— Это не просто подмена невесты. Это прямое, непростительное оскорбление! Где Аннабель? Где моя истинная? И кто эта серая мышь, осмелившаяся надеть её свадебное платье?!

Еще секунду назад передо мной стоял безупречный аристократ, герцог, дракон Адиан Дартуар, чье имя шептали с трепетом по всей Империи.

Но теперь, когда маска светской любезности спала, я увидела его истинную суть.

В его взгляде вспыхнуло нечто темное, словно под кожей, натянутой на сильные мышцы, зашевелилось что-то огромное, древнее и жестокое.

Он смотрел на меня не как на женщину, даже не как на обманщицу, а как на грязь, случайно попавшую на его дорогой сапог.

В его руке, сжатой до побеления костяшек, была длинная свадебная фата — тяжелое, искусно вышитое жемчугом кружево, которое скрывало подмену от гостей.

Пару мгновений назад, когда жрец произнес последнюю фразу: «А теперь жених поцелует невесту», глядя на красавца-герцога, я почувствовала волнение. Пламя свечей возле алтаря сначала задергалось, а потом вытянулось, словно в испуге.

Сквозь полупрозрачное кружево я видела линию его губ, и дыхание предательски сбилось. На долю секунды мне захотелось, чтобы он поцеловал не невесту, указанную в контракте, а меня. Мне вдруг стало страшно от того, насколько сильно я хочу этого поцелуя.

Герцог Адиан был пугающе красив той опасной, хищной красотой, которая заставляет замирать сердце не от восторга, а от инстинктивного страха жертвы перед зверем.

Резкие скулы, жесткая линия рта, темные волосы, небрежно откинутые со лба, — в каждом его движении читалась властная сила человека, привыкшего брать то, что хочет. И уничтожать тех, кто смеет ему перечить.

Кружево медленно скользнуло вверх, подхваченное его рукой, открывая сначала мой подбородок, затем губы, которые я кусала до боли, чтобы не заплакать, и, наконец, все лицо.

Каждый удар сердца болезненно отдавался под корсетом, когда он поднял фату.

Я видела, как шок в его глазах сменяется холодным расчетом, а затем — открытым презрением.

Большим пальцем он медленно провернул тяжелый перстень с черным камнем на пальце.

Один раз.

Еще раз.

Так медленно, что от этого движения по спине пробежал холод.

Только что он понял, что его обманули. Что моей красавицы-сестры здесь нет. Что есть только я. Замена, которая всегда оттеняла сестру на балах и приемах.

Меня всегда одевали проще, красили незаметнее, чтобы на моём фоне Аннабель сияла, как драгоценный камень. Она была инвестицией в будущее семьи. Билетом в лучшую жизнь. А сегодня с утра она пропала. Прямо перед свадьбой.

— Я жду ответ! — в голосе герцога была резкость.

Его слова прозвучали так, словно к моему горлу приставили лезвие ножа.

Пульс отдавался глухими, болезненными ударами в висках. Колени предательски дрожали, угрожая подкоситься прямо здесь, на мраморном полу алтаря.

Я молчала.

Что я скажу? Я не могу сказать правду.

В огромном зале воцарилась мертвая, звенящая тишина. Казалось, даже воздух застыл, боясь шелохнуться. Такой наглости, такого плевка в лицо герцога он не простит. И все это знали.

Музыканты опустили инструменты, гости замерли с бокалами в руках, а сотни глаз, полных недоумения и злорадного любопытства, уставились на нас.

Герцог Адиан смотрел только на меня. Его темные, почти черные глаза были лишены всякого человеческого тепла. В них плескалась лишь ледяная ярость и глубокое, первобытное отвращение.

Мне хотелось исчезнуть.

Провалиться сквозь каменные плиты.

Раствориться в тенях колонн.

Перестать существовать.

Я чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу бледной и холодной, а легкие отказываются вдыхать спертый, насыщенный запахом цветов и страха воздух.

— Вы хотя бы удосужились взглянуть на себя в зеркало, прежде чем решили занять место своей сестры? — произнес он тихо, но каждое слово звучало насмешливо и жестоко. — Видимо, нет.

С резким, пренебрежительным движением он швырнул фату мне в лицо.

Это было хуже, чем пощечина.

Я стояла неподвижно, не смея даже поднять руку, чтобы убрать кружево с глаз.

Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок, но я заставила себя стерпеть это оскорбление.

У меня не было выбора.

Не было права на слабость.

Если я выдержу этот позор, если соглашусь стать тенью своей сестры, родители наконец-то сжалятся надо мной.

Они отдадут мне часть бабушкиного наследства, оплатят обучение в Магической Академии. Ради этой призрачной свободы я была готова проглотить любое оскорбление.

— Где моя Аннабель? — повторил он.

На этот раз его голос звучал тихо, почти ласково, но от этой тихой интонации по спине пробежал ледяной ужас. Крик был бы легче. Крик можно было бы пережить. А этот спокойный, смертельно тихий вопрос обещал расплату, страшнее которой не могло быть ничего.

— Ваша светлость… Давайте не здесь, я вас умоляю… Здесь слишком много ушей… Я бы не хотел… — голос моего отца превратился в елейный. Он сделал шаг вперед, пытаясь заслонить меня своим тщедушным телом, но герцог даже не повернул головы в его сторону.

— Я задал вопрос не вам, лорд Примваль, — отрезал Адиан, не отрывая от меня своего гипнотизирующего взгляда. Мне казалось, что он видит меня насквозь, считывает каждую ложь, каждый страх, каждую причину, толкнувшую меня на этот безумный шаг.

Моя мать, дрожа всем телом, выступила из толпы гостей, нервным движением поправляя жемчужины в своих волосах.

— Это кто? — Герцог кивнул подбородком в мою сторону, и этот жест был полон такого холода, что мне стало физически больно.

— Это её младшая сестра, Анна, — быстро ответил отец, стараясь говорить уверенно, но предательская дрожь в голосе выдавала его страх.

Герцог медленно перевел взгляд обратно на меня. Хуже всего было то, что он продолжал смотреть. Словно не мог отвести взгляд.

— Вы согласились на это? — спросил он.

Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы соврать, чтобы придумать хоть какое-то оправдание, но язык прилип к нёбу.

Правда была слишком жалкой, слишком унизительной, чтобы озвучивать её вслух.

Вместо ответа я лишь опустила глаза.

Да, я согласилась.

Потому что у меня не было выбора.

— Понятно, — тихо произнес герцог.

В этом одном слове прозвучал окончательный приговор.

Он резко отвернулся, словно ему стало физически тошно смотреть на меня. Его черный плащ взметнулся, очертив в воздухе мрачную дугу.

— Я никогда не прощу вам этого обмана, — бросил он через плечо, и его голос прозвучал глухо, как удар камня о камень.

Глупо, нелепо, но эти слова ранили глубже, чем все годы насмешек сестры и равнодушия родителей.

Будто мне действительно было важно его мнение.

Будто этот чужой, опасный мужчина имел надо мной какую-то власть.

— Прошу вас, ваша милость. Давайте поговорим не здесь, — прошептал отец, поглядывая на гостей, навостривших уши.

Они искали повод для сплетен. И сейчас ловили каждое слово.

Адиан сделал широкий шаг к выходу.

Его шаги гулким эхом отдавались по мрамору, отмеряя секунды моего позора.

Отец почти потащил нас в боковой коридор вслед за герцогом.

Дверь в кабинет захлопнулась, отрезая зал, и тяжёлый бархат штор поглотил последние отзвуки гула гостей. В зале заиграла музыка, словно пытаясь отвлечь гостей от скандала.

— Ваша милость! — Отец бросился к герцогу, протягивая руки в жалкой мольбе. — Прошу вас, не устраивайте публичного скандала! Мы всё решим!

Герцог остановился у плотно задернутого бархатными шторами окна. Он даже не обернулся. Его фигура, высокая и непроницаемая, казалась частью самой тьмы, сгущающейся в углах роскошного кабинета.

— Мы решили... Мы не могли отменять свадьбу. Это разрушило бы нашу и вашу репутацию окончательно. Столько гостей… Многие прибыли издалека… Много высокопоставленных персон…

— Где моя настоящая невеста? — В голосе герцога застыл лёд.

И я поняла: переговоры окончены.

Началась расплата.

Свечи в высоких подсвечниках горели ровно, но их свет казался мертвым, неспособным разогнать тени, сгустившиеся в углах за спиной герцога.

Отец побледнел так, что его кожа приобрела оттенок старого пергамента. Он сделал шаг вперед, и я увидела, как дрожат его руки, скрытые в складках камзола.

— Аннабель похитили сегодня утром, — произнес он едва слышно, словно каждое слово давило ему на грудь. — За несколько часов до свадьбы.

Он произнес это, глядя на широкие плечи герцога, который все еще стоял у окна, словно статуя мстительного бога.

Мать издала короткий, судорожный вздох, больше похожий на всхлип раненого зверя. Она прижала к груди кружевной платок, и я вспомнила утро. Оно всплыло в памяти яркими, болезненными вспышками.

Пять часов до церемонии.

Я помню, как служанка, бледная как полотно, бежала по коридору. Дверь в гостинную распахнулась, ударившись о стену, и этот звук эхом отозвался в моем животе.

— Что значит пропала? — задохнулся новостью отец.

Мы стояли на пороге комнаты Аннабель. Пустая кровать. Распахнутое окно, занавески которого бил ветер. И тишина. Страшная, звенящая тишина там, где должна была быть моя сестра.

А потом гостиная.

Маменька дрожащими руками пыталась открыть флакон с успокоительными каплями, но он выскользнул из ее бледных пальцев и ударился о паркет. Стекло брызнуло осколками, растекаясь темной жидкостью на паркете.

Отец мерил шагами комнату, заложив руки за спину так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Думай! — хрипел он, обращаясь к самому себе или к портрету предка на стене. — Думай! Свадьба через пять часов!

Каждый раз, когда открывалась дверь, их лица искажались надеждой, тут же сменяющейся ужасом.

— Нашли?

— Нет, мой господин! Ищем!

Воспоминание оборвалось, столкнувшись с холодной реальностью кабинета. Герцог Адиан не шелохнулся. Он стоял у окна, спиной к нам, и лишь легкое движение плеча под черным сукном плаща выдавало, что он слушает.

Большой палец герцога медленно скользнул по темному перстню.

Один оборот.

Второй.

В тишине кабинета этот жест почему-то казался страшнее крика.

Я почувствовала, как перед глазами встает этот сумасшедший полдень, сладкий запах ландыша от растекшейся на полу лужи маминых капель, горящий камин нашей гостинной и шелест бумаг.

— Согласно закону Империи, — голос отца был тонким, визгливым, он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, — если с выбранной невестой что-то случается, семья имеет право предоставить замену из числа незамужних сестер или родственниц подходящего брачного возраста, чтобы сохранить честь семьи.

Он посмотрел на меня. В его взгляде не было любви. Был расчет. Холодный, циничный расчет банкрота, пытающегося спасти последнюю монету.

— Ты с ума сошел! — маменька задохнулась, и ее голос сорвался на истерический шепот. — Ты посмотри на нее! Она… она ни в какое сравнение не идет с Аннабель! Ты понимаешь, что с нами сделает герцог, когда увидит подмену? Когда поймет, что наша семья его обманула?

— А что?! — отец вдруг крикнул, размахивая белым платком, как флагом капитуляции. — Отменить свадьбу? Ты хочешь отменить свадьбу, Лория? Ты в своем уме?! Люди едут издалека! Прибудут придворные! Ты понимаешь, какой это позор? Какой удар по репутации?

Он ткнул дрожащим пальцем в сторону матери, и я увидела, как та съежилась.

— Для нашей семьи репутация — это последнее, что осталось! — прошипел он.

Дверь гостинной скрипнула. Мы все вздрогнули.

— Нашли? — спросили родители хором, и в их голосах звучала такая нервная дрожь, что мне стало физически тошно.

В проеме показалась горничная, опустив глаза в пол.

— Нет, господин. Мы отправили экипаж к вашим дальним родственникам в северном поместье, как вы и приказали… Он еще не вернулся.

— Хорошо… хорошо… — выдохнул отец, словно пытаясь себя успокоить.

Горничная исчезла. Дверь захлопнулась, отрезая нас от мира. Мать просто сжала платок в кулак, так что ткань натянулась, и простонала, закрыв лицо руками.

Отец подошел ближе к матери, тяжело дыша.

— Лория, мы на грани банкротства! — сказал отец уже тише, словно боясь, что стены имеют уши. — Ты это знаешь! Кредиторы не трогают нас только потому, что одна из наших дочерей делает блестящую партию с домом Дартуар. А если мы не подсуетимся… Герцог быстро найдет себе другую невесту.

Он понизил голос до шепота, но в тишине кабинета каждое слово звучало как удар хлыста.

— Сейчас нам плевать, кто из девочек по закону станет женой герцога. Ты понимаешь? Главное — подпись. Главное — печать. Главное — невеста.

Мать медленно опустила руки. Ее глаза, красные от слез, встретились с моими. В них не было раскаяния. Только покорность судьбе и жестокая необходимость. Она кивнула, тяжело дыша.

— Хорошо, — произнесла она глухо. — Готовим Анну к свадьбе. Постараемся сделать из нее… что-то привлекательное.

Холод пополз по моим венам, сковывая движения.

— Я не хочу замуж, — сказала я. Мой голос звучал чужим, тихим, но твердым. — Мы договаривались. Я поступлю в Магическую Академию.

Отец резко повернулся ко мне.

— Что значит «не хочешь»?

— Я отказываюсь участвовать в этом спектакле! — Я подняла подбородок, чувствуя, как внутри закипает древняя, магическая искра, которую я так тщательно прятала. — Я всё скажу герцогу сразу. Честно.

— Не вздумай! — прошипел отец, и в его глазах мелькнула настоящая злоба.

И тогда мать сделала то, чего не делала никогда за пять лет, что я прожила в этом теле, в этой семье.

Она подошла ко мне, взяла мою руку своими холодными, влажными ладонями и начала гладить. Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

Даже слезы навернулись на глаза от этой нежности. Губы задрожали. А я чуть не расплакалась.

Так всегда бывает, когда кто-то проявляет ко мне нежность. Может, потому что в жизни ее было слишком мало?

В том мире я была сиротой. Я выросла в приюте, куда меня пристроили, лишив законных родителей родительских прав. За то, что нашли меня голодную под столом, играющей с пустыми бутылками, когда мать и отец, в стельку пьяные до омерзения, храпели на диване. Соседи вызвали органы опеки.

— Дорогая Анна, — голос мамы стал мягким. — Послушай меня внимательно. Ты просто временно заменишь сестру. Герцогу мы всё объясним сами. После свадьбы. А потом, когда Аннабель найдется… а её обязательно найдут, мы ведь платим лучшим тайным сыщикам… мы отпустим тебя. Ты возьмешь бабушкино наследство и поступишь в Академию. Договорились?

Сердце забилось чаще.

Временно.

Слово повисло в воздухе, сладкое и ядовитое. Заменить. Как актрису на сцене. Сыграть роль и уйти за кулисы.

— А если будет скандал? — прошептала я, стараясь сдержать слезы.

— Он будет, — честно ответил отец, подходя ближе. — Обязательно. Но ты уже будешь к тому моменту официальной супругой герцога. Статус защитит тебя. Потом вы тихонько аннулируете брак, объявив его недействительным, и он женится на Аннабель. Все останутся при своем.

Мама легонько сжала мою руку, продолжая ее поглаживать.

— Знаешь, была такая традиция, — добавил отец, и в его голосе появились нотки безумного энтузиазма утопающего человека, цепляющегося за соломинку. — Брак по доверенности! Раньше многие так делали, если жениха и невесту разделяет большое расстояние. Ты просто постоишь у алтаря вместо сестры. Формальность. Почти одно и то же. Это — единственное условие, на которых ты получишь деньги на обучение. Иначе — долговая яма для всех нас. Выбирай, Анна.

Я вынырнула из воспоминаний, возвращаясь в душный кабинет. Герцог Адиан медленно повернулся.

Его лицо было непроницаемой маской, но глаза… В этих черных омутах читалось нечто большее, чем просто гнев. Его взгляд стал тяжелее.

Отец откашлялся, пытаясь вернуть достоинство, и продолжил, обращаясь уже напрямую к дракону:

— Как я вам уже говорил, ее похитили сегодня утром. Мы уже ищем Аннабель. Тайно. Мы стараемся не привлекать внимания, чтобы не давать пищу сплетням и не пугать похитителей. Поэтому не обращались к городской страже. И если вы нам поможете, ваша светлость… У вас больше влияния. Ваши ресурсы…

— Вы понимаете, ваша милость, — тут же подала голос мама, перебив отца. — Что если вы устроите скандал, это повредит Аннабель! Это растопчет ее репутацию! Она этого не переживет. Поэтому я прошу вас, как мать…

Как только мать произнесла имя сестры, тяжелый и хмурый взгляд герцога изменился. Он стал мягче. В нем просквозило что-то нежное.

И я поняла, что у меня нет шансов.

Родители замолчали, ожидая милости.

Герцог сделал шаг вперед. Тень от него накрыла отца, словно черное крыло. Он коснулся перстня, но так и не повернул его.

— Вы предлагаете мне, — голос Адиана прозвучал тихо, бархатисто и смертельно опасно, — согласиться на брак с подделкой?

Отец открыл рот, но из него не вылетело ни звука. Он побледнел еще сильнее. Его попытка сыграть на чувствах, апеллировать к закону и чести разбилась о холодную, непробиваемую стену презрения герцога.

Адиан сделал еще один шаг. Медленный. Тяжелый. Паркет тихо скрипнул под его сапогом, и этот звук отозвался у меня в животе ледяной дрожью.

— Подделка, — повторил он, пробуя слово на вкус, словно яд. — Вы привели к алтарю не ту девушку. Вы солгали мне. И теперь вы просите меня… что? Помочь вам скрыть это преступление?

Он наконец-то посмотрел на отца. В этом взгляде не было гнева. Было нечто худшее. Скука. Скука хищника, которому принесли дохлую мышь вместо живого зайца.

— Ваша светлость, — голос матери сорвался на визг, она шагнула вперед, забыв о приличиях. — Вы сможете развестись! Если брак будет не консумирован, то вас быстро разведут… Как только Аннабель найдется, вы разведетесь с Анной и женитесь на Аннабель… К тому же у вас всегда будет повод. Дескать, невеста не настолько красива, что не смогла вызвать мужского желания…

— Мадам. Умолкните, — тихо произнес герцог. — Я вас услышал.

Мать осеклась, побледнев еще сильнее.

Адиан перевел взгляд на меня. На этот раз он смотрел долго, изучающе. Его глаза, темные, как бездна, скользнули по моему лицу, задержались на губах, которые я снова кусала до крови, затем спустились ниже, к дрожащим рукам, сжимающим подол платья.

Я чувствовала себя прозрачной. Казалось, он видел все. Мой страх. Мою ложь. И ту боль, которую я прятала так тщательно, что она жгла меня изнутри.

— Ты, — произнес он, обращаясь ко мне напрямую. Впервые.

Мое сердце пропустило удар.

— Да, ваша светлость, — выдохнула я. Голос звучал хрипло, но твердо. Я не могла позволить себе сломаться сейчас. Не здесь. Не перед ним.

— Почему ты молчала там, в зале? — спросил он. Он положил руку на перстень и повернул его вокруг пальца. — Почему не крикнула, что тебя заставили? Почему не убежала?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Отец дернулся, собираясь вмешаться, но герцог даже не шелохнулся, лишь чуть приподнял бровь, и отец замер, словно парализованный.

Я подняла голову. Смотреть ему в глаза было больно, будто смотреть на солнце, но я заставила себя.

— Потому что у меня не было выбора, — ответила я. — И потому что я хотела помочь семье.

Ложь. Горькая, липкая ложь. Но правда была слишком опасной. Если я скажу, что меня шантажировали лишением наследства и Академии, он увидит во мне жертву. А жертвы слабы. Жертв ломают. Я не собиралась становиться жертвой.

Герцог усмехнулся. Уголок его губ дрогнул, но в глазах лед даже не треснул.

— Хотела? — переспросил он с легкой издевкой. — Интересное заявление. Учитывая, что твоя сестра — красавица, а ты… — он не закончил фразу, но смысл был ясен. …ты серая тень.

— Аннабель нет, — сказала я, и в моем голосе прозвучала сталь, которой я сама от себя не ожидала. — Есть только я. И контракт, который ваша семья подписала с моим отцом. В нем не указано полное имя невесты. Только первая буква имени, род Примваль и дочь брачного возраста.

Отец ахнул. Мать закрыла рот рукой.

Адиан медленно приблизился ко мне. Так близко, что я почувствовала запах его кожи — морозной свежести, дорогого сандала и чего-то металлического, напоминающего кровь после битвы. От него исходило жаркое, почти обжигающее тепло. Драконье тепло.

— Ты читаешь контракты, маленькая мышь? — прошептал он, наклоняясь ко мне. Его голос был низким, вибрирующим, заставляющим волосы на затылке встать дыбом.

— Я читаю всё, что может дать мне свободу, — ответила я, не отводя взгляда.

На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то новое. Не интерес. Не желание. А опасное любопытство. Будто он увидел в серой мышке зубки, способные прогрызть клетку.

Он выпрямился, резко развернулся и подошел к столу, где лежал свадебный контракт. Его длинный палец с черным перстнем провел по строке с печатью.

— Закон на вашей стороне, лорд Примваль, это правда, — произнес герцог, не поднимая глаз от бумаги. — Формально. Брак может быть заключен с любой дочерью рода, если старшая недоступна по уважительной причине. Я очень надеюсь, что мою Аннабель найдут как можно быстрее.

“Моя Аннабель”

Я мысленно повторила эти слова, чувствуя, как внутри все гаснет. Боль снова смешалась с обидой.

Аннабель. Это имя стало моим проклятьем.

“О, если бы ты была такой же, как Аннабель!” — слышала я вздохи матери.

Они не скрывали гордости и восхищения, когда смотрели на нее.

Аннабель была красавицей. Даже если смотреть на нее завистливым взглядом, сложно было найти в ее ангельской внешности хоть какой-нибудь изъян. Она обожала голубой цвет, поэтому родители, чтобы угодить ей, перекрасили комнату в небесно-голубой. Они потакали всем ее капризам. На их лицах расцветали улыбки, когда она грациозно входила в комнату.

А я была ее тенью. Тенью, которая донашивает ее старые платья, питается жалкими крохами родительской любви.

- Мне нужно все обдумать, — произнес герцог. — Сейчас вас отведут в комнату. Это — мой кабинет, и я хотел бы побыть в нем один.

Отец и мать тут же склонили головы в низком подобострастном поклоне, а потом покинули кабинет.

Я шла последней.

Не обернулась.

В коридоре нас уже ждал слуга. Я явственно ощущала беспокойство, словно перед невидимым, но все еще давящим присутствием хозяина дома.

Пол под ногами казался зыбким, ненадежным, будто я ступала не по мрамору, а по тонкому льду над черной бездной.

— Сюда, милорд, миледи, — бесстрастный голос дворецкого разрезал тишину коридора.

Он не смотрел на нас. Его лицо было такой же идеальной, непроницаемой маской, как и у его господина, но в этой маске не было злобы. Была лишь пугающая пустота.

Я сделала шаг.

Потом еще один.

Ноги слушались плохо, словно налитые свинцом.

Мне хотелось бежать.

Не просто уйти, а раствориться в воздухе, испариться, чтобы больше никогда не слышать этого имени — Дартуар.

В голове лихорадочно мелькали образы: моя маленькая комната в северном крыле, пыльные тома по теории магии, запах старых книг и трав.

Академия.

Свобода.

Я уже мысленно упаковывала вещи, представляла, как снимаю это дурацкое, тяжелое свадебное платье, которое душило меня сильнее, чем любые кандалы.

Коридор тянулся бесконечно.

Высокие окна пропускали сумеречный свет, окрашивая стены в тревожные серо-синие тона.

Где-то далеко, за толстыми стенами особняка, доносился приглушенный гул бала. Музыка. Смех. Жизнь продолжалась там, пока мой мир рушился здесь, в этих холодных коридорах.

Дворецкий остановился перед массивными дубовыми дверями и распахнул их.

Гостевые покои оказались просторными, но пугающе безликими. Тяжелая мебель, покрытая чехлами, высокие зеркала, в которых отражались наши бледные, искаженные страхом лица.

Воздух здесь старой древесиной и парфюмом — роскошным запахом власти, который, казалось, пропитал каждый камень этого дома.

Мать, не дожидаясь приглашения, рухнула в ближайшее кресло с бархатной обивкой.

Она выглядела так, будто из нее выкачали всю кровь. Ее руки, украшенные кольцами, которые когда-то казались мне символом достатка, теперь тряслись, выдавая нервную дрожь.

Мать что-то бормотала себе под нос, словно разговаривая сама с собой: «Столько денег… Платья… Америйское кружево… Сорок шесть метров… Это же целое состояние… А туфли? Нельзя в одних туфлях появляться два раза… Целое состояние…»

Я села напротив, стараясь держать спину прямо. Внутри все сжалось в тугой узел ожидания.

Каждая секунда тянулась мучительно долго.

Тишина в комнате была густой, вязкой. Только далекие звуки оркестра напоминали о том, что время не остановилось.

Щеки горели от стыда и унижения. Я чувствовала себя экспонатом в музее чужих ошибок.

Щелчок замка заставил нас вздрогнуть.

В комнату вошел дворецкий. Он двигался бесшумно, словно тень. Остановившись посередине комнаты, он слегка наклонил голову.

— Его светлость герцог Дартуар передает вам свою волю, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. — Он согласен принять текущие обстоятельства как временное неудобство, вызванное форс-мажором. Герцог настоятельно рекомендует вам сосредоточить все усилия на поисках леди Аннабель. Чем быстрее она будет найдена, тем лучше для всех сторон. Если вам потребуются ресурсы для поиска — люди, связи, средства — дом Дартуар готов предоставить их в полном объеме. А пока он требует, чтобы вы покинули его дом.

Он сделал паузу, ожидая, осознали ли мы сказанное.

— Это всё? — хрипло спросил отец, подаваясь вперед.

— На данный момент — да, милорд. Его светлость просит не беспокоить его без крайней необходимости. Если только это не касается поисков и судьбы Аннабель.

Дворецкий поклонился и вышел, мягко закрыв за собой дверь. Щелчок прозвучал громче выстрела.

В повисшей тишине отец первым выдохнул воздух, который, казалось, держал в легких все последние часы. Его плечи опустились, маска паники сменилась расчетливой усталостью.

— Ну вот, — довольным голосом произнес он, потирая виски. — Слава богам. Все могло быть и хуже. Нам пора возвращаться домой. Нужно организовать поиски, связаться с сыщиками...

Он поднялся, поправляя камзол. Мать тоже начала медленно подниматься, опираясь на подлокотники кресла, словно немощная старуха.

Я встала следом, чувствуя легкое головокружение от облегчения. Значит, кошмар заканчивается. Я выполнила свою часть договора. Теперь можно уйти. Можно дышать.

— Дорогая, — голос матери прозвучал тихо, но в нем не было той дрожи, что раньше.

Она обернулась ко мне, и в ее глазах я увидела что-то новое. Холодное. Решительное.

— Ты остаешься здесь.

Я моргнула, не сразу поняв смысл слов.

— Что?

— Ты остаешься здесь, — повторила она, и в ее тоне не было места для вопросов.

Отец, который уже направился к двери, остановился и обернулся. Он впервые за весь день выглядел спокойным. Даже довольным.

— Твоя мать права, Анна. Тебе лучше остаться в поместье герцога, — спокойно произнес отец. — Его светлость не может выставить законную супругу за порог в день свадьбы.

— Но... — я попятилась, чувствуя, как пол снова уходит из-под ног. — Как же наш договор? Вы обещали! Как только церемония пройдет, я получу доступ к наследству бабушки и смогу поступить в Академию. Вы сказали, что это временно! Я заменю Аннабель только на время свадьбы! Вы обещали!

Слово «обещали» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как грязь.

Отец тяжело вздохнул, словно я задавала ему неудобный, детский вопрос.

— Анна, будь разумна. Мы не знаем, сколько времени займут поиски твоей сестры. День? Неделя? Месяц?

— И что? — мой голос сорвался на визг. — Я не могу жить здесь! Герцог меня ненавидит! Он сам приказал нам покинуть дом!

— Именно поэтому ты должна оставаться здесь, — перебил меня отец, и в его голосе прорезались стальные нотки. — Как гарантия. Как статус. Как защита.

— Гарантия чего? — я нервно рассмеялась, но смех вышел сухим и страшным. — Папа, он назвал меня подделкой. Он швырнул фату мне в лицо. Какой статус? Какая защита?

— Статус, который не позволит кредиторам вытащить нас из дома и продать наше имущество с молотка прямо сейчас, — отрезал отец. Он подошел ближе, и я увидела в его глазах тот самый холодный расчет, который заметила в кабинете. — Пока ты здесь, пока брак формально существует, мы в безопасности. Дом Дартуар неприкосновенен. Ты остаешься здесь, Анна.

— Но он убьет меня! — вырвалось у меня.

Отец наконец поднял взгляд. В нем не было страха за меня. Была лишь досада, что я задаю глупые вопросы, отнимающие время.

— Не преувеличивай, — сухо бросил он. — Герцог — аристократ. Он не станет марать руки о такую, как ты, сразу. А если и станет... Что ж, такова цена нашего спокойствия. Ты ведь хочешь, чтобы семья любила тебя, как Аннабель? Аннабель — это лицо семьи. Аннабель — это будущее. А ты… Что ты сделала для семьи? Ничего! Вот и заслужи любовь. Сделай что-то для семьи полезное. И молись, чтобы твоя сестра нашлась быстрее, чем у герцога закончится терпение.

— Но я хочу в Академию! — крикнула я, чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная с отчаянием. — Вы обещали мне жизнь! Не эту... клетку!

— Денег на Академию нет, Анна, — произнес отец тихо.

Эти слова выбили воздух из легких.

Я замерла.

— Что?

— Денег нет, — повторила слова отца мать, избегая моего взгляда. Она изучала узор на ковре, словно там были написаны ответы на все мои вопросы. — Все средства, включая твою долю наследства, пошли на подготовку к дебюту Аннабель. Наряды, украшения, банкеты, взятки нужным людям, чтобы обеспечить приглашения на закрытые балы...

— Вы... — я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Меня затошнило. — Вы украли мое приданое? Мою мечту? Вы отдали все ей?

— Да кто ты такая, чтобы оспаривать решение семьи! Мы инвестировали в будущее семьи! — вспылил отец, и его лицо покраснело. — Аннабель должна была сделать блестящую партию! Это спасло бы нас всех! А ты... Ты всегда была запасным вариантом. И сегодня ты доказала, что можешь быть полезной, просто стоя у алтаря.

Я смотрела на них — на этих людей, которые назывались моими родителями, но никогда не любили. На мать, которая гладила меня по руке, чтобы успокоить, но прекрасно знала, что все деньги потрачены на ленточки и кружева для Аннабель. На отца, который видел во мне не дочь, а средство достижения целей.

Внутри что-то оборвалось. Тяжелая, многолетняя обида, которую я носила в себе, как камень, вдруг превратилась в ледяную щемящую пустоту.

«Да лучше без родителей, чем вот так!» — пронеслась в голове отчаянная мысль, полная боли.

— Хорошо, — прошептала я. Голос звучал чужим, тихим и мертвым. — Ладно. Я найду другой путь. Я постараюсь получить императорскую стипендию. Но если нет… Я буду работать. Но я поступлю в Академию! Чего бы мне это ни стоило! Подавитесь своими деньгами! Подавитесь своей Аннабель! Я буду учиться. Хватит! Я достаточно жила для вас. Дайте мне пожить для себя! Дайте мне осуществить мою мечту!

Мать наконец подняла глаза. В них не было жалости. Только усталая, циничная правда.

— Тебя не примут в Академию, Анна, — сказала она мягко, почти сочувственно. И эта мягкость была страшнее крика.

— Почему? — выдохнула я.

— Потому что у тебя больше нет магии, — произнес отец, и в его голосе прозвучало окончательное равнодушие.

— Как это нет? — спросила я. — В документах о рождении написано, что у меня выдающийся магический потенциал!

— Мы забрали её пять лет назад. Отдали Аннабель. Чтобы она могла рассчитывать на лучшую партию! Красота — это половина успеха. Вторая половина — это либо магия, либо приданое. Ты пуста, девочка. Ты обычная девушка без дара. А в Имперскую Магическую Академию берут только одаренных.

Пять лет назад? Я попала в это тело пять лет назад. Я помню, как лежала на кровати, еще не зная, кто я и где я. И слышала разговор про какой-то ритуал. Что он прошел успешно. И теперь семью ждет великое будущее. Я не понимала, о чем говорят. Кто эти люди, что это за голоса.

Больше про ритуал я ничего не слышала. О нем никогда не упоминали.

Я видела свои документы. О выдающемся магическом потенциале. Даже покойная бабушка говорила о том, что мне передалась невероятной силы магия. И гордилась мной. Я пробовала простенькие заклинания. Но у меня не получалось. Я была уверена, что дело в неумении ею пользоваться. Что если я попаду в Академию, меня научат. А сейчас… Сейчас я узнала, что у меня отняли всё.

Дверь за ними закрылась. Я опустилась в кресло, понимая, что новость меня не подкосила. Нет. Она меня убила.

Несколько секунд я задыхалась от сухих, бессильных рыданий. Замирала с искаженным лицом в беззвучном крике боли и отчаяния. Обида разрывала меня изнутри.

— У меня ничего не осталось, — прошептала я, глядя на свои пальцы. Они дрожали, а я все еще не могла поверить.

Боль внутри стала настолько нестерпимой, что я обняла себя обеими руками и снова застыла в беззвучном крике.

Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в кожу.

— Ничего не осталось… — сорвался шепот.

Воздух в комнате налился тяжестью, и мне стало трудно дышать.

Свечи дрогнули.

А потом я услышала треск.

Я повернула голову на звук.

По гладкой поверхности роскошного зеркала в тяжелой золотой оправе медленно ползла тонкая черная трещина.

Будто само зеркало не выдержало моей боли.

Я вдруг почувствовала, что у меня закружилась голова. Сил не было даже подняться с кресла. Легкая тошнота, мушки перед глазами — все это заставило меня мучительно прикрыть веки.

“Надо уходить. Надо бежать. Сейчас же!” — кричал мой собственный голос в голове. — “Вставай! Поднимайся! Ты должна покинуть этот дом как можно быстрее!”

Но я не могла пошевелиться. Меня медленно засасывало в звенящую темноту.

 Дракон

Дверь за Примвалями захлопнулась, отрезая их жалкие мольбы и запах вспотевших от страха и волнения тел.

На кабинет опустилась тишина. Я еще слушал, как удаляются их шаги.

Я остался один.

Хотя нет. Не один. Со мной были гнев, ярость и желание убивать.

Воздух в комнате сгустился, став вязким и горячим. Огонь в камине, до этого горевший ровным, контролируемым пламенем, вдруг рванул вверх, лизнув черный камень очага. Я не приказывал ему. Это сделал он. Тот, кто жил под моей кожей, в моих костях, в каждом ударе сердца.

Дракон.

Он был зол. Нет, «зол» — слишком человеческое, слишком мелкое слово для того, что бушевало внутри. Это была первобытная, слепая ярость зверя, у которого украли его сокровище. Или, что хуже, подменили её на нечто… иное.

Я медленно подошел к столу из черного дуба. Мои пальцы, длинные и бледные, легли на холодную поверхность. Дерево зашипело.

Тонкая струйка дыма поднялась там, где коснулись мои подушечки. Запах паленого дерева смешался с ароматом сандала, которым пропитались мои одежды, создавая тошнотворный, удушливый коктейль.

Обманули, значит.

Они могли написать, предупредить, сообщить. Но нет. Не удосужились. Решили заменить мою истинную, мою Аннабель на вот это невзрачное нечто.

Я прекрасно понимал, что таких девушек не выводят под руку перед высшим светом.

Такие обычно стоят возле стены с завистливыми взглядами.

И да, она не шла ни в какое сравнение с моей Аннабель.

Я вспомнил то ощущение, когда повернул голову и увидел ее. Дракон резко дернулся к ослепительной красавице со светлыми волосами и огромными синими глазами.

“Аннабель Примваль. Само совершенство!”, - вздохнул мой собеседник. - “Только вот приданного за ней немного!”.

“Плевать. Плевать на приданое…” - пронеслось в голове, а у меня даже губы пересохли. Я сунул ближайшему пробегающему слуге недопитый бокал с вином и шагнул вперед. К ней.

Мир вокруг нее словно замер. Он больше меня не интересовал. Только она. Красавица со светлыми волосами в небесно-голубом платье.

И сейчас она пропала.

Аннабель.

Я вышел из кабинета и отдал свои распоряжения по поводу начала расследования. Я должен ее найти. Если за нее запросят выкуп - я заплачу. А потом заплатят они. Кровью. Жизнью. Всем, что у них есть.

Я мог бы вернуться в зал, объявить об обмане. Устроить скандал. Но я знал. Скандал ударит по моей Аннабель. И он сейчас не нужен.

Я вернулся к столу и позвонил в колокольчик. Звук был коротким, резким, как выстрел.

Дверь открылась почти мгновенно. Дворецкий возник на пороге, бесшумный, как тень. Его лицо было непроницаемо, но я знал: он уже всё понял. В этом доме не было секретов для тех, кто умел слушать тишину.

— Передай Примвалям, чтобы выметались. Я не буду пока поднимать скандал. Пусть сосредоточатся на поисках Аннабель, - произнес я, выстукивая каждое слово по столешнице кончиками пальцев.

— Как прикажете, - дворецкий кивнул.

Он застыл на пороге и ждал дальнейших распоряжений.

— Удвоить награду за любую информацию о леди Аннабель, — ответил я, глядя на свои руки, где кожа уже начинала восстанавливаться, скрывая следы ожога. — И найти мне лучших магов-детективов. Тех, кто не задает лишних вопросов. Это пока все.

Дракон

Дворецкий вышел, скрипнув дверью. Он прикрыл ее с осторожностью, словно боясь потревожить мои мысли.

Я смотрел на свои руки. Кожа на кончиках пальцев потемнела, покрылась сетью мелких, едва заметных трещин, из которых сочился жар.

Я сжал кулак, заставляя дракона отступить, загнать его обратно в темные глубины сознания. Контроль. Только контроль удерживал меня от того, чтобы превратить этот особняк в пепелище, а себя — в монстра, которого боялась вся Империя.

Но сегодня… Сегодня я был близок к тому, чтобы сорваться. Портрет отца смотрел на меня со стены все тем же холодным высокомерным взглядом.

“Познакомься, Адиан! Это — твоя мама! Ее зовут Эбигейль!” — объявил он, вводя в комнату незнакомую женщину.

Я помню, как отложил книгу, глядя на незнакомку. Она мне сразу не понравилась. Но еще больше мне не понравилось то, что на ее руке горел золотой знак истинности.

“Это не моя мать! Мою мать зовут Лилиана! И, в отличие от этой дамы, она — красавица!” — я захлопнул книгу так, что звук до сих пор стоял в моих ушах. Дамочка, стоявшая с отцом, побледнела, вопросительно глядя на него.

“Как ты разговариваешь с отцом! Тебе только десять, а ты уже грубишь!” — послышался строгий голос. — “Теперь Эбигейль — твоя мама. Быстро извинись перед ней!”

“И не подумаю!” — с гордостью произнес я. — “Ты выгнал из дома мою мать, чтобы привести сюда эту женщину. Думаешь, что она заменит мне мать? Ха! Никто не заменит мне мать. Потому что мама у меня одна!”

Дамочка чувствовала себя неловко. Я видел, как тряслись ее руки. И наслаждался ее неловкостью.

Это была расплата.

За мою мать.

Здесь на твоем месте должна была стоять она. А ты разрушила семью своей “истинностью”!

С этого момента началась настоящая война. Я против нее. Я не называл ее мамой. Принципиально. Я обращался к ней не иначе как мадам Замена. Она плакала, а мне это нравилось. Это была моя детская месть за маму, которой пришлось покинуть дом из-за драконьей прихоти отца.

Видеться с мамой мне запрещали. Уже когда вырос я, попытался разыскать ее. Но живой я ее не застал. Она умерла за месяц до того, как я приехал в дом, который стал ее приютом. Единственное, что мне осталось — проводить пальцами по каменному барельефу с ее именем, чтобы осознать, что под этим белым нарядным камнем упокоилась она.

И сегодня вместо бриллианта мне подсовали камень с обочины. Серый, невзрачный, унылый.

Я открыл глаза и посмотрел на свой бокал с вином, стоявший на краю стола. Хрусталь был тонким, изящным. Я взял его. Стекло в моей руке начало нагреваться, затем треснуло. Тонкая линия побежала по стенке, и вино, густое, как кровь, вытекло мне на манжету. Я даже не моргнул.

«Где моя Аннабель?» — спросил я тогда.

Когда фата упала с лица невесты, дракон замер.

На одно короткое мгновение.

Настолько короткое, что я почти убедил себя, будто мне показалось.

Но он смотрел.

С интересом.

А потом внутри меня взревела ярость.

И это бесило меня больше, чем сам факт обмана.

Я швырнул разбитый бокал в камин. Он рассыпался на тысячи искр, но огонь лишь жадно лизнул осколки.

Анна.

Младшая сестра. «Серая мышь». Тень.

Я поднял руку и посмотрел на перстень. Черный обсидиан в серебряной оправе, наследие моего рода, символ власти и печать на приговорах. Мой большой палец лег на холодный камень.

Медленно.

Один оборот.

Второй оборот.

Обычно этого ритуала хватало, чтобы погасить злость. Медленное вращение перстня успокаивало зверя, возвращало разуму ясность, а крови — холод. Это был мой способ сказать дракону: «Ты подчиняешься мне».

Меня раздражало это ощущение неправильности. Будто я наступил на ступеньку, которой не должно было быть, и теперь весь мир вокруг качнулся, потеряв равновесие.

Анна была досадной ошибкой. Я женился на досадной ошибке. Но я был рад, что эта досадная ошибка покинула мой дом.

Я попытался вспомнить её лицо и понял, что не могу сосредоточиться на чертах. Они были невыразительными, блёклыми, созданными для того, чтобы растворяться в толпе. Бледная кожа, светлые волосы, собранные так, чтобы не привлекать внимания.

Никакого света.

Никакого блеска.

Ничего, что могло бы заинтересовать дракона.

И всё же…

Дракон

Когда я назвал её подделкой, когда швырнул фату ей в лицо, унижая перед всем двором, она не упала в обморок. Не стала умолять. Она выпрямила спину. И в этом движении было столько скрытой, подавленной ярости, что мой дракон снова шевельнулся, заинтересованно приподняв голову.

А потом эта фраза.

«Я читаю всё, что может дать мне свободу».

Голос у неё был тихим, хриплым, но в нем звенела настоящая, закаленная в унижениях сталь.

Для «серой мыши» у неё оказались слишком острые зубы.

Она снова мне напомнила мадам Замену, которую я на дух не переносил. Иногда я смотрел на ее совершенно неинтересное лицо, на ее хрупкие плечи, на то, с какой нежностью смотрит на нее мой отец, и думал, как бы сделать ей больнее. Еще больнее. За то, что посмела претендовать на место моей матери.

Вестей от мамы не было. Отец явно хотел оградить меня от нее. Но я был уверен, что мама писала. Просто письма рвал и сжигал отец, в надежде, что я начну называть мамой ту, которую он привел. Но он недооценил моего упрямства.

“Это тебе! С Днем Рождения!” — слышал я тихий голос.

Мадам Замена протянула мне подарок. Я развернул его и увидел книгу. Не знаю откуда, но она угадала, что я хотел полную энциклопедию оружия в золотом переплете. Но, скорее всего, ей подсказали слуги.

Книга лежала у меня в руках. Я смотрел на огонь камина, в который был готов швырнуть ее подарок. Внутри меня сражались гордость и жадность. Я так хотел эту коллекционную книгу! Я так мечтал о ней!

“Ах, благодарю! Я буду беречь его как память о вас!” — произнёс я, и гордость победила.

Я бросил книгу в камин. Уже когда поднялись искры над дровами, а книгу начало пожирать пламя, я ощутил что-то похожее на сожаление.

Я посмотрел на портрет своей матери, а потом на мадам Замену.

“Я бы с радостью называл бы вас мамой… если вы были бы хотя бы вполовину так же красива, как она! А то мне стыдно стоять рядом с вами и к тому же называть вас мамой!”

О, как ее ранили эти слова. Я знал. Знал, что они ее ранят. Невзрачную, серую мадам Замену, которая в подметки не годилась моей красавице-матери.

Я видел, как глаза мадам Замены наполнились слезами. Она просто вышла и расплакалась в коридоре.

Потом в комнату влетел отец. Был неприятный разговор.

Всегда, когда она плакала, отец прилетал. Где бы он ни был. Он словно чувствовал ее слезы.

Я отошел от камина и подошел к окну. За тяжелыми бархатными шторами бушевала ночь. Дождь барабанил по стеклу, смывая грязь с улиц столицы, но не с моей души.

Тишина снова надавила на уши. Но теперь она была другой. Напряженной. Ожидающей.

Я вспомнил про магию истинности. Вспомнил, как отец летел, едва мадам Замена начинала плакать.

— Аннабель, — позвал я, прислушиваясь к своему дракону.

Если она в беде, если она в опасности, то я должен ее почувствовать. Дракон должен услышать ее.

Тишина.

Я отдернул руку от окна, ощущая, как по спине пробегает холодная дрожь. Нет. Это невозможно. Это просто усталость. Шок. Гнев.

Я прислушался еще раз, в надежде услышать ее призрачный голос внутри себя. Дракон всегда знает, где его истинная. Он всегда чувствует, когда ей грозит опасность.

Дракон был спокоен. Он не требовал, чтобы я выбил окно и летел ее спасать.

Это означало, что либо ее уже нет в живых…

Эта мысль заставила меня тяжело задышать.

Либо она ни капельки не расстроена, не напугана.

Или просто связь между нами была еще так слаба, что я не могу ее почувствовать.

Я посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. Высокий, бледный, с глазами, в которых золотые искры дракона вспыхивали и гасли, как далекие молнии.

И тут дракон дернулся.

Неужели?!

Я замер, пытаясь понять, что с ним.

“Она в опасности!” — дернуло меня изнутри.

“Она близко!”

Что-то не так.

Эта мысль пульсировала в висках синхронно с ударами сердца. Что-то фундаментально, опасно не так.

Дракон

Глухой, низкий гул, похожий на биение гигантского сердца где-то глубоко под землей, звучал внутри меня.

Дракон не спал. Он проснулся резко, рывком, словно его ударили хлыстом по нервной системе.

Она здесь.

Эта мысль вспыхнула не в голове, а в груди, обжигая ребра изнутри.

Запах?

Нет, Аннабель пахла ландышами и холодным утренним туманом.

Здесь пахло иначе.

Но дракон вел меня, словно она была там.

Связь, тонкая, как паутина, но натянутая до предела, вибрировала в воздухе, ведя меня прочь от стола. Она тянула меня в коридор.

Я поднялся. Кресло скрипнуло, протестуя против моего резкого движения.

В висках стучало. Я вышел из кабинета, не отдавая себе отчета в том, куда иду. Ноги сами несли меня вперед, повинуясь воле дракона.

«Быть такого не может», — пронеслось в сознании, холодное и рациональное. — «Аннабель не может быть здесь. Она похищена. Ее нет».

Но зверь внутри не внемлил доводам разума.

Он действовал на инстинктах.

Каждая мышца моего тела напряглась, ожидая увидеть светлые волосы, услышать тот самый смех, который несколько месяцев назад заставил меня поверить в судьбу. Надежда — ядовитая, липкая вещь — поползла по венам, заставляя сердце биться чаще.

А вдруг?

Вдруг они солгали?

Вдруг она здесь, прячется, ждет меня?

Я остановился перед массивной дубовой дверью. Рука легла на холодную бронзовую ручку. Металл обжег ладонь, но я не отдернул ее. Толкнул.

Дверь бесшумно отворилась.

В комнате царил полумрак. Единственная свеча догорала на каминной полке, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. И там, в глубоком бархатном кресле у окна, сидела фигура.

Настроение тут же упало.

Это была не она.

Не Аннабель.

Анна.

Младшая сестра. «Серая мышь». Та самая подделка, которую я швырнул в грязь всего несколько часов назад.

Ярость от того, что дракон притащил меня сюда, злость на самого себя за то, что еще несколько мгновений назад я был готов поверить, что за дверью моя истинная. Все это переполнило меня до краев, и я почувствовал себя дураком. Дураком, который поверил древним инстинктам.

Анна спала. Или потеряла сознание. Голова была запрокинута на спинку кресла, светлые волосы растрепались, выбившись из строгой прически. На щеках, блестящих в тусклом свете, застыли высохшие дорожки слез. Она выглядела жалко. Словно выброшенная некрасивая сломанная кукла.

При взгляде на нее я испытал раздражение. «Ты зачем меня сюда притащил?!» — сквозь зубы рычал я дракону.

Это не моя истинная. Это ошибка. Грязная, наглая ложь, которая снова оказалась у меня на пути.

— Себастьян! — мой голос прозвучал тихо.

Дверь за моей спиной приоткрылась. Дворецкий возник на пороге, бледный, с идеально невозмутимым лицом, которое, однако, дрогнуло, когда он увидел выражение моих глаз.

— Ваша светлость?

— Что она здесь делает?

Я не повышал голоса. Мне не нужно было кричать, чтобы меня услышали. Моя ярость холодила воздух сильнее, чем зимний ветер.

— Разве я неясно выразился? Примвали должны покинуть поместье. Немедленно. Все!

Себастьян моргнул, растерянно глядя то на меня, то на спящую девушку.

— Прошу прощения, господин. Экипаж лорда и леди Примваль действительно покинул наши владения полчаса назад. Они… они оставили леди Анну. Сказали, что это… распоряжение главы семьи. К тому же она… уже не Примваль… Она — Дартуар… С сегодняшнего вечера. Официально.

Я шагнул в комнату. Воздух здесь был тяжелым, спертым.

Мой взгляд упал на большое зеркало в тяжелой золотой оправе, стоявшее напротив кресла.

По его поверхности, прямо через отражение бледного лица девушки, змеилась длинная трещина. Она рассекала изображение пополам, словно шрам.

У меня перехватило дыхание.

Это было зеркало матери.

Дракон

Единственная вещь, которую отец оставил в этом доме после того, как привел мадам Замену. Он, видимо, забыл, что это зеркало раньше висело в ее комнате. Или просто не обратил внимания. Поэтому зеркало уцелело. Я часто приходил к нему, закрывал глаза, а потом открывал, в надежде снова увидеть маму за спиной.

Надо было разбудить эту… эту… мадам Замену!

“Мадам Замена”?

Забавно. Это прозвище ей подходит. Я буду называть ее так. Ведь имена заслуживают только люди, которые мне нравятся.

Меня раздражало, что я вообще смотрю на нее.

— Мадам Замена! - произнес я, чувствуя, как в моем голосе сочится яд сарказма.

Анна вздрогнула. Ее ресницы дрогнули, и она открыла глаза. Сначала в них плескался испуг, дикий и животный, затем взгляд прояснился. Она попыталась вскочить, но тело ее не слушалось. Она лишь вжалась глубже в спинку кресла, словно пытаясь стать меньше, незаметнее.

— Вы почему остались здесь?

Я подошел ближе, нависая над ней. Тень от моей фигуры накрыла ее целиком.

— Вам было приказано уехать!

Анна сглотнула. Ее губы были сухими, потрескавшимися.

— Родители… хотят, чтобы я осталась здесь, — голос ее хрипел, прозвучав так, будто она долго молчала или много плакала. Она откашлялась, болезненно морщась. — Но я рада уйти отсюда как можно быстрее.

Только вот… сейчас немного приду в себя. Голова кружится.

— Я вижу, что вы уже «приходили в себя», — резко произнес я, протягивая руку и касаясь острого края трещины на зеркале. Кончик пальца ощутил шероховатость стекла. — Настолько, что разрешили себе портить чужие вещи?

Ее взгляд метнулся к зеркалу, затем ко мне. В ее глазах не было раскаяния. Была усталость. Бездонная, черная усталость.

— Я не делала этого специально, — тихо сказала она. — Оно просто… треснуло. Само.

Для меня эта трещина была не просто дефектом стекла. Это был удар под дых. Память о матери, о ее смеющихся глазах, о том дне, когда она ушла, оставив меня одного с отцом и его новой «истинной» женой, вспыхнула с новой силой. Кто-то осквернил этот символ.

Столько лет зеркало висело без единой трещины, и тут на тебе!

Будучи ребенком, я своими руками спрятал это зеркало в другой комнате, заменив его похожим. В тот день, когда отец выбрасывал вещи матери на улицу. Я снова разозлил его тем, что отказался назвать мадам Замену мамой. И он решил уничтожить все мои воспоминания о моей настоящей матери. Но я был хитрее.

И сейчас зеркало испорчено. У меня просто не хватало зла.

Кто дал право этой мыши портить мои вещи? Кто вообще дал ей право оставаться в моем доме?

Анна медленно, с трудом, поднялась с кресла. Она покачнулась. Я заметил, как ее пальцы впились в подлокотники, побелевшие от напряжения. Она была слаба. Физически истощена. Но в ее позе, в том, как она держала подбородок, сквозило упрямство.

Эта слабость немного смягчила меня. Заставила удержать гнев, который я готов был обрушить на ее голову. Я тут же взял кольцо и стал поворачивать его вокруг пальца.

— Я хотела бы, — начала она, и ее голос стал тверже, хотя тело продолжало дрожать, — попросить у вас документы на развод. Давайте разведемся немедленно. Сейчас же.

Я усмехнулся. Холодно. Что ж. Такое развитие событий меня вполне устраивает. Все ж лучше, чем терпеть эту нахалку в своем доме.

— Хорошо. Я прикажу принести бумаги. Меня тоже тяготит мысль о браке с… подобным недоразумением, — произнес я холодно.

В этот момент она остановила на мне взгляд. Такой же точно, как у мадам Замены, когда я сравнивал ее с матушкой, но не в ее пользу. Меня это позабавило.

Только учтите, мадам Замена, если вы думаете, что выйдете отсюда богатой женщиной, я вас огорчу. Брачный контракт аннулируется из-за обмана. Вы ничего не получите. Ни приданого, ни компенсаций. Считай это платой за зеркало моей матушки!

Дракон

Она кивнула. Слишком быстро. Слишком легко.

Я был уверен, что она будет спорить, торговаться.

— Знаете, после того, как со мной обращались, и пользуясь своим законным положением, я имела бы право шантажировать вас оглаской, — Анна подняла на меня глаза. — Но я не стану. Я выше этого…

В этот момент ее голос предательски дрогнул.

— Я хотела попросить вас о небольшой сумме денег, — она сглотнула снова, избегая моего взгляда. — Думаю, для герцога такая сумма — пустяк. Видите ли… Меня сегодня ограбили мои же родители. Они промотали мое наследство, чтобы моя сестра Аннабель произвела на вас достойное впечатление. Наряды, балы, взятки… Всё ушло на нее.

Она замолчала. Ее пальцы снова сжали ткань свадебного платья, скручивая ее в узел. Я видел, как она борется с собой. Гордость требовала молчать, но необходимость дышала ей в затылок.

— Хорошо, — милостиво сказал я. Злость кипела во мне, но теперь она смешивалась с чем-то другим. Раздражением? Дракон внутри метался, не находя покоя. Он привел меня сюда не ради этого. Не ради жалкой просьбы о милостыне. — Небольшую сумму я готов вам заплатить, мадам Замена. Как плату за молчание и за то, чтобы вы исчезли из моей жизни навсегда. Две тысячи золотых достаточно?

— Думаю, да, — кивнула Анна, и в ее глазах мелькнуло облегчение, которое тут же сменилось новой тревогой. — Мне должно хватить на первое время. Пока я не встану на ноги.

Я кивнул Себастьяну, стоявшему в дверях.

— Принеси документы. И две тысячи золотых.

Дворецкий исчез и вернулся через минуту, держа в руках папку и тяжелый кожаный мешочек.

Я взял документы.

Перо уже лежало на столе. Анна снова присела в кресло, словно ноги больше не держали ее.

Документы легли на стол, а я толкнул бумаги в ее сторону. Анна посмотрела на трещину на зеркале, потом на гербовую бумагу дома Дартуар. Дворецкий поставил перед ней чернильницу и перо.

— Подготовьте экипаж! — распорядился я. — Пусть отвезет ее домой. В поместье Примвалей.

Анна замерла. Перо зависло над бумагой.

— Не надо домой, — произнесла она тихо. Так тихо, что я едва расслышал. — У меня больше нет дома.

Она посмотрела на меня. В ее взгляде не было мольбы. Была пустота.

— Где подписать? — спросила она.

Я указал пальцем на графу «супруга». Она склонилась и стала выводить буквы.

И в этот момент произошло нечто странное.

Дракон

Внутри меня что-то щелкнуло. Словно лопнула струна. Дракон взревел настолько оглушительно, что я на мгновенье потерялся в пространстве и времени.

Я потерял контроль над собой, над своим телом. Моя рука подалась вперед и схватила бумаги, вырвав их из-под пера. Кончик пера, не дописав буквы, оставил длинную кривую линию.

Я замер. Сердце пропустило удар.

Что со мной?

Я смотрел на испорченный документ, на эту черную кляксу, которая упала с кончика пера на стол. И не понимал, в чем дело. Что на меня нашло? Какая муха меня укусила? Она сейчас бы подписала документ, и мы были бы разведены.

Эти секунды неловкой тишины заставили меня впервые почувствовать себя не хозяином положения, а… кем?

— Я вижу, что вы готовы к разводу, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, насмешливо. Но внутри все сжималось от непонимания. — Хотя, похоже, вы даже подписать нормально не можете от волнения. У вас рука дрожит! Подумают, что вам угрожали!

О, боги… Что я несу?

Хотя, с другой стороны, я должен попытаться объяснить этот внезапный порыв! Иначе я буду выглядеть идиотом.

Анна смотрела на меня с замешательством. Она прекрасно видела, как я выдернул документ в последний момент.

Ее глаза были широко раскрыты, зрачки расширены. Она чувствовала мое замешательство? Чувствовала этот странный импульс, прошедший между нами?

Мне хотелось убить ее за то, что она видела мою слабость. Но я лишь крепче сжал кулак, чувствуя, как ободок перстня впивается в кожу.

— Я вас проверял, — соврал я, чувствуя, как ложь прилипает к языку. — Решил посмотреть, насколько быстро вы согласитесь отказаться от статуса герцогини.

Она молчала. Ждала.

Я понимал, что поступаю как идиот. Как безумец.

Но признать это вслух? Признать, что какая-то жалкая замена вызвала во мне отклик? Немыслимо.

Это просто усталость, нервы.

Я смотрел на скучные черты мадам Замены, как вдруг что-то во мне шевельнулось. Нет, ни жалость, ни сострадание. Мысль. Здравая мысль. А вдруг дракон привел меня к ней, потому что она что-то знает про Аннабель? Может, он почувствовал это?

Я расправил плечи и успокоился. Такой ответ я принимаю.

— Пока моя Аннабель не найдена, — начал я, и слова давались с трудом, словно камни в горле, — я… не могу позволить скандалу выйти за пределы этих стен. Если вы уедете сейчас, люди начнут говорить, что я выгнал жену в день свадьбы. Что брак фиктивный.

Анна продолжала смотреть на меня, не мигая.

Дракон

— Ты можешь пока остаться здесь, — отрезал я, рубя воздух рукой. — Но не на правах хозяйки дома. И не на правах жены. На правах временной гостьи. Под домашним арестом, если угодно. Себастьян!

Дворецкий шагнул вперед.

— Слушаю, господин! Ей выделить комнату, которую подготовили для госпожи Аннабель?

— Нет! — резко ответил я. — Та комната пусть стоит и ждет хозяйку.

Я повернулся к Анне, видя, как она вздохнула и опустила глаза.

Что? Рассчитывала на то, что тебя тут же поселят в покоях, которые месяц готовили к приезду хозяйки? Нет. Это — ее покои. Не твои.

— Если ты заняла чужое место у алтаря, то занять чужое место в сердце у тебя не получится, — произнес я, наслаждаясь ее болью.

Дворецкий ждал указаний.

— Выделите покои мадам Замене. В восточном крыле. Возле библиотеки. Там тихо. И проследите, чтобы она пореже попадалась мне на глаза.

Анна открыла рот, чтобы возразить, но я не дал ей возможности.

— Это не обсуждается. Документы на развод будут готовы, когда я решу, что они готовы. А пока вы будете вести себя тихо.

“А я буду за тобой наблюдать! Я не доверяю тебе”, — мысленно решил я. И успокоился. Решение казалось верным.

— Вы не имеете права! Мы же решили, что вы выплатите мне компенсацию, и мы разойдемся? — голос Анны был твердым, а в глазах впервые появился огонь.

— Ошибаетесь. По закону — имею, — ответил я. — По закону я имею право делать с тобой всё, что угодно. Ты сама на это подписалась, когда решила заменить сестру у алтаря. Так что привыкай. Привыкай к тому, что в этом доме ты даже дышишь с моего разрешения.

Я развернулся и вышел из комнаты, закрывая дверь без хлопка. Только дверная ручка хрустнула в руках и рассыпалась.

В коридоре я остановился, опираясь лбом о холодный камень колонны. Дыхание было сбивчивым. Внутри бушевала огненная буря. Дракон не успокаивался. Он крутился, искал, рычал воздух.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Нет, — прошептал я в темноту коридора. — Этого не может быть. Это просто стресс. Усталость. Гнев.

Я категорически отказывался принимать то, что происходило.

— Прошу за мной, мадам.

Голос Себастьяна прозвучал так же ровно и бесстрастно, как и час назад, но теперь в этой безупречной вежливости мне послышался холодный сарказм.

Или, возможно, это был лишь отголосок моего собственного унижения, эхом отдававшийся в пустых коридорах.

Я шла механически, чувствуя, как тяжелое кружево свадебного платья волочится по мраморному полу, словно мёртвый хвост ящерицы.

Мой разум лихорадочно пытался осмыслить произошедшее.

Только что Адиан настаивал на разводе. Он швырнул мне в лицо свободу, упакованную в две тысячи золотых и позор. Но в последнюю секунду, когда перо уже коснулось бумаги, он выдернул документ. Резко. Грубо. Словно его обожгло.

Зачем?

Он играет со мной? Дает надежду, чтобы тут же растоптать? Это месть. Расплата за то, что я посмела занять место, предназначенное для совершенства.

Он сам сказал: «подделка». Он подчеркнул это каждым своим взглядом, каждым движением.

Мы с дворецким миновали поворот, и я невольно замерла. Дверь напротив была распахнута настежь, и оттуда лился мягкий голубоватый свет.

Это была комната Аннабель. Та самая, которую герцог готовил для своей истинной невесты.

Я заглянула внутрь, не в силах отвести глаз. Стены были окрашены в оттенок утреннего неба, мебель из белого дерева инкрустирована перламутром. Повсюду, на столах, на креслах, даже на полу стояли коробки. Коробки с лентами цвета сапфира. Подарки. Герцог осыпал её ими, не жалея ничего.

Здесь пахло ландышами и роскошью. Запахом жизни, которая мне не предназначалась.

Кто-то рожден для дождя из драгоценностей, а кто-то для зависти.

— Вы идете, мадам? — голос дворецкого вернул меня в реальность. — Ваши покои дальше.

Я моргнула, стряхивая с ресниц предательскую влагу. Каждый взгляд сравнивал меня с блистательной сестрой. Каждый шепот: «Вы только посмотрите! Две сестры. Одна — просто совершенство! Вторая — просто блеклая моль!» приносил мне болезненный укол зависти.

Я не была уродкой. Нет. Я была обычной. У меня было довольно приятное лицо. Золотые волосы. Правда, не такие ухоженные, как у сестры, которой каждый раз втирали в них драгоценные масла для блеска. Но на ее фоне я казалась жалкой молью.

Когда-нибудь я привыкну к тому, что все блага этого мира автоматически стекаются к тем, кто красив.

Когда-нибудь я перестану чувствовать эту жгучую, кислотную зависть, смешанную с отвращением к самой себе за то, что я вообще смею смотреть на чужое счастье. Мир поклоняется красоте, а уродство и посредственность должны довольствоваться крохами.

Или пробиваться в жизни умом, даром, магией, силой. Выцарапывать ногтями то, что кому-то дается за красивые глаза.

Я знала, что в Академии, прежде всего, смотрят не на личико, а на магию. Я знала, что там мое место. Что там не будет Аннабель. И у меня появится шанс заслужить право быть кем-то.

Я видела себя через много лет. Почтенная магесса, убеленная сединами, пользующаяся почетом и уважением благодаря своим знаниям, благодаря своей силе и своему трудолюбию.

Себастьян повел меня дальше, в глубину дома. Чем дальше мы уходили от парадных залов, тем темнее становился коридор. Гобелены здесь были старше, потемневшими от времени, а свечи горели реже, отбрасывая длинные, искаженные тени, которые, казалось, тянули руки к моему платью.

— Вот ваша комната, — произнес дворецкий, останавливаясь перед неприметной дверью из темного дуба.

Мой взгляд скользнул мимо неё и зацепился за массивные двойные двери рядом. Они были выше человеческого роста, украшены сложной резьбой в виде переплетенных драконьих крыльев и оснащены тяжелыми вызолоченными ручками в виде львиных голов. От них веяло древностью и какой-то тревожной, давящей силой.

— А это? — спросила я, кивнув на двери.

Себастьян слегка напрягся. Его маска невозмутимости дала трещину.

— Это библиотека, мадам. Господин не любит, когда в ней бывают посторонние. Доступ туда строго запрещен без его личного разрешения.

В его тоне прозвучало предупреждение. Не просто правило этикета, а угроза. Я кивнула, запоминая. Запретный плод.

Я входила в комнату, видя прикрытую дверь библиотеки. Не закрытую, а именно прикрытую.

— Могу я принести вам ужин? Или чай? Чего изволите? - послышался за спиной голос дворецкого.

— Ничего, — тихо ответила я.

В этом доме, в этой клетке, я не имела права ничего требовать. Да и не хотела. Гордость не позволяла мне принимать подачки от этого дома.

Дворецкий поклонился и растворился в полумраке коридора, оставив меня наедине с тишиной.

Я толкнула дверь комнаты.

Комната оказалась маленькой. Тесной. Она напоминала меня саму — незаметную, сжатую, лишенную простора. Потолок был ниже, чем в других помещениях, окна — узкими, будто бойницы. Шторы на них были из простой серой ткани, без вышивки, без золота. Мебель скромная: кровать с балдахином из дешевого ситца, старый шкаф с облупившимся лаком, небольшое зеркало в простой деревянной раме и камин, в котором давно догорели угли.

На каминной полке стоял графин с водой и единственный хрустальный стакан.

Я подошла к окну. Стекло было холодным. За ним, в ночной тишине, прятался сад. Деревья стояли черными силуэтами. И там, вдалеке, за высокой стеной поместья, над верхушками деревьев едва заметно сияли огни.

Башни Магической Академии.

Говорят, их видно из любой точки столицы. Для многих они были просто архитектурной достопримечательностью. Для меня они всегда были маяком. Единственной точкой на карте, где я могла бы стать кем-то большим, чем «серая мышь» Анна Примваль.

— Самая высокая башня, — прошептала я, и голос мой прозвучал глухо в тесной комнате. — Башня Знаний. Построена в третью эпоху правления драконов, в точке силы, которую вычислил магистр Дерваль Амбориус. Высота — сто двадцать четыре метра над уровнем земли. Вход только для одаренных...

Я знала наизусть каждый параграф устава Академии. Каждое заклинание из учебников, которые тайком читала ночами, пряча свечу под одеялом. Я готовилась. Я училась. Я мечтала.

А теперь?

Теперь эти знания были бесполезны. Мертвый груз в голове девушки, у которой отобрали дар. Девушки, которая стала разменной монетой в игре двух семей.

Ноги подкосились.

Я опустилась на край кровати, матрас жалобно скрипнул. Обняла колени, прижалась лбом к тканому покрытию.

Слезы пришли не сразу.

Сначала пришла пустота. Холодная, звенящая пустота, которая высасывала тепло из тела.

А потом боль поднялась со дна души, как речной ил, потревоженный камнем. Тяжелая, вязкая, удушливая.

Я плакала тихо, чтобы не услышали стены. Плакала не столько от страха перед герцогом, сколько от осознания собственной никчемности.

Зачем мне ум, если у меня нет магии?

И вдруг — хлопок.

Резкий, сухой звук, словно лопнувшая струна.

Я вздрогнула и подняла голову. Огонь в камине резко вспыхнул. Пламя взметнулось вверх, неестественно высокое, ярко-синее в основании и ослепительно белое на кончиках. Оно лизнуло кирпичную кладку свода, и жар ударил мне в лицо, обжигающий, агрессивный.

Я шарахнулась назад, вжимаясь в изголовье кровати. Сердце забилось где-то в горле.

Это было невозможно. В камине почти не осталось дров. Откуда взялась такая сила?

Я смотрела на уменьшающийся огонь, широко раскрыв глаза. Внутри меня, в самом центре груди, что-то дрогнуло. Слабый, едва уловимый отклик. Будто кто-то постучал в закрытую дверь моей души.

— Может... — голос сорвался на шепот. — Может, во мне осталось хоть что-то? Хоть крупица?

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Кожа была бледной, вены просвечивали синими нитями. Обычные руки. Только кончики пальцев дрожат от напряжения.

Но огонь в камине продолжал бушевать, хотя воздуха в комнате не прибавилось. Он реагировал. На что? На мои эмоции? На мою боль?

А потом он стал утихать. Теперь он просто потрескивал, согревая комнату и придавая ей подобие уюта.

Ритуал.

Слово вспыхнуло в сознании яркой искрой. Отец сказал, что магию забрали пять лет назад. Отдали Аннабель. Но магия — это не вода, которую можно перелить из кувшина в кувшин. Это часть души. Часть крови.

Я вспомнила обрывки разговоров, которые подслушивала в детстве. Ритуалы связывания. Ритуалы возврата. Запретные тексты, которые хранились в самых глубоких архивах семьи Примваль, куда имел доступ только глава семьи.

Мой мысленный взгляд вернулся к двери. К той самой двери с драконьими крыльями.

Библиотека.

Там, за этими дверями, хранились знания всего рода Дартуар. Древние фолианты, запрещенные трактаты, истории о магии, которую Империя предпочитала забыть.

Если где-то и можно найти информацию о том, как отменить ритуал кражи дара или как пробудить спящую искру, то только там.

Адиан запретил мне туда ходить. Он назвал меня «мадам Замена» и посадил под домашний арест. Он считает меня пустой оболочкой. Серой мышью, которая не способна даже правильно подписать документ о разводе.

Пусть считает.

Я медленно поднялась с кровати. Ноги все еще дрожали, но внутри разгоралось новое чувство. Не надежда — она была слишком хрупкой.

А азарт. Холодный, расчетливый азарт загнанного зверя, который понял, что клетка не заперта наглухо, а лишь прикрыта засовом, который можно сдвинуть, если знать, куда нажать.

Я подошла к графину с водой. Налила стакан. Выпила залпом, чувствуя, как холодная жидкость стекает по пищеводу, охлаждая пылающее лицо.

Потом я сняла с пальца обручальное кольцо. Тяжелое, с черным обсидианом. Оно было велико для моего пальца и постоянно норовило соскользнуть. Я положила его на каминную полку, рядом с зеркалом.

В отражении я увидела свое лицо. Бледное, с красными пятнами вокруг глаз, с растрепанными волосами. Но в глазах... В глазах больше не было покорности. Там горел тот же синий огонь, что и в камине.

— Посмотрим, — прошептала я своему отражению.

За дверью послышались шаги. Легкие, осторожные. Стук в дверь.

— Мадам? — тихий голос служанки. — Я принесла ночную сорочку и полотенца. Разрешите войти?

— Войдите, — сказала я, и мой голос прозвучал твердо.

Дверь открылась. Вошла девушка лет восемнадцати, с опущенными глазами. За ней вторая, несущая стопку белья. Они двигались быстро, эффективно, стараясь не смотреть на меня, не задерживать взгляд. Для них я была уже не человеком, а предметом интерьера. Временным неудобством.

— Помочь снять платье? — учтиво спросила первая.

— Да, — согласилась я.

Пока ловкие пальцы распутывали шнуры корсета, ослабляя давление на ребра, я смотрела в окно.

Башни Академии сияли в ночи, равнодушные и далекие. Но теперь они казались не конечной целью, а лишь одной из вершин горы, на которую мне предстояло взобраться.

Сначала — библиотека.

Потом — магия.

Когда служанки ушли, оставив меня в простой хлопковой сорочке, я не легла спать. Я села в кресло у камина и стала ждать. Ждать, пока дом уснет. Ждать момента, когда тишина станет моим союзником.

Я встала и направилась к двери, приоткрыла ее, как вдруг услышала голоса служанок. В спящем доме они звучали достаточно отчетливо, чтобы понять, о чем они говорят. Или о ком.

Голоса за дверью просачивались сквозь щели, тонкие и ядовитые, как дым от тлеющей соломы.

Я стояла возле приоткрытой двери неподвижно, затаив дыхание, боясь, что даже звук моего сердца выдаст мое присутствие.

— ...До леди Аннабель ей — как до луны пешком, — хихикнула одна из служанок. Голос был визгливым, пропитанным тем особым сладким ядом сплетен, который любят разносить те, кто сам ничего не значит.

— Вы видели её лицо? Бледная, как простыня после стирки. И глаза... пустые.

— А герцог? — второй голос был ниже, но не менее злобен. — Он рядом с ней выглядел так, будто проглотил лягушку целиком. Или его отравили медленно действующим ядом. Посмотрите на его руки! Он крутил перстень, словно хотел стереть палец в порошок. О, как он был зол! По сравнению с сестрой — она просто дурнушка. Хотя издали они даже похожи…

— Да, сходство есть, — эхом отозвалась первая. — Но Аннабель — это шелк, жемчуг, солнечный свет. А эта... эта — серая тряпка, забытая в углу прачечной. Даже платье на ней висит мешком. Сестра бы в таком скорее удавилась, чем вышла к людям.

Каждое слово било точно в цель, оставляя синяки на душе, которые не видны глазу, но болят сильнее физических ран.

«Серая тряпка». Они не видели во мне человека. Они видели дефект, ошибку в идеальном уравнении дома Дартуар.

Мне хотелось крикнуть, выбежать и доказать им, что я живая, что у меня есть имя, что я могу чувствовать боль так же остро, как и любая другая. Но я лишь прислонилась лбом к двери, чувствуя, как холод ползет по позвоночнику.

Вдруг шаги стихли. Наступила тишина, тяжелая и звенящая.

— Вместо пустой болтовни лучше бы подумали, как выглядит дом, в котором может остаться новая герцогиня, — раздался голос Себастьяна.

Он не кричал. Его тон был ровным, стальным, отчего слова звучали еще страшнее. Это был голос человека, который привык управлять хаосом одним взглядом.

— Вы уверены, что она останется? — осторожно спросила та, что хихикала первой. В её голосе теперь дрожала неуверенность. — Герцогу она ужасно не понравилась! Он смотрел на неё, как на пятно на своем плаще.

— Не вашего ума дело — останется ли она или нет, — отрезал дворецкий. В его голосе прорезалась такая ледяная резкость, что я едва не вздрогнула. — Сейчас она — его законная супруга. Так что ведите себя подобающе. Любое неуважение к мадам Анне будет расценено как неуважение к дому Дартуар. А последствия, думаю, вы можете себе представить.

Повисла мертвая тишина. Слышно было только тихое шуршание тканей, когда служанки поспешили прочь.

Я выдохнула, воздух вырвался из легких с тихим свистом. Заступничество? Или просто защита репутации дома? В любом случае, я была благодарна дворецкому.

Я отошла от двери, стараясь ступать бесшумно, и прислушалась. Шаги Себастьяна приближались. Тяжелые, размеренные. Мне показалось, что он сейчас подойдет к моей двери и откроет ее, но нет… Дворецкий прошел мимо.

Он шел дальше, в глубину коридора, туда, где находились массивные двери библиотеки.

Щелчок.

Глухой металлический лязг.

Звук поворачиваемого ключа в замке прозвучал для меня громче грохота барабанов.

«Он закрыл библиотеку», — пронеслось в голове, обжигая сознание холодной ясностью.

Доступ к знаниям был отрезан.

Запретный плод оказался за семью печатями.

Адиан не просто держал меня в доме — он лишал меня инструментов, которые могли бы мне помочь.

Шаги вернулись.

Теперь они направлялись прямо к моей двери.

Тихий стук. Два коротких удара.

— Мадам? Вы не спите? — голос Себастьяна был тише, чем раньше, но всё так же непроницаем.

— Нет, — отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я подошла к двери и приоткрыла её ровно настолько, чтобы видеть его лицо в полосе света из коридора. — Спасибо, что за меня заступились перед служанками.

Себастьян слегка склонил голову. В уголке его губ мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

— Я знал, что в этом доме отличная слышимость, мадам, — произнес он сухо. — И я за то, чтобы в доме был порядок.

Он остановился в дверях, его фигура казалась высокой и незыблемой, как колонна. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни презрения. Была лишь профессиональная оценка. Как оценивают мебель: удобно ли она стоит, не портит ли вид комнаты.

— Спокойной ночи, мадам, — произнес он и сделал шаг назад, собираясь закрыть дверь.

— Подождите, — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Себастьян замер, одна бровь чуть приподнялась.

— Я хотела вас спросить, — начала я осторожно, подбирая слова, словно шла по тонкому льду. — А камины в доме... они сами разжигаются? Я просто слышала, что сейчас есть такие камины, которые разжигаются сами. Они работают от магии. Их недавно изобрели.

Дворецкий посмотрел на меня так, будто я предложила ему поцеловать жабу. Его лицо осталось каменным, но в глазах мелькнуло искреннее недоумение, граничащее с брезгливостью к моему невежеству.

— Мадам, дом Дартуар — приверженцы старых традиций, — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Зачем нам саморазжигающиеся камины, эти бездушные механизмы, которые ломаются при первом же скачке магического фона?

Он посмотрел на меня свысока.

— Дом Дартуар обладает достаточными средствами, чтобы обеспечивать полный штат квалифицированных слуг. Пусть эти новомодные игрушки покупают те, у которых нет денег на достойную прислугу. Мы пока обойдемся старыми, проверенными методами.

Он поклонился, чуть глубже, чем обычно, и тихо закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал финальной точкой в нашем разговоре.

Я осталась стоять в темноте комнаты, и слова Себастьяна эхом отдавались в голове.

Но сегодня вечером огонь в моем камине вспыхнул сам. Без дров, без кремня, без служанки с кочергой. Он каким-то образом среагировал на мою боль, на мой гнев, на отчаяние.

Трещина в стекле, огонь в камине — все это выглядит очень странно.

Я медленно подошла к камину. Угли давно остыли, превратившись в серый пепел. Но воздух вокруг них все еще дрожал, искажая пространство, как над раскаленным асфальтом летом.

«Камин разжегся сам. Без слуг».

Мысль, робкая и опасная, пробилась сквозь туман усталости. Может быть, во время ритуала что-то пошло не так? Может, во мне осталась магия?

И сейчас, под давлением стресса, под влиянием этого места, насыщенного древней силой драконьего рода, печать треснула?

Или... или магия пытается вернуться обратно?

Возможно ли такое вообще? Были ли прецеденты?

Как жаль, что без библиотеки я не смогу это узнать. Так же как не смогу понять, что именно со мной произошло пять лет назад. И не связано ли мое пробуждение в теле Анны с тем таинственным ритуалом?

Я легла на кровать, не раздеваясь, закутавшись в тонкое одеяло, которое пахло лавандой и чужой жизнью.

Сон пришел не сразу.

Он был тяжелым, липким, полным образов синего пламени и черных глаз Адиана, в которых отражалось мое собственное искаженное лицо. А потом во сне появилась Аннабель.

Это был бал. Тот самый, на который взяли и меня. Я помню, как стояла у стены в старом платье Аннабель. Я приукрасила его своими руками, чтобы освежить, чтобы сделать его хоть чуточку красивей. Добавила кружев и нашила бусины.

— Анна! Ну посмотри, посмотри, он пригласил меня на летний прием у императрицы! — сестра подлетела ко мне, словно огромная шуршащая бабочка. Она схватила меня за руки, сияя от восторга.

— Кто? — спросила я, не понимая, о ком идет речь.

— Как кто? Граф! Я тебе про него рассказывала! — в глазах Анны сквозит обида. Обида за то, что я путаюсь в ее поклонниках.

— А… Вспомнила… Это… Этот… С усами, да? — спросила я. — Молодой граф?

— Да! — расцвела улыбкой Аннабель. — Ой, а ты почему не танцуешь? Тебя что? Не пригласили?

Нет, меня никто не пригласил. А я была бы не прочь покружиться в танце. Но даже если бы и пригласили, родители были против того, чтобы я выходила из тени. Не хватало, чтобы кто-то узнал платье, которое Аннабель носила месяц назад. Это будет позор для семьи.

— Ой… У тебя опять это платье? — удивленно спросила Аннабель, рассматривая мое платье. — Нет-нет, ты не подумай! Тебе идет! Просто… Оно тебя бледнит… Ой, а знаешь, что мне сказал граф? Что как только его родители дадут ему разрешение, он сделает мне предложение! Мне кажется, он милый, а ты что думаешь про него?

— Мужчина, которому нужно разрешение от родителей на женитьбу, выглядит как ребенок, которому выдают конфеты только по праздникам, — проворчала я, глядя на танцующие пары.

— Ты знаешь? Ты просто зануда, — улыбнулась Аннабель.

Сон изменился. Уже не было роскошного бала. Была моя комната.

— Вот, держи! Я почти не носила его! Оно тебе идеально подойдет! — Аннабель протянула платье. — Оно очень красивое! Там просто несколько бусин надо пришить на место. Я потеряла их на балу… А так оно почти новое!

Я смотрела на сестру и понимала. Для нее это — доброта. А для меня это — очередное напоминание, кто я. И где мое место.

Аннабель упорхнула, а я расправила платье. Оно и правда было красивым. На кружеве я увидела пятнышко от вина, несколько бусин не хватало, а вместо них из корсета торчали нитки. Ничего, пришьем.

Я чувствовала себя счастливой. Обо мне кто-то позаботился.

В коридоре слышался голос недовольный мамы, которая распекала Аннабель за то, что та отдала “хорошее” платье мне. “Его могли бы починить! Ты бы еще раз вышла в нем в свет!”, — вздыхала мама.

“Это мое платье! Я так решила! Даже если ты его вернешь, я его больше не надену!”, — слышался в коридоре голос Аннабель.

Дальше снов я не помнила.

Наступило утро, но я все еще лежала с закрытыми глазами и думала.

Я знала, что она хотела, как лучше. Она привозила мне сладости со званых ужинов, на которые меня не приглашали. В такие моменты мне казалось, что сестра меня любит.

Почему-то я была уверена, что Аннабель не похитили. Почему-то мне казалось, что она сама сбежала… Но почему?

Дракон

Рассвет еще не коснулся окон, но сон давно бежал из меня.

Дракон не спал. Он ворочался под кожей, тяжелый и беспокойный, словно зверь в тесной клетке, чутко слушающий каждый шорох по каменным плитам. Я стоял у окна, глядя, как серые сумерки постепенно размывают контуры сада, когда в дверь постучали. Один раз. Точно. Без права на ошибку.

— Войдите, - мрачно буркнул я, все еще глядя в серость утра.

Сегодня мне должны принести отчет. Лучшие сыщики были подключены к поискам. Они должны выйти на след Аннабель.

Себастьян вошел беззвучно, но воздух в комнате мгновенно сгустился.

Он держался на почтительном расстоянии, но я чувствовал его взгляд на своем затылке, словно физическое касание.

— Господин, — начал он, и голос его, обычно отшлифованный до звона хрусталя, дрогнул на полтона. — Леди Анна проснется в ближайшее время. В её распоряжении лишь свадебное платье и простая ночная сорочка. Служанки не имеют указаний относительно её гардероба.

Я не обернулся. В груди уже поднималась привычная, едкая волна раздражения.

— И что ты предлагаешь? Отдай ей платье служанки, — в словах прозвучал лед. — Меня этот вопрос каким образом должен касаться?

— Прямым, ваша светлость. — Себастьян не отступил ни на шаг. — Если временная супруга герцога появится в коридорах в одежде служанки, к полудню об этом будет знать весь квартал. А к вечеру — вся столица. Сплетни — это не просто шум. Это удар по репутации дома. По вашим переговорам с гильдиями, по вашей репутации. Не хотелось бы, чтобы вся столица судачила о том, что дом Дратуар обнищал настолько, что не может выделить супруге герцога приличные одежды.

— Она мне не жена, - отрезал я.

— По закону — она ваша супруга, - напомнил дворецкий. — Так что я жду ваших распоряжений.

Я медленно повернулся.

Усталость висела на плечах свинцовой мантией. Мне не хотелось заниматься вопросом гардероба мадам Замены.

Дракон внутри дернулся, недовольно фыркнув, выпуская струйку жара в ребра. Репутация. Переговоры. Бюрократия. Всё ради неё. Ради Аннабель. Я не позволю грязным языкам пачкать её имя, даже косвенно, даже через эту… замену.

— Предложение? — спросил я коротко.

— В комнате, подготовленной для хозяйки дома, есть одежда. Платья, подготовленные для леди Аннабель. Я предлагаю выделить одно. Временное. Пока не решится вопрос с её… статусом.

Я кивнул, жестом приказывая следовать за мной.

Коридоры дома Дратуар были тихи, но эхо наших шагов гулко отражалось от каменных сводов.

Я резко распахнул двери в комнату будущей хозяйки дома.

Дракон

Перед глазами была небесная синева. Я знал, что это — ее любимый цвет. Знал и хотел ей угодить. Я хотел, чтобы она купалась в роскоши и любви. А сейчас мне придется открыть шкаф и выбрать платье для ее сестры.

Створка шкафа распахнулась.

Ряды тканей качнулись, подхваченные сквозняком, словно волны на спокойном море. Голубой шелк, переливающийся, как крыло зимородка. Серебристый атлас, холодный и строгий. Бледно-золотое кружево, тонкое, как иней на стекле. Запах нового бархата, дорогого сандала и чего-то неуловимо цветочного ударил в ноздри, заставив челюсти сжаться.

Всё это я покупал для Аннабель.

Я помнил каждое. Пальцы сами потянулись к ткани, не касаясь её, лишь чувствуя тепло воздуха над ней, словно над живой кожей.

Вот это — тяжелый бархат цвета глубокого неба. Для зимнего бала в Императорском дворце. Я выбирал подкладку сам, проверяя, не будет ли она колоться, представляя, как она кружится в зале, а я стою рядом, вижу, как она собирает взгляды, полные восхищения, и слежу за тем, чтобы никто не подошел слишком близко.

Это — летнее платье из шифона. Она однажды во время поездки задержала взгляд на витрине на три секунды дольше обычного, и я запомнил оттенок голубого, который так оттенял её глаза. Я заказал ткань у того же поставщика.

А это… кружево. Я привез образцы из Восточных провинций, зная, что она обожает старые узоры. Я мысленно уже видел её хозяйкой этого дома. Видел, как она проводит пальцами по этим дверцам, как выбирает наряд, как заполняет пустоту, которая зияла в стенах с тех пор, как мадам Замена посмела переступить порог.

Эти вещи были не просто тканью и нитками. Они были обещаниями. Реликвиями будущего, которое я выстроил в голове с математической точностью.

И теперь Себастьян предлагает отдать их другой женщине.

Внутри меня зарычало.

Для меня сама мысль казалась кощунственной.

Жар подступил к ребрам, кожа на запястьях зачесалась, готовая покрыться чешуей. Дракон не понимал компромиссов.

Дракон понимал только одно: это её вещи. Сокровища. То, что принадлежит истинной. И любая другая, кто осмелится надеть эту ткань, совершит святотатство.

Ревность? Нет. Дракон не ревнует. Дракон охраняет территорию. А эта комната, этот воздух, эти платья — это ее территория. Пусть даже она еще ни разу не переступила порог своих новых владений.

Я сжал челюсти, заставляя зверя отступить. Контроль. Только контроль. Я провел большим пальцем по обсидиану перстня. Холод камня врезался в кожу, отрезвляя.

— Одно, — произнес я, и голос прозвучал хрипло, с металлическим привкусом. — Самое простое. Самое дешевое из тех, что здесь висят. Никакого кружева. Никаких вышивок. Ткань, которую не жалко испортить или выбросить.

Себастьян кивнул, бесстрастный, как всегда.

Его пальцы в белых перчатках перебирали вешалки. Шелест ткани казался громким в тишине. Он остановился на нежном платье. Скромное, почти домашнее.

— Это, господин?

— Да. — Я выдернул вешалку.

Ткань была прохладной, безжизненной. Я бросил её на кровать, где она легла бесформенной, тяжелой кучей.

— Отдашь мадам Замене. Думаю, что для нее сойдет.

Себастьян бережно поднял платье, сложил его с той же аккуратностью, с какой обращался с дипломатическими грамотами, и поклонился.

— Слушаюсь, мой господин. Будут еще распоряжения?

— Да. Пригласи мастеров. Пусть они починят зеркало, — приказал я.

— Слушаюсь. Мастера будут сегодня же, — кивнул дворецкий.

Дверь закрылась. Тишина вернулась, но теперь она была густой, насыщенной запахом моей укрощенной ярости.

Я подошел к кровати, посмотрел на пустое место, где только что лежала ткань. Дракон внутри всё ещё ворчал, царапая стенки сознания, требуя вернуть всё на свои места. Я провел пальцем по перстню, чувствуя, как пульс выравнивается, возвращаясь в привычный, холодный ритм.

— Ничего, — прошептал я в пустоту, и слова были обращены не к себе, а к отсутствующей здесь женщине. — Как только я найду тебя, я куплю тебе взамен десять новых. Двадцать. Ты будешь носить только лучшее. А это… это просто тряпка. Временная мера. Ничего более.

Я замер. Сжал кулаки до побеления костяшек. И быстро вышел, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по коридору, отгоняя непрошеное ощущение, что в этом доме что-то уже начало меняться без моего разрешения.

Я сидела на краю жесткой кровати, сжимая в руках тонкую ткань своей ночной сорочки, и слушала тишину.

В этом крыле дома она была другой — не звенящей от напряжения, как в кабинете герцога, а тяжелой, ватной, пахнущей пылью веков и забытыми вещами. За окном уже рассвело, и серые лучи пробивались сквозь узкие бойницы, выхватывая из полумрака потертый ковер и облупившийся лак шкафа.

Дверь распахнулась без стука.

Себастьян вошел так же бесшумно, как тень, но его присутствие мгновенно заполнило всю маленькую комнату.

Он держал в руках поднос, на котором лежало нечто, завернутое в тончайшую шелковую бумагу.

Его взгляд скользнул по мне, остановился на моих растрепанных волосах, на бледном, опухшем от слез лице, на дешевом белье, которое я даже не удосужилась сменить, потому что больше у меня ничего не было.

В его глазах не было жалости. Была брезгливость. Та самая, с какой смотрят на пятно на дорогой скатерти, которое нужно срочно отстирать, чтобы не портить вид стола.

— Мадам, — произнес он холодно. — Завтрак подается через двадцать минут. Поскольку распоряжений господина о том, что вы завтракаете у себя в покоях, не поступало, вам следует явиться в столовую. Таковы правила дома.

— А Адиан будет присутствовать на завтраке? — спросила я.

— Вероятно, нет. Он очень озадачен поисками вашей сестры. Я думаю, что он вернется поздно, — ответил дворецкий.

Я поднялась, чувствуя, как затекли ноги.

— Я готова, — соврала я. Голос звучал хрипло. — Сейчас платье надену и готова.

Себастьян сделал шаг вперед, преграждая мне путь к двери. Его фигура казалась огромной в тесной комнате.

— Вы не готовы, мадам. Вы выглядите так, будто провели ночь в придорожной таверне, а не в доме герцога Дартуара.

Он оглядел меня с ног до головы, и этот взгляд был хуже пощечины.

— В таком виде я не могу выпустить вас в коридор. Это оскорбление для дома. Для герцога. И, смею заметить, для вас самой. Леди Дартуар не появляются на людях в подобном… небрежном состоянии. Даже если они умирают, они делают это с идеально уложенными волосами и напудренным лицом.

Я почувствовала, как внутри закипает привычная, едкая злость.

— Только не говорите, что леди Дартуар даже умирали при полном макияже, — заметила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это звучит как плохая шутка.

Себастьян не улыбнулся. Его лицо осталось каменной маской.

— Леди всегда должна быть леди, мадам. Это не вопрос желания. Это вопрос статуса. Сейчас вам принесут косметику и необходимые принадлежности. Служанки приведут вас в порядок. Иначе я просто не пущу вас в столовую.

— Но, по вашим же словам, я там буду в гордом одиночестве! — возразила я. — Какая разница, как я выгляжу?

— Большая. Леди даже в одиночестве выглядят безупречно. Они наряжаются не для кого-то. А для себя. Для статуса, — отрезал дворецкий, нахмурившись, словно устал со мной спорить.

Он повернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Через мгновение в комнату вошли две служанки. Те самые, что вчера шептались за дверью, называя меня «серой тряпкой».

Но сейчас они не смеялись.

Они смотрели на меня с каким-то странным, напряженным вниманием. Одна из них, девушка с косами, сделала реверанс. Не насмешливый, не ленивый, а глубокий, уважительный.

— Доброе утро, миледи, — произнесла она тихо.

Миледи.

Слово повисло в воздухе, странное и непривычное. Меня никогда так не называли. Ни родители, ни учителя в пансионе, куда меня отдавали «для вида», ни даже случайные прохожие. Для всех я была Анна. Просто Анна. Тень. Никто.

Хотя, быть может, дело не во мне, а в Себастьяне, который внимательно следил за ними. Да, скорее всего, дело именно в нем.

— Прошу пройти в ванную, миледи, — вторая служанка, постарше, указала рукой на дверь в смежное помещение. — Вода уже набрана.

Я прошла вслед за ними, чувствуя себя марионеткой, которую дергают за невидимые нити. Ванная комната была крошечной, но чистой. В центре стояла медная ванна, наполненная горячей водой, от которой поднимался пар, пахнущий травами и чем-то сладким, цветочным.

— Разденьтесь, пожалуйста, — попросила старшая служанка.

Я повиновалась.

Когда я опустилась в воду, жар обжег кожу, заставляя мышцы расслабиться. Служанки принялись за работу молча, но их движения были легкими, почти бережными. Они поливали мои волосы водой из кувшина, затем нанесли на них густую, перламутровую пену.

— Это шампунь с экстрактом лунного цветка, — объяснила младшая, массируя мне голову. Ее пальцы двигались уверенно, профессионально. — Он придает волосам сияние и силу.

Я узнала этот запах ландыша. Он всегда исходил от Аннабель. Родители не скупились на лучшие средства для сестры.

Имя сестры прозвучало как заклинание.

Я закрыла глаза, позволяя теплой воде смывать с меня грязь вчерашнего дня, унижение, страх. Пена пахла роскошью. Запахом, который я раньше могла только нюхать издалека, проходя мимо открытых окон ее комнаты.

Потом меня вытерли мягкими полотенцами, такими пушистыми, что они казались облаками. Кожа стала мягкой, розовой. Меня усадили перед зеркалом.

Началось самое странное.

Они расчесывали мои волосы долго, тщательно, распутывая каждый узелок. Щетка скользила по прядям, и я видела, как тусклые, неухоженные локоны превращаются в поток жидкого золота. Затем одна из девушек достала флакон с маслом.

— Для блеска, миледи, — прошептала она, втирая маслянистую жидкость в кончики.

Волосы засияли. Настоящим, живым блеском. Не тем дешевым средством, которым я иногда брызгала их тайком, а глубоким, здоровым свечением.

Потом они начали делать прическу. Локоны укладывались в сложную, но элегантную конструкцию, высокую, открывающую шею. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Девушка, отражавшаяся в стекле, была красивой. Не «серой мышью». Не тенью. А девушкой с правильными чертами лица, ясными глазами и королевской осанкой, которую ей придавали эти руки, творившие чудо.

— Теперь платье, — деловито сказала старшая служанка.

Они помогли мне надеть то самое платье, которое принес Себастьян. Оно было голубым. Не кричащим, не вызывающим, а нежным, цвета утреннего неба. Ткань скользнула по телу, прохладная и тяжелая. Шелк. Настоящий, дорогой шелк.

Я замерла, глядя на свое отражение.

Это было мое первое новое платье за всю жизнь в этом мире.

Раньше я носила только то, что оставалось после Аннабель. Платья, которые она надевала один раз, а потом выбрасывала или отдавала мне, потому что «оно уже не модное» или «тут пятнышко». Я штопала их, перешивала, прятала дефекты кружевами.

А это… Это было новым. Идеально сидящим. Без единой заплатки. Без запаха чужих духов, въевшихся в волокна. Оно пахло только магазином, новизной и чистотой.

Горло перехватило спазмом. Я почувствовала, как к глазам подступают слезы.

Пока надо мной колдовали, я задумалась, а вдруг всё это время дело было только в обертке?

Мысль пронзила сознание, острая, как осколок стекла.

Все эти годы я считала себя уродливой. Непримечательной. Серой. Я думала, что проблема во мне. В моей сути. В том, что я лишена таланта быть яркой.

А сейчас… Сейчас я смотрела в зеркало и видела красивую девушку. Ту же самую Анну. Те же самые глаза, тот же самый нос, те же самые губы. Но обрамленные золотом волос, подчеркнутые заколками, уложенные по всем правилам искусства.

Служанки приступили к макияжу. Они работали быстро, ловко. Пудра легла на кожу легкой вуалью, скрывая бледность. Румяна добавили жизни щекам. Карандаш подчеркнул ресницы, сделав взгляд глубже. Помада — нежно-розовая, влажная.

Это был тот самый модный нынче макияж, который журналы называли поэтично: «Юная свежесть».

Я смотрела на свое отражение. И видела… сходство с Аннабель.

Не полное, нет. Аннабель была ярче, эффектнее. Но сейчас, в этом платье, с этой прической, с этим макияжем… Я стала похожа на нее. На ту идеальную картинку, которую все любили. На ту девушку, ради которой родители продали мою душу.

— Готово, миледи, — сказала старшая служанка, отступая назад и делая реверанс. — Вы выглядите очень хорошо.

Она улыбнулась. Искренне. Тепло.

Другая служанка тоже улыбнулась.

— Вы очень на нее похожи, миледи. Герцог будет доволен.

Они говорили со мной вежливо. Они называли меня «миледи». Они улыбались мне.

И я поняла.

Все эти пять лет я была товаром низкого сорта. А Аннабель — товаром премиум-класса.

Мир любил Аннабель. Мир любил красоту, статус, блеск.

И сейчас, став немного похожей на нее, я вдруг получила крохи этого внимания. Эти улыбки. Это уважение. Этот трепет в голосах.

Может быть, если я стану хоть немного похожей на неё… хоть немного любви достанется и мне? Может быть, люди наконец перестанут смотреть сквозь меня?

Дверь открылась. Вошел Себастьян.

Он остановился на пороге. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе, внимательно. Он посмотрел на прическу, на платье, на лицо.

В его глазах мелькнуло что-то новое.

— Вы очень на нее похожи, — заметил он тихо. В его голосе не было яда. Была констатация факта. — Прошу за мной, леди Анна. Завтрак ждет.

Он назвал меня леди Анна.

Я сделала шаг вперед. Ноги больше не дрожали. Внутри разливалось странное, теплое чувство. Не счастье. Нет. Скорее, опасное, пьянящее открытие.

Если маска работает… если оболочка имеет такую силу…

То, возможно, я на верном пути.

Я вышла в коридор, и впервые за пять лет моя голова была высоко поднята. Не из гордости. Из отчаянной, холодной надежды.

Дракон

Коридоры дома Дартуар утром были холодными и безжизненными, словно внутренности каменного чудовища, которое еще не проснулось. Мои шаги гулко отдавались от мраморных плит, эхо разносило звук по сводчатым потолкам, усиливая ощущение пустоты.

— Господин! Отчитываюсь! Маги забрали зеркало на починку! - отрапортовал дворецкий. - Они сказали, что на месте не справятся. Они впервые такое видят и хотят изучить!

— Хорошо, - кивнул я.

Дворецкий отстал.

Рядом со мной шел Валькарт Парс.

Валькарт был лучшим сыщиком в Империи, если слово «лучший» вообще применимо к людям, которые копаются в чужой грязи за золото.

Этот человек умел вылезти из канализации чистым, словно только вернулся не со зловонной клоаки, а со светского раута. Он был не самого высокого роста, но довольно подтянутый. Его правая щека была покрыта сетью мелких шрамов — сувениров его профессии.

Его волосы были темными, а глаза слишком светлыми. Они не бегали по сторонам, но фиксировали каждую деталь. Он пах дорогим табаком, хорошим парфюмом и немного потом.

— Ваше сиятельство, — голос Валькарта был негромким, спокойным и очень доброжелательным. — Мы проверили все порты. Ни один корабль не выходил из столицы этой ночью. Торговцы тоже под контролем. Если леди Аннабель покинула город, она сделала это либо верхом, либо пешком, через старые туннели под стенами. Либо с чьей-то помощью. Я уже разослал ориентировки по трактирам с ее портретом. На всякий случай. А сейчас я хотел бы сосредоточиться на столице. Профессиональное чутье подсказывает, что она где-то здесь. Неподалеку.

Я стиснул челюсти. Дракон внутри меня ворчал, требуя крови. Требовал найти виновных. Но разум, холодный и расчетливый, понимал: если бы её похитили враги, они бы уже потребовали выкуп. Тишина означала одно из двух: либо она мертва, либо…

Валькарт остановился, поправляя манжеты своего камзола. Он словно умел читать мысли. И это немного раздражало.

— Если леди сбежала добровольно, следы будут вести не туда, куда нам хочется, ваша светлость. Добровольный побег сложнее скрыть, чем похищение. А когда девушка исчезает перед свадьбой с герцогом… — он многозначительно хмыкнул. — Есть вероятность, что у нее был, скажем так, другой любовный интерес. И, поверьте моему опыту, это мог быть хоть соседский садовник, хоть учитель музыки! Сейчас мои люди как раз отрабатывают круг слуг, учителей и прочих личностей.

Раздражение вспыхнуло во мне ярким пламенем. Мне не нужны были философские рассуждения этого короля сыска. Мне нужна была Аннабель. Моя истинная. Та, чей запах ландышей успокаивал зверя. Та, ради которой я был готов терпеть это представление.

Мы свернули за угол, направляясь к столовой. Утро было серым, свет пробивался сквозь высокие витражи, окрашивая пол в бледно-лиловые тона.

Дверь столовой была открыта наполовину.

И тут я поднял глаза.

Мир остановился.

Время перестало течь. Звуки шагов Валькарта, шелест моих одежд, далекий звон посуды на кухне — всё исчезло. Осталось только зрение.

В столовой, у высокого окна за столом сидела женщина.

Дракон

Голубое платье. Тот самый оттенок утреннего неба, который я выбирал для Аннабель неделями. Шелк мягко облегал фигуру, подчеркивая изгиб талии. Волосы, золотистые и блестящие, были уложены в сложную высокую прическу, открывающую длинную изящную шею. Она сидела чуть боком, глядя в сад, и посадка её головы… Этот легкий наклон, эта королевская осанка…

Аннабель.

Сердце пропустило удар, а затем рванулось вперед с такой силой, что ребра затрещали. Жар, дикий и обжигающий, разлился по венам. Дракон внутри взревел, узнавая свою. Она здесь. Она вернулась.

Меня дернуло вперед. Не сознанием — телом. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Я хотел подойти. Хотел вдохнуть её запах. Хотел убедиться, что она жива, что она не страдает, что она просто ждет меня.

Но потом она повернулась.

Иллюзия треснула, как тонкое стекло. И осколки впились в душу, наказывая меня за ложные надежды. Этот взгляд, эти глаза, эти губы — все это моментально спустило меня с небес на землю.

Это была не Аннабель.

Это была Анна. «Серая мышь». Подделка.

Но почему… почему в эту секунду я не почувствовал отвращения? Почему дракон не отшатнулся, почувствовав подмену? Внутри меня бушевала буря из противоречий. Страх. Облегчение. И странное, пугающее разочарование.

Я замер, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.

Валькарт, шедший рядом, тоже остановился. Он внимательно посмотрел на девушку, затем перевел взгляд на меня. Его внимательные глаза сузились. Он заметил мою реакцию. Заметил, как мои пальцы судорожно сжались в кулаки. Заметил паузу, повисшую в воздухе, тяжелую и звенящую.

Слуги, проходившие мимо с подносами, тоже замерли, чувствуя напряжение хозяина.

— Прошу вас, — произнес я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В столовую.

Мы вошли в просторный зал. Стол был накрыт скромно, на одну персону. Анна сидела у окна, но, услышав шаги, обернулась и села ровно, как и подобает леди.

Валькарт прошел вперед, демонстрируя свою профессиональную наглость. Он достал из внутреннего кармана маленький потертый футляр, открыл его и взглянул на миниатюрный портрет, а затем на Анну.

— Мадам, полагаю, вы Анна? Сестра леди Аннабель? — спросил он, не убирая портрет.

Анна кивнула. Её лицо было спокойным, но я видел, как напряглись её плечи.

— Да.

— Сходство действительно поразительное, — протянул Валькарт, захлопывая футляр с щелчком. — Вот мы с моим братом совершенно не похожи. А тут… прямо почти один в один! Даже эксперт мог бы ошибиться, если смотреть мельком.

Да, эксперт мог бы и ошибиться! Я ведь на мгновенье ошибся! Куда уж тут эксперту!

Щеки Анны медленно покрылись румянцем. Не ярким, вызывающим, а тихим, смущенным. Это выглядело… странно.

— Могу ли я задать вам пару вопросов по поводу вашей сестры? — Валькарт уже доставал маленький блокнот и карандаш.

Дракон

— Да, — кивнула она.

Я остался стоять у двери, прислонившись плечом к косяку. Я не мог отвести от неё взгляд. Все это время я смотрел на Анну безотрывно, тяжело.

На одну безумную секунду я хотел, чтобы это была Аннабель. Я хотел, чтобы Валькарт ошибся. Чтобы магия иллюзии сработала. Чтобы женщина, которая сейчас за столом, была той, кого я любил.

И одновременно с этим, глубоко внутри, дракон шевельнулся снова. Не с любовью. С интересом. С желанием подойти всё равно. К этой другой. К этой «подделке».

— Голубой вам идет, леди Анна, — вдруг заметил Валькарт, отрываясь от блокнота. Он улыбнулся. — Просто не удержался. Этот цвет вам действительно к лицу!

Он развернулся всем корпусом в ее сторону. Дракон внутри меня взбесился. Рык был таким громким, что я едва сдержался, чтобы не ударить этого человека. Не трогай её. Не дыши на неё. Я вообще жалею, что притащил тебя сюда! Дальше бы рылся в своих помойках, лазил бы в канализации!

Но в то же время я понимал, что я сам хотел этого разговора. Мне нужно было понять, что знает Анна. И я сам привел его сюда, чтобы он допросил ее.

— Итак, начнем, — Валькарт сделал пометку. — Простите, а кто из вас старшая?

— Мы с ней двойняшки, — выдохнула Анна.

— О, как это интересно. Что ж… Когда вы в последний раз видели сестру?

— Вечером. Накануне свадьбы, — ответила Анна ровно.

— Вы разговаривали с ней?

Голос его был деловым. Он говорил с легким нажимом.

— Да. Мы говорили о шлейфе. Она сказала, что запутается в нем. И обязательно упадет. Потом она рассказывала мне про туфли… И… — Анна напрягла лоб, словно вспоминая. — Она сказала, что все просто умрут от зависти. И интересовалась, буду ли я ловить букет на свадьбе. Я сказала ей, что на свадьбе герцога букет не бросают… Вот, собственно, и весь диалог. Потом ее позвали спать, чтобы завтра у нее был хороший цвет лица и не было синяков под глазами.

Анна бросила короткий взгляд на меня. В её глазах не было страха. Была какая-то странная, изучающая внимательность. Будто она пыталась прочитать мои мысли.

“Что? Ждешь моей реакции?” — мысленно спросил я, глядя ей в глаза. — “Хочешь позлить меня? Если ты оделась как она и причесалась как она, ты ею все равно не станешь!”

— Она была радостной или нет накануне свадьбы? Это важно. Попытайтесь вспомнить детали, — настаивал Валькарт, водя карандашом по бумаге.

— Я не заметила разницы в ее поведении, — задумчиво ответила Анна. — Она всегда такая. Она была такой, какой была обычно.

— Может, её что-то тревожило? — Валькарт наклонился к Анне, вторгаясь в её личное пространство.

Я понимал. Многие сыщики так делают. Они давят на человека. Но сейчас… сейчас это другое!

— Может, она заметила что-то подозрительное? Возможно, за ней кто-то следил. Она вам ничего не рассказывала? Вы были с ней близки?

Анна задумалась. Её пальцы легко постукивали по краю стола.

— Нет, она ничего не рассказывала. Она бы, скорее всего, даже не обратила бы на это внимания. Аннабель… Она живет в своем мире.

— Были ли у нее настойчивые ухажеры? — прокашлялся Валькарт, постукивая карандашом по блокноту.

— У нее было много ухажеров, — ответила Анна, и в её голосе прозвучала легкая, едва уловимая горечь. — Но она никому не давала намеков. Она всегда вела себя как подобает леди. Холодно. Недоступно.

Валькарт кивнул, делая пометку. Затем он поднял глаза и посмотрел на Анну оценивающе, скользнув взглядом по её фигуре, по лицу.

— А что по поводу вас? — спросил он неожиданно. — У вас были настойчивые ухажеры? Кстати, не могу не заметить… Вас с сестрой не могли случайно перепутать? Например, хотели похитить вас, а похитили ее? Такое могло случиться?

Дракон

Воздух в комнате стал вязким.

Перепутать?

Мне стало плохо. Физически тошно. Как? Как можно перепутать солнце и луну? Блеск алмаза и матовость камня?

Анна улыбнулась. Грустной, тихой улыбкой, которая почему-то ударила меня сильнее, чем любой крик.

— Нет. Это исключено. У меня не было ни одного ухажера.

Валькарт фыркнул, явно не веря.

— Быть такого не может. Вы очень привлекательная женщина, леди Анна. Либо вы скромничаете. Либо что-то скрываете. Мужчины бывают невнимательны, леди Анна, но редко настолько, чтобы не заметить такую женщину, как вы.

Я едва не потерял над собой контроль. Рука дернулась, но я сжал ее в кулак, напрягая мышцы так сильно, как только мог. Ткань рукава натянулась, и мне показалось, что она сейчас лопнет.

Заткнись. Заткнись сейчас же.

— Хорошо, придется вам поверить, — вздохнул Валькарт, пожимая плечами. — Хотя мне слабо в это верится. Что ж, благодарю вас за помощь.

— Я же ничего не сделала, — тихо улыбнулась Анна.

— О, вы немного сузили круг расследования. Совсем чуть-чуть. А в расследовании “чуть-чуть” — это уже много, — Валькарт встал, подошел к ней и, взяв её руку, галантно поцеловал кончики пальцев.

Анна засмущалась. Её ресницы дрогнули, она попыталась отдернуть руку, но Валькарт лишь улыбнулся сопротивлению.

Я видел это. Видел, как его губы касаются её кожи. Видел, как она краснеет. И внутри меня что-то оборвалось. Темное, первобытное, собственническое.

Валькарт вышел из-за стола и направился ко мне. Я стоял в дверях, не двигаясь, чувствуя, как жар подступает к горлу.

“Она — не Аннабель!”, — твердил я дракону. — “Ты путаешь!”.

— Ваша светлость, — Валькарт понизил голос, глядя на меня с профессиональным прищуром. — Сейчас я поеду домой к её родителям. Осмотрю комнату леди Аннабель. Там должны остаться следы. Что-то, что они могли упустить в панике. И заодно допрошу слуг.

Он уже собирался уйти, когда голос Анны остановил его.

— Я вспомнила, — произнесла она тихо.

Валькарт обернулся. Она что? Специально это сделала? Она что? Не хочет, чтобы он уходил?

— Да-да? — заинтересованным голосом произнес Валькарт. — Я слушаю!

— Окно в её комнате было открыто.

Валькарт замер. Его лицо вдруг приобрело крайнюю заинтересованность.

— Так, — он нахмурился. — Это уже интересно. Беспорядок в комнате был? Следы борьбы?

— В её комнате всегда беспорядок, — вздохнула Анна, и в её голосе прозвучала такая усталая фамильярность, что мне стало не по себе. — Поэтому сложно определить, были ли следы борьбы.

— Спасибо. Это важная информация, — кивнул Валькарт, улыбнувшись довольной улыбкой.

Он отвесил поклон и вышел. Дверь за ним закрылась, отрезая нас от коридора.

В столовой воцарилась тишина.

Я медленно вошел внутрь. Мои шаги звучали тяжело. Я не понимал, что со мной. Откуда эта ревность? Эта ярость, когда Валькарт коснулся её руки. Этот страх, когда я увидел её в голубом платье.

Я смотрел на Анну. Она сидела прямо, сложив руки на коленях. Она больше не казалась «серой мышью». В этом платье, с этой прической, она выглядела… достойно.

“Это из-за платья”, — убеждал я себя. Из-за цвета. Он напоминает мне о моей истинной.

“Из-за запаха ландыша!”, — продолжал я, потянув носом воздух столовой. Сейчас она тоже пахла ландышем.

Ну конечно. Я не спал всю ночь. Именно поэтому я перепутал ее. Если бы я выспался, то такого бы точно не было. Это просто усталость.

Дракон взревел. Я физически ощутил, как жар поднялся от живота к горлу, обжигая внутренности. Кожа на запястьях начала чесаться, стягиваться. Под ногтями заныло, словно кости хотели измениться, удлиниться, превратиться в когти.

Чужой.

Смотрел на мое.

Нет. Не на мое. На нее. На Аннабель. Ведь это платье — Аннабель. Это прическа — Аннабель. Это запах — Аннабель.

Но почему ярость была такой острой, такой личной? Почему дракон бесится, когда другой мужчина касается ПОДДЕЛКИ?

Дракон

— Приятного аппетита, мадам Замена, — произнес я, глядя на недоеденный завтрак перед ней.

— Спасибо, — едва слышно ответила Анна.

Потом была тишина, словно она ждала чего-то.

Я уже догадался. Она ждала, что я оценю её старания. Что я скажу: «Ты сегодня выглядишь чудесно!».

Эта мысль вызвала у меня приступ тошноты.

Я подошел к столу. Ближе. Еще ближе. Так, что тень от моей фигуры накрыла Анну целиком.

Она выглядела не как бледная моль. Она выглядела как вполне привлекательная женщина.

И это было неправильно. Невозможно. Серая мышь не может стать лебедем за одну ночь. Это иллюзия. Обман. Маска, которую она надела, чтобы быть похожей на сестру.

Но куда уж ей до моей Аннабель!

— Слишком высоко, — процедил я, глядя на её прическу.

Анна замерла и подняла глаза на меня.

— Что? — негромко переспросила она.

— Пучок. Слишком высоко, — ядовито произнес я, наслаждаясь удивлением в ее глазах.

— Я немного вас не понимаю, — прошептала она, и ее голос выдал нервы.

Я почувствовал, как на губах растягивается насмешливая улыбка.

Я протянул руку. Мои пальцы дрожали. Не от волнения. От усилия сдержать трансформацию. Кожа на костяшках побелела, ногти впились в ладони.

— Ты выглядишь вульгарно, — жестко произнес я, но мой голос, который должен был прозвучать дерзко, почему-то стал хрипловатым.

— Но… это модно, — растерянно пробормотала она. И в ее голосе, в ее глазах скользнула неуверенность. Точно такая же, какую я видела в глазах моей мачехи, когда речь заходила о ее внешности.

— Служанки сказали, что это прическа из журнала, — ответила Анна, а ее бледные руки смяли салфетку.

Переживает. Нервничает. От меня не ускользали малейшие жесты ее волнения.

— Служанки идиотки, — отрезал я. — А ты? Ты тоже решила, что если наденешь чужое платье и накрасишь губы, то станешь кем-то другим?

На этот раз ее щеки вспыхнули румянцем.

Ярким, живым румянцем. Кровь прилила к лицу, сделав глаза влажными и блестящими. Она стала еще более похожей на Аннабель. На ту, смеющуюся, живую Аннабель, которую я любил.

И это сводило меня с ума.

Потому что эта почти Аннабель смотрела на меня с тревогой. Потому что эта почти Аннабель дышала чаще. Я видел, как вздымается её грудь под тонким шелком. Я видел, как на нее смотрел Валькарт. Как смотрела на нее служанка, унося грязную посуду.

Они видели красоту. Они видели женщину.

Мою женщину? Нет. Женщину, которая заняла её место.

Но дракону было все равно на логику. И это выводило меня из себя! Зачем? Зачем она это сделала? Чтобы понравится мне? Занять место Аннабель? Да, видимо, на то и был расчет. Платье я еще мог понять. Я вчера сам выделил его. Но вот прическа, макияж и даже запах ландыша — это было уже ее инициативой.

Мне хотелось схватить ее за горло. Но я еще не знал, сожму ли я пальцы, чтобы придушить за эту “шутку” или просто буду держать, чтобы чувствовать, как под ее кожей бьется пульс.

Жар внутри меня стал невыносимым. Я почувствовал, как на пальцах правой руки, скрытой в складках камзола, кожа начала трескаться. Мелкие, болезненные разломы, из которых сочился золотистый жар. Чешуя проступала сквозь человеческую плоть, царапая изнутри.

— Сними это, — резко и громко приказал я. Мой голос в тишине столовой прозвучал как удар плетью.

Анна побледнела.

— Платье? Но… Себастьян сказал…

Ее глаза расширились от удивления и возмущения.

— Сними эту маску! — рявкнул я, теряя контроль.

Боги, я никогда не терял над собой контроль. Я всегда мог сдержаться. Но сейчас я повысил голос. Впервые за свою жизнь. Я почти кричал. И мысль о том, что я сорвался, вызвала у меня новый приступ ярости. Сорвался из-за кого? Из-за какой-то жалкой “подделки”?

Я не помнил себя. Все было как в тумане.

Я схватил её за подбородок. Грубо. Жестко. Мои пальцы были горячими, почти обжигающими. Она вскрикнула, пытаясь отстраниться, но я держал крепко, глядя в ее глаза, в которых отражался ужас и боль.

«Она специально это делает», — пронеслось в голове бешеной мыслью, еще сильнее разгоняя кровь, а вместе с нею и ярость. — «Она хочет привлечь внимание. Она хочет, чтобы на неё смотрели. Она хочет заменить сестру не только в браке, но и в глазах света!».

Эта ложь была спасительной. Она позволяла мне злиться. Злиться на неё, а не на себя. Не на своего монстра, который сошел с ума.

— Ты думаешь, ты красивая? — гадким голосом шипел я, наклоняясь к её лицу.

Запах ландышей смешался с запахом её страха — кисловатым, острым.

— Ты думаешь, этот цвет тебе идет? Ты просто дешевая актриса в чужом театре, Анна. Дешевка, которая возомнила, что если напялит на себя чужое платье и размалюет лицо, станет кем-то другим.

Дракон

Я видел, как дрожат её ресницы. Как она пытается сохранить достоинство, несмотря на боль в челюсти.

И вдруг мой взгляд упал на её волосы. На ту самую высокую прическу, которая так бесила меня. Она открывала слишком много. Слишком много шеи. Слишком много уязвимости.

Рука сама потянулась к её голове.

— Позвольте… — начала она, задыхаясь, но я не дал ей договорить.

Мои пальцы, уже частично потерявшие человеческую форму, вцепились в основу прически. Я дернул длинную шпильку и вытащил ее из прически, как вынимают меч из ножен.

А потом рванул ворот ее платья.

“Остановись!”, — кричал я себе. Но я не мог.

Локоны, тщательно уложенные служанками, рассыпались по плечам тяжелой золотистой волной. Они упали на голубой шелк, контрастируя с ним, делая ее еще более заметной, еще более живой.

Анна ахнула, хватаясь за голову. Шпилька хрустнула в моей руке, сломавшись надвое.

— Зачем вы… — теперь в ее глазах горело возмущение и ярость. Она прижала вырванный лоскут рукава к своему плечу. Разорванное кружево свисало вниз, а ее пальцы дрожали.

Я ждал слез. Я хотел их. Пусть признает свое поражение. Пусть не пытается быть Аннабель. Пусть и дальше ходит, сутулясь, в своих невзрачных платьях с обычным пучком на голове. Она должна быть такой! Не Аннабель! Она должна быть серой мышью!

Я смотрел на эти распущенные волосы. На это хаотичное, дикое обрамление напряженного лица.

И понял, что совершил ошибку.

Теперь она выглядела не хуже. Она выглядела… опаснее.

Сердце пропустило удар, когда я смотрел в огонь, горящий в ее влажных от подступающих слез глазах.

Более естественно.

Более доступно.

Я медленно опустил руку. Мои пальцы горели. Я чувствовал, как под кожей пульсирует сила, требующая выхода. Если я останусь здесь еще на секунду, я либо сожгу этот стол, либо наделаю новых глупостей.

Моя рука схватила кольцо. Поворот. Еще один. И еще. Я до боли вжимал его в палец, стараясь вернуть себе прежнюю ясность сознания.

Вроде бы удалось. Жар стал спадать. Медленно, слишком медленно. Я сделал шаг назад.

Я посмотрел на Анну. Она сидела, прижимая руки к рассыпавшимся волосам, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них не было понимания. Только шок, ярость. И вопрос: «За что?»

Она не понимала. Она думала, что я ненавижу её за уродство. За подмену.

Она не знала, что я ненавижу её за то, что она заставила меня почувствовать то, что я должен чувствовать только к одной женщине.

Тишина давила на уши.

Я сделал шаг назад. Потом еще один. Мне нужно было уйти. Нужно было остыть. Нужно было спрятать руки, которые начинали покрываться чешуей. Я отвернулся к окну.

Не видеть ее. Просто не смотреть на нее.

— Приведи себя в порядок, — ледяным голосом бросил я через плечо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты выглядишь неприлично.

Она ушла. Я слышал ее спешные шаги, покидающие столовую. Слышал скрип открываемой двери.

“Не оборачивайся!”, — приказывал я себе.

Но в последний момент обернулся. Она тоже обернулась, словно почувствовав мой взгляд.

Прядь светлых волос прилипла к влажной от слез щеке.

И прежде чем я успел осознать, что делаю, дракон толкнул меня вперед.

Желание коснуться оказалось настолько внезапным, что меня охватила злость.

Но я сдержался.

Правильно. Убирайся. Уходи. Чтобы я тебя больше не видел. Оставь меня одного.

Я прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Руки тряслись. Я сжал их в кулаки, чувствуя, как острые края чешуи впиваются в ладони, причиняя боль. Эта боль была необходимой. Она возвращала меня в реальность.

“Это из-за сходства!” — убеждал я себя, тяжело дыша.

Просто сходство. Иллюзия. Она играет роль. Она использует образ Аннабель, чтобы манипулировать мной.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. На трещины, затягивающиеся на глазах. На черные пятна ожогов от собственного жара.

Я испугался того, что в тот момент, когда я рвал её волосы, я хотел не уничтожить прическу.

Я хотел сорвать с неё платье. Разорвать эту голубую ткань, которая принадлежала другой, чтобы увидеть, что скрывается под ней. Чтобы доказать себе, что она — не Аннабель. Что она — другая.

И чтобы никто, никто больше не мог видеть её такой.

Эта мысль была чудовищной. Она была чуждой. Она разрушала всё, во что я верил.

Я выпрямился, дошел до стула и опустился на него, пряча лицо в руках.

Я шла быстро. Ноги не гнулись. Дыхание было настолько громким, что кроме него я ничего не слышала.

Мрамор под тонкой подошвой туфель был ледяным, но я не чувствовала холода.

Коридор расплывался в серые мазки гобеленов и тусклые блики настенных бра.

Внутри не было истерики.

Хуже.

Там что-то надломилось, тихо и окончательно, как сухая ветка под ногой.

Слёзы не шли. Вместо них по венам бежала мелкая, непрерывная дрожь. Я всхлипывала, словно пытаясь поймать немного воздуха и затолкать его себе в лёгкие, чтобы успокоиться.

Унижение, которое минуту назад давило на плечи свинцовой мантией, вдруг вывернулось наизнанку, превратившись в горячую, едкую ярость.

Подделка. Серая мышь. Мадам Замена.

Его слова пульсировали в висках, но резали не они. Резал взгляд, резал душу ножом. Та абсолютная, спокойная уверенность, с которой он решил: я сама. Я нарочно накрасилась. Я сама, нарочно, выбрала этот цвет. Я сама попыталась стать её отражением, чтобы украсть её место, её свет, её судьбу.

Это стало последней каплей. Той самой, что переполнила чашу и пролилась через край, обжигая всё на своём пути.

Я влетела в свою комнату, прошла, цепляя ковёр, а потом с яростью толкнула дверь ванной. Воздух внутри был тяжёлым, насыщенным паром и сладким, приторным запахом мокрых трав.

Я подошла к зеркалу над умывальником и подняла руки к голове.

Остатки причёски пытались удержаться на шпильках. И тогда я стала их срывать.

Металлические шпильки впивались в пальцы, царапали кожу. Я выдёргивала их одну за другой, не обращая внимания на то, как цепляются волосы, как тянет кожу головы.

Раз.

Два.

Три.

Оставшиеся пряди рассыпались по плечам, упали на спину, лёгкие и хаотичные.

Я посмотрела в стекло. На меня смотрела незнакомка. Румянец на щеках казался чуждым. Подведённые ресницы делали взгляд искусственно глубоким. Губы, тронутые бледно-розовой помадой, выглядели как нарисованные.

Не я.

Никогда не я.

Взгляд скользнул ниже, на фарфоровый поднос у раковины. Там стоял он. Флакон из резного стекла, закрытый серебряной пробкой. Внутри плескалась бледно-зелёная жидкость.

Я открыла его и понюхала.

Ландыш.

Служанки мыли меня им, не спросив. Я помнила этот запах. Помнила правила, шёпотом выговариваемые в коридорах родительского дома годами: «Не трогай. Это для Аннабель. Это дорого. Тебе незачем им пользоваться. Твоим волосам уже ничего не поможет! Они у тебя от природы такие, как солома!».

Когда я возмущалась, мать переводила на меня взгляд и произносила сакральную фразу, которая стала девизом нашей семьи: “Не надо завидовать сестре. Сестра — это наше будущее. И твое тоже, Анна. Если твоя сестра сделает блестящую партию, то положение нашей семьи укрепится. И ты тоже сможешь рассчитывать на неплохую партию. Всем захочется породниться с нами!”.

Эта фраза звучала как мантра.

Но я знала, что это означает.

Оставь.

Это не для тебя.

Никогда не тебе.

Никогда для для тебя.

Что-то внутри меня лопнуло. Тихо. Беззвучно. Но с такой силой, что дыхание перехватило.

Я прихватила флакон и поставила его на туалетный столик. Там же на столике лежала стопка глянцевых журналов. Имперский Вестник Элегантности. Журнал Высшего Двора.

Вероятно, служанки оставили их как образец, чтобы не ошибиться с укладкой. Я схватила верхний. Листала быстро, пальцы дрожали.

Страница четырнадцать: «Зимний двор: тренды сезона». Страница восемнадцать: «Небесно-голубой шелк — главный цвет аристократии».

Страница двадцать два: эскиз прически. «Возвышенная простота, открывающая шею».

Меня не спрашивали. Меня одели. Накрасили. Превратили в живую манекенщицу, выставленную на витрину по сезону. А он… Он увидел в этом попытку подражания. Увидел во мне актрису, которая осмелилась примерить чужую роль.

Да как он смеет?

Мысль была не словами. Она была жаром в груди. И от этого жара мне стало тяжелее дышать.

Я не собиралась объясняться. Я не хотела его понимания. Я хотела сжечь эту декорацию дотла.

Пальцы нашли шнуровку на корсете голубого платья.

Я рванула. Ткань не поддалась.

Я рванула сильнее. Тесьма впилась в сустав пальца, оставив болезненно-жгучую царапину.

Хрустнули нити. Корсет распустился, ослабил хватку на рёбрах.

Я сбросила платье с плеч. Тяжёлый шёлк упал на пол, скользя, как сброшенная кожа.

Из шкафа я вытащила ночную рубашку. Простую. Льняную. Светлую, без вышивки, без кружев. От нее пахло крахмалом и солнцем.

Я надела её. Ткань царапала ключицы, но впервые за пять лет я вдохнула полной грудью.

Впервые я была собой.

Я не думала. Двигалась. Босиком. По холодному камню. Под мышкой зажала журналы, в другой руке скомкала брошенный шёлк и флакон.

Коридор летел навстречу. Адреналин бил в виски, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Я почти не чувствовала ног.

Не было ни пространства, ни времени. Только импульс.

Дверь, мимо которой я проходила, открылась.

Себастьян.

Его безупречная маска дала трещину. Глаза расширились, скользнули по моим босым ступням, по простой рубахе, по растрёпанным волосам, по лихорадочному блеску в глазах.

— Мадам… прошу вас… в таком виде нельзя… разгуливать по дому! Тем более по дому Дратуар!

Я не остановилась. Не замедлила шаг. Прошла сквозь него, как сквозняк сквозь занавеску.

Его рука дёрнулась, но не коснулась меня.

Я толкнула тяжёлую дубовую створку, ведущую в столовую. Петли скрипнули. Я вошла внутрь.

Столовая встретила полумраком. Длинный стол из тёмного дерева отражал дрожащее пламя свечей. В дальнем конце, один, сидел Адиан. Он смотрел в окно и хмурил брови. Плечи напряжены. Профиль выточен из льда и усталости.

Услышав шаги, он обернулся.

И замер.

Не шелохнулся. Не моргнул. Дыхание споткнулось.

Он смотрел не на «подделку». Не на «серую мышь». Не на копию, которую только что разорвал руками.

“На! Полюбуйся! Вот она я! Настоящая!”, — пронеслось в голове вспышкой ярости.

Вот тебе настоящая Анна!

Без пудры. Без укладки. Без маски. Бледная. Злая. Дрожащая.

В дешёвой рубахе, с босыми ногами на камне.

Я подошла к столу. Не шла. Летела. Швырнула журнал на полированную поверхность. Он ударился, разлетелся, страницы веером раскрылись на эскизах. Бокал слетел на пол. Тонкое стекло разбилось.

— Вот! — голос сорвался, хриплый, неровный. — Вот ваша «копия Аннабель»! Самая модная прическа сезона! Высший писк моды двора! У каждой второй такая!

Я листала страницы дрожащими руками, бумага шуршала, как сухие листья.

— Думаете, я так хотела выглядеть?! Я не выбирала это! — выдохнула я, и слова вырвались, как осколки. — Мне принесли! Намазали! Уложили!

Меня несло. Но я уже не могла остановиться. Я швырнула в него голубое платье, комом.

— Я ненавижу голубой! Он делает меня бледной, как покойница! Я всегда его ненавидела! Но это то, что мне принесли сегодня утром! — кричала я, сгорая от ярости.

Впервые за всю жизнь в этом теле я сказала это вслух. Впервые позволила себе вкус, желание, право на «нет». Воздух в комнате стал густым, тяжёлым.

Я подняла флакон. Стекло холодило ладонь, холодило кровь. Рука дрожала так, что отблески свечей плясали по граням.

— А это… — прошептала я. Голос стал тише. Опаснее. — Это ваш любимый запах Аннабель. Средство для волос. Три сотни золотых за унцию. Из восточных провинций. Мне запрещали даже смотреть на полку, где он стоял. Запрещали дышать тем же воздухом, что и она.

Я бросила его так, что он ударился об пол и разлетелся осколками возле его черных, дорогих, начищенных сапог.

Звук был коротким, резким, финальным. Стекло лопнуло, рассыпалось по тёмному паркету острым веером. Жидкость хлынула.

И тогда пополз запах.

Не облаком. Волной. Тяжёлой, вязкой, почти удушливой. Ландыш. Сладкий, густой, въедливый. Он стелился по полу, поднимался, заполнял пространство, давил на лёгкие, обволакивал горло. Пахло памятью. Пахло ожиданием. Пахло Аннабель.

Адиан не встал.

Не крикнул.

Не дёрнулся.

Его взгляд медленно опустился на лужицу, на осколки, ловящие свет, на смятое платье на полу, на мои босые ступни на камне.

Потом поднялся ко мне. В его тёмных глазах я видела лишь вспышку раздражения, внезапного, глухого сбоя внутри.

Челюсть сжалась. Пальцы, лежавшие на столе, впились в дерево. Он открыл рот. Закрыл.

Тишина растянулась, натянутая, как тетива.

Я не ждала.

Не хотела его слов.

Не хотела его прозрения, его жалости, его ярости.

Я развернулась. Рубашка зашуршала по ногам. Я пошла к двери. Быстро. На адреналине, который ещё держал спину прямой, а подбородок поднятым.

Тяжёлая створка закрылась за моей спиной с глухим щелчком.

И сразу, как только звук отрезал меня от столовой, броня рухнула.

Колени подкосились.

Я схватилась за холодную каменную стену, чтобы не упасть.

Пальцы, только что сжимавшие стекло, теперь дрожали мелко, непрерывно, неконтролируемо.

Адреналин вытек, оставив после себя ледяную, пустую дрожь. Воздух в коридоре казался слишком густым. Стены давили.

Что я наделала?

Мысль ударила в затылок.

Я стояла босиком в каменном лабиринте чужого дома.

Я швырнула его мир на пол.

И у меня не было ни плаща, ни туфель, ни места, куда можно было бы отступить.

Только запах ландыша всё ещё преследовал меня.

Дракон

Дверь захлопнулась.

Хлопок тяжелой двери прозвучал сухо, финально, отрезая её от меня.

И в комнату вернулась тишина. Не та звенящая, натянутая, что висела между нами до этого, а густая, ватная, пропитанная пылью веков и удушающим запахом ландыша.

Я не пошевелился.

Остался сидеть.

Спинка кресла жестко врезалась в лопатки, но я не чувствовал дискомфорта.

Взгляд уперся в полированную столешницу. Я перевел его на россыпь стеклянных осколков. В темную, вязкую лужицу, медленно расползающуюся по стыкам паркета.

Слышалось только её дыхание, удаляющееся по коридору.

Быстрое.

Рваное.

Босые ступни шлепали по холодному камню, не замедляя шаг.

Я закрыл глаза. Воздух в столовой стал тяжелым. Ландыш.

Сладкий, плотный, почти осязаемый.

Он обволакивал нёбо, оседал на языке, лез в легкие, вытесняя кислород. Раньше этот запах был синонимом света, спокойствия, обещания.

Теперь он его запах казался отвратительным. Может, дело в концентрации?

Я встал. Осколки бокала и флакона хрустели под сапогом. Рывком я распахнул окно, видя, как тонкие занавески вылетают на улицу.

Пусть улетучивается запах.

Свежий воздух ударил в лицо, а я вдохнул его полной грудью и вернулся на место.

Меня бесило, что она кричала в моем доме.

Что осмелилась ворваться сюда в ночной сорочке, с глазами, горящими диким, неаристократичным огнем.

Она выглядела не сломанной. И это раздражало сильнее всего. И от этого мой привычный, удобный презрительный холод треснул.

Я не мог вернуть его на место. Просто не мог. Внутреннее равновесие, выстраиваемое годами, сдвинулось на миллиметр. И этого хватило, чтобы всё поплыло.

Не то чтобы я был неправ.

Никогда.

Просто теперь всё стало сложнее.

Я открыл глаза.

На столе лежал журнал. Глянцевый, тяжелый, с обложкой, на которой улыбалась модель в небесно-голубом шелке. Я потянулся к нему. Движение вышло резким, раздраженным, словно я хотел смахнуть пыль.

Пальцы сомкнулись на краях. Я листал, не вчитываясь, просто водя взглядом по эскизам. Высокий пучок, золотистые пряди, скованные длинной шпилькой. Открытая шея. Оттенки сезона. Инструкция по плетению для служанок.

Она не лгала.

“Мне запрещено было даже близко подходить к нему! Это для Аннабель!” - слышался ее крик. Он все еще звенел в ушах.

От этого знания по желудку поползла тошнота. Не к ней. К ним. К ее родителям.

В висках пульсировало. Знакомый, старый укол.

Я вспомнил день, когда он привел мачеху. Как он вошел, ведя за руку ту женщину. Как сказал, глядя в потолок: «Теперь это твоя мать».

Как в доме, где ещё пахло мамиными духами, появилась другая.

Чужая. С нервной улыбкой и глазами, полными страха и надежды.

Я ненавидел ту фальшь. Ненавидел навязанную замену.

А потом я вспомнил, как она однажды надела платье как у моей матушки, сделала прическу, как у нее. И в этом виде мадам Замена явилась на ужин.

Я опрокинул на нее бокал. Как бы случайно толкнул его локтем. Пока слуги бегали с салфетками, пытаясь спасти платье, я решил для себя. Никто не смеет копировать мою мать. Она была единственной и неповторимой.

И сегодня я увидел то же самое.

Но, может, тогда я тоже неправильно все понял? Может, это была просто мода? И мадам Замена хотела ей следовать? После моих слов, что я не назову ее матерью из-за того, что мне стыдно даже стоять рядом с ней.

Мысль была скользкой, опасной. Я отогнал её.

Почему меня вообще это волнует?

Я должен был думать о ней. О своей истинной. Об Аннабель, которая сейчас, возможно, мерзнет в чужом подвале или плачет, запертая в комнате.

Должен был строить планы, вызывать сыщиков, трясти магистрат, раздавать взятки за молчание направо и налево.

Вместо этого в голове навязчиво, как назойливый мотив, звучало:

«Я ненавижу голубой».

Я помнил дрожь её пальцев, когда она сжимала флакон. Помнил бледные, до синевы костяшки. Помню босые ступни на паркете.

Это не имело права застревать в памяти. Это не имело права быть важным.

Дракон

Я ждал рыка. Ждал, что зверь внутри взметнется, потребует крови, укажет на ошибку, заставит действовать.

Но дракон молчал. Он свернулся в темноте за грудной клеткой, тяжелый и неподвижный. Не требовал. Не рвался. Просто… слушал. Это спокойствие бесило меня сильнее любого безумия.

Я сжал перстень. Обсидиан врезался в кожу, оставляя вдавленный след. Раз. Два. Три. Не помогло. Я встал, подошел к буфету, налил в хрусталь янтарного коньяка.

Сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

Пальцы сжались.

Хрусталь лопнул, расслоился, кровь смешалась с алкоголем, потекла по запястью. Я не вытер.

Пусть течет. Пусть болит. Боль возвращает ясность.

Я попытался собрать мысли, вызвать в памяти отчет Валькарта, порты, тоннели, ориентировки.

Но перед глазами вставала только комната. И она. Не образ. Не замена. А злая, растрёпанная, настоящая девушка. Сестра той, которую я люблю.

Тихий стук в дверь заставил меня поднять глаза к двери.

«Может, она решила прийти и извиниться, как полагается, за внезапную вспышку? За свое поведение?» — пронеслось у меня в голове.

Стук повторился.

Я молчал. Конечно же, я приму извинения.

— Войдите, — произнес я, уставившись на дверь.

В столовую вошел Себастьян. Дворецкий двигался по краю комнаты, стараясь не наступать на осколки. Его взгляд скользнул по столу, по разбитому стеклу, по моей руке, с которой капало на ковёр.

Он замер. Ждал приказа.

Я смотрел на него. Не видел. Слушал, как где-то за стеной тикают часы.

Секунды тянулись, густея. Слишком долго. Я знал, что он ждёт приказа. Убрать. Стереть. Забыть. Но я молчал.

Воздух между нами накалился.

— Уберите всё. И… купите ей платье, — сказал я наконец. Голос прозвучал ровно. Бесцветно. Будто я просил принести дрова для камина.

Себастьян не шелохнулся. Я встал и сделал шаг к окну, отвернулся. Ландыш всё ещё стоял в воздухе, сладкий и удушающий. А я не хотел, чтобы дворецкий видел мое лицо сейчас.

— Не голубое, — добавил я, тут же стиснув зубы.

Пауза растянулась. Я почувствовал, как слова повисают, обнажая слишком много. Я резко обернулся, отсекая неловкость.

— Любого другого цвета. Который ей нравится, — холодно приказал я.

Как только фраза покинула губы, я понял, что зашел слишком далеко. Слишком лично. Слишком… близко. Раздражение вспыхнуло мгновенно, защитное, колючее. Нужно было обесценить. Вернуть дистанцию. Загнать жест обратно в рамки долга.

— И не самое дорогое, — отрезал я, сжимая руку в болезненно напряжённый кулак. — Просто приличное. Чтобы не позорила дом.

Себастьян моргнул.

Едва заметно. Уголок брови дрогнул на долю миллиметра.

На его лице мелькнуло нечто, чего я не видел за десять лет службы: искреннее, тихое удивление.

И он был прав! Прав! Я не должен был такое говорить!

Герцог Дартуар не думает о том, какой цвет нравится «мадам Замене». Герцог не помнит её фразы. Герцог не заказывает платья, руководствуясь её вкусом, а не этикетом.

Он склонил голову, скрывая реакцию за поклоном.

— Как прикажете, ваша светлость.

Он вышел. Дверь снова закрылась.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Нарушенной. Я смотрел на свою руку. Кровь уже запеклась, корка стягивала кожу. Я не стал её отмывать. Через пару минут от нее ничего не останется. Кожа затянется. Рана исчезнет бесследно.

Я не собираюсь извиняться.

Не сейчас. Не завтра. Никогда.

Мне было бы проще отгрызть себе руку по локоть, чем произнести перед этой невозможной женщиной слово «прости».

Я сидела на краю жесткой кровати, сжимая пальцы в кулаки, и считала удары собственного сердца.

Один. Два. Три.

За каждым ударом тянулся шлейф одного и того же, холодного как лезвие осознания: у меня больше ничего нет.

Ни дома. Ни статуса. Ни права на имя.

Адиан уже принял решение.

Я чувствовала это кожей, как перемену погоды перед грозой. Он подпишет бумаги, как только остынет тот удушливый воздух, который я оставила в столовой.

И меня вышвырнут.

На улицу. В одной рубахе. С пустыми руками.

Скрип петель разрезал тишину. Я не обернулась. Тяжелые шаги по дереву, размеренные, безупречно выверенные.

Себастьян.

Он остановился в двух шагах от меня, и воздух в комнате снова запах ландышем. От старого дворецкого пахло так же, как от моей сестры. И это показалось мне забавным.

— Леди Анна, — его голос был ровным, без малейшего оттенка осуждения, но и без сочувствия. — Его светлость поручил мне узнать ваш предпочтительный цвет. Для гардероба.

Я медленно подняла голову. Воротник ночной сорочки врезался в ключицу, царапая разгоряченную кожу.

— Зачем?

Мой голос был чуть сиплым и каким-то погасшим.

— Приказ, госпожа.

— Разве это имеет значение? — выдохнула я, и голос сорвался на сухой хрип.

— Вам закажут новое платье, — отрезал дворецкий, не мигая.

Его взгляд скользнул по моим босым ступням, по тонкому льну, просвечивающему на коленях, и он продолжил тем самым поучительным тоном:

— Вы не можете находиться в доме Дартуар в одной ночной рубахе. Это неприемлемо. Недопустимо.

Я посмотрела на свои руки. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы белых отметин. Если он меня выгонит, на улице эта ткань не защитит ни от ветра, ни от взглядов, ни от холода. А в этом доме стены помнят каждую ошибку. Мне нужен был щит. Даже если он сшит из шелка и куплен на чужие деньги.

— Красный, — сказала я. Слова вырвались сами, острые как битое стекло. — Как мантия адептки Магической Академии.

Он едва заметно кивнул, записывая что-то в маленькую кожаную книжку, которую держал за спиной.

— Благодарю. Заказ будет оформлен к вечеру. — Он уже развернулся, чтобы уйти, но задержался на пороге. — Прошу вас, не покидайте крыло без уведомления. Особенно в таком виде.

Дверь закрылась. Я осталась одна. Но тишина больше не была спокойной.

В груди что-то сжалось, будто пружину, которую годами держали под прессом, а теперь резко отпустили.

Воздух вокруг туалетного столика пошел рябью.

Стеклянный бокал с остатками недопитой воды дрогнул.

Тяжелый бронзовый подсвечник пополз по полированной поверхности, оставляя за собой тонкий сухой след пыли.

В ванной что-то глухо стукнуло, упало на кафель и раскололось.

Я вскочила. Сердце рванулось к горлу. Пудреница с края столика сорвалась с места, упала на ковер, крышка распахнулась, рассыпав пудру серым облаком.

Я схватила подсвечник, прижала его к груди, чувствуя, как металл нагревается в ладонях.

Дыши. Вдох. Выдох.

Я поставила подсвечник на место. Выровняла. Но пальцы продолжали дрожать.

Я замерла, поглядывая то на столик, то на стол.

Все прекратилось.

Мои напряженные плечи опустились, и я выдохнула.

Нужно было действовать. Пока он не подписал бумаги. Пока меня не вышвырнули на улицу.

Я знала, где искать ответы.

Массивные двери с драконьей резьбой. Совсем близко. Совсем рядом.

Я немного послушала возле двери, а потом, убедившись, что в коридоре пусто, вышла из комнаты.

Камень под ногами был ледяным.

Я шла быстро, стараясь не шуметь, растворяясь в тенях потемневших гобеленов. Дверь библиотеки.

Я протянула руку к львиной голове-ручке.

Толкнула. Не поддалась. Я проверила замок. Холодный металл. Тяжёлый засов. И что-то ещё. Едва заметное глазу, но ощутимое кожей, как статическое электричество перед грозой. Магическая пломба.

Досада ударила в грудь горячей волной. Злость. Я упёрлась лбом в дерево, сжимая кулаки до боли в суставах. Заперта.

Снова. Словно судьба надо мной издевается! Мало того, что отняла магию, а теперь пытается отнять знания!

В дурном настроении я вернулась в комнату и направилась в ванную. Несколько раз плеснув на лицо водой, я застыла, давая ей охладить кожу.

— Успокойся. Это ещё не конец света! — произнесла я, глядя себе в глаза. — Мы подумаем хорошенько, подгадаем время. Или просто периодически будем проверять. А вдруг она будет открыта, как в тот раз?

Когда я вышла, в комнате уже стояла коробка.

Я стояла перед коробкой. Серебряная лента лежала на крышке, тускло поблескивая в неровном свете свечей. Пальцы не тянулись развязывать узел. Внутри всё сжалось в тугую, ледяную пружину.

Страх.

Не перед содержимым — перед ожиданием. Перед тем, что сейчас снова окажется чужим. Навязанным. «Правильным». Небесно-голубым. Как всегда. Как для неё.

Я всё-таки коснулась ленты. Шёлк скользнул под подушечками, холодный и гладкий. Узел поддался. Крышка откинулась с глухим стуком.

Я замерла. Воздух в лёгких застрял.

Алое.

Не розовое. Не пастельное. Глубокое, тяжёлое, как запёкшаяся кровь или пламя в кузнечном горне. Цвет мантий адептов. Цвет печати на стенах Академии. Цвет силы, которую у меня отняли ещё до того, как я научилась ею дышать.

Я осторожно провела ладонью по ткани. Шёлк был прохладным, плотным, живым.

Я ждала окрика. Ждала, что из-за двери долетит привычное: «Не трогай. Это не для тебя».

Но в комнате царила тишина. И от этой тишины внутри стало так больно, что захотелось согнуться пополам.

Я медленно вытащила платье. Прижала к груди. Тяжёлая ткань пахла дубильными веществами, сушёными травами и чем-то пряным, терпким.

И вдруг я осознала: его выбрали. Не «что осталось после сестры». Не «что подошло по размеру». Не «что не жалко». Для меня.

Ком в горле вырос мгновенно, горячий и колючий. Я быстро моргнула, размазывая предательскую влагу по щекам.

«Боги, какая же я жалкая», — прошипела я себе под нос, чувствуя, как злость на собственную слабость смешивается с чем-то щемящим, детским.

Просто платье. Всего лишь ткань. А меня трясёт, словно мне впервые в жизни протянули не огрызок, а целый мир.

Я знала почему. Всю жизнь я жила среди чужих вещей. Чужих остатков. Чужих решений.

Себастьян вошёл без стука. В этот раз его взгляд задержался на открытой коробке, потом перешёл на меня.

— Вы хотите примерить его сейчас? Или позже? Если что, я позову служанок! — произнёс Себастьян.

Он с удивлением смотрел на меня.

— Да, сейчас, — произнесла я, стараясь спрятать слёзы побыстрее.

— Хорошо. Я сейчас позову горничных. И прошу вас впредь, — его голос стал строже, стальные нотки прорезали вежливую оболочку, — больше не разгуливайте, как сумасшедшая, в одной сорочке по коридорам. Это — уважаемый дом. Здесь бывают очень высокопоставленные гости. Кто-то может вас увидеть и сделать неверные выводы. А это бросает тень на репутацию дома. Надеюсь, вы меня услышали, мадам.

Я кивнула, не поднимая глаз. Он развернулся и ушёл, мягко закрыв дверь. Щёлканье замка прозвучало как точка.

Я осталась стоять перед открытой коробкой.

Алое платье ждало.

Библиотека была закрыта.

Развод уже в пути.

Но у меня был красный цвет. И у меня была злость. Я провела ладонью по шёлку. Ткань поддалась, теплея от прикосновения. Впервые за долгое время внутри что-то шевельнулось. Если я не могу поступить в Академию, если меня лишили магии, если у меня отобрали свободу, то пусть хотя бы будет хоть осколок от мечты. Может, в нём я почувствую себя немного адепткой?

Дракон

Комната дышала холодом.

Тяжёлый дуб стола, карты с отметками сыщиков, остывший кофе в серебряной чашке, воздух, пропитанный запахом старой бумаги и напряжённого ожидания.

Камин был едва жив: угли тлели, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

Я сидел, не отрывая взгляда от отчёта Валькарта, но буквы сливались в бессмысленный узор.

“Когда я попал в комнату, там уже был порядок. Разумеется, комнату убрали. Будь прокляты эти аристократичные манеры. Никаких улик. Однако, я внимательно осмотрел окно. Оно открывалось изнутри. Снаружи повреждений не обнаружено. Вполне возможно, его оставили открытым для “улучшения цвета лица”, что нынче модно. За окном я обнаружил парапет, ведущий к козырьку поместья, увитого плющом. Так что делаю вывод. Либо похитители воспользовались открытым окном. Либо девушка самостоятельно покинула поместье. Слуги в один голос твердят, что ничего подозрительно не слышали и не видели. Жду отчёта из портов и таверн. Валькарт”.

Мысли возвращались в столовую. К осколкам. К запаху ландыша. К её босым ступням на паркете.

Дверь открылась без стука.

Себастьян вошёл так же бесшумно, как всегда, но сегодня его шаг был чуть короче. В глазах, обычно непроницаемых, мелькнуло то, что он привык прятать глубже любых протоколов: неуверенность.

— Ваша светлость… с зеркалом возникла проблема, — произнёс он. Голос ровный, но без той привычной стальной уверенности. — Маги только что прислали записку, что стекло не просто треснуло. Оно оплавилось по трещине. Словно в него попало заклинание невероятной силы. Но очень точечное. Магия не просто ударила в поверхность. Она въелась. Вплавилась в структуру, изменив физическую плотность.

Себастьян положил короткую записку.

“Никогда не видел, чтобы стекло вело себя так без огня. Оно не лопнуло от перепада температур. Оно… потекло. Как воск. Но холодное. И тяжёлое. Никакое магическое воздействие по починке не возымело должного эффекта. Просим вашего согласия на замену стекла!”, - прочитал я.

Я медленно выдохнул.

Раздражение поднялось от желудка к горлу, плотное и колючее. Нелогично. Невозможно. В моём доме снова что-то ломается.

Имя возникло в голове раньше, чем я успел остановить мысль.

Мгновенно. Как рефлекс, от которого не избавиться. Анна. Это бесило. Бесило, что после сцены в столовой, после крика, после запаха ландыша, я снова связываю поломки с ней. Бесило, что мой собственный разум подставляет её имя под каждое необъяснимое явление.

— Пусть меняют, — отрезал я. Голос прозвучал сухо, без эмоций, словно я распоряжался поставкой дров.

— Как прикажете. — Себастьян кивнул, но не ушёл. — Я передам. Будут ещё распоряжения?

Он замер на месте. Профессиональная выдержка, но что-то в его осанке изменилось. Дыхание стало чуть глубже.

— Да, - произнёс я. И умолк.

Взгляд остался прикованным к столу, но я чувствовал: он ждал.

Эта пауза была липкой. Она тянулась, заполняя комнату чем-то, что не имело отношения к стеклу или мебели.

Слова вырвались раньше, чем я успел их обдумать.

— Платье доставили?

Я резко перевёл взгляд на Себастьяна. Тот кивнул.

— Понравилось?

Дракон

Я тут же осекся.

Зубы сжались, челюсть напряглась.

Слишком быстро я спросил. Слишком прямо. Так нельзя! Нужно было спросить по-другому. Что-то вроде: «Надеюсь, оно ее устроило и скандалов в доме не предвидится!». Да. Именно так.

Но я уже спросил. И назад дороги не было.

Я отвернулся к окну, глядя на сумерки, которые уже окрашивали сад в сине-серые тона.

Делал вид, что меня интересуют контуры деревьев. Формальность. Просто проверка статуса гардероба. Чтобы в доме не разгуливали в ночных сорочках. Больше ничего.

Я всеми силами делал вид, что мне это так же интересно, как заедающий замок в одной из гостевых комнат.

Себастьян молчал. Не спешил с ответом. Эта профессиональная задержка колола нервы.

Он заметил. Конечно, заметил. Он замечал всё, что выходило за рамки обычного распорядка. И это молчание было хуже прямого вопроса.

— Ну что? — бросил я, не оборачиваясь. Насмешка в голосе прозвучала фальшиво, натянуто, но другого тона у меня не было. — Радовалась? Примеряла с восторгом? Просила передать кучу благодарности? Капризничала? Что?!

Пауза. Одно мгновение. Достаточно длинное, чтобы воздух стал тяжелее.

— Нет, ваша светлость.

Я замер. А что тогда?

— Она плакала, — ответил Себастьян.

Внутри что-то дрогнуло. Не жалость. Сбой.

Плакала? Из-за платья? Из-за ткани, цвета, кроя?

Логика споткнулась, пытаясь выстроить причинно-следственную связь, и не смогла.

Я не понимал, как можно рыдать над новым платьем.

— Вы что, платье нормальное выбрать не смогли? — теперь в моем голосе было привычное раздражение. — Или цвет не запомнили?

— Я заказал платье строго нужного цвета. Она еще уточнила. И я все передал. Это модное платье. И достаточно недешевое.

Хорошо… Очень хорошо…

Раздражение вспыхнуло острее.

И почему-то направлено было вовсе не на неё.

На то, что эта информация не укладывается в привычную схему «каприз — благодарность — статус». На то, что она вызывала во мне не презрение, а глухое, давящее напряжение, от которого хотелось сжать кулаки до крови.

Себастьян продолжил. Тон не изменился. Никаких оценок. Только факты, выложенные на стол, как игральные кости.

— Когда я вошёл, у неё были слезы на глазах. Она не вытирала их, — дворецкий сделал крошечную паузу, подбирая точные слова. — А еще служанка, которой я поручил выстирать ее белье, сообщила мне. На белье мадам Анны была вышивка «Аннабель Примваль». Судя по состоянию ткани, вещи долго были в употреблении. Полагаю, мадам Анне приходилось донашивать вещи сестры. Даже такую личную вещь, как панталоны.

— Достаточно.

Резко. Почти грубо.

Я обернулся, глядя на него так, будто он принёс весть о чуме, а не отчёт о гардеробе. Мне было физически неприятно это слышать. Неприятно, что эти слова оседают внутри, как свинец.

Неприятно, что они пробиваются сквозь броню холода и заставляют меня вспоминать её дрожащие пальцы на флаконе, её голос, срывающийся на хрип, её босые ноги на холодном камне.

Я не хотел этого знать. Не хотел, чтобы это преследовало меня.

Себастьян склонил голову. Никакой реакции. Никакого «как пожелаете». Просто тишина. Он вышел, закрыв дверь беззвучно, оставив меня наедине с воздухом, который внезапно стал слишком густым.

Я снова посмотрел на свой стол. Вспомнил, как она швырнула журнал на паркет, крича о том, что ненавидит голубой. И как её голос сорвался, обнажив не желание понравиться, а боль, которую слишком долго держали внутри.

Но больше всего мне не нравилось, что дракон реагировал. На страх. На гнев. На то, что никогда не имело права существовать в этом доме.

Я медленно провёл пальцем по обсидиану перстня. Холод камня не успокаивал. Дракон внутри негромко рычал.

И впервые, чётко и холодно, мысль оформилась, выбивая почву из-под ног: в доме стало слишком много трещин. И они появляются не на стенах.

Служанки вошли в комнату, а я опомнилась.

Быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Рубашку с меня стянули. Принесли стопку моего выстиранного белья. Я замирала от предвкушения, когда ткань скользнет по моему телу.

Платье скользнуло вниз, а я наслаждалась моментом. Мое. Мое платье. Маленькая милость, которую я отвоевала у судьбы.

“Я отвоюю еще. Я отвоюю все, что могу отвоевать!”, - пронеслось в голове, а я расправила плечи.

Ткань холодила кожу, но с каждым вдохом внутри разливалось странное, тяжёлое тепло.

Я подошла к зеркалу. Отражение смотрело на меня широко раскрытыми глазами. Красный не сделал меня мягче. Не сделал «красивее» в привычном, удобном смысле. Он сделал меня другой. Острой. Живой.

Я подняла руки к волосам. Распустила их, затем, повинуясь внезапному импульсу, собрала верхнюю часть, закрепив простой тёмной заколкой. Остальные пряди упали на плечи тяжёлой волной. Не идеально. Не по моде двора.

Так, как носили волосы те, кто жил в башнях, кто чертил формулы на стенах, кто не просил разрешения существовать. Немного небрежно. Немного дерзко. Свободно.

Я взяла со столика маленькую баночку. Алая помада. Раньше я бы даже не открыла крышку. Слишком ярко. Слишком смело. «Анне такое не идёт».

Сейчас пальцы сами потянулись к стеклу. Я провела кистью по губам. Подняла взгляд. И у меня закружилась голова. Из зеркала смотрела не та девочка, которую привыкли ломать и прятать. Впервые отражение казалось… правильным.

Служанки молчали, пока я поправляла прическу.

— Мы можем идти? - спросили они.

— Да, - произнесла я.

“Да, это именно то, что я хотела бы видеть в зеркале каждый день!”, - прошептал внутренний голос.

И именно в этот момент в коридоре послышались шаги.

Глухие, отмеряющие ритм по каменному коридору. Я замерла, затаив дыхание. Сердце рванулось к рёбрам. По позвоночнику пробежал холодок. Я подкралась к своей двери, приоткрыла её на волосок. Слушала. Шаги приближались. Потом — звук открывающейся двери где-то рядом. Щелчок замка и шипение магии.

Библиотека. Ее открыли. Кто-то снял печать.

У меня внутри всё оборвалось. Жадность до знаний вспыхнула мгновенно, обжигая изнутри почти физически.

Мимо меня прошел Себастьян, промелькнув на долю секунды.

Я дождалась, когда он пройдет, приоткрыла дверь, а потом просто слушала. Шаги удалялись.

Тишина.

Путь свободен.

Я подождала ещё немного. Считала удары пульса. Страх шептал: «Вернись. Закрой дверь». Но желание узнать правду и разобраться во всем оказалось сильнее. Может, это на меня так подействовало новое платье. Оно словно шептало мне: “Анна, смелее! Давай, Анна!”.

И я поддалась его шепоту.

Я вышла в коридор, предварительно разувшись. Чтобы было тише. Туфли я оставила на ковре в комнате.

Пол в коридоре был ледяным. Я шла быстро, растворяясь в тенях гобеленов. Массивные дубовые двери с драконьей резьбой. Я потянула львиную ручку. Подалась. Открыто.

На секунду я просто не верила. Потом быстро проскользнула внутрь и прикрыла створку за спиной.

Дыхание споткнулось. Секунды три я стояла, не дыша. Я забыла, как дышать. Разучилась.

Библиотека. Настоящая.

Стеллажи уходили в темноту под самым потолком, подпираемые тяжёлыми колоннами. Воздух был густым, насыщенным запахом старой бумаги, выделанной кожи, вековой пыли и чего-то неуловимо металлического — запаха магии, застывшей в переплётах.

У меня задрожали руки.

Я чувствовала себя человеком, который умирал от жажды в пустыне и вдруг наткнулся на подземный родник. Здесь всё было настоящим. Здесь хотелось дышать. Здесь хотелось остаться.

Я шла вдоль рядов, едва касаясь корешков кончиками пальцев. Узнавала некоторые названия. Внутри поднималась волна, смешанная из восторга, боли и острой тоски по жизни, которой у меня не было.

Секция магии нашлась сразу. И всё остальное перестало существовать.

Я снимала фолианты быстро, лихорадочно. Перелистывала страницы, сердце колотилось где-то в горле. Искала. Не знала, что именно, но чувствовала: ответ здесь.

«Передача дара». «Родовое запечатывание». «Временный отток». «Магия есть часть души».

Страницы мелькали перед глазами, а глаза выхватывали строчки.

Не то. Не то…

На одной из страниц я резко замерла. Воздух стал тяжёлым, как вода. Чтение ускорилось, строки плясали перед глазами.

Вдох.

«Дар передаётся кровному родственнику через ритуал…»

Выдох.

«Это возможно только с помощью родовой магии. Согласия на передачу не требуется. Это решение главы рода…»

Вдох.

«Для передачи магии внутри рода нужна кровь того, кто передаёт. Её дают выпить тому, кто забирает… Для этого нужно сделать надрез в виде магического знака на руке и собрать кровь в ритуальную чашу… После этого проводится сам ритуал».

Кровь. Ритуал. Круг.

У меня закружилась голова. Я перевернула страницу. Рисунок.

Схема надреза на запястье. Я медленно опустила взгляд на свою руку.

Перевернула ладонь. Тонкий, едва заметный шрам, который я считала детской царапиной настоящей Анны, теперь горел огнём. Я провела по нему пальцем. Кожа подрагивала. Мир качнулся.

Это правда. Всё это — правда.

Её украли у меня пять лет назад. Без моего согласия.

Я вернулась к тексту, жадно впитывая каждую букву.

«Постепенное возвращение дара к истинному владельцу возможно со временем. Иногда процесс растягивается на десятилетия. В некоторых случаях проводится повторный ритуал. Процесс ускорится при крайних состояниях носителя».

Крайние состояния… Что-то знакомое…

“Опасность. Страх. Боль”, - перевернула я страницу.

И тут меня пронзило. Зеркало. Подсвечник. Предметы, дрожащие от моих нервов. Это была я. Магия возвращалась с болью.

“В случае смерти истинного владельца магии, магия остаётся у нового владельца. Возможны также ошибки в ритуале, которые влекут за собой полное уничтожение души истинного владельца магии”.

Я снова посмотрела на строчки.

Потом на собственную руку. На шрам. На рисунок.

И внутри вдруг стало холодно. По-настоящему.

До дрожи.

Если магия — часть души… тогда… тогда что они сделали с Анной?

Ошибка ритуала.

Уничтожение души.

Замещение.

Перенос.

Строчки расплывались перед глазами.

Меня затошнило. Я крепко зажмурилась, сжимая книгу до боли.

Нет.

Нет-нет-нет…

Я закрыла книгу и прижала ее к груди, как прижимала бы к себе душу бедной Анны. Знала ли Аннабель про ритуал? Или нет? Помнила ли она его?

Я несколько раз глубоко вздохнула.

На глаза накатили слёзы. Но теперь не от боли. От облегчения. От счастья, в которое страшно было поверить.

«Не навсегда…» — прочитала я, снова открыв книгу.

Перечитала снова.

Смахнула влагу с ресниц, и из груди вырвался тихий, почти беззвучный смешок.

Я смеялась сквозь слёзы, чувствуя, как внутри что-то расправляется, поднимается, обретает силу.

И именно в этот момент послышался тяжёлый звук открывающейся двери.

Книга выскользнула из пальцев раньше, чем я успела осознать, что шаги за спиной — не эхо и не игра воображения.

Тяжёлый фолиант ударился о паркет глухим, гулким звуком, словно камень, брошенный в глубокую шахту.

Сердце рванулось вниз, оставляя в груди холодную, звенящую пустоту.

Спрятаться я не успела. Да и не хотела.

На пороге стоял герцог.

И первое, что пронзило меня, был не страх за себя. А паника за книгу. Не повредились ли страницы? Не сломался ли переплёт? С книгами нужно обращаться бережно. Особенно с такими старинными и ценными, как эта.

Я уже наклонилась, пальцы тянулись к кожаному переплёту, чтобы поднять её, отряхнуть, проверить, но тень накрыла меня быстрее.

Адиан шёл медленно. Размеренно.

Без суеты, но с той тяжёлой, давящей поступью, которая заставляет воздух в помещении густеть, становиться вязким.

Я выпрямилась, так и не успев поднять книгу.

Его взгляд скользнул по мне, задерживаясь на деталях с холодной, оценивающей жестокостью.

Алое платье.

Распущенные волосы, всё ещё хранящие следы вчерашней укладки. Тёмный, почти кровавый отблеск помады на губах.

И книга на полу, как улика на месте преступления.

В его тёмных глазах вспыхнуло раздражение. Почти мгновенное. Будто я снова сломала привычный, удобный порядок вещей. Я была не той Анной, которую можно презирать молча. Я уже была другой.

— Мадам Замена.

Его голос прозвучал тихо, но рассек воздух, как лезвие гильотины. Я вздрогнула внутри. Но подбородок не опустила. Мой взгляд встретился с его. Мне показалось, что это скрестились два меча.

— Я не разрешал вам пользоваться библиотекой.

Это было не замечание.

Он просто напомнил мне, кто здесь хозяин воздуха, которым я дышу. Злость поднялась изнутри. Не та рваная, горячая, что била ключом в столовой, заставляя метать осколки. А тихая. Ледяная. Упрямая, как каменная кладка старых стен.

Адиан наклонился, поднял фолиант с пола, стряхивая невидимую пыль.

— К тому же, дамского чтива здесь не держат, — в его голосе послышалось насмешливое презрение.

Укол попал точно. Под рёбра. Он снова не видел меня. Снова решил за меня, что помещается в моей голове.

Будто мои мысли — это дешёвые романсы о прекрасных принцах, а не трактаты, которые я учила ночами.

Пробовать заклинания я не пробовала. Это было строжайше запрещено вне стен Академии. Я знала, что магия слишком опасна. Особенно моя. И мне не хотелось вместо свечи поджечь весь дом. Тем более, что книги в один голос твердили: «Первые заклинания — только в Академии. Только под присмотром!».

Я подняла взгляд выше.

— А с чего вы решили, что меня интересует дамское чтиво?

Глав

В голосе не дрогнуло ничего. Сейчас в нем не было оправдания и желания сгладить острые углы. Только сухая, колючая раздражённость.

Адиан сделал шаг. Потом ещё один.

Расстояние между нами схлопнулось, оставив слишком мало кислорода. И вдруг я почувствовала его запах.

Не сладких ландышей. Не магии. Холод, пропитанный дорогим парфюмом, горьковатой табачной ноткой и плотной кожей его перчаток.

Дыхание споткнулось. Не от влечения. От напряжения. От того, что он заполнил собой всё пространство, вытеснив воздух, сделав каждый мой вдох тяжёлой, осознанной работой.

Адиан медленно, почти нарочито, вернул книгу на полку. Пальцы в чёрной коже скользнули по корешку, выравнивая ряд.

Он тянул время. Пытался вернуть контроль, который я нечаянно расшатала.

— С того, что вы производите именно такое впечатление, — произнёс он, не отводя взгляда. — Женщины, которая мечтает, что её спасут.

Слова ударили глухо, оставляя синяк на гордости.

Он понятия не имел. Понятия не имел, сколько раз мне приходилось собирать себя по осколкам. Сколько раз я вытаскивала себя из ямы, куда меня пихали те, кто должен был защищать. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли.

— Жаль, — сказала я ровно. — Меня куда больше интересуют книги по магии, чем шелест кружева и стоны любовников.

Усмешка промелькнула на его красивых губах.

Резкая. Злая.

Будто сама мысль о том, что я могу обладать умом, оскорбляла его представление о мироздании.

— Не пытайтесь казаться умнее, чем вы есть, — в голосе Адиана прозвучало такое снисхождение, что мне захотелось в него плюнуть. — Вы даже не понимаете, что здесь написано.

Это стало последней каплей.

Я шагнула к стеллажу. Медленно провела кончиками пальцев по шершавым корешкам, чувствуя, как под кожей отзывается знакомое, древнее тепло. И начала говорить. Тихо. Без пафоса. Без дрожи.

— «Трактат о связывании потоков», Дерваль Амбориус. Третья эпоха. Описывает принцип резонанса кровного дара и ошибки наложения печати в ритуалах вызова. Вот здесь, — я коснулась другого, потёртого тома, — «Хронология ритуалов возврата». Автор неизвестен, но почерк магистров Северного Круга. Там разбирается анатомия магических узлов и способы преодоления магических барьеров. А это, — палец остановился на тяжёлом, обитом медью фолианте, — «Канон запрещённых связок». Не про любовные интриги, герцог. Про то, что происходит с сосудом, когда магический резонанс превышает допустимые пределы.

С каждым словом воздух между нами натягивался.

Я видела, как меняется его лицо.

Как в тёмных глазах загорается не признание, а глухое, физическое раздражение. Потому что я знала. По-настоящему. Без запинки. Без попыток впечатлить.

И хуже всего — ему было интересно слушать.

Я читала это в напряжении его челюсти, в том, как он перестал дышать на долю секунды, когда я упомянула Северный Круг.

Его челюсть напряглась сильнее.

Будто каждое мое слово царапало что-то внутри.

Его картина мира, выстроенная на моём невежестве, дала трещину. И это бесило его сильнее любого крика. Он чувствовал, как привычная опора уходит из-под ног.

Следующая фраза вырвалась у него жестче, чем он, вероятно, планировал. Словно он хотел раздавить эту новую, неудобную реальность, прежде чем она успеет укорениться.

— Теперь понятно, почему у вас нет ухажёров.

Адиан произнёс это с ядовитой усмешкой.

Тишина опустилась тяжёлой, свинцовой плитой. Она давила на барабанные перепонки, вытесняя шорох тканей, далёкий стук часов, дыхание.

Дракон

Она не отводила взгляда.

В ее глазах не было страха, который я привык видеть у всех, кто оказывался в моем поле зрения. Там горел холодный, расчетливый огонь. Огонь того, кому нечего терять, кроме собственной гордости.

— Теперь понятно, почему у вас нет ухажеров, — произнес я. Голос прозвучал тише, чем я планировал.

В нем звенела та самая ядовитая усмешка, которой я обычно пользовался как щитом.

Но она не дрогнула. Не опустила ресниц. Не сделала шаг назад, спасаясь бегством от моего презрения. Вместо этого уголок ее губ дрогнул в усмешке.

— Наверное, потому что на мне всегда было старое платье, — сказала она. Просто. Будто констатировала погоду за окном. — Не меня же нацеливали на удачное замужество с герцогом? Не ради меня мать выспрашивала о ваших предпочтениях? Не ради меня отец добывал приглашения на те балы, где «точно будет герцог Дартуар».

Каждое слово било точно в цель.

Оно вскрывало гнойник, который я сам себе запрещал замечать.

Я смотрел на нее и видел не «серую мышь», а зеркало, отражающее уродство их семьи. И мое собственное участие в этом спектакле.

Я сделал шаг вперед. Инстинктивно. Мне нужно было сократить дистанцию. Нужно было задавить это странное, липкое ощущение, которое ползло по коже вслед за ее словами. Ощущение, что она видит меня насквозь. Что она знает: я — часть механизма, который перемолол ее жизнь.

— Вы обвиняете меня в том, что у вас не было красивых платьев? — спросил я.

В моем голосе прорезались металлические нотки.

— Я констатирую факт, ваша светлость, — ответила она. Ее голос был ровным, но в нем слышалась сталь. — Вы были целью. Призом. Аннабель готовили к этому годами. А я… Я была фоном. Декорацией. Чтобы она сияла ярче.

Она замолчала. Тишина стала звенящей.

Я ждал, что она продолжит.

Что начнет умолять, жаловаться, требовать справедливости. Но она просто стояла. Смотрела на меня. И в этом взгляде было столько достоинства, сколько не было у всей ее родни, взятой вместе.

И тут меня накрыло.

Это не было похоже на то, что дракон испытывал к «истинной».

Там всегда был голод.

Здесь…

Я поймал себя на том, что любуюсь тем, как она держит удар.

И это было куда опаснее.

Это было нечто иное. Темное. Извращенное.

Мне понравилось.

Она не заискивает. Как ее подбородок слегка вздернут, демонстрируя линию шеи, хрупкую, но неподкупную.

Мне хотелось одновременно восхищаться ею и сломать ее. Ее хотелось поставить на колени. И смотреть, как она все равно поднимает подбородок.

Мне понравилось, как она злится. Не истерично, не мелко, а глубоко, холодно. Эта злость делала ее живой.

И я ловил себя на мысли, что хотел бы склониться к ней ближе, чтобы вдохнуть эту жизнь.

Она была штормом. Холодным, опасным, непредсказуемым.

И боги мне свидетели, мне нравилось стоять в эпицентре этого шторма.

Моя рука невольно потянулась к ней. Мне хотелось коснуться этого шторма. Схватить его за руку и посмотреть ей в глаза. Что я там увижу? Испуг? Удивление? Или что-то другое?

Я знал, что я хотел там увидеть.

Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы она уходила.

Не хочу, чтобы она замолчала.

Хочу, чтобы она продолжала говорить. Чтобы ее голос, хриплый от напряжения, заполнял пустоту библиотеки. Чтобы ее присутствие, плотное и ощутимое, давило на мои чувства, заставляя их обостряться до боли.

Это было отвратительно.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна самопрезрения. Дракон, обычно чуткий к «истинности», сейчас тихо рокотал внутри, а его глаза горели жадным блеском. Он не требовал Аннабель. Он наблюдал за Анной. С интересом. С любопытством хищника, который нашел добычу, способную огрызаться.

«Ты предаешь ее», — шепнул внутренний голос. Голос совести, который я давно научился игнорировать.

Дракон

«Это не Аннабель», — жестко напомнил я себе.

Но тело не слушало разум.

Я наслаждался этим напряжением. Натянутой струной между нами. Тем, что она здесь. Рядом. Не как тень. Не как замена. А как равный противник в этой странной, извращенной игре, которую я сам же и затеял.

— А на этот спектакль со свадьбой вы подписались, чтобы отомстить сестренке? — спросил я, испытывая ее вопросом на прочность.

Вопрос вырвался сам собой. Не от скуки. Не от желания уколоть. А от потребности заполнить пустоту. Узнать. Понять, кто она такая на самом деле.

Она моргнула. Удивление мелькнуло в ее глазах, быстро сменившись осторожностью.

— Нет, — ответила она коротко. — У меня с семьей был договор. Я не хотела быть вашей женой. Я хотела получить бабушкино наследство, которым распоряжались родители, чтобы поступить в Магическую Академию. Это было условие. Вы в обмен на наследство.

— Но почему-то вы еще здесь.

— Я здесь потому, что бабушкино наследство ушло на новые наряды для Аннабель. Мое наследство было потрачено на кружева для герцога, на драгоценные масла, чтобы волосы блестели. Для герцога. На шелк, который он так любит. На обнаженную шею, от которой млеет. Я знаю о вас больше, чем вы думаете. Я тоже была там, когда в гостиной обсуждался план по завоеванию вашего сердца моими родителями.

Я сделал еще один шаг. Теперь между нами было меньше метра. Я мог почувствовать запах ее кожи. Не ландышей. Не дорогих масел. Чем-то простым. Чистым. Запахом дождя и старых книг.

— Вы сказали про Академию. Зачем вам магия? Чтобы производить впечатление на гостей? Чтобы выйти замуж за какого-нибудь захудалого барона с магическим даром?

В ее глазах вспыхнул гнев. Яркий, настоящий.

— Чтобы быть свободной, — отрезала она. — Чтобы зависеть только от себя. Чтобы мои знания, мой ум, моя сила принадлежали мне. И мне не пришлось выходить замуж.

Она говорила тихо, но каждое слово звучало как удар молота.

— Я не планировала замуж, ваша светлость. Вообще. Я хотела учиться. Хотела стать магессой. Хотела доказать, что я чего-то стою сама по себе. Без сестры. Без родителей. Без вас.

«Без вас».

Эти слова ударили больнее, чем любая пощечина. Они обнажили мою ничтожность в ее глазах. Для нее я был не герцогом. Не драконом. Не желанной партией. Я был препятствием. Клеткой. Частью системы, которую она ненавидела.

И это… это заводило меня еще сильнее.

Я чувствовал, как жар поднимается от живота к горлу. Дракон проснулся окончательно. Он не рычал. Он прислушивался. К биению ее сердца. К ритму ее дыхания. Присматривался к тому, как расширяются ее зрачки, когда она говорит о свободе.

Кожа на запястьях горела, требуя трансформации, требуя сорвать с неё эту маску достоинства. Мне хотелось не обладать ею. Мне хотелось разбить это спокойствие. Вытрясти из неё эту проклятую уверенность.

Увидеть слезы.

Увидеть страх.

Увидеть ту самую «серую мышь», которую я мог бы презирать без усилий.

А вместо этого я стоял и ненавидел себя за то, что мне интересно. За то, что каждый её вдох кажется мне громче собственного сердцебиения.

Она вломилась в мое пространство, в мою голову, и теперь я не мог вытравить её присутствие, как яд.

“Убирайся”, — шипел разум.

“Смотри”, — требовал зверь.

Стоит ей только признать это, я…

Дракон

На мгновенье я представил, как она стоит, прижатая к стеллажам, как моя рука плавно гладит ее щеку. Я смотрю ей в глаза. И рука уже скользит по ее шее.

Я ведь просто хочу почувствовать, что она реальна. Хочу посмотреть в ее глаза и увидеть в них, что ей нравится это. Нравится мое прикосновение. Что она такая же, как и все остальные женщины.

Но я не двинулся с места. Я стоял, вцепившись взглядом в ее лицо, и ненавидел себя за то, что мне нравится эта игра. За то, что мне нравится ее ненависть ко мне. За то, что в этот момент, рядом с этой «подделкой», я чувствовал себя более живым, чем когда-либо рядом с «истинной».

— Свобода — иллюзия, мадам Замена, — произнес я хрипло. Мой голос звучал чужим. Низким. Опасным.

Он словно выдавал мои мысли и образы, которые всплывали в моей голове.

— В этом мире никто не свободен. Особенно женщины. Особенно такие бесполезные, как вы.

— Тогда зачем вы держите меня здесь? — спросила она. В ее голосе прозвучал вызов. — Если я так бесполезна. Если я так уродлива. Если я — ошибка. Отпустите меня. Подпишите бумаги. Вышвырните на улицу. Дайте мне шанс умереть или выжить самой. Но не играйте со мной.

Она смотрела мне прямо в глаза. И я увидел в них не мольбу. А предложение. Сделку.

Уйди. Или признай, что ты не можешь.

Я сжал челюсти. Внутри меня боролось два зверя. Один — дракон, который хотел обладать. Другой — человек, который боялся признаться самому себе в том, что он уже попал в ловушку. Ловушку, расставленную не ею. А им самим. Своим любопытством. Своим одиночеством. Своей потребностью в чем-то настоящем, даже если это настоящее было всего лишь подделкой.

— Я не играю, — солгал я. — Я наблюдаю.

— За чем? — Она чуть наклонила голову. Свет свечи отразился в ее глазах, сделав их почти прозрачными.

— За тем, как долго продержится ваша гордость, — ответил я. И добавил тихо, почти шепотом: — И за тем, насколько глубоко вы готовы пасть, чтобы получить то, что хотите.

Она не отвела взгляда.

— Я уже на дне, ваша светлость, — с мрачной усмешкой сказала она. — Так что падать мне некуда. Остается только ползти вверх. По головам, если придется. Мне просто надоело быть для всех удобной. И я решила обращаться с людьми так, как они этого заслуживают.

В ее словах не было блефа. Была решимость. Холодная, абсолютная решимость.

И в этот момент я понял: я не отпущу ее. Не сейчас. Не потому, что она нужна мне как жена. Не потому, что она замена Аннабель.

А потому, что я хочу видеть, как она ползет вверх. Хочу видеть, как она ломает этот мир. Хочу быть тем, кто стоит у нее на пути. И тем, кто, возможно, однажды подаст ей руку. Или столкнет вниз обратно. И будет смотреть, как она лежит и снова барахтается на дне.

Эта мысль была чудовищной. Порочной.

И она доставляла мне извращенное, темное удовольствие.

Я отвернулся. Резко. Будто меня ударили.

— Можете идти, — бросил я через плечо.

Я услышал, как она выдохнула. Коротко. Резко. Как будто выпустила воздух из легких, который держала все это время.

Шаги. Тихие. Удаляющиеся.

— И да, если вам нужна библиотека, то просто скажите Себастьяну. Я его предупрежу. Он откроет ее для вас.

Дверь хлопнула.

Я остался один в библиотеке. Среди тысяч книг, которые хранили секреты веков. Но ни одна из них не могла ответить на вопрос, который теперь жег меня изнутри.

Почему мне было так хорошо рядом с ней?

И почему это чувство было похоже на начало конца?

Дверь моей комнаты захлопнулась, отрезая меня от эха его шагов, но не от того странного, липкого жара, который полз по венам.

Я прислонилась спиной к холодному дереву и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, сбивчиво и громко, как пойманная птица.

Это был не страх. И не та чистая, звенящая радость от осознания того, что магия возвращается — хотя и она тоже была здесь, тихим фоном, похожим на гудение высоковольтных проводов перед грозой.

Это было нечто другое. Тягучее. Опасное.

Он назвал меня «бесполезной».

Он сказал, что моя свобода — иллюзия.

Его голос звучал как скрежет камня о камень, грубый и насмешливый.

Но он дал мне ключ. Доступ к библиотеке. К тем знаниям, за которыми охотники за редкостями готовы убивать. К трактатам, которых нет даже в закрытых архивах Имперской Академии.

Я скользнула вниз по двери, оказавшись на полу, и неожиданно для себя улыбнулась. Уголки губ дрогнули, разрывая привычную маску покорности.

Меня все еще трясло — мелкая, нервная дрожь в кончиках пальцев, — но внутри разгоралось предвкушение.

Академия подождет. Башни с их строгими уставами и лекциями никуда не денутся. А вот эти книги… Они были здесь и сейчас. И я не уйду, пока не выучу каждую букву, каждый символ, каждую формулу, начертанную в этих фолиантах.

В голове роились названия: «Анатомия узлов», «Канон запрещенных связок», «Хронология возврата». Сердце гулко ударилось о ребра.

Ужин мне принесли в комнату.

Себастьян молча поставил поднос, бросив быстрый, оценивающий взгляд на мое лицо, но ничего не спросил.

Еда казалась безвкусной. Я механически проглотила несколько ложек супа, чувствуя, как тепло растекается по желудку, но мысли были далеко. В темных коридорах библиотеки. В запахах старой кожи и пыли. На старинных страницах, ветхих и пожелтевших.

Я легла спать рано, но сон не шел. Темнота за окном казалась живой. Я лежала, слушая тишину дома Дартуар, и ждала утра.

На следующее утро я проснулась с четким планом.

— Себастьян, — сказала я, когда дворецкий вошел с завтраком. Мой голос звучал ровно, без вчерашней хрипоты. — Я хочу позавтракать здесь. И после этого прошу открыть библиотеку

Дворецкий едва заметно кивнул.

— Как прикажете, леди Анна. Вам открыть ее прямо сейчас?

— Да, — кивнула я.

Себастьян ушел. Я слышала, как шипит магия, как хрустит замок. И сердце забилось от радостного предвкушения. Может, судьба решила мне улыбнуться? Может, я не зря попала в этот дом? Если здесь есть такая библиотека, то точно не зря!

Пока я ела тосты, запивая их крепким чаем, тишину коридора нарушил звук. Тяжелые, уверенные шаги. Ритмичные. Властные.

Я замерла с чашкой в руке. Это был не Себастьян. Походка дворецкого была бесшумной, скользящей. Он старался не производить много шума, как это делали уважающие себя слуги.

Чем ближе шаги приближались, тем больше я понимала. Это не дворецкий.

Эти шаги стучали по камню, заявляя о праве хозяина.

Адиан.

Он шел быстро. Слишком быстро. Словно ему срочно понадобилось в библиотеку.

Разум шептал: совпадение. Герцог часто работает с документами. Возможно, ему нужны какие-то старые земельные акты или генеалогические древа.

Но тело напряглось. Я одновременно хотела и не хотела этой встречи.

Хотела, потому что адреналин сладко щекотал нервы. Не хотела, потому что понимала: столкновение с ним сейчас, когда мои эмоции так нестабильны, может привести к катастрофе.

Магия, пробуждающаяся во мне, реагировала на сильные чувства. А Адиан вызывал бурю.

Я дождалась, когда хозяин пробудет в библиотеке ровно столько, сколько ему надо. Потом дождалась, когда к нему придет дворецкий и доложит, что пришел Валькарт. Я подождала еще немного, когда тяжелые шаги стихнут где-то в глубине дома, и только тогда быстро вышла из комнаты.

Библиотека встретила меня полумраком и запахом сандала. Высокие стеллажи уходили в тень, создавая лабиринт из знаний. Я не стала тратить время на изучение полок. Я знала, что мне нужно.

Три минуты.

Я схватила тяжелый фолиант в кожаном переплете — «Теория резонансных связей» — и прижала его к груди, поглаживая как котенка. Ткань платья шуршала, когда я почти бежала обратно в свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком. Замок повернулся.

Спустя десять минут я услышала, как герцог снова проверяет библиотеку. Шаги стали медленнее.

Я сидела на полу, спрятав книгу под подушкой, и слушала. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Наэлектризованной.

Книгу я вернула той же ночью, когда дом спал. Я ее дочитала. И даже сделала себе пометки. А теперь ее предстояло вернуть на полку.

Тени в коридорах казались длиннее, а воздух — гуще. Я действовала тихо, как тень, которую сама когда-то изображала.

Так прошло несколько дней.

Прошло несколько дней.

Моя комната начала меняться. Или, вернее, меняться начала реальность вокруг меня.

Сначала это были мелочи. Стакан с водой на тумбочке начал дребезжать, когда я злилась на очередную порцию равнодушия родителей в своих мыслях. Затем огонь в камине вспыхивал синим пламенем без моего приказа, стоило мне почувствовать приступ тревоги.

А вчера утром я проснулась и увидела кресло. Оно висело в воздухе посреди комнаты, медленно вращаясь вокруг своей оси, словно невесомое перо.

Я села на кровати, широко раскрыв глаза. Страх сменился восторгом. Чистым, детским восторгом.

Магия возвращалась. Она текла во мне, как расплавленное золото, горячая и неподконтрольная. Я не могла ею управлять. Пока нет. Но она была.

Однако библиотека оставалась главной целью.

И тут я заметила закономерность.

Стоило мне попросить Себастьяна открыть двери, как спустя мгновение там появлялся Адиан. Сначала это раздражало. Казалось, он специально следит за каждым моим шагом, чтобы поймать на нарушении правил.

Но потом до меня дошло.

Он не следил. Он ждал. Он искал встречи.

Эта мысль прокралась в сознание медленно, как яд, и оставила после себя странное, теплое покалывание. Ему нравилась эта игра. Ему нравилось знать, что я там. Что я ищу. Что я живу в его доме, дышу его воздухом и читаю его книги.

Мы не виделись лицом к лицу уже неделю. Но между нами протянулась невидимая нить.

Я решила проверить теорию.

Вчера, вернув книгу, я взяла с полки старый детектив в потрепанном переплете. Название было выцветшим, но читаемым: «Вы за мной следите?».

Я перерыла почти всю библиотеку, чтобы найти “говорящее” название. И нашла.

Я положила книгу на маленький столик у входа в библиотеку. Нарочно. Так, чтобы он бросался в глаза тому, кто знает, куда смотреть.

Что-то внутри усмехнулось. Интересно, он заметит? Поймет?

Я ждала. Мне было интересно, что он сделает? Просто уберет ее на место. Или ответит?

Сегодня, войдя в библиотеку, я увидела ответ.

На том же столике лежали две книги. Они были сложены углом, так, что одна прикрывала часть названия другой.

Я подошла ближе, сердце забилось чаще.

Книги лежали странно. И я поняла — это знак. Пульс участился.

Я увидела, как книги лежат друг на друге.

На одной обложке виднелось только одно слово, выбитое золотом: «Это».

Вторая книга лежала поверх первой, сдвинутая так, что закрывала часть названия первой. Это был философский трактат “Случайность”.

Получалась фраза.

«Это случайность».

Я усмехнулась, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он играл со мной. Герцог Адиан Дартуар, гроза Империи, дракон, чье имя произносили шепотом, играл в литературные ребусы.

Мне понравилось. Чертовски понравилось.

Я огляделась. Стеллажи молчали, храня свои тайны. Я вернула книги на места. Мне нужно было ответить.

Я начала искать. Мои пальцы скользили по корешкам, выхватывая нужные слова.

Нашла тонкий сборник поэзии какого-то самовлюбленного поэта древности: «Я».

Рядом — учебник по истории магии, в название которого было слово «уже».

И третий том, тяжелый и мрачный: «поняла».

Я сложила их в ту же конструкцию, чтобы обложки закрывали лишние слова.

«Я уже поняла».

Когда я отошла, улыбка не сходила с лица. Это было забавно. Интимно, в своем странном, извращенном смысле. Мы говорили без слов, через мертвые страницы книг, в тишине огромного дома.

Но разум подсказывал: попадаться ему нельзя. Игра остается игрой, пока есть дистанция. Если мы встретимся, магия может вспыхнуть неконтролируемо. Или он сделает то, от чего у меня перехватывает дыхание, — посмотрит мне в глаза так, как смотрел, когда я впервые попала сюда.

Я выбирала время тщательно. Раннее утро, поздний вечер, часы, когда он, по моим расчетам, должен был быть на советах или в своих покоях.

Но сегодня удача отвернулась.

Я замешкалась. Искала конкретный трактат о ритуалах крови, который видела два дня назад, но не могла найти нужную полку. Стеллажи казались одинаковыми, тени — обманчивыми.

И вдруг я услышала шаги.

Не спешащие. Размеренные.

Адиан.

Паника кольнула холодом. Я не успела дописать фразу. У меня были только две книги: «Я» и «тебя». Третьей не хватало. Я хотела написать «не понимаю», но нужной книги с словом «не» или «понимаю» под рукой не оказалось. А писать «Я тебя...» без окончания было слишком рискованно. Слишком лично. Слишком опасно.

Шаги приближались.

Оглядевшись, я заметила узкий проход между двумя высокими шкафами в дальнем углу, скрытый гобеленом. Я юркнула туда, прижавшись спиной к холодной стене. Гобелен встал на место, скрыв меня в полумраке.

Через секунду в библиотеку вошел он.

Я видела его сквозь щель в ткани. Адиан прошел к столику. Остановился.

Его профиль был резким в свете единственной свечи, которую он держал в руке. Он посмотрел на книги.

«Я». «Тебя».

Он замер.

Тишина повисла такая плотная, что я слышала собственное дыхание, стараясь сделать его тише.

Адиан наклонился. Его длинные пальцы коснулись корешков. Он не убрал их. Он читал.

А потом я увидела, как уголок его губ дрогнул.

Это была не насмешка. Не презрение.

Это была улыбка. Настоящая. Живая. Темная и довольная.

Ему нравилось.

Ему нравилось, что я здесь. Нравилось, что я отвечаю. Нравилось, что я прячусь.

Он медленно выпрямился, провел рукой по волосам и обернулся, глядя прямо в сторону моего укрытия. Его глаза, темные и проницательные, казалось, смотрели сквозь ткань гобелена прямо мне в душу.

Неужели он догадался?

Адиан сделал шаг в мою сторону, но затем остановился. Повернулся и пошел искать книги с полок. Он что-то выкладывал, а улыбка не сходила с его лица.

Интересно, что он там написал?

Поправив книги, он вышел из библиотеки.

Я выдохнула, когда дверь закрылась. Колени дрожали.

В руках я сжимала найденный наконец трактат, но мысли были не о магии.

Мысли были о том, как сладко и страшно быть добычей, которая нравится охотнику. И о том, что эта игра только начинается.

«Как интересно», — прочитала я его послание.

Я продолжала улыбаться. Эти интеллектуальные игры сводили меня с ума. Этот азарт. Сегодня я чуть не попалась. У меня до сих пор колотилось сердце и подрагивали колени.

Проверив коридор, я вышла, направляясь в свою комнату. Но вдруг замерла.

Из холла доносился разговор.

В доме, привыкшем к благостной аристократической тишине, любой голос громче шепота казался почти неприличным.

Наверное, я бы прошла мимо. Просто зашла бы к себе и закрыла дверь.

Но тут я услышала свое имя.

И остановилась.

Один голос принадлежал Себастьяну.

— Господин, покои герцогини пусты, — в его голосе слышалось выверенное до миллиметра спокойствие. — А мадам Анна живет в покоях для гостей третьего сорта. Вы не считаете нужным выделить временной герцогине комнаты, больше подходящие ее нынешнему статусу?

Тишина.

Я замерла, сама не понимая, почему у меня вдруг сильнее забилось сердце.

Что он скажет?

— Герцогиня? — в голосе Адиана прозвучала холодная насмешка. — Не называйте ее так, Себастьян. Это временное недоразумение, а не герцогиня.

Улыбка медленно сползла с моих губ. Будто кто-то столкнул меня вниз, туда, где темно, холодно, пусто.

Всего секунду назад внутри еще жил этот сладкий, опасный азарт. Мне казалось… Нет, не любовь. Даже не нежность.

Но что-то ведь изменилось.

Эти взгляды. Эта игра. То, как он искал меня в библиотеке. То, как я начинала ждать его шагов.

И вдруг оказалось, что все это существовало только в моей голове.

— К тому же мадам Анна пробудет в этом доме недолго. Нет смысла привыкать к тому, что ей не принадлежит, — безжалостно произнес Адиан.

В груди словно медленно провернули раскаленный нож. Я резко вдохнула, но воздуха почему-то стало меньше. Слишком мало.

Корсет внезапно сдавил ребра так сильно, словно кто-то затягивал шнуровку прямо на моем теле.

Я осторожно прижала пальцы к груди.

Почему так жарко?

Еще мгновение назад в коридоре было прохладно. Теперь же воздух казался густым. Тяжелым. Горячим. Он лип к коже. Застревал в горле.

Мне вдруг мучительно захотелось сорвать с себя платье. Украшения. Корсет. Содрать все, что мешало дышать.

Но я стояла неподвижно.

— Господин Валькарт прибудет сегодня вечером. Он что-то узнал про Аннабель. Говорит, что у него есть новости. Но он хочет проверить их, — произнес Себастьян.

Аннабель.

Конечно.

Даже сейчас.

Даже после всех этих взглядов, игр, опасного напряжения между нами… Он думал только о ней.

Что-то болезненно сжалось внутри. Так сильно, что перед глазами на миг потемнело.

Шаги.

Я услышала, как они расходятся в разные стороны. Шаги Адиана удалялись и растворялись в глубине дома. Шаги Себастьяна направились в коридор.

Я только тогда поняла, что впилась ногтями в собственные ладони. Пальцы дрожали. Мне вдруг стало страшно от собственного дыхания — слишком тяжелого, слишком горячего.

Я нащупала ручку двери и вошла в комнату. Глухой стон вырвался у меня из груди.

Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, крепко зажмурившись, словно пыталась удержать внутри что-то огромное, болезненное, рвущееся наружу.

Воздух обжигал легкие. В висках пульсировала тупая, давящая боль.

Почему так жарко?

Я дрожащими пальцами потянулась к застежке сережки. Не получилось. Пальцы не слушались. Меня трясло.

Я дернула сильнее.

Серьга сорвалась и ударилась об пол.

В комнате что-то тихо треснуло.

Я даже не сразу поняла, что это была свеча.

Пламя в подсвечнике вдруг вытянулось вверх длинным, дрожащим языком.

Слова, услышанные в коридоре, словно повисли в воздухе. Тяжелые. Удушливые.

Меня снова качнуло.

Я сделала маленький шаг и наткнулась бедром на ножку стула. Пальцы судорожно вцепились в спинку, удерживая равновесие.

Перед глазами все плыло.

Жар становился сильнее.

Он уже не просто давил. Он будто жил внутри меня. Под кожей. В груди. В горле.

Мне казалось, еще немного — и я просто не выдержу. Рассыплюсь. Или вспыхну.

Свеча снова треснула.

Я вздрогнула и подняла взгляд.

Пламя в подсвечнике дрожало слишком сильно. Вытягивалось вверх длинным неровным языком, будто тянулось к потолку.

В комнате становилось душно.

Слишком душно.

Я с трудом втянула воздух, чувствуя, как корсет впивается в ребра.

“Ложись-ка лучше спать”, — прошептала я себе так, как шептала годами.

Когда было страшно, когда хотелось плакать, когда внутри становилось слишком пусто, я всегда ложилась спать пораньше. Если была возможность.

Я почти сорвала с себя платье, путаясь в лентах и застежках, чувствуя, как дрожат пальцы. Ткань прилипала к коже. Мне казалось, от меня самой исходит жар.

Добравшись до кровати, я буквально рухнула на нее, сворачиваясь клубком поверх покрывала.

Меня все еще трясло. В ушах звенел его голос: «Временное недоразумение».

Я зажмурилась сильнее, словно могла вытолкнуть эти слова из головы.

Но они продолжали звучать внутри.

Снова.

И снова.

И снова.

Я знала, почему он так сказал. Потому что появилась надежда найти Аннабель. Потому что Валькарт сказал, что вышел на ее след. Потому что скоро она будет здесь. И мне придется уйти. Вежливо попрощавшись, сделав вид, что все в порядке. Подписать документы с каменным лицом и просто переступить порог в своем единственном платье. А где-то в своей комнате Аннабель будет распаковывать подарки, которые ждут ее со дня свадьбы.

А где-то совсем рядом тихо потрескивал огонь. Дешевый ситец простыни царапал щеку, но я не могла оторваться от ощущения, что воздух вокруг меня сгустился, превратившись в прозрачную кипящую воду.

Жар поднимался от живота, подбирался к ключицам, пульсировал в кончиках пальцев. Это было похоже на лихорадку.

«Временное недоразумение».

Его голос звучал в голове без единой нотки колебания. Холодный. Бесстрастный. Словно он обсуждал трещину в штукатурке или сломанную ручку крана. Я не была для него женщиной. Не была интересна. Я была ошибкой в учетной книге, которую нужно списать.

Внутри что-то оборвалось. Не больно. Резко. Как перегоревшая струна.

И на смену боли пришла ясность. Ледяная, отрезвляющая, опасная в своей импульсивности.

Я встала. Босые ступни коснулись холодного паркета. Дрожь в коленях ушла, сменившись странной, тяжелой устойчивостью. Словно корни, проросшие сквозь каменные плиты, наконец-то нашли почву.

Подошла к зеркалу. Девушка в стекле выглядела изможденной, но глаза… В глазах больше не было покорности. Там горел тот же огонь, что и на подсвечнике. Только направленный внутрь.

«Он прав», — прошептала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, но ровно. — «Я временная. Я недоразумение. Я тень, которая осмелилась занять место света».

Я провела ладонью по холодному стеклу. Под пальцами осталось влажное пятно. Не от слез. От жара. Стекло отозвалось едва уловимой вибрацией, словно струна, задетая смычком.

Значит, так.

Больше никаких попыток понравиться. Никаких надежд на милость. Никакой игры в прятки с библиотекой.

— Ты меня поняла? — спросила я свое отражение дрогнувшим голосом.

Постояв несколько секунд, я вернулась в кровать. И только после этого смогла уснуть.

Проснулась я от собственного кашля. Он был таким надрывным, надсадным, громким, как землетрясение, а меня выворачивало наизнанку в этом мучительном приступе.

Я попыталась разлепить веки. Первое, что я почувствовала, когда ко мне вернулись чувства, — это горький дым, врывающийся в мои легкие. И снова приступ кашля.

Я попыталась задержать кашель, на секунду потерявшись в пространстве. Вокруг был дым. И не просто дым. Пламя! Оно бушевало, облизывая занавески, пожирая обои и коврик. Тот вообще превратился в прямоугольный вход в ад.

Я ступила на пол босой ногой, пытаясь быстро сообразить, что случилось. Что? Что произошло?

Казалось, комната маленькая. До двери шагов пять-шесть. Но я чувствовала, как мне не хватает воздуха, как горький дым врывается в мои легкие, а голова начинает кружиться.

Комната, в которой я прожила несколько недель, вдруг стала чужой.

Дым сожрал углы. Сожрал стены. Сожрал расстояния. В этом мареве я ничего не соображала.

“Нужно упасть на пол! И прижать рубаху к лицу!”, — пронеслось в голове, а я попыталась оборвать кусок рубахи, чтобы сделать повязку. Я хотела намочить тряпку, но там был огонь. Графин лопнул, и вода с шипением стекала вниз.

Окно! Может, к окну?

Я сделала неуверенный шаг, прижав рубаху к груди, но споткнулась о лежащий на полу подсвечник. Обжигающая боль заставила отпрянуть, как вдруг карниз вместе с тяжелыми шторами рухнул вниз, поднимаясь пугающей стеной огня.

Я бросилась к двери, но засов был раскаленным. Я обжигала пальцы, пытаясь его сдвинуть, но не могла. Сил почти не оставалось.

Я даже не поняла, когда они покинули меня. Я просто помню звенящую темноту.

А потом темнота наконец меня догнала.

Сон не приходил. Я даже не пытался его поймать.

Кабинет погрузился в ту густую, давящую тишину, которая бывает только глубокой ночью, когда весь дом Дартуар замирает, боясь потревожить хозяина.

На столе из черного дуба лежал отчет Валькарта. Я перечитывал одни и те же строки в третий раз, но буквы сливались в серую кашу. Взгляд упрямо возвращался к приложению: магической светокопии, мерцающей тусклым серебристым светом над пергаментом.

Из реки выловили тело. Светлые волосы, слипшиеся в одну тяжелую массу. Лицо размыто водой и временем до неузнаваемости. Рыбаки спорили: одни шептались о пропавшей горничной, другие спорили, видя в тонких, бледных пальцах признаки знатного рода. На девушке была лишь длинная белая рубаха, набухшая от речной тины. На снимке она казалась рослой.

Я мысленно приложил этот силуэт к образу Аннабель. Рост не совпадал. Холодный узел в груди на долю секунды разжался.

Не она.

Дракон внутри меня спал. Он не рычал, не тянулся к этому образу. Значит, это не она. Но взгляд зацепился за мелочи, которые эхо-маги вывели с педантичной точностью: дешевое латунное колечко на безымянном пальце и медная монетка, продетая сквозь потертую тесьму на шее. Дешевая, низкопробная бижутерия. Аннабель никогда бы не надела такую вещь. Я отодвинул лист. Мусор.

Вторая записка Валькарта лежала поверх первой, придавленная тяжелым ножом для бумаг.

Северный трактир «Хромой грифон». Постоялец, напившийся до бессознательного состояния, уверял, что видел женщину, один в один похожую на портрет. «Клянусь, это была она!», — записал сыщик.

Дракон снова промолчал. Вполне возможно, что это - пьяные бредни.

Я сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Мысли отказывались фокусироваться на поиске.

Вместо координат и показаний свидетелей в голове всплывало другое. Стук босых пяточек по мрамору. Запах озона, смешанный с приторным ландышем. То, как она швырнула платье к моим ногам. Как дрожали её пальцы, сжимая стекло. Я раздраженно смахнул отчет на пол.

Бумаги тихо шаркнули, падая в пыль.

«Временное недоразумение», — повторил я вслух. Слова должны были звучать твердо. Убедительно. Я сам себя пытался в этом убедить.

Так и есть.

Это просто ошибка. Временная помеха. Но фраза повисла в воздухе пустой, как выстрел в глухую стену. Что-то внутри надломилось. Тихо. Незаметно. Но уже не склеить.

Дракон зашевелился.

Не так, как с Аннабель. Без той сладкой, властной тяги.

Это было другое. Тревожное. Колючее.

Жар пополз под кожей, поднимаясь от живота к ключицам, заставляя ткань рубашки казаться слишком тесной, почти удушающей.

Я схватил перстень. Обсидиан был ледяным. Я начал вращать его.

Один оборот.

Второй.

...

Пятый.

Обычно этого хватало, чтобы зверь отступил, чтобы разум вернулся в привычное, холодное русло.

Сегодня камень не помогал. Жар не утихал. Он только нарастал.

Мне хотелось встать. Пройтись. Выломать дверь.

Но куда? В восточное крыло? В библиотеку? Или в ее комнату?

Я остановил себя на краю мысли, чувствуя, как внутри закипает злость. На неё? Нет. На себя. На то, что я не могу выкинуть её из головы. На то, что её упрямство, её босые ноги, её взгляд, полный холодной ярости, стали важнее отчетов сыщиков, в которых речь шла об Аннабель.

И тут воздух изменился.

Не постепенно. Резко. Словно кто-то невидимый выдернул пробку из бочки, и давление в комнате мгновенно подскочило.

Волосы на затылке встали дыбом. На языке появился металлический привкус статического разряда.

Свечи в бронзовых подсвечниках взметнулись вверх, вытягиваясь в неестественно длинные, дрожащие языки пламени. Магия. Густая, тяжелая, почти осязаемая. Она просачивалась под дверь кабинета, заполняя коридор, проникая сквозь щели, заставляя кожу покалывать.

Дракон рванулся так резко, что у меня перехватило дыхание.

«Она».

Мысль вспыхнула не в голове, а в груди, обжигая ребра изнутри. Только одна женщина в мире могла вызвать у зверя такую реакцию. Аннабель. Связь. Истинная связь. Она где-то рядом. Она жива. И её душа, наконец, отозвалась на зов дракона, пробивая любые преграды.

Радость ударила в виски, острая и почти болезненная. Я забыл о мадам Замене, которая спит в своей комнатке, забыл про игры в библиотеке. Теперь это казалось пустой тратой времени, чтобы хоть как-то развеять скуку ожидания.

Я уже сделал шаг к двери, представляя, как распахну её, как увижу её светлые волосы, как вдохну тот самый, родной запах ландышей.

Дракон ревел, требуя действовать немедленно, требуя забрать своё, уничтожить всё, что мешало.

Я протянул руку к тяжелой латунной ручке. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Уверенность была абсолютной. Железной.

Но в следующее мгновение частота дрогнула.

Резонанс, который только что обещал встречу с моей истинной, исказился. В нем не было прохладной свежести утреннего тумана.

Не было той мягкой, обволакивающей волны, к которой я привык за месяцы мечтаний.

В воздухе витало что-то иное.

Запах появился раньше звука.

Едкий, горький, пробивающийся сквозь аромат сандала и вековой пыли, которыми дышал дом.

Я поднял голову. Не камин. Не кухня. Восточное крыло. Библиотека.

Сердце пропустило удар. Там хранилось не просто знание. Там были летописи рода. Хроники, которых не было больше нигде. Карты магических разломов, договоры с древними кланами, рукописи, за которые вырезали целые семьи.

Я собирался броситься туда, спасать книги, не успел сделать и шага.

Зверь внутри не дал. Он не спросил. Не позволил мне закончить мысль. Рывок, от которого перехватило дыхание.

Ноги сами рванули вперед, повинуясь не разуму, а слепому, первобытному инстинкту. Дракон уже сделал выбор за меня.

Я бежал. Мрамор стонал под сапогами. В коридорах уже вопила на разные голоса паника: слуги кричали, волокли ведра. Пустые ведра звенели, падая на пол.

“Пожар!” — кричал Себастьян.

Но я не видел их.

Я видел только дверь в конце галереи.

Комната Анны. Библиотека за ней уже гудела.

Я слышал, как трещат переплеты, как жар лижет стены, превращая пыль в удушающий туман. Пламя жрало восточное крыло. Сотни уникальных томов. Наследие Дартуаров.

И все же мои ноги несли меня не спасать знания. Ноги несли меня к ее двери.

Я выхватил из дыма ручку двери. Металл обжег ладонь, оставив мгновенный, болезненный ожог. Закрыто. Изнутри. Замок или разбухшее от жара дерево. Где-то вдали кричали о воде. О спасении библиотеки и архива.

Мой голос, мой долг, мой разум потребовали выбрать другую дверь.

Но зверь внутри выбрал эту.

Я ударил ногой. Дерево взвыло. Еще удар. Плечо врезалось в массив. Дверь подалась с глухим треском, сорвавшись с петель.

Дым повалил клубом. Я закашлялся, прикрывая лицо рукавом, и шагнул внутрь.

Она лежала на полу. У самой кровати. Скрутившись, словно раненый зверь, в простой льняной рубашке, которая уже тлела.

Мир сузился до точки. До этой неподвижной фигуры.

«Она мертва!»

Мысль ударила, сжала виски, сдавила горло.

Дракон внутри взревел так громко, что я оглох.

Рев был не яростным. Он был диким, животным ужасом, который разрывал грудную клетку изнутри.

Я бросился к Анне. Колени ударились о раскаленный паркет. Пальцы впились в ткань, подхватывая ее.

Легкая. Слишком легкая.

Она не дышала. Или я не чувствовал. Кожа обжигала. Я прижал ее к себе, сжимая так крепко, что мог сломать ребра, но не отпускал.

Дракон выл, требуя воздуха, требуя жизни, требуя спасти ее.

Я поднялся. Ноги не гнулись. Я нес ее к выходу, продираясь сквозь дым. В коридоре царил хаос. Но восточная стена уже работала. Себастьян стоял у поворотного механизма, встроенного прямо в камень, вращая бронзовый штурвал. Скрытые в стенах магические акведуки уже гудели.

Из наконечников, замаскированных под барельефы драконьих голов, хлынула не просто вода, а густая, серебристая жидкость, пропитанная магией льда.

Она ударяла в пламя, и пар взрывался облаками, шипя и корчась. Огонь отступал, оставляя после себя черные, дымящиеся стены.

Я не смотрел на это. Я шел. Прижимая ее к груди. Вдыхая гарь, смешанную с запахом ее волос. Пепел оседал на ее щеках, а я судорожно прижимал ее к себе.

— Ваша светлость! — голос Себастьяна пробивался сквозь звон в ушах.

Я не слышал. Дракон заглушал всё. Он бился в висках, требуя укрытия, требуя безопасности. Не для меня. Для нее.

Дворецкий что-то кричал. Я видел, как шевелились его губы, но не слышал ни единого слова из-за шума крови, из-за рева дракона.

Я толкнул дверь в первое попавшееся помещение. Дверь подалась.

Прохладный воздух. Высокие окна. Белое дерево. Небесно-голубые стены.

Комната для Аннабель.

Я даже не подумал. Просто шагнул внутрь. Чистота и роскошь мгновенно испачкались сажей с моих сапог, запахом гари с моей одежды. Я опустил Анну на кровать. Матрас прогнулся под нашим весом.

Я замер.

Руки дрожали. Я коснулся ее щеки.

Горячая. Живая?

Дракон

Пальцы скользнули к шее. Пульс. Слабый, частый, но есть.

Я выдохнул, и этот выдох был похож на стон.

Сорочка на ее плече порвана, край обуглен. На предплечьях — красные, набухающие волдыри. Ожоги. Я провел пальцем над ними, боясь коснуться. Волосы, слипшиеся от пота и пепла, прилипли к шее.

Я заправил прядь за ухо. Пальцы путались, не находя места. Я сидел на краю кровати, глядя на нее, как в тумане. Время потеряло смысл. Секунды растягивались в часы. Часы сжимались в мгновения.

Дверь скрипнула. Вошел Себастьян. Его безупречная одежда была в саже, лицо покрыто копотью. Он выглядел так, будто сам прошел через пламя.

— Огонь локализован, господин. Архив… поврежден, но основа спасена, — произнес он таким голосом, словно докладывал об ужине.

Я не отрывал взгляда от ее лица.

— Доктора, — прошептал я. Голос сорвался, превратился в хрип.

В этот момент она кашлянула. Тихо. Резко. Воздух, застрявший в легких, вырвался наружу. Ее пальцы судорожно дернулись на простыне. Веки дрогнули.

Она жива.

И в ту же секунду пелена спала.

Я отшатнулся, словно обжегся. Взгляд метнулся по комнате. Голубые стены. Шкаф с платьями. Зеркало в перламутровой раме.

Я притащил ее сюда. В святилище.

В комнату, которую готовил для истинной.

И почему? Почему я сидел здесь, вытирая пепел с ее лица, вместо того чтобы бежать спасать фолианты?

Я бы так и сделал. Если бы думал я. Я бы спасал наследие, но не мадам Замену. Я бы контролировал ситуацию.

Но я не думал.

Зверь внутри затих. Он больше не выл. Он свернулся, теплый и довольный, в глубине сознания. И от этого спокойствия меня начало тошнить.

Я медленно опустил руки, сжимая их в кулаки.

«Ты вообще понимаешь, ЧТО ты выбрал?!»

Я мысленно бросил эти слова в темноту собственной души.

Дракон молчал. Он не дал мне выбрать. Не дал взвесить риски. Не позволил остаться рациональным. Он просто рванул поводья и потащил меня в огонь. Не за книгами. Не за архивом. За ней.

Я выбрал ее.

Не мои книги. Не память рода. А «мадам Замену». Серую тень. Временное недоразумение.

Сердце начало колотиться медленно, тяжело, отдаваясь глухим ударом в ребра. Не от радости. От леденящего ужаса.

Я смотрел на ее руки в саже и волдырях. На грудь, которая теперь ровно вздымалась и опускалась. И понимал: моя картина мира только что треснула.

Не как то зеркало в ее комнате. А как фундамент. Глубоко. Навсегда.

А я остался стоять у края кровати, в комнате своей истинной, с пеплом на руках, и впервые за всю жизнь понял, что потерял контроль над самим собой. И что вернуть его уже не получится.

А я стоял у кровати и впервые в жизни понимал, что контроль ускользает. Безвозвратно.

— Ненавижу тебя, — выдохнул я.

Пальцы сами коснулись ее щеки, стирая темную полоску сажи.

Кожа была горячей. Слишком горячей.

— Ты просто замена, — прошептал я, будто пытался убедить самого себя.

Мои пальцы скользнули в ее волосы.

Медленно.

Осторожно.

Так, словно зверь внутри меня боялся причинить ей боль.

И это пугало сильнее всего.

— Вместо тебя я должен был спасать библиотеку, — голос стал хриплым. — Книги. Архивы. Все, что действительно имеет значение.

Большой палец скользнул по ее щеке.

Она даже не проснулась.

— А ты… никто.

Ложь.

Дракон внутри дернулся так резко, что у меня перехватило дыхание.

Я стиснул зубы.

— Тебя не должно быть здесь.

Ладонь медленно скользнула по ее шее.

Пульс есть.

Слабый, но живой.

Мой взгляд потемнел.

— Тебя не должно быть в этом доме, — прошептал я. — И в моей жизни.

Ее губы были чуть приоткрыты. Я смотрел на них слишком долго. Непозволительно долго. В комнате пахло гарью и ею.

Дракон внутри снова зашевелился. Требовательно.

Меня потянуло вперед раньше, чем я успел это осознать. Я видел, как приближается ее лицо. Как дрожат влажные ресницы. Как медленно поднимается и опускается ее грудь.

Еще немного.

Всего одно движение.

Я замер в каком-то жалком дюйме от ее губ.

— Ненавижу, — выдохнул я в них, закрывая глаза и на мгновенье втягивая в себя ее дыхание.

И почему тогда мысль о том, что я мог опоздать хотя бы на минуту, до сих пор разрывала меня изнутри?

Дверь открылась в тот момент, когда я меньше всего этого хотел.

— Доктор прибыл, — сообщил Себастьян.

Дракон

Запах магии и спирта резал ноздри, перебивая въедливую вонь гари.

Доктор Эмериус, маленький человечек с пальцами, пахнущими йодом и старым табаком, закончил осмотр и вытер руки о безупречно белый платок.

Его движения были суетливыми, но точными — как у часовщика, чинящего сложный механизм.

— Ожоги первой и второй степени на предплечьях, — бубнил он, не поднимая глаз. — Угарное отравление легкой степени. Легкие очистятся сами, если обеспечить покой и свежий воздух. Она придет в себя к утру. Никаких осложнений, ваша светлость. Если, конечно, не считать…

Он замялся, покосившись на меня через очки с толстыми стеклами.

Я стоял у окна, скрестив руки на груди, чувствуя, как остывает кожа после жара пожара. Сажа въелась в поры, делая лицо тяжелой маской.

— Что «если»? — мой голос прозвучал глухо, словно из бочки.

Доктор вздохнул и кивнул в сторону кровати, где Анна лежала неподвижной куклой. Простыня едва прикрывала её полуобнаженное тело.

— Магический фон, герцог. Он… аномально высок. Даже для одаренных. Когда я касался её запястья, чтобы проверить пульс, мои собственные защитные заклинания затрещали по швам. Это не просто дар. Это поток. Грубый, неконтролируемый, но чудовищно мощный. Словно вулкан, который вот-вот прорвется наружу.

Я медленно повернул голову.

Аннабель.

У Аннабель тоже была сильная магия. Чистая, звонкая, как хрусталь. Именно это, помимо красоты, делало её одной из самых желанных невест.

Я снова посмотрел на Анну.

На ту самую «серую мышь». На девушку, которую родители прятали в тени, одевали в обноски, чтобы она не отвлекала внимание от своей сияющей сестры.

В голове щелкнуло что-то неприятное, как сломанная косточка.

Если бы они вложили в неё те же средства, что и в Аннабель… Если бы она ходила в шелках, а не в тряпье…

Она была умна. Я понял это в библиотеке. Она была красива — я заметил это, но почему-то только сейчас. И теперь, когда доктор заявил о силе её магии…

Мир дрогнул.

Передо мной вдруг возник призрак другой реальности. Реальности, где Анна Примваль стоит у алтаря не как замена, а как равная. Где её глаза горят не страхом, а уверенностью. Где она — не тень, а холодная, загадочная, таинственная луна.

Герцог Адиан Дартуар мог бы даже рассмотреть её в качестве невесты.

Не из жалости. Не из долга. А из расчета. Хотя бы из желания обладать невестой с такой магией. Он бы мог заинтересоваться ею.

Что за чушь лезет мне в голову?

Эта мысль обожгла сильнее, чем огонь в восточном крыле.

Я ненавидел её за то, что она заставила меня это подумать. За то, что она, лежащая здесь, полумертвая, разрушила мою уверенность в том, что Аннабель — единственный возможный выбор судьбы.

— Благодарю, — резко бросил я доктору.

Эмериус поклонился и выскользнул из комнаты, оставив меня наедине с тишиной и размеренным дыханием девушки. На столике стояло несколько флаконов с лекарствами.

Я подошел к кровати.

Шаги были тяжелыми. Внутри всё еще бушевало раздражение. Не на неё. На себя. На то, что я не спас книги. На то, что дракон выбрал её, а не наследие рода. На то, что сейчас, глядя на её бледное лицо, я не чувствовал облегчения от того, что она жива. Я чувствовал… тяжесть.

Сел на край кровати. Матрас тихо скрипнул.

Её рука лежала на одеяле. Пальцы были слегка сведены судорогой. Кожа вокруг ожогов покраснела и вздулась пузырями, но ее смазали мазью. Эти волдыри, намазанные чем-то зеленым и липким, выглядели омерзительно.

Но я протянул руку.

Не знаю зачем.

Коснулся её щеки.

Кожа была горячей. Слишком горячей.

И тут произошло нечто странное.

По её ресницам поползли слезы. Тихие. Медленные. Они скатывались по вискам, исчезая в волосах, оставляя влажные дорожки на пепельной грязи.

Я замер.

Рука зависла в воздухе.

Дракон

Она была без сознания. Доктор сказал, что она спит. Значит, это рефлексы? Реакция тела на боль? Но потом её голова чуть повернулась. Инстинктивно. Как котенок, ищущий тепло. Её щека терлась о мою ладонь. Слабо. Неуверенно.

И слез стало больше.

Раздражение вспыхнуло во мне ярким пламенем.

— Успокойся, — процедил я сквозь зубы. Голос звучал хрипло, зло. — Я не убираю руку. Реви сколько влезет.

Это было абсурдно.

Она не слышала меня. Она не могла меня чувствовать сознательно.

Но её тело реагировало. Оно тянулось к моему теплу, к моей руке, как к единственному источнику безопасности в этом кошмаре. И каждый раз, когда я чуть напрягал мышцы, собираясь отдернуть пальцы, слезы текли сильнее. Будто её подсознание знало: если я уйду, она останется одна в темноте.

«Мадам Замена», — мысленно плюнул я. — «Даже в бессознательном состоянии ты умеешь манипулировать».

Но руку я не убрал.

Я сидел так минут десять. Потом час. Время потеряло смысл.

Я смотрел, как поднимаются и опускаются её грудная клетка. Слушал её дыхание. И чувствовал, как внутри меня нарастает глухая, липкая ярость.

Я злился на то, что мне нравится ее касаться. На то, что её слезы, даже невольные, кажутся мне честнее, чем улыбки всех придворных дам столицы вместе взятых.

На то, что я сижу здесь, в комнате, предназначенной для другой, и держу за руку ту, которую не должен даже замечать.

Я нашел в себе силы и поднялся с кровати, безжалостно убирая руку.

Ноги затекли. В висках стучало.

Пожар не случается сам по себе. Особенно в доме Дартуаров, защищенном древней магией. Кто-то открыл окно? Кто-то поджег шторы? Или это был выброс её собственной, стихийной магии?

Я направился в кабинет.

Коридоры были тихими. Слуги разбегались от меня, как мыши на чердаке. Где-то слышался грохот досок. В восточном крыле разбирали завалы, доставая уцелевшие книги.

Кабинет встретил меня запахом старого дерева и нетерпения.

Я не успел даже сесть за стол, как дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стояли лорд и леди Примваль.

Они выглядели так, будто их только что вытащили из постели. Камзол отца был застегнут накриво, волосы матери растрёпаны, глаза красные и опухшие.

— Ваша светлость! — голос отца сорвался на визг. Он влетел в комнату, спотыкаясь о собственный плащ. — Герцог! Мы должны говорить! Немедленно!

Я медленно обошел стол и встал напротив них. Не приглашая сесть. Не предлагая чай.

— Если вы услышали про пожар в поместье, то вы опоздали, — холодно произнес я. — Мы уже всё потушили. Ваша дочь жива.

— Нет! Нет, не об Анне! — мать захлебывалась словами, поглядывая на мятый конверт в руках мужа. Бумага была вскрыта грубо, края рваные. — Об Аннабель!

Отец шагнул вперед, протягивая мне этот конверт. Его руки тряслись так сильно, что я тут же выхватил его у него из рук.

— Похитители вышли на связь! — задыхался Примваль, и в его глазах плескалась паника банкрота, увидевшего последнюю соломинку. — Вот! Они прислали требование о выкупе! Они сказали, чтобы мы никому не сообщали, но… но у нас нет таких денег. Герцог, вы должны помочь! Это ваш долг! Это ваша невеста!

Сознание возвращалось не рывком, а медленно, как приливная волна, выносящая на берег обрывки ощущений.

Сначала — запах. Не едкая гарь и не сладкий ладан, а прохладная чистота льна и едва уловимый терпкий оттенок сандала, въевшийся в ткань простыней.

Затем — боль. Не острая, а глухая, ноющая, разлитая под бинтами на предплечьях и в висках, пульсирующая в такт сердцу. Я открыла глаза. Потолок был высоким, лепнина на нём казалась застывшим морским прибоем.

Я не в своей комнате. Но это уже не имело значения. Главное — я дышала. Лёгкие больше не царапало сажей, горло не сжимала удавка дыма.

Я откинула одеяло.

Тело ныло, отказываясь подчиняться сразу, но разум уже собирал обломки воедино. Пальцы коснулись бинтов — сухих, аккуратно наложенных.

Слабость была похожа на тяжёлое пальто, надетое на голое тело, но я заставила себя опустить ноги на пол.

Ступни встретились с полированным паркетом. Холод пробежал по коже, отрезвляя. Ночная сорочка, слишком тонкая и длинная, обгоревшая и разорванная, волочилась по полу, цепляясь за щиколотки.

Я хотела выйти из этой комнаты. Покинуть это святилище. Я понимала, что это не мое место. Что это место принадлежит другой.

Дверь поддалась беззвучно.

Коридор встречал меня полутенями и сквозняком, несущим отголоски голосов. Я прислонилась к каменной кладке, чтобы не упасть, и прислушалась. Речь шла не о книгах и не о погоде.

Голос Валькарта — сухой, деловитый, как удар счетной машины: «…сумма непомерная, но не заоблачная. Они дают срок до полудня завтрашнего дня. Условие — никаких магистратов, никаких сыщиков в радиусе мили. Только отец, который должен передать деньги».

А потом — его голос. Адиана.

Он звучал тише, но каждая нота была стянута, как тетива лука перед выстрелом. «Она жива?» Он не договорил.

Я двинулась на звук. Босые ступни не издавали ни шороха. Инстинкт вёл меня мимо спящих гобеленов, мимо застывших в нишах алебастровых масок, к массивным дверям кабинета.

Одна створка была приоткрыта на ширину ладони.

Я толкнула дерево. Оно скользнуло по петлям, и я шагнула внутрь.

Валькарт стоял у стола, склонившись над пергаментом. Его пальцы в тёмных перчатках аккуратно разглаживали края листа. На столе лежал конверт — грубо вскрытый, с рваными краями, словно его в панике разорвали, а не разрезали ножом.

Они не сразу заметили меня. Валькарт бормотал себе под нос, перечитывая строки. Валькарт резко обернулся.

— О, мадам Анна! Рад вас видеть! Ну и ночка у вас была!

Адиан стоял у окна и тоже обернулся.

Взгляд упал на меня. На босые ноги, на простыню ночной сорочки, на растрёпанные волосы, пахнущие дымом и лекарственными травами мази.

В его глазах на долю секунды вспыхнуло что-то дикое, первобытное — не гнев, а почти паника, тут же загнанная под ледяную кору контроля.

Он не сказал ни слова. Просто рванул пуговицы на своём камзоле. Тяжёлая ткань с глухим шорохом соскользнула с его плеч. Он сделал три быстрых шага, и прежде чем я успела отшатнуться, накинул его на меня.

Запах ударил в лицо: морозный воздух, кожа, дым пожара и тот самый сандал, который теперь стал запахом моего спасения.

Ткань была тяжёлой, всё ещё хранившей тепло его тела. Она легла на плечи, закрывая обнажённую кожу, и вес этой тяжести на секунду заставил меня замереть.

— Ты с ума сошла? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, от которой по спине пробежал холодок. — Встать без разрешения. Разгуливать по дому в одной рубахе. У тебя ожоги, мадам Замена, а не прием гостей. Вернись в постель. Немедленно.

Слова были жёсткими, обжигающими, но руки, поправлявшие воротник на моих плечах, двигались почти бережно. Костяшки его пальцев на миг коснулись моей ключицы, и я почувствовала, как дрожь проходит не от холода, а от внезапного, острого контакта.

Валькарт снова поднял взгляд. Его светлые глаза скользнули по мне, задержались на камзоле герцога на моих плечах, и в уголке его губ дрогнула тень усмешки.

— Леди Анна, — кивнул он, пряча письмо во внутренний карман. — Рад видеть вас на ногах. Вы выглядите очень неплохо для человека, который чудом пережил эту ночь. Считайте это комплиментом.

Он кивнул Адиану.

— Не тревожьтесь, ваша светлость. Я уже уезжаю. Сейчас буду трясти своих людей, чтобы кое-что проверили.

Валькарт поклонился и вышел, не закрыв дверь плотно. Оставив нас в густой, напряжённой тишине.

Взгляд Адиана всё ещё жёг, но я уже не отводила глаз. Тяжесть его камзола на плечах странно успокаивала. Я сделала шаг к столу. Пальцы сами потянулись к рваному конверту.

Бумага была шершавой, плотной. Кремовый оттенок. Искусственно состаренная бумага. Сейчас это было модно. Я провела подушечкой большого пальца по краю разрыва. В голове щёлкнуло. Знакомо. Слишком знакомо.

— Это свадебный конверт, — произнесла я. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я в такие складывала приглашения, когда писала их от имени семьи. У нас лежала целая стопка таких. Отец закупил партию у мастера из Восточных провинций. Специальная бумага, которую состарили искусственно.

Я присмотрелась к конверту, а потом поднесла его к свечи.

Видите?

Я перевернула конверт, подставляя его свету свечи. Там, в полупрозрачном слое, проступал едва заметный узор.

Адиан замер. Его тень накрыла стол, но я не отступила.

— Что ты говоришь? — В его голосе прозвучало глухое удивление, смешанное с нарастающим напряжением.

Я уже тянулась к письму, которое Валькарт оставил на краю стола. Развернула лист. Чернила были свежими, но линия письма выдавала спешку. Я прищурилась, проводя взглядом по заглавной букве.

— Я знаю, каким пером писали это письмо, — прошептала я, и воздух в комнате стал плотнее. — Это перо стоит у моего отца на столе. Просто под наклоном оно выдаёт тонкую двойную линию. Как вот здесь…

Я ткнула пальцем в росчерк. Чернила в некоторых местах действительно легли двумя параллельными штрихами, сливающимися в конце. Дефект старого пера с расщепленным кончиком.

— Его давно пора поменять. Я сидела у него за столом и писала эти бесконечные приглашения на вашу свадьбу. Я знаю это перо!

Я вернула письмо на стол.

— Надеюсь, вы еще не заплатили деньги? — спросила я, понимая, что родители решили сыграть на горе. Сорвать последний куш, закрыть свои долги.

Взгляд Адиана застыл на письме.

Он не мигал. Не дышал. Только пальцы, сжимавшие край стола, побелели так сильно, что костяшки выступили сквозь кожу, словно кости хотели прорваться наружу.

Я чувствовала этот взгляд физически. Тяжёлый, липкий, как грязная рука, ползущая по спине.

Инстинктивно я плотнее запахнула его камзол на груди. Ткань была тяжёлой, пахла его теплом и дымом, но сейчас она казалась мне не защитой, а смирительной рубашкой. Я хотела спрятаться в ней от этого пронзительного, обвиняющего взгляда.

— Зачем ты сочиняешь это на ходу? — Произнёс он тихо.

Голос был низким, ровным, но от этой тишины по коже побежали мурашки. Это был голос хищника, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается её предсмертной агонией.

Он сделал шаг вперёд. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Я видела каждую ресницу на его веках. Его глаза, тёмные и непроницаемые, буравили меня насквозь.

— Откуда тебе знать такие вещи?

Внутри меня вскипела злость. Глухая, вязкая, знакомая до тошноты. Опять. Снова он считает меня лгуньей. Снова мой опыт, моя боль, моя жизнь для него — ничто. Пустой звук.

А потом в его глазах что-то дрогнуло. Зрачки сузились. Он прищурился, словно пазл в его голове внезапно сложился в новую, отвратительную картину.

— Или погоди…

Холод в животе стал ледяным. Я уже знала, что будет дальше. Удар всегда приходит туда, где больнее всего.

— Ты ведь всегда завидовала сестре, не так ли?

Слова ударили сильнее пощечины. Воздух вылетел из легких. Плечи сами собой напряглись, пальцы судорожно смяли дорогой бархат его камзола.

Адиан не отводил взгляда. Он давил. Медленно, методично, как тиски.

— Ей — всё. Тебе — ее старые панталоны. Ты всегда была в ее тени. Серой мышью, которая смотрит на солнце и щурится от боли.

К горлу подкатил ком ярости. Горькой, кислой ярости. Потому что он попал. Слишком точно. Слишком больно. Он озвучил то, что я носила в себе годами.

— Что-то я не видел, чтобы ты плакала и убивалась из-за исчезновения сестры, — продолжал он, и в его голосе появилась та самая ядовитая насмешка, которую я так ненавидела. — Ни слез. Ни истерик. Только холодный расчет.

Я резко вскинула голову. Глаза жгло, но я не позволила слезам выступить.

— Речь сейчас не о моих чувствах! — выкрикнула я. Голос сорвался, но в нем звенела сталь. — Я умею их скрывать! Я не мои мать и отец, которые устраивают горе напоказ, чтобы вызвать жалость или выпросить отсрочку у кредиторов!

Адиан усмехнулся. Коротко. Холодно. Но я увидела, как дернулся уголок его губ. Ему не нравилась моя реакция. Моя уверенность бесила его больше, чем мои слезы.

— Ты просто не хочешь, чтобы ее нашли, — негромким голосом произнес он.

Мир остановился.

На мгновение мне показалось, что кислород исчез из комнаты. Стены сомкнулись.

— Тебе это невыгодно, — так же мягко и вкрадчиво продолжал он, и каждое слово было гвоздем, вбиваемым в мой гроб. — Как только Аннабель вернется, тебе придется покинуть этот дом. Вернуться в тень. Снова стать никем.

Он сделал еще один шаг. Теперь он нависал надо мной, высокий, темный, поглощающий весь свет.

— Ты впервые почувствовала себя на ее месте. Впервые получила внимание, статус, одежду. И теперь ты боишься это потерять. Боишься вернуться в свою норку, мышка. Я угадал?

Меня начало трясти. Мелкая, неконтролируемая дрожь пробежала по всему телу. Но это был не страх. Это было бешенство. Чистое, первобытное бешенство загнанного зверя.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, прокалывая кожу. Боль была острой, отрезвляющей.

— Я говорю правду! — резко выпалила я, глядя ему прямо в глаза. — Мне кажется, я лучше знаю своих родителей, чем вы! Они способны на куда большие подлости, чем вы можете представить! И я не желаю смерти своей сестре, какой бы идеальной она ни была в ваших глазах! Для меня она Аннабель. Единственный человек в доме, который хоть как-то заботился обо мне!

Адиан смотрел на меня тяжелым, неподвижным взглядом.

И я увидела, как меняется его лицо. Злость на мне смешивалась с чем-то другим. С раздражением на самого себя.

Ему отчаянно, болезненно не хотелось сомневаться в Аннабель. Не хотелось признавать, что его «истинная» могла быть частью этого грязного спектакля.

— Ты просто боишься, что как только она вернется, тебе придется собрать вещи и уйти, — тихо произнес он. Голос стал ниже, почти интимным, отчего стало еще страшнее. — Сознайся честно. Ты ведь уже думала о том, как хорошо было бы, если бы она не вернулась никогда. Чтобы остаться здесь. Чтобы стать настоящей герцогиней.

В кабинете повисла мертвая тишина.

Даже пыль, танцующая в луче света, казалось, замерла.

Я перестала дышать.

Сердце билось где-то в горле, глухо и тяжело.

Потом я медленно подняла на него глаза.

И увидела, как Адиан чуть заметно напрягся. Ему стало не по себе.

Потому что в моем взгляде больше не было страха. Не было оправданий. Не было желания ему угодить или доказать свою невиновность.

Только боль.

Глубокая, древняя боль человека, которого только что обвинили в самом черном преступлении, которое он мог совершить, но не совершил.

— Да, ты прав, всю жизнь жила в ее тени, — произнесла я очень тихо, переходя на “ты”. Слова выходили с трудом, словно камни. — Я ела ее объедки. Носила ее обноски. Слушала, как родители меня называют ошибкой природы. Но даже я… даже в самые темные ночи, когда мне хотелось выть от одиночества… я никогда не желала сестре смерти. Родителям желала. Ей — нет!

Что-то неприятно дернулось внутри Адиана. Будто струна, натянутая до предела, наконец лопнула.

Его челюсть сжалась. Взгляд метнулся в сторону, избегая моих глаз.

Он понял.

Понял, что перешел черту. Что ударил слишком низко. И что я оказалась выше этого удара.

И в этот момент дверь кабинета резко распахнулась.

Удар был таким сильным и внезапным, что створка отлетела к стене с глухим грохотом.

В комнату влетел Валькарт.

Быстро. Почти запыхавшись. Его обычно безупречный камзол был в грязи, а в руках он сжимал грязные, смятые клочки бумаги, будто они могли воспламениться от одного его прикосновения.

— Господин герцог! — выдохнул он, и в его голосе звучала та самая профессиональная срочность, которая заставляла кровь стыть в жилах. — Вот.

Валькарт высыпал грязные клочки бумаги прямо на полированный дуб.

Звук получился сухим, шуршащим, будто в кабинет осыпалась прошлогодняя листва, пропитанная уличной пылью.

Я вздрогнула. Резкий шёпот бумаги отозвался эхом в натруженных мышцах, заставив плечи невольно сжаться.

Адиан медленно выпрямился.

Недавний жар пожара ещё не выветрился из моих волос, но теперь его сменил иной холод — тот, что проникает под кожу, когда рушатся последние иллюзии и остаётся лишь голая, неприкрытая правда.

Сыщик не торопился. Его пальцы, испачканные сажей и уличной грязью, работали с пугающей методичностью. Клочок к клочку. Строка к строке. В кабинете существовали только треск поленьев в камине да шелест склеиваемых фраз. Я смотрела, как на столе, будто феникс из мусора, возрождается мятый черновик. Тот же корявый почерк. Те же угрозы, написанные тем самым пером с расщеплённым кончиком, чью двойную линию я узнала бы из тысячи. Но цифра в конце была иной. Значительно ниже.

Я увидела, как по лицу герцога поползла ледяная корка.

Скулы стали острее, взгляд — тяжёлым и неподвижным. Словно впервые видел, во что превратил этот вечер.

Это уже не были мои догадки, брошенные в лицо как оправдание. Это был факт. Неопровержимый, грязный факт, лежащий между нами на столе, пахнущий подлостью и расчётом.

— Где вы это взяли? — голос Адиана прозвучал глухо, без привычной бархатистой насмешки.

Валькарт криво усмехнулся, стряхивая с манжет очистки.

— Делал то, что умею лучше всего. Порылся в отходах дома Примваль. Как видите, господин герцог, это лишь черновик. С вас хотели стрясти деньги. Я уверен, что это писал под диктовку кто-то из слуг. Кто — я еще не выяснил. Я спешил сюда, чтобы уберечь вас от ошибки.

Он прокашлялся и усмехнулся.

— Я сразу заметил необычный конверт. И… бамс! В моей голове появилась странная мысль… Знаете ли, в случаях вымогательства я теперь в первую очередь проверяю жертв. После одного недавнего дельца безутешной вдовы.

После этих слов тишина в кабинете стала осязаемой.

Она давила на барабанные перепонки, вытесняя кислород, делая каждый вдох тяжёлым.

И впервые за весь этот бесконечный вечер Адиан отвёл взгляд. Он смотрел в окно, в ночную мглу, но я видела, как напряглась его челюсть, как пальцы медленно сжались в кулаки на краю стола, оставляя на дереве едва заметные вмятины.

Внутри у меня что-то болезненно дрогнуло.

Я ждала внутри себя торжества. Ждала злорадной искры, которая должна была вспыхнуть, когда моя правда подтвердится.

Но вместо этого пришла усталость. Горькая, выжигающая, словно я проглотила горсть битого стекла.

Они действительно это сделали. Мои родители превратили исчезновение дочери в торг. А я… я просто стояла посреди кабинета, босая, в тонкой рубахе, чувствуя, как остатки веры в человеческую природу рассыпаются в прах.

Я медленно стянула с плеч тяжёлый камзол Адиана. Ткань соскользнула, оставив на коже лишь прохладу и въевшийся запах гари. Аккуратно, без лишнего шума, я положила его на спинку кресла. Символический жест. Я возвращала ему то, что никогда мне не принадлежало.

— Господин герцог, — произнесла я тихо. Голос звучал ровно, хотя горло саднило от дыма и пересохло. — После всего, что я услышала и увидела в этом кабинете… думаю, мне больше незачем оставаться в вашем доме.

Валькарт непонимающе перевёл взгляд с меня на герцога. Его светлые глаза сузились, оценивая ситуацию с профессиональной отстранённостью. Он понял, что стал свидетелем чего-то личного.

Я заставила себя продолжить, глядя прямо в профиль Адиана:

— Я очень надеюсь, что моя сестра найдётся. И что с ней всё будет хорошо.

На лице сыщика мелькнуло понимание. Острое, неловкое.

— Профессиональное чутьё подсказывает мне, что меня здесь быть не должно, — сухо заметил он, вытаскивая из кармана платок и тщательно вытирая пальцы. — Что ж. Оставляю вам улику. Разбирайтесь с Примвалями сами. А я продолжу работу по своим каналам.

Он коротко кивнул, развернулся и вышел, мягко притворив за собой дверь.

Я повернулась к Адиану.

— Я жду документы на развод.

Он резко поднял голову. В его глазах вспыхнула тёмная, тревожная искра, тут же затушенная привычным контролем.

— И куда же ты пойдёшь?

— Вас это волновать не должно.

Я направилась к выходу. Каждый шаг давался с трудом, ноги гудели от жара и усталости, обожжённые ступни оставляли на паркете влажные следы, но я не останавливалась.

— У тебя даже платья нет, — глухо произнёс он мне в спину. — Оно сгорело вместе с твоей комнатой. Тебе не в чем выйти на улицу.

Я сжала пальцы на ледяной бронзовой ручке. Металл обжёг кожу, возвращая к реальности.

— Неважно. — Мой голос дрогнул, предательски срываясь на хрип. — Я просто хочу уйти.

За спиной послышался тяжёлый, рваный вдох. Потом — звук шагов. Сначала медленных, потом быстрых. Слишком близко. Воздух за моей спиной наэлектризовался, сгустился.

— Анна.

Я зажмурилась. Его голос изменился. Впервые за все время в нём не было ни яда, ни стальной насмешки, ни привычного высокомерия. Только усталость. Глубокая, мужская, обнажающая трещины в его безупречной броне.

— Присядь, пожалуйста.

Я покачала головой, не отпуская ручки.

— Не хочу.

Повисла короткая тишина. Тяжёлая, как свинец.

— Я запрещаю тебе покидать этот дом, — в его тоне снова прорезалась жесткость. Почти угроза, но без привычной ледяной дистанции. — Слышишь? Это приказ мужа. Я пока ещё твой муж.

Я горько усмехнулась, чувствуя, как по щеке скатывается солёная капля.

— На бумаге. В договоре. А договор можно аннулировать.

— Да какая разница?! — резко выдохнул он. В этом крике было столько отчаяния, что у меня сжалось сердце.

Я нажала на ручку. Дверь поддалась.

И в ту же секунду почувствовала, как меня резко, без предупреждения тянут назад. Воздух выбило из лёгких. Мир качнулся, пол ушёл из-под ног.

Тёплые, сильные руки обвились вокруг меня со спины раньше, чем я успела осознать, что происходит.

Я застыла, превратившись в статую.

Адиан прижимал меня к себе крепко. Слишком крепко. Словно боялся, что я растворюсь в воздухе, как дым. Я чувствовала жар его тела даже сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Чувствовала его прерывистое дыхание у виска, пахнущее сандалом и гарью. И то, как бешено, неровно колотится его сердце где-то у меня за лопаткой. Этот ритм был громче любых слов.

В кабинете стало оглушительно тихо. Я не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть. Его ладони медленно, почти невольно, сжались сильнее у меня на талии.

А потом он очень тихо, почти в никуда произнёс:

— Я перегнул.

У меня дрогнули губы. Я почувствовала, как предательски начинает жечь глаза, как слёзы подступают горячей волной, размывая очертания двери.

— Прости.

Это слово прозвучало едва слышно.

Будто ему было физически трудно его вытолкнуть из горла, будто оно раздирало связки, выходя наружу.

Я закрыла глаза.

Нужно уйти. Нужно оттолкнуть его, вернуть границы, спастись от этой невыносимой близости.

Но тело не слушалось. Оно застыло в его объятиях, впитывая тепло, которого мне так не хватало всю жизнь. Потому что меня никогда… никто так не держал. Я не могла понять, что означают эти объятия.

Жалость к несчастной «моли»? Или это чувство вины за жестокие слова? Или он хочет меня удержать потому, что я для него что-то значу?

Адиан медленно, почти неуверенно уткнулся лбом мне в висок. Его волосы щекотали кожу, пахли дождём и сандалом.

— Не уходи. — Голос был хриплым, сломанным, лишенным всякой герцогской стати. — Просто… не уходи сейчас.

Я шумно вдохнула, пытаясь удержать слёзы, впитывая в себя этот странный, хрупкий момент.

— А когда вернётся Аннабель? — прошептала я. Вопрос повис между нами, острый и неизбежный.

Его руки дрогнули. Пальцы чуть ослабили хватку, затем сжались вновь, ещё крепче. Повисла долгая пауза. Слишком долгая для человека, который всегда знал ответы.

— Я не знаю.

Он произнёс это так тихо, будто сам испугался собственных слов. Будто признание в неопределённости стоило ему больше, чем любая битва.

А потом он крепче прижал меня к себе, пряча лицо в изгибе моей шеи, где пульсировала вена.

— Но я не позволю тебе исчезнуть.

Дракон

— Ладно, — прошептала она. — Я подожду Аннабель. Мне самой очень хочется с ней поговорить…

Слова растворились в складках моего камзола, впитались в ткань, будто капля воды, упавшая на раскаленный камень.

Зверь под ребрами перестал рваться. Он просто развернулся, тяжелый и довольный, и улегся, наконец получив то, за чем гнался все эти недели.

За этим дрожащим выдохом, за теплом ее спины, за тем, как мои пальцы, против собственной воли, впились в ее рубашку.

Я стоял, чувствуя каждый ее мускул. Чувствовал, как жар ее ожогов пробивается сквозь тонкий лен, как пахнет горьким дымом, лекарственной мазью. Моя ладонь все еще лежала у нее на талии.

Она выскользнула первой. Не резко, но с той ледяной решимостью, которая заставляла меня стиснуть зубы.

Дверь сомкнулась. Тихо. Окончательно. И комната провалилась в вакуум.

Я не двигался. Грудь ходила ходуном. В висках стучала кровь, густая и тяжелая. Бешенство, которое минуту назад давило на горло, искало выход.

Мне нужна была цель. Что-то, за что можно ухватиться, чтобы не разрушить эти стены голыми руками, не выжечь дотла этот кабинет, не заставить этот дом содрогнуться от моего рева.

Я дернул колокольчик. Звук был коротким, металлическим.

Себастьян появился раньше, чем эхо ее шагов затихло в коридоре.

Лицо дворецкого было непроницаемым, но глаза скользнули по мне, по пустому пространству, где только что стояла она. В его взгляде не было вопроса. Только ожидание приказа.

— Подготовь ей другие покои, — приказал я. Голос прозвучал глухо, но в нем уже звенел металл.

Дворецкий склонил голову, пальцы в белых перчатках сомкнулись за спиной.

— Поскромнее или… — осторожно поинтересовался он.

«Видит меня насквозь!» — пронеслась в голове мысль.

— Или, — ответил я.

— Есть обычные гостевые покои в западном крыле, — начал перечислять дворецкий.

— Нет, — коротко ответил я.

— В резерве есть апартаменты монаршей галереи. Полностью красные. Бархат, шелк, золото в резьбе колонн. Их занимали члены королевской семьи, когда бывали у нас в гостях. Если память не изменяет, леди Анна предпочитает алый.

— Давай их, — отрезал я. — И вызовите портных. Гильдию ювелиров. Пусть комнаты завалят коробками. Платья, нижнее белье, обувь, шкатулки, зеркала. Все, что обычно требуется женщинам, чтобы не чувствовать себя голыми в чужом доме.

Себастьян замер.

— По поводу бюджета, ваша светлость?

Дракон

— Не ограничен, — я сделал шаг к окну, чувствуя, как жар поднимается по шее, стягивая кожу на запястьях. — И… книги. Найдите трактаты по резонансу, по анатомии магических узлов, по запрещенным связям. Купите всё. Пусть ее стол ломится от переплетов. Пусть она тонет в знании, если так хочет.

Он молчал. Дольше, чем позволял этикет. В его молчании читалось понимание. Он не кивал. Не задавал уточняющих вопросов. Он просто вбирал приказ, как губка вбирает воду, и уже просчитывал логистику, маршруты, имена поставщиков.

— Что там с библиотекой? — спросил я, не оборачиваясь.

Вопрос висел в воздухе, тяжелый, как свинец. Я боялся услышать ответ.

Боялся, что зверь внутри снова дернется, вспомнив треск переплетов, запах тлеющей бумаги, как она корчилась в дыму.

— Ущерб меньше, чем я предполагал. Это хорошая новость, — ответил Себастьян ровным, отполированным голосом. — Большинство древних фолиантов находились под защитой древних огнеупорных заклинаний. Огонь лизал стены, но не проник в сердцевину стеллажей. Я провожу полную перепись. Обгоревшие экземпляры уже в руках реставраторов из Северного круга. Маги чинят коридоры, вычищают сажу из вентиляционных каналов. Мы полностью ее восстановим через пару недель.

Я кивнул. Коротко. Резко. В груди что-то развязалось, словно до этого там был тугой узел.

Хорошо. Она остается. Книги почти целы.

Я подошел к столу.

Пальцы легли на грубый конверт, на письмо с рваными краями, на склеенный магией черновик Валькарта.

Примовали. Мой желудок сжался ледяным комом. Они играли с огнем. Они думали, что дракон настолько слепо гонится за призраком Аннабель, что его можно обмануть?

Зря…

Очень зря…

Это их смертельная ошибка.

— Карету, — бросил я, глядя на два письма, написанных одинаковым почерком. Я почувствовал, как из моих пальцев прорезаются драконьи когти. Нет, я их не убью. Но этот разговор они запомнят надолго. Если не на всю жизнь.

— Слушаю, ваша светлость.

Себастьян исчез. Дверь закрылась. Я остался один с уликами в руках.

Я рад был, что нанял Валькарта. Он действительно профессионал.

Я встряхнул склеенные обрывки. Интересно, как они будут оправдываться, когда я суну им под нос вот это?

Зверь внутри перестал мурлыкать. Он раскрыл пасть, готовый сожрать все, что попадется ему на пути.

Я провел большим пальцем по чернильному разводу на письме.

Двойная линия. Дефект старого пера. Я помнил, как она тыкала в него пальцем. Помнил, как дрожали ее губы. Помнил, как она сказала, глядя мне прямо в зрачки: «Я никогда не желала сестре смерти».

Ярость, густая и темная, поднялась из глубин, смывая остатки сомнений, гордость, привычку держать дистанцию.

Я помнил каждую деталь, ее синяки под глазами, обожженные предплечья, как она сжимала камзол, будто пыталась удержать на себе остатки достоинства, и ничего не делал. Пока зверь внутри не рванул поводья.

Больше никогда.

Я взял оба письма. Это был не просто документ. Это был приговор.

Выходя из кабинета, я уже не думал о красных стенах. Не думал о книгах.

Я думал о том, как треснет дверь родительского дома. О том, как лорд Примоваль побледнеет, увидев меня на пороге без приглашения. О том, что сегодня Империя узнает, почему драконы не прощают тех, кто касается их сокровищ.

Даже если эти сокровища сами не знают, что стали ими.

Я спустился по лестнице.

Ступени гудели под сапогами, отдавая эхом по каменным сводам. В прихожей уже ждали перчатки и дорожный плащ.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, но мне не было холодно. Внутри горело пекло. Оно выжигало сомнения, оставляя только одно: цель.

Мне нужно было дать выход ярости.

Карета стояла у ступеней. Ее крышу полоскала мелкая морось дождя.

Себастьян тут же раскрыл надо мной зонт, провожая вниз.

Лошади фыркали, выбивая копытами искры из мокрой брусчатки. Пар от их ноздрей смешивался с ночным туманом, создавая призрачную завесу.

Я сел внутрь. Дверь захлопнулась, отрезая мир. Темнота внутри кареты пахла кожей, дегтем и моим собственным напряжением.

— Поехали, — сказал я в пустоту.

Колеса завертелись.

Дом Дартуар остался позади, растворяясь в тенях. Впереди ждала расплата. Я уже представлял, как войду в их гостиную. Как положу этот конверт на стол. Как посмотрю им в глаза, пока они будут искать оправдания, которых нет.

— Ваши новые покои, мадам! — послышался голос Себастьяна, а он открыл передо мной дверь.

Я вошла, понимая, что здесь явный перебор с роскошью.

Красный цвет давил.

Он был везде.

Тяжелый бархат на стенах, алый шелк балдахина над кроватью, даже свет от свечей в высоких бронзовых подсвечниках казался багровым, густым, как запекшаяся кровь.

Эти покои не просто поражали роскошью — они кричали о власти, о силе, о могуществе.

— Это королевские покои. Здесь часто бывала королевская семья, — со сдержанной гордостью заметил Себастьян. — Господин решил, что вам они понравятся. Здесь повсюду ваш любимый цвет.

Я молчала. Что я могла сказать? Цвет моей несбывшейся мечты?

Вот так пожар перевел меня из каморки в королевские покои.

Я выдохнула, понимая, что хоть и люблю красный цвет, но не настолько, чтобы он был везде!

Просто герцог хочет, чтобы я осталась. Но зачем? Зачем мне здесь оставаться?

Дворецкий почтительно вышел, а вместо него вошли служанки, чтобы привести меня в порядок.

Через час я сидела на краю широкой кровати, чувствуя себя чужой в этом храме страсти.

Кожа под тонкой ночной сорочкой еще помнила прикосновения горячих полотенец и прохладных пальцев служанок.

Мазь, которую принес лекарь, действовала чудесно: ожоги на предплечьях затянулись, оставив лишь розовые, чувствительные пятна, которые немного ныли при каждом движении, напоминая о пожаре. Но боль была терпимой. Гораздо тяжелее было выносить их заботу.

— Вам очень подходит это средство для волос, миледи, — шептала одна из девушек, расчесывая мои волосы. Ее движения были бережными, почти благоговейными. От волос пахло чайной розой.

Когда они ушли, оставив меня одну в тишине, которая звенела в ушах, я наконец позволила себе осмотреться.

Пока меня приводили в порядок, в комнате появились коробки. Казалось, теперь она вся заставлена ими.

Не двумя-тремя, а десятками. Они стояли пирамидами у стен, громоздились у дверей, занимали половину пространства.

Я поднялась. Ноги все еще дрожали, но любопытство оказалось сильнее слабости.

Первая коробка. Тяжелая, обитая кожей. Я открыла крышку. Внутри лежало платье. Не голубое. Не нежное. Глубокое, насыщенное алое, с вышивкой золотыми нитями, изображающими драконьи крылья.

Вторая коробка. Украшения. Рубины в оправе из черного золота. Они горели холодным огнем, словно капли крови, застывшие в металле.

Третья. Четвертая. Пятая.

Но глаза мои искали не шелк и не камни. Они лихорадочно сканировали ряды, пока не наткнулись на то, что заставило сердце остановиться.

Я едва ли не простонала от радости.

Книги.

Старинные, потрепанные фолианты в кожаных переплетах. Новые, пахнущие типографской краской трактаты. Свитки, перевязанные лентами. Их было больше, чем платьев. Больше, чем всего остального.

Я бросилась к ним, забыв о приличиях, забыв о боли в ногах.

Мои пальцы дрожали, когда я коснулась корешка первого тома. «Основы резонансной магии». Второй: «Анатомия магических потоков». Третий: «Запретные ритуалы Северного Круга».

Слезы подступили к горлу, но я не дала им воли.

Вместо этого я рассмеялась. Тихо, истерично, счастливо. Я схватила одну из книг, прижала ее к груди, вдыхая запах старой бумаги и клея. Это был запах свободы. Запах знаний, запах силы.

Я села прямо на пол, среди россыпи драгоценностей и шелка, и раскрыла книгу. Страницы шелестели, отвечая мне шепотом веков. Я читала жадно, глотая слова, формулы, схемы. Мир сузился до строк текста. Ожоги перестали болеть.

Холод покоев исчез.

Была только магия. Только она.

Стук в дверь застал меня врасплох.

Я вздрогнула, захлопнув книгу. Себастьян вошел бесшумно, как всегда. Его взгляд скользнул по мне, сидящей на полу в окружении сокровищ, но на его лице не появилось ни тени осуждения. Только легкое, едва заметное удивление.

— Вам письмо, миледи, — произнес он ровно.

Он протянул мне конверт.

Обычный, серый, без герба. Без адреса отправителя. Только мое имя, написанное четким, угловатым почерком: Анна Примваль.

— От кого? — недоверчиво спросила я, беря конверт. Бумага была шершавой, дешевой.

— Неизвестно, миледи. Его оставил мальчишка-посыльный у задних ворот. Он сказал, передавать лично вам.

Себастьян поклонился и вышел, мягко закрыв дверь.

Я осталась одна с конвертом в руках.

Сердце забилось чаще.

Родители? Они решили добить меня? Написать, какая я неблагодарная, как я разрушила их планы обогащения, лишив их возможности ограбить герцога, сыграв на ложной надежде? Или, может быть, они требуют, чтобы я вернулась и взяла всю вину на себя?

Пальцы дрогнули, разрывая бумагу. Внутри лежал единственный лист.

«Нужно встретиться. Сегодня. В полночь. Возле задних ворот поместья. Приходи одна».

Ни подписи. Ни объяснений.

Я перевернула лист. И замерла.

Почерк.

Угловатый, с характерным наклоном влево, с длинными хвостиками у букв «р» и «д». Я узнала бы его из тысячи.

Это был почерк Аннабель.

Воздух вылетел из легких.

Она жива.

Эта мысль ударила в голову, разбивая все предыдущие догадки. Она не похищена. Не мертва. Она здесь. В столице. И она хочет меня видеть.

Я посмотрела на часы на каминной полке. До полуночи оставался час.

Разум кричал, что это ловушка. Что почерк можно подделать. Но сердце... сердце билось в ритме надежды и страха.

Если она жива, значит, я могу уйти. Значит, этот кошмар с браком закончится. Адиан получит свою «истинную», а я... Я получу свободу. Или хотя бы ответ на вопрос, где она была все это время!

Я считаю, что я заслуживаю его! Больше, чем кто-либо!

Я быстро оделась. Выбрала простое темное платье из одной коробок — не алое, не вызывающее. Черное, как ночь. Заплела волосы в тугую косу, чтобы они не мешались. Обувь выбрала тихую, на мягкой подошве.

Дом спал. Герцог еще не вернулся. Если бы он вернулся, слуги бы забегали. Да и карета к дому не подъезжала. Так что, герцога дома нет.

Коридоры были погружены в полумрак, освещаемые лишь редкими светильниками. Я шла тихо, чтобы не привлекать к себе внимания.

Задние ворота располагались в старой части парка, заросшей кустарником. Я знала дорогу — изучила план поместья в библиотеке, пока искала информацию о ритуалах.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда я вышла из дома.

Луна пряталась за тучами, окрашивая сад в серо-синие тона. Тени деревьев казались длинными и угрожающими, словно пальцы, тянущиеся к моим ногам. В воздухе пахло недавним дождем, а на травинках поблескивали бриллианты капель.

Я шла быстро, скользя взглядом по знакомым контурам. Вот статуя льва, вот фонтан, заросший мхом. И вот они — задние ворота.

Я здесь никогда не была, но узнала по ориентирам.

Высокие, кованые, увитые плющом. Железные прутья холодно блестели в лунном свете. Замок висел массивный, ржавый. Видимо, их давно не открывали. Не было необходимости.

Я подошла ближе, оглядываясь. Тишина. Только шелест листьев. Может, я зря пришла?

И тут я увидела фигуру.

Она стояла в тени высокого кипариса, по ту сторону решетки, сливаясь с темнотой. Черный плащ с капюшоном скрывал лицо. Фигура была стройной, но невысокой.

— Хорошо, что ты пришла, — прошептал голос.

Знакомый. Мягкий, певучий.

Фигура сделала шаг вперед. Капюшон опустился.

Я ахнула, отшатнувшись назад.

Аннабель.

Но не та Аннабель, которую я помнила. Не нежная куколка в голубых лентах. Передо мной стояла девушка с жестким, решительным взглядом. Ее волосы были собраны в знакомую прическу. Ту самую, что я сама себе делала перед зеркалом, представляя себя адепткой.

Ветер поднял плащ сестры, и я увидела алую мантию.

Мантия адепта Имперской Магической Академии. С золотой окантовкой, символизирующей особый статус.

Я смотрела на каждую деталь. На золотые пуговицы с тиснением, на герб академии, вышитый вместе с девизом: «Магия — вот основа жизни».

Это ведь должна была быть я.

Все это было моей мечтой. От этой мысли в ушах зазвенело.

«Она вернулась!» — пронеслось в голове. И я вдруг почувствовала облегчение и испуг. Но через мгновенье эти чувства быстро сменились чем-то другим. Горьким, едким недоумением.

— Аннабель! — выдохнула я, не веря своим глазам. — Ты... ты почему в мантии Академии?

Она усмехнулась. Все той же знакомой, мягкой усмешкой, которая кружила головы кавалерам на балах.

— Потому что я туда поступила, Анна. — Она подошла ближе, цепляясь пальцами за холодные прутья решетки. — Я решила, что сумею добиться большего, если стану магом. Тем более что, увидев мой дар, меня приняли без экзаменов. И даже назначили императорскую стипендию. Очень приличную!

«Мой дар», — эхом пронеслось в голове. Она считает эту магию своей. Но она никогда не принадлежала ей! Никогда!

— Аннабель! Тебя все ищут! — строго произнесла я, пытаясь вернуть себе контроль. — Отец с матерью в панике. Герцог нанял лучших сыщиков. Мне пришлось отдуваться за тебя на свадьбе!

Я жадно смотрела на ее форму, прическу, на герб Академии, который был виден, когда ветер раздувал ее черный плащ.

— А что в этом плохого? Меня все равно не найдут. Магия Академии скрывает меня от поисковых заклинаний. Если, конечно, ты меня не сдашь! Но ты ведь не сдашь? Не так ли?

Я молчала. Я не знала, что ей ответить.

Аннабель пожала плечами, и движение вышло легким, небрежным.

— Я просто решила сама строить свою судьбу. Ты сама понимаешь, что когда тебя называют «инвестицией в будущее», когда вместо тебя видят мешки золота, когда все с тобой сюсюкаются, зная, что ты потом будешь должна… О, я решила, что я не буду никому ничего должна! Особенно маме и папе!

Я смотрела на нее, и каждая деталь причиняла боль. Ее прическа — практичная, удобная для магии. Ее уверенная поза. Ее мантия.

Она украла мою мечту!

Эта мысль обрушилась болью. Все эти годы я готовилась. Я учила теорию. Я мечтала о башнях Академии. А она... она просто взяла и получила все на блюдечке. Используя мой дар!

— И сейчас мне нужна твоя помощь, — услышала я ее голос. Он стал тише, серьезнее.

— Помощь? — Я нервно рассмеялась. — Чем я могу помочь тебе, великой магессе?

Аннабель поморщилась. Она опустила взгляд на свои руки. Пальцы были длинными, изящными, но сейчас они слегка дрожали.

— Понимаешь, завтра у меня зачет. Первый зачет. А через неделю у нас Демонстратус. Ты знаешь, что это такое, не так ли? Это когда самые мощные маги с первого по выпускной курс показывают свою силу перед Советом Магов...

Она замялась. В ее глазах мелькнуло нечто, похожее на страх. Настоящий, животный страх.

— Но у меня что-то случилось с магией. Я это... заметила сегодня на уроке. Меня вызвали к доске, попросили зажечь простой огненный шар. И я не смогла. Пламя вспыхнуло и тут же погасло. Будто его кто-то задушил. Да и шар получился… позорный. Магистр Дорвальд сказал, что это не мой уровень. И он не понимает, что со мной. Я соврала, что просто устала… Хотя на самом деле я не устала. У меня… как будто стало меньше магии! Понимаешь? Я это чувствую!

Она подняла на меня глаза. В них не было прежней высокомерной уверенности. Только отчаяние.

— Я чувствую, как магии становится меньше. Она уходит. С каждым днем.

Я смотрела на нее, и внутри все леденело.

— Вообще-то, — сглотнула я, чувствуя сухость во рту. — Это не твоя магия. Это моя магия. Та, что была до ритуала, который провели наши родители. Пять лет назад.

— Я знаю, — раздраженно оборвала меня Аннабель. — Но мне она нужна. И как можно быстрее! Если я провалю Демонстратус, меня отчислят. Стипендию урежут. Меня вышвырнут из Академии, Анна! Ты понимаешь? Я не могу вернуться в тот дом! Я не могу стать той куклой, которой они хотят меня видеть!

— А как я могу помочь? — спросила я, хотя уже догадывалась об ответе.

Меня злила эта красная мантия. Злила ее прическа. Злило то, что это моя Академия приняла ее без экзаменов. Что моя стипендия досталась ей. Что моя жизнь стала топливом для ее успеха.

Аннабель порылась в складках плаща и достала сложенный лист бумаги. Старый, пожелтевший.

— Нам нужно обновить ритуал. Вот и все. Я рылась в библиотеке. И нашла его. Я вспомнила, что делали родители… Вот… Здесь все написано. Ты снова отдашь мне магию. Это… это… безопасно!

Она протянула мне схему. Я узнала ее. Тот самый рисунок из книги в библиотеке Адиана. Круг. Кровь. Передача.

— Мне очень нужна магия, Анна. Верни мне ее. Хотя бы часть. Чтобы я могла сдать зачет, - взмолилась Аннабель.

Ветер трепал ее волосы, а я чувствовала, словно примерзла к земле.

— Мне она тоже нужна! — вырвалось у меня. Голос сорвался на крик, но я быстро приглушила его, оглядываясь по сторонам. — Вообще-то поступить в Академию было моей мечтой! Моей!

— Тебе она зачем? — удивленно спросила Аннабель, и в ее голосе прозвучало искреннее недоумение. — Ты вон жена герцога! У тебя есть власть, деньги, положение. Зачем тебе магия?

Хороший вопрос! Зачем мне моя магия! А ничего, что она моя? Ничего, что ее у меня украли?

— Магия была моим единственным сокровищем, - произнесла я, глядя в глаза сестры. - У тебя - красота. У меня - магия. И у меня отобрали это сокровище, чтобы ты исполнила мечту родителей. Но почему-то в этот момент никто не подумал обо мне. О моей мечте!

— Слушай, - мягко заметила Аннабель, прильнув к решетке. — Ну что тут поделаешь? Так получилось! Разве не лучше, что хоть кто-то из нас добился успеха?

— А ничего, что это была моя мечта? — едва сдерживая слезы, спросила я. — Ничего, что я готовилась к этому несколько лет? Пока ты наряжалась и флиртовала с графами, я учила формулы! Я хотела быть свободной! Хотела зависеть только от своего ума и силы!

Вот сейчас я готова была разреветься. Это было так обидно! Это меня могли принять в Академию без экзаменов. Это мне могли назначить стипендию. Это я могла ходить в красной мантии…

— Если бы хотела - ты бы сбежала бы раньше! - заметила Аннабель.

— Без магии. Ага, - заметила я, пытаясь проглотить в горле ком.

Ветер прошелестел совсем рядом. Он снова поднял ее плащ, словно желая меня подразнить.

— Прости, я забыла, - небрежно заметила Аннабель.

— С чего это ты вообще решила в Академию? Мне казалось, что ты умотала со своим графом! - произнесла я, пытаясь смириться с мыслью, что все должно быть наоборот.

— Ты так здорово рассказывала про Академию, помнишь? — Аннабель наклонила голову, и в ее глазах мелькнула тень той самой сестры, которую я когда-то любила. — Я слушала тебя и думала: «Как здорово! Как интересно!». И решила, что тоже хочу так. Что я смогу лучше.

— Так не честно! — выдохнула я, чувствуя, как слезы наконец пробиваются наружу. — Ты украла мою жизнь, Аннабель. Ты украла мой дар. И теперь ты хочешь украсть еще и остатки моего будущего, чтобы спасти свое?

Ветер усилился. Плющ зашевелился, словно живые змеи.

Аннабель молчала. Она смотрела на меня сквозь прутья решетки, и в ее взгляде не было раскаяния.

— Анна, ну пожалуйста, - кротко заметила она. — Ну я прошу тебя… Ну помоги же! Ты же всегда мне помогала.

Дракон

Карета остановилась у крыльца дома Примвалей с глухим, тяжелым стуком колес о брусчатку.

Дождь барабанил по крыше, смывая грязь с улиц столицы, но не с моей души.

Внутри меня все еще тлел пепел пожара, смешанный с запахом ее волос.

Я вышел, не дожидаясь лакея. Плащ намок мгновенно, став тяжелым, как свинцовая мантия, но холод воды на коже лишь отрезвлял. Дракон внутри не рычал. Он затаился. Наблюдал. Ждал крови.

Дверь распахнулась еще до того, как я постучал.

Лорд Примваль стоял на пороге, бледный, словно фамильное привидение.

Его камзол был застегнут криво, а в глазах плескался липкий, животный страх. За его спиной маячила фигура жены — леди Лории, которая уже начала издавать тихие, жалобные всхлипы, предвкушая спектакль.

— Ваша светлость! — голос отца сорвался на фальцет. Он попытался сделать шаг навстречу, но споткнулся о собственный порог. — Мы… Мы не ожидали… В такую погоду… Вы привезли деньги для нашей бедной Аннабель?

Я прошел мимо него, словно он был пустым местом.

Мои сапоги оставляли мокрые следы на некогда дорогом, но потертом паркете прихожей.

Воздух здесь пах сыростью, старой пылью и дешевыми духами, которыми пытались замаскировать запах бедности. Бедности, которую они так отчаянно прятали за фасадом благополучия.

— Кабинет, — произнес я.

Одно слово. Тихо. Без эмоций.

Примваль дернулся, словно его ударили хлыстом, и побежал вперед, указывая дорогу дрожащей рукой.

Он почувствовал неладное в моем взгляде, в моем тоне, в той обжигающей жаром ненависти, которая сейчас исходила от меня.

Кабинет оказался тесным, заставленным мебелью, которая видела лучшие времена и лучших хозяев. Книжные шкафы пылились, на столе лежали счета, прикрытые газетой.

Я не сел. Я остался стоять посреди комнаты, возвышаясь над ними, как скала над бушующим, но мелким морем.

Из внутреннего кармана я достал два письма. Одно — то самое, с рваными краями, которое они прислали мне как «требование выкупа». Второе — склеенный черновик, который нашел Валькарт в их мусоре.

Я бросил их на стол. Бумаги скользнули по лакированной поверхности и легли рядом, как обвинительный приговор.

— Вы солгали мне?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неподвижный.

Лорд Примваль посмотрел на письма, и его лицо исказилось гримасой ужаса. Он понял. Он понял, что игра окончена.

— Ваша светлость, обстоятельства… — начал он, и его голос затрясся. — Вы не понимаете… Долги… Кредиторы стучались в дверь… Мы были на грани…

— Да или нет?

Мой голос не повысился. Он стал тише. Холоднее.

Примваль открыл рот, но из него не вылетело ни звука. Он посмотрел на жену, ища поддержки, но та лишь закрыла лицо руками, выдавливая из себя сдавленные рыдания.

— Мы… Мы хотели спасти семью, — прошептал отец, и в его глазах мелькнула жалкая надежда на понимание. — И, разумеется, нашу дорогую Аннабель…

— Я спросил не про Аннабель.

Я медленно поднял руку. Большой палец лег на черный обсидиан перстня.

Один оборот.

Камень холодил кожу, впитывая жар, который подступал к горлу.

Второй оборот.

Тишина в кабинете стала звенящей. Свеча на столе дрогнула, пламя вытянулось, побледнело.

— Вы подделали похищение, чтобы выманить деньги, которые я и так был готов заплатить за поиск Аннабель, — констатировал я. — Вы использовали исчезновение ребенка как инструмент шантажа и способ набить карманы.

— Это была ошибка! — взвизгнула леди Лория, падая на колени. Ее юбки распластались по полу, как крылья подстреленной птицы. — Простите нас, ваша милость! Мы в отчаянии! У нас не было выбора!

Отец тоже опустился на колени, тяжело дыша. Они застыли передо мной, сломленные, жалкие, готовые целовать мои сапоги, лишь бы я не уничтожил их репутацию. Репутацию, которой у них никогда не было.

Я молчал.

С каждым движением перстня в комнате становилось холоднее. Мороз полз по стенам, конденсируясь в капли на окнах. Дракон внутри не требовал убийства. Он требовал справедливости. И это было хуже. Ярость можно пережить. Отвращение — нет.

Я смотрел на них и видел не аристократов. Я видел паразитов.

— Где деньги, которые должны были пойти на обучение Анны? — спросил я вдруг.

Примваль замер. Его глаза расширились.

— Что?.. Какое обучение?..

— В Магическую Академию. Она хотела поступить. У нее был потенциал. Почему вы не отдали ее в Академию?

Отец замялся. Он отвел взгляд, изучая узор ковра.

— Денег не было, ваша светлость. Все средства… все средства уходили на Аннабель. Наряды, балы, подарки… Анна… Она ведь не нуждалась в этом. Она всегда была… скромной.

— Скромной? — переспросил я. Голос прозвучал тихо, но в нем зазвенела сталь.

— Вы просто не знаете, что такое бедность, — быстро подхватила мать, все еще стоя на коленях, но уже глядя на меня снизу вверх с вызовом жертвы, у которой появился аргумент. — Когда в семье растут две дочери, а денег мало, лучше ведь бросить все силы на ту, у которой есть потенциал, чем на ту, у которой его нет. У Анны не было характера. Такой поразительной красоты. Не было блеска. Она просто тень. Невзрачная. Серая мышь. Аннабель — это будущее семьи. Анна… Анна — она просто… посредственность. Мы делали то, что было необходимо для выживания рода!

Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не струна. Нечто более глубокое.

Я смотрел на этих людей, которые называли себя родителями, и впервые за много лет почувствовал не гнев. Я почувствовал тошноту. Тихое, вязкое отвращение.

Потому что даже я — чудовище, дракон, которого боялась вся Империя, — понимал: они сломали собственную дочь. Они обобрали ее до нитки, забрали ее мечты, ее достоинство, чтобы накормить другую. Чтобы купить иллюзию успеха.

— Вы обобрали ее, — произнес я.

Тишина. Только тяжелое дыхание родителей.

— Пустили в расход, — добавил я, делая еще один медленный оборот перстня. Камень щелкнул о металл оправы. Звук был похож на выстрел. — А теперь пытаетесь убедить меня, что делали это ради семьи? Ради чести?

Примваль поднял голову. В его глазах мелькнуло недоумение. Он не понимал, почему я говорю об Анне. Он думал, что речь идет о деньгах. О скандале.

— Ваша светлость, Анна… Она вовсе не амбициозная. Ей ничего не нужно было. Она довольствовалась малым… Мы тоже себя очень ограничивали, если вы об этом. И, разумеется, стоило бы Аннабель сделать хорошую партию, мы бы занялись Анной.

Они переглянулись и кивнули, словно все решено. Хотя, я знал, что они решили это только что.

— С этого дня, — я прервал его, и мой голос заполнил каждую щель в комнате, — вы будете говорить о леди Дартуар с уважением.

Примваль поперхнулся воздухом. Леди Лория замерла, забыв о слезах.

— Леди… Дартуар? — переспросил отец, и в его голосе прозвучало искреннее неверие.

— Да, — подтвердил я. — Анна. Леди Дартуар. Моя жена. Законная супруга герцога Дартуара. И пока этот брак существует, она носит это имя. И оно защищает ее.

Я сделал шаг вперед. Тень от моей фигуры накрыла их обоих, словно черное крыло.

— Если я узнаю, что вы снова унизили ее… — я замолчал, давая словам осесть. — Если услышу хотя бы один намек на то, как вы обращались с ней раньше… как лишали ее необходимого… как называли «тенью» или «ошибкой»…

Перстень тихо щелкнул о столешницу, когда я опустил руку.

— Последствия будут катастрофическими. Для вашего титула. Для вашего имущества. Для вашей свободы.

Примваль побледнел так, что стал прозрачным. Он понял. Это была не угроза развода. Это была угроза уничтожения.

Но дальше было самое главное. То, чего они не ожидали. То, чего не ожидал даже я сам.

Я не сказал прямо: «Любите ее».

Это было бы ложью. И они бы это почувствовали.

Я наклонился ближе. Так близко, что они могли почувствовать запах дракона, исходящий от моей кожи.

— Я хочу видеть заботу. Вашу заботу к Анне, — произнес я мягко, почти ласково. И эта ласка была страшнее крика. — Внимание. Уважение. Цветы. Подарки. Разговоры по душам.

Леди Лория моргнула, не веря своим ушам.

— Вы будете играть роль идеальных родителей, — продолжил я, и уголок моих губ дрогнул в легкой, хищной улыбке. — Вы будете улыбаться ей. Вы будете спрашивать о ее здоровье. Вы будете интересоваться ее мнением.

— Но… ваша светлость… — запинаясь, начал Примваль.

— Если леди Дартуар хоть на секунду усомнится в вашей родительской преданности… — я выпрямился, поправляя манжету. — Если она почувствует холод, равнодушие или пренебрежение… Как раньше…

Я слегка улыбнулся. Настоящей, холодной улыбкой дракона, который знает, где находится самое уязвимое место добычи.

— Я усомнюсь в вашей способности сохранить имущество, титул и свободу. А я редко ошибаюсь в таких вопросах.

Повернувшись, я направился к двери. Мне больше нечего было им сказать. Урок был дан. Теперь они были моими марионетками. И они знали это.

Когда дверь захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от их испуганных лиц, я вышел на улицу.

Дождь усилился. Холодные капли стекали по лицу, смешиваясь с потом.

Я сел в карету, и только когда колеса тронулись, позволяя дому Примвалей раствориться в темноте, я позволил себе выдохнуть.

Руки дрожали.

Не от холода. От ярости.

На себя.

«Зачем?» — спрашивал я себя, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Зачем ты это сделал?»

Анна мне никто. Она — замена. Ошибка. Временное неудобство.

Логика кричала, что я должен был просто наказать Примвалей за еще одну попытку меня обмануть, аннулировать брак и забыть их всех. Что я должен был думать об Аннабель. О своей истинной.

Но вместо этого я встал на защиту «серой мыши». Я дал им приказ любить ее. Я сделал ее своей собственностью, чтобы защитить от тех, кто должен был беречь ее по праву крови.

Дракон внутри рокотал. Он был доволен.

А я ненавидел это чувство. Ненавидел ту тяжесть в груди, которая не уходила. Ненавидел тот факт, что мысль о том, как они будут теперь лебезить перед ней, вызывать у меня не облегчение, а странное, извращенное удовлетворение.

Я вытер лицо мокрой перчаткой, чувствуя вкус меди во рту.

«Это просто стратегия», — соврал я себе в темноте кареты. — «Чтобы она не сбежала. Чтобы она не создала проблем».

Но даже дракон знал, что это ложь.

Я защищал ее не потому, что она была мне нужна.

А потому, что никто другой не имел права ломать то, что принадлежало мне.

Даже если я сам еще не решил, хочу ли я этого.

Ветер рванул полы моего платья, пробираясь сквозь тонкую ткань ледяными пальцами. За решёткой ворот, в сырой тени кипарисов, стояла Аннабель.

Её лицо было бледным, но в глазах всё ещё тлела та привычная, отточенная годами уверенность. Уверенность девушки, которая всегда знала: мир прогнётся под неё.

— Я всю жизнь жертвовала собой ради тебя, — голос дрогнул, сорвавшись на хрип. Каждое слово вырывалось с трудом, словно выкалывалось из каменной толщи.

Перед глазами поплыли обрывки, острые, как битое стекло.

Тяжёлый шёлк голубых платьев Аннабель, шуршащий при каждом её шаге.

И мои — перешитые, с чужого плеча, с аккуратно спрятанными пятнами и подштопанными швами, которые кололи кожу.

Я помнила запах дорогих притираний, которые служанки умащивали сестру, и едкий запах дешёвого мыла, которым стирали мои тряпки. Помнила, как мать, не глядя мне в глаза, отбирала новое платье: «Аннабель этот цвет идёт больше. Тебе лучше в тёмном. Ты же не хочешь отвлекать внимание от неё? Помни. Аннабель — наше будущее!»

Внимание. Магия. Наследство бабушки. Мечта о башнях Академии.

Всё. До последней крохи. Ради неё.

— У меня никогда не было ничего своего, — произнесла я тише, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Ничего нового. Ничего… только моего. У меня была магия. И я отдала её. Я отдала тебе магию, чтобы ты смогла удачно выйти замуж.

Аннабель нахмурилась. Её брови сошлись на переносице, но в глазах не было ни раскаяния, ни понимания. Лишь лёгкое раздражение, как у ребёнка, которого оторвали от любимой игрушки.

— Анна, ты преувеличиваешь…

— Преувеличиваю?! Я?!

Голос сорвался.

Я резко отвернулась, вцепившись пальцами в холодное, ржавое железо ворот. Металл обжёг ладони, но боль была приятной — она возвращала в реальность, не давала раствориться в привычном самобичевании.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти прорвали кожу, оставляя мокрые, тёмные отметины.

— Вместо того чтобы выйти замуж за герцога, ты решила поступить в Магическую Академию? — выдохнула я, обращаясь к темноте сада. — В последний момент. За несколько часов до свадьбы. Ты не могла сбежать раньше? Не могла просто сказать ему «нет»? Зачем нужно было ждать до последнего, заставляя меня встать у алтаря в чужом платье?!

Тишина за спиной треснула, как тонкий лёд под тяжёлой поступью.

Ветер усилился, раскачивая ветви старого кипариса, и принёс запах озона — тот самый, предгрозовой, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Моя магия. Та, что уже жила в моих костях, ждала, точила зубы.

Я резко повернулась обратно.

— Ты хоть понимаешь, что сделала со мной?

Голос дрожал, но внутри уже закипало нечто иное. Не слёзы. Не обида. Густая, вязкая ярость, пахнущая пеплом и старыми книгами, книгами чужой библиотеки, чистотой передников служанок и сандалом.

— Знаешь, сколько я натерпелась в доме Дартуара? Знаешь, каково это — когда тебя сравнивают с тобой? Каждый день. «Ах, леди Аннабель такая красавица, такая грациозная…» — я горько усмехнулась, чувствуя, как горечь разъедает язык. — А я? Просто фон. Декорация.

В этот момент я заметила, как дрогнули губы сестры.

Почти незаметно. Уголок рта дёрнулся вверх.

Она улыбалась. Совсем чуть-чуть.

Как человек, которому физиологически необходимо слышать привычное восхищение, даже когда его обвиняют в краже жизни. Ей нравилось.

Даже сейчас. Даже стоя в грязи за решёткой, она упивалась тем, что её имя по-прежнему звучало как синоним совершенства.

И у меня внутри что-то оборвалось окончательно. Тихо. Сухим щелчком, как сломанная струна.

— Конечно, — прошептала я, и слова упали в мокрую траву, тяжёлые, как камни. — Тебе ведь всегда это нравилось.

Аннабель побледнела. Румянец, который всегда так легко ложился на её щёки, испарился, оставив сероватый оттенок кожи.

— Это неправда…

— Правда!

Теперь мой голос звучал громче. Жёстче. Он отражался от мокрого камня стены, резал воздух, не оставляя места для её привычных манипуляций.

— А я? Кем была я?! Тенью. Запасным вариантом. Жертвой ради твоего будущего!

Я тяжело дышала. Воздух в лёгких казался густым, насыщенным статикой. Кончики пальцев онемели, затем начали гореть. Магия, пробуждённая огнём в покоях Дартуара, реагировала на каждое моё слово, на каждую каплю крови, сочащуюся из ладоней.

— И теперь я должна выгребать за тебя дальше?! — я сделала шаг к решётке. Металл звякнул. — Платить за твои капризы собой?

Аннабель отшатнулась, прижимая ладони к груди. Её плащ развевался, и я увидела, как золотая окантовка мантии тускло блеснула в лунном свете. Мантия адепта. Мой цвет. Моя мечта. Моя украденная жизнь.

— А ты… — голос снова надломился, но теперь в нём прорезалась сталь. — Ты, пользуясь МОЕЙ магией, решила осуществить МОЮ мечту.

Сказала это — и мир качнулся.

Не метафорически. Буквально.

Воздух вокруг решётки сгустился, превратившись в прозрачную, дрожащую стену. Листья плюща, обвивавшего прутья, вдруг скрутились, потемнели и осыпались, словно сгоревшие изнутри.

Аннабель ахнула, отступая в тень, но её глаза остались прикованными ко мне. В них больше не было высокомерия. Только страх. Чистый, животный, узнающий.

Она почувствовала.

Почувствовала, как дар тянется ко мне. Как он узнаёт хозяина.

Я медленно разжала кулаки. Капли ржавчины или крови стекали по ладоням, но я не ощущала боли. Только жар. Тот самый, что поднимался из глубины груди, обжигая рёбра, заставляя сердце биться в ритме древних заклинаний, которые я вызубрила по ночам, прячась в своей комнате.

— Ты хочешь ритуал? — спросила я. Голос прозвучал тихо, почти ласково, но от этой ласки по спине сестры пробежала дрожь. — Ты хочешь забрать остатки того, что у меня отняли?

Я шагнула ближе. Решётка холодила лоб, когда я прижалась к ней лбом.

— Нет.

Одно слово. Простое. Окончательное.

— Это моё. Я возвращаю себе то, что принадлежит мне по праву крови и боли. А ты… — я подняла взгляд, встречаясь с её расширенными зрачками. — Ты будешь учиться жить на своём. Без моих костылей. Без моей силы. Посмотрим, на что ты способна, когда мир перестанет стелить тебе красную дорожку, выложенную из моей кожи.

Аннабель открыла рот, но из него не вылетело ни звука.

Ветер рванул её плащ, сорвав с плеч. Она стояла передо мной — не гордая чародейка в красной мантии адепта, а просто в перепуганная девушка, которая впервые в жизни поняла, что её солнце погасло. И что оно никогда не было её солнцем.

Я отвернулась. Ноги были ватными, внутри всё ещё вибрировал отклик магии, но голова была ясной. Впервые за пять лет. Впервые за всю жизнь.

— Я же дарила тебе платья! — послышался ее голос. — Вспомни!

— Дарила? — спросила я, чувствуя, как меня еще трясет. — Старые, ненужные, немодные со словами «я это больше не надену!». Ты никогда не была добра ко мне, Аннабель. Ты делала это, чтобы быть совершенством. Как делают благородные дамы, приезжая в приюты и раздавая нищим милостыню. От этого они не начинают любить нищих. Просто в этот момент они чувствуют себя «хорошими»!

Тишина. Аннабель молчала.

— Хорошо, — произнесла она зловещим, многообещающим голосом. Тем самым, которым она пугала родителей, заставляя бегать вокруг нее. — Хорошо, Анна.

Нет, на меня это не подействовало.

— Надеюсь, наш разговор останется в тайне. Я попробую выкрутиться сама, — заметила Аннабель, сминая листок с ритуалом в руках. — Библиотека в Академии большая. Думаю, что там найдется какой-нибудь ритуал, который заберет силу без твоего согласия.

Она не попрощалась. Просто оттолкнулась от решетки и растворилась в темноте.

Коридоры особняка Дартуар казались бесконечными лабиринтами из теней и холодного камня.

Каждый шаг отдавался глухим эхом, словно сердце билось где-то в горле, а не в груди.

В голове роились мысли, острые и колючие.

Сказать или промолчать?

Если я скажу — всё кончится. Брак аннулируют. Меня вышвырнут.

Но у меня теперь есть деньги. Те самые две тысячи золотых, которые он обещал, и которые, судя по всему, уже лежат в сейфе, готовые к выдаче при подписании бумаг.

У меня есть платья. Есть книги. Есть шанс начать жизнь заново. Не как «серая мышь», не как тень Аннабель, а как Анна Примваль. Магесса. Когда магия вернется окончательно… я смогу поступить в Академию сама.

А если промолчу?

Ложь продолжится. Адиан будет искать призрак. Аннабель будет прятаться за стенами Академии, используя мою силу, мой дар, чтобы строить карьеру, которую я заслужила годами учебы ночами напролет.

Вспомнились её слова у решетки: «Ты же всегда мне помогала». И этот взгляд — пустой, уверенный в своем праве брать чужое. Она даже не спросила, хочу ли я этого. Она просто потребовала. Как всегда.

Но теперь у меня был козырь.

Если Адиан узнает, где она, он сможет лишить её доступа к ресурсам Академии. Изолировать. И тогда её магия, нестабильная и чужая, начнет угасать быстрее.

И она не сможет осуществить свою угрозу — отобрать у меня магию навсегда, воспользовавшись библиотекой Академии.

Это был мой шанс. Не просто сбежать. Шанс вернуть себе то, что принадлежало мне по праву. И защитить то, что у меня уже есть.

Я остановилась перед массивными дубовыми дверями кабинета герцога. От них веяло холодом и напряжением, словно за ними спал зверь, готовый в любой момент проснуться и растерзать нарушителя спокойствия.

Из коридора доносился тихий звук удаляющихся шагов слуг. Дом засыпал.

Хотя со стороны казалось, что он просто затаил дыхание перед судьбоносным моментом.

Я подняла руку. Пальцы дрожали, но я заставила себя постучать. Твердо. Уверенно.

Тишина внутри кабинета была густой, вязкой. Секунда тянулась невыносимо долго. Неужели еще не вернулся от Примвалей?

— Войдите, — голос Адиана прозвучал низко, хрипло. В нем слышалась усталость и та самая металлическая нотка раздражения, которая стала его второй натурой.

Я толкнула дверь.

Петли скрипнули, нарушая тишину.

Кабинет был погружен в полумрак. Горела лишь одна свеча на столе, отбрасывая длинные пляшущие тени на стены, увешанные картами и портретами предков.

Воздух пах дорогим табаком, старым пергаментом и чем-то еще — запахом грозы, который всегда сопровождал присутствие дракона.

Адиан сидел за столом, заваленным бумагами.

Он не поднял головы сразу. Его пальцы, длинные и бледные, медленно перебирали какой-то документ. На столе стоял графин с чем-то темным — вином или коньяком, я не могла разобрать.

Когда он наконец поднял взгляд, я увидела, как меняется его лицо.

Сначала в глазах мелькнуло удивление. Затем — расчет. Холодный, привычный анализ. Он оценивал меня, как шахматист оценивает ход противника.

“Она пришла благодарить?” — читалось в напряжении его плеч. - “Или просить еще денег? Может быть, снова говорить о разводе, чтобы поторопить меня? Или манипулировать, используя свою «болезнь» после пожара?”.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по одежде, по рукам, скрытым в рукавах платья. Он ждал. Ждал просьбы. Ждал слабости.

— Ты хочешь узнать, как я съездил к твоим родителям? — спросил он, не отрывая от меня взгляда. Голос был ровным, но в нем звенела сталь. — Они были… красноречивы в своих попытках оправдаться.

Я сделала шаг вперед. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разобьет ребра. Но голос звучал твердо. Слишком твердо для той «серой мыши», которой он меня считал.

— Нет, — произнесла я. — Я пришла сказать, что объявилась Аннабель. Я знаю, где она.

Время остановилось.

Свеча на столе дрогнула, хотя в комнате не было сквозняка. Пламя вытянулось, побледнело, превратившись в тонкую, почти прозрачную нить света.

Адиан замер.

Его рука, державшая перо, застыла в воздухе. Чернильное пятно начало расползаться по бумаге, но он этого не заметил.

На его лице не появилось радости. Не появилось облегчения. Я вдруг поняла: он не выглядит счастливым человеком, который нашел свою истинную.

Вместо этого мышцы лица окаменели. Челюсть сжалась так сильно, что на скулах выступили желваки. Глаза, темные и непроницаемые, сузились, превратившись в узкие щели, за которыми скрывалась буря.

Резкое напряжение пронзило воздух, сделав его тяжелым, почти осязаемым. Мне стало трудно дышать. Казалось, сам воздух сгустился, давя на легкие.

Герцог медленно опустил перо на стол. Звук был тихим, но в тишине кабинета он прозвучал как выстрел.

— Что ты сказала? — голос прозвучал тихо. Опасно тихо.

Дракон

Её слова ударили не в уши, а прямо в солнечное сплетение. Тупой, ледяной удар, от которого внутри всё мгновенно сжалось в болезненный, тугой комок.

— Моя сестра сейчас находится в Магической Академии. Магический барьер защищает её, — произнесла Анна.

Она говорила ровно. Без дрожи. Но в её лице что-то дрогнуло — едва заметная тень, пробежавшая по скулам, словно трещина по тонкому льду, готовая вот-вот разойтись.

И первое, что я почувствовал, была не радость.

А ледяной удар в грудь.

Потому что мысль, которая вспыхнула в голове раньше всех остальных, не имела ничего общего с Аннабель. Она была о другой.

Анна уйдет.

Дракон внутри меня дёрнулся. Он замер, прислушиваясь к биению моего собственного сердца, которое вдруг стало биться слишком часто, слишком неровно, сбиваясь с привычного холодного ритма.

Я ждал привычного жара, того самого сладкого облегчения, что должно было захлестнуть меня при новости о спасении «истинной».

Но вместо этого внутри разверзлась пустота. Густая, звенящая, от которой зазвенело в ушах.

Я ухватился за эту мысль, как утопающий хватается за гниющую доску.

Аннабель жива.

Эти слова стали якорем. Спасательным кругом, который я сам себе бросил, чтобы не утонуть в этом внезапном, непрошеном ужасе от потери Анны.

Если она жива, значит, я скоро ее увижу. Значит, порядок будет восстановлен. Значит, всё снова встанет на свои места, и этот хаос в моей голове, этот липкий жар под кожей, этот странный, извращённый интерес к «серой мыши» наконец уляжется.

Я почти вцепился в эту надежду. Она была опасной, почти болезненной, как заноза, но я давил на неё, заставляя верить: сейчас всё станет правильно.

Стоит мне только увидеть истинную, как все лишние чувства исчезнут.

— Ты знала всё это время? Не так ли? — резко спросил я.

Голос прозвучал с металлическим скрежетом, который я даже не пытался скрыть.

Она не отступила. Не опустила взгляд. Только чуть напрягла плечи под тяжёлой тканью платья.

— Нет, — твёрдо произнесла Анна. И положила на стол конверт. Бумага легла тихо, но в густой тишине кабинета этот звук прозвучал раздражающе громко. Ее бледные тонкие пальцы удерживали конверт, словно она сама не хочет его отпускать.

— Его передал мне сегодня дворецкий. Аннабель хотела встретиться. Это почерк сестры. Мы с ней встретились. Я сегодня с ней разговаривала.

Я смотрел на конверт.

Обычный, серый, без герба. Но от него будто исходило статическое поле, заставляющее волосы на затылке встать дыбом.

Магия Академии. Невидимая, колючая стена, отделяющая её от мира. От меня. В воздухе повис запах озона, тот самый предгрозовой, сухой, от которого нёбо становилось ватным.

Вот в чем причина, что дракон так рвется к Анне. Аннабель была недоступна. Магия Академии закрывала ее от него.

Ничего, сейчас, когда я ее увижу, все изменится.

В голове зашевелилось что-то тёмное, скользкое. Раздражение. Злость. Желание разорвать этот листок на мелкие клочья и сжечь, чтобы стереть её слова, чтобы отмотать время назад к моменту, когда она ещё стояла у меня перед столом, но еще не произнесла ни слова.

“Заткнись! Молчи! Знаешь, где она — молчи! Обмани меня! Похорони правду! Сделай вид, что ничего не знаешь! Соври!”, — билось что-то внутри меня, когда я мысленно отмотал время назад.

Но я сжал челюсти. Дракон внутри тихо рычал, требуя правду, требуя ясности. Я не дал ему воли.

— Подготовь документы, я иду собирать вещи, — произнесла Анна.

Просто. Будто просила принести чашку чая.

Она уже развернулась к двери.

Её шаг был лёгким, решительным. Не тем, каким она ходила раньше — неуверенной, сутулой тенью. Сейчас в каждом её движении читалась холодная, отточенная уверенность человека, который больше не боится ничего. Подол платья прошуршал о паркет, и этот звук резанул по нервам, как бритва.

И тогда меня накрыло.

Страх.

Настоящий.

Потому что в глубине души он уже понимал: я не хочу терять Анну.

Не аристократическая досада. Не мужская уязвлённая гордость. Настоящий, первобытный, леденящий ужас накрыл меня, как только я представил, что она покидает дом.

Страх ударил под рёбра, вышибая воздух из лёгких.

Желудок скрутило в тугой, болезненный узел. Кожа на запястьях пошла мурашками, дракон забился в клетку сознания, царапая рёбра изнутри, требуя вернуть её, не отпускать, не давать ей переступить порог.

Раздражение вспыхнуло мгновенно, защитное, колючее.

Злость, густая и тяжёлая.

Желание прижать её к стене, чтобы она почувствовала, как дрожит воздух вокруг нас. Одновременно желание удержать, схватить за запястье, встряхнуть, чтобы в её глазах снова мелькнула та самая живая, злая искра, а не эта ледяная решимость.

Желание понять, почему её уход режет меня по живому, почему моя «истинная» теперь кажется далёким призраком, а эта женщина — единственной реальностью в комнате.

Желание крикнуть, приказать, запереть двери, поднять слуг, лишь бы она осталась.

Я стоял. Прикованный к полу собственной беспомощностью. Руки лежали на столешнице, пальцы впились в дерево так сильно, что под ногтями выступила кровь. Я не мог пошевелиться. Не мог вымолвить ни слова.

Она уже тянулась к дверной ручке. Ладонь легла на холодную бронзу.

И у меня появилось ощущение, что Анна ускользает из моих рук.

Не медленно. Мгновенно.

Внутри разверзлась черная, холодная пустота.

И из этой пустоты вырвалось нечто темное, первобытное и чудовищное. Желание уничтожить эту новость. Уничтожить ее источник. Уничтожить саму возможность ухода.

Дракон

Я не помнил, как встал. Не помнил, как обошел стол.

Мир сузился до одной точки — до ее бледного лица, которое обернулось на звук моих шагов.

Она пришла не чтобы обрадовать меня. Она пришла, чтобы разорвать последние нити.

Что-то во мне оборвалось. Тонкая струна контроля, которую я натягивал годами, лопнула с сухим, болезненным щелчком.

Я рванулся вперед, как хищник, загнанный в угол собственной слабостью. Мои пальцы впились в ее плечи, жестко, больно, сжимая ткань платья так, что костяшки побелели. Я дернул ее на себя, лишая возможности отступить, лишая воздуха, лишая пространства для маневра.

— Отпусти, — выдохнула она, в ее голосе — удивление.

Этот вызов стал искрой, упавшей в бочку с порохом.

Я не хотел объяснять. Не хотел думать. Не хотел анализировать, почему вид ее здесь, в этом кабинете, вызывает у меня ярость, смешанную с паникой. Я хотел одного. Заглушить этот голос в голове. Заглушить ее голос. Заглушить все.

Я накрыл ее губы своими.

Грубо. Жестоко. Жадно.

Это была попытка стереть ее слова, ее мысли, ее существование вне меня. Я целовал ее так, будто хотел выпить ее душу, выжечь из нее всякую память об Аннабель, о свободе, о побеге.

Я хотел пожирать ее, ломать, разрушать. Хотел, чтобы она забыла свое имя. Чтобы запомнила только вкус моих губ, моего дыхания, моей одержимости.

Мои руки скользнули выше, перехватывая ее запястья. Я прижал их к холодной каменной стене за ее спиной, фиксируя ее в ловушке своего тела. Между нами не осталось воздуха. Только жар. Только бешеный стук двух сердец, сбивающихся в один ритм.

— Не уйдешь, — прошептал я ей в губы, отрываясь на долю секунды, чтобы вдохнуть. Мой голос хрипел, дрожал от напряжения. — Слышишь? Я свяжу тебя.

Я сжал ее тонкие запястья так, чтобы она почувствовала, что бессильна передо мной.

Она замерла. Ее грудь тяжело вздымалась под моими руками. Глаза были широко открыты, зрачки расширены до предела, поглощая тьму кабинета.

— Я прикажу связать тебя… чтобы веревки вгрызались в твое тело… Чтобы ты не могла даже пошевелиться… — продолжал я, и слова вылетали сами собой, горячие, бессвязные, полные угрозы, которая была скорее мольбой. — Прикажу сжечь твою одежду. Все сжечь, если ты еще раз скажешь мне, что собираешься уйти. Поняла? Никуда ты не уйдешь.

Я ждал сопротивления. Ждал удара. Ждал слез или крика. Ждал того отвращения, которое она имела полное право испытывать к монстру, потерявшему человеческий облик.

Но она не сопротивлялась.

Наоборот.

Ее пальцы, которые я держал у стены, дрогнули. Я отпустил… Потому что ее руки попросили об этом.

И затем… медленно, неуверенно, но неотвратимо… они сомкнулись на моих предплечьях. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть. Ближе.

И тогда она поцеловала меня в ответ. Глубоко. С той самой страстью, которую я пытался в ней сломать. Ее язык встретился с моим, и в этот момент мир перестал существовать. Остался только этот электрический разряд, пробивающий нас обоих насквозь.

И вот тогда меня накрыло.

Страх.

Настоящий. Леденящий. Абсолютный.

До этой секунды я мог обманывать себя. Мог списывать все на инстинкт дракона, на собственничество, на злость от того, что кто-то посмел играть моими чувствами. Я мог считать это ошибкой, временным помутнением рассудка, вызванным недавними событиями и пожаром.

Но когда она ответила… когда я почувствовал, как ее тело поддается мне, как ее дыхание сливается с моим, как ее пальцы впиваются в мою кожу, оставляя следы… Иллюзия рухнула.

Это было невыносимо сладко, невыносимо больно и… взаимно.

И осознание этого факта ударило сильнее, чем любой меч. Потому что если это взаимно, значит, у меня есть что терять.

Значит, она может уйти не просто как «временная жена», а как женщина, которая имеет власть надо мной. Власть разрушить меня одним своим шагом к двери.

Моя хватка ослабла. Руки, которые только что держали ее талию с силой тисков, вдруг затряслись. Я отстранился, глядя на нее с ужасом, который, я знал, она читает в моих глазах.

Анна смотрела на меня. Ее губы были припухшими, влажными. Щеки горели румянцем. Но в ее взгляде не было триумфа. Там было понимание. Она увидела мой страх. Увидела трещину в моей броне. Увидела человека, который стоит на краю пропасти и понимает, что уже сделал шаг в пустоту.

— Адиан… — выдохнула она. Мое имя прозвучало тихо, почти нежно, и от этого звука у меня подкосились ноги.

Я отшатнулся, словно обжегся. Отступил к столу, хватаясь за край, чтобы не упасть. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в ребрах.

Что я наделал?

Я только что признался ей в своей зависимости. Не словами. Действием. Своим телом, своей реакцией, своим страхом, который сейчас стоял между нами прозрачной, дрожащей стеной.

Дракон внутри распалился. Но я заставил его утихнуть. Теперь он просто наблюдал за происходящим с каким-то странным, почти человеческим любопытством. И это спокойствие пугало меня больше, чем любая ярость.

Анна медленно опустила руки. Ее пальцы все еще дрожали. Она провела ими по губам, стирая остатки моего вкуса, но взгляд не отводила.

— Ты любишь ее, но при этом ты неравнодушен ко мне, — констатировала она.

Не вопрос. Констатация.

Я не ответил. Не мог. Горло сжалось спазмом. Да, я боялся. Боялся, что она уйдет. Боялся, что она вернется к Аннабель. Боялся, что этот поцелуй был последним, что у нас есть, и что дальше будет только пустота.

— Я не хочу, чтобы тебе пришлось выбирать, — повторила она, и в ее голосе прозвучало нечто, похожее на жалость. Или на сострадание. — Так что, прошу тебя. Просто выбери ее. Моя сестра — это та, которую не стыдно показать в обществе. Она — бриллиант, готовый сиять под взглядами. Я — не такая.

Ее голос треснул.

— Мне не нравятся шумные балы. Я больше люблю тишину и книги. Я не произведу впечатление, когда войду в зал, на меня не обернутся мужчины. Мое платье не станут копировать дамы, чтобы стать хоть немного похожей. Я рождена для другого. Поэтому я просто прошу тебя. То, что только что случилось в кабинете, пусть останется нашей тайной. Я никому не скажу. Но ты позволишь мне уйти. Сейчас, пока она не приехала. Пока она не переступила порог этого дома, — вздохнула Анна.

Я не оборачивался. Я все еще не мог простить себе эту безумную слабость.

— Я не хочу сравнений. Не хочу снова чувствовать себя “второй”, “запасной”, “бледной тенью”. Я достаточно натерпелась этого в жизни, Адиан, — слышал я ее голос. — Поэтому позволь уйти сейчас. Просто позволь. Я быстро соберу вещи и уйду.

Это было хуже всего.

Я выпрямился, стараясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Стараясь натянуть маску герцога обратно на лицо, которое, я чувствовал, горело от стыда и унижения.

— Нет, — упрямо произнес я. Голос прозвучал глухо, мертвенно.

— Хорошо, я подожду, — произнесла Анна, и впервые ее голос дрогнул. — Может, ты и прав. Прав в том, что мне нужно снова пережить все унижение. Быть может, это сделает меня сильнее. Вся жизнь заключается в том, что тебя с кем-то сравнивают. Когда в твою пользу, когда не в твою. И я должна к этому привыкнуть. Ведь в Академии меня тоже будут сравнивать. И часто не в мою пользу.

— Анна, — услышала я голос за спиной, когда дверь в коридор открылась. — Ты заслуживаешь любви.

— Сказал мне герцог, который выбрал мою сестру, — заметила я, и мне на мгновенье стало смешно.

Дверь кабинета захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным щелчком. Звук отсек меня от него, от того удушливого воздуха, пропитанного запахом сандала, гари и его страха.

Я сделала шаг. Потом еще один. Ноги подкосились. Они дрожали — мелко, неконтролируемо, предавая меня в самый неподходящий момент. Я прислонилась ладонью к холодной каменной стене коридора, пытаясь удержать равновесие, но равновесия больше не существовало.

Губы горели.

Не метафорически. Физически. Словно их прижгли раскаленным железом. Каждое касание его рта, каждый вдох, каждый жесткий, почти жестокий поцелуй оставил на коже невидимый ожог. Пальцы правой руки сами собой сжались в кулак, вспоминая ощущение его запястий под моими ладонями. Как он держал меня. Не как хрупкую фарфоровую куклу, а как нечто реальное, живое, опасное.

Внутри бушевал хаос. Ужас смешивался со стыдом, слабость — с диким, пьянящим счастьем, которое тут же тонуло в чувстве вины. Я ненавидела себя. Ненавидела за то, что ответила. За то, что мои губы сами потянулись к его губам, за то, что мое тело предало разум и признало его власть над собой.

«Серая мышь», — шепнул внутренний голос, ядовитый и знакомый. — «Ты снова позволила себя использовать».

Но другой голос, тихий и новый, возразил: «Он испугался».

Я оттолкнулась от стены и пошла. Коридоры поместья Дартуар, обычно кажущиеся просто длинными, теперь растянулись в бесконечный лабиринт теней. Мне казалось, что стены знают. Что портреты предков следят за мной своими масляными глазами. Что каждый слуга, встреченный мной, видит: мои припухшие губы, сбившееся дыхание, тот странный, лихорадочный блеск в глазах.

Но дом молчал.

Тишина была густой, вязкой, давящей сильнее любых сплетен. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное сердцебиение, которое отдавалось в висках тяжелыми ударами.

Я добралась до своей комнаты — тех самых красных покоев, которые он выделил мне после пожара. Вошла, закрыла дверь на засов и только тогда выдохнула. Воздух вышел из легких рваным, болезненным звуком.

Я прислонилась спиной к двери и несколько секунд просто стояла, слушая тишину. Потом медленно, словно во сне, подошла к высокому зеркалу в тяжелой золотой раме.

Отражение смотрело на меня широко раскрытыми глазами.

Я увидела не «серую мышь». Не тень Аннабель. Не временную замену.

Я увидела женщину с растрепанными волосами, с покрасневшими, искусанными губами, с глазами, в которых плескалась буря.

В памяти всплыли детали.

Как он сорвался. Как его контроль треснул, как стекло под ударом молота.

Как он смотрел на меня после — не с презрением, не с холодным расчетом, а с ужасом. Настоящим, первобытным ужасом потери.

И я поняла.

Дело было не только в драконе. Не только в инстинкте собственника. Не только в страсти, вспыхнувшей как пожар в сухой степи.

Он боялся.

Адиан Дартуар, герцог, чье имя вызывало трепет, боялся остаться без меня.

Но вместо счастья, которое должно было бы наполнить меня этим осознанием, в грудь ударила ледяная боль.

Потому что Аннабель жива.

Потому что для него она — истинная. Судьба. Предначертание.

Потому что прямо сейчас, пока я стою здесь, дрожащая и растерянная, он, скорее всего, уже отдает приказания. Он поедет за ней. Он привезет ее сюда. И очень скоро этот кошмар, эта странная, извращенная игра закончится.

Этот поцелуй ничего не решил. Он лишь показал мне пропасть, в которую я уже упала.

Я отошла от зеркала и направилась к шкафу. Руки сами потянулись к дверцам. Нужно собраться. Нужно уйти. Пока не поздно.

Я открыла шкаф. Достала одно из алых платьев. Тяжелый шелк скользнул по пальцам. Я посмотрела на него, потом положила обратно. Достала другое. Тоже вернула.

Мысли путались, становясь липким клубком противоречий.

Уехать? Куда? У меня нет дома. У меня нет денег, кроме тех двух тысяч, которые он обещал, но которые я еще не получила. И главное — он не отпустил. Его приказ «не уходить» звучал в ушах громче любого желания свободы.

Я не могла уехать. Не сейчас.

Я подошла к окну. Стекло было холодным. За ним, в ночной мгле, прятался сад. В темном стекле отражалось мое лицо — бледное, решительное.

«Он хотел меня», — подумала я.

Не сестру.

Меня. Анну. Ту, что читает запрещенные трактаты. Ту, что швыряет флаконы с ландышем. Ту, что отвечает на поцелуй, даже когда ей страшно.

Эта мысль стала первым кирпичом в фундаменте новой личности. Той, которая больше не просит разрешения существовать.

Я мысленно связала происходящее с Академией. С теми экзаменами, о которых говорила Аннабель. С Демонстратусом.

Если я хочу выжить — среди магов, среди сильных людей, среди постоянных сравнений и чужого превосходства, — мне придется научиться выдерживать боль вечного сравнения. Не разрушаться от нее. Не ломаться. А превращать ее в силу.

Этот поцелуй был экзаменом. Испытанием судьбы. Она ждала, сломаюсь я или нет?

И вот я почти целая.

Я приняла решение.

Я не буду бороться за Адиана, не буду унижаться, не буду просить его выбрать меня вместо судьбы.

Я просто выдержу.

Даже если внутри все будет рваться на части. Даже если мне придется смотреть, как он любит другую. Я постараюсь выдержать этот последний экзамен в этом доме.

И тут, в тишине ночи, раздался звук.

Сначала тихий скрип ворот. Потом цокот копыт по брусчатке.

Карета.

Она выезжала со двора.

Я замерла, прислушиваясь. Шум колес удалялся, растворяясь в ночной мгле столицы.

Он поехал за Аннабель. Началось самое тяжелое. Ожидание.

Я села в глубокое кресло у окна, подтянув ноги к груди. Красный бархат обивки казался горячим на ощупь. Я слушала дом. Каждую минуту. Каждый шорох. Каждый вздох ветра за окном.

Напряжение росло, натягивая нервы, как струны. Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда казалась часом.

Прошел час. Может, два.

И наконец снизу донесся шум.

Стук колес, возвращающихся домой. Голоса слуг у подъезда. Лязг открывающихся ворот.

Сердце провалилось куда-то в живот, оставляя после себя ледяную пустоту.

Я поднялась и подошла к окну. Из темноты сада выступил экипаж.

Дверца открылась.

Из него вышла фигура.

Аннабель.

Даже в простой дорожной одежде, даже уставшая после дороги, она выглядела идеально. Ее осанка была прямой, движения — плавными и уверенными. Форма Академии сидела на ней как дорогой аксессуар, подчеркивающий статус.

Она подняла голову, глядя на окна особняка, и улыбнулась. Той самой улыбкой, которая покорила пол-столицы.

Она входила в поместье так, словно никогда его не покидала. Так, словно это место принадлежало ей по праву рождения.

Я смотрела на нее, и боль пронзала грудь острыми иглами. Ревность? Нет. Скорее, горькое осознание контраста. Между нами всегда была эта пропасть. И сейчас она казалась непреодолимой.

Но вместе с болью пришло странное, тихое спокойствие.

Потому что теперь я знала.

Знала, что меня можно желать.

Что меня можно любить.

Что я не пустое место. Не фон. Не тень.

Адиан мог выбрать Аннабель. Мог вернуться к своей «истинной». Мог забыть тот поцелуй, списав его на внезапную потерю контроля или магию дракона.

Но я уже не стану прежней.

Та Анна, которая боялась собственного отражения, умерла сегодня в кабинете, вместе с треснувшим контролем герцога.

Я отошла от окна. Отражение в стекле больше не казалось чужим.

Я выпрямила спину. Вытерла предательскую влагу с уголков глаз.

И тут я заметила нечто важное. Герцога в карете не было. Аннабель привезли слуги. Он сам, лично не поехал за ней. От этой мысли в сердце вспыхнула обжигающая надежда, которую я тут же попыталась погасить.

Дракон

Я стоял у камина, не отрывая взгляда от тлеющих углей.

Воздух в кабинете был густым, неподвижным.

Я приказал привезти её, потому что боялся. Боялся наделать глупостей. Боялся разнести эту Академию, боялся выжечь дотла эти стены, которые скрывали ее.

Ведь именно так должен поступить зверь, зная, что за массивными стенами — истинная.

Я собирал себя по кусочкам. Натягивал нервы, как тетиву перед выстрелом. Готовился. Вспоминал тот вечер, когда я впервые увидел ее.

Всё случилось на зимнем балу у императора.

Она вошла в зал, и мир просто треснул. Я почувствовал физический удар под рёбра, выбивающий воздух из лёгких.

Дракон внутри меня рванул с такой силой, что на секунду почернело в глазах. Шум оркестра, смех, шелест шёлка, взгляды придворных — всё схлопнулось в одну точку. Остался только её запах. Холодный, утренний, пахнущий ландышами и чистотой. Только она.

Я тогда знал: это судьба. Истинная. Конец прежней жизни. Начало всего, ради чего стоило дышать.

А сейчас?

Шаги в коридоре. Лёгкие, уверенные. Дверь открылась.

Я не обернулся сразу.

Сжал кулаки, чувствуя, как пульс бьётся в висках, отсчитывая секунды до взрыва.

Сейчас.

Сейчас всё встанет на свои места.

Сейчас вернётся то, что принадлежит мне по праву дракона.

Аннабель переступила порог.

Воздух дрогнул. И внутри меня что-то шевельнулось.

Дракон поднял голову. Но это был не рёв. Не бросок. Не огненный вихрь, сметающий всё на своём пути.

Едва заметное ворчание.

Тёплое, слабое, как ещё тёплый фитиль свечи, которую только что потушили и которая чадит в воздух сизым дымом.

Связь была. Но она была тонкой. Натянутой, но без искры. Без того голода, который заставлял кровь кипеть и кожу гореть. Без ощущения, что я найду своё место только в ритме её дыхания. Я замер. Холод, липкий и чужой, пополз по позвоночнику.

Нет. Это не может быть.

Я не знал, что со мной. Но при этом пытался объяснить себе то, почему я еще не заключил эту девушку в объятия. Почему голод не прорвался наружу сквозь кожу, и я еще не целую ее.

Усталость. Пожар. Стресс. Слишком много дней в неизвестности. Дракон истощён постоянным поиском. Связь ослабла от страха за неё, от магических барьеров Академии, от долгой разлуки.

Я знал сотни причин. Цеплялся за каждую, как за перила над обрывом.

— Адиан, — её голос был таким же, как в моих снах.

Мягкий, с той самой певучей интонацией, от которой раньше мышцы на затылке напрягались, а сердце билось иначе. Оно готово было биться реже, чтобы не заглушать звук ее голоса.

Она шагнула ко мне. Глаза блестели, в них плескалась узнаваемая, отточенная нежность. Плечи опущены идеально. Спина прямая. Она была безупречна.

Я сделал шаг навстречу. Приближался. Ждал. “Ну же!” — мысленно бросил я зверю. Голос внутри звучал не как приказ. Как мольба. Проснись. Возьми своё. Покажи мне, что она — твоя.

Но в груди не было искры.

— Почему ты сбежала? — спросил я, но голос прозвучал не так, как я хотел.

Аннабель начала говорить. Про побег. Про давление родителей, про то, как боится их.

— Я просто испугалась, что не смогу оправдать их надежд, — прошептала она, обнимая себя за плечи. — Они столько надежд возложили на меня… Каждую секунду они напоминали мне, что я буду должна им… И это… это невыносимо! Невыносимо слышать о долге! За каждую съеденную крошку, за каждую шелковую ленту, за каждый метр кружева. За всё они выставили мне счет. И ждали, когда я его оплачу.

Каждое слово было отточено. Каждый жест — выверен. Она плакала красиво. Слеза скатилась по щеке, не портя макияжа, не сбивая дыхание.

Раньше этого хватало, чтобы я готов был выжечь пол-Империи ради её улыбки.

Сейчас я слушал, кивал, и внутри всё замирало от тихой, нарастающей паники.

Я больше не тонул в этой девушке. Я наблюдал. Словно между нами выросла невидимая стеклянная стена. Я видел её красоту, но не чувствовал притяжения. Я видел её слёзы, но не ощущал боли.

Она протянула руку, коснулась моего рукава.

Ткань дрогнула.

Я вздрогнул. Не от восторга. От контраста.

В голове, против воли, всплыла другая рука. Тонкая, с обожжёнными предплечьями. Сжимавшая край моего камзола так, что костяшки побелели.

— Я понимаю, что поступила некрасиво, — выдохнула Аннабель, сжимая кулачки от бессилия. — Я не должна была так себя вести. Но я не хочу всю жизнь… всю свою оставшуюся жизнь платить по счетам, которые мне выставили!

Я слышал, что она говорит. И даже понимал. Но где-то в глубине души я слышал другой хриплый шёпот: «Я не хочу сравнений».

Она выглядела безупречно, а перед глазами стояло лицо с распухшими губами, с глазами, полными шторма, а не покорности.

Аннабель едва заметно улыбнулась. Но перед глазами была та, другая. Та, что швырнула флакон с ландышем на пол, разбивая мой уютный, привычный мир на осколки, чтобы я наконец увидел её настоящую.

Я заставил себя кивнуть. Голос прозвучал ровно, отполировано, как всегда:

— Ты в безопасности. За это можешь не переживать. Тебе нужно отдохнуть.

Нет. Не ей. Мне! Мне нужно отдохнуть! Мне нужно понять, что со мной происходит!

Я позвал Себастьяна. Звук колокольчика был резким, чужим в этой тишине. Дворецкий появился, бесшумный, как всегда, с идеально неподвижным лицом.

Я отдал распоряжение: подготовить покои, перенести вещи, если есть, и обеспечить покой. Аннабель кивнула, её глаза смягчились благодарностью. Она вышла. Дверь закрылась. И меня накрыло.

Облегчение.

Чистое, физическое, тяжёлое облегчение.

Плечи опустились. Воздух вошёл в лёгкие свободно, без спазма, без напряжения.

Я замер, чувствуя, как внутри разрастается липкий, холодный ужас.

Раньше я бы не отпустил её ни на шаг. Я бы запер двери, выставил стражу, впитывал её присутствие как кислород, боялся моргнуть, чтобы она не растворилась.

А сейчас… сейчас мне стало легче, когда она ушла. Тело расслабилось. Дыхание выровнялось. И от этого осознания меня вывернуло наизнанку. Это была не любовь. Это была поломка. Глубокая, тихая, не подлежащая ремонту.

Я остался один.

Свеча на столе дрогнула.

Я смотрел на свои руки.

Они не дрожали. Они были спокойны. Слишком спокойны.

— Почему? — спросил я пустоту. — Почему я ничего не чувствую? Не нежность. Не страсть. Не облегчение от встречи с судьбой. Ничего.

Пустота. Зияющая, бездонная дыра там, где раньше бился огонь, державший меня на плаву. Вера в дракона треснула, как тонкий лёд под ногой. Вера в предначертание осыпалась, не оставив даже пыли. Система координат, по которой я жил, рухнула. Не с грохотом. С тихим щелчком.

Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Тот бал. Зимний зал. Её силуэт в дверях. Я хотел увидеть её. Удержать в памяти тот миг, когда мир сузился до одной точки, когда зверь внутри меня наконец нашёл ее, желанную.

Но вместо роскошной прически, вместо голубого платья, вместо того самого удара в грудь… передо мной стояла она. Та, что у окна. Босая. С распущенными волосами. В дешёвой рубахе. С глазами, полными ледяной ярости и невысказанной боли. Та, что ответила на поцелуй, когда я уже не верил, что у меня есть право касаться. Та, чьё имя я больше не мог произнести вслух без дрожи в горле.

Я открыл глаза. В камине догорал последний уголь. И я понял, что боюсь не потери. Я боюсь того, что нашёл. И того, что это значит для всего, во что я верил.

Или просто нужно время, чтобы почувствовать снова то, что я чувствовал к Аннабель?

Я уже не знаю. Я уже ничего не знаю…

Красный бархат кресла впитывал жар моего тела, но кожа всё равно шла мурашками от сквозняка, пробравшегося сквозь неплотно закрытые створки окна.

Я сидела, подтянув колени к груди, уставившись в тёмное стекло, за которым давно растворились очертания сада.

Свеча на каминной полке догорала, фитиль корчился, отбрасывая на багровые стены длинные дёрганые тени.

Напряжение, натянутое, как тетива боевого лука, наконец лопнуло. Веки налились свинцом. Мысли потяжелели, теряя чёткость. Я проваливалась в вязкую, тревожную дремоту, не замечая, как шея сгибается, а пальцы сами разжимаются, выпуская край пледа.

Сон не пришёл мягко. Он навалился камнем, душной волной.

Гулкие шаги по мрамору, эхо, бьющее по вискам.

Запах ландыша — сладкий, удушливый, въедающийся в ноздри, смешанный с озоном и дымом.

А потом прикосновение. Жёсткие пальцы на запястьях, жар его дыхания у виска, вкус меди и сандала на губах.

«Не уйдешь», — хрипло выдохнул он прямо в рот, и от этого слова внутри всё сжалось в тугую, болезненную пружину.

Я дёрнулась во сне, пытаясь вырваться, но тяжесть в груди не пускала. Мир сузился до точки его взгляда — тёмного, голодного, испуганного своим внезапным порывом.

Стук выбил меня из темноты, как пощёчина.

Резкий, требовательный, от которого сердце рванулось к горлу, сбивая дыхание.

Я открыла глаза.

Секунду мозг не мог собрать осколки реальности: где я? Который час? Сон или явь?

Воздух в комнате был неживой, спёртый, пропитанный моей собственной нервозностью.

За окном — полная, глухая ночь. А в груди всё ещё бился отголосок его голоса, липкий и живой.

Дверь отворилась без приглашения.

Петли скрипнули, впуская в покои поток более прохладного коридорного воздуха и новую фигуру.

Аннабель.

Первое, что ударило под рёбра — знакомое, давнее ощущение собственной неправильности.

Будто меня снова засунули в чужую одежду, которая жмёт, колется и висит мешком, пока рядом сияет солнце.

Но сестра выглядела так, словно возвращалась с триумфального бала.

Дорожный плащ сменился на тяжёлый шифон лазурного оттенка, расшитый серебряной нитью по подолу. Волосы, ещё недавно спрятанные под грубым капюшоном, теперь лежали идеальной, тяжёлой волной, перехваченной жемчужной сеткой. В ушах играли капли аквамарина, ловя дрожащий свет свечей.

Она дышала легко, расправив плечи, и от неё веяло дорогими притираниями, пудрой и той самой, отточенной годами уверенностью: мир существует для неё, подстраиваясь под каждый её шаг.

Я почувствовала, как на секунду сжимаюсь. Словно по привычке. Становлюсь бледнее, тише, меньше. Тенью, которой и должна была остаться.

Но потом внутри, под слоем усталости, шевельнулось воспоминание. Не образ. Ощущение. Дрожь в его пальцах, когда он сжимал мои запястья. Разбитый голос. Ужас в глазах, когда он понял, что может меня потерять.

Он не выбирал судьбу. Его судьба, его гордость сломались об меня.

Я не отводила взгляда, как это делала раньше.

Я смотрела, как сестра проходит в центр комнаты, не спрашивая разрешения. Как её пальцы в тонких перчатках скользят по красному бархату штор, проверяя плотность ткани. Как она оглядывает стопки книг, коробки с платьями, зеркала. В её движениях не было робкости гостьи.

В них была уверенность хозяйки.

Она уже мысленно расставляла мебель, уже выбирала, что повесить на стены, уже считала это пространство своим по праву своей исключительности. У нее даже в мыслях не было, что кто-то осмелится претендовать на ее статус.

Я не могла понять, что стоит за ее уверенностью. Была ли это обычная уверенность Аннабель, привыкшая получать всё безоговорочно. Или Адиан уже сообщил ей дату предположительной свадьбы.

— Ну что? — Аннабель обернулась. Улыбка была мягкой, почти сестринской, но в уголках глаз таилась холодная сталь. — Думала, что выставишь меня дурочкой перед герцогом? Беглянкой, предательницей?

Я молчала.

— А вышло наоборот. Спасибо тебе, сестрёнка. Герцог во мне все еще души не чает. Он меня простил. Так что… всё хорошо… — заметила она.

Внутри не вспыхнула злость. Не подступили слёзы. Только глухая, всепоглощающая усталость.

Мы вели этот разговор уже пять лет. С того момента, как впервые в дом вломился запах духов дорогих магазинов, нарядные коробки с пышными бантами и ничего для меня.

— Мои покои просто великолепны, — Аннабель провела ладонью по спинке кресла, на котором я только что дремала. — Адиан позаботился о деталях. Голубой бархат, золотая резьба… Он сказал, что сразу понял: это мой цвет. А платья… Ты видела коробки? Там шёлк из Восточных провинций. Там украшения, на которые можно купить наше поместье. Знаешь, он был так добр. Простил мне этот глупый побег.

Она говорила о роскоши, о прощении, о милости герцога. В её голосе звенела тихая эйфория владелицы. «Всё моё», — читалось между строк, в каждом жесте, в каждом повороте головы.

Но я слушала не слова. Я слушала паузы.

«Он был добр». «Простил». «Понял».

Ни слова о том, что он рад её видеть. Ни слова о том, что его сердце замерло. Ни намёка на ту страсть, на тот животный ужас, который я видела в его глазах.

Она говорила о сделке. О восстановлении статуса. О том, что ошибка исправлена. И это цепляло меня, как заноза.

Аннабель наконец посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по платью, уступающего ей в роскоши и пафосе, по растрёпанным волосам.

— Ты же понимаешь, Анна, — её тон стал будничным, как обсуждение погоды. — Теперь всё возвращается на свои места. Я вернулась. Ты выполнила свою роль. Будь добра, собери вещи. Тебе не место в этих покоях. Завтра утром приедут родители и заберут тебя.

Она не кричала. Не требовала. Она просто констатировала факт, словно вычёркивала ненужную строчку из документа.

Я молчала. Не оправдывалась. Не пыталась доказать, что имею право остаться. Просто сидела прямо, чувствуя, как холодный паркет под босыми ногами заземляет меня.

Тишина раздражала сестру. Она ожидала слёз. Ожидала, что я сгорблюсь, начну просить или плакать. Но я смотрела на неё спокойно.

— Я не уеду, пока герцог не подпишет документы о разводе. И пока он сам не придет и не сообщит, что мне нужно уехать, — заметила я, видя, как красивая бровь Аннабель поднимается.

— Ты думаешь, что он разрешит тебе остаться? — Аннабель рассмеялась. Коротко, сухо. В смехе звенело снисхождение. — Не смеши меня. Адиан искал меня. Он горел, Анна. А ты для него… фон. Ты всегда была фоном. Помнишь, как мать заставляла тебя стоять у стены на приёмах? Как ты донашивала мои ленты? У тебя нет ни красоты, ни характера, ни дара. Что ты могла ему дать, чтобы он захотел, чтобы ты осталась?

Он посмотрелась в зеркало.

— Анна. Давай будем честными, — заметила Аннабель. Теперь настала моя очередь поднимать бровь. — Герцог — это статус. А статус подчеркивается статусными вещами. И статусной женой. Я — статусная жена. А ты… ты больше похожа на унылую экономку. Не сердись. На правду не обижаются.

Слова били точно в старые шрамы. Всплыли образы: добротный корсет, который мне запретили носить, потому что «Аннабель будет в нём эффектнее». Фраза отца: «Будь проще, Анна. Не порти впечатление от сестры. И главное — не смей умничать! Так ты отпугнешь всех ухажеров от Аннабель!».

Вечное сравнение, как нож, который медленно вкручивают в рану. Старая боль обожгла горло.

Но она больше не разрывала меня. Потому что внутри, защищённая воспоминанием о его поцелуе, жила новая, твёрдая мысль: он хотел меня. Не идеальную куклу. Меня. С моим гневом, с моими шрамами, с моей яростью. Пусть это желание продлилось ровно мгновенье. Пусть этот поцелуй ничего не значил. Но если было одно мгновенье, когда герцог потерял контроль над собой, чтобы поцеловать меня, значит, я не серая мышь в углу. Не грустная моль в свите сестры.

Аннабель не могла это отнять. Она даже не знала, что это существует.

— Тебе еще не надоело подчеркивать свою красоту? — спросила я, глядя на нее.

— А тебе что? Завидно? — заметила она с усмешкой. — Моя красота — это и мое проклятье. Так что давай не будем меряться, кому с мамой и папой жилось хуже. Ты всегда ноешь о том, какая ты несчастненькая…

— Я не ныла никогда! — перебила я ее, сжав ручки кресла.

— Ну, я просто не так выразилась. Глаза у тебя ноют! Или что? Я тебя плохо знаю? — спросила Аннабель, глядя на меня снисходительно. — Но знай, милая. Завтра домой поедешь ты. А мне еще перед родителями отрабатывать долг!

— Какой долг? — спросила я, глядя на ее струящееся платье.

— А! Ты не знаешь! — усмехнулась Аннабель. — Ты до сих пор думаешь, что я сбежала со свадьбы только потому, что мне не понравился жених? Или мне что-то в голову взбрело? О, нет. Я не стала тебе говорить возле калитки. Но сейчас скажу. Мне еще придется расплачиваться с родителями за каждую ленточку, за каждую бусинку, за каждый дюйм кружева. Перед свадьбой они мне выставили счет. За все, что они для меня сделали. Чтобы я не забыла.

— Я не знала, — произнесла я резко.

— Теперь знаешь. Так не одна ты тут такая несчастненькая, Анна, — заметила Аннабель.

Сестра замолчала. Её взгляд сузился. Она скользнула им по моим губам. Припухшим, всё ещё хранящим отпечаток его зубов. По моему лицу, на котором не было ни следа покорности, только тихая, ледяная сосредоточенность. На секунду в её глазах мелькнуло сомнение. Тень вопроса: «Что произошло, пока меня не было?»

Но она тут же подавила её. Потому что признать сомнение — значит признать, что её «истинность» может быть неполной. А это разрушало её мир.

Аннабель выпрямилась, поправляя невидимую складку на платье. Улыбка вернулась, но стала тоньше, острее.

— Я без пяти минут герцогиня, — произнесла она мягко, почти ласково. И от этой ласки по коже побежали мурашки. — Так что будь добра, исчезни.

Боль ударила. Острая, чистая, как лезвие. Она пронзила грудь, выжимая последний воздух. Но я не сжалась. Не закрыла глаза.

Вместо привычного желания раствориться в стенах, внутри поднялся холод. Ясный, трезвый, острый.

Она говорила уверенно. Слишком уверенно. Герцог «простил». Герцог «понял». Герцог «подарил покои». Но она ни разу не сказала, что он её любил. Ни разу не сказала, что он был счастлив. Она говорила о возвращении своего места. О восстановлении порядка.

И впервые за всю жизнь я посмотрела на свою сестру и не поверила ей. Точнее, поверила, но не до конца.

В её глазах читалась не любовь. Только безоговорочная победа ее красоты. А победа не требует оправданий.

Дракон

Я шел по направлению к покоям Аннабель. Мои шаги были бесшумными — привычка хищника, который не хочет спугнуть добычу. Но какой добычей она могла быть для меня сейчас? Призраком? Воспоминанием?

Разум твердил одно: «Иди к ней. Проверь. Убедись, что связь жива. Что ты просто устал, что пожар выбил тебя из колеи, что магия Академии глушит твой дар».

Логика была безупречной. Логика была безопасной.

Но внутри, под ребрами, зверь не рычал. Он замер. Прислушивался. И это молчание пугало меня больше любого рева.

Я остановился перед дверью в голубые покои. Резьба на дереве изображала переплетенные лилии — символ чистоты, символ её. Я протянул руку к ручке. Металл был холодным.

Открой. Войди. Посмотри на свою спящую красавицу. И пусть всё встанет на свои места.

Но рука не дрогнула. Она зависла в воздухе.

Почему мне так тяжело открыть эту дверь? Почему мысль о том, что я войду в комнату, где пахнет ландышами и прошлым, вызывает не предвкушение, а тошноту?

Я вспомнил эту эссенцию ландыша, разлитую по полу среди осколков. Этот удушающий запах, который больше не казался очаровательным. Скорее навязчивым, тошнотворным. Его было слишком много, он был слишком резким.

Я отдернул руку. Сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

— Глупости, — прошипел я себе под нос. — Ты герцог Дартуар. Дракон. Ты знаешь, чего хочешь.

И я развернулся.

Не к двери Аннабель. А в сторону восточного крыла. К красным покоям.

Ноги сами несли меня туда. Словно там, за той дверью, находился центр тяжести моего мира, который сместился сегодня вечером, когда она ответила на мой поцелуй.

О боги… Я до сих пор там. В том моменте. Когда она сама прильнула к моим губам. Когда она сама поцеловала меня в ответ.

Только что я осознал, что остался там. И все, что произошло после, не имело никакого значения.

Я все еще там. В кабинете. Все еще сжимаю ее в руках. Все еще целую ее губы.

Дыхание сбилось, словно жизнь ударила меня в поддых.

Я шел быстро, почти бежал, пытаясь опередить собственные мысли. Мне нужно увидеть её. Просто увидеть. Убедиться, что она спит. Что она здесь. Что она никуда не делась.

Коридоры пустели. Слуги разошлись по своим углам, боясь попасться на глаза хозяину в таком состоянии. Свет свечей дрожал, отбрасывая длинные, искаженные тени.

Я уже приближался к массивным дубовым дверям её новых покоев, как вдруг услышал голоса.

Они доносились из-за приоткрытой створки. Тихие, но отчетливые в мертвой тишине ночи.

Голос Аннабель. Сладкий, знакомый до боли.

И голос Анны. Тихий. Натянутый, как струна.

Я замер. Тень от колонны скрыла меня от глаз тех, кто был внутри. Я не должен был подслушивать. Это было низко. Недостойно герцога.

Но я не мог уйти.

— ...Ты думаешь, что он разрешит тебе остаться? — голос Аннабель звучал насмешливо.

В нем звенело то самое снисхождение, которое я ненавидел в других, но терпел в ней и даже считал это забавным. Сейчас же оно резало слух.

— Не смеши меня, Анна. Адиан искал меня. Он горел. А ты для него… фон. Ты всегда была фоном.

Я сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Фон?

— Помнишь, как мать заставляла тебя стоять у стены на приёмах? — продолжала Аннабель, и в ее тоне слышалось удовольствие от собственной жестокости. — Как ты донашивала мои ленты? У тебя нет ни красоты, ни характера, ни дара. Что ты могла ему дать, чтобы он захотел, чтобы ты осталась?

Тишина. Тяжелая, звенящая пауза.

Я представил Анну. Сидящую в том самом красном кресле. Босую. С растрепанными волосами. С губами, которые я целовал всего час назад. С глазами, в которых больше не было покорности.

— Тебе еще не надоело подчеркивать свою красоту? — спросила Анна.

Ее голос был спокойным. Слишком спокойным для человека, которого только что унизили.

— А тебе что? Завидно? — фыркнула Аннабель. — Моя красота — это и мое проклятье. Так что давай не будем меряться, кому с мамой и папой жилось хуже. Ты всегда ноешь о том, какая ты несчастненькая…

— Я не ныла никогда! — перебила ее Анна. В ее голосе прорезалась сталь.

— Ну, я просто не так выразилась. Глаза у тебя ноют! Или что? Я тебя плохо знаю? — Аннабель рассмеялась. Коротко, сухо. — Но знай, милая. Завтра домой поедешь ты. А мне еще перед родителями отрабатывать долг!

— Какой долг?

— А! Ты не знаешь! — в голосе Аннабель зазвенела злорадная нотка. — Ты до сих пор думаешь, что я сбежала со свадьбы только потому, что мне не понравился жених? О, нет. Мне еще придется расплачиваться с родителями за каждую ленточку, за каждую бусинку, за каждый дюйм кружева. Перед свадьбой они мне выставили счет. За все, что они для меня сделали. Чтобы я не забыла.

Мир вокруг меня покачнулся.

Счет.

Они продали ее. Они продали обеих. Одну — как товар для брака, другую — как расходный материал для подготовки первой.

Я почувствовал, как жар поднимается от живота к горлу. Дракон внутри не просто проснулся. Он взревел.

— Теперь знаешь, — продолжила Аннабель, и ее тон стал мягче, опаснее. — Так не одна ты тут такая несчастненькая, Анна.

Затем последовала пауза. Я слышал, как Аннабель делает шаг вперед.

— Я без пяти минут герцогиня, — произнесла она тихо, почти ласково. — Так что будь добра, исчезни. А ведь заметь. Тебе достаточно было просто отдать мне магию. Просто договориться о месте, времени, провести ритуал. И все. И никаких проблем бы не было… Но нет, ты уперлась.

Магия? В смысле: «Отдать магию»?

— Магию? Мою магию? — спросил голос Анны. Я слышал в ее голосе звон металла. — Пять лет назад, чтобы ты удачно вышла замуж, у меня уже отобрали мою магию! Выкачали родовым ритуалом и отдали ее тебе! В качестве приданного! Это герцог еще не знает об этом. Он не знает, что вся твоя магия — это искорка! Что ты — магическая пустышка. И если ты сейчас же не выйдешь из комнаты, я ему об этом скажу.

— Ты не посмеешь, — послышался многообещающий голос Аннабель. — Я тебя знаю. На такую подлость ты не пойдешь! А если пойдешь, то у меня еще осталось немного магии, чтобы проучить тебя! На! Получай!

Дракон внутри взревел. Он среагировал мгновенно. Ярость заслонила все вокруг.

Что-то внутри меня оборвалось. Последняя нить сомнения, последняя иллюзия о том, что Аннабель — это «истинная», которую нужно беречь, рассыпалась в прах.

Дракон

Она не была жертвой обстоятельств. Она была соучастницей. Она была такой же, как они. Холодной. Расчетливой. Жестокой.

А Анна… Анна стояла там одна. Против всех. Против семьи. Против судьбы. Против меня.

И я не позволю ей оставаться одной ни секунды дольше.

Я толкнул дверь, повинуясь воле дракона.

Петли скрипнули, нарушая тишину комнаты.

Обе девушки обернулись. Заклинание, горевшее в пальцах Аннабель, резко погасло. Она спрятала руку за спину.

Аннабель выпрямилась, её лицо мгновенно приняло маску невинного удивления.

— Адиан! — воскликнула она, и в её голосе зазвучала облегченная радость. — Ты потерял меня? Ах, как мило! Я как раз объясняла Анне, что ей пора…

— Заткнись, — произнес я.

Голос прозвучал тихо. Но в этой тишине было столько льда, что свечи в подсвечниках будто дрогнули.

Я не понимал, что со мной. Я действительно этого не понимал. Сейчас я готов был схватить Аннабель и вышвырнуть ее из комнаты. И эта мысль меня пугала. Злобный рокот в груди разошелся по венам гулом.

Аннабель замерла. Её улыбка сползла с лица, оставив после себя растерянность.

— Что?.. Адиан, я…

Я не смотрел на неё. Мой взгляд был прикован к Анне, словно она была центром мира.

Она сидела в кресле, бледная, с широко раскрытыми глазами. В её взгляде я увидел не страх передо мной. А страх перед тем, что я сейчас увижу. Что я услышал.

Я сделал шаг вперед, проходя мимо Аннабель, словно её не существовало. Воздух вокруг неё пах ландышами. Меня затошнило.

Я подошел к Анне. Остановился рядом с её креслом. Положил руку на спинку, нависая над ней.

— Ты слышал? — тихо спросила она. Её голос дрогнул.

— Каждое слово, — ответил я.

Я повернул голову и наконец посмотрел на Аннабель.

Она стояла посреди комнаты, красивая, безупречная, в своем лазурном шелке. И впервые в жизни я видел в ней не сокровище. А нечто чужое, инородное, опасное.

— Вон, — сказал я раньше, чем успел подумать.

Это слово вырвалось из меня, словно заклинание. И я сам оторопел. Такого от себя я не ожидал. Я знал себя. Знал, как бы я себя повел. Холодно. Спокойно. Без оскорбительных жестов. Просто развел бы девочек по разным комнатам. Но нет. Так не получалось.

Аннабель моргнула.

— Адиан? Что ты имеешь в виду? Я… Я твоя невеста. Я вернулась. Мы должны поговорить о свадьбе, о…

Я хотел ответить, чтобы она шла спать. И даже готовился придать голосу мягкость, но вместо этого я почувствовал, как что-то управляет мной. Дракон. Это — его слова. Это — его мысли. Это — его чувства.

— Вон, — повторил я, и в этот раз мой голос прогремел, как удар грома. Стены дрогнули. — Из моих покоев. Из моего дома. Немедленно.

— Но… почему? — в её глазах вспыхнула паника. Настоящая, животная паника потерянного контроля. — Адиан, ты не понимаешь! Я… Я любила тебя! Я сбежала, потому что боялась…

— Ты сбежала, потому что тебе выставили счет, — отрезал я. — И ты пришла сюда не за мной. Ты пришла сюда, чтобы вернуть свой статус. Чтобы снова стать хозяйкой. Чтобы вышвырнуть её.

Я кивнул в сторону Анны.

Аннабель побледнела. Её взгляд метнулся к сестре, затем ко мне.

— Она… она ничего не значит! Она — ошибка! Подделка!

— Она — моя жена, — произнес я, а внутри все загудело от оглушительной драконьей ярости.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и необратимые.

Аннабель ахнула, прикрыв рот рукой.

— Ты… ты сошел с ума. Из-за неё? Из-за серой мыши, которая даже магией не владеет?

Возьми себя в руки! Быстро! Я стал вращать перстень, чтобы вернуть прежнего себя. Оборот. Еще оборот. “Утихни!”, — мысленно задыхался, слыша, как дракон внутри рвет и мечет.

Я медленно улыбнулся. Улыбка вышла холодной, хищной.

— Магией она владеет лучше, чем ты думаешь, — сказал я.

Аннабель дернулась, словно ее ударили. Я видел, как она сжала кулак и прижала его к груди.

Я повернулся к двери и кивнул Себастьяну, который материализовался в коридоре, словно из воздуха. Он всё слышал.

— Проводи леди Аннабель в ее комнату, — приказал я. — Запрети ей покидать комнату без моего разрешения. И запрети ей приближаться к леди Анне. Если она попытается… — я умолк, давая словам осесть. — …если она попытается хоть словом оскорбить или угрожать моей жене, я лично позабочусь о том, чтобы её имя было вычеркнуто из списков Академии. Навсегда.

Аннабель зашаталась.

— Ты не посмеешь! Отец…

— Твой отец, как и твоя мать, — перебил я, — сегодня уже поняли, кто здесь хозяин. А ты, кажется, еще нет.

Себастьян шагнул вперед, взяв Аннабель под локоть. Его хватка была железной.

— Прошу вас, миледи, — произнес дворецкий бесстрастно.

Аннабель посмотрела на меня. В её глазах плескалась ненависть. Но также и страх. Она поняла: игра окончена.

Её увели. Дверь закрылась.

В комнате воцарилась тишина.

Я остался наедине с Анной.

Дракон ещё не утих. Он бился в рёбра, требуя выхода, и я знал: стоит мне переступить порог — он разнесёт коридоры в щепки. Перстень больше не успокаивал. Он просто холодил кожу, как лёд на раскалённом камне.

Она всё ещё сидела в кресле, глядя на меня снизу вверх. Её руки дрожали.

— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты это сделал? Теперь она будет мстить. Родители будут в ярости. Весь свет будет говорить…

— Пусть говорят, — я опустился на корточки перед ней, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Пусть говорят что угодно. Пусть говорят, что герцог Дартуар сошел с ума… Что он безумец…

Я взял её руку. Холодную, дрожащую. Сжал её в своих ладонях, согревая. Дракон успокаивался. От холода ее руки огненный шторм внутри начинал стихать.

— Как те старые сумасшедшие аристократы, о которых пишут истории в газетах? — спросила Анна.

Она посмотрела на меня, и в её глазах заблестели слезы. Но на этот раз это не были слезы боли.

Это были слезы освобождения.

“Говори, говори… Просто говори…”, — умолял я, чувствуя, как едва сдерживаю силу, которая рвется изнутри. Звук ее заставлял дракона снижать градус ярости. Вены, которые напоминали плавильню с льющимся металлом, медленно остывали.

— Да, да, — усмехнулся я. — Именно так. Как маркиза Лерей, которая останавливала карету, чтобы накормить каждую кошку, а однажды перепутала чью-то выброшенную шапку с кошкой… Или как барон Марбарх. Когда он возомнил, что в него вселился дух его прабабушки… О них часто пишут в газетах… На последней странице.

— Помню, — едва слышно с легкой улыбкой произнесла Анна.

Ее губы дрожали. “Не молчи!”, — мысленно приказывал я. — “Ты не понимаешь, что сейчас во мне твориться… Просто не молчи!”.

— Ты и сумасшедший, — выдохнула она, и уголок её губ дрогнул в слабой, неуверенной улыбке.

— Возможно, — согласился я, проводя большим пальцем по её костяшкам.

— А ты не боишься, что и про тебя напишут заметку в газету на последнюю полосу? — произнесла она. В ее голосе было что-то, от чего мне хотелось ее обнять.

— Я же герцог, — усмехнулся я. — Обо мне только на первую полосу. Последняя полоса для меня — унизительна.

Я действительно потерял рассудок. И впервые не хотел его возвращать.

Анна усмехнулась, замирая.

— Иди спать, — прошептала она, а я смотрел в ее глаза.

Спать? Когда внутри ещё полыхает пламя? Наивная.

— Как ты смеешь приказывать герцогу? — шепотом произнес я. — Он хочет — спит, не хочет — не спит.

Я видел, как ее губы собираются в трубочку, словно ей хочется улыбнуться, но она не позволяет себе этого сделать.

— Я не приказываю, — прошептала Анна. Её шёпот был так близко, что по коже побежали мурашки. — Мои приказы носят исключительно рекомендательный характер. А рекомендовать герцогу ещё никто не запрещал.

Уголок её губ дрогнул, но улыбка так и не коснулась губ.

Она не спросила, кого я выбрал. Она не спросила ничего. Но она не спросила, уходить ли ей или нет. И от этой мысли мне стало тепло.

— Поначиталась умных книжек, — с улыбкой произнес я, вставая.

Анна в ответ лишь улыбнулась.

Я дошел до двери, видя, как она медленно встает с кресла. Я вышел и прикрыл дверь.

Дракон

Библиотека все еще пахла гарью. Или мне только чудилось? Свечи коптили, но маги клялись, что очистили воздух, убрали все следы пожара.

Свечи горели тускло, их пламя едва колебалось в неподвижном воздухе, словно боясь потревожить тишину, которая здесь была не просто отсутствием звука, а плотной, осязаемой субстанцией.

Часть книг была на реставрации.

Я шел между стеллажами, и мои шаги гулко отдавались от каменного пола. Дракон внутри меня молчал. Не спал, нет. Он затаился, прислушиваясь к тишине коридора, словно хотел услышать ее дыхание сквозь стены.

Что-то не давало мне покоя. Какая-то фальшь в картине мира, которую я выстроил за последние месяцы.

Аннабель. Моя истинная. Та, чей запах ландышей должен был успокаивать зверя.

Но зверь не успокаивался.

Он рычал где-то в глубине грудной клетки, когда я думал об Анне. О той, что швырнула флакон с эссенцией мне под ноги. О той, чьи глаза горели ледяной яростью, а не покорностью.

Я остановился у раздела «Запретные ритуалы» и «Архаическая магия крови». Мои пальцы, длинные и бледные, скользили по кожаным переплетам, чувствуя шероховатость тиснения.

Я искал ответ на вопрос, который мучил меня с момента пожара: почему дракон так реагирует на «серую мышь»?

Книга выпала из моих рук, когда я нашел нужный том. Тяжелый, обитый черным бархатом, с застежкой из холодного железа. «Трактат о переносе сущности».

Я открыл его. Страницы были пожелтевшими, хрупкими. Чернила выцвели, но буквы все еще читались четко, словно выжженные кислотой. Древнее наречие оживало на страницах. Интересно, в этом мире еще остался кто-то, кроме парочки магов Академии, которые помнят, как читать это наречие?

Я снова перелистнул страницу.

«Передача дара невозможна без жертвы. Магия — не вода, не вино. Это часть души. Аура. Суть. Чтобы наполнить один сосуд, нужно опустошить другой».

За что я не любил старое наречие, так за эти витиеватые метафоры. Но что поделаешь, придется продираться.

Чтение превратилось в пытку. Каждое слово било под дых, выбивая воздух из легких.

«Ритуал требует согласия главы рода и крови обеих сторон. Процесс почти болезненный для реципиента, но катастрофический для донора. Донор теряет не только силу. Он теряет часть своей эмоциональной сферы, свою ауру, свой "свет". В крайних случаях — фрагмент личности. Душа остается целой, но искалеченной. Пустой. Хотя бывали случаи, когда донор после ритуала оставался овощем. Полностью бездушной куклой».

Меня затошнило. Я схватился за край стола, чувствуя, как холодеют пальцы.

Они не просто забрали магию. Они вырвали кусок души Анны. Вырезали ее суть, ее свет, ее способность сиять — и пересадили Аннабель. Но пока у меня нет подтверждений ритуала. Только догадки.

— Ваша светлость? Вы вызвали?

Голос Валькарта прозвучал тихо, но в тишине библиотеки мне показалось, что он просто кричит.

Я не обернулся сразу. Мне нужна была пара мгновений, чтобы совладать с лицом. Чтобы скрыть тот ужас, который сейчас искажал мои черты.

Сыщик стоял в тени колонны, небрежно опираясь плечом о камень. Его светлые глаза блестели в полумраке, оценивающе и внимательно.

— Ты можешь предоставить мне настоящие метрики девочек Примваль? — спросил я, не поднимая головы от книги. Голос звучал хрипло, чуждо.

Валькарт усмехнулся, и эта усмешка была профессиональной, холодной.

— Ну, это будет непросто. Оригиналы хранятся в родовом хранилище Примвалей. Под защитными заклинаниями.

Он сделал паузу, наблюдая за моей реакцией.

— Там какая-то тайна, герцог?

— Подозреваю, что да, — ответил я коротко.

— Значит, они спрятаны в самых глубоких хранилищах, — кивнул сыщик, словно подтверждая собственную догадку. — В сейфе за портретом основателя рода. Или в полу под ковром в гостиной. Классика жанра для таких параноиков, как лорд Примваль. К тому же наверняка защищены магией…

— Так, значит, не можешь? — я наконец поднял на него взгляд. В моих глазах, я знал, не было ничего человеческого. Только голод правды.

Валькарт удивленно вскинул бровь.

— Кто сказал, что не могу? Могу. Вопрос лишь во времени и цене. Но для вас… скажем так, у меня есть свои методы. Ждите. Постараюсь принести быстрее.

Он развернулся и исчез в тенях коридора так же бесшумно, как появился.

Я остался один. С книгой. С чудовищной истиной, которая расползалась по моим венам, как яд.

А что, если это правда? Что, если Валькарту удастся добыть метрики, подлинные, не поддельные, не купленные. Что тогда?

Я читал дальше. И чем больше я погружался в текст, тем сильнее становился ужас.

«Последствия для донора: апатия, депрессия, ощущение собственной неполноценности, физическая слабость. Магический фон снижается до нуля. Донор становится "невидимым" для магического зрения».

Анна.

Моя Анна.

Та, что дрожала от каждого моего слова. Та, что считала себя ничтожеством. Та, что пряталась в тени сестры, потому что ей нечего было показать миру. У нее отобрали свет. Её сделали пустой оболочкой, чтобы другая могла сиять за её счет.

И я…

Я назвал её подделкой.

Я унижал её.

Я швырял ей в лицо фату.

Я требовал, чтобы она была благодарна за то, что я позволяю ей дышать воздухом моего дома.

Желчь подступила к горлу. Я сжал книгу так сильно, что кожа на костяшках побелела. Дракон внутри меня завыл от боли. От осознания того, что я стал соучастником этого преступления. Что моя жестокость добивала женщину, которая уже была сломлена.

Я не помню, сколько раз я перечитывал этот ритуал. И сколько потом сидел в тишине. Но в окно заглянули первые лучи утра.

Дверь библиотеки скрипнула.

Валькарт вернулся. В его руке лежал сверток пергамента, перевязанный простой бечевкой. Никакой магии. Никаких печатей. Просто грязная, украденная правда.

— У меня в поместье несколько купленных слуг, — заметил он, протягивая мне документы. — Старый камердинер любитель выпить и поболтать. Так что удалось все добыть без лишнего шума. Метрики, результаты первичного сканирования при рождении. Все как есть.

Я взял пергамент.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Пергамент задрожал в моих руках. Я скомкал его, затем резко расправил, боясь повредить буквы.

Анна Примваль. Дата рождения: … Магический потенциал: Чрезвычайно высокий. Аура: Яркая, стабильная. Цвет: Золотисто-алый.

Аннабель Примваль. Дата рождения: … Магический потенциал: Низкий. Аура: Слабая, нестабильная. Цвет: Блекло-голубой.

Ниже была приписка мага-акушерки: «Леди Аннабель требует постоянного наблюдения. Риск магического истощения высок. Рекомендуется усиленная поддержка артефактами».

Я стиснул зубы так, что заскрипели челюсти.

“Ты же хотел правды?”, - спросил я себя. И эта мысль заставила меня стиснуть зубы. - “Вот она, правда. Правда про истинность, про магию, про тебя, Адиан!”

Возвращая метрики Валькарту, я чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Та вера в справедливость мира, в правильность моего выбора, в «истинность» Аннабель.

— Верни на место, — произнес я тихо. Голос был мертв. — Я увидел достаточно.

Валькарт пожал плечами, пряча документы во внутренний карман камзола.

— Как прикажете. Если понадобится еще что-то…

— Уходи, — оборвал я его.

Он ушел. Дверь захлопнулась, оставляя меня наедине с самым страшным палачом. С самим собой.

Я остался стоять посреди библиотеки, сжимая в руках трактат.

Мысли роились, острые и болезненные.

Они взяли магию Анны.

Они вырвали часть её души.

И посадили её в Аннабель. Для того, чтобы она удачно вышла замуж. Для того, чтобы магия стала ее приданым. Чтобы кто-то из аристократов непременно клюнул на настолько магически одаренную невесту.

«Вот на что я повелся тогда!» — пронеслось в голове с такой силой, что меня качнуло. «Вот почему дракон сейчас молчит на Аннабель!»

Я влюбился не в Аннабель.

Я влюбился в след Анны. В тот отблеск её души, который светился в сестре, как отражение луны в грязной луже.

Дракон почувствовал её. Её силу. Её свет. Но источник был скрыт, заменен, подменен. И зверь тянулся к отражению, не понимая, почему оно такое блеклое, такое холодное.

А сейчас…

Сейчас, когда магия возвращалась к Анне…

Я чувствовал это каждой клеткой тела.

Жар.

Трепет.

Тягу.

Дракон не ошибся тогда. Он почувствовал силу, но не смог разглядеть носителя сквозь маску ритуала.

Но ужас, который накрыл меня сейчас, был не только в факте кражи.

А в том, что Анна буквально жила искалеченной.

Пять лет.

Пять лет она ходила по этому миру, будучи инвалидом души. Без цвета. Без голоса. Без права на собственное «я».

И я…

Я добавил к этому свои удары.

Мою холодность.

Мое презрение.

Моя жестокость к ней начинала восприниматься мной самим как нечто чудовищное. Не как справедливое наказание за обман. А как издевательство над жертвой. Над человеком, который уже был сломлен до основания.

Я вспомнил слова Себастьяна про зеркало. «Оно оплавилось. Словно в него попало заклинание».

Я вспомнил пожар.

«Стихийные вспышки. Возврат магии через боль и стресс».

Получается, в пожаре была виновата Анна?

Нет.

Не виновата.

Я не должен так говорить. Она не виновата.

Это к ней возвращалась её магия. Её душа пыталась пробиться наружу, сквозь трещины в печати, сквозь годы подавления. Она кричала. Она горела. Она ломала стены, чтобы вернуться домой.

Оставалось еще одно доказательство.

Доказательство того, что ритуал действительно имел место. Шрам на руке Анны. Я должен проверить. И вот уже тогда вся картина будет видна.

Я направился к выходу из библиотеки.

Ноги двигались механически. Разум был занят другим.

Я шел не к «подделке».

Не к временной жене.

Я шел к человеку, над которым совершили непростительное насилие.

К жертве, которую я сам продолжал истязать своим недовольством, своими придирками, своим холодом.

Коридоры дома Дартуар казались бесконечными. Тени плясали на стенах, словно насмехаясь надо мной.

Я подошел к двери её комнаты.

Красные покои. Те самые, которые я выделил ей после пожара.

Я замер перед дверью.

Рука зависла над ручкой.

Сердце билось так сильно, что отдавалось болью в ребрах. Что я ей скажу? Что я знаю про ритуал? Что я уже все выяснил? Что все это время я ненавидел женщину, у которой украли душу. Что я называл подделкой ту, у кого украли собственную суть?

И теперь мне предстояло посмотреть ей в глаза.

И понять, смогу ли я жить с этим знанием.

Смогу ли я простить себя?

И смогу ли я исправить то, что было сломано?

Рука зависла над ручкой. Сердце билось так, что отдавалось болью в ребрах. Я сделал вдох, пытаясь собрать в кулак остатки своего достоинства, и толкнул дверь.

Дракон

Спальня была наполнена тишиной. Свет утра еще не проникал сквозь плотные шторы винного цвета. Отчего комната казалась еще темнее. Только искры камина, догорающего в этой благостной тишине, казались живыми.

Я стоял у ее кровати, и мои руки дрожали от того чудовищного усилия, которое требовалось, чтобы просто сделать шаг вперед.

Чтобы заставить себя приблизиться к той, кого я еще вчера называл «подделкой». К той, чье имя я произносил с презрением, словно оно было грязью на моих сапогах.

Анна спала.

Она лежала на боку, свернувшись калачиком под тяжелым алым одеялом, которое казалось слишком ярким для ее бледности.

Ее волосы, темные волны которых я так грубо растрепал в столовой, теперь рассыпались по подушке, как расплавленное золото. Лицо было спокойным, но даже во сне в уголках губ застыла тень боли. Тень той жизни, которую у нее отобрали.

Мое сердце билось где-то в горле, сбивчиво и больно.

Дракон внутри меня не рычал. Он замер, затаив дыхание, словно хищник, который наконец-то увидел свою добычу не через мутное стекло иллюзии, а наяву. И ему было страшно. Страшно прикоснуться. Страшно разрушить хрупкое равновесие этого сна.

Я медленно, почти не дыша, опустился на край кровати. Матрас тихо скрипнул, но Анна не проснулась. Только ресницы дрогнули.

Моя рука зависла над ее плечом.

Пальцы, которые привыкли сжимать меч, ломать кости врагов и крутить перстень власти, сейчас казались чужими. Неуклюжими. Грубыми.

Я боялся, что одно неловкое движение разобьет ее. Разобьет ту хрупкую оболочку, за которой скрывалась душа, изуродованная чужой жадностью.

— Прости, — выдохнул я в пустоту.

Слово застряло в горле, царапая связки. Для герцога Дартуара извинение было слабостью. Для мужчины, который привык брать, а не просить, оно было унижением. Но сейчас это было единственное, что я мог ей дать.

Я осторожно, кончиками пальцев, коснулся ее запястья. Кожа была прохладной, мягкой. Под моим прикосновением она вздрогнула, но не отдернула руку. Доверие? Или просто бессилие сна?

Я медленно поднял ее ладонь. Мне нужно было увидеть. Мне нужно было подтверждение тому кошмару, который рисовали страницы древнего трактата.

И я увидел.

На внутренней стороне запястья, там, где пульсировала вена, тянулся тонкий, едва заметный шрам. Он не был свежим. Это был старый след, бледный, почти сливающийся с кожей.

Но для моего зрения, для зрения дракона, он сиял, как клеймо. Рубец, оставленный ритуальным ножом. Место, где была сделана насечка для сбора крови. Место, откуда вытекла ее сила в ритуальную чашу.

Мир вокруг сузился до этой маленькой белой линии.

Внутри меня рухнул фундамент мирозданья.

Дракон взревел. Это был рев, смешанный с воем боли. Древней, первобытной боли, которая пронзила меня насквозь, выжигая легкие.

«Я женился на девушке, которую уже однажды уничтожили».

Эта мысль ударила в голову с такой силой, что перед глазами потемнело.

Я смотрел на этот шрам и видел не просто рану. Я видел пять лет пустоты. Пять лет, когда она ходила по этому миру, будучи инвалидом души. Когда ее заставляли верить, что она «серая мышь», что она ничтожество, что она не имеет права ни на что. Они вырвали у нее суть. Вырезали ее «я». И отдали другой. А я… Я добавил к этому свои удары. Своим холодом. Своим презрением.

Меня затошнило. Желчь подступила к горлу, горькая и едкая.

Я наклонился ниже. Мои губы почти коснулись кожи ее запястья. Я чувствовал запах ее крови, слабый, едва уловимый, смешанный с теплым и уютным запахом сна.

И я поцеловал шрам.

Это был поцелуй-поклонение. Поцелуй-искупление. Я целовал не кожу. Я целовал рану. Я целовал ту часть ее, которую у нее украли.

Мои губы были горячими, дрожащими. Я прижался к этому месту так бережно, словно боялся причинить боль даже воспоминанию о боли.

— Анна… — прошептал я. Голос сорвался. Стал хриплым, сломанным. Я дышал в ее кожу, вдыхая ее боль.

Она вздрогнула. Резко. Глаза открылись.

Сначала в них было сонное недоумение. Она посмотрела на свою руку в моей руке. Пальцы сжались, и она осторожно потянула ее на себя.

“Нет, не надо…”, - умолял я мысленно. “Я знаю, что у тебя отняли. Теперь знаю. Я знаю, что ты чувствовала… И я хочу все исправить… Если не нашлось никого, кто исправит мир вокруг тебя, пусть это буду я…”

Но мои губы не разомкнулись.

В ее глазах появилась та самая глубина, которая пугала и притягивала меня одновременно. Она не отдернула руку. Остановилась.

Она позволила мне держать ее запястье, позволила моим губам касаться ее шрама.

Ее пульс стал быстрее. Я чувствовал его губами.

“Стучи, стучи сердце… Дай мне поверить, что оно стучит для меня… ”, - мысленно шептал я. Но молчал. Я не знал, как это сказать.

Герцог Дартуар никогда не рассыпался в красивых словах. Мне это было не нужно. Но сейчас я видел образы, слышал свой собственный голос внутри, и впервые мне нужны были слова, чтобы сказать, но слов не было. А если и были, то они натыкались на ледяную стену гордости.

Я медленно поднял голову. Наши взгляды встретились. В полумраке комнаты ее глаза казались огромными, темными озерами, в которых отражался мой собственный ужас.

— Если ты хочешь, — шепотом произнес я. Каждое слово давалось мне с трудом, словно я выталкивал камни из груди. — Я уйду.

Она молчала. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по моим губам, все еще хранящим тепло ее кожи. Потом она чуть заметно покачала головой.

— Оставайся, — прошептала она.

Она сказала это странно. Немного устало, словно устала сражаться.

“Я дам тебе безопасность. Пусть попробуют еще хоть раз причинить тебе боль. Ты же хочешь безопасности? Скажи… Дай знак… ”, - мысленно прошептал я, прижав ее руку к своей щеке.

Я выпустил ее руку, но не встал с кровати. Мне нужно было сказать ей правду. Всю. Без прикрас. Без попыток смягчить удар. Но язык казался свинцовым.

— Я знаю, — начал я. Голос звучал глухо, без эмоций, хотя внутри бушевал пожар. — Что у тебя забрали магию.

Она замерла. Ее пальцы слегка сжались в кулак, но она промолчала.

— У тебя вытащили магию, чтобы отдать сестре, — продолжил я, глядя ей прямо в глаза. — Я это уже выяснил.

Тишина стала звенящей. Анна смотрела на меня, и в ее взгляде я читал вопрос: «Почему ты говоришь об этом сейчас? Почему ты, который ненавидел меня, вдруг проник в тайны моей семьи?»

Я понимал, что теряю ее. А, может, уже потерял. Тогда, когда привез сюда Аннабель.

Эта мысль заставила меня сжать ее руку чуть крепче.

Мне стало тяжело дышать. Воздух в комнате казался разреженным.

— Мне тяжело говорить такие слова, — признался я. Я отвел взгляд на стынущий камин. Руки, которые хотели убивать, но теперь могли только сжиматься в бессильной злобе на самого себя. — Но простишь ли ты меня за все, что я тебе наговорил?

“Повернись. Посмотри ей в глаза!”, - пронеслось в голове. И я с усилием воли заставил себя снова взглянуть на ее лицо.

“Даже если она скажет, что не прощает, я приму. Но не отпущу. Ведь однажды она сможет меня простить. Когда поймет, что все изменилось. Когда привыкнет к изменениям. Когда почувствует, как сильно она мне дорога!”, - подумал я и шумно вздохнул.

Она молчала. Долго. Так долго, что я начал думать, что она не ответит никогда. Что она просто выгонит меня прочь, и я этого заслуживал.

— Я был уверен, что Аннабель — истинная, — продолжил я, и голос предательски дрогнул. — Это… это странное чувство. Словно что-то внутри шепчет: «Вот она…». Его сложно перепутать.

Я замолчал.

Я вспомнил тот зимний бал. Тот удар под ребра. Тот запах ландышей, который тогда казался мне дыханием судьбы. А на самом деле это была красивая обертка для чужой магии.

— Помнишь поцелуй в кабинете? — спросил я тихо, почти шепотом, боясь нарушить хрупкость момента. — Я вдруг поймал себя на чувстве, что кроме тебя больше никого нет. Весь дом пуст. Весь мир пуст. Только ты.

Анна вздохнула. Этот звук был тихим, печальным. Она опустила глаза, глядя на простыню.

— А сегодня, — я сделал паузу. Тяжелую. Гнетущую. Паузу, в которой рушился весь мой мир. — Когда я увидел Аннабель… я ничего не почувствовал.

Я поднял на нее глаза. В них была вся моя боль. Все мое отчаяние человека, который понял, что жил в иллюзии.

— Жалкий отголосок того, что чувствовал раньше. Я стал выяснять, что со мной. И ваш разговор о магии заставил меня задуматься о магии… Я нашел в библиотеке ответ.

Я замолчал. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что следующие слова были самыми страшными. Самыми разрушительными для моей гордости.

— Дракон отреагировал не на нее, Анна, — произнес я четко, разделяя каждое слово, чтобы оно достигло цели. — Он отреагировал на часть тебя. На часть твоей души. На часть твоей ауры, которую они пересадили в твою сестру.

Я видел, как расширились ее зрачки. Как побледнели костяшки пальцев, сжимающих ткань одеяла

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.

«Дракон отреагировал на часть тебя…»

И затем — тишина. Не напряженная, что обычно заполняла коридоры поместья, в котором я чувствовала себя чужой. Вакуум.

Словно кто-то невидимый выдернул пробку из мира, и давление мгновенно рухнуло. Последняя гласная растворилась в пространстве между нами, и время остановилось.

Кровь зашумела в ушах, сначала глухим рокотом, потом пронзительным шумом водопада, перекрывая потрескивание догорающих углей в камине.

Воздух стал ледяным, режущим легкие. Я вдохнула — и не смогла выдохнуть. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

Перед глазами, яркие, как вспышки молнии, метнулись образы.

Тяжелая свадебная фата, шлепнувшаяся мне на лицо, словно мокрая тряпка.

Его голос, ледяной и отточенный: «Подделка». «Серая мышь». То, как он вращал черный перстень, будто пытаясь стереть меня, мой образ с паркета перед собой. Как теплел его голос, когда он произносил имя “Аннабель” — с тем самым благоговейным трепетом, от которого у меня внутри все покрывалось инеем. Как он требовал развода, как называл мое присутствие в доме «временным неудобством».

И теперь… «Все это время… он чувствовал меня?»

Мысль не принесла облегчения.

Она принесла холодный, липкий ужас. Это означало, что вся его жестокость, все отстраненные взгляды, все попытки вытолкнуть меня прочь — были не равнодушием. Это была война. Война его разума с тем, что жило у него под кожей. А я оказалась причиной этой битвы.

Горло сжалось спазмом.

Я выдавила слова тихо, почти безжизненно, сдирая их с языка:

— Значит… ты любил не ее?

Я не спросила: «Любил ли ты меня?».

Это прозвучало бы как мольба. Как признание, что я все еще верю в право быть избранной.

Нет.

Вопрос рвал саму ткань реальности: «Не ее?».

Фундамент, на котором я выстраивала свое смирение, свое терпение, свою ненависть к собственной «недостаточности», треснул и осыпался.

Адиан не ответил сразу.

Тишина сгустилась, стала вязкой, как смола.

Я видела, как напряглась линия его челюсти, как дернулась жилка на шее. Его рука, все еще нависшая над моим запястьем, медленно сжалась в кулак, костяшки побелели. Он опустил голову, глядя на смятые простыни, и впервые за все время, что я знала Адиана Дартуара, в его позе не читалось высокомерие или расчет. В ней читался стыд. Тяжелый, нестерпимый, пригибающий его гордые плечи.

— Я думал, что люблю Аннабель, — произнес он наконец. Голос был хриплым, будто он разучился говорить.

Тишина. В камине рухнул полен, высекая сноп искр.

— Но рядом с тобой… дракон переставал слышать весь мир.

Слова ударили под ребра, выбивая воздух.

Внутри что-то надломилось.

Я вспомнила библиотеку. То, как его тень накрывала мои руки на страницах.

Как его взгляд задерживался на моих губах, когда я кричала.

Напряжение, натянутое между нами, как тетива боевого лука.

Поцелуй в кабинете — грубый, отчаянный, пахнущий дымом и страхом. Всё это время я считала себя ошибкой.

А он… он считал меня наваждением.

Я резко отдернула руку. Движение вышло порывистым, разрывая воздух.

Поднялась с кровати. Я не знаю, зачем я это сделала. Но мои ватные ноги уже несли меня к окну.

Словно мне хотелось, чтобы пространство между нами стало прежним. Понятным. Осязаемым.

Потому что сейчас, когда оно таяло, исчезало, растворялось в его словах.

Я уперлась ладонями в холодное стекло, чувствуя, как утренний сквозняк пробирается сквозь тонкую ткань сорочки, но не может остудить жар, поднявшийся под кожей.

— Ты смотрел на нее так, словно она солнце, — выпалила я, и голос сорвался, зазвенел металлом. — Ты выбрал ее на том балу. Потому что она сверкала. Ты даже не посмотрел в мою сторону. Даже не удостоил взгляда. Ты унижал меня из-за нее. Ты называл меня подделкой, заставлял чувствовать себя чужой в собственной жизни, а теперь… теперь стоишь здесь и говоришь, что чувствовал меня?!

Я обернулась. Слезы не текли. Они горели под веками, кислотные, едкие.

— И после этого ты говоришь мне, что истинной на самом деле была я!

Он не отступил. Не начал оправдываться. Не произнес ни одного из тех удобных, трусливых слов: «Я не знал», «Меня обманули», «Это не моя вина».

Он просто принял удар. Взял на себя весь осколок, который я бросила ему в лицо.

— Да, — сказал он. Тихо. Абсолютно. — Я был слеп. Моя вина.

Он сделал полшага вперед, руки раскрыты вдоль тела, в немой капитуляции.

— И я ненавижу себя за это.

Искренность обезоружила. Она была хуже любой лжи. Сняла с меня броню обиды, оставляя лишь голую, вибрирующую уязвимость. Я обхватила себя руками, пальцы впились в ребра, пытаясь удержать рассыпающееся внутри.

— Знаешь, что хуже всего? — прошептала я. Борьба ушла, оставив после себя звенящую, изматывающую пустоту.

Он ждал. Пространство между нами гудело, натянутое до предела.

— Даже сейчас… — мой голос дрогнул. Я сглотнула комок, царапающий горло. — Часть меня хочет тебе… поверить.

Признание повисло в воздухе, голое и пугающее.

Я не простила его. Возможно, никогда не прощу. Но правда была в том, что я больше не была свободна от него. Мое сердце уже предало разум.

Адиан не бросился ко мне.

Двигался медленно, взвешенно, каждый шаг отмеряя с пугающей осторожностью, оставляя мне пространство для отступления.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Слишком близко, чтобы игнорировать его жар. Слишком далеко, чтобы коснуться. Я чувствовала запах сандала, озона, едва уловимую горечь табака и дождя. Воздух между нами стал плотным, заряженным статикой.

Он не тянул руки. Просто смотрел на мое лицо, темные глаза скользили по моим щекам, по напряженной линии губ, по слезам, которые я так и не вытерла.

— Можно? — едва слышным шепотом спросил он.

Одно слово. Лишенное приказа. Даже не просьба. Скорее, мольба.

Я не кивнула. Не сказала «да». Просто замерла. Дыхание споткнулось. Этого хватило.

Его рука поднялась. Тыльные стороны пальцев коснулись моей скулы — невесомо, волнующе, будто проверяя, не рассыплюсь ли я от прикосновения. Не закричу, не оттолкну.

Потом его пальцы скользнули в волосы, мягко убирая прядь за ухо. Он наклонился, и его лоб коснулся моего виска. Я почувствовала тепло его кожи, бешеный, неровный ритм его пульса. Он не говорил.

Просто дышал рядом, заземляя нас обоих в тихом послевкусии шторма.

Тишина больше не давила. Она заполнилась весом всего, что сломалось, и всего, что, возможно, еще можно собрать.

Я прикрыла глаза, едва заметно подаваясь вперед, в эту хрупкую теплоту. Зная, что это не исправит прошлое. Зная, что шрамы останутся. Но зная с пугающей ясностью, что я не отстранюсь.

И наконец, я задала тот вопрос, который змеился в груди, как оголенный провод. Тот, которого я боялась больше всего.

— Если твой дракон выбрал меня… — Я открыла глаза, глядя прямо в темную глубину его. — Что, если твой дракон снова ошибается?

Его слова не ударили.

Они просочились внутрь, тяжелые и густые, как расплавленный свинец, заполняя каждую полость, где раньше жила только звенящая пустота.

«Не ошибся». «Реагировал на магию». «Ты останешься моей женой».

Каждое предложение ложилось на кожу, оставляя ожог, от которого мурашки побежали по предплечьям.

Я стояла у окна, чувствуя, как холодное стекло впивается в ладони, а в груди разворачивается тугая, вибрирующая пружина. Он не убрал руку. Оставил её на моём плече, как якорь, не дающий сорваться с этого берега реальности в привычное болото унижений.

Воздух в комнате сгустился. Адиан выдохнул мне в затылок, и тепло его дыхания обожгло кожу.

— Моей, — произнес он. Негромко. Но от этого слога завибрировали кости в запястьях. — В этом доме. Единственной. Моей.

Мышцы шеи свело судорогой. Я сделала глоток, но воздух прошел сквозь горло, как осколки. В голове звенело, смешивая его голос с отголосками прошлых кошмаров: треснувшее зеркало, удушающий запах ландышей, его ледяное «подделка». Я вжалась плечами, ожидая подвоха. Ожидая, что сейчас он назовет это временной мерой.

— Мне сейчас кажется, что это просто сон, — выдавила я. Пальцы сами потянулись к вискам, растирая кожу, пытаясь стереть наваждение кончиками, побелевшими от напряжения. — Ущипни меня.

Он не усмехнулся. Не стал играть в светскую любезность. Я почувствовала, как его тень накрыла меня вплотную, отсекая утренний свет.

— Могу поцеловать, — его голос прошелся по позвоночнику низким бархатом.

— Не сомневаюсь, — выдохнула я, не отводя взгляда от стекла. Там, за мутной пеленой рассвета, в дымке столицы виднелись острые шпили. Башни Магической Академии. Они казались призрачными, недостижимыми. Но в них бился мой единственный пульс. — Но у меня есть мечта. Я хочу стать магом. Научиться управлять даром. И… я хочу учиться. В Академии.

Тишина. Не та звенящая, что висела между нами в кабинете. Тяжелая, взвешенная. Я слышала, как замедлилось его дыхание. Как ткань его камзола прошуршала, когда он сделал шаг в сторону.

— Я готов нанять тебе лучших учителей, — его слова упали в комнату, как монеты на мрамор. — Пусть учат здесь. Дома.

— Но Академия… — я обернулась, чувствуя, как внутри закипает привычный, колючий страх. — Там система. Там экзамены. Там…

— Там целый класс. Не всем ученикам преподаватели успевают уделять внимание, — перебил он спокойно, без привычной стали, но с той же непоколебимой уверенностью, от которой раньше хотелось бежать. — Здесь будешь ты одна. Со своей библиотекой, которую я пополню, если понадобится. Все внимание при обучении достанется тебе. Ты выберешь предметы, которые тебя интересуют, и мы все обсудим.

Он замолчал, давая словам осесть. Я видела, как напряглись мышцы на его шее, как он борется с чем-то внутри себя, подбирая формулировки, которые не оттолкнут, а удержат.

— Я смогу дать больше, чем даст тебе Академия.

Я посмотрела на него. В его глазах не было насмешки. Не было того холодного расчёта, с которым он когда-то смотрел на меня как на обузу. Там горело что-то темное, горячее, почти пугающее в своей откровенности. Мне стало волнительно. Страшно. Внутри все сжалось, готовое отшатнуться от слишком близкого света.

— Но вряд ли великие чародеи согласятся меня учить, — прошептала я, опуская взгляд на свои руки. Они все еще помнили вес книг, дрожь переплетов, жар, вырывающийся из-под кожи. — Я… я не контролирую это.

— О, — уголок его губ дрогнул.

В этом жесте промелькнуло нечто древнее, хищное, но не жестокое. Скорее, уверенное.

Словно он вдруг почувствовал себя тем, кто держит нити мира.

— Я заставлю лучших магов Империи учить тебя. Поверь мне. Они даже прибегут и встанут в очередь. И да, они не будут тебя жалеть. Они будут строгими. И ставить оценки, которые ты заслужила.

Его ладони легли мне на плечи. Едва коснулись. Но через тонкую ткань сорочки я почувствовала жар, идущий от его кожи, тяжелый, насыщенный. Он сжал пальцы, не больно, но властно, заземляя меня.

— Ты одна. Никакого шума. Лучшие маги учат тебя всему, что знают сами. — Его голос опустился до шепота, вибрирующего прямо в костях. — Никто из студентов не сможет похвастаться теми учителями, которые будут у тебя. Я уверен, что по окончанию обучения ты сможешь обогнать даже преподавателей Академии по уровню знаний и умений. Я не говорю про обычных студентов.

В груди что-то дрогнуло. Картина, которую он рисовал, была пугающе красивой. И пугающе замкнутой.

— Но… но это опасно, — слова вырвались шепотом, сухим и ломким. — Я могу… могу сжечь поместье. Случайно.

— Нам не привыкать уже, — он выдохнул это так легко, что в уголках его глаз мелькнула тень чего-то, похожего на усмешку.

Не насмешки. Скорее, горького признания.

— Мы уже горели. Страшнее не будет. Надо будет позаботиться о сохранности мебели, вызвать магов, чтобы наложили специальные защитные плетения. Пусть тренируются на камне.

Я замерла, чувствуя, как его пальцы медленно, почти невольно, скользят по ключицам, проверяя, не дрожу ли я?

Дрожу. Но не от холода. От осознания. Лучших учителей. Индивидуальный план. Библиотека, которая станет моей территорией. В Академии такого не дадут. Там будут смотреть на меня как на жену герцога.

Будут сравнивать. Шептаться за спинами. Ставить оценки, исходя из титула, а не из знаний. Академия была символом свободы. Но здесь… здесь он предлагал не клетку. Он предлагал крепость.

— Тебя никто ни с кем не будет сравнивать, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось моего виска, пахнущее сандалом и морозным утренним воздухом. — Тебе будет так проще.

— Ты ведь знаешь, где у меня болит, — выдохнула я, закрывая глаза. Слова «лучшие учителя» висели в воздухе, тяжелые, как меч.

— Знаю, — его голос стал глуше, ближе. — Поэтому я не отпущу тебя в Академию. Я не хочу, чтобы тебе, как моей жене, ставили оценки за красивые глаза и титул. Не хочу, чтобы ты была лучшей во всем исключительно потому, что ты герцогиня. Я хочу, чтобы ты получила настоящие знания.

Я подняла на него взгляд. В его зрачках отражался огонь камина и что-то ещё — темное, собственническое, но прикрытое тонкой вуалью заботы.

— А может, ты просто не хочешь меня никуда отпускать? — спросила я. Голос прозвучал ровно, но внутри все натянулось, как струна перед разрывом.

Он не отвел глаз. Не попытался увернуться.

— И это тоже, — признал он. Просто. Без попыток смягчить удар. — Но не первостепенно.

— Ты пытаешься запереть меня в свою клетку? — я сделала шаг назад, но его руки не отпустили плечи.

Они просто скользнули ниже, к локтям, удерживая, но не давя.

— Нет, — произнес Адиан.

Я увидела, как напряглась линия его челюсти, как под кожей на шее пульсировала жилка. Он собирался сказать что-то, что могло изменить всё. Или разрушить. Я затаила дыхание, чувствуя, как воздух в комнате стал густым, заряженным статикой. На кончиках пальцев зашевелился озон. Магия, спящая во мне, отозвалась на его напряжение, подалась вперед, готовая к защите или к атаке.

Он выдохнул, и слова упали тихо, но с такой силой, что у меня подкосились колени.

— Я просто строю мир вокруг тебя.

— Оставь меня одну, — выдохнула я. Голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.

Адиан кивнул.

Медленно, с той тяжелой, отмеренной грацией, которая всегда заставляла воздух в комнате густеть.

Он уже повернулся к двери, уже сделал шаг, когда моя рука двинулась сама. Без приказа разума. Без разрешения. Мои пальцы, холодные и непослушные, скользнули по тыльной стороне его кисти.

Едва коснулись. Будто стряхнуть невидимую пылинку.

Для меня прикосновение — это всегда шаг в темноту. Это почти доверие. А я не доверяла никому. Ни родителям, ни служанкам, ни миру, который годами учил меня быть тенью. Поэтому этот жест выжег во мне ледяной ужас. Я ждала, что он сочтет это слабостью. Или дерзостью. Или попыткой удержать.

Он замер.

Не просто остановился. Окаменел.

Я видела, как его плечи напряглись под тонкой тканью камзола, как сглотнул напряженный кадык. Взгляд, только что скользнувший по полу, поднялся на меня и потемнел. Зрачки расширились, поглотив радужку, став черными, непроглядными колодцами.

Он задержал дыхание.

Я слышала, как сбился ритм, как грудная клетка замерла на вдохе. Его свободная рука дернулась к моей, пальцы невольно скрючились, готовые сомкнуться на моем запястье, перехватить, притянуть.

Но он сжал кулак. С такой силой, что костяшки побелели. Сдержался.

Я почувствовала жар, исходящий от его кожи. Поняла, насколько он заведен. Насколько чудовищных усилий ему стоит не развернуться. Не прижать меня к стене, не повторить тот поцелуй, от которого до сих пор горели губы.

Эта мысль прокатилась по позвоночнику мурашками, острыми и электрическими. И, боги мне свидетель, она завела меня. Темное, пугающее тепло разлилось в животе, заставляя колени дрожать.

Герцог молча развернулся и вышел. Дверь закрылась без хлопка.

Осталась одна.

И впервые за недели в груди не звенела паника.

Вместо нее — ясность. Острая, холодная.

Это был мой шанс. Не просто выжить. Обуздать то, что бушевало под кожей.

Мне хотелось верить его словам.

Хотелось до боли.

Но доверие было роскошью, на которую у меня не хватало ни сил, ни глупости. Особенно когда его произносил человек, чьи глаза еще вчера смотрели на меня как на ошибку в отчете.

Я позавтракала в тишине, глотая остывший бульон, чувствуя, как желудок сжимается от предвкушения.

Потом пришли служанки.

Не спрашивая разрешения, они начали превращать меня в то, чем я никогда не была. Тяжелый шелк шуршал, ложась на кожу, как живая вода. Холодное золото браслетов — запястья. Шпильки вплетали пряди в сложную конструкцию, открывая шею. Пудра, румяна, помада — все наносилось точными, профессиональными движениями. Люди суетились вокруг меня, стараясь, дыша затаенно, боясь сделать неверное движение.

Я встала перед зеркалом.

Отражение смотрело на меня чужим, уверенным взглядом. Дорогие ткани, холодные камни, идеально уложенные волосы, безупречный макияж. Зеркало не врало. Я была роскошной. Я была заметной. Я была той женщиной, на кого оборачиваются.

И от этого осознания внутри скрутило острую, тошнотворную боль.

Неужели я все это время действительно была настолько незаметной? Или меня такой сделали? Вытравили, пригнули к полу, заставили верить, что дело в моей сути, а не в дешевой ткани, в которой меня прятали, и в поспешной прическе, которую некому было уложить?

«Ах, ты можешь потерпеть! У нас всего две горничные! И они уже четыре часа заняты прической сестры! Сколько минут до выезда? Ах, еще сорок. Ну, я думаю, за двадцать минут они успеют тебе что-то придумать на голове!» — слышала я эхо воспоминаний.

Звук снаружи разорвал тишину.

Стук копыт, скрип рессор, знакомое, расхлябанное покачивание. Я знала этот ритм.

Поэтому подошла к окну, чтобы убедиться.

Карета с облупившейся крышей и вмятиной на левом крыле остановилась у порога.

Отец и мать приехали сюда.

Желудок сжался ледяным комком. Я не хотела их видеть. Не хотела вдыхать запах их духов, смешанный с затхлостью старых денег и вечного недовольства.

Но я должна быть сильной. Должна посмотреть на них. Посмотреть им в глаза. Пусть они видят меня. Такой, какой я могла бы быть, если бы не они!

Эта мысль разозлила меня, и я вышла из комнаты.

Ноги уже несли меня в гостиную. Я шла по коридору, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, а воздух — тяжелым, как перед грозой.

Еще не дойдя до двери, я услышала приглушенные голоса.

— Я рад, что Аннабель нашлась, — выдохнул отец. В его тоне плескалось липкое облегчение. — Сейчас главное, чтобы он точно дал понять, что готов жениться на ней после побега. Что по поводу Анны…

— Анну сложно будет выдать замуж после развода! — мать говорила вполголоса, но каждое слово било по ушам, как камнем. — Тем более что она далеко не красавица. За ней не будут бегать кавалеры, как за Аннабель. Ну, какой-нибудь клерк или мелкий офицер Анне вполне сойдет. Я так думаю. Наша задача — побыстрее пристроить ее после развода…

Я замерла у косяка. Холод пополз по венам, сковывая дыхание. Потом толкнула дверь.

Мать ахнула. Отец поднял брови.

— Анна! — мать опешила, прижимая ладонь к груди. — Я тебя и не узнала! Это ты?

— Да, это я, — ответила я. Голос прозвучал ровно, без дрожи. — Именно такой я могла бы быть, если бы вы не свихнулись вокруг Аннабель.

Мать наклонилась к отцу, прикрывая рот ладонью, но шепот ее долетел до меня ясно, как звон стекла:

— Она не дурна собой… Если присмотреться, то вполне симпатичная. Конечно же, не Аннабель, но…

Меня вывернуло изнутри. Физически. Холод ударил под ложечку, вызывая мелкую, непрерывную дрожь в кончиках пальцев.

В этот момент я снова стала маленькой девочкой, стоящей в углу бального зала, пока другие оценивали мой рост, талию, цвет волос и тут же отводили взгляд к Аннабель. Вся моя жизнь уместилась в одной фразе. В одном пренебрежительном «но».

— Могли бы говорить громче, — разнесся по комнате низкий голос Адиана, стоящего в дверях. — Вы в комнате не одни. Говорите вслух, что вы там хотели сказать.

Родители мгновенно расплылись, маскируя испуг лестью.

— Ах, простите, ваша светлость! — отец склонил голову, пытаясь вернуть достоинство. — Мы просто обсуждали будущее Анны.

— А что его обсуждать? — Адиан шагнул в свет.

Его тень накрыла родителей, отрезая их от меня. Он протянул руку, взял мою ладонь. Кожа его пальцев была горячей, влажной от напряжения. Он прижался губами к костяшкам, но не отпустил. Сжал, удерживая, как якорь.

— У нее блестящее будущее. Анна остается моей женой. Герцогиней Дартуар. Я потребовал вашего приезда, чтобы вы забрали Аннабель.

Они замерли. Не поняли. Не сразу.

Адиан прошел в гостиную, взял меня за руку и поцеловал, привлекая к себе.

— Как же так? — мать поперхнулась воздухом. — Анна… Аннабель ведь намного…

Отец нашелся первым. Мгновенно, с гибкостью, от которой меня затошнило, перестроился. Лицо озарила широкая, наигранная улыбка.

— Разумеется! Мы всегда верили, Анна! Всегда! Ты у нас сильная, целеустремленная! Мы лишь хотели, чтобы сестра, но ты сама понимаешь… Аннабель никогда умом не блистала, поэтому ставка, разумеется, делалась на красоту… Но твоя самостоятельность… Это восхищает! Дартуары всегда ценили ум!

Мать тут же подхватила, расцветая той самой улыбкой, которая раньше доставалась только Аннабель:

— Ах, милая! Я так за тебя рада! Я знала, что у тебя блестящее будущее, доченька!

— Да ты что, — я смотрела на нее, не моргая. — И когда это ты знала? Когда я донашивала чужие панталоны? Когда ты прятала мои учебники, чтобы я не мешала сестре репетировать танцы?

— Дорогая, для настоящего бриллианта не нужен бархат вокруг, — отец заговорил плавно, вкрадчиво, словно уговаривал лошадь. — Он был и остается бриллиантом даже в грязи. От этого он ничуть не теряет ценности. Видишь, твоей сестре нужна была помощь. А ты справилась сама. Горжусь!

Слова были сладкими, как сироп, и липли к коже, вызывая отвращение. Я открыла рот, чтобы ответить, но дверь отворилась.

На пороге стояла Аннабель.

Красивая. До боли.

В небесно-голубом шелке, который струился по полу, как вода. Волосы уложены в идеальную, сложную конструкцию, украшенную жемчужными сетками.

Макияж безупречен, губы влажно блестели, щеки тронуты румянцем.

Она выглядела так роскошно, как не выглядела никогда.

Словно с самого утра только и делала, что стояла перед зеркалами, подбирала тени, примеряла серьги, оттачивая каждый поворот головы.

Я разгадала ее мысли за секунду. Она хотела поразить Адиана. Доказать, что она все та же — безупречная, желанная, единственная. Она старалась ради этого. Тратила часы, силы, нервы, чтобы снова стать его солнцем.

И сейчас она с тревогой смотрела на него. В ее глазах плескался страх. Увидит ли он в ней ту самую, единственную? Не исчез ли огонь в его взгляде?

Воздух в комнате стал плотным, заряженным статикой. Я стояла, чувствуя, как напряжение в комнате растет.

Я ждала.

Аннабель замерла в проёме двери.

Её взгляд впился в Адиана, жадный, ищущий, цепляющийся за привычный магнетизм, который месяцами вращал миром мужчин вокруг неё.

Адиан медленно вдохнул. Воздух вошёл в его лёгкие, но выдох не последовал. Его глаза скользнули по сестре, задержались на мгновение, и внутри меня не произошло ровным счётом ничего.

В его глазах была тихая, окончательная пустота. Он не сделал к ней ни шага. Вместо этого его пальцы сомкнулись на моей ладони, костяшки побелели, вдавливаясь в мою кожу.

— Надеюсь, вы уже собрали вещи, мисс Примваль? — его голос прозвучал низко, без привычного бархата. Только отточенная сталь.

Аннабель моргнула. Ресницы дрогнули.

— Вообще-то я… — слова застряли. Впервые её появление не разорвало воздух. Не произвело фурор, не вызвало аплодисменты. Комната осталась неподвижной. Тишина не дрогнула.

— Можете забрать все драгоценности и платья из вашей комнаты в качестве выплаты неустойки за несостоявшийся брак, — добавил Адиан ровно, всё ещё сжимая мою руку.

Взгляд сестры метнулся вниз. На наши сцепленные руки. На то, как большой палец Адиана прижался к моей запястной ямке, чувствуя пульс.

— Вы что… выбираете её? — вопрос вырвался ломким, нервным выдохом.

— Да. Я выбрал её. — Адиан не отвёл глаз от моего лица.

И взгляд его изменился. В нём больше не было той чёрной, бездонной пустоты. Было то, чего я одновременно боялась и хотела. Жадная, чёрная бездна голодного чудовища.

— И нет. Я не пожалею о своём выборе, — прошептал он, поднимая вторую руку и гладя меня по щеке.

Его взгляд остановился на моих губах. Адиан плавно наклонил голову. Этот взгляд был опасней поцелуя. Я физически чувствовала, о чём он думает. Какие мысли сейчас в его голове. И он не скрывал их.

Аннабель выдохнула. Звук получился рваным, болезненным.

Слёзы выступили мгновенно, но это не были отточенные, сияющие капли светской куклы.

Это была растерянность.

Впервые в жизни ей отказали. Впервые она оказалась не центром, а фоном. Плечи её опустились, поза потеряла отточенную грацию, и в этом резком, детском жесте я увидела девочку, которую впервые не пустили за стол, которую впервые отправили ужинать в свою комнату.

Адиан сместился на полшага, его плечо стало стеной между мной и дверью.

— Можете упасть на пол, мисс Примваль, можете бить кулаками по паркету, но выбор сделан. Вы не сможете на него повлиять. — Его голос стал глуше, почти интимным, но не смягчился. — Так что с вашей стороны будет благоразумнее просто уехать.

— Да посмотрите вы на неё! — в Аннабель прорезался визгливый, надтреснутый тон. — Она же моль! Просто тень по сравнению со мной! Я красивее её! В десятки раз! Мама, папа, скажите ему!

— Аннабель! Прекрати так себя вести! Это неприлично! — отец рявкнул так, что эхо утонуло в углах комнаты.

Я узнала эту интонацию. Ту самую, сухую, режущую, которую он обычно берег для моих «оплошностей».

И тут же он перевёл взгляд на меня, добавив совсем другим голосом, от которого меня затошнило.

— Анна, доченька, не обращай внимания на сестру, — произнёс он так мягко, что у меня невольно в горле собрался ком слёз. Я знала, что это фальшь. Знала, чем продиктована такая «отцовская нежность». И впервые я смогла проглотить ком слёз обратно.

— Аннабель! За кого бы ты ни вышла замуж, Анна всё равно будет выше тебя по статусу и титулу, — мать тут же подхватила.

Её голос обволакивал меня липкой, фальшивой мягкостью.

— Анна, доченька, не обращай внимания. Просто сестра тебе завидует. Аннабель привыкла быть в центре внимания, поэтому ей сейчас нелегко. Ты уж прости её, милая.

И в тот же миг она повернулась к дочери, и маска упала. Тон стал знакомым до дрожи: жёстким, приказным, не терпящим перечить.

— Веди себя прилично, Аннабель! Не позорь нас! А ещё лучше присядь где-нибудь в уголке!

— Значит, так, да? — Аннабель закусила губу до белизны. В её глазах вспыхнуло что-то тёмное, отчаянное. — Значит, ты всё-таки решила занять моё место, сестрица! Украсть моё счастье! Ну ничего! Сейчас герцог передумает! Посмотрим, что он скажет, когда твоё лицо превратится…

Её рука дёрнулась.

Воздух вокруг неё дрогнул, сжимаясь в тугую, электрическую пружину.

Всё произошло за долю секунды. Но мне казалось, что это вечность.

Я увидела всполох раньше, чем услышала звук.

Фиолетовая, изломанная нить сорвалась с её пальцев, разрезая пространство, летя прямо мне в лицо. Я не успела отшатнуться. Тело, казалось, замедлилось вместе со временем. Только мозг соображал с поразительной скоростью.

Я успела втянуть воздух, готовясь к удару. Готовясь к боли. И зажмуриться.

Но боль не пришла.

Адиан рванулся быстрее мысли. Он развернулся, обхватил меня так крепко, что рёбра заныли, и принял всю силу разряда на свою спину.

Звук был похож на разрываемый шёлк и треск сухой кости. Волна жара ударила в лицо, мгновенно сменившись едким, удушающим запахом горелой одежды и палёной кожи.

Адиан глухо рыкнул, всё его тело окаменело, прижимая меня к себе так, что мне казалось, я ничего больше не вижу, кроме бархата его камзола.

Я не дышала.

Я чувствовала только жар его спины, бешеный, сбивчивый стук его сердца у моего ключицы, и то, как его пальцы впиваются в мою ткань, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью.

Он не отпускал. Не мог. Его дыхание вырывалось тяжёлыми, рваными порциями. Оно пахло озоном и расплавленным металлом. Это была не злость. Это был первобытный, слепой ужас. Дракон внутри него вырывался, царапая рёбра изнутри, требуя уничтожить источник угрозы, но тело оставалось неподвижным, застывшим в единственной цели: заслонить. Защитить.

Меня.

И внутри меня что-то надломилось. Не больно. Глубоко. Навсегда.

Всю жизнь удары предназначались мне. Слова, взгляды, равнодушие, пощёчины, чужие платья, чужие мечты. Меня никто не защищает. Я должна выдерживать. А теперь он стоял, приняв на себя магический удар, и его руки тряслись не от боли, а от страха, что я могла пострадать. Это был шок. Чистый, оглушающий, выбивающий почву из-под ног.

Я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Аннабель! — хором закричали мать и отец. И время снова пошло так, как должно было идти.

Мир снова наполнился звуками.

Я услышала резкий, звонкий хлопок раньше, чем увидела. Резко взлетевшая с кресла мать влепила сестре пощёчину. Моя собственная щека болезненно дёрнулась в фантомном отклике. Я так привыкла к этому звуку, что тело сжалось рефлекторно, ожидая следующего удара. Но он не пришёл ко мне. Впервые.

— Адиан, — выдохнула я. Голос был тонким, чужим.

Герцог тут же опомнился. Его руки метнулись к моему лицу, ощупывая, проверяя.

— Ты как? Дай посмотрю!

— Всё в порядке, — прошептала я, упираясь ладонями в его грудь. — А ты… Ты как?

Я попыталась освободиться и заглянуть ему за спину.

— Жить буду, — послышался напряжённый ответ.

— Нет, я посмотрю! — настаивала я, пытаясь вырваться, но он держал крепко, почти больно. Не давал отстраниться. Не давал увидеть.

Тяжёлые шаги прозвучали в коридоре.

Дверь распахнулась. Себастьян замер на пороге, его безупречная маска треснула.

Он ахнул. Коротко, непроизвольно. Я поняла, что он видит рану. Его взгляд упёрся в спину герцога, и от этого немого ужаса, отразившегося на лице дворецкого, у меня по спине побежал ледяной пот.

Там было плохо. Очень плохо.

— Аннабель! В карету! Немедленно! — отец зарычал, хватая сестру за предплечье так, что ногти впились в ткань. Он не церемонился. Потащил её к выходу, не обращая внимания на её протестующий всхлип. Мать поспешила следом: «Что думала? Всё тебе, да? Ты, маленькая гадина, не оправдала надежд! И вместо того, чтобы порадоваться за сестричку, ты решила тут устроить представление!»

Её фигура быстро растаяла в полумраке коридора. Дверь захлопнулась, отрезая их.

Адиан всё ещё не отпускал. Его руки скользнули по моей спине, перебирая ткань, поглаживая плечи, проверяя целостность. Каждое движение было лихорадочным, почти паническим.

— Всё хорошо, — шептал он мне в макушку, слова вырывались с трудом, хрипло. — Всё в порядке. Сейчас пройдёт…

— Господин, может, доктора? — голос дворецкого прозвучал обеспокоенно, нарушая звенящую тишину.

— Зарастёт, — выдохнул Адиан. Он повернул голову, не разжимая объятий. — Выйди. И принеси плащ.

Мы стояли так. Вдвоём. В густом, наэлектризованном воздухе, пахнущем гарью и его сандалом. Его дыхание постепенно выравнивалось, но дрожь в пальцах не уходила. Я чувствовала, как жар под его кожей медленно остывает, сменяясь тяжёлой, вязкой усталостью.

— Может, правда доктора? — шепнула я. Мой голос сорвался. Горло сжалось, слёзы подступили горячим, предательским комом. Я не плакала от боли. Я плакала от осознания. Впервые кто-то встал между мной и ударом.

— Не надо нам доктора. Всё затянется. Ну, может, шрам останется, — он уткнулся носом в изгиб моей шеи, жадно вдыхая, словно пытаясь запомнить запах. — Просто постой так ещё… Побудь моим доктором.

Дверь скрипнула снова. Себастьян вернулся, держа в руках тяжёлый дорожный плащ. Он молча набросил его на плечи герцога, застёгивая у ворота, его глаза на секунду задержались на его спине.

— Рана почти затянулась, ваша светлость, — тихо отметил он. — Эм… только шрам останется… Внушительный…

— Можно я посмотрю? — прошептала я, поднимая на Адиана глаза. — Я немного знаю заклинания лечения.

— Ты всё уже слышала. Там просто шрам, — его голос стал ниже, гуще. В нём прозвучало что-то тёмное, тягучее, что заставило моё сердце сбиться с ритма.

— Тогда я посмотрю шрам, — спорила я.

Адиан наконец отстранился на длину вытянутой руки. Его ладонь скользнула по моей щеке, стирая предательскую влагу большим пальцем. В его глазах, тёмных и непроглядных, больше не было драконьей ярости. Только тяжёлая, осознанная, почти пугающая нежность. Он медленно, почти торжественно, усмехнулся уголком губ.

— Увидишь его первую брачную ночь.

Кошмар был липким, как смола.

Я тонула в нем, задыхаясь от едкого дыма, который забивал легкие тяжелыми комьями пепла.

Вокруг рушились стены библиотеки, книги вспыхивали синим пламенем, а я стояла посреди этого ада, и мои руки были пусты. Магия ускользала сквозь пальцы, как вода, оставляя лишь холодную, звенящую пустоту.

— Анна! Очнись!

Голос прорезал тьму, резкий и властный, выдергивая меня из вязкого ужаса на поверхность реальности.

Я резко вдохнула, судорожно хватая ртом воздух, и открыла глаза.

Над головой нависал потолок, испещренный черными разводами копоти. Тени плясали по лепнине, искажая узоры до неузнаваемости. Рядом, на смятых простынях, валялся его камзол — темная, бесформенная куча дорогой ткани. От камзола шел дым. Рукав был прожжен.

А сам Адиан сидел в кресле, откинув голову назад. Его рубашка была расстегнута, волосы растрёпаны, а на лице застыло выражение странной смеси усталости и напряженного ожидания.

— Что случилось? — мой голос прозвучал хрипло, словно я действительно наглоталась дыма. Хотя я уже понимала. Снова. Снова этот неконтролируемый выброс.

Хотелось заныть, как от зубной боли: «Ну когда уже магия окончательно вернется!».

Адиан медленно повернул голову. В полумраке его глаза казались почти черными, лишенными привычного блеска, но полными какой-то тяжелой, давящей тяжести.

— Чуть не случился пожар, — произнес он тихо. Голос был низким, вибрирующим. — Потолок обуглился. Шторы тлеют. Если бы я не вошел, то…

Он замолчал, не договорив. Не нужно было договаривать. Я знала, что было бы. Пепелище. Ещё одна комната, превращенная в уголья. Ещё одно доказательство того, что пока магия ко мне не вернулась, я — ходячая катастрофа.

— Всё в порядке? — спросил он, и в этом вопросе звучало не столько беспокойство о доме, сколько тревога обо мне.

Я села, кутаясь в одеяло, которое пахло гарью и его сандалом.

— Сон дурной приснился, — пробормотала я, морщась от головной боли, пульсирующей в висках. — Просто сон.

— Сон — это ерунда, — выдохнул он, поднимаясь с пола.

Кресло жалобно скрипнуло, когда он поставил его на ножки.

Он подошел к кровати, и его тень накрыла меня целиком.

— А если бы я не зашел? Что тогда?

Я посмотрела на него. На следы копоти на его щеке. На то, как напряжены мышцы шеи.

— Тогда бы я очнулась в другой комнате, — попыталась я улыбнуться, но улыбка вышла кривой, нервной. — Пахнущей гарью. А Себастьян бегал бы и тушил пожар. Как обычно.

Адиан не улыбнулся в ответ. Он провел рукой по лицу, стирая сажу, и его взгляд стал жестче.

— Я боюсь, что мне придется спать в твоей комнате. На всякий случай. Чтобы не выбивать дверь. Я не хочу тобой рисковать.

Тишина повисла между нами, густая и неудобная. Я вспомнила сегодняшний день. Утро, которое началось не с кофе, а с визита магов.

Трое старцев в мантиях цвета сухой крови. Они пришли оценивать «потенциал герцогини». Я стояла перед ними, чувствуя себя подопытным кроликом, загнанным в угол.

Мои знания, которые я годами собирала по крупицам в тайне от всех, для них оказались «милой любительской самодеятельностью».

— Теория неплоха, леди Анна, — похвалил самый старый из них, магистр Алериус, человек с лицом, похожим на сушеное яблоко, и глазами острыми, как осколки стекла. — Но практика… Ваша аура нестабильна. Вы как пороховая бочка с фитилем, который то горит, то гаснет.

Он ожидал увидеть избалованную принцессу, которая играет в магию ради развлечения. Вместо этого он встретил девушку, которая знала формулы связывания потоков лучше, чем многие студенты третьего курса Академии.

Но для магов такого уровня это было детским лепетом.

— Мы договаривались с герцогом, что если ученица мне понравится, то я буду учить вас. Так вот. Я буду учить вас, — неожиданно заявил он, хлопнув Адиана по плечу.

Тот даже вздрогнул, так непривычно было видеть фамильярность по отношению к самому себе. Но Адиан лишь улыбнулся.

— Но не сейчас, — добавил Алериус. — Пока Вы не стабилизируете поток, толку не будет. Иначе первый же урок закончится тем, что мы все окажемся в лечебнице. А мне бы не хотелось. А сейчас, с вашего позволения, я бы хотел поговорить с вашим супругом наедине.

Я кивнула, отпуская их в холл.

Они говорили с Адианом в холле долго. Очень долго. Я слышала лишь глухой гул голосов, доносившийся сквозь прикрытые двери. Иногда тон повышался, иногда падал до шепота. Единственное, что я успела заметить, выглянув в щель: брови Адиана удивленно поднялись, а магистр Алериус усмехнулся той самой сухой, многозначительной усмешкой, от которой у меня по спине пробежал холодок.

О чем они говорили?

Всю ночь этот вопрос грыз меня изнутри, смешиваясь с кошмарами. Может, маги боятся моей стихии? Может, они отказываются брать меня, считая безнадежной? Или, что хуже всего, магия во мне недостаточно сильная, что она не стоит усилий?

Каждый раз, когда я засыпала, мне снилось, как двери Академии захлопываются перед моим носом. Как лица учителей искажаются презрением. Как я остаюсь одна, пустая оболочка, «серая мышь», которой не место среди сильных.

— Ты о чем задумалась?

Голос Адиана вернул меня в настоящую комнату, пахнущую горелым ковриком и тревогой. Он сидел совсем близко, и я чувствовала жар, исходящий от его тела.

— Эм… О том, о чем вы говорили с учителем, — прошептала я, опуская взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. — Я… Я бы хотела знать. Если у меня все… плохо, так и скажи. Лучше правда, чем эта неизвестность.

Адиан вздохнул. Звук был тяжелым, словно он нес на плечах неподъемный груз. Он пересел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом.

— Нет, у тебя все неплохо, — сказал он медленно, подбирая слова. — Я бы даже сказал, он отдельно отметил твой выдающийся магический потенциал. Он назвал его… «дремлющим вулканом».

Я подняла на него глаза.

— И все? Вы разговаривали намного дольше, чем то, что ты мне сейчас пересказал.

Адиан помолчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, затем опустился ниже, к ключицам, скрытым под тонкой тканью ночной сорочки.

— Он рекомендовал способ ускоренного восстановления магии, — произнес он наконец, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, хищной улыбке. — Она зависит от сильных эмоций. Причем любых. Страх, гнев, радость… страсть.

Сердце пропустило удар.

— И что это за способ? — прошептала я, хотя догадка уже холодила живот ледяной водой.

Я вспомнила, как поднялись его брови. Вспомнила усмешку магистра.

Адиан протянул руку. Его пальцы, горячие и шершавые, коснулись моей щеки, очерчивая линию скулы. Потом скользнули ниже, к шее, где бился пульс.

— Это… — он не договорил. Его глаза ясно указали на постель. На смятые простыни. На нас.

Меня словно прошибло током. Волна жара, внезапная и мощная, разлилась по венам, вытесняя страх и сомнения.

— Ты хочешь сказать, что… — начала я, и голос предательски дрогнул.

— Да, — серьезно произнес он. В его глазах не было насмешки. Была только темная, интенсивная серьезность человека, который предлагает сделку, от которой невозможно отказаться. — Но я не стал тебе об этом говорить сразу. Чтобы это не выглядело как давление. Или требование. Я знаю, как сильно ты хочешь вернуть магию. И я не хочу, чтобы именно возвращение дара двигало тобой в этот момент. Я не хочу быть для тебя просто… средством достижения цели.

Он говорил честно. Слишком честно для герцога, привыкшего брать то, что хочет. И эта честность обезоруживала сильнее любых чар.

— А если… — я сделала паузу, чувствуя, как щеки горят. — Если дело будет не только в магии?

Воздух в комнате сгустился. Глаза Адиана резко вспыхнули. Та самая голодная жадность, которую я видела в кабинете, теперь заполнила их целиком, вытесняя осторожность.

— А вот этот ответ мне нравится, — прошептал он. Голос стал ниже, бархатистым, обволакивающим. — Очень нравится.

Его взгляд спустился вниз, скользя по тонкой ткани сорочки, будто видя меня насквозь.

— Ты ведь знаешь, как сильно я этого хочу, — выдохнул он мне прямо в ухо. Его дыхание было горячим.

Ответом мне стал не слово, а действие.

Он потянул меня на себя, и я упала на подушки, увлекая его за собой. Мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Его руки были везде — сильные, требовательные, сжимающие мою талию, путающиеся в моих волосах. Поцелуй был не нежным. Он был жаждой. Голодом, который копился неделями, месяцами, возможно, годами.

Я отвечала ему с той же яростью. Мои пальцы впивались в его плечи, царапая кожу через ткань рубашки. Магия внутри меня откликнулась мгновенно. Не как угроза. Как эхо. Как ритм, совпадающий с биением его сердца.

Комната вокруг нас начала меняться.

Сначала дрогнули стекла в окнах. Затем с грохотом оборвался карниз над кроватью, обрушившись на пол облаком пыли и штукатурки. Со столика слетели флаконы с духами и пузырьки с маслами, разбиваясь вдребезги. В комнате творилось черти что, но мы не обращали на это внимания.

В тот момент, когда я, не выдержав, застонала в его плечо, пламя вспыхнуло в камине, взметнувшись вверх высоким, синим столбом, освещая наши переплетенные тени на стенах.

Но это было еще не все. Я понимала это. Я чувствовала его голод. И чувствовала, как мой голод откликается на его.

Каждое прикосновение было искрой. Каждый вздох — заклинанием.

Я ощущала, как магия течет во мне, наполняя пустоты, затягивая трещины в душе. Она возвращалась не через боль, как раньше. Она возвращалась через него. Через его вкус, его запах, его тяжесть на мне.

Когда все закончилось, я лежала на его груди, слушая, как выравнивается его дыхание. Потемневший потолок нависал над нами, как напоминание о хаосе, который мы только что устроили. Но внутри была тишина. Ясная, звенящая тишина наполненного сосуда.

— Как там наша магия? — шепнул он, проводя пальцем по моей спине. Его голос был хриплым, довольным.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь остаточным теплом.

— Прости, я… Я совсем забыла про магию, — прошептала я, и в моем голосе звучала искренняя растерянность. — Я не могу пока сказать, как она… Но… мне кажется, что… нужно… еще. На всякий случай. Для закрепления… результата…

Адиан рассмеялся. Низко, грудью, и этот смех вибрацией прошел через все мое тело.

— Для закрепления? — переспросил он, приподнимаясь на локте и глядя на меня сверху вниз. В его глазах плясали веселые искры.

— Чем быстрее магия вернется, тем быстрее начнутся занятия! — добавила я деловым тоном, хотя сама едва сдерживала улыбку.

— Дело в занятиях? И только? — он наклонился ближе, его нос коснулся моего носа.

— Да, но… — я обвила руками его шею, притягивая к себе. — Сейчас занятия магией это… эм… не первостепенно.

С тех пор в нашем доме это называли «возвращать магию».

Звучало цинично. Практично. И чертовски точно.

Родители приехали на следующей неделе. Отец стучал в ворота, требуя аудиенции, чтобы «обсудить будущее семьи». Я вышла к ним сама, одетая в простое серое платье, без украшений, без макияжа.

— Анна, доченька, нам нужно поговорить, — начал отец, но я перебила его, бросив к его ногам сквозь решетку тяжелый кожаный мешочек. Он глухо ударился о брусчатку.

— Здесь всё, — сказала я холодно. — За старые панталоны, которые я донашивала после Аннабель. За платья, которые мне отдавали, когда они теряли вид. За еду, которую я недоедала, чтобы сестра была сыта. Тут хватит с избытком. Надеюсь, мы в расчете.

Отец побледнел, глядя на мешочек, словно тот был наполнен ядом.

— Анна, ты не можешь так с родителями…

— Могу, — отрезала я. — В отличие от Аннабель, я никому ничего не должна. А за то, что была должна, я только что расплатилась.

Я развернулась и вошла в дом, оставив их стоять у ворот с открытыми ртами. Больше они не приходили.

Слухи доходили позже: кредиторы осадили их дом. Инвестиции в «будущее семьи» иссякли. Аннабель продолжала блистать на балах, но ее сияние погасло. Скандал с побегом все-таки просочился в общество. И многие приличные семьи больше не рассматривали ее в качестве невесты.

А потом до меня дошли слухи. Аннабель почему-то начала стремительно стареть. Сначала я не поверила, но Валькарт подтвердил таинственную болезнь, от которой нет лекарства.

Уже потом, в библиотеке, сидя над книгами, Адиан нашел редкий побочный эффект от переноса магии. Я читала строчки и понимала, что когда магия покидала тело сестры, она высушивала ее. Редко, но так бывает.

Я отправила им денег. Много. Этого хватит, чтобы немного привести Аннабель в порядок.

— Долг сестре за платья я тоже отдала, — написала я в короткой записке, приложенной к переводу.

Больше я о них не вспоминала. Разве что только в разговоре с Валькартом, когда он отчитался мне что натравил на них всех их кредиторов по моей скромной просьбе.

Завтра у меня первый день полноценных занятий с магистром Алериусом.

Себастьян подготовился основательно. Весь персонал предупрежден. В коридорах расставлены ведра с песком и магические огнетушители. Слуги ходят на цыпочках, боясь потревожить «герцогиню-вулкан».

Но я уверена, что все обойдется.

Судя по тому, сколько раз мы с мужем «возвращали магию» за последнюю неделю, мой дар должен не просто вернуться. Он должен стать таким мощным, что сможет не только зажигать свечи, но и распаковывать коробки, чинить мебель и, возможно, даже делать ремонт в пострадавших комнатах.

Я посмотрела на потолок своей спальни. Копоть еще виднелась, но Адиан пообещал вызвать реставраторов.

— Пусть бегают, пусть готовятся, — сказал он тогда, целуя меня в макушку. — Пусть знают, чья любовь живет в этом доме.

Я улыбнулась, закрывая глаза. Магия внутри меня тихонько мурлыкала, сытая и довольная. Завтра будет новый день. И я была готова к нему.

Белый мрамор холодно сиял под лучами утреннего солнца, ослепительно яркий на фоне тёмной, влажной земли кладбища.

Этот цвет резал глаза. Он был слишком чистым, слишком безупречным для места, где покоилась вечная тишина.

Я стоял перед новой плитой. Надгробие было массивным, дорогим, вырезанным лучшими мастерами столицы. Изящные завитки, герб рода Дартуар, высеченное имя. Всё как полагается аристократке. Всё как полагается женщине, которую я ненавидел десять лет.

В моей руке лежал конверт. Бумага пожелтела от времени, края стёрлись, но печать была цела.

Вчера мне вернули зеркало. То самое, с треснувшим стеклом, которое треснуло в день моей свадьбы. Мастера заменили стекло, и в раме, в тайнике, о котором не знал даже я, они нашли это письмо.

— Я не знаю, что тебе сказать, — произнёс я в тишину. Голос прозвучал хрипло, чуждо в этом мёртвом пространстве. — Мне кажется, уже поздно для слов.

Пальцы дрожали. Не от холода. От того липкого, тягучего чувства вины, которое я носил в себе.

Я снова развернул письмо, чтобы перечитать его ещё раз. Бумага хрустнула, выпуская запах старых духов — лаванды и чего-то сладковатого, увядающего. Запах Эбигейль.

«Дорогой мой мальчик...»

Чтение давалось с трудом. Каждая строка была ударом хлыста по открытым ранам души.

«...Я знала, что болезнь не даёт мне шансов… Мы с твоим отцом связаны душами. Поэтому я скоро уйду вслед за ним…»

«...Я всегда старалась быть для тебя мамой. Искренне, от всей души...»

«...Но ты каждый раз говорил мне о своей матери...»

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло её лицо. Невзрачное. Серое. С вечной тенью усталости под глазами. «Мадам Замена». Так я называл её. С ядом. С презрением. Я швырял ей в лицо её же подарки. Я сжигал книги, которые она дарила. Я сравнивал её с портретом моей настоящей матери, Лилианы, и находил в ней только недостатки.

«...Помнишь день рождения, когда я подарила тебе книгу? Я хотела сделать тебе ещё один подарок. В тайне от твоего отца. Я поехала к ней. К твоей маме... Я надеялась передать тебе письмо от неё или хотя бы подарок. Я знала, как тебе это было важно. Она отказалась. Она сказала, что вы — это прошлое, а у неё другая жизнь...»

Воздух в лёгких стал спёртым. Лилиана. Моя идеальная, прекрасная, недоступная мать. Та, чей образ я лелеял, как святыню. Та, ради которой я мучил женщину, живущую рядом.

То, что отец сжигал письма, как я в детстве себе напридумывал, оказалось ложью. Она не писала мне. Она не ждала меня. Она выбрала «другую жизнь». А Эбигейль... Эбигейль молчала. Чтобы не разрушить мой мир. Чтобы не лишить меня последней иллюзии любви.

«...Знаешь, я люблю тебя, самый вредный мальчик на свете. И очень надеюсь, что ты счастлив. Я нарочно вложила это письмо в это зеркало. Может, однажды, когда оно разобьётся, твоя жизнь изменится навсегда. Э. Дартуар».

Слёзы выступили на глазах. Непроизвольно. Горячие, предательские. Они текли по щекам, смешиваясь с пылью дороги. Я, герцог Дартуар, дракон, перед которым трепетала Империя, стоял на коленях перед могилой женщины, которую я добивал словом и взглядом всю её короткую жизнь.

Я молча положил букет белых лилий на мраморную плиту. Цветы казались жалкими. Мёртвыми. Как и мои извинения, которые запоздали на десятилетия.

— Я знаю, что этот букет ничего не изменит, — прошептал я, глядя на холодное изваяние. Камень не отвечал. Он был равнодушен. — Не вернёт обратно всё то, что я вам наговорил. Но я обещаю, Эбигейль... Я никогда больше не назову вас Мадам Заменой.

Губы дрожали. Я закусил их до металлического привкуса крови.

— Я всегда говорил вам, что вы некрасивая, — голос сорвался на шёпот. — Но я просто не видел вашей настоящей красоты. Простите меня за это.

Тишина кладбища давила на уши. Ветер стих. Птицы замолчали. Казалось, весь мир затаил дыхание, слушая мою исповедь перед пустотой.

Я поднялся. Ноги были ватными. Тяжёсть в груди не уходила. Она стала частью меня. Часть цены, которую я заплатил за прозрение.

Я повернулся, чтобы уйти. Сделать шаг прочь от этого белого кошмара.

И тут движение поймало мой взгляд.

Над цветами, над белыми лепестками лилий, порхала бабочка. Серая. Невзрачная. Крылья были покрыты сложным, почти незаметным узором, словно пепел, перемешанный с серебром. Она была необычной. Хрупкой, но удивительно живой в этом царстве смерти.

Бабочка облетела меня кругом. Медленно. Плавно. Её крылья едва касались воздуха, оставляя за собой едва уловимый шлейф. Затем она села. Не на цветок. Не на землю.

Она села на плечо мраморной статуи. На холодный камень, изображавший скорбящую даму.

Я замер. Сердце пропустило удар.

Серая. Тихая. Незаметная для большинства. Но именно она привлекла моё внимание. Именно она осмелилась коснуться камня, который я считал памятником своему горю.

В голове вспыхнул образ. Другая серая бабочка. Та, что пряталась в тени. Та, чьи глаза горели льдом и огнём. Та, кто ответил на мой поцелуй, когда весь мир рушился. Анна.

Бабочка сложила крылья. Она словно слушала. Или прощала.

— Спасибо... — шепнул я. Слово вырвалось само, лёгкое, как вздох ветра.

Уголок губ дрогнул. Впервые за долгое время тяжесть в груди чуть отступила, уступая место чему-то теплому. Тревожному, но живому.

Я поправил плащ. Посмотрел на часы. Время неумолимо бежало вперёд, стирая прошлое, но даруя настоящее.

— Я пойду, — сказал я вслух, обращаясь и к могиле, и к бабочке, и к самому себе. — А то скоро у моей жены первое занятие по магии.

В памяти возник образ Анны. Стоящей посреди библиотеки, окружённой книгами, с сосредоточенным, серьёзным лицом. С искрами магии, пляшущими на кончиках пальцев. С тем самым взглядом, который видел меня насквозь.

— И есть все шансы, — усмехнулся я, представляя масштаб предстоящей катастрофы, — что поместье придётся отстраивать заново.

Я развернулся и пошёл прочь от кладбища. Шаг за шагом. Оставляя белый мрамор и серую бабочку позади.

Впереди меня ждал дом. Ждал хаос. Ждала она. Мадам Единственная и Неповторимая.

Конец