрол сразу же позвонила по телефону «911» и заявила об исчезновении сына, пояснив, что на него ранее дважды уже совершались нападения.

Приблизительно в 21:20 тело Уилльяма было обнаружено в неглубокой дренажной канаве у железной дороги примерно в 350 метрах к северу от родного дома. Впоследствии, правда, время обнаружения было скорректировано, и стало фигурировать время 21:45.

Карта района Прэйри, город Колумбус, штат Огайо, с указанием мест, связанных с нападениями на Уилльяма Коминза. Условные обозначения: «a» — место проживания семьи Коминз в доме №410 по Мэпл драйв, «b» — «Прэйри-Линкольн элементари скул», школа первой ступени, в которой прежде обучался Уилльям, «*1» — место нападения на Уилльяма Коминза 5 сентября 1979 года в парке позади школы, «*2» — место нападения на Уилльяма Коминза 22 октября 1979 года, «*3» — место обнаружения тела Уилльяма Коминза вечером 7 января 1980 года. Расстояния между точками: от «а» до «*1» — около 600 метров, от «а» до «*2» — около 700 метров., от «а» до «*3» — около 350 метров. Расстояния приблизительны, поскольку точное расположение мест «*1» и «*2» неизвестно и основывается на устных сообщениях родственников убитого подростка.

Тело Уилльяма находилось в положении «лёжа на груди», то есть лицом вниз, и было присыпано снегом. На шее был туго затянут шарф, туго настолько, что отец Уилльяма не смог его развязать и был вынужден разрезать ножом спереди. Узел шарфа находился на шее сзади, то есть казалось невероятным, чтобы подросток сам смог затянуть его с такой большой силой. Уилльям был полностью одет: зимние ботинки, носки, перчатки — всё оставалось на своих местах. Рядом с телом находился столовый нож, не принадлежавший Уилльяму и семье Коминз. Также рядом лежала пустая бутылка из-под пива. Нож, бутылка и шарф были изъяты как улики, хотя происхождение бутылки представлялось неясным — вполне возможно, что её просто выбросили из проезжавшей машины и к преступлению она отношения не имела.

Роберт Коминз, разрезав шарф, принялся делать сыну искусственное дыхание «рот в рот», дабы создать видимость, будто тот жив. Впоследствии он признался, что не сомневался в смерти Уилльяма, но мысль о полицейском оцеплении и многочасовой возне криминалистов возле трупа его пугала до такой степени, что он решился имитировать борьбу за спасение жизни сына, лишь бы только его тело увезли парамедики. Затея отца удалась — врачи увезли бездыханное тело Уилльяма и более двух часов проводили реанимационные мероприятия, в надежде запустить сердце и дыхание… в конце концов, в 23 часа врачи официально констатировали смерть школьника. Уилльям не дожил до собственного 15-летия 4 дня.

О следах на месте обнаружения трупа говорить не приходилось — там поприсутствовало примерно 35—40 человек, так что всё пространство вокруг тела оказалось затоптано. Как возможные улики были изъяты кухонный нож, пустая пивная бутылка и разрезанный Робертом Коминзом шарф.

По результатам судебно-медицинского исследования трупа, проведённому коронером округа Франклин доктором Уилльямом Адрионом (William Adrion), причина смерти заключалась в асфиксии. Никаких механических повреждений, которые можно было бы объяснить борьбой или побоями, в том числе защитных ранений, на теле не оказалось.

Смерть Уилльяма Коминза явилась своего рода местной сенсацией. Обратите внимание на самую правую фотографию, заголовок статьи от 9 января 1980 г. гласит: «Отец заявляет: смерть сына не самоубийство». Буквально на второй день с момента смерти стали циркулировать слухи о том, что Уилльям был склонен к самоубийству, и отцу пришлось эти бредни опровергать. А распускали эти слухи… детективы из службы шерифа!

Служба шерифа развернула чрезвычайно бурную деятельность. Понимая, что своими силами справиться с криминальной загадкой у них вряд ли получится, сержант Эрик Мэй (Eric May), возглавивший расследование, обратился за помощью к полиции Нью-Йорка и в ФБР. Никакого видимого результата участие в расследовании представителей этих силовых структур не принесло, хотя представители ФБР и составили «поисковый психологический портрет» автора анонимок. Это, кстати, один из самых ранних (если говорить о хронологическом порядке) «профилей», подготовленных коллегами Джона Дугласа.

История на этом не закончилась. Начиная с 21 июля 1980 года в Нью-Роме стали появляться новые анонимные письма с угрозами. Письма приходили разным людям на первый взгляд без всякой видимой системы, минимальный интервал между появлением анонимок составлял четверо суток, максимальный — 33 дня. Некоторые письма доставлялись почтой, некоторые же оставлялись непосредственно по месту проживания адресатов — их приклеивали клейкой лентой к лобовым стёклам машин, к детским качелям у дома, подбрасывали на веранды и тому подобное. Всего стало известно о 19 письмах, некоторые из них были написаны карандашом от руки, часть напечатана на пишущей машинке, а ещё несколько штук представляли собой аппликации, составленные из аккуратно вырезанных из газет и наклеенных на лист писчей бумаги букв.

Техника исполнения посланий весьма напоминала анонимки с угрозами, полученные в 1979 году Уилльямом Коминзом и его друзьями. Был и иной схожий момент — письма хотя и казались пугающими, не содержали прямых угроз убийства или иного вида расправы. Вообще же, их содержание выглядело довольно странным: «Остаётся мало времени» («Time is short»), «Ты следующий» («ur next»), «Пора» («It’s time»). В семи письмах упоминались конкретные имена адресатов, и все эти адресаты оказались женщинами:» [имя получателя] — следующая» (» […] is next»). Довольно скоро стало ясно, что получателями анонимок являются обитатели Мэпл драйв, той самой улицы, на которой жила семья убитого Уилльяма Коминза. Собственно, их ближайшие соседи, вместе с самими Коминзами, и стали объектами продолжительной анонимной атаки.

История эта стала настоящей сенсацией. Было совершенно непонятно, чего же ждать на этот раз, а главное — в чём причина ненависти к семье Коминз и их соседям? Кому и когда они перешли дорогу?! Сначала все считали, что имеют дело с неудачной шуткой некоего мистификатора, однако в конце октября 1980 года служба шерифа заявила, что считает доказанной связь отправителя анонимок с убийством Уилльяма Коминза и допускает, что этот человек может быть убийцей школьника. Понятно, что это лишь усилило всеобщую нервозность и страх. Последние анонимки жители Мэпл драйв получили перед Хэллоуином.

Кстати, связь анонимок, рассылавшихся в июле-октябре 1980 года, с теми письмами, что получили Уилльям Коминз и его друзья в сентябре 1979 года, с самого начала выглядела весьма сомнительной, и утверждение правоохранителей на сей счёт следовало бы признать малообоснованным. Дело в том, что все три анонимных письма, датированные 1979 годом, были подброшены в школьные шкафчики, что явственно указывает на связь их автора со школой «Вестлэнд». Тот же человек, кто изготавливал и рассылал письма в 1980 году, был связан с районом Мэпл драйв и вряд ли имел доступ к школе. Мэпл драйв являлся значимым для него местом, скорее всего, автор анонимок жил в этом районе и рассылкой угрожающих писем сводил счёты с соседями. На то, что письма 1979 года и 1980 года написаны разными людьми, указывает и различие в технике их исполнения, например, использование карандаша вместо авторучки (хотя имелись и сходные элементы — это отрицать невозможно).

В кругу семьи.

Понимая, что аноним может приурочить какую-то опасную выходку к Хэллоуину, ФБР решило действовать превентивно и напугать его. Служба шерифа по рекомендации Бюро объявила, что все жители Мэпл драйв и прилегающих улиц старше 10 лет обязаны в 10-дневный срок либо предоставить образцы почерка для графологической экспертизы (написать диктант в присутствии детективов), либо пройти допрос с использованием полиграфа.

К 10 ноября все жители указанного района выполнили требование правоохранительных органов. Уклонился лишь один человек — некая Алеа Тоуп (Alean Tope), 54-летняя работница местного отделения Департамента по налогам и сборам. Дамочка была замужем за 56-летним пенсионером Почтовой службы, являлась матерью троих сыновей в возрасте 30 и более лет, а также дочери 22 лет. Тоуп также получала угрожающие анонимки и заявляла в службу шерифа о попытке похищения — её якобы пытались затащить в фургон какие-то молодые люди, но она отбилась. Тоупы проживали в доме №387 по Мэпл драйв с 1972 года. В 1973 и 1974 годах у Алеа отмечались нервные срывы, она лечилась в стационарах. 11 ноября служба шерифа оформила ордер на обыск рабочего стола Алеа Тоуп, и в тот же день дамочка залегла в психиатрическое отделение больницы Университета Огайо. Предварительный диагноз — раздвоение личности — обещал в будущем немалое веселье следствию. Через три недели Тоуп выпустили из «дурки», и правоохранители тут же надели на неё наручники. По приезду в суд с целью избрания меры пресечения гражданка Тоуп упала ничком на пол, стала рычать, кататься по полу и обильно пускать слюну на ковёр. Судья оштрафовал её за неуважение к суду на 50$ и разрешил поместить её под стражу на неделю.

В конце концов служба шерифа официально заявила, что анонимки, рассылавшиеся с июля по октябрь 1980 года, без всяких сомнений принадлежат Тоуп, но правоохранительные органы не считают, что эта женщина причастна к убийству Уилльяма Коминза. Фактически следственные работники дезавуировали собственные заявления 2-месячной давности. Алеа Тоуп вышла на свободу и даже продолжила свой общественно полезный труд на почётной стезе мытаря. Таким образом, разоблачение анонима никак не помогло установлению личности убийцы Уилльяма Коминза.

В 1981 году от официальных лиц, причастных к расследованию этого преступления, вновь стали исходить предположения о возможном самоубийстве Уилльяма Коминза. Дескать, случившееся с ним — это всего лишь несчастный случай, так называемая аутоэротическая фатальность, которая иногда случается с любителями «жёстких» форм сексуального самоудовлетворения. Такого рода гипотезы вызывали резкое несогласие родных подростка, и дело тут даже не в оскорбительности подобных домыслов, а в их очевидной надуманности. Те, кто видели труп Уилльяма Коминза и знали сопутствующие этому преступлению детали, не могли согласиться с тем, что юноша убежал из дома в зимнюю стужу, чтобы заняться онанизмом у железнодорожной ветки. Как можно заниматься онанизмом в меховых перчатках на морозе при температуре воздуха ниже нуля, да притом в трусах, кальсонах и застёгнутых на «молнию» джинсах! При этом детективы из полиции Нью-Йорка, также участвовавшие в расследовании, согласились с версией аутоэротической фатальности, а вот сотрудники ФБР — нет. Пришлось поучаствовать в споре и коронеру округа, который заявил, что смерть Уилльяма Коминза явилась результатом внешнего насилия, то есть убийства, и результаты проведённой ранее экспертизы пересмотрены не будут.

Это категорическое заявление не позволило службе шерифа тихонько «слить» расследование и предопределило то, что следствие с той поры остаётся открытым.

В сентябре 1980 года, ещё до разоблачения Алеа Тоуп, в Колумбусе были пойманы и осуждены за убийство учащиеся старших классов той самой школы «Вестлэнд», в которой обучался Уилльям Коминз. Речь идёт о Рональде Кейпхарте (Ronald Steven Capehart), 18 лет, и его 16-летнем дружке Гэри Труделле (Gary Lee Trudell), известных в Огайо преступниках, зверски зарезавших 1 сентября 1980 года Эдит Бриденстайн (Edith Bridenstine). Кейпхарт отбывает ныне пожизненное заключение, и шансов выйти на свободу у него нет никаких, а Труделл, по мнению присяжных заслуживавший снисхождения, может рассчитывать на условно-досрочное освобождение начиная с 2018 года. Каждые 2 года он подаёт соответствующие прошения, но они пока что отклоняются.

Кейпхарт и Труделл после ареста.

После ареста Кейпхарт и Труделл проверялись на возможную причастность к убийству Уилльяма Коминза, но ничего подтверждающего такое предположение в ходе следственных мероприятий получить не удалось. Присущая им манера криминального поведения не соответствовала той, что демонстрировал убийца Коминза. Кроме того, не было получено никаких данных, указывающих на факт хотя бы «шапочного» знакомства преступников с убитым подростком.

В 2013 году Кэтлин, младшая сестра Уилльяма Коминза, зарегистрировала аккаунт на его имя в «твиттере» и с начала 2014 года стала размещать в нём сообщения от имени брата.

Кэтлин Коминз даёт интервью тележурналистам, рассказывая о своей инициативе по открытию в «твиттере» аккаунта, который она намеревалась вести от имени убитого брата.

Цель данной инициативы весьма прозрачна — сестра рассчитывала привлечь внимание общественности к истории странного нераскрытого убийства. Хотя подобный способ может показаться кому-то жутковатым, бесцеремонным и даже безнравственным, нельзя не признавать того, что рациональное зерно в поступке Кэтлин имелось. Если органы власти не хотят или не могут выполнять свои обязанности, значит, их надо взнуздывать, и привлечение общественного внимания к проблеме — отличный для этого способ.

Кэтлин размещает от имени брата сообщения, как если бы он имел возможность делать это сам. В них сестра рассказывает о его жизни, смерти, вкусах, различных событиях, которые могли бы произойти в его жизни, но не произошли в силу известных обстоятельств.

Неожиданный PR-ход привлёк внимание как к самой Кэтлин, так и к истории Уилльяма Коминза. Департамент юстиции штата Огайо сделал заявление, в котором заверил, что имеющиеся в деле улики обязательно будут проверены на возможное наличие ДНК-материала преступника. Подобное исследование поставлено в очередь и обязательно будет проведено. Правда, очередь эта весьма велика — в Огайо сейчас пять тысяч «холодных» дел, дожидающихся такого рода экспертиз. Хотя нельзя не признать, что у такого ожидания есть весомый плюс — технологии генетических исследований в интересах криминалистики сейчас стремительно совершенствуются, что с каждым годом шанс на получение приемлемого по точности результата заметно заметно возрастает. Современные технологии позволяют добиваться такой точности, которую невозможно было представить ещё 10 лет назад — из крошечных загрязнённых следов выделяются «ДНК-профили» нескольких лиц, причём уже есть возможность определять наследственные признаки их носителей (расовую принадлежность, цвет глаз и волос, наследственные заболевания). Внедрение этих достижений в широкую практику обещает криминалистике «вторую генетическую революцию».

Записи в «твиттере», сделанные Кэтлин от имени брата.

С течением времени Кэтлин смогла получить доступ к некоторым следственным материалам, хотя, разумеется, далеко не ко всем. Время от времени младшая сестра предаёт гласности ставшие известными ей детали и сообщаемая Кэтлин информация не только не проясняет картины случившегося с Уилльямом, но лишь окончательно всё запутывает. Так, например, Кэтлин сообщила, что по результатам судебно-химического исследования крови убитого юноши, в ней был обнаружен… валиум, доза которого соответствовала 2 таблеткам. Валиум — это хорошее снотворное, покупаемое по рецепту, никто из членов семьи его не принимал и назначений для приёма у врача не получал. Как такой препарат, да притом в весьма заметном количестве, попал в организм Уилльяма?

Валиум хорошо растворим в спиртных напитках, а возле тела молодого человека была обнаружена пустая бутылка из-под пива, поэтому можно было бы заподозрить, что преступник перед нападением угостил Уилльяма пивом с подмешанным в него снотворным, но спиртного-то в крови потерпевшего не оказалось!.. Однако перед самым своим исчезновением юноша относил кофе отцу, работавшему в гараже, и пил кофе сам. Означает ли это, что снотворное Уилльям получил вместе с кофе, заваренным на собственной же кухне? Сам ли он подмешал в напиток валиум или это сделал кто-то из членов семьи? Каким бы ни был ответ на этот вопрос, он рождает следующий: если молодой человек действительно получил лекарство в собственном же доме, то для чего это было проделано?

Не менее интересной представляется и следующая деталь, так и не получившая объяснения. В 2014 году Департамент юстиции штата объявил о том, что шарф, которым был задушен юноша, будет направлен на молекулярно-генетическую экспертизу, поскольку по мнению специалистов современные технологии уже позволяют с высокой надёжностью разделять и восстанавливать ДНК даже из смесей биологических следов с высокой степенью деградации. На шарфе, если только убийца затягивал его голыми руками, неизбежно должен был остаться его биологический материал и таковой можно вычленить и идентифицировать!

Далее последовало сообщение о том, что на шарфе найдена смесь биологических следов нескольких человек, в том числе и самого Уилльяма Коминза [что представляется логичным] и… на этом всё! Далее начинается тайна следствия и сама же Кэтлин Коминз про эту экспертизу за прошедшие годы не поминала ни единым словом. Почему? Трудно отделаться от подозрения, что причина игнорирования результатов важнейшей экспертизы заключается в отсутствии биологических следов посторонних. Другими словами, к шарфу прикасались только близкие родственники Уилльяма и убийцу следует искать среди них.

Могильный камень.

Если допустить, что к посягательствам на Уилльяма причастны близкие родственники, скажем, кто-то из старших братьев или отец, то история смерти юноши начинает играть неожиданными красками. Во-первых, сразу встаёт вопрос о возможной осведомлённости Уилльяма на этот счёт или подозрениях, которые он мог испытывать. Во-вторых, получает хорошее, внутренне логичное объяснение результат его допроса с использованием полиграфа [напомним, по мнению оператора «детектора лжи» Уилльям был не полностью честен]. В-третьих, нельзя игнорировать предположение, согласно которому смерть юноши вообще не планировалась и рассматривалась нападающим как крайне нежелательный исход. То есть нападения на Уилльяма в действительности это вовсе не цель чьих-то злонамеренных замыслов, а лишь средство достижения некоей до сих пор неясной цели.

В этой связи следует иметь в виду то, что причинение вреда здоровью — как своему собственному, так и близкого человека — является хорошо известным криминальным феноменом, который наблюдается в разных странах и совершенно разных обществах на протяжении многих поколений. Причём речь сейчас идёт отнюдь не о преступлениях на бытовой почве, а именно о хорошо продуманных мистификациях, призванных ввести в заблуждение как родственников, так и органы защиты правопорядка. Обычно деяния такого рода маскируются под несчастный случай или убийство посторонним человеком. Классическим примером подобных преступлений является убийство матерью собственных малолетних детей — такого рода эксцессы ещё в XIX столетии привлекли внимание криминальных психологов [известны случаи убийства четырёх и даже пяти малолетних детей, совершавшиеся матерью на протяжении многих лет].

Для чего люди решаются на подобные преступления? Ответ прост, хотя и совсем не очевиден — потребность оказаться в центре внимания и вызвать сострадание. Фактически речь идёт о попытке манипулирования окружающими, но попытке крайне жестокой и бескомпромиссной. Человек хочет, чтобы его жалели, защищали, опекали, относились как к жертве трагических обстоятельств.

Могут ли посягательства на Уилльяма Коминза являться мистификацией, призванной выставить его в роли жертвы и убедить в том окружающих [прежде всего родственников и соседей]? Полиция явно рассматривала такую версию как весьма вероятную и определённые основания для этого безусловно существовали…

Думается, что Кэтлин, рано или поздно узнает имя убийц брата. К сожалению, родителям такая возможность уже не представится: Кэрол Коминз умерла в 2010 году, а Роберт — в 2012 году.

История убийства Уилльяма Коминза действительно странна и не до конца понятна. Оценку картины случившегося в значительной степени искажает то обстоятельство, что практически все следственные материалы скрыты правоохранительными органами. Некоторые документы предъявлялись родственникам по их требованию (например, акт судебно-медицинского исследования трупа, анонимные записки и тому подобное), но их копирование было запрещено, так что о содержании этих документов известно лишь в самых общих пересказах.

Есть вопросы по пресловутым «допросам с использованием полиграфа», во время которых якобы была зафиксирована «не полная искренность» Уилльяма Коминза. В США правоохранительное сообщество относится с большим доверием к такого рода процедурам, однако преувеличивать их ценность вряд ли следует. Такие допросы, скорее, являются не способом установления истины, а методом неявного запугивания свидетеля. Читатели, интересующиеся историей уголовного сыска, без труда припомнят широко известные ныне случаи вопиющей ошибочности их результатов («детекторы лжи» обманывали такие убийцы, как Гэри Риджуэй, Кеннет Бьянки, Дональд Гаскинс, а люди непричастные к преступлениям часто попадали под подозрения после провала тестов). При проведении такого рода допросов имеет большое значение квалификация оператора полиграфа, известны случаи, когда разные операторы по-разному оценивали записи одной и той же параметрической ленты. Можно ли быть уверенным в том, что в округе Франклин в 1980 году оператор полиграфа действительно имел высокую степень профессионализма?

Представляется довольно очевидным, что убийца Уилльяма Коминза — если только таковым не стал некто из близкого окружения юноши — был связан со школой «Вестлэнд». Ведь именно после начала учебного года у Уилльяма и начались проблемы. Кроме того, анонимные записки с угрозами также подбрасывались на территории школы — вряд ли туда проникал посторонний взрослый человек. Но чью ненависть вызвал совершенно безобидный парнишка, а главное — почему? остаётся непонятным. Сам Уилльям настаивал на том, что не знал ответа на этот вопрос, не знали и его соученики. Все они допрашивались неоднократно, да и сколько лет минуло с той поры… если бы кому-то что-то было бы известно, то этот человек уже наверняка нашёл бы возможность сообщить эту информацию.

При этом антагонист Уилльяма действовал чужими руками и явно не в одиночку. Скорее всего, Уилльям потому и не сопротивлялся нападавшим, что сознавал свою беспомощность, то есть заведомое физическое превосходство противника. Он не занимался силовыми видами спорта, не носил с собою нож или иное холодное оружие и явно понимал недостаточность своих физических кондиций для противостояния нападавшим. И скорее всего, он не верил, что его хотят действительно убить, надеялся, что его тайного противника остановит здравый смысл и гуманность. Не остановили…

Очень хочется, чтобы эта история получила своё логическое завершение, то, которое должно быть у всех подобных деяний согласно понятиям о совести, морали, Божеским и человеческим законам. Может быть, нам ещё только предстоит узнать нерасказанную правду о случившемся в Нью-Роме 7 января 1980 года, и тогда вынесенный в заголовок вопрос перестанет быть вопросом…

Работа криминалистов в помещениях «Браунз чикен» продолжалась почти сутки. Тела погибших вывозили уже утром, так что местные телеканалы успеть заснять происходившее от начала до конца.

Изучение обстановки на месте преступления показало довольно необычный характер действий нападавшего (или нападавших). Было использовано всего два вида оружия — нож и пистолет 38-го калибра — и эта ограниченность ясно указывала на малочисленность преступников. Из пистолета была выпущена 21 пуля (из которых две — в потолок), однако ни одной гильзы на месте преступления найти не удалось. Последовавшая баллистическая экспертиза доказала, что пистолет использовался всего один, а это означало, что его перезаряжали три или даже четыре раза. Ножом была убита Линн Эленфельдт — ей перерезали горло, никаких других повреждений на теле найдено не было. Также удар ножом получил официант Майкл Кастро, но в него, помимо этого, выстрелили шесть раз из пистолета.

В морозильнике находились тела повара Томаса Менеса (вверху слева), официанта Майкла Кастро (верхний ряд в центре), официанта Рико Солиса (вверху справа), стажировавшегося менеджера Маркуса Нелсона (внизу слева) и повара Лупо Мультонадо (внизу справа).

Одного из умиравших в морозильной камере вытошнило. Эту деталь следствие скрыло от средств массовой информации, и впоследствии данное обстоятельство помогло изобличить преступников.

На полке в холодильной камере, позади коробок с салатом, были найдены банковская карта Тома Менеса и золотые часы Ричарда Эленфельдта. Видимо, в момент начала нападения мужчины раскладывали продукты по полкам и, услыхав шум, спрятали самые ценные вещи.

При осмотре места преступления всплыла и другая интересная деталь — преступник (-ики) вставил клин под дверь чёрного хода, тем самым заблокировав её при попытке выйти изнутри. Однако именно через эту дверь и вошли полицейские вместе с Кастро-старшим. Другими словами, замок двери оказался открыт, а это означало, что кто-то из работников ресторана в момент нападения попытался выскочить через дверь чёрного хода, но… не смог открыть её из-за блокировки.

Тела погибших работников ресторана вывозили под непрерывную запись тележурналистов. Массовое убийство в Палатине в течение суток сделалось национальной сенсацией.

Не менее интересными оказались и другие открытия, сделанные на месте преступления: во-первых, выяснилось, что здание стояло обесточенным в силу того, что кто-то повернул главный выключатель в силовом щитке (очевидно, это сделал преступник перед уходом), а во-вторых, часть выручки ресторана осталась нетронута, хотя сейф был открыт. Последнее представлялось особенно странным — в сейфе осталось более 200 $ в мелкой монете и банкнотах по 1 $ и 5 $, подготовленных на следующий день для размена в кассе. По этим деньгам преступника (-иков) было бы невозможно отследить, и наркоман (-ы) ни за что не пренебрёг бы подобной выручкой.

Всё это в совокупности дало пищу для предположения, что убийца (-ы) хорошо знал конструктивные особенности здания и, несмотря на то, что исчезла бОльшая часть дневной выручки ресторана (1800 $), ограбление не являлось мотивом нападения.

Дверь чёрного хода оказалась заблокирована клинышком. Преступник (-ики) перед началом нападения явно озаботились тем, чтобы исключить возможность бегства персонала. А из открытого сейфа убийца (-ы) взял около 1800 $ наличными, но пренебрёг более чем 200 $ в мелких банкнотах и монетах, подготовленных для размена при открытии ресторана на следующий день. Сейф, кстати, оказался не взломан, а открыт штатно.

На начальном этапе важной для следствия информацией оказалось сообщение некоей женщины, заявившей, что она попробовала войти в ресторан примерно в 21:15, но какой-то молодой человек через дверь заявил ей, что заведение уже закрыто и он не может её впустить. Следствие посчитало, что со свидетельницей говорил преступник, и самым тщательным образом составило его словесный портрет. Имелись надежды на то, что данное обстоятельство очень поможет расследованию при появлении подозреваемых.

Изучение фискальной ленты кассового аппарата позволило установить, что в 21:08 (то есть через 8 минут после закрытия ресторана) была оплачена последняя покупка — порционная курица. И — вот удача! — в мусорном пакете в зале оказалась найдена недоеденная курица-гриль. Логично было предположить, что именно преступник (-ики) купил курицу после закрытия, начал её есть, а потом перешёл (или перешли) к активной фазе нападения.

Криминалисты изъяли недоеденную курицу в качестве улики и поместили её в морозильник, в расчёте использовать её для извлечения ДНК убийцы. Кроме того, за стойкой в зале ресторана удалось найти чёткий отпечаток обуви (кроссовок), не соответствовавший обуви убитых работников заведения. Вывод напрашивался сам собой — преступник перепрыгнул через стойку бара и при этом случайно наступил на буклет, упавший на пол…

Недоеденная курица (фотография слева) представлялась ценной уликой, поскольку на ней могла остаться слюна преступника. Другой важной уликой стал отпечаток обуви убийцы (фотография справа). Как показало изучение оттиска подошвы, на правой ноге преступника был обут кроссовок «Nike» размером 9,5 по американской шкале)

Важной подсказкой для следствия оказались настенные электрические часы, повешенные напротив входной двери в заведение. Они остановились в 21:48 — именно тогда здание было обесточено. Это означало, что криминальная драма уложилась в интервал между 21:08 (время пробития последнего чека) и 21:48 (момент отключения электропитания всего здания).

Данные выводы послужили отправной точкой расследования, проводившегося с привлечением оперативных сил и возможностей местной полиции, полиции штата и чикагского управления ФБР. Прежде всего были допрошены все лица, когда-либо имевшие отношение к ресторану. Предполагалось, что такой допрос позволит найти человека, имевшего личностный мотив для сведения счётов с владельцами ресторана либо кем-то из его штата. Такой человек был быстро найден — уволенный за два дня до массового убийства официант. Удалось выяснить, что он ухаживал за сестрой Майкла Кастро — эта деталь позволяла объяснить особую жестокость расправы над последним. Наконец, один из друзей подозреваемого сообщил, что во время разговора с ним по телефону в вечер совершения преступления слышал выстрелы из пистолета.

В общем, всё складывалось для 19-летнего подозреваемого плохо. Положение его ещё более осложнилось после того, как его опознала упоминавшаяся выше свидетельница, которой не открыли дверь в ресторан в 21:15.

Эйфория членов оперативной группы, впрочем, длилась недолго. Буквально через день свидетельница опровергла собственное «опознание». Увидев газету с фотографиями погибших, она заявила, что разговаривала через дверь с Рико Солисом. Разъяснилась и история с пистолетом — подозреваемый действительно стрелял из револьвера во время телефонного разговора, но баллистическая экспертиза пуль показала, что это оружие не имеет отношения к массовому убийству. Без особых затруднений отыскался и его владелец — им оказался молодой человек, распивавший пиво с подозреваемым. Более того, отыскался ещё один молодой человек, который полностью подтвердил историю с распитием пива и стрельбой в доме подозреваемого. В общем, версия сошла на «нет»…

Через три месяца — в марте 1993 года — появилась новая версия. Два незначительных по рангу чикагских гангстера убили, расчленили и выбросили возле полотна железной дороги труп мелкого уголовника. На убийц быстро вышли (явно не без помощи осведомителей), но после их ареста жена одного из гангстеров заявила, будто он принимал участие в массовом убийстве в Палатине. Довольно долго — чуть ли не шесть месяцев! — следственная группа разбиралась с этим направлением расследования, но в конце концов его пришлось отмести как совершенно невозможное. Гангстеров посадили за убийство с расчленением трупа, но обвинений в убийстве семи работников ресторана им никто так и не предъявил.

Чикагские газеты ревностно следили за ходом расследования, но даже у местных репортёров спустя год после трагедии стал пропадать к ней интерес… Дело даже не в цинизме журналистов, просто за это время появились новые сенсации.

Время шло. Проходил месяц за месяцем, а никаких подвижек в расследовании не наблюдалось. Все мыслимые мотивы были изучены, версии — проверены и… ничего! Было допрошено более пяти тысяч человек, которые предположительно могли бы оказаться свидетелями значимых событий или знать нечто, что помогло бы продвижению расследования. Эта работа не дала ни малейшего результата. Через 15 месяцев после совершения преступления межведомственная группа была расформирована ввиду неспособности решить поставленные перед ней задачи.

Но 25 марта 2002 года- более чем через 9 лет после странного немотивированного массового убийства в Палатине — в местное полицейское управление позвонила некая Энн Локетт (Anne Lockett) и заявила, что готова назвать имена убийц. Это был фурор, тем более, что Энн являлась местной жительницей, и казалось невероятным, что она все эти годы могла хранить тайну.

Энн Локетт — такая на вид простая и бесхитростная жительница Палатина долгие годы носила под сердцем тайну убийства работников ресторана «Браунз чикен» и спустя более девяти лет после совершения преступления решилась вдруг назвать имена злодеев.

Локетт рассказа, что в январе 1993 года ей было 18 лет и тогда она поддерживала интимные отношения с неким Джимом ДиГорски, которого она хорошо знала ещё по школе. Джим был старше её — ему уже исполнилось 20 лет — и глупой дурочке из Палатина очень нравилось внимание такого «крутого перца». Джим ДиГорски был полным идиотом по жизни, то есть не в медицинском значении этого понятия, а в бытовом — он учился в специальном классе для подростков с элементами антисоциального поведения, то есть убивал домашних животных, поджигал мусорные баки и занимался онанизмом перед маленькими девочками. Такого дебила не жаль было бы пристрелить в раннем детстве, но этого не случилось, и потому эта сволочь выросла в здоровенного жирного подонка, который так нравился тогда Энн Локетт.

Энн Локетт и Джим ДиГорски в начале 1993 года: романтические отношения в самом расцвете.

ДиГорски дружил с похожим на него Хуаном Лу́на, таким же подонком и балбесом, только родившимся в Мексике и приехавшим в США с родителями. Дружки пьянствовали, занимались мелкими хищениями, проводили много времени вместе. В январе 1993 года, спустя примерно неделю после бойни в Палатине, ДиГорски неожиданно рассказал Энн Локетт, что преступление совершено им в компании с Хуаном Лу́ной. Девушка сначала не поверила дружку, но после того, как Джим и Хуан, перебивая друг друга, рассказали ей детали массового убийства, изменила своё мнение. На протяжении ряда лет она боялась расправы дружков, которые могли опомниться и убить Энн в силу её осведомлённости, но постепенно страх прошёл.

К этому времени жизненные пути Джима и Хуана разошлись. Первый уехал в Индиану и устроился на работу в химчистку, второй — подался в Чикаго и занялся там установкой бытовой техники. Хуан Лу́на женился, его сыну на момент описываемых событий исполнилось шесть лет. Несколько раз в год дружки встречались, вспоминали юношеские проделки, напивались… впрочем, ничего особенно криминального за ними не числилось. По крайней мере официально.

Джим ДиГорски и Хуан Лу́на хотя и жили далеко друг от друга, встречались несколько раз в год и весело проводили время, вспоминая проделки молодости.

Полиция Палатина не восприняла заявление Энн Локетт всерьёз. Никакого особого компромата на Джима и Хуана не имелось. Проверка показала, что Хуан Лу́на работал в ресторане «Браунз чикен» в 1992 году, но за пять месяцев до преступления уволился оттуда, так как нашёл более высокооплачиваемую работу. Он был допрошен в январе 1993 года в числе прочих лиц, имевших отношение в ресторану, прошёл тогда проверку и никаких подозрений в свой адрес не вызвал. У него были хорошие отношения с владельцами ресторана, и он не имел ни малейшего мотива устраивать в этом заведении кровавую баню.

Энн Локетт несколько раз допрашивалась, но без особого результата и доверия со стороны полицейских. Всё изменилось после того, как она упомянула об интересной детали — по её словам, Джим и Хуан рассказали, что в момент расстрела людей в морозильной камере одного из официантов вытошнило. Эта деталь очень забавляла убийц… Между тем, о данном обстоятельстве никто, кроме нескольких сотрудников правоохранительных органов (и самих убийц, разумеется) не знал.

Данное обстоятельство заставило по-новому оценить заявление Энн Локетт. Джим ДиГорски и Хуан Лу́на были взяты под негласное наблюдение. Одновременно был поставлен вопрос о проведении экспертизы ДНК микроследов слюны человека, который не доел курицу, найденную в мусорном пакете на месте преступления. Остатки жареной курицы хранились на складе вещественных улик, и идентификация ДНК человека, кусавшего её, представлялась вполне возможной.

Пролежавшая более девяти лет в морозильнике курица содержала микроследы слюны человека, несколько раз её надкусившего.

Экспертиза по выделению «ДНК-профиля» была заказана, но полученный результат надлежало сравнить с ДНК подозреваемых. С этим возникали некоторые процессуальные затруднения, связанные с официальным выдвижением обвинения в адрес ДиГорски и Лу́ны, на что прокуратура штата Иллинойс не могла решиться. В конце концов полицейские решили поступить предельно просто, рассчитывая, видимо, «на авось». Они напрямую обратились к подозреваемым с предложением сдать биологические образцы на анализ. Удивлению полицейских не было границ, когда Джим и Хуан согласились.

После выделения из слюны и волос подозреваемых «ДНК-профиля» и сличения его с ДНК, обнаруженным на остатках курицы, стало ясно, что курицу, найденную на месте преступления, ел Хуан Лу́на. Друзья были арестованы 17 мая 2002 года. После ознакомления с результатами экспертизы ДНК оба признали вину и стали давать показания.

Выяснилось, что никакого особого мотива нападать на ресторан они не имели. Хуан Лу́на просто-напросто предложил своему дружку Джиму совершить преступление, которое никто никогда не раскроет. Для обоих преступников массовое убийство в Палатине явилось своего рода развлечением. Задачи ограбить ресторан они перед собой не ставили, и найденные в сейфе 1800 $ явились для них всего лишь приятным «бонусом» к убийству. Они обдумали план, который в целом сумели выдержать. Из оружия нападавшие имели один револьвер и нож. То, что официант Майкл Кастро получил наибольшие ранения, убийцы объяснили всего лишь стечением обстоятельств: молодой человек не выполнил приказ и бросился бежать, за что в него выстрелили шесть раз и добили ударом ножа. Линн Эленфельдт была убита Джимом ДиГорски возле сейфа, который она открыла по приказу последнего. ДиГорски перерезал ей горло, после чего преступники перенесли труп в холодильник… После этого убийцы решили вымыть пол — так на швабре появились потёки крови, оставленные их руками.

Джим ДиГорски и Хуан Лу́на после ареста 17 мая 2002 года.

Полиция проследила путь пистолета, которым по очереди пользовались убийцы во время совершения преступления. Удалось отыскать его продавца, передавшего оружие Хуану Лу́не. После совершения преступления ДиГорски разобрал револьвер и разбросал его части в глубоководном водохранилище.

Преступники были признаны виновными в убийстве семи человек, ограблении, незаконном владении оружием и осуждены на пожизненные заключения без права подачи прошения об условно-досрочном освобождении. В настоящее время они живы и находятся за решёткой.

А массовое убийство в Палатине вошло в историю мирового уголовного сыска как яркий пример преступления с неочевидным мотивом. Бессмысленного, глупого и случайного…