– Наворотила делов, и я ж виноватый! Думать надо было, когда на бабусю кидалась. Ты токмо того… в обморок не падай, а то ещё, чего доброго, лоб расшибёшь.

– Так откуда же я знала, что так выйдет? – Галин подбородок задрожал, из распахнутых глаз брызнули слёзы.

– Реветь потом будешь, а сейчас бабусю искать нужно. Нам без неё отсюдова не выбраться! Да и мне поспешать нужно, столярку я из-за тебя прогулял, к слесарке, даст Бог, поспею! – Гришка повертел головой. – И куда она мог- ла подеваться?

По мостовой суетливо шагали смешно одетые люди… Но старушки нигде не было. Да и место было незнакомое. Вдалеке виднелся покрытый молодой зеленью сквер. Вдоль дороги выстроились в ряд опрятные каменные здания в два-три этажа. На противоположной стороне улицы теснились дома посолиднее, с большими витринными окнами. На углу одного из них белела табличка с названием: «Проспект Ленина». В доме напротив располагалась то ли ресторация, то ли кофейня с надписью «Моё кафе».

И что за грамотей писал? В слове «проспектъ» забыл «ер» поставить, а в «Ленинъ» и вовсе в окончании «азъ» прилепил. Даже я заметил! И что за Лена такая, коли ейным именем цельный проспект прозвали? – озадачился Гришка, но не успел додумать, нужна ли в этих вывесках буква «ять», потому как гимназистка ткнула его локтем под рёбра:

– Смотри!

Галя рванула в сторону перекрёстка, по которому толпа переходила на другую сторону. Автомобили расступились перед живо шагающими людьми и застыли в ожидании.

Стараясь не отставать от девчонки, Гришка всматривался вдаль, но старушки не заметил:

– Где она? Ты её видишь?

– Вон там, на другой стороне улицы, за мужчиной в полосатом пиджаке. Гляди, тележка выглядывает!

– Бежим! – Гришка схватил Галю за руку и ринулся наперерез, виляя между гудящими автомобилями. – Давай сюда!

Они уже почти добрались до края дороги, и вдруг гимназистка громко вскрикнула… Её ладонь выскользнула из Гришкиной руки. Нёсшийся им навстречу автомобиль со скрежетом остановился. Галя споткнулась и налетела на машину, словно брошенная по бабкам бита. Из автомобиля выскочил взъерошенный мужчина в очках и кинулся к распластавшейся на асфальте гимназистке…

Галя лежала на боку. Плащ распахнулся, платье задралось, из-под него выглядывали кружевной край нижней юбки и испачканный кровью съехавший ниже колена чулок…

Гришка отвёл глаза в сторону и никак не мог двинуться с места. Сердце обмерло. Тело будто паралич пронял.

Как же так? Неужто кончено? – к Гришкиному горлу подкатила горечь… – Всё из-за меня?

Чуть погодя, размахивая рентгеновским снимком, в коридоре снова появилась Галя и с радостью сообщила, что отделалась ушибом и ссадиной.

Гришка глянул чёрный с разводами лист на просвет.

– Батюшки! И вправду кости видно. И как колено устроено углядеть можно! И никаких тебе дырявых гривенников.

– Отличная новость, – подмигнул Гришке Андреич, – предлагаю отметить это дело в пиццерии!

– Птицерии? – переспросил тот.

– Пиццерия, а не птицерия! – рассмеялась гимназистка и вырвала у Гришки снимок. – Пицца – это итальянская лепёшка с начинкой! А пиццерия – пекарня, где такие лепёшки готовят.

– А тебе-то отколь знать?

– Хм, отколь?.. Мне Жаннет рассказывала. Она в Неаполе жила и в пиццерии бывала не однажды. – Девчонка с вызовом откинула назад косу.

– Смотрите-ка, курица петухом запела! – выпалил Гришка и сразу понял, что погорячился.

– Сам ты петух ощипанный! – прошипела Галя.

Андреич громко захохотал.

Гришка сжал кулаки в карманах штанов.

Ох, была бы парнем, наподдал бы я ей, чтоб не задавалась…

– Я тоже злой, когда голодный! Так что заключайте перемирие и за мной, пока без нас всё не съели. – Андреич подхватил Галю под руку и направился к выходу.

Гришка поплёлся следом.

Спустя четверть часа они высадились из машины на пыльной улочке. Повернули направо и, миновав небольшой фонтан из серого камня, снова оказались на проспекте Ленина. Как раз на том перекрёстке, где их подобрал Андреич. Пройдя немного в сторону сквера, остановились у невзрачной вывески с названием «Make Love Pizza». Галя прочла надпись вслух.

– Аглицкая… – проворчал Гришка, – чего-то я не разобрал, «Моя Клава с пиццей», что ли?

Галя хихикнула.

– И что за мода такая, – притопнул Гришка, – ресторацию по-аглицки называть! Нет бы по-человечески написать: «Пицца у Клавы». Разборчиво и уху привычно!

Гришка нырнул в дверь вслед за Андреичем, не пропустил вперёд Галю. Та едва успела придержать тяжёлую дверь рукой и сердито хмыкнула. Гришка сделал вид, что не слышит и во все глаза разглядывает обстановку.

Вот энто сюрпризец! Зала хоть и просторная, но богатым убранством не отличается. Грубые белёные стены, голые деревянные столы да огромный прилавок. Слева от входа лестница с антресóлями. Мрачные чёрные абажуры с электрическими лампами. Ни буфетов тебе, ни скатёрок! Да и обхождение оставляет желать лучшего… Вместо любезного полового немóтно[3] разносят еду парень с девицей. Парень какой-то патлатый, с бритыми наголо висками, а руки сплошь в регáлках[4]. Оба обрядились в видавшие виды штаны на помочах, даже девица! Фу-ты, стыд какой! Поскупился Андреич на приличное заведение. Это не ресторация вовсе, а так, трактир средней руки.

Гришка прислушался.

Женский голос тихо мурлыкал что-то на непонятном языке, но, как он ни вертелся, актёрки с музыкантами нигде не приметил.

Гм, да ещё для пущего форсу с музыкой!

Андреич заказал еды у прилавка и предложил подняться по лестнице.

– Где же здесь дамская комната? – поинтересовалась Галя.

Андреич махнул рукой под лестницу:

– Я провожу…

– Григорий, тебе тоже не помешало бы хорошенько отскоблить от рук грязь! – поучительно прощебетала Галя.

Гришка от неожиданности чуть с лестницы не свалился.

Тоже мне, чистюля! Помахала бы щёткой с моё, поглядел бы я на её белые ручки… Подумать, подумал, а вслух не сказал, лишь усмехнулся:

– Грязь не сало, обмыл, и отстало! А у меня, между прочим, не грязь, а вакса аглицкая! По два пятьдесят за дюжину! Её враз не отмыть, ежели только щёлоком…

В уборной Гришке стало совсем плохо.

Мыла нет, с водопроводом не управиться. Торчит какая-то штуковина с сияющим козырьком. Сколь ни крути, всё – без толку!

Пришлось ему Андреича на помощь звать. Тот показал, что и как…

Гришка пупочку в прозрачном бидончике нажал – вот тебе и жижа мыльная, козырёк блестящий приподнял, вот и вода, да ещё с подогревом.

Не трактир, а прямо дом губернаторский! И к чему такие фильдибоберы? То ли дело – кусок мыла да рукомойник? Ух ты, а мыло-то энто почище щёлока – вакса-то враз отмылась…

На радостях Гришка оттёр щёки и ополоснул волосы, хорошенько промокнув их бумажной салфеткой, гладко зачесал на пробор. Начищенный, словно новенький пятак, вышел из уборной…

В антресолях оказалось четыре стола. Андреич выбрал тот, что ближе к окну, у стены, с которой глядела на Гришку грустными глазами огромная усатая голова.

И кому токмо пришло на ум стену разукрасить парой усатых мужиков? А может, это и не мужики вовсе, а наследники царской фамилии? Кто их разберёт в этом двадцать первом веке? Вон у них бабы в подштанниках повсюду расхаживают.

– А энто что за баре в эполетах? – вслух полюбопытствовал Гришка.

– Участники музыкальной группы «Битлз», – пояснил Андреич.

Гришка стукнул себя по лбу.

А! Так энто афишка, а усатые энти здесь представления дают…

Гришкины размышления прервал патлатый парень. Он подал два огромных пирога, больше похожих на пышные блины, с выложенной поверх снедью. Аромат от них тянулся чудеснейший. Пахло берёзовым дымком, козьим молоком и жарёхой из белых грибов.

Гришка сглотнул, но торопиться не стал, мысленно прочёл молитву перед вкушением пищи, а заодно присмотрелся, чтобы опять какую-нибудь глупость не сморозить. Гимназистка взяла нож с вилкой. Манерно подцепила душистый лоскуток и прилежно принялась его пилить.

Тьфу-ты ну-ты!

Иван Андреич оторвал податливый шмат руками и откусил.

А вот энто по-нашенски!

Гришка улыбнулся и сделал так же:

– А чего ерихониться? Чай, не купеческая дочка!

Пицца растекалась во рту солоноватым вкусом, от которого на душе у Гришки зачирикали воробышки.

– Вкуснятина, первейшая! Ничего подобного я раньше не едал!

– Ну, путешественники, какие планы на будущее? – спросил Андреич и макнул недоеденную краюшку в жёлтую, похожую на горчицу кашицу.

Галя растерянно посмотрела на Гришку.

– Иван Андреич всё знает, я рассказал. Он человек надёжный, не подведёт. – Гришка подмигнул гимназистке и окунул краешек пиццы в горчицу.

– Нам бы отыскать старушку и вернуться домой. Маменька, поди, уж хватилась, – обратилась к Андреичу Галя.

Рот у неё был не занят, видно, распилить ножом кусок пиццы оказалось делом не лёгким.

– А место, где вы оказались сразу после перемещения, запомнили? Мне показать сможете? – оживился Андреич.

– Вом там! – не дожевав, пробубнил Гришка и ткнул пальцем в окно. – Отсюдова видать, на той стороне улицы, подле нарядного зелёного здания. Там ещё «Губернская аптека».

– Ничего себе, в самом центре города! – радостно воскликнул Иван Андреевич. – Значит, так, деятели, пока у меня поживёте. Мои всё равно в Питере, вернутся че- рез три дня. Глядишь, и старушку вашу разыщем. А может, и без неё обойдёмся…

– То есть как без неё? – уточнил Гришка и махом проглотил полбутылки компота.

– Поживём – увидим! – сказал Андреич и отхлебнул кофе из чашки.

Галя с надеждой посмотрела на спасителя. Гришка прихватил с тарелки последний, совсем остывший кусок пиццы:

– И вправду говорят… Бог не Тимошка – видит немножко! Коли одну тропинку обрывает, другую завсегда в сторонке прокладывает…

Гришка же сквозь туман наблюдал за этой суетой и лихорадочно ворочал мозгами.

Шишкин корень? Не может быть! Неужто и в самом де- ле тот самый «Шишкин корень»? Серёжин? Так вот почему его лицо показалось мне знакомым… Те же глаза, те же куче- рявые волосы, и даже нескладный такой же, токмо в очках и веснушек не хватает. Что же получается? Андреич – Серёжин отец?

Гришка припомнил лицо с фотокарточки, подаренной Серёже губернатором. Чем больше он смотрел на Андреича, тем больше узнавал в нём друга. И тем тяжелее становилось у Гришки на душе.

Серёжа говорил тогда, в кабинетах губернатора, что отец погиб. Точно! Что же именно он сказал? «Два года назад… несчастный случай… не нашли под завалом». Ошибки быть не может! Память меня ни разу не подводила… Два года назад? Сам Серёжа попал к нам из две тыщи девятнадцатого года. Так что же выходит? Трагичный случай в энтом, семнадцатом, приключился?

У Гришки даже живот скрутило.

Неужто… Но где и когда? Эх, если бы расспросил Серёжу обо всём, так нет же – сделикатничал!

Гришка вгляделся в лицо Андреича. В его глазах блестели задорные искорки.

Веселится, как ребёнок! А сколько ж ему осталось?

Гришке вдруг стало стыдно, что он на него злился…

Хороший мужик, душевный! И не орёт даже, ежели что не по его. И плёткой людей не стегает, вздыхает токмо.

Наконец разбитая кружка оказалась в ведре и все угомонились. Гимназистка больно ткнула Гришку локотком в бок:

– А ты чего барином расселся, наделал делов, а сам с места не двинешься?

Гришка промолчал.

– Ты что, дар речи потерял? – не отставала Галя.

– Ладно вам, подумаешь, кружка! – Андреич включил чайник и распахнул дверцу шкафа. – У меня таких кружек – целая куча.

Гришка насчитал пять точно таких же кружек, голу- бых с золотым ободком. Андреич достал четыре из них, поставил на подоконник, налил в них кипятку из чайника. Забросил в каждую по крошечному мешочку:

– Угощайтесь чайком, горяченький! – Сам снова уселся за стол и заглянул в ноутбук. – Так на чём мы остановились? Четвёртое сентября одна тысяча восемьсот девяносто шестого…

Гришка с Галей подошли к Андреичу, Змеев со скрипом подвинул стул и уселся рядом.

– Что-то я не вижу на карте такой даты… Ближай- ший портал только в тридцать первое августа того же года. Вот здесь, смотрите. Откроется завтра в десять часов тридцать три минуты. – Андреич стукнул указательным пальцем по мышке, на экране появился изрезанный дорожками зелёный склон…

Тридцать первое августа? Выходит, я снова вернусь в тот день, когда нас судьба свела с Серёжей? На колу мочало, начинай сначала! И снова мне в форточку с бандитами лезть? Так получается? А ежели переменится всё? И наши с Серёжей пути разминутся? И с училищем губернатор вопрос не наладит? Что тогда?

Вопросы эти пронеслись в Гришкиной голове со скоростью электрического вагона. Тпру! – пришпорил мысли он и рассудил трезво. – Коли я наперёд весь расклад знаю, неужто не управлюсь с лиходеями?

Уж найду способ губернатора от кражи уберечь и свою выгоду получить. Хоть бы и через Петровича… А с Андреичем что? Одного его бросить, без присмотру?

– Если портал невидимый, как мы отыщем его на этом склоне? – прервал Гришкины мысли голос гимназистки.

– Координаты довольно точные, но всё же поиск придётся начать заранее. Нам нужно обследовать этот участок. Обычно портал выглядит как какой-нибудь вход или лаз.

– Или как балкон с решётками, – усмехнулся Гришка, – но здесь я такого не наблюдаю.

Гимназистка захлопала в ладоши:

– Значит, завтра мы вернёмся домой?

– Попробуем! – весело подмигнул Андреич.

Гришка лишь плечами пожал…

Улыбаясь, Андреич рассказывал Змееву о завтрашнем мероприятии.

Гришка приметил, что Меченый слушает жадно, с кривой, деланой улыбкой. А глазки-то у него бегают из угла в угол, точно пойманные за воровским делом пронырливые мыши. В груди у Гришки ёкнуло. По спине пробежал нехороший холодок.

Вот оно! Чуйка проснулась.

Гришка прямо-таки загривком ощутил исходящую от Змеева угрозу. Захотелось ему встать между ним и Андреичем. Защитить того, кто слабее.

Неужто Меченый виноват в том, что должно случиться? Сказать Андреичу? Не поверит ведь! А мне перед Серёжей отвечай… Придётся самому присмотреть, от беды уберечь. Может, нарочно Бог так управил? Потому как без моей помощи Андреичу никак? Да вот токмо справлюсь ли? У них тут свои законы. И времени с гулькин нос, да и гимназистка под ногами всё время вертится…

– Гриша? – вдруг раздался у самого уха Галин голос. – Ты чего? Из-за кружки так огорчился?

Гришка помотал головой.

Сказать, что ли, энтой свербигузке?

Галя заглянула ему прямо в душу:

– Сам не свой… Заболел, что ли? Будто сказать что-то хочешь и не решаешься… – Она уж было собралась пощупать Гришкин лоб прохладной ладошкой, но тот перехватил её руку.

– Хочу… – отозвался он. – Но сейчас не время…

Разогнался не шибко, зато никого не задел! Хм, а свербигузка тычется во всё подряд, точно слепой котёнок! Вот смеху-то…

Из парка все вышли резвые, раскрасневшиеся. Вернулись к машине, неторопливо покатили по пёстрым улочкам. Гришка огляделся.

Кругом стояли каменные дома – высокие и не очень. Кое-где проскакивали чудны́е деревянные домики с нарядными резными наличниками. На ближайшем перекрёстке Гришка углядел богатый сине-зелёный терем в два этажа. Деревянный, с каменным основанием…

– Какой красивый! – восхитилась Галя.

– А кружева какие! Точно дед мой постарался! – выдохнул Гришка.

Андреич притормозил, позволил гостям выйти и вдоволь налюбоваться нарядным домом.

Гришка удивился задумке местных мастеров.

Окна они оставили без ставен и наличников, но зато прикрыли треугольными резными козырьками. Свесы подбили узорчатыми подзóрами[11]. А уж с крышей постарались в полную силу: разукрасили огранёнными сахарными головками да ажурных маковок добавили. Под кровлю пустили белые кружевные причéлины[12].

– Это особняк архитектора Хомича. Его ещё Изумрудным зáмком называют… Говорят, именно он вдохновил известного русского писателя Александра Волкова на создание сказки про Изумрудный город, о добром волшебнике Гудвине, хранящем ключи от всех знаний, – объяснил Андреич.

– С зáмком понятно, а город почему изумрудный? – удивилась Галя.

– Юный Волков приехал к нам учиться и сразу влюбился в украшенный резными теремами Томск. Он утопал в зелени деревьев, да к тому же тогда все крыши и водостоки были покрыты изумрудной «ярь-медянкой»[13]. Вот и остался у него в памяти образ голубовато-зелёного города…

Гришка оглядел вырезанные на углу сруба цифры «1904» и выступающие над забором узорчатые подпорки. Кри́ны-ростки[14] больно знакомые, и колесо с восьмиконечным солнцем не раз виденное.

– Уж больно занятная у вас домовая резьба. – Гришка скрипнул незапертой калиткой и заглянул во двор. – Тонкая, прорезная… У нас в Нижнем – всё больше глухая, но и с прорезями встречается. Да токмо ваша тоньше и богаче будет. А вот узор знакомый. Дед меня такому учил и даже трафаретки свои оставил.

Андреич принялся рассказывать о том, из чего лучше такие кружева резать да какой инструмент понадобится. Гришка спросил его, откуда он всё это знает. Тот ответил скромно, мол, столярничает на досуге, а потом добавил:

– Наши деревянные кружева лучшие в России! А что узор схож, так есть этому объяснение. Говорят, в конце девятнадцатого века к созданию многих наших памятников приложили руку ваши арзамáсские мастера…

– Правду говорят, – сгоряча перебил Андреича Гришка, – арзамасские плотники-краснодеревщики на весь мир мастерством славятся! И дед мой когда-то у них науку перенимал.

– Видно, богатые люди здесь жили, раз такую красоту себе позволяли? – Галя нырнула в калитку и погладила резной узор.

– Верно, сразу после постройки этот дом оценили в пятьдесят тысяч рублей…

– Мать честная! – не сдержался Гришка. – Да за такие деньжищи цельную улицу отгрохать можно!

– Томск когда-то был очень богатым губернским городом, занимал первое место в империи по количеству золота на душу населения. Потому и позволяли себе жители подобную роскошь.

– Золота? – навострил уши Гришка.

– Да, в наших краях когда-то активно его добывали. Первый при́иск был основан Фёдором Поповым в 1828 году на реке Берикуль. Согласно легенде, секрет поиска золота Попову открыла дочь сибирского золотоискателя Егора Лесного – Вера. Фёдор Попов стремительно разбогател. В Томской губернии даже золотая лихорадка приключилась. Добывали ямным способом, частенько прямо под дёрном находили огромные самородки. До сих пор вся тайга ямами изрыта. Говорят, более двухсот пятидесяти тонн откопали, по-вашему – шестнадцать тысяч пудов…

– Шестнадцать тысяч? – Гришка задохнулся от волнения. – Быть такого не может!

– Двадцать лет шла добыча, улицы были разбиты колёсами гружённых золотом телег, а потом золотая жила стала понемногу иссякать. Конечно, новые прииски открывались и позже, но добыча была уже гораздо скромнее. Зато легенды о тайниках с сибирским золотом до сих пор в народе ходят!

– Тайники с золотом? – у Гришки даже в горле перехватило.

– Первый тайник – Александра Македонского[15], спрятанный лет за триста до Рождества Христова. Согласно легенде, он ходил в дальний поход через Сибирское царство. Пройдя от Самарканда до Ледовитого океана, Александр попал в Страну тьмы и переправился на острова, где царил золотой век. Там он нашёл врата рая, ведущие к источнику вечной молодости…

– Тьфу ты ересь какая! – возмутился Гришка.

– Может, и ересь, но легенда такая есть. И согласно ей, возвращаясь из похода, Александр Македонский спрятал в наших краях всё добытое им золото.

– Как интересно! – всплеснула руками гимназистка. – Александр Македонский, в Сибири?

– Историки, конечно, опровергают эту легенду. Но народ верит… Согласно другому мифу, задолго до Александра Македонского в томских подземельях спрятал свои несметные сокровища туранский царь Фраграссион. Северную крепость его царства называли Грасионой. Есть предположение, что этот город когда-то был столицей легендарной Третьей Руси – Артáнии.

– Третья Русь? Вы имеете в виду Áрту? Нам в гимназии про неё сказывали. Кажется, о ней упоминали древние арабские летописцы?

– Всё верно, Галя. Не раз средневековые восточные географы указывали на три крупные центра Руси: Куя́бу, Слáвию и Артáнию. Современные исследователи связывают Куябу с центром объединения восточных славян и Киевом, Славию – с новгородскими словенами. А вот местонахождение загадочной Артании, Арсании или Арты историки до сих пор не определили.

– Наш учитель истории говорил, что загадочная Арта находилась в арзамасских землях. И ещё про неё много всяких небылиц рассказывал. Про царя Ивана, к примеру. Будто было у него волшебное зеркало, через которое можно заглянуть в любой уголок земли, а ещё фонтан с живой водой и орлиный камень, умеющий человека невидимым сделать. Считалось, что жители Арты приручили драконов и могли перемещаться на их крыльях по небу. Но эти легенды так похожи на сказки, что я в них не поверила…

– Отчего ж не поверить? – вмешался в разговор Гришка. – Драконьи крылья мы наяву видали, а уж про всё остальное отколь нам знать наверняка? Давеча ты и в перемеще- ния наши не шибко-то верила. А теперича в двадцать первом веке на самокатах катаешься!

Гимназистка хмыкнула и вздёрнула курносый нос.

– Что ж, мне кажется, есть в Гришиных словах доля истины, – поддержал Андреич. – Иногда великие тайны имеют самое простое объяснение. Но и Галя отчасти права. Точное местонахождение Третьей Руси пока не установлено. Древние карты и описания исследователей зачастую неточные, потому что основаны на рассказах. Арабские географы, например, никогда не видели далёкой Арты и считали, что её жители убивали всякого чужеземца, приходящего в их землю. Будто бы артанцы сами спускались по воде, торговали чёрными соболями и булатной сталью. Но никогда ничего не сообщали о своих делах и товарах, не позволяли сопровождать их и входить в их страну. Так что всё это лишь теории и догадки!

Троица ещё немного покружила вокруг изумрудного терема и снова села в машину.

– Ну что ж, – хлопнул себя по коленкам Андреич, – а теперь предлагаю отправиться ко мне домой и устроить пир на весь мир…

И вдруг слова Серёжи снова поперёк мыслей встали:

Не нашли под завалом!

Гришка глянул на Андреича и заметил на подоконнике Серёжину фотографию.

Ещё сопливый совсем, зато одет барчуком и со скрипочкой!

Вот и Галя её в тот же миг углядела. Пироженкой чуть не поперхнулась, охнула…

Андреич обернулся, сверкнул стёклами очков:

– Сын мой, Серёжа! Он сейчас в Санкт-Петербурге, на конкурсе юных талантов. Жаль, конечно, что вы с ним познакомиться не успеете. Он у меня славный!

– Кажется, мы уже знакомы! – прочирикала гимназистка…

Пока Галя елейным голосом рассказывала Андреичу про знакомство с Серёжей, Гришка раздумывал, как быть.

Ежели выложу всё сейчас, глядишь, сберегу Андреича, переверну его будущее. А заодно и своё прошлое? Попадёт ли к нам Серёжа? Едва ли… Останется в Томске при живом отце и заживёт лучше прежнего. А ежели умолчу?

Не успел додумать, как гимназистка на него кивнула:

– Да вы у Григория спросите, он получше меня всё знает. От него Серёжа ничего не укрыл, они тогда повсюду вместе были и даже нашего губернатора из беды выручили!

Глаза у Андреича полыхнули, словно раздутые угли:

– Губернатора? Но как? Как мой сын очутился у вас? Один, без меня?

И Гришка рассказал всё как было. И про старушку, из-за которой Серёжа во временной портал провалился, и про грабителей, и как их Баранов у себя приютил, и как Гришка фотографию Серёже передал…

Про то, что Андреичу суждено было под завалом сгинуть, смолчал.

Чего трепаться, ежели во всех подробностях не ведаю? Токмо человека пугать… Да и каково ему потом кажный божий день гибели ожидать?

Андреич удивлялся да всё причитал. Как так? Почему Серёжа без него в прошлом очутился?

Но Гришка – молчок.

Такие вести с наскоку человеку не выложишь, тут сто раз отмерить надобно.

Вот и ворочался Гришка полночи с боку на бок в мягкой Серёжиной кровати, точно на гвоздях. Отмерял…

Сказанная Андреичу правда ничего не переменит, токмо хуже сделает… А ежели ему не говорить про завал? Просто к шахте близко не подпускать? Всё враз наладится. Бережёного Бог бережёт. Но вот как его оградить? Напугать хорошенько? Самому туды с гимназисткой спуститься, найти портал, отправить девчонку домой, чтобы под ногами не путалась, да вернуться сюда, за Андреичем присмотреть. Токмо бы по-скорому выбраться через узкий проход в шахте и рвануть в тысяча триста девяноста первый, разузнать про клад.

Портал в энтот год рядом с нашим на карте светился. Я приметил – до него полверсты, не боле… Коли Тамерлан клад не нашёл – за Тохтамышем подглядеть, выведать, где сокровища спрятал.

А вернуться как?.. Точку возврата сам смогу отыскать. Все спят, комплюктор на столе, под самым боком. Ежели к нашему завтрашнему порталу обернуться поспею, никто и не заметит. Чуть позже за матерью отправлюсь, а пока у Андреича поживу… Как всё наладится, вернусь к себе, дождусь Серёжу, заберу мать, все вместе с балкона сиганём в две тысячи семнадцатый аль в девятнадцатый, всё равно! А коли Серёжа к нам боле не попадёт, так Андреич для пущей верности координаты рассчитает, стоит токмо попросить…

Ежели с Тохтамышем не выгорит, в тысяча восемьсот двадцать восьмой занырну. На тот самый Берикульский прииск. Девку Веру найду и выведаю удачливые места, пока туды другие золотоискатели не сунулись. Откопаю несколько самородков под дёрном, да и делу конец. Мне лишнего не надо. Главное, чтобы на дом хватило да на прожитьё, пока ремеслу не обучусь и человеком не стану…

И забрезжила у Гришки перед глазами новая светлая будущность. На том и порешил. Выбрался тихонько из-под одеяла. На цыпочках подкрался к столу. Раскрыл ноутбук… Загорелась карта… Нашёл кружочек с цифрами «1391», щёлкнул мышкой, сообразил, как найти портал. Заметил над картой надпись «рассчитать точку возврата», ещё раз щёлкнул мышкой. Снова появилась карта, на ней кружочки.

С ходу подвезло, нашёл нужный кружочек с циферками «26.05.2017».

Снова щёлкнул мышкой. Постарался запомнить место, день и время. Задумался, решил на память не полагаться. Отыскал в столе лист бумаги и карандаш. Откинул штору, в лунном свете сделал с карты чертёж, торопливо списал все цифры и пометки…

Вдруг за спиной что-то скрипнуло. Гришка задёрнул окно и прыгнул под одеяло. Расслышал тихое посвистывание. Это Андреич в спальне похрапывал. По коридору скользнула лёгкая тень. Кто-то в белом саване на цыпочках пробирался в уборную.

Тьфу-ты ну-ты, свербигузка! Вечно ей неймётся!

Гришка дождался, пока гимназистка угомонится, прибрал ноутбук на место, листочек спрятал в мешок. К рассвету разложил шальные мыслишки по местам и не заметил, как сморило…

И приснился ему сон.

Будто идёт он в ночь по Лагерному саду. Вдалеке девки купальские песни орут. Кругляк луны висит над головой. Берёзы за спиной шепчутся. От реки подымается влажная полынная дымка, у берега жгут костёр… Вдруг подходит к нему Галя. Простоволосая, бледнее луны, в том самом белом саване, с кедровым венком на макушке. Снимает венец, кладёт его поверх Гришкиной головы. Тяжёлый, пахучий. Заглядывает ему в лицо болотными глазищами.

Как есть – ведьма!

Скользит босыми ногами по траве к обрыву и падает будто…

Он – за ней. Хватает за руку. А она – вниз, к реке. И Гришку за собой тянет.

Гришка хочет руку вырвать, да не может… Крикнуть бы ей, да рот, как у рыбы, разевается, слова сказать не может.

Галя смеётся. Звонко так, во весь голос. Гришка дрожит, волосы на загривке шевелятся. Галя отпускает его руку и входит в реку. Шаг за шагом, медленно, не оборачиваясь…

Чует он недоброе. Ему бы – за ней! Да видит, на поляне под голубой луной посреди папоротниковых кустов горит что-то золотым светом. Подобрался ближе. Глядит – тянется вверх толстый скрученный гусеницей стебель, силу набирает. Шевелятся лапки-листочки, будто на дудочке наигрывают, шушукают… Глаз не оторвать. И враз гусеничка лопается, обращается в алую бабочку. Крылья тонкие, точно всполохи пламенные с голубоватыми языками, а тельце золотое! Слетает бабочка с резного куста, кружит вокруг него. Словно зовёт куда-то. Гришка оборачивается на Галину Николавну…

А её уж и нет. Только круги над водою.

Венец на его голове тяжелеет, будто речной водой наливается. Давит. И сбросить бы его, да не можется… Бежит он со всех ног в гору, за огненной бабочкой. Бабочка кружит над чёрной скалой и находит узкую щель. Гришка – за ней. Щель в скале растёт, зовёт. Он входит в пещеру. Темно, сыро, точ- но в склепе. Венец больно впивается колючими ветками в голову. Руки сами срывают его и бросают наземь… Отскакивает под ноги кедровая шишка и катится прочь.

И снова появляется бабочка, ударяется о землю, превращается в пятнистую птицу, долбит шишку крепким клювом, ловко вынимает и проглатывает орешки – один за другим. Вот от шишки остаётся лишь растрёпанный остов… Гришка тянет к нему руки. Но вместо рук видит тёмные маслянистые крылья. Хочет закричать, но из тяжёлого, острого клюва вырывается жалобный клёкот. С ужасом Гришка понимает, что он и есть этот самый звёздный ворон…

Проснулся Гришка оттого, что кто-то встряхнул его за плечи, легонечко, даже ласково. Он вздрогнул и разлепил глаза.

На кровати сидел Андреич, сиял сквозь очки Серёжиными, байхово-чайными глазами:

– Вставай, герой! Всё самое интересное проспишь.

Гришка резво соскочил с кровати:

– Который час?

– Девять утра! – подмигнул ему Андреич.

– Как девять? – Гришка поспешно запрыгнул в штаны. – Проспал, увалень.

Андреич улыбнулся, отечески похлопал его по плечу:

– Не спеши, всё успеем. Умывайся – и за стол, завтракать!

Через четверть часа они сидели в кухне и уплетали яичницу с колбасой и примакивали багетом.

Ммм… как хрустит… Как есть французская булка! Белоснежная на сломе, с румяной корочкой! Не иначе из крупчатки первой руки выпечена!

Гришкин живот постанывал от удовольствия, но он виду не показывал. Неспешно ковырял ложкой завтрак. Андреич заметил его настрой и нахмурился:

– Пересолил, что ли?

Гришка помотал головой:

– Вкусно оченно, токмо кусок в горло не лезет…

– Ой ли? – усмехнулась гимназистка и манерно отхлебнула чай из чашки.

– Сон мне сегодня приснился недобрый. Будто мы в шахту спустились, а там обвал. Мы с Галиной Николавной поспели прорваться, а тебя, Андреич… ну… вроде как завалило…

Андреич поперхнулся и громко закашлялся. Гимназистка, звонко бросив вилку на тарелку, принялась колотить его кулаком по спине.

– Гришка, что же ты творишь? Белены объелся? – выкрикивала она промеж ударов. – Креста на тебе нет, за завтраком такие вещи человеку говорить!

Гришка развёл руками:

– А что я? Энто всё сон! С четверга на пятницу, не приведи Господь… Боязно мне за Андреича. Вот я и подумал. Может, мы с Галиной Николавной сами в шахту спустимся, а Андреич снаружи обождёт… Крепы мы вчера осмотрели, так что всё гладко пройдёт. Спустимся и махнём домой.

Андреич охолонулся, водички хлебнул, улыбнулся даже:

– Зря ты, Гриша, так переживаешь. Максимыч утром звонил, спелеóлогов туда нагнал, вчера шахту хорошенько обследовали. Так что нам ничего не угрожает!

– Спелеологов? – встряла в разговор гимназистка.

– Спелелоги спелелогами, а я с вами туды не пойду! – Гришка даже кулаком по столу пристукнул. – Энто моё последнее слово! Зачем зазря рисковать?

Галя подбоченилась и прицокнула языком:

– Ох и меднолобый же ты, Гришка!

Тот не шелохнулся. Только зубами скрипнул…

– Ладно тебе, ешь, на месте разберёмся, – уклонился от ответа Андреич.

Гришка отодвинул от себя тарелку, насилу сглотнул, даже слёзы от досады накатили:

– Андреич, чуйка меня ни разу не подводила. Ежели говорю – не лезь, значит, не лезь. Добра тебе желаю. Я ж перед Серёжей твоим в ответе…

Андреич как-то обмяк:

– Ладно, уговорил, с вами не пойду. Снаружи смотреть буду. Может, ты и прав, Гриша? Самому бы в прошлое не загреметь. Главное, вас переместить и эксперимент зафиксировать.

– Вот энто дело! – Гришка протянул Андреичу руку. – Слово дашь?

Андреич крепко сжал Гришкину ладонь:

– Честное слово, не полезу. Доедай уже, деятель! И с собой вкусненького прихвати.

Гришка улыбнулся, быстро вымакал хлебом яичницу:

А то, того и гляди, желток простынет! – завернул в салфетку несколько ломтей хлеба с колбасой и рванул собираться в дорогу.

Пока ехали к Лагерному саду, погода испортилась. Небо почернело, зарядил дождь. Ветер хлёстко клонил деревья к земле. По дорожкам струились потоки серой воды. Люди семенили по улицам, прятались под цветными зонтиками. Андреич остановил машину. Сам выскочил, Гришке и Гале велел посидеть внутри. Вынул из багажника цветастые непромокаемые плащи, накинул сам и передал им…

К шахте поспели вовремя. Змеев был тут как тут, ужом подле Андреича извивался. Рядом с ним вертелась ещё пара мужиков. Гришка старался не сводить глаз с подозрительной троицы.

Змеев выдал путешественникам во времени высоченные резиновые сапоги, нацепил на головы морковного цвета шлемы с лампочкой над крошечным козырьком, вручил по запасному фонарику.

Гришка глянул на гимназистку. Та побледнела до синевы и, несмотря на плащ, тряслась словно промокшая болонка. Андреич раздобыл серебристое покрывало и заботливо обернул им Галю.

– Максимыч, камеры установили? – обратился он к Змееву.

– Всё в порядке, одна у входа, вторая на развилке, – откликнулся тот, – сам проверил. Запись идёт…

– Что ещё за камеры? – встревожился Гришка.

Андреич заглянул в кожаную сумку, вынул оттуда зонт и ноутбук. Зонт дал подержать Гришке. Сам постучал по клавишам. Сунул ноутбук Гришке под нос. Тот с трудом различил на экране две тёмные картинки: вход в пещеру и развилку с тремя ходами.

– Фотокарточки? – Гришка вскинул голову и чуть было не уронил шлем.

– Не совсем… Это видеокамеры! Они фиксируют всё, что происходит в шахте, и передают изображение мне. Так что я буду следить за каждым вашим шагом. Если что-то пойдёт не так, дай знать. Например, скрести руки над головой. Мы сразу придём на помощь.

У Гришки даже шея зачесалась…

Из-за энтих камер всю задумку менять придётся! Отправлю гимназистку и вернусь назад к Андреичу. Неловко как-то на глазах у него через чёрный ход удирать…

Андреич сунул ноутбук под мышку, снял с руки часы на кожаном ремешке, с зеленовато-коричневым циферблатом и красной, бегающей по кругу стрелочкой, вложил Гришке в руку:

– Это тебе! Механические, с автоподзаводом. Старенькие, но надежные, и стекло недавно заменил!

– Как энто? – Гришка даже заикаться начал. – А ты к-как же?

– А я себе другие куплю. Для друга не жалко!

– Друга?..

Гришка порылся в заплечном мешке. Кроме деревянной свистульки-соловья с алым маком на остроносой голове и смешными загогулинами на щеках ничего достойнее не нашёл.

– А энто от меня подарок! Свистулька… Вроде пустячок, а дороже её ничего у меня нет, потому как от деда досталась…

– Да ты что, Гриша! Я не могу это принять. – Андреич испуганно завертел головой. – Такие вещи бережно хранить нужно, а не раздавать кому попало…

– Ты, Андреич, меня не обижай! – возразил Гришка строго. – Чай, и часы твоему сердцу дороги, однако ж для друга не пожалел…

У того даже глаза намокли, а Гришка обнял его по-мужицки до хруста в спине:

– Спасибо, тебе, Андреич, за всё! Серёжа бы тобой гордился…

Андреич обнял Гришку в ответ, помог застегнуть часовой ремешок:

– В шахте от левого хода подальше держитесь. Он сквозной, ведёт на поверхность и совсем не укреплён… Да за Галей присмотри! Без дела не пыли. Она девочка добрая и чуткая, к тебе со всей душой…

Гришка потупил взгляд, искоса глянул на гимназистку. Та сиротливо жалась к корявому берёзовому стволу.

– Пригляжу. Токмо она и сама себя в обиду не даст. С виду робкая, а вожжа под хвост попадёт – глаза выцарапает. Я сам видел!

– Ну, скажешь тоже… – засмеялся Андреич и достал из рюкзака какое-то устройство. – Смотри, когда обе стрелки сойдутся у этой звёздочки – портал открыт. Положи прибор на землю, и идите вперёд. Пару шагов, не больше. Да не проскочите, лучше на месте повертитесь, почувствуйте, куда тянет…

– Чай не впервой, разберёмся! – подмигнул Андреичу Гришка.

Тот посмотрел на Гришкины часы:

– Десять тридцать… Пора!

Напоследок Андреич обнял Галю с Гришкой и улыбнулся:

– Ну, деятели, с Богом! Снова к нам соберётесь – адрес знаете.

Галя смахнула слезу, поблагодарила Андреича. Гришка крепко пожал ему руку, не оборачиваясь, направился к шахте. Шурша покрывалом, гимназистка семенила следом.

Дошли до входа, лампочки на шлеме осветили свод и сырые стены. Гришка спрятал запасной фонарик в мешок, оставил в руках лишь устройство со стрелочками, так было сподручнее. Вошёл первым, оглянулся. Галя прихрамывала, но не отставала, размахивала зажатым в руке фонарём, растерянно хлопала глазищами.

– Не боись, я рядом! Держись по правое плечо и свети нам под ноги. Тут немудрено запнуться. Так что не спеши. Я пойду первым и на стрелочки глядеть буду. Как дойдём до портала, поменяемся. Сначала – ты, а я следом…

Гимназистка послушно кивнула:

– А я и не боюсь! Горько мне, с Серёжей не свиделись…

– А чего с ним видеться-то? Про то, куда он с балкона сиганул, энтот Серёжа нам не расскажет… Малой совсем, нас ещё в глаза не видывал. Не признал бы…

– Не признал… – отозвалась Галя.

Они дошли до развилки. Слева светился узкий ход. Вдоль него тонким ручейком стекала вода, ноги хлюпали по липкой жиже.

– Стой! – скомандовал Гришка и огляделся. На одной из подпорок заметил крошечное устройство со стеклянным, светящимся в темноте глазом. Глянул на стрелочки. Те почти сошлись. – Давай! Пару шагов вперёд, не больше…

Галя принялась обходить Гришку и поскользнулась. Чуть было не упала, неловким движением выбила из Гришкиных рук устройство. Тот успел удержать её за локоть.

Энтой свербигузке здесь совсем не место. Отправлю домой, и станет легче. Как говаривал дед, одинокий путник быстрее достигает цели!

Гришка наклонился и углядел потерю, но вдруг вспомнил наказ Андреича и сказал как можно ласковее:

– Ничего, ничего… с кем не бывает…

Гимназистка тоже потянулась за устройством, они громко треснулись шлемами и засмеялись. Гришка опустил глаза в землю и заметил рядом с крепами свежую деревянную щепу.

– Не может быть! – Он поднял голову и внимательно осмотрел опору. Заметил поперечный надпил прямо под сводом. Осветил крепу напротив, та тоже оказалась подпиленной.

Меченый! – молнией пронеслось в его голове.

– Вот гад, опоры подпортил! – взревел Гришка.

Галя вздрогнула:

– Кто?

– Максимыч энтот! Змей подколодный!

В тот же миг раздался пронзительный писк. Под ногами сработало устройство. Две стрелки сомкнулись в верхнем полукружье. Галя испуганно вскрикнула. Крепы пронзительно заскрежетали, по шлему звонко застучали мелкие камушки.

– Портал открылся! – прошептал Гришка и, затаив дыхание, подтолкнул гимназистку вперёд, к правому ходу, подальше от висящей над головой балки. – Сначала ты! Скорее, обернись вокруг себя!

Слева от Гришки стена подозрительно накренилась, сползла вниз, точно слоистая блинная куча.

– Гриша! – Гимназистка обернулась и шагнула в темноту. Голос её оборвался и стих, Галя исчезла…

Вдруг за спиной зазвенело раскатистое эхо:

– Галя, назад!

Гришка обернулся… В нескольких шагах от него белело перекошенное от ужаса лицо Андреича.

– Гриша, назад! – хрипло кричал он. – Координаты не те… Я не проверил дáтум![22]

Внутри всё оборвалось. Земля под Гришкиными ногами загудела. По стенам задорно поскакали камушки. Андреич ринулся к Гришке.

– Нет! – заорал тот что было мочи. – Андреич, стой!

С левого хода хлынул стремительный ледяной поток и вмиг сшиб Гришку с ног, накрыл с головой, закружил в пенной жиже, словно те портянки в стиральной машине. Последнее, что мелькнуло перед его глазами, – упавшая в воду балка, осыпающиеся пластами стены, рухнувший на голову Андреича каменный свод…

Вдруг белка юркнула под раскидистую крону, и салки оборвались. Лиса растаяла в темноте. Над Гришкиной головой качнулась сосновая ветка. Он направил на неё фонарь. Разглядел кедровку. Звёздный ворон склевал хлеб и теперь бессовестно пялился на него сверху.

Вот бесовка пятнистая!

Птица, точно подслушав Гришкины мысли, стукнула клювом по застрявшей среди ветвей шишке. Та свалилась вниз и больно стукнула его по макушке.

– Кыш, окаянная! – крикнул он и вдруг расхохотался.

Кедровка слетела вниз. Шлёпая по снегу трёхпалыми лапами, добралась до шишки, ухватила её длинным клювом и скрылась.

Гришка пошарил по дереву фонариком, но пятнистую не нашёл. Его снова затрясло, зубы громко застучали, он потуже обернулся плащом. Тот и не грел вовсе, но хотя бы не пускал сырость под рубаху. Гришка свернулся калачиком. В глазах у него помутнело, дрожь унялась, всё куда-то поплыло. Поляна, раскидистый кедр… Ноющие от холода и боли ноги утонули в густом тумане. Щёки полыхнули, разом перестало колотить, по телу поползла приятная горячая истома…

Разбудил его резкий тычок в макушку. Утреннее солнце резануло по глазам. Гришка огляделся…

Лес светился капелью. Где-то весело распевали птички. Сверху, прямо над ним, по корявым веткам сновала кедровка. Рядом с ним валялась кедровая шишка…

– Опять ты? Вот бесноватая! Я тебе покажу, как шишками кидаться… – Гришка погрозил кулаком кедровке и потянулся за шишкой, но вдруг заметил, что не чувствует холода… Несмотря на утреннюю свежесть, его щёки горели жаром, разгорячённое тело вяло растекалось по земле, голова гудела.

– Горячка! – догадался он и заставил себя подняться.

Земля покачивалась под его ногами, словно палуба плывущего парохода, горло саднило, грудь разрывал приступ удушливого кашля. Кедровка сорвалась с дерева и назойливо закружила над Гришкиной головой.

Он вынул из мешка нож, наломал кедровых веток, накрошил на землю хвои, срезал с сухих брёвен кору, разложил её вокруг котелка. Достав из-за пазухи спички, чиркнул. Спичка занялась. Гришка кинул её в хвою. Та вспыхнула и затрещала. Поблагодарив заступницу, пресвятую Богородицу, он зачерпнул рукой снег и закинул в котелок. Через четверть часа Гришка жадно глотал настоянный на кедровой шишке горячий чай и закусывал хлебушком.

Подкрепившись, он глянул на часы. Отыскал солнце… Покрутил колёсико. Выставил стрелки на полдень. Секундная дрогнула и побежала по кругу…

Жар спал, его снова знобило.

Нужно идти… – Справившись с тягой снова завалиться на прелую хвою, Гришка собрал вещи и двинулся в путь. Сколько шёл – не помнил. То и дело падал на снег, хватался за корявый посох, вставал. Дышалось тяжко, земля качалась и уплывала из-под ног. Ветки цеплялись за плащ и штаны, хлестали по лицу, измывались. В сумерках он вышел к обнесённой земляным валом прогалине.

Посреди пятнистой, протаявшей поляны зиял сложенный из камней мёртвый очаг. Вокруг очага, словно лепестки оборванной в гадании ромашки, торчали продолговатые холмики. Просевшие, едва вытаявшие, покрытые прелой травой. Среди них выделялся один высокий, проглядывающий из-под снега глинистой пятнистой плешью.

В сторонке, среди прозрачных берёз, Гришка заметил пристроенную на четырёх опорах долблёную лодочку. Собрался с силами, добрёл до берёз, с трудом вскарабкался к лодке по притулённому к ней бревну, заглянул внутрь, увидел в долблёнке почерневший берестяной свёрток. Рядом с ним валялись незамысловатые игрушки: вырезанные из дерева птичка и лось, безглазая берестяная личина. По углам темнели кованые фигурки, одна диковиннее другой.

То ли медведь, то ли человек? То ли дерево, то ли семипалая ладошка?

Вдруг откуда-то появилась кедровка и принялась настойчиво кружить над лодкой.

– Крэй-крэй! – жалобно скрипел её голос, напоминал скрежет ржавой калитки.

Гришка дотянулся до стоящей неподалёку берёзы и отломил подсохшую ветку, хотел было разворошить ею свёрток. Но ошалевший звёздный ворон набросился на него, чуть не опрокинул наземь, зашёлся пронзительным замогильным карканьем… И вдруг страшная догадка осенила больную Гришкину голову:

Это же домови́на[23], а там на прогалине – басурманский погóст[24]. Вот нехристи, хоть бы ребёнку крест справили!

Гришка выронил из рук берёзовую ветку, махом скатился со своего насеста, краем глаза заметил просвистевшую над ухом стрелу. Стрела гулко воткнулась в бревно. Спотыкаясь и оскальзываясь, он бросился наутёк, но погони не заметил. На бегу обернулся, глянул туда, откуда прилетела стрела, ни- кого не заметил, только присевшую на земляной вал пятнистую птицу…

Три дня его водило по кругу. И каждый раз он возвращался к проклятому погосту. Дедовская наука не помогала, сколь ни стучал по дереву и ни выворачивал наизнанку одежд – всё зря. Гришка изголодался, выбился из сил. Еле волочил ноги…

Когда совсем не было сил идти, разводил костёр, кипятил воду, бросал туда прошлогодние можжевеловые ягоды, жевал сосновую смолку. Тем и спасался. С каждым часом кашель становился всё сильнее и уж совсем долбил без передышки. Вырывал из тяжёлого, придавливающего горячкой сна, разрывал нутро. На четвёртый день Гришка уже почти выбрался к реке, углядел вдали её побуревшую набухшую ледяную корку с чёрными пятнами прибрежных проталин. Но продраться к берегу напрямки, сквозь валежник у него не получилось, пришлось делать крюк, и немалый.

Узкая тропа вилась вдоль талого болотца. Здесь-то он и угодил в ловушку. Кто-то установил деревянный самострел рядом с тропой. Устройство было так ловко припрятано среди молодняка, что он не заметил натянутой под ногами тонкой жилы и в этот раз подставился точно под стре- лу. Металлический наконечник впился в бедро. Гришка взревел и попробовал вытащить стрелу, но древко было очень тонким и обломилось. Вытянуть наконечник ему оказалось не под силу. Штаны медленно темнели, наливались бурой кровью. Гришку колотил озноб, руки не слушались. В надежде отыскать помощь он побрёл к берегу.

Сейчас я отдал бы всё что угодно, лишь бы встретить человека. Но, видно, крепко разгневал я хозяина тайги, раз он решил наслать на меня столько напастей!

Небо заволокли чёрные тучи. Ветер клонил толстенные деревья к земле, точно ивовые прутики, противился каждому шагу.

И даже кедровка оставила меня…

Сумасшедшая гроза застала Гришку на берегу, у старой корявой лиственницы. На изрытом трещинами чёрном стволе кто-то вырубил суровый человеческий лик.

Всё-таки есть здесь люди…

– Эй, кто-нибудь, помогите! – прокричал Гришка из последних сил.

Хриплый крик утонул в раскатах грома. Сквозь багряные тучи пробивались вспышки молний, дождь плетью хлестал Гришкину спину. Силы покинули его.

Всё кончено! Мне отсюдова не выбраться… Никогда…

В этот миг молния осветила небо. Обезумевший от огненной вспышки ветер просвистел меж стволов и сшиб Гришку с ног. Он рухнул на колени, перекрестился и зашептал слова прощальной молитвы.

Озверев от его слепой покорности, ветер взвыл и с корнем вывернул лиственницу из промёрзшей земли. Дерево со страшным треском рухнуло наземь, чудом не задев лежащего на земле Гришку.

Под вздыбленными, коряво тянущимися к небу корнями разверзлась огромная яма. Стараясь не обращать внимания на дикую боль в бедре, Гришка дополз до неё на четвереньках. Заметив зацепившуюся за корень деревянную куклу в тряпичных лоскутах, он сорвал её и прижал к груди, точно живое существо. Вместе с ней укрылся в земляной норе.

Я укрою тебя от бури, моя деревянная спутница… А может, спутник… с ходу и не разберёшь…

Гришка прижал колени к груди и почувствовал, как дрожь отпускает, тело становится легче, боль растворяется в темноте, где-то в небесной вышине разгорается тихий приветный свет…

Разорвавший ночную тишину гром на мгновенье вырвал его из забытья. Полыхнула молния, выхватила из мрака приближающуюся к нему коренастую фигуру, одетую в короткий, отороченный мехом, подпоясанный кожаным поясом тулуп. Человек легко скользил по насту широкими снегоступами. Из-за его правого плеча торчали лук и стрелы, на левом сидел мокрый и всклокоченный звёздный ворон…

Долгими вечерами плели они крапивные неводы да вéрши[38] из черёмуховых прутьев. Гришка плёл и с благодарностью вспоминал дедову науку:

– Ежели в такую воронкообразную ловушку рыба за жмыхом заплывёт – амба! Ей уж не выбраться!

Косыр тоже без дела не сидел, плёл «канар». Что это за штука такая, Гришка не сразу сообразил…

Поначалу шаман из еловых палок изготовил остов в человеческий рост, а то и выше. К стенкам приделал продольные планки из лиственницы, обвил черёмуховыми прутьями, оплёл всё это корой кедрового корня. Получилось что-то вроде бездонной бутыли с узким горлышком. В неё Гришка во весь свой рост уместиться мог.

Установил шаман эту штуку в речной протоке.

Гришка только усмехнулся.

На лося, что ли, подводного охоту затеял?

А уж когда в плетёную бутыль угодил квыгр, а по-Гришкиному – осётр пудов[39] на двенадцать, у него даже язык от удивления отнялся. Прежде о таких осетрах Гришка лишь в дедовых сказках слыхивал. Они вдвоём этого осетра насилу из воды вытянули. Из рыбьей кожи потом рубахи пошили, а в густом рыбном бульоне Косыр замочил шкуры перед выделкой. Чешую Гришка обдирал, чуть без ногтей не остался. Из неё сварили клей. Из костей шаман наделал наконечников для остроги и стрел. Мясо рыбье сушили и вялили, жарили и запекали. А ещё коптили с сосновыми шишками на дымокурне и подвяливали на солнышке.

Вкуснятина первейшая, за уши не оттянешь!

А вот Косыр над рыбой изгалялся как мог: ел её сырой, толок её с ягодой и рыбьим жиром. Кашу эту несолёную называл кульибáхой.

Чтобы каждый раз к землянке не возвращаться, сложили они у рыбных затонов шалаш, по-басурмански – чум. Покрыли его вываренными в рыбьем бульоне берестяными полотнами – тисками. Из них же смастерили дверь-заслонку. Тут и ночевали…

А уж рыбы в реке стало богато! Да и Косыру в рыбалке шибко везло. Видать, не зря он лесного духа свежей дичью прикармливал, на удачу ворожил!

Гришку же местный водяной не особо жаловал. Так что взяла его обида, и решил он свой обласок состругать, чтобы отдельно от Косыра рыбачить. Шаман ему в этом деле с радостью помог – ловко срубил молодой сильный кедр. Гришка содрал с него кору, выстругал нос и корму, а уж сердцевину они в четыре руки выдолбили. Готовую лодку долго вымачивали в реке, потом подняли на опоры, заполнили водой, а под ней развели костёр, чтобы хорошенько распарить древесину…

Долблёнка получилась знатная – узкая, с округлым дном и низкими бортами.

Такою не враз управлять научишься!

Поначалу Гришка в воду через раз кувыркался. За что получал тычки да подзатыльники от хохочущего Косыра. После таких упражнений его очень тянуло в баню, косточки погреть. Но бани у шамана не было…

Для помывки Гришка кипятил воду в котле. А Косыр на него громко ругался, глаза пучил и качал головой. Руками в землю тыкал, показывал что-то. Гришка не сразу догадался, что тот ему показывает, как человеческая сила в землю с водой уходит. Присмотревшись, Гришка заметил, что Косыр крепко воды боится и лишний раз старается себя не замочить. Да и мыться ему было ни к чему – Гришка ни разу не видел, чтобы шаман вспотел.

Но однажды Косыр не удержался и решил вымыть Гришку по-своему. В солнечный день развёл в землянке огонь, подвесил на перекладину чан с бурлящей водой да закутал Гришку в три шкуры, сам тоже по самые уши замотался и сел напротив. Прожарились они до седьмого поту. А потом шаман звериные шкуры с Гришки скинул, натёр вонючим жиром и давай с него шкуру железным скребком сдирать. Да ещё на своём шаманском петь, приговаривать. После такой бани Гришка три дня пластом лежал, никак очухаться не мог… Лежал на лежанке и думал…

Ежели начистоту, глянулась мне тайга. Рыбы и мяса вдоволь. Я уж на похлёбку из порсу, то бишь рыбной муки, глядеть перестал. И солью запасся – отыскал солончаки по оленьим следам. И ушицу себе варю крепкую, рыбёху жарю на сковороде… Да и силушки у меня поприбавилось!

Чуднó! То и дело мерещится мне, будто с дедом в лес на охоту али рыбалку подался. И подруга верная у меня есть… Тама! Ни на шаг от меня не отходит… Да и Косыр ко мне прикипел. На человека походить стал. Нет-нет да и словом обмолвится. Словечкам своим обучил. Лодка – энд, весло – лаб, землянка – карамо, а Сковорода… фамилия моя – саклы, значитца. Хм, Яриска Саклы! Токмо буква «како»[40], как у шамана у меня пока не выходит, грубая, скребущая… и словечко неблагозвучное получается, но зато уж больно уважительно Косыр с энтой «саклы» обращается. Чуть ли не молится на неё! Не враз доверил мне на ней рыбу приготовить…

Гришка ощутил, как его плечи налились металлом, поговорил с Тамой – послушал, как осип, забасовел голос. Встал, глянул на себя в чан с водой… Лицо обветрилось, заматерело. И даже борода проклюнулась. Приметил он торчащие в стороны кривые волоски на подбородке да золотой пух над губою.

Эх, одна беда, невзлюбил меня басурманский лесной дух. Натравил на меня хозяина тайги!

Медведя странной карáковой[41] масти Гришка не однажды в лесу видел.

Сам бурый до черноты, а башка точно ржавчиной покрыта!

Повадился этот медведь за Гришкой хаживать. Не раз заставал его в одиночестве у берега за чисткой рыбы. Не однажды Гришка прыгал в долблёнку и спасался от лохматого бегством, оставляя огромному зверю улов.

Вот и теперь он сидел с Тамой у чума и, пригревшись на завалинке, резал поплавки из коры здешнего тополя. Отмахивался веткой от назойливой мошкары, лузгал кедровый орех. Вдруг заметил свою давнюю подругу – кедровку. Потряхивая вертлявым хвостом, птица подобралась к нему и принялась таскать орешки из стоящей в ногах миски. Собака сорвалась с места и, задорно виляя хвостом, бросилась к ней, но тут же зашлась бешеным лаем и метнулась в сторону леса. Гришка услышал пронзительное поскуливание и обернулся…

Тело Тамы взметнулось над липкими листочками молодой поросли и безжизненно повалилось поверх кустов папоротника. Из-за деревьев выплыла жёлтая, усиженная гнусом морда. Тяжело передвигая грязные лапы, желтомордый оскалил клыкастую пасть и направился к Гришке. Пройдя несколько шагов, медведь поднялся на дыбы, вытянул вверх мясистую ощетинившуюся шею, грозно растопырил когтистые лапы, брызгая слюной, издал душераздирающий вопль. Гришка привстал, выронив нож из рук, попятился к чуму и застыл на месте. Покачивая здоровенной лохматой башкой, зверь пошёл на него…

Гришка не мог оторвать взгляд от его мутных, налившихся кровавой яростью глазниц. Медведь обездвижил его, точно заворожил… Гришкины колени подогнулись, он жалобно вскрикнул и рухнул на землю, укрыл голову руками, оставив на растерзание привыкшую к кручёной плётке спину. Замер, ожидая, как когтистая пятерня пройдётся по рёбрам, сорвёт с них похолодевшую кожу. Со скрежетом сжал челюсти и взмолился о пощаде.

– Ангáй, Мыдя! [42]– хриплый голос Косыра заставил Гришку вздрогнуть.

Он поднял голову. Между ним и медведем стоял шаман. Он держал в руке длинную, обвитую берёстой палку. Примотанный к ней острый клинок смотрел в землю.

– Ангáй, ийя! [43]– повторил шаман полушёпотом, в его глазах застыла мольба.

Медведь вдруг остановился, его налитые кровью глаза дрогнули… Зверь тяжело опустился на передние лапы, мотнул рыжевато-бурой башкой, точно желал стряхнуть навалившийся на него морок, хрипло рыкнув, выпустил из раздутых ноздрей густой пар.

Шаман вдруг сделался ласков, принялся по-своему, по-басурмански увещевать зверюгу, словно провинившегося мальчишку. Тот стыдливо пятился, клонил голову, будто прощения просил, а потом вмиг скрылся среди деревьев.

Косыр поднял с травы потерянный Гришкой нож, протянул его владельцу, отвёл взгляд в сторону. Гришке показалось, что в глазах Косыра стояли слёзы… Стыд ожёг Гришкины щёки.

Трус! Нож выронил, себя защитить не смог. Таму не уберёг!

Он со всех ног бросился к собаке:

– Тама, милая!

Почуяв Гришкины руки на своей шее, собака пошевелилась, открыла слезящиеся глаза.

– Жива, милая моя… жива!

Гришка поднял её, уткнулся размокшим носом в тёплую влажную шею, осторожно понёс к чуму.

– Тамочка, родная моя, потерпи, я тебя молоком заячьим выхожу… Токмо не умирай, слышишь? Не умирай…

Косыр глянул на Гришку исподлобья, молча покачал головой. Отнял у него собаку, опустил её на траву. Обхватив сухими почти чёрными ладонями длинную морду, закатил глаза, заголосил, выводя горлом заунывный мотив…

Пока шаман колдовал над Тамой, Гришка тихо молился. Благодарил Господа за чудесное спасение, слёзно просил сохранить жизнь безвинному существу, бросившемуся на его защиту.

Как только они с шаманом закончили свои молитвы, глаза Тамы закрылись, тело её ослабло, раздувающаяся грудина опала, выпустила хриплый прощальный стон.

– Нет! – прокричал Гришка. – Нет!

Шаман коротко стукнул его в спину, прикрыв обжигающе-шершавой рукой горячие Гришкины губы, шепнул:

– Тсс…

Гришка пригляделся к лежащей на траве собаке и приметил, что живот Тамы едва заметно колышется.

– Спит! – слёзы хлынули из Гришкиных глаз. – Спит, бедовая…

Шаман поднял ведро с водой и залил огонь. Тесный чум заполнился темнотой и влажным угаром погасшего кострища. Берестяные стены задрожали от ударов бубна. Косыр продолжал кружить вокруг больного, изредка ударяя в бубен и взывая к духам. Его чёрная тень мелькала в лунном полумраке. После каждого шаманского окрика Гришке мерещился то звериный рёв, то птичий гомон. Он узнал шипение змеи, грай кедровки и, наконец, рык медведя. Громкий и сиплый. Прямо за спиной шамана. Гришка осенил себя крестом и вгляделся в темноту…

Косыр упал коленями на медвежью шкуру, вскинул огромный бубен над головой. От редких, напоминающих благовест ударов Гришкино сердце зазвенело, словно падающий на наковальню молот. Удушающий чад тлеющих трав обморочил ему голову, перед глазами замельтешили жёлтые всполохи… Гришке почудилось, что на лежащий у погасшего очага посох взбираются крошечные безголовые и однорукие человечки. Он насчитал семь штук… Ещё семь светящихся трёхногих уродцев болтались на шаманском поясе и вертели туда-сюда квадратными стальными головками.

Гришка снова перекрестился и, смахнув пот со лба, глянул на красный огонёк тлеющего на сковороде можжевельника. Он хотел было отодвинуть чадящую сковороду в сторонку, да не успел… Коснулся ручки и вмиг провалился в разверзшуюся под ним дыру…

Очухавшись, Гришка узнал поляну, на которую попал сразу после обвала, в тот проклятый день, когда из-за него погиб Андреич.

Тот самый подземный влаз, тот же кедр с тряпицами… Из-за деревьев выглядывает анбар с медными личинами.

Где-то совсем близко звякнула мырáками[64] шаманская парка. Гришка обернулся, заметил внутри влаза тусклый свет. С удивлением обнаружил в правой руке засмолённую до черноты сковороду. Решил не бросать.

Нечего добру пропадать…

Сунул её под мышку и спустился за шаманом в подземелье.

В конце просторного тоннеля Гришка увидел широкую спину Косыра и обомлел. Сидящие на его посохе уродцы обратились в огромных светящихся стрекоз и указывали шаману путь. Косыр быстро удалялся. Мыраки позвякивали всё тише. И совсем стихли. Шаман исчез…

Наверняка куда-нибудь завернул!

Гришка спохватился и побежал за ним. Бежал долго, пока снова не услышал звяканье шаманских подвесов, но спину Косыра углядеть никак не мог. Нагнал шамана у широкой подземной реки и разинул рот…

Вода была чёрная и густая. Текла река неспешно, вразвалочку. Рассечённая тощей седой косой, сверкала песчаными залысинами, булькающим старческим голосом напевала непробудную колыбельную. Над стылыми водами дымкой стелилось мутное, словно наваристый бульон, небо. В нём двумя рыбьими глазами плавали солнце и луна. Бледные и остывшие, с незрячим блёклым пятном посерёдке…

Косыр поклонился реке, опустил бубен на воду, расписным полотнищем вниз, ручкой вверх. Обтянутая кожей деревяшка тотчас обратилась в семиухую круглую лодку с узкой доской-перекладиной. Шаман запрыгнул в лодку, ловко орудуя веслом-колотушкой, отчалил от заболоченного берега.

Гришка бросился за ним – и снова не успел. Почесав затылок, опустил в реку сковороду. Та громко булькнула и ушла на дно. Пришлось отыскивать её в тягучем, зловонном иле. Шаман уже пересёк реку до середины, а Гришка всё ещё барахтался у берега. Вот он нащупал ручку сковороды, да вдруг оскользнулся и ухнул под воду. Не заметил, как обратился огромной пятнистой щукой и поплыл вслед за Косыром.

Зацепившаяся за плавник сковорода сильно мешала. К тому же увязались за Гришкой девять скользких бородатых налимов, норовили окружить его со всех сторон, больно щипали за хвост.

Налимы эти так взболтали воду, что она вскипела, снесла течением лодку Косыра и завертела её, как ореховую скорлупу. Пока Гришка отбивался от налимов сковородой, Косыр обходил узкие теснины. Опасливо отталкиваясь веслом-колотушкой от нависающих над ним каменных туч, один за другим огибал клиновидные мыски с чёртовыми стойбищами. Черти размахивали огромными удочками, старались зацепить лодку крючком. Несколько раз она чуть не опрокинулась. Но после седьмого перешейка черти куда-то подевались, вода вдруг усмирилась и сама вынесла лодку шамана на берег.

Пока Гришка сушил плавники и ждал, когда его хвост отвалится, шаман сунул колотушку за пояс, снова обратил лодку в бубен и направился к чернеющему неподалёку кедровому взгорью. Там его поджидали черти. Девять красноногих и девять краснозобых… Нетерпеливо перебирая копытами, они двинулись навстречу Косыру.

Тот тряхнул посохом, звякнул мыраками и колокольцами. Черти попятились, но не сбежали. Решили окружить его с разных сторон. Чёртово колесо сомкнулось и начало сжиматься. Шаман и тут не растерялся. Вынул из-за пазухи горсть костей и кинул её чертям. Те бросились в драку, вырывая друг у друга добычу. Косыр незаметно скользнул в чащу…

Оттуда послышался рёв, и меж чёрных стволов показалась оскаленная морда медведя-великана.

– Токмо тебя здесь не хватало! – прошептал Гришка.

Но медведь и не думал обижать Косыра. Услышав то самое «ангай», зверь склонил голову и, опустившись на передние лапы, послушно подставил шаману свой загривок. Косыр вмиг оседлал топтыгина, хлопнул его по тяжело вздымающемуся боку бубном и скрылся в кедраче.

Увидев собственные ноги, Гришка уж было обрадовался, но тут же крепко струхнул…

С налимами справиться дело плёвое, а вот с чертями связываться не больно хочется! Косыр далеко. А медведь мне вряд ли поможет…

Гришка вынул из-под рубахи крест и поцеловал его. Молитва ему на ум никак не приходила…

– Вот бы эти черти задремали, а я мимо них на цыпочках пробрался… – сказал Гришка сам себе, да ещё грешным делом «аминь» прибавил.

Его слова тут же обратились в туманное облако, просочились сквозь каменные облака, полетели к лесу. Добравшись до своры чертей, пролились на них крепким сонным дождём. Черти враз попадали наземь, открыв Гришке путь к лесу.

Тот прихватил сковороду и рванул сквозь чащу.

Андреич говорил, что в кедраче гнус не водится, но в энтом чёртовом лесу он есть. И к тому же злющий… Впиваются в кожу почище стрел томаров!

Гришка на лету смахивал жужжащих тварей сковородой и нёсся вперёд. Но вдруг случайно наступил в навозную лепёху и намертво влип в неё левой ногой. Попробовал вытянуть ногу.

Ни тпру, ни ну! – пришлось расшнуровать башмак и оставить его в клейкой навозной жиже.

Гришка бестолково пытался выковырнуть ботинок палкой, как вдруг услышал за спиной жуткий треск…

Старая корявая лиственница, скрежеща разлапистыми ветвями, вырвала из земли семь толстенных корней. На конце каждого из них зияла языкастая змеиная пасть, норовящая зацепить Гришку парой слюнявых крючковатых клыков.

Гришка бросил злосчастный ботинок и попятился, стараясь незаметно улизнуть с проклятой поляны. Но тут же наткнулся спиной на что-то холодное и скользкое.

Ещё одна змея!

Настолько огромная и длинная, что её кроваво-красное тело трижды обвилось вокруг Гришки, а извивающийся хвост всё ещё не мог выбраться из дупла старой почерневшей лиственницы. Недолго думая, змея-великанша раззявила пасть и проглотила Гришку.

Даже сковородой не поперхнулась!

Не успел он как следует проглотиться, а уж перед глазами вся его жизнь промелькнула… И напоследок мелькнула в его затуманенной голове здравая мысль:

Нечего мне, дураку, было басурманский дух обижать – отбирать приглянувшийся ему ботинок…

Но в желудке змеи оказалось тепло и совсем не страшно. Гришку приятно покачивало, будто ехал он в обитом красным бархатом щегольском дормéзе[65]. И даже уснул ненадолго, клюнул носом и с размаху стукнулся лбом о днище сковороды. Раздался пронзительный звон, дормез резко остановился и выплюнул Гришку наружу. Он кубарем скатился с песчаной кочки и оказался у перекрёстка семи дорог. Приметив в сторонке кузнечный горн[66], спрятался за его горячий бок и пригляделся…

Посреди усыпанного пылью перекрёстка торчал огромный, в несколько обхватов, мшистый чёрный пень. Возле пня толпились люди. Все как один, прозрачные и бесплотные.

Ильсат – людские души!

Среди них Гришка заметил несколько живых, судя по всему – шаманов. Они по очереди подходили к пню и что-то на него укладывали. Если пню нравился подарок, он вмиг проглатывал его, совсем как дормезная змея Гришку. А взамен разрешал душе, на которую укажет шаман, войти в рощу чёрного тáльника[67]. Если роща освещалась ярко-зелёным светом – пень позволял шаману забрать ильсат с собой. А не дай Бог, бледно-голубым – несчастная душа отправлялась к ущелью с огненным озером, чтобы пройти над ним по невидимому волосу к жерлу дымящего вулкана. Ежели подарок пню не глянулся, тот его всё равно проглатывал, но душу отправлял в стоящий неподалёку котёл – отмываться в кипящей смоле.

Косыр стоял в очереди последним…

Гришка присмотрелся к бесплотным душам, но Зубрека найти не смог.

Один за другим шаманы подходили к пню. Из дюжины только сухонькому кривоногому коротышке удалось увести невинную душу с собой. И лишь одна девичья ильсат, легко скользнув по невидимому волосу, добралась до противоположного берега. Остальные либо падали в котёл, либо валились в огненное озеро. Неудачливые шаманы уныло отправлялись в обратный путь. Ни один из них не рискнул последовать за пропащей душой.

Перед тем как подойти к пню, Косыр долго шептался с несколькими душами. Среди них Гришка заметил немолодую луноликую женщину в усыпанном прорехами одеянии. Она неотрывно глядела на Косыра, пытаясь обнять его широкие плечи, тоскливо позвякивала серебряными запястьями на прозрачных руках.

Когда подошла очередь Косыра, он не раздумывая положил на пень свой шаманский бубен. Пень дёрнулся и принялся ёрзать, точно хотел проглотить подарок, да никак не мог, будто бы он у него поперёк горла встал. Помучавшись немного, пень прокашлялся и выплюнул бубен на пыльный перекрёсток.

Косыр поднял бубен и громко ударил в него колотушкой. Пень вздрогнул так сильно, что с него посыпался мох, но ни одним своим кольцом не моргнул – приказал мохна- тым одноглазым головорезам унять бунтаря и пригласил следующего просителя.

Шаман что-то гневно прокричал приближающимся злобным уродцам. Гришка разобрал только два слова «Кызы» и «Зубрек», но сразу сообразил, что это и есть те самые лозы, которые утащили душу кузнеца.

Головорезы окружили Косыра. Старший уродец принялся что-то втолковывать ему. Шаман рассердился и со всей силы стукнул по земле посохом. Столбом поднялась пыль, семеро трёхногих уродцев, подвешенных к шаманскому поясу, брякнули и упали в песок, доросли до макушки самого большого лоза и выстроились в ряд. За их спинами встали безголовые однорукие духи-помощники и принялись загады- вать лозам загадки, на которые те никак не могли найти ответа. А Косыр тем временем взмахнул замшевой бахромой на рукавах и вмиг обратился кедровкой. Поднявшись над головами плюющих в землю лозов, звёздный ворон покружил над ущельем, приметил блеснувший в огненных всполохах вóлос, отыскал по нему вход в жерло, коснулся обрывистого края вулкана и снова обернулся человеком.

Гришка не отрывал от Косыра глаз и потому заметил, как со спины к нему подкралось мерзкое колченогое существо и задумало столкнуть шамана в огненную реку. Гришка не удержался и крикнул:

– Косыр, берегись! – но тут же понял, чтó натворил.

Имя шамана прогудело над рекой эхом. Косыр обернулся. В тот же миг раздался страшный шум…

Заметив Гришку, лозы взревели и подали знак дремавше- му неподалёку от кипящего котла красноглазому рогатому кузнецу. Здоровяк вскочил, тряхнув бычьей шеей, рявкнул на раздувающего меха лысого человека, со всей силы лупанул тяжеленным молотом по наковальне… У Гришки в ушах зазвенело, из глаз посыпались искры, но он всё же успел узнать в раздувающем меха лысом человеке Зубрека. А потом в Гришкиной голове что-то будто бы лопнуло, и он провалился во тьму…

Гришка очнулся в чуме. Колючие предрассветные лучи протиснулись сквозь тесные жерди. Он увидел перед собой Косыра.

Голова шамана запрокинулась, глаза безжизненно закатились, морщинистое лицо покрылось испариной, тело мучительно вздрагивало. Косыр всё так же стоял на коленях и стучал в бубен. Его удары были чаще стука сердца попавшей в ловушку зайчихи…

Гришка опустил наземь зажатую в руке сковороду, огляделся. Заметив у остывшего очага выпущенную из рук верёвку, Гришка спохватился – зажал увитый бусинами конец в кулаке, дёрнул на себя. Верёвка натянулась. Тело шамана дрогнуло и, подавшись вперёд, ничком рухнуло на медвежью шкуру. Бубен выпал из рук Косыра и откатился к ногам Тамы…

Гришка уставился на большой палец своей левой ноги и замер… Палец бесстыже выглядывал из дыры в носке и казался Гришке безобразно кривым. Ботинка на ноге не было.

Неужто и в самом деле случилось? Змея… пень… бесплотные души… И лозы от меня узнали имя шамана? Нет! Не может того быть! Что ж, из-за меня Косыр…

Гришка утёр рукавом рубахи прокушенную до солёной юшки губу, сглотнув скопившуюся под языком горечь, подкрался к шаману и коснулся его плеча.

Тот вздрогнул всем телом и открыл глаза… Не выпуская из трясущейся руки колотушки и опираясь на посох, Косыр поднялся на одно колено, а потом с трудом встал на ноги. Споткнувшись о валяющийся на медвежьей шкуре Гришкин башмак, шаман добрёл до порозовевшего Зубрека, склонился над ним и, проорав что-то неразборчивое, стукнул того по лбу концом колотушки… Зубрек втянул воздух дрогнувшими сизыми ноздрями и пошевелился. В этот миг в чум ворвалась Гуруна и с диким воем бросилась к отцу…

Гришка поднял свой ботинок, глянул на обглоданный до самого основания пятник, потом на сидящую в углу Таму. Псина слезливо моргнула и будто невзначай воздела виноватые треугольные глазки к дымовому отверстию…

Косыр торжественно поклонился, прикрыв опустевшие звериные глазницы серебряными кругляками, смастерил крошечный лук и стрелы, придвинул подарок к медвежьей морде. Расставив перед чучелом угощение, шаман что-то запел. Зубрек присоединился к нему.

Глядя в растерянное лицо Гришки, Гуруна шепнула, о чём пел Косыр: «Мальчик мой! Не гневайся на меня, это не я убил тебя, а стрела воткнулась в тебя, а перья орла направили её. Это орёл убил тебя, его орлиная стрела спустила тебя с неба…»

Слова шамана показались Гришке бестолковщиной.

При чём тут орёл и его стрелы, ежели энто сделал я, и к тому же ножом? – Но возразить Гришка не мог, густо закашлялся от чада подпалённых пихтовых веток…

После бесовского обряда устроили поминки, но медвежье мясо есть не стали. Мужчины скормили его огню. Кости, все до одной, сложили в берестяной ящик и унесли в лес, к увешанному тряпицами кедру. Медвежью голову так и оставили в чуме…

Гуруна взглянула в сумеречное пурпурное небо и, покачав головой, пробормотала:

– Инндль амыркыйя тапчель тотта…[71]

Гришке показалось, что девчонка сетует на него, и он спросил Гуруну:

– Разве я сделал что-то страшное? Ведь он сам на меня бросился…

– Ты греха не имам… [72]– ответила Гуруна и спряталась в чуме.

Гришка пошёл за ней… Плечо горело и ныло, точно к нему приложили тлеющую головёшку. Он чувствовал, как медвежья кровь растекается по его жилам, отравляет нутро дикой звериной яростью. С глухим хрипом Гришка сорвал с себя прилипшую повязку…

Гуруна уселась у огня на женской, левой от входа половине, указала Гришке на подстилку. Дождалась, когда он сядет, зачерпнула в глиняную миску воды, коснулась невесомой ладошкой горящего Гришкиного плеча, принялась смывать конопляной куделью запекшуюся кровь и рассказывать историю.

«Давным-давно, когда в Кассыль-кы[73] воды было вдвое боль- ше, чем сейчас, жили в этих славных краях два древних рода: Кассыль-пелак – род Кедровки и Лымпыль-пелак – род Орла, до сорока семей в каждом. Как-то раз в Кедровом роду появились на свет два брата: старший Мадур и младший Косыр.

Род Кедровки всегда славился ловкими охотниками-богатырями. Самым удачливым из них слыл Мадур, избранный тогда главою рода. Сказывали, что зверь сам шёл в руки к Мадуру, ему даже стрелять не приходилось. А всё потому, что женился он на лесной девке – хозяйке всех зверей и даже сына от неё нажил, крепкого малыша по имени Нарг с яркими, как медь, волосами».

– Ну и горазда же ты на выдумки! – перебил Гришка Гуруну. – Разве ж может человек жениться на лешачке?

Сердито фыркнув, Гуруна прикрыла Гришке рот ладошкой, а потом достала из подвешенного к поясу мешочка обвязанную кожей плошку и, втирая в рану вонючую обжигающую мазь, продолжила свой сказ.

«Как-то раз в месяц тринадцатой луны влюблённый Мадур наперекор запретам лешачки заглянул к ней в неурочный час перед наступлением ночи да застал её за туалетом[74]. Распустила красавица огненно-рыжую косу, чешет её гребнем. Как одну половину золотым гребнем чесанёт – белки, точно вши, сыплются, чесанёт другую – соболя валятся. А сама меж делом берёзовую люльку с сыном покачивает.

Заметила лешачка, что Мадур за ней подглядывает, притопнула сердито, обернулась белоснежной белкой с золотой лентой, да и – юрк в оконце. Наказала мужа за ослушание, сбежала, оставив в люльке спящего сына. Больше Мадур её не видывал…

Но с тех самых пор затаила лешачка обиду. Отвернулась от Мадура охотничья удача, да не от него одного, а от всего рода Кедровки, и наступил в этих краях лютый голод. Вот и пришли к Косыру люди.

Косыр на ту пору только-только в шаманскую силу вошёл, оживил свой первый бубен, взял в жёны прекрасную Арет из Орлиного рода. Стали люди его просить прогнать с их земель Мадура и тем самым снять проклятье лешачки.

Отказал им Косыр, ведь Мадур был не только главою рода Кедровки, но и горячо любимым братом шамана. Не просто отказал, но и укрыл брата вместе с сыном у себя в карамо.

Летели дни… Изнурённые голодом люди рода Кедровки стали покидать насиженные места и перебираться на север к свободным землям. А те, кто не решался уйти с привычных мест, повадились за рыбой да зверьём на соседские Орлиные земли заглядывать. Тут и до соседей добралось проклятье лешачки, опустел лес, оскудела река. Обозлённые голодом Орлиные люди обратились к своему шаману. Тот наслал на землю Кедрового люда страшную бурю.

Налетел на карамо Косыра ураган, снёс тёсаную крышу, заломал растущую подле него священную берёзу, придавил сломленным деревом Мадура и унёс жизни многих людей.

Косыр, его жена и медноволосый Нарг в тот день на погост ходили, лишь потому и остались целы.

С тех самых пор разделила вражда два старинных рода. Отвернулись от них родовые духи. Сколько ни приносили шаманы жертв – всё без толку. Реки и леса опустели, покинула их живность. И народ здешний ушёл в северные края. С насиженных мест не снимались лишь семьи самых искусных рыболовов и охотников, да и тем приходилось в поисках добычи не одну луну по лесу хаживать.

Косыр тоже остался, ведь в его силки лесной зверь попадался частенько, да и рыба его затоны стороной не обходила…

Люди за спиной шамана шептались, мол, Нарг – лешачий сын ворожит охотничью да рыбацкую удачу. Шептались и тихо проклинали семью удачливого шамана.

Из-за людских проклятий Арет, молодая жена Косыра, долго была бездетна. Потому и воспитывали они рыжеголового Нарга как своего единственного сына. Не знал мальчик нужды ни в любви, ни в ласке. Рос ловким и сильным, стрелял метко, говорил складно, поднимался над землёй молодым кедром, гордо вздымал широкие плечи, не гнулся от беспощадного северного ветра, не трещал от самых лютых морозов. Знай скользил нартами по заснеженной тайге, зычно подбадривал собак в упряжке, охотничью песню насвистывал, пускал в глаза редкому соседу колючую снежную пыль.

Лишь на второй черёмуховый год[75] после свадьбы Арет надулась, точно берёзовая почка, и в месяц щучьего нереста разродилась сыном. Косыр взял беззубого младенца в руки и приметил на его затылке заветный шаманский завиток. Засветились глаза Косыра тихим отцовским счастьем. Шепнул он на ушко любимой Арет, чтоб она никогда не срезала с головы родного сына непослушные шаманские кудри…

Лишь прорезался у сынишки первый зуб, Косыр нарёк его Гидзой.

Гидза совсем не походил на своего брата – Нарга. Был хилым и малорослым, долго молчал, а как заговорил – робко и невпопад. Охота ему не давалась. Зато был младшенький послушен и трудолюбив, как муравей. Ладной из его рук выходила любая мелочь: хоть берестяной короб, хоть глиняный горшок с уточками, хоть медный мырак.

Не любил Гидза шумных игр и мальчишеских забав. Бывало, убежит на берег реки и всё на воду глядит. А то вдруг на пынгыре заиграет и запоёт гортанным звуком. Только вот слова тех песен никто разобрать не мог, да и сам мальчик объяснить, о чём поёт, не умел. Взрослея, Гидза часто болел: плохо спал, почти не ел, кричал во сне и бился в припадках. Местные старики не раз говаривали Наргу, что всё это неспроста. Не иначе его брата мучают духи – хотят, чтобы тот стал шаманом.

Косыр всё чаще забирал Гидзу в свой рыбацкий чум, о чём-то с ним долго беседовал. Нарг с завистливой горечью слушал доносившиеся оттуда звуки бубна и долгие заунывные песни.

На исходе четвёртого черёмухового года Косыр с сыновьями взошёл на священную гору, а спустившись, сказал родным, что Гидза готов. Как только у Гидзы выросли усы, Косыр научил его варить настойку из мухоморов и дышать дымом горящего можжевельника с секретной примесью.

Чем чаще Косыр уединялся с Гидзой, тем больше тот ослабевал, то и дело валился наземь, точно срезанная техой неокрепшая берёзка. Мать жалела сына и плакала над ним бессонными ночами. Нарг молил отца оставить брата в покое и передать шаманский дар ему. Дескать, он сильнее Гидзы – сдюжит. Слыша такие речи, Косыр кручинился, но был непреклонен, отвечал Наргу, мол, не мы выбираем дар – дар выбирает нас. И шёпотом уговаривал Арет смириться, принять судьбу сына. Ведь от шаманской доли отказаться нельзя – духи до смерти замучают. А если дар всё же принять, он придаст силы, и их мальчик со временем окрепнет.

Арет послушалась мужа – пошила Гидзе особый халат из оленьей шкуры. Косыр доверил ему свой бубен и попросил Нарга изготовить для брата шаманскую колотушку для походов в Нижний мир. Нарг не посмел отказать отцу и принялся за дело, но эта работа стала для него тяжким испытанием.

Чтобы добыть для колотушки медвежью лапу, при- шлось Наргу убить молодого медведя[76]. И хоть зверь сам вышел на Нарга, и обошёлся охотник с хозяином тайги по всем охотничьим правилам, всё же рыжеголовый сын лешачки чувствовал, что лесная мать ему этого греха не простит… Ведь неспроста в схватке отнял медведь у Нарга большой палец левой руки, а вместе с ним и спящую в нём могильную душу, ой, неспроста…

Одурманенный настойкой Гидза уединялся в тёмном задымлённом чуме и, готовясь спуститься в Нижний мир, несмело постукивал себя медвежьей колотушкой по ноге, надтреснутым голосом затягивал шаманские песнопения. После прилёта уток, высохший, почерневший, и вовсе ушёл в тайгу. Вернулся Гидза в месяц сырка, до первых заморозков, спокойный и окрепший. Почувствовав, что он обрёл силу, Косыр наконец решил объединить две шаманские дороги и взял младшего сына в помощники.

Сразу после ледостава Косыр и Гидза «отправились» в жаркую горную страну – принести родовым духам одну на двоих жертву – молодого оленя. После Гидза смастерил себе новую оленью колотушку, а Зубрек выковал для Гидзы оберегающие мыраки с личинами родового духа-помощника, медведя, лося, выдры и орла. Отныне молодой шаман был под защитой добрых духов, а Косыр мог отправлять его в Верхний мир и давать ему простые поручения – ворожить на хорошую погоду, призывать охотничью и рыбацкую удачу.

Родные заметили, что Гидзе все эти приготовления пошли на пользу. За зиму он ни разу не падал без чувств, не сторонился людей и спокойно засыпал ночами.

Правда, теперь рыжеволосый Нарг совсем потерял сон. После убийства медведя в его душе поселилась нечеловеческая злоба. На отца, на его жену и сумасшедшего брата. Нарг никак не мог выбросить из головы слова Косыра о том, что скоро Гидза войдёт в полную силу и, оживив свой первый бубен, перестанет быть простым чумылькупом, проснётся в нём настоящий шаман, Косыр передаст ему родовую тамгу, и душа Гидзы обретёт бессмертие.

Каждую ночь, скрипя зубами, Нарг думал о том, что был для Косыра лучшим сыном – самым сильным, самым смелым, самым здоровым. Но тот, в свою очередь, не стал для него лучшим отцом, потому как больше всего на свете любил своего никчёмного хилого Гидзу.

Узнав, что Арет снова понесла, Нарг стал сам не свой и никак не мог смириться с рождением ещё одного никчёмного брата. Потому сгоряча рубанул топором по изготовленной для младенца берёзовой люльке.

Утром Арет нашла расколотую люльку и расплакалась. Она решила, что духи отвернулись от её нерождённого малыша и ему не суждено прожить долго! Эта мысль не давала женщине покоя, Арет становилась всё прозрачнее и прозрачнее, пока совсем не истаяла при родах. Косыр отправился по шаманской дороге за душой Арет, но, увидев её имя выбитым на чёрном камне мёртвых, вернулся ни с чем.

Новорождённый мальчик тоже был очень слаб, потому Косыр развёл жертвенный огонь и горячо молил духов оставить младенцу жизнь. Но душа-тень маленького Итте просочилась сквозь мёрзлую землю быстрее, чем погасла над разведённым шаманом костром последняя взлетевшая искра.

Схоронив младенца, Косыр дождался месяца прилёта уток, изловил молодого самца-оленя, срубил лиственницу и принялся мастерить первый бубен Гидзы. Он выделал шкуру молодого оленя и натянул на обечáйки[77]. Зубрек вырезал и закрепил на бубне подвесы, изобразил красной охрой рёбра оленя. Косыр приделал ручку. Из семи деревьев сделал уши и прикрепил к ним жильные нити, на внешнюю сторону бубна нанёс изображение солнца, луны и лик древнего духа-помощника, который достался Косыру в наследство от его деда-шамана.

Как только бубен был готов, Косыр созвал оставшихся в этих землях родичей на праздник. Гидзе предстояло оживить свой первый бубен, ведь, пока в бубне нет души, он не видит дороги…

Поймать душу бубна-оленя не простая задача, и частенько за молодого шамана это проделывает его опытный учитель. Но Гидза почуял в себе силу и упросил отца камлáть[78] самому. Косыр благословил сына на семидневный шаманский путь.

Сперва Гидза отправился в лес и отыскал то место, где росли деревья, из которых сделаны бубен и колотушка. Духи помогли ему собрать все части деревьев до самой последней щепочки. Гидза сложил их в одну кучу у жилища Жизненной старухи[79]. Добравшись до священного дерева с пустым нутром, Гидза принёс положенные жертвы… Там его встретили кузнецы и вручили ему мыраки. Но это была лишь середина пути.

Собравшиеся на праздник гости пировали, а Гидза все три дня кружился в шаманском танце, ничего не ел и лишь изредка выпивал немного можжевелового взвара. Силы его были на исходе. Но Гидзе оставалось самое сложное – отыскать душу того самого оленя, из шкуры которого сделан его бубен…

Во время камлания Гидза долго «выискивал» те места, где бывал олень, и показывал их родичам. Наконец, достигнув места, где олень был убит, Гидза собрал оленьи косточки. Всё, до самого последнего волоска, сложил в торбу и снова понёс к жилищу Жизненной старухи. Спустя три долгих дня Гидза преодолел этот тяжкий путь и, добыв живой воды, оживил оленя. Бубен воспринял его душу. Теперь бубен сам – быстроногий олень! И он поведёт своего хозяина по шаманской дороге…

Гости возрадовались: Гидза теперь настоящий шаман, вот-вот он повесит свой первый бубен на священную лиственницу рядом с чумом. Ему осталось лишь совершить оборот против солнца и вернуться обратно…

Но Гидза вздрогнул всем телом, что-то надрывно прохрипел и забился, точно пойманная в силки птица. Косыр, все шесть предыдущих дней не сводивший глаз с сына, догадался, что измученный путешествием Гидза заплутал и его затянуло водоворотом в покойницкое море. Шаман вскинул свой бубен, судорожно застучал по нему колотушкой и поспешил к нему на помощь. До самого рассвета отец камлал над телом сына, но так и не смог ему помочь…

Нарг не ожидал, что смерть Гидзы причинит ему такую боль. Он и не догадывался, что привязанность к брату врезалась в его нутро крепче корней священного древа жизни. Мысль о том, что ильсат брата успела обрести бессмертие и перенеслась в Верхний мир, чтобы вновь обернуться шаманом Кедрового рода, не облегчила мук утраты. Вместе с душой-дыханием беззащитного Гидзы в небе раствори- лась та ревность, которую Нарг испытывал к брату. А с погребальным обласком Гидзы в последний путь отправились любовь и уважение Нарга к приёмному отцу. Нарг и без того видел в Косыре человека, из-за которого он потерял отца кровного. Ведь когда-то Косыр мог расставить на семи порогах сети и вернуть ильсат Мадура, но он не захотел этого делать… А теперь Гидза покинул Средний мир из-за прихоти Косыра. Ведь он мог сохранить жизнь сыну, избрав шаманом его – сильного и здорового Нарга!

Как только тело Гидзы упокоилось в потайном месте на священной горе, в Нарге проснулась звериная ярость и он бросился на Косыра с ножом. Косыр выбил нож из рук сына и повалил его на молодую траву.

Отец долго гладил рыжие волосы обезумевшего Нарга, тот рычал и извивался. А потом вырвался из ослабевших отцовских рук и со словами сыновнего проклятья нырнул под сваленную ветром сосну и скрылся в лесу. Семь долгих дней Косыр искал Нарга в тайге, но так и не нашёл. На восьмую ночь шаман развёл поминальный костёр и, взглянув на безмолвно мерцающее в густой небесной черноте созвездие Большого Лося, вдруг понял, что в Среднем мире он остался совсем один. Костёр же Наргова проклятья разгорелся в полную силу – Косыр больше не обрёл семью. С искрами этого костра в стылых сумерках погасла злоба лешачки. В тот холодный год в тайгу вернулось зверьё, реки и озёра наполнились рыбой… С тех самых пор никто и никогда не видел Нарга, но не раз люди встречали в тайге обезумевшего Корга[80] с жёлто-рыжей башкой…»

На слове «Корг» над чумом загрохотало, в дымовом отверстии полыхнула молния. Прикрыв рот ладонями, Гуруна исправила «Корга» на «Мыдю», боязливо поклонилась выступающей из полумрака медвежьей голове.

Так что же энто получается? – Гришка почесал затылок. – Та лодочка на погосте… подле которой меня самострелом чуть не задело… В ней лежит маленький Итте? А рядом с ним могила Арет? Так вот почему Косыр так над ними убивался…

Вот по берестяным бокам чума заколотил дождь, и Гуруна шёпотом продолжила свой рассказ:

«…Нарг, обернувшийся желтоголовым медведем, стал наводить ужас на всю округу. Сказывали, он уносил к себе в берлогу новорождённых младенцев и не показывался людям. До самого отлёта уток ни одному охотнику не удалось его изловить. Из-за обезумевшего зверя с насиженных мест снялся последний люд из рода Кедровки и ушёл по реке на север.

Зубрек тоже решил покинуть проклятые земли, но Гуруна ещё была слишком мала для дальнего путешествия. Потому Зубрек сложил нехитрый скарб в обласок и, перебравшись ближе к Гауштине, нанялся к ружел кула кузнецом…»

На слове «Гауштина» Гришка вздрогнул.

Неужто та самая Грустина? Ведь про энтот город нам Андреич рассказывал? И будто бы на его месте Томск образовался…

Гуруна вдруг закашлялась, отхлебнула из черпака водицы, а потом, выпучив глаза, прошипела Гришке в ухо, что до тех самых пор, пока здесь не появился Гришка, рыжеголовый Мыдя не беспокоил Косыра. А ещё добавила, что Мыдя ждал Гришку и хотел, чтобы именно он, Гришка, освободил томящуюся душу Нарга из медвежьего тела. Потому что, как и положено всезнающему Мыде, тот распознал, что Гришке суждено унаследовать шаманский дар Косыра. Сложил Мыдя свою рыжую голову – и тем самым принял чужака в Кедровый род, позволил Косыру сделать Гришку своим сыном!

– Гуруна, ты чего, белены объелась? – Гришка взвился и, не обращая внимания на её гневное шиканье, принялся мерить чум огромными шагами. – Какой из меня шаман? Я ж крещёный, ты понимаешь?

Вынув из-за пазухи нательный крест, он сунул его под нос девчонке:

– И медведь, то бишь ваш желтомордый Корг, мне не указ! С чего бы ему знать такие вещи?

Гуруна бросила окровавленную кудель в очаг и, задыхаясь от терпкого дыма, принялась талдычить что-то на своём басурманском наречии.

Когда немного поуспокоилась, зашептала на понятном Гришке языке, что давеча слыхала разговор отца с Косы- ром, и тот сказал, что шаманская сила проснулась в Гриш- ке неспроста. Не только Мыдя признал в нём дар. Но и найденный под лиственницей деревянный идол, хранитель свободной души самого могущественного шамана Кедрового рода, избрал Гришку! И звали того шамана так же – Яриской! Косыр этого Яриску в кегел-марге, то бишь в священной лиственнице, давным-давно схоронил. Сам подпилил и сколол толстенную кору, выдолбил у дерева нутро, спрятал туда тело старого шамана, а створку деревянными гвоздями забил, чтобы зарастала. У корней лиственницы закопал этого деревянного идола. Спящая в идоле свободная душа Яриски и проснулась в ту самую ночь, когда божественный Ноп пустил в дерево огненные стрелы и свалил священную лиственницу, а Гришка укрылся под её корнями. Именно тогда шаманская сила в Гришку и вселилась…

– Ну не то чтобы совсем вселилась… – добавила Гуруна и поклялась, что Ярискина душа приставлена к Гришке на время – до тех самых пор, пока спящую в его белоснежной груди большую огненную силу не разбудит и на путь истинный не наставит…

А под конец добавила, будто бы Косыр всё это своими глазами видел!

Видел, как Тун-ыл, по-басурмански – «дно земли», Гришку выплюнуло, как он дереву мёртвых, то бишь – кедру, поклонился и повязал на него тряпицу, как Касы, тот самый звёздный ворон, Гришку к этой самой лиственнице из тайги вывел. Потому и повёл Косыр Гришку за собой по шаманской дороге и порадовался, когда священная Ярискина сковорода Гришку сразу же признала и в Нижний мир пропустила. А Гришка, как и полагается шаману, не подвёл – помог Косыра из беды выручить. Вовремя окликнул, да ещё и в чум обернуться успел – за верёвку дёрнул, чтоб ильсат Косыра в мёртвых водах не утопла…

О как! И чего мне тут энта сопливая свистулька намолотила? – почесав затылок, Гришка насилу разобрал что к чему, вскочил и принялся кружить по чуму.

– Какой такой тун-ыл? Душ развели по дюжине на человека! Да суют их куда ни попадя! И Корга вашего – к бесу, вместе со сковородой! Надышатся дрянью горелой, а потом им лешачки мерещатся да налимы с чертями… Никакой я не Яриска! Слышишь, Гуруна? Я – Гришка Сковорода. Понимаешь, голова твоя садовая?.. Гришка Сковорода!

Гуруна поджала нижнюю губу и ошалело уставилась на медвежью голову. Стиснув зубы, Гришка глянул туда же…

– Подумаешь, рыжеголовый медведь! Откудова мне знать? Может, они у вас тут все такие?

Яркий отблеск пламени упал на левую лапу медведя. Та оказалась четырёхпалой. Гришка потёр глаза кулаками и глянул ещё раз…

Так и есть – четыре когтистых пальца. Вместо пятого – старый затянувшийся кожей шрам…

Вдруг из правой медвежьей глазницы выпал серебряный кругляк, оголив вспыхнувший угольком чёрный глаз, тихо звякнул о берестяную подстилку… Гришке почудилось, будто рыжеголовый Мыдя смотрит на него и улыбается…

От таких дел сидящая в его бедовой башке ильсат выскочила наружу, а приставленная к Гришке бесовская сила так крепко сдавила его одеревеневшую грудь, что Гришка обмяк и, точно худой куль, повалился наземь…

Аккурат для тонкой ковки. Не кузня, а райские кущи! – Гришкины руки зачесались, сами потянулись к тяжёлому молоту… Потянулись, да не удержали. Молот с грохотом упал наземь, опрокинулся в бадью, расплескал воду.

Зубрек сердито стёр с лица пот да вдруг как гыркнет, мол, не тронь ничего, чай не у себя дома. Пришлось Гришке выйти вон. Не мешать же человеку заниматься делом. Тут как раз и Гуруна с кузовом на плечах пожаловала. Через плечо крохотное налучье перекинула. В нём – стрелы и лук.

Ежели приглядеться, и не лук, а так… хлипкая девичья игрушка!

Смерила Гришку презрительным взглядом, крикнула что-то отцу на своём, басурманском.

По всему видно – в лес намылилась.

Гришка – в горку и за ней. Отдышался, хотел было разговор завести, да видит, не в духе Гуруна.

Точно воды в рот набрала…

Гришка спросил девчонку, куда Косыр запропастился. Оказалось, пока он спал, шаман подался в Грустину, а про Гришку напрочь позабыл.

Гришка припрятал свою обиду подальше, попросил Гуруну взять его с собой в лес. Не торчать же здесь одному без дела!

А та ни в какую. Водись, говорит, со своей желтоволосой девкой!

Бабьё, одним словом… Сроду их не разберёшь, то злятся невпопад, то слезой душу выворачивают.

– Ну и Бог с тобой! – махнул Гришка на Гуруну рукой и повернул к землянке.

Опоясался ремнём, подвязал к нему ножны, торопливо прихватил лук и тул со стрелами, закрыл поджидающую в сенцах Таму да кинулся за девчонкой вдогонку. Насилу нагнал… Но выдавать себя не стал. Оторвался немного и пустился следом, принялся головой по сторонам вертеть.

Гуруна прошла к южной окраине крепости, миновала небольшие ворота, перебралась по лёгкому разборному мосту к ещё одной плотинке. Гришка – за ней…

Толком не успел разглядеть ступенчатые плотины и несколько огромных водяных колёс. – Ему любопытно было смотреть, как вода с плотин падает на колёса, а с них – по желобам на мастеровой двор, ловко приводит в движение рычаги да шестерёнки. А те, раздувая меха, запускают огромный кузнечный молот да металл плавят.

Вот энто да! Не мельница, а цельный литейный завод!

Пока Гришка удовлетворял любопытство, Гуруна прошагала по узкому перешейку и вышла к косогору. Сквозь заросли таволги, краснотала да смороды продралась, а дальше – в густой кедрач…

Гришка чуть из виду её не упустил, едва заметил, как кузовок меж стволов мелькает. И припустил шибче, чтоб в чаще упрямицу не затерять. А та и не торопится. Отыскала лазовый кедр – на нём сучки, что ступеньки, до самой земли… Скинула кузов, сунула за спину увесистую палку, скользнула к верхушке горностаем, лишь пятки под расшитым подолом сверкнули да волосы распустились. Уселась на ветку, простоволосая, рыжая от солнечных всполохов, и давай шишки сшибать.

Как есть русалка! – Гришка испугался, как бы Гуруна вниз с такой высоты не свалилась, но сам из черёмушника не выползает, смотрит, как девка шишкует. А уж когда спустилась наземь, он из кустов и полез.

Услышала Гуруна треск и дала дёру. Видно, за медведя его приняла – про шишки и про кузов напрочь позабыла.

– Стой, Гуруна, это ж я, Гришка!

– Яриске? – Гуруна запнулась о ветку, упав, громко выругалась, на своём, басурманском, но Гришке стало понятно, что ругань крепкая вышла.

Подал он Гуруне руку и помог подняться. Та огрела его палкой по спине и долго бубнила про то, что, коли в лесу громко кричать, петь или разговаривать, считай, обратно не вернёшься. Медведь услышит и придёт.

– Ладно ты, не ворчи! Не хотел я тебя пугать, присмотреть решил. Разве ж можно девчонке в лес одной?

От Гришкиных слов Гуруна заметно подобрела, позвала его шишки собирать. Стоило спросить её, отчего медведя нельзя по имени величать, Гуруна затрещала сорокой. Очередную сказку сложила про то, как когда-то медведь, то бишь великий Корг, имел человеческий облик и жил на небе со своим божественным отцом Нопом. Однажды то ли за гордыню, то ли в порядке испытания божественный Ноп сбросил своего сына наземь… В Среднем мире Корг оброс шерстью и превратился в зверя, сохранив при этом нечеловеческий разум, магическое знание и волшебную силу. И стали у него появляться земные жёны и земные дети. Так что все люди и все медведи – дети великого Корга! Мыдя всё видит, всё слышит и всё знает. И чтоб он на тебя в тайге не напал, про него не говорят – «Корг», а зовут «большой старик». А коли он не стар – называют ласково «Мыдя», то бишь братишка…

Шишек набрали полкороба, розоватые, липкие, орех в них ещё совсем молочный. Гуруна сказала – варить станет. Вместе пошли в таёжную глубь.

Девчонка эти места как свои пять пальцев знала. С закрытыми глазами могла брусничник или черничник сыскать. Меж делом накалывала на соломинку спелые чёрные ягодки, а после враз стягивала губами.

Пока шли, наполнили кузов до самого верху – не унесёшь. Пришлось Гришке на плечи взвалить… Только он спину распрямил – видит, меж сосновых ветвей белка скачет, не простая – в два раза крупнее обычной и с ног до головы белая, лишь золотая полоска на хребте!

Что за диво? – притаился Гришка и наблюдает, а Гуруна зарядила лук и в белохвостую прицеливается.

Гришка спохватился, бросил короб, достал лук… Вжух… И сшиб на лету томар Гуруны стрелой. Попал точно в середину древка. Белка юзнула в дупло, томар разлетелся на части, а Гришкина стрела воткнулась в огромный трухлявый пень.

Гуруна выдернула стрелу из пня и сердито притопнула:

– Чемоу еси сокрушил мои томар?[105]

– А зачем ты в белку метила? Не жаль тебе её? Красивую такую, белоснежную с золотой полоской?

– Белка?.. – Гуруна пожала хилыми плечиками. – Аз белкы не видах. Есмь желала, аж бы мойя томара подымаху…[106]

– А на что мне твой томар?

– Как на што?.. – Гуруна оправила складки рубахи и опустила взгляд в землю. – Хочу быти женою твоею… Взяше ли мене за муж?[107]

– На тебе жениться? – Гришка даже икнул от нечаянного сватовства. – Не рано ль тебе в жёны-то? Чай, молоко на губах не обсохло… Да и я пока женихаться не собираюсь!

Гуруна надула маленькие губы, притопнув, воткнула Гришкину стрелу обратно в пень:

– А-и-и, займи тя лоз! Не ли то чето речи – а молчи! От будет чамжэ женою твоею…[108]

– Что ещё за чамжэ? – расхохотался Гришка.

Гуруна ткнула пальчиком в траву и с ужасом шарахнулась в сторону:

– Чамжэ!

Гришка глянул под ноги и увидел лягушку – большую, серую, в кроваво-коричневую крапинку:

– Ты чего трясёшься? Это ж самая обыкновенная лягушка!

Гуруна стриганула от поляны с пнём и, лишь выбравшись к берегу, насилу успокоилась. Как перевела дух, снова принялась сказки сказывать. Про то, что ежели найти в лесу пущенный без особой цели томар, то непременно возьмёшь себе жену. Потому и выпустила Гуруна томар из лука куда глаза глядят. Хотела, чтобы Гришка его поднял и на ней женился. Но, говорит, ежели твоя стрела в пень угодит – будет твоей женой ведьма-лягушка! Потому как под каждым пнём в лесу обитает нечистая сила… А белую белку с золотой лентой стрелять, мол, совсем не к добру! Это ж лешачка белкой обернулась. Она на глаза охотнику лишь к большой удаче попадается. И стоит её подстрелить – лесной дух рассердится: у того, кто в белку стрелял, разум отберёт, а ещё зверя из лесу сгоряча прогонит.

Гришка утёр Гуруне слёзы и рассказал свою быль. Про то, как из русских лягушек самые первейшие жёны выходят, ежели обождать, конечно… Годик, другой… Такая и каравай вкуснейший состряпает, и рубаху праздничную за ночь изготовит. Так что быть ему женатым не на ведьме проклятой, а на Василисе Премудрой. Но торопить события всё же не стоит, не то заневолит твою невесту Кощей Бессмертный!

Гуруна улыбнулась и ответила, что готова подождать, пока кровь первую не уронит. Но всё же уговорила Гришку дать ей зарок – как только он оживит свой первый бубен и справится с ужасным Кощаром[109], то сразу на ней женится. А потом вдруг спросила, что за «каравай» такой и что значит «стряпать»… Но рассказать, как поднимается опара, Гришка не успел – пронеслась над его головой кедровка, пронзительно гаркнула. По Гришкиному загривку пробежал холодок, и его дёрнуло обернуться…

Лишь крутанул головой, над ухом просвистела шальная стрела, с гулким звоном воткнулась в ствол стоящего позади дерева. Гришка сбил Гуруну с ног, они враз повалились в бурьян – Гуруна на спину, Гришка на ребро, чтобы лук не задеть. Лямка, перекинутая через плечо, оборвалась, короб опрокинулся, берестяная крышка отлетела. Шишки да ягоды рассыпались по примятой траве…

Не высовываясь из укрытия, Гришка поглядел за реку, стреляли оттуда.

На противоположном пологом берегу топталось несколько вооружённых мечами и луками всадников.

Раскосые, усатые… головорезы, не иначе…

Резвые кони всхрапывали под седоками, вскидывали стянутые удилами морды, проваливались копытами в выглаженную волной багровую глину. Один из наездников упёрся вздёрнутыми носами сапог в бока вороного коня, привстав, вскинул заряженный лук и зыркал из-под островерхого шлема, украшенного алым чупруном.

У водной глади Гришка приметил понурого пешего старика в потемневшей от крови и пота рубахе.

Скуластый, раскосый, смуглый… Вроде татарин, да энтих местных не разберёшь…

Слева от всадников, за сосновой грядой что-то горело… Дымный столб чёрной тучей расползался по прозрачной синеве неба, ветерок разносил по округе сладковатый удушливый запах гари.

– Могýлы![110] Кызы́л-Каш горит! – выдохнула Гуруна и запечатала перекошенный ужасом рот побелевшими ладонями.

Так вон оно как… Набег, значитца! А энтот понурый старик… на что он им?

Всадник в узорном зелёном чапáне[111], тряхнув растрёпанной косой, пришпорил солóвого[112] коня и загнал старика в воду по самую шею.

Видать, брод пытается нащупать…

В этом месте река распадалась на два русла, светилась каменистыми отмелями. Приглядывавший за стариком могул в чупратом шлеме хлестнул того плёткой. Понурый указал на одну из отмелей рукой и что-то прокричал.

Проводник… Как же я сразу не смекетил?

Гришка пересчитал наездников…

Пятеро! Пеший не в счёт. – Перебрал в своём туле стрелы с острым наконечником – тоже пять.

Томары тут не сгодятся, слишком далеко… Токмо разозлят. – Заглянул в колчан Гуруны. – Ни одной путней стрелы, лишь тупые.

– Не высовывайся! – прошептал Гришка и прижал голову Гуруны ниже к земле. – Ползи к лесу, там они нас не достанут!

Вцепившись в Гришкину руку, Гуруна помотала головой…

Вдруг из-за сосен показался ещё один конь, каурый, толстоногий. На коне сидел коротышка в островерхом малахáе[113] и добротном зипунé, обшитом защитными кожаными накладками. За его спиной Гришка заметил простоволосую девку в длинной рубахе. Могул усадил горемычную задом наперёд и примотал к себе бечевой. Руки девицы за спиной стянул верёвкой, её свободный конец обернул вокруг тонкой девичьей шеи и пустил повдоль своего торса, чтобы не дёргалась. Ветер трепал каштановые волосы девицы, хлестал непослушными прядями белое лицо…

У энтого ерпыля́[114] меча нет, да и сам он какой-то хлипкий. Но узорчатое налучье к широкому ремню прицепил. И хоть лук в нём короток, зато стрел полно. Отсюда видать… Так что плохо дело… С шестью мне точно не справиться! На всех стрел не хватит… Даже ежели враз попаду… У энтих вона – штук по тридцать на кажного, и все боевые, как пить дать!

Кивнув Гуруне, Гришка отпихнул раззявленный короб прочь, с тоской глянул на привязанную девицу.

Жаль оставлять её с головорезами. Но ничего не поделаешь. Приведу подмогу, глядишь, отобьём…

Порыв ветра сдул волосы с бледного девичьего лица. Гришка обомлел…

Не может быть! Неужто Галя? Да не – показалось… Отколь здесь она? Так… мóрок!

Девица будто бы подслушала Гришкины мысли, обернулась, подняла к небу измазанное сажей лицо… В висок шибанула горячая кровь, Гришка прохрипел:

– Она! Как есть она, свербигузка моя непутёвая…

Щедровитый прошёлся ладонью по широкой холке коня, затянул гужи́[124], дождавшись очереди, подался к Гришке и, крепко пожав его руку, добродушно рассмеялся:

– Живый, шельма!

Гришка ответил крепким рукопожатием и представился:

– Григорий!

Щедровитый сверкнул зубами:

– Доброми́л!

– Я с девками поеду – Зубрек просил за Гуруной приглядеть…

Щедровитый согласно кивнул и, шуганув с плетня перепуганного Тамой шипящего кота, гаркнул девицам, чтобы грузились в телегу.

Загнав наконец ошалевшую козу, Белослава подластилась к брату, сняла с шеи оберег на кожаной тесьме и накинула его на шею Добромила. Оберег был схож с розеткой, вырезаемой на верхушке оконного карниза, и шестью лепестками напомнил Гришке защищающее от злых сил Перу- ново [125] колесо.

– Сохрани тя перуника! – обняла брата Белослава. Тот, коротко моргнув, поцеловал её в лоб и ушёл в избу, снаряжаться…

Гришка помог Гале взобраться в телегу. Гуруна и Тама запрыгнули следом. Белослава уселась спереди и взялась за вожжи. Гришка метнулся в землянку, прихватил свои пожитки и топор Зубрека, выскочил во двор. Отодвинув тяжеленную булаву, запрыгнул в кузов, бок о бок с обряженным в подбитый кольчужным полотном шишак[126] Добромилом, крикнул, чтобы трогали.

На развилке Добромил наказал Белославе править к восточной стене, а не к плотине у северных ворот…

– Тпру! – окрикнул он коня и соскочил с телеги у остролистного кряжистого дуба с трещиноватым стволом и крохотными желудями.

Чуть в стороне, слева от дуба, выстроился длинный обоз из заполненных людьми телег. При появлении Добромила телеги, точно заколдованные, медленно потянулись к невысокому, обнесённому частоколом валу.

Добромил нырнул за притулившийся к валу дуб. Гришка пригляделся и заметил среди ветвей матёрого полосатого кота, очень схожего с котом Белославы. Кот гонял с ветки на ветку озадаченную кедровку.

– Мышебóре! Еси чужеяде ерохвостен! [127]– рыкнул Добромил.

Кот сделал вид, что ничего не слышит, и продолжил охоту.

– Кыс-кыс-кыс, Мышеборе! – ласково позвала Белослава. Кот спрыгнул с дерева, взобрался в телегу и прильнул к коленям хозяйки.

Вдруг послышался лязг цепей, брёвна частокола поехали вверх, образовав по правую руку широкий проход. Добромил вынырнул из-за дуба, крикнул, что на плотине сейчас затор и так ловчее будет. Подвязав к поясу Белославы тяжёлую связку ключей и прихватив булаву, попросил ехать последними и строго-настрого наказал сестре запереть все ворота. Белослава повеяла вслед Добромилу расшитым полотенцем, попрощалась с ним и пристроила телегу в конец растянувшегося повдоль крепостной стены обоза…

Воспользовавшись заминкой, Гришка взобрался по покрытому травой валу к остроконечному тыну, глянул в прореху меж просмолённых кольев. Увидел, что эта часть острова выступает в сторону большой земли серповидным мысом. Оттого водный перешеек здесь хоть и глубокий, да не такой широкий, как у северных ворот. Потому и укреплён он с внешней стороны ещё одним круто срезанным валом и дополнительным нависающим прямо над водой частоколом. Ворот и мостков с той стороны стены Гришка не углядел. Да и ни одной живой души у восточного берега не было…

Тогда куды ж мы гораздимся?

Гришка осмотрел эту сторону частокола. Минуя поднятую бревенчатую задвижку, телеги ныряли в просторную дыру и исчезали из виду. Гришка сообразил, что беглецы уходят через подземный ход, глянул на объятый лиловыми закатными лучами Руян.

Весь остров как на ладони…

Небо прояснило. Кóлышень[128] бередил водную гладь. По опирающемуся на тяжёлые городни хребту плотины полз- ли крошечные, запряжённые лошадками телеги. К пологому склону торопливо причаливала вёсельная ладья. Нос ладьи венчала голова Змея-Горыныча. С опавшего алого паруса на Гришку человечьими глазами пялилась огромная царственноголовая птица. Двое загорелых рукастых гребцов скинули на берег сходни. Бодро ступая по гнущимся от тяжести доскам, на рыжеватую отмель выкатилось тридцать высоченных молодцев в горящей жаром чешуе и сияющих остроконечных шлемах. Завершил шествие седой длиннобородый богатырь.

Хоть и не молод, да больно здоров!

– Ратници суть и добры вои из Гауштина града![129]– выдохнула очутившаяся за Гришкиной спиной Гуруна. Рядом с ней молча глядела в соседнюю прореху Галя.

– Глянь, каков! Косая сажень в плечах! – восхитился Гришка седовласым богатырём.

– Там лес и дол видений полны; там о заре прихлынут волны на брег песчаный и пустой, и тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных, и с ними дядька их морской… – чуть слышно пробормотала Галя.

– Как есть Черномор! – подхватил Гришка, радуясь завязавшемуся разговору. – Бородища знатная!

Галя глянула на него искоса, полоснув прищуренными глазами, спросила:

– Ты что же, «Руслана и Людмилу» читал?

– Хм, читал! А ты думала, токмо в ваших гимназиях Пушкина изучают? Я, между прочим, с энтим Русланом на литературно-вокальном вечере в пользу бедных почётное первое место заимел. А председатель попечительского совета Яков Емельяныч Башкиров мне за то собственноручно контрамарку на посещение драматического театру с барского плеча отстегнул!

– Отстегнул, – Галя презрительно надула губы, – ну и выражения у тебя, Гришка! Хм, толку-то от изучения великих произведений и посещения театров, как я погляжу, никакого…

Гришка нахмурился.

Похоже, моя учёная барынька снова за своё принялась?

Гуруна бестолково похлопала раскосыми глазами, глянув на обиженное Гришкино лицо, больно пихнула Галю локтем в бок. Да ещё и ругнулась по-басурмански. Гришка рассмеялся:

– С этакой защитницей мне никакой враг не страшен!

Скомандовав девицам, чтоб спускались, он глянул на Белославу и сбежал с насыпи…

Заметив улыбку на Гришкином лице, Белослава покачала головой, а потом с горечью бросила, мол, так уж и быть – веселитесь, а как могулы к Грустине подойдут, тут уж и вам не до смеху будет…

Гришка осёкся и подсел к Белославе:

– Не убивайся ты так… Убережёт Бог Добромила. Он у нас вон какой! Богатырь, ей-Богу… И правда на его стороне, он же родную землю защищает…

Белослава утёрла заплаканное лицо рукавом, дождалась Гуруны и Гали, тронула вожжи…

Добравшись до потайных ворот, они нырнули в уходящий под землю округлый свод. Свод был просторный и крепкий, обложенный тёмным тёсаным камнем. Не только однолошадная телега пройдёт, но и роскошная тройка свободно проскачет, ни одной каменной плитки не заденет.

Освещалось подземелье прикреплёнными к стенам глиняными светильниками. Масло в этих дырявых кувшинах коптило и потрескивало. Но дышалось здесь на удивление легко – видно, кто-то проделал в своде хитрые отдушины.

Над входом в подземелье Гришка заметил затейливые устройства. В потолке были пробиты жерла, прикрытые решётками. Их дóверху заполнили булыжником. Чуть поодаль, по левую сторону входа, виднелось бревно с рычагами. Стоило его повернуть – и толстые цепи ослабнут, решётки опустятся, завалят лаз камнем…

Проехали несколько саженей и миновали ещё одни ворота. Белослава соскочила с телеги, замкнула створки, защёлкнула мудрёную кованую задвижку.

Вернувшись, принялась рассказывать Гришке о том, как жила она когда-то в Грустине, той, что на правом берегу Томы, и было у неё два кровных брата да один сводный, а ещё две сестрицы-подлеточки и матушка с батюшкой. Но отвернулся от них Род[130]. Матушку с батюшкой могулы загубили, а сестриц да братьев угнали холопьями. Лишь Добромил спасся от беды и её совсем малую уберёг. Стал ей и за отца, и за мать…

– Что ж энтим проклятым могулам неймётся? – выпалил Гришка злобно и, протянув Белославе платок, перенял у неё вожжи. – Аль не поделили с ними чего?

Пожав плечами, девка поведала, что могулы делиться не любят, всё сами возьмут – и добро, и голубых коней, и молодых девок, и мальцов – тех, что покрепче, и умельцев всяких. А всё, что не возьмут, – посекут да пожгут, прахом по ветру пустят.

Белослава опустила глаза, снова утёрла слёзы. Заметив это, Галя взялась расспрашивать её о том о сём… Девка быстро успокоилась и рассказала то ли быль, то ли небыль…

Будто бы когда-то в этих землях правил мудрый государь – Иван. И владел он богатствами несметными, а цар- ство Иваново было надёжно укрыто от чужих глаз холмами высокими да лесами непролазными. Но самым главным Ивановым сокровищем был Орлиный камень. Он делал царя не- видимым и наделял божественной мудростью. Благодаря камню Иван мог говорить с любым чужеземцем на его языке. Столицей Иванова царства тогда была славная Гостана, что на языке далёких предков означало «Грудь земли». На весь мир Гостана славилась своими мастерами. Каменщики могли белокаменные хоромы выстроить, ткачихи – диковинный узор на ткани вывести, ювелирных дел мастера – справить тончайшую серебряную лýнницу[131] иль узорчатый перстень с драгоценными каменьями. Только здесь ковали тонкие, как шёлк, булáтные[132] мечи. Ежели такой меч дугой согнуть – не обломится, дзынкнет да распрямится.

Но однажды слухи о несметных богатствах Иванова царства дошли до кровожадного Тэмуджина – правителя могулов, прозванного Чингис-хааном. Он заслал в Гостану своего подданного, прознал, как туда добраться, разграбил и сжёг город дотла, а вместе с ним и все Ивановы земли. Сказывают, лучшие гостанские воины тогда головы сложили, самых красивых девушек и искусных мастеров полонило могульское войско. На тысячи вёрст растянулись караваны с награбленным Чингис-хааном добром, но Орлиного камня он так и не сыскал. Выжившие в битве гостанцы на долгие годы ушли под землю и надёжно схоронили главное своё богатство.

Позже на левом берегу Томы поселился новый народ. Река тогда такой маленькой была, что до коленки доходила. Перешли её люди павшего в бою хана Таяна, потомка великого Эушты, и схоронились в этих землях от коварного Чингис-хаана.

Время шло… Река стала расширяться, размывать кам- ни. Выжженные холмы Гостаны покрывались зелёными лугами. Лиственницу, сосну и кедр теснили высаженные прежними насельниками берёзовые рощи.

Пришлый люд, прозванный яуштой, осел в здешних краях: ставил шатры, брал в жёны местных женщин, собирал коноплю да крапиву, выгонял на пастбища табуны голубых коней, сеял просо, вел торговлю. У чумылькýпов торговал пушнину, у тонгýсов [133]– оленей, у карá-катáев[134]– жемчуга да драгоценные каменья.

Как-то раз, в Вóлосов день[135], вышел белоглазый гостанский люд из-под земли, отправил своего кнеза к яуштинскому хану с богатыми дарами, пообещал за провоз товаров по землям здешних правителей платить ясáк[136] булатными мечами. И заключили они крепкий союз да взялись земли свои вместе от нежданных гостей защищать. С тех самых пор и пошёл в этих краях бойкий торг.

Со всего света стекались сюда торговцы. Снова расцвели соседние города: Серпонов, Коссин… Да и Гостана возродилась, только живущая по левую сторону реки яушта прозвала её по-своему – Гауштиной, а заезжие новгородские купцы нарекли Грустиной, потому как в дальних краях очень грустили по ласковой родной землице.

Теперь каждую весну, лишь минует квéтень[137], плывут с се- вера к здешним берегам обласки с мехами, а с востока по Великому шёлковому пути[138] тянутся караваны с ишаками и верблюдами. Отстроил белоглазый люд избы ладные да палаты белокаменные лучше прежних. А страна наша, Лукомория, нынче за морями-океанами богатым торгом славится.

– Что значит Лукомория? – переспросила неугомонная гимназистка. – Ведь здесь лишь излучина реки, а моря никакого и нет.

Белослава ответила, что на языке её народа «Лока мара» означает «Страна предков», а пришлый люд зовёт эту землю «Страной мёртвых».

– Почему? – не унималась Галя.

Белослава улыбнулась и ничего не ответила. Тогда в дело вмешалась Гуруна и объяснила. Мол, пришлые люди думают, что все лукоморцы зимой умирают, а весной заново рождаются…

– Так-таки и умирают? – усмехнулся Гришка, вспомнив рассказ Гуруны о жителях Гауштины.

Гуруна фыркнула, чтобы не перебивал, замкнула ему рот ладошкой и под чутким Галиным присмотром закончила свой сказ.

В самом же деле, до прилёта первых уток лукоморцы прячутся в своих подземных городах. Там, в глубине Тун-ыла, из дома матери Земли растёт и питается подземным огнём Дару – древо жизни. Ствол его невидим и неосязаем и для чумылькупа, и для любого другого человека, а вершина его упирается в созвездие Большого Лося. А вот для люда, что живёт в Гауштине, и ствол и корни этого дерева видимы, потому как есть у тамошней правительницы – птицедевы – дарующий мудрость Орлиный камень и семь раз по десять ключей, отпирающих волшебные подземные двери…

Растопырив пальцы, Гуруна долго считала ключи птицедевы, а Белослава хихикала сквозь слёзы, но поправлять девчонку и раскрывать тайну подземного древа не спешила…

Помолчав, добавила печально, что и в прежние годы могулы в Руян да Грустину наведывались – ясак требовали. Но до грабежей и поджогов дело не доходило. А как хан Тактамыш на Красной Бровке ставку свою утвердил – так незваных гостей и вовсе не стало…

– Кто ж захочет с самим золотоордынским ханом силушкой меряться! – поддакнула Галя.

– Токмо Тимур и есть ровний Тактамышев ворог… – вздохнула Белослава.

– А что за Красная Бровка? – переспросил Гришка.

– Красная Бровка тако и есть Кызыл-Каш…[139]

Как же энто возможно? Может, всё энто – сон? А ежели нет, то как Бог попускает такое? Как энти душегубы добрались до Руяна? Почему не утопли в реке? Ведь мост у южных ворот ещё вчера разобрали…

Из-под заборола на могулов сыпались стрелы, с башни лилась кипящая смола, у въезда их встречали длинные копья. Нечисть выла и рычала, но с неумолимой силой прорывалась всё дальше, вглубь крепости… Сминала всё на своём пути: и городящих завалы мужиков, и одетых в тяжёлые доспехи вооружённых всадников, и вставших на дыбы лошадей. Ратники в золочёных шлемах снопами валились наземь, ломая брошенные щиты, отступали в узкие проулки. Пешие и конные налево и направо рубили острыми мечами, размахивали остроклювыми палицами и шестопёрыми булавами, вскидывали заранее заточенные топоры.

Гришка больше не мог на это смотреть и поднял глаза к небу. В башенном просвете заметил разукрашенное чёрными и красными полосами лицо Зубрека. Оскалив белые зубы, тот с остервенением метал тяжёлые камни в карабкающихся на стену могулов. Огнедышащий орлиноголовый змей на его могучем торсе ходил ходуном, извивался точно живой, изо всех сил старался помочь своему хозяину…

Косыр толчком вывел Гришку из оцепенения. Кивнув на павших от могульских стрел воинов, велел поднять лежащее на земле оружие, сам срезал с их поясов полные стрел тулы. Гришка поглядел в застывшие глаза убитого ратника и удивился навалившейся на него душевной глухоте.

Нутро точно ватой обложили – ни страха, ни боли… Лишь свободные от суеты движения: увернуться от просвистевшей над ухом стрелы, не глядя под ноги, перешагнуть покрытое железной чешуёй неподвижное тело – одно, и ещё одно, и ещё, стремительно взлететь по лестнице на самую верхушку вежи, прикрыть собой ослепшего от ярости Зубрека. Ощущая хребтом железную спину Косыра, выпускать стрелы, одну за другой, в надежде остановить это безумие…

Но стрелы быстро закончились, и пришлось взяться за камни… Вдруг раздался сумасшедший треск, и с неба посыпались глиняные шары. Черепки со скрежетом разлетались в стороны, расплескивая повсюду горящую жижу. Перед глазами полыхнуло, языкастое пламя облизнуло бревенчатую опору, обдало жаром лицо, опалив Гришкин чуб, игриво перекинулось на крышу.

Перекрестившись, Гришка взмолил Бога о помощи – своего родного, а заодно и всех басурманских богов сразу! Просил их забрать его никчёмную душу, а взамен сохранить жизнь всем этим людям – Косыру, Зубреку, Добромилу, каждому жителю Руяна, обречённому им на верную гибель…

В тот же миг хляби небесные разверзлись. По крепости лупанул обозлённый бессмысленным смертоубийством ливень. Вода с грозным шипением принялась заливать бушующее повсюду пламя. Взметнувшийся на крышу огонь бесславно истаял.

Ратники точно не замечали грозы, жадно глотали струи, стекающие по потемневшим от крови и пота лицам, рубились до последнего вздоха. А нечисть всё наплывала и наплывала, заполняла Руян багровыми реками, сливалась с кружащей над крепостью чернотой, поглощала выкатившийся с восточной стороны ослепший от ужаса глаз солнца…

Посреди этой сумятицы Гришка не сразу увидел ворвавшегося в крепость тонконогого вороного коня. Он с гордостью нёс на себе крупноголового плечистого всадника. У того не было длинной косы или лысины, как у других могулов. Слипшиеся от дождя рыжеватые волосы выбивались из-под заострённого кверху шлема, такого же цвета усы свисали к подбородку, сливались с посеребрённой проседью клиновидной бородой. На прикрытом парчовым подшлемником высоком лбу незнакомца не было ни единой складки. Белая кожа на щеках пылала румянцем. Налитое уверенностью тело плавно вздымалось в седле, источало полнейшее спокойствие.

Рыжебородый не замечал пролетающих мимо стрел, полной грудью вдыхал поднимающийся дождевым паром сладковатый запах крови. Четверо могучих усачей прикрывали его затянутыми в тугие доспехи телами. Рубили налево и направо, смахивая дождевые струи с перчаток, натягивали луки до самых ключиц, выпускали меткие стрелы. Да и сам рыжебородый не плошал – неказисто придерживал кибить правой рукой, левой ловко вынимал стрелы из прикреплённого к седлу золочёного колчана, легко дотягивал тугую тетиву до самого уха…

И вдруг Гришку осенило:

Энто же тот самый Тимур! Вот почему могулы, не жалея живота своего, обступают его плотной стеной. Эх, мне бы одну-единственную стрелу…

Гришка сбежал вниз по ступеням, выдернул древко из бездыханного тела, оглядев всё ещё острый наконечник, на бегу зарядил лук.

Пока он возился, рыжебородый оторвался от толпы и двинул конный отряд к северным воротам. Несколько дюжин всадников направились к пустому проулку. Среди них то и дело мелькала осанистая фигура Тимура – становилась всё меньше и меньше.

Гришка вскинул лук, как следует прицелился, выпустил стрелу.

Не поспел!

В последний миг Тимура укрыла чья-то спина. Стрела пронзила случайного всадника… Прежде чем упасть с коня, тот обернулся, и Гришка узнал тот самый островерхий малахай…

В этот миг Косыр метнулся к Гришке и заслонил широкой спиной весь обзор. Гришка хотел отодвинуть его в сторону, но тело шамана рванулось назад и вмиг отяжелело, повалило Гришку на деревянные перекрытия…

Зубрек бросился к ним, обхватив Косыра, помог Гришке выбраться, осторожно уложил шамана на спину, разодрал ножом замшевую накидку – оголил могучий торс. Глаза Косыра были закрыты. Он хрипел и часто дышал. Из левой части его грудины торчало древко с алым оперением.

– Не-е-ет, – протяжно заорал Гришка, – токмо не ты! Косыр, слышишь? Токмо не ты!

Стерев ладонью с изрезанного морщинами лица шамана свои слёзы и дождевые капли, Гришка упал на колени и принялся гортанно выть.

Косыр приоткрыл глаза…

Гришка сглотнул ком, разрывавший пересохшее от горя горло, взял его за руку:

– Не смей! Слышишь? Не умирай. Я себе никогда не прощу… Слышишь? Не прощу…

Шаман улыбнулся, потрепав его по щеке шершавой ладонью, прошептал ласково:

– Яриска, ийя… [147]– И впал в забытьё.

Зубрек опустился на колени рядом с Гришкой и завёл заунывную, будто бы поминальную песню.

– Ты чего? – заорал на него Гришка. – Не смей его хоронить! Не видишь, что ли? Он всё ещё жив! Ни к чему энти ваши басурманские сопли! Подсоби-ка лучше…

Гришка приподнял Косыра, осторожно стянул окровавленную накидку, оглядел его спину. Приметил торчащий меж его рёбер затупившийся наконечник, на миг отвлёкся и глянул на выглядывающий из-под собственной рубахи, подаренный матушкой образок. Медную пластинку прилично искорёжило стрелой, а он едва почувствовал удар.

Повезло… уберегла меня матушка… и Косыр, конечно…

– Стрела насквозь прошла! Значитца, достанем… – сказал Гришка Зубреку и попросил подержать шамана. Тот было шарахнулся в сторону, но, заметив Гришкин взгляд, послушался.

Гришка стянул с себя рубаху, устроился удобнее, обломил у стрелы оперение, надрезав рану на спине, протолкнул обломленное древко поглубже, медленно вытянул стрелу за наконечник, как можно туже перетянул израненное тело рубахой. Она мигом окрасилась в ярко-алый цвет. Взгромоздив Косыра себе на плечи, Гришка бросился вниз…

Обгоревшие брёвна чадили, повсюду слышались стоны раненых воинов. Дождь перестал, вместе с ним сошла на нет здешняя битва, огромная туча сместилась к северным воротам, оттуда сейчас доносились звуки жестокой схватки. Но Гришке было не до неё – все его мысли занимал Косыр.

Гришка бубнил себе под нос одно и то же:

– Я должен его спасти… должен…

Скрипя зубами, он продирался сквозь завалы, двигался слишком медленно – старался никого не задеть. Зубрек не отставал, следовал за Гришкой тенью.

Приметив среди лежащих ратников израненного, с перебитой ногой, но всё же живого Добромила, Зубрек окликнул Гришку и указал на перевёрнутую волокýшу[148].

Они подняли находку, уложили на неё Косыра и Добромила, взвалили оглобли на плечи и полубегом двинулись к заветному дубу.

В одном из проулков им крупно повезло – выбравшаяся из овина Тама с бешеным лаем выбежала Гришке навстречу, а заодно пригнала перепуганную до смерти осёдланную кобылу.

Запрячь её не составило труда. С лошадью дело пошло споро – они вмиг добрались до скрытой в частоколе задвижки. Добромил указал на спрятанное за дубом воротило, открывающее ход. Попросил завалить влаз камнями – нельзя, чтобы его нашли могулы…

Гришка уже хотел было закрыть задвижку изнутри, но Зубрек отступил назад, сказал, что не может бросить товарищей и должен продолжить битву. Гришка со слезами спросил его:

– А как же Гуруна? Ведь у неё, окромя тебя, никого нет?

Зубрек не ответил, вскинув на плечо топор, зашагал к северным воротам… Закрыв створку, Гришка завалил ход булыжником и пустился в путь.

До Грустины добрались скоро. Добромил был не в себе и очень страдал от тряски, бредил и глухо стонал. Косыр почти не дышал. Казалось, что душа покинула его тело, лишь отяжелевшие веки изредка подрагивали.

Когда они выбрались из-под земли, Гришка заметил в небе огромную птицу. Присмотревшись, увидел под гигантскими крыльями человека.

Дельтаплан! Самый настоящий, огненно-жёлтый, токмо крылья диковинные – как у сказочного Змея-Горыныча. И кто ж тут до такого додумался? Неужто могулы? Договор у них с нечистым, не иначе…

Дельтаплан сделал несколько кругов, пронзив густое серое небо, направился к Грустине. Гришка поспешил… Долго тарабанил в запертые ворота, орал свесившемуся со смотровой башни здоровяку, что привёз раненых из Руяна. Насилу дождался, пока караульные отопрут калитку.

Обрадоваться не успел – дружинники скрутили его в бараний рог и поволокли в крепость. Волокушу с ранеными приподняли, торопливо, но бережно внесли следом.

Гришка бился и кричал, уверял, что он свой! Без конца повторял, что Руян в огне и могулы сейчас прорываются к северной дамбе, а от неё до Грустины рукой подать, молил помочь Косыру и Добромилу…

Заслышав шум, Добромил пришёл в себя, вытянул из-за пазухи чеканную бляшку-пропуск. Крепкие руки тут же подхватили раненых, погрузили на запряжённую толстоногим конём, устланную соломой телегу.

Гришка просил мужиков освободить его. Но широкоплечий толстяк связал ему руки и, точно худой куль, забросил в телегу, велел ехать, куда провожатый укажет.

Гришка глянул на восковое лицо Косыра. Решив, что всё кончено, упал ему на грудь, заорал что было мочи. Но добился лишь того, что караульные, обозвав бесноватым, законопатили ему рот вонючей ветошью и кликнули какого-то белолицего молодчика с переливчатой соломенной бородкой и хлипкими по возрасту усами. Тот склонился над Добромилом, они о чём-то пошептались.

Смягчившись, молодчик заговорил с Гришкой:

– Грише, не супративься. Иди нами. Вси мирны людие сходяше обниз. Несть здеся твоы девкы. Тако ми, оны схорониша в земныя тверди[149].

Гришка смиренно моргнул и, осоловев, принялся соображать, каких «его» девок тот имел в виду и что значит «схорониша в земной тверди». Молодчик вытянул из Гришкиного рта кляп, развязал руки.

– Да кто ты таков будешь? – гаркнул Гришка. – И почему я должен тебе верить?

– Не дерзи кнезу-то! – сердито помотал головой опрятный сухонький старичок, которого определили Гришке в провожатые.

Гришка глянул на молодчика внимательней: пурпурный плащ с золотой подбивкой, позолоченный шлем, сафьяновые с вздёрнутым носом сапоги…[150]

Неужто и в самом деле князь?

Малость охолонувшись, Гришка поклонился. Приметив на лице молодчика хитрую усмешку, на всякий случай пробормотал:

– Прости, княже, не признал!

Молодчик отечески похлопал Гришку по спине:

– Поспеши, Грише, колиждый часец дорог![151]

Гришка глянул на часы. Стрелки указывали полдень, но длинная секундная почему-то не двигалась. Замерла, уткнувшись в цифру девять. Гришка положил голову Косыра себе на колени. Заметив, что веки шамана снова дрогнули, прослезился и сказал старику, чтобы трогал.

Князь и несколько его воинов взобрались на коней и, обогнав Гришкину повозку, скрылись за первым же поворотом.

– Входи в дом, располагайся, – велела Груздина, – тут есть всё что нужно. Поешь, отдохни… Добромила с шаманом с тобой оставлю, Еремеюшка подсобит. Лекаря тотчас пришлю, пусть их осмотрит.

Оказавшись в подземелье, Гришка подумал о неугомонной свербигузке.

Как её теперича найти? А заодно и Гуруну с Белославой? – При мысли о Гуруне в груди защемило. – Как ей об отце скажешь?

– О Гуруне, Белославе и свербигузке своей не беспокойся, – откликнулась на Гришкины мысли Груздина. – Они до вечера у меня погостят, нечего им на страсти эти глядеть.

Откуда ж матушка про свербигузку прознала? Я ж токмо про себя Галю так величал… – У Гришки даже мурашки по хребту побежали. – Неужто матушка мысли чужие разбирать умеет?

Гришка пытливо заглянул в её прозрачные глаза. Не нашёл в них ни грусти, ни печали. Зато почуял неведомую ему омутную силу. Затянула она Гришку в свой водоворот, закружила так, что стены по кругу завертелись, а потом подкосила, словно дозревший до серпа колосок…

Очнулся Гришка оттого, что кто-то самым бесцеремонным образом оттянул ледяными пальцами его нижнее веко.

– Упадок сил, – услышал Гришка чей-то скрипучий голос, – и боле ничего, разве что нервное истощение…

Гришка разлепил глаза. Из тумана выплыли любопытные круглые глазки, востроносое лицо, зашевелился выглядывающий из-под причёсанных усов маленький рот.

– Кажется, пришёл в себя! – проскрипел всё тот же голос, и кто-то сунул ладонь под Гришкин затылок. – Ничего страшного, это всего лишь шишка.

Гришка наконец сообразил, что умудрился грохнуться в обморок и его осматривает лекарь.

Еремеюшка захлопал руками, словно крыльями:

– Ох и напужал ты меня, Гришка! Лежи, не вставай. Куды опять лыжи навострил?

Гришка присел и огляделся. По соседству с ним, на крытых перинами лавках, лежали Добромил и Косыр.

Лекарь переместился к Добромилу. Осмотрев стонущего богатыря, заверил Еремея, что с такими ранами он через пару месяцев плясать будет. Оглядев Косыра, свёл растрёпанные брови, едва слышно пробормотал: «Не жилец…»

Оставив склянки, наказал Еремею, что и как делать, и вышел вон…

– Как это не жилец? – выдохнул Гришка и, стукнув кулаком по лавке, бросился за лекарем. – Ну, энто мы ещё посмотрим!

Выскочив со двора, Гришка заметил, куда повернул бестолковый доктор, и ринулся за ним в проулок… А того уж и след простыл, будто и не было вовсе.

– Что ж, я всё ещё брежу? – спросил Гришка выскочившего за ним Еремея.

Тот неодобрительно потряс бородой:

– Обожди, Гриша, охолонись, отдохни, покушай. Утро вечера мудренее…

– Чего ждать-то? Поди тут разбери, то ли ночь у вас, то ли утро!

– А часы тебе на что? Коли времени счёт вести умеешь – сам придумай себе, день сейчас али ночь…

Гришка глянул на часы… Чудеса! Секундная стрелка снова бегала по кругу…

– Я Косыра спасти должен, понимаешь? – с тихой мольбой Гришка заглянул в глаза Еремею.

– Вот заладил… Должон он! Ежели помочь шаману своему хочешь – помолись да за дело берись… А из дому без меня ни ногой – заплутаешь! – Еремей крякнул и, махнув на Гришку рукой, засеменил обратно к землянке.

Вечером в горнице появились Галя, Гуруна и Белослава. Девицы разложили по полкам прихваченный впопыхах скарб, принялись стучать горшками, поднимать вениками пыль, переставлять вороба[152] да прялки[153], перекладывать пряслица[154].

В землянке запахло съестным, точно в самом обычном доме. Длинная, словно червь, глиняная печь не дымила, обогревала и поставленный в неё горшок, и просторную горницу с высоким потолком, парила пшено с репой, а весь чад выводила через узкое жерло неведомо куда.

В свободное от хозяйства время Галя всячески старалась подсобить Гришке, обихаживала шамана. Белослава не сводила глаз с Добромила, призывая в помощь Перуна, крестила его топорищем, спешила исполнить малейшую прихоть идущего на поправку брата.

Гуруна, как и Зубрек тогда на забороле, обходила раненых стороной. Горестно поджав губу, девчонка бросала на стол кости, спрашивала у своих богов, жив ли отец.

Три подземных дня и три ночи Гришка не отходил от постели Косыра. Посыпал порошком и перевязывал раны, промакивал влажной тряпицей сухие в трещинах губы, молился. Не спал и не ел. Жил словно в тумане.

На четвёртый день решил каждые двенадцать часов делать зарубку на полене, чтобы не сбиться, сколько дней прошло. Полез в прихваченный Гуруной мешок со своим добром – зубило достать – да наткнулся на деревянного идола. Забыл обо всём, прилёг. Сунул идола себе под голову, да тут же провалился в глубокий сон…

И вдруг увидел Косыра. Сидел он посреди берёз на берегу того самого светящегося белым озера. Ноги сложил по-турецки, обрядился в полное шаманское облачение, шапку с чучелом звёздного ворона вместо железной короны натянул.

Гришка вышел к нему, положил руку на обтянутое паркой плечо. Косыр обернулся и улыбнулся во весь рот. Гришка прежде не видел, чтобы он так улыбался…

Заговорил шаман, без слов, мысленно. Его голос эхом звенел в Гришкиной голове, но речь Косыра Гришка понимал, словно родную…

– Яриска, я ждал тебя, – сказал Косыр и поднялся, – долго ждал…

– И я ждал, когда ты очнёшься! – ринулся к нему Гришка.

– Вышло моё время, Яриска… Пора пускаться в дальний путь. Жизненная старуха велела мне уходить, а силу свою тебе оставить. – Косыр поднялся и обнял Гришку за плечи.

– Я не хочу, чтобы ты уходил… Косыр, мне нужен ты, а не твоя сила!

– Поверь, я всегда с тобой. И ты будешь чувствовать меня каждый раз, как только ветер пошевелит этот непослушный завиток на твоём затылке.

Косыр коснулся ладонью Гришкиных волос, и тот ощутил, как горячее тепло заливает макушку, растекается по вискам, заполняет веки.

– Ты должен кое-что пообещать мне, Яриска.

– Обещаю… всё что угодно… Токмо не уходи!

– Просто пообещай, Яриска.

– Клянусь. Косыр, я сделаю для тебя всё, что попросишь!

– Вот так-то… – На лице шамана разгладились все морщинки. – Яриска, схорони меня в стволе старой лиственницы, на том самом погосте, где живут духи моих предков, в полном шаманском облачении, с моим оленем-бубном.

– Схоронить? Как же? Я ведь не знаю…

– Духи тебя научат, Яриска. – Косыр снова улыбнулся. – Сделаешь это – вернись к нашему карамо и выпусти на волю оленей.

– Оленей?

– И загляни в сундук… – Косыр снял с головы шапку и приладил её на Гришкину макушку.

– В сундук? Что я должен там найти?

– Ты сам всё поймёшь, Яриска. Если будешь слушать свою большую душу…

Косыр дрогнул, словно лунный блик на воде, его тело стало прозрачным. Он скинул с себя парку и капельками росы растворился в поднимающемся от озера тумане. Всё, что от него осталось, – это звёздный ворон. Он тенью соскользнул с растаявшего плеча Косыра, взмахнув крыльями, взмыл в небо, очертил круг над головами поникших от осенней тяжести берёз.

Гришка коснулся шапки и почувствовал, как его руки превращаются в крылья. Через мгновение он вместе с вороном кружил среди звёзд в чернильном небе. Видел выжженный дотла Руян, освещённые всполохами холмы Грустины… Пять мысов, окружённых со всех сторон водой, – беспалая ладошка теперь уже мёртвой земли, Земли предков. А над ней созвездие Большого лося или Большой ковш Медведицы. Гришка не знал, какое из названий ему ближе. Да теперь это было неважно, потому как с каждым взмахом крыла он всё острее ощущал неведомое ему до сей поры чувство – чувство полной свободы…

Проснулся Гришка, когда все спали. Запалил угасшую лучину. Поднёс пламя к губам шамана – оно подсказало ему, что Косыра больше нет в людском Срединном мире.

Стараясь не разбудить домочадцев, Гришка погладил скулившую Таму, чуть слышно затянул незнакомую доселе гортанную песню. Закончив напев, наказал Таме охранять тело шамана, выскользнул в сени, утихомирив зашипевшего кота Белославы, вышел за ворота…

Гришка точно знал, куда ему идти. Хоть и не мог объяснить, откуда знает это.

Тенью скользил он по освещённым масляными светильниками улочкам. Удивлялся тому, что подземный город спал вместе с ним и всё ещё не проснулся. Касался рукой затейливого рисунка, покрывающего каменные своды, разглядывал выложенный посреди площади каменный календарь, любовался сияющим мерцанием подземного озера. Услышав звон молота, заглянул в кузню, подержал в руках хвалёный булатный меч, взмахнув им, рассёк подброшенный в воздух волос, согнул дугой, со звоном отпустил… Припрятал в мешок подаренную искусным мастером подкову.

По небольшому мостку обошёл водяное колесо, приводимое в движение уложенной в деревянные желоба подземной рекой, оглядел многоярусное устройство для резки камня, поднялся к винтовой лестнице. Стараясь не смотреть вниз, взобрался под самый свод, не успел постучать в тяжёлую кованую дверь, а её уж Груздина отворила.

– Он ушёл… – Гришка уткнулся носом в матушкино плечо и наконец заплакал.

– Мы все когда-нибудь отправимся по Млечному Пути… – Груздина положила прохладную ладонь на Гришкину макушку. – Гриша, у тебя жар…

Груздина провела Гришку в скромные покои, усадила на резную скамью, напоила тёплым молоком.

– Ты должна мне помочь. Я обещал ему кое-что…

– Я знаю! Ты должен упокоить его тело. Я провожу тебя, но сначала ты мне расскажешь свою историю.

– Историю?

– Галя рассказала свою. Я знаю, что привело тебя сюда, но не знаю, как тебе помочь. Пока не знаю…

И Гришка принялся рассказывать. О том, как они с Га- лей попали в Томск, встретили Серёжиного отца, как он стирал портянки, и как очутился у Косыра, и всё-всё! Даже про то, как надумал отыскать золото Тохтамыша и как не уберёг Андреича от верной гибели. Про смертельную битву у переправы, предательство Меченого и стрелу в спину Тимура тоже рассказал. Даже о том, как обрадовался Гале, сболтнул ненароком.

Груздина слушала внимательно. Глазами водила так, будто бы услышанное по полочкам раскладывала. Про Андреича, Косыра и Галю оставила под правой рукой, наверху. Про золото, Меченого и Тимура отложила на нижнюю полку с левой стороны, да ещё и задвинула подальше. А как Гришка затих, заговорила сама.

– Я тебе вот что скажу, Григорий! Ты сильный и добрый парень, но уж больно тяжёлую ношу на себе тащить пытаешься – хочешь чужую жизнь поперёк течения развернуть да на свой лад перекроить.

В голосе Груздины зазвенели металлические нотки, точно Гришка рассердил её чем.

– Ты, матушка, не серчай, я тебе, как духовнику своему, всю правду выложил, коли согрешил, так не со зла, а по дури своей молодецкой.

– А я и не сержусь, – Груздина тяжело вздохнула, – вижу, Гриша, душа твоя болью переполнена. Всё оттого, что винишь себя почём зря…

– Да как же не винить? – перебил Гришка матушку.

Она вскочила со скамьи и даже ногою притопнула:

– Вот поперечный! Дай сказать-то, чай, не с девкой дворовой разговариваешь!

Гришка вмиг охолонулся и прикрыл рот.

– Давай-ка по порядку, умник… Загибай пальцы! На балконе ты за Галей увязался, потому как от беды уберечь её хотел. Так?

– Так! – Гришка кивнул и загнул большой палец правой руки.

– На дороге её не бросил, хотя мог за бабулей один побежать, было?

– Было!

– Андреичу не сказал ничего, потому как хотел его от боли душевной уберечь, но ведь в подземелье-то его не пустил?

– Не пустил, было дело!

– Гуруну на берегу от могульской стрелы уберёг, Галю из лап Меченого высвободил, хоть и пришлось смертельный грех на душу взять… Знал ведь, что от такого вовек не отмыться?

– Бог – свидетель, знал.

– Девок из Руяна вывел. Жизни своей не пожалел – на защиту Руяна встал, спиной к спине с Косыром и Зубреком. Раненых вытащил из горящего города… Сколько ж ещё перечислять? На все твои добрые дела пальцев не хватит!

Гришка крепко задумался… А потом сказал, тихо, почти беззвучно:

– Но ведь из-за меня Андреич погиб, и Косыр тоже из-за меня…

– Пойми ты, упрямец, не из-за тебя они погибли, а «за» тебя! Потому что любили тебя как родного сына и жизни своей за тебя не пожалели. А теперь подумай-ка, зря, что ли, эти добрые люди головы свои сложили? Может, видели они в тебе что-то? То, что стоит любить и оберегать?

Вопрос Груздины перевернул Гришкино нутро, точно свалившееся в колодезь ведро… И всё, что было в том ведре, ухнуло в чёрную воду. Стоило ему это ведро снова наверх вытянуть – и увидал он прозрачную водицу, а в ней своё лицо, такое же чистое, как отражающееся в воде небо, но всё ещё зыбкое… Поднял Гришка полные слёз глаза и тихо спросил:

– Да разве ж я заслужил?

– Заслужил, Гриша, заслужил… Ведь жизнь – она как устроена? Ты помогал людям – они помогали тебе. Добро всегда добром откликается. А лихое дело… – Груздина тяжело вздохнула, – …стрелой в спину оборачивается или ножом в сердце, а может, сыновней ненавистью… Тут главное себя за эту ненависть не корить. Отпустить её, дать ей волю. Если в тебе такое трепетное сердце сидит, то уж оно беды не допустит.

– Это ты о чём сейчас, матушка? Разъясни бестолковому…

– Да так, к слову пришлось, – улыбнулась Груздина, – пойдём, кое-что покажу!

Груздина отворила дверь в другом конце комнаты, а потом ещё одну и ещё… Гришка уж со счёта сбился, сколько их было, дверей этих. Каждую матушка на ключ за собой запирала. И вот остановились они в просторной горнице. Верхняя часть стен и округлый потолок её сплошь покрывали маленькие телевизоры. На экранах виднелись площадь с календарём, водяное колесо и кузня… И даже кота Белославы на самом маленьком экране видно было! Злыдень таскал со сто- ла сметану вместо того, чтобы ловить сидящую посреди горницы мышь.

– Что энто? – подивился Гришка и дотронулся до самого большого, нависшего над столом экрана.

Груздина выдвинула скрытую в столешнице клавиатуру, прошлась по клавишам. На экране появился горящий Руян, раззявленные северные ворота. В ворота въехал Тимур, а за ним и его свита…

Гришка узнал того самого рыжебородого всадника, только сейчас как будто с другой стороны его увидел… За его спиной мелькнул знакомый малахай…

– Вот он, Меченый-то! – вскрикнул Гришка. – Но как? Я ж его убил!

Груздина нажала на кнопочку, и картинка в телевизоре замерла.

– Это запись того самого боя.

– Что значит «запись»? – Гришка в ужасе попятился назад. – Тебе под силу время назад оборачивать?

– Не совсем, Гриша… Бой действительно закончен, но его засняли камеры, как и ваш с Андреичем спуск в подземелье, помнишь?

И тут Гришку осенило:

– Так энто и есть Иваново зеркало? То, через которое в любой уголок земли заглянуть можно?

– Оно самое! – засмеялась Груздина и, в очередной раз потыкав кнопочки, увеличила картинку. Лицо Максимыча с трудом умещалось в телевизоре. – Гриша, это тот самый Змеев, которого ты видел в лаборатории?

– Он самый! – подтвердил Гришка. – Но кто же ты, матушка?

– Я – Хранитель. Когда-то, как и ты, я жила обычной жизнью, но теперь приглядываю за временем.

– Зачем же за ним приглядывать? Идёт себе, да и ладно…

– Не скажи, Гриша! Нарушителей границ времени – пруд пруди… Но и Хранителей немало, а Змеев – один из нас…

От этих слов у Гришки чуть ноги не подкосились, и он опустился в кресло:

– Змеев? Не может быть! Ты – добрая, а он – ерпыль проклятый!

– Мы тоже люди. Среди нас есть и хорошие, и плохие.

– А Андреич? Он тоже был одним из вас?

– Нет, Андреич твой – всего лишь талантливый учёный, который додумался до того, как отыскать портал.

– Хм, всего лишь! Тогда отчего Меченый хотел ему помешать?

– Не знаю, – пожала плечами Груздина, – может, Змеев старался не допустить Андреича в прошлое? Потому и сбил датум.

– А почему Андреичу в прошлое нельзя?

– Людям запрещено перемещаться из будущего в прошлое.

– Даже Хранителям?

– И нам тоже – принцип защиты хронологии. Обычно Общество Хранителей держит в секрете координаты таких порталов и даёт допуск лишь в самых исключительных случаях. По личному обращению к председателю Правления. И причины для этого обращения должны быть очень вескими. Хранители строго чтут этот запрет и следят, чтобы его не нарушали другие. Если на мой участок попадает человек из будущего, я должна его выдворить как можно скорее. Иначе придётся отвечать перед Правлением за необратимые последствия.

– Последствия?

– Если бы тебе немного повезло и спина Змеева не закрыла собой Тимура, ты бы мог перевернуть ход истории. А заодно и ход времени. И меня обрёк бы на вечную ссылку в безвременное пространство.

– Пррст… протсран… тьфу ты! Чего ещё за странство такое?

Груздина будто не заметила Гришкиного вопроса, нахмурив брови, сказала:

– Змеев и вправду очень плохой человек, если решил подвергнуть риску ваши жизни. Похоже, он что-то задумал… И он действительно хотел избавиться от Андреича, вы с Галей ему помешали. Но дело тут не в успешных опытах Андреича. Хранители никогда не мешают учёным делать новые открытия, наоборот… Здесь что-то совсем другое… Для чего он пошёл в толмачи к Тимуру? Зачем провёл могулов через переправу?.. Скорее всего, он стремился уничтожить вас, чтобы избежать огласки… Мне кажется, он задумал украсть камень…

– Тот самый Орлиный камень?

Груздина выдвинула ящик стола, вынула из него что-то тяжёлое и круглое:

– Алáтырь, Бел-горюч камень, всем камням отец, Пуп земли, наконец… Как его только не называют!

Гришка постарался разглядеть диковинку как следует:

– Но энто же простой кусок пемзы!

– Хм, благодаря этому «куску пемзы» можно переместиться в любую точку пространства и в любое временное измерение.

– Не может быть!

– Хочешь подержать?

Гришка попытался взять камень. Тот оказался гораздо тяжелее, чем ему показалось. Пыхтя от натуги, обхватил его покрепче и хорошенько пригляделся. Вместо дырочек приметил мелкие значки-буковки, усыпавшие шероховатую поверхность. Легонечко потряс. Внутри что-то болталось и перекатывалось, словно желток в сыром яйце.

– А вы не боитесь, что я его стащу?

– Не боюсь, – по-девичьи хихикнула Груздина. – Уж больно он тяжёл. Да и на что он тебе? Ты же им пользоваться не умеешь…

– Матушка, а почему его именно тебе доверили? Али мужиков покрепче не сыскалось? Поди ж, потаскай такую тяжесть – цельный пуд, не меньше. – Гришка глянул на увешанный тяжёлыми ключами пояс Груздины. – Да и ключей у тебя столько – страсть, попробуй поноси их весь день на поясе.

– Вот опять, Гриша, ты чужую ношу к своим плечам примеряешь, – улыбнулась Груздина.

– Ничего я не примеряю! – поспешил вернуть камень Гришка. – Любопытства ради спросил…

Груздина задумалась:

– Как-то раз один мудрый монах сказал: «Многие сильные бывают побеждены немощными»[155]. Подумай об этом, Гриша…

Гришка кивнул, но про себя подумал, что монах этот не такой уж мудрый был, ежели такую глупость сморозил.

– …Камень доверили мне, потому что здесь его место. Он отпирает и запирает любой портал. А в Грустине находится невидимая ось, соединяющая все временны́е измерения, то самое древо жизни, про которое тебе Гуруна рассказывала.

– Гуруна? Так энто не девичьи придумки, а чистая правда?

– Ещё какая правда! – с улыбкой подтвердила Груздина.

– Получается, ты знаешь, как попасть и в прошлое, и в будущее? И у Правления от тебя секретов нету?

– Секретов нет… За пять сотен лет я эту землю вдоль и поперёк истоптала, так что каждый портал вслепую найду. Только вот разрешение на перемещение я, как и другие Хранители, получить обязана.

– Пятьсот лет? Матушка, прости меня, дурака неотёсанного… Но люди столько не живут. Ты же сама говорила, что ничем от меня или от кого другого не отличаешься.

– Когда человек попадает в чужое время, он не стареет. Старят его часы, проведённые в своём времени.

– Значитца, и я за энто время ничуть не состарился? Но тогда почему у меня борода прорезалась? – Гришка пощипал торчащие из подбородка редкие волоски.

Матушка снова рассмеялась.

– Видать, пришло время твоей бороде проклюнуться…

– А говорить ты и правда на многих языках можешь?

– Правда!

– И энту мудрость тебе камень даёт?

– Я и без камня всегда имела склонность к изучению языков, да и память у меня исключительная.

– Значитца, не в камне дело, а в твоей умной голове?

– Пожалуй, что так, – кивнула матушка.

– Эх, жаль! А я-то думал, камушек и меня божественной мудростью наградит. А что ж Еремей твой, он тоже языкам обучен?

– Еремеюшка знает много языков, потому и держу его при себе. Такого толмача во всей Сибири не сыскать, к тому же он свой говорливый язык за зубами держать умеет. Если и ты мудрее казаться хочешь, на камень не надейся, лучше научись словами не сыпать…

– И всё-таки я никак в голову не возьму, – перебил Груздину Гришка, – для чего Меченому понадобился энтот булыжник?

Груздина пожала плечами:

– Не знаю… Может, Змеев захотел власти, единой и безраздельной? Может, ему надоело выполнять чужие приказы? А может, его, как и тебя, в этот год золото приманило? Соблазн одолел, как только он узнал, какой вы портал отыскать умудрились…

Гришка промолчал, лишь носом шмыгнул:

– Но теперь-то он мёртв, и вам ничего не угрожает?

– Во время пожара запись оборвалась. И я не смогла проверить, достигла ли твоя стрела цели. А что, если Змеев всё ещё жив? И у него есть подробная карта томских подземелий?

– Я своими глазами видел, как он с коня рухнул!

Груздина досадливо покусала губу:

– Берегись того, кто не ответил на твой удар, Гриша.

– Энто тоже твой мудрый монах сказал, матушка?

– Нет, это слова известного ирландского драматурга Бернарда Шоу, лауреата Нобелевской премии, между прочим…

– Какой-какой премии? – Гришка принялся ходить из угла в угол.

– Неважно… – Груздина помрачнела. – Гриша, я не могу так рисковать. Мы должны уходить. Оставаться здесь нельзя, Тимур всё равно не успокоится. Я и так слишком долго ждала…

– Ждала? Чего, матушка?

– Кого, Гриша, кого!

– Зубрека? – Гришка заглянул в прозрачные глаза Груздины, понял, что угадал. – Но я же завалил тот ход.

– Он знает другие тропы… – Голос матушки дрогнул, она отвернулась к стене, накрыла глаза ладонью, потёрла лоб пальцами, словно старалась стереть залёгший меж бровей залом: – Я унесу отсюда камень. Даже если Змеев отопрёт все двери, он ничего не получит.

Гришка перестал ходить и замер на месте:

– Но я не могу сейчас уйти… А Гуруна? Даже если она пойдёт с вами… Я не могу оставить её одну…

– О Гуруне не беспокойся! Я буду заботиться о ней, как о родной дочери…

Гришка больше не слышал слов Груздины… Перед его глазами пронёсся образ ещё молодой женщины с белыми косами и прозрачными глазами. Она кормила грудью крошечное смуглое создание с торчащими во все стороны каурыми завитками волос. Огромные серо-голубые глаза ребёнка вглядывались в порозовевшее от счастья лицо матери…

– Ты её мать? – выдохнул Гришка, как только видение исчезло. – Мать Гуруны?

Груздина вздрогнула:

– Гриша, ты и так знаешь больше, чем нужно!

– Пусть так… Но я должен вернуть Галю домой, должен похоронить Косыра, я дал ему слово…

– Ты сделаешь это, я обещаю. А потом вернёшься, и я отправлю вас с Галей туда, откуда вы пришли, пока никто из вас не наделал глупостей.

– Ты вернёшь нас домой? – спросил Гришка, сглотнув подступившую к горлу горечь.

– Я сделаю это. Вот тебе моё слово. – Груздина протянула Гришке руку для рукопожатия. – Но боюсь, нам стоит поторопиться…

Меченый злобно заскрежетал зубами. Медноглазый лязгнул челюстями возле ходившего ходуном кадыка Змеева.

– Бросай ружьё! – приказал Гришка. – Я сохраню тебе жизнь.

Змеев расслабил ладонь, приклад выскользнул из его руки. Гришка ногой оттолкнул ружьё в сторону. Велел Таме отойти и осадить медноглазого. Подал Змееву руку, чтобы помочь подняться…

Меченый хитро увернулся, заломив Гришкин локоть за спину, приставил выхваченный из-за Гришкиного пояса нож к его же горлу.

Зубрек, Тама и её приятель бросились на помощь…

– Стоять! – прохрипел Змеев. – Ну что, Гриша? Теперь Груздина сама отдаст мне камень!

Гришка чувствовал, как грудь Змеева вздымается от утробного смеха.

– Смеётся тот, кто смеётся последним… – прошипел Змеев Гришке в ухо и вдруг как-то обмяк. Нож скользнул холодным лезвием по Гришкиной шее и со звоном упал на обледеневший снег.

Обернувшись, Гришка увидел распластавшееся у по- моста с погребальной лодкой тело Змеева. Под Меченым по насту медленно расползалось багровое пятно. Обутая в меховой сапог нога проклятого ерпыля нелепо изогнулась, точно желая убежать от своего хозяина. Вокруг сапога вилась тонкая нить, та самая, которую которую Гришка вчера, уходя, предусмотрительно снова прикрепил к самострелу.

Бабуся не успела договорить, а Еремея Сидорыча уж и след простыл.

Гришка хотел было спросить, что это за кушанья такие…

Какая-то фря да трипсы? – но из деликатности промолчал. – Чуть позже сам спрошу у Сидорыча новую минью.

Старушка довольно причмокнула и уставилась на Гришку сквозь стёкла несуразных раскосых очков:

– Теперича о главном! Серёжа хотел сказать, что у меня до вас есть дельное предложение.

– Руки и сердца? – Гришка испуганно моргнул.

– Нет, ну ты погляди на него! – старушка сердито потрясла указательным пальцем. – Ты, Григорий, мне энто прекрати! Я же говорю: сейчас о главном. Значит – запечатай свой болтливый рот и слушай во все свои большие уши.

Гришка хотел было возмутиться, что уши у него не очень-то большие. Но его рот и вправду запечатался и не смог проронить ни слова, а уши прямо-таки затрещали от натуги…

– Так-то лучше! – хихикнула старушка.

– Эриксоновский гипноз… – шепнул Гришке Серёжа. – Гибкая модель, через пару минут отпустит.

Старушка нетерпеливо шикнула:

– Благодаря твоим стараниям, Григорий, в Томской губернии образовалась вакансия Хранителя. Второй год ищем кандидатуру, и всё никак! Приходится самой замещать, на полставки, так сказать… Потому Правление приняло единогласное решение завербовать двух стажёров. Лет так на пяток, для обучения основным навыкам. Серёжа ужо согласился, осталось тебя урезонить.

Гришка громко и невнятно замычал. Мужики за соседним столиком обернулись. Серёжа хихикнул и вдруг ляпнул:

– А я тут как раз прикинул: вакансия – одна, а нас – двое…

Договорить он не успел – старушка свела седые брови и, стрельнув в него взглядом, точно брандспойтом, снова обернулась к Гришке:

– Ты не надрывайси, милок! Помолчи чуток, дослушай… Барской зарплаты я не обещаю. Но полное довольствие на время стажировки гарантирую. Еда, одёжа, технические средства, так сказать, за мной. Гм… из мотивирующего… – Старушка залезла вилкой под косынку и почесала ею затылок. – Устрою-ка я тебя, Григорий, в техникум. Ежели справишься с обучением – выбьем льготное место в Политехническом университете. Поживёшь пока в доме у Андреича – у них на площадке однокомнатную в аренду сдают. Квартплату в долг запишем, без процентов, расплатишься, когда сможешь…

Гришка снова замычал…

– Увольнительная будет, как без её! На полторы суток – домой, еженедельно. Отмечаться будешь у меня, я завсегда с яблочками на Покровке. – Аграфена Семёновна подметила, как погрустнели Гришкины глаза. – За матушку свою не беспокойси, присмотрим! Ежели чего, в обиду не дадим. Да и у тебя круглосуточный догляд будет. Так-так… Кажется, ничего не забыла… Ах да! Из минусов: подписка о неразглашении – само собой, продолжительные командировки в регионы с неблагоприятными климатическими условиями – без вариантов! Вроде ещё что-то было… – Старушка порылась в ридикюле, вынув оттуда мятый лист, долго бегала по нему глазами, после, неторопливо почесав подбородок, высморкалась в огромный носовой платок и небрежно бросила: – Обет безбрачия я уже называла… Ну, пожалуй, и всё! Остальное мелочовка.

На «обете безбрачия» замычал Серёжа. Бабуся виновато взглянула на него:

– Кажется, в прошлый раз я не сверилась со списком… Ну-ну, не пужайтесь вы так! С обетом безбрачия не всё так плохо! Семью, конечно, не заведёшь. Но мы ж не изверги какие… На такой случай имеются кой-какие исключения. Вот, например: вербовка семейной пары, – бабуся вынула из ридикюля перо и чернильницу, поставила в листочке жирную галочку. – Гмм… тут, как с вакансией повезёт, но в целом…

У Гришки расклеился рот. Ворочая языком, точно снятым с жару расстегаем, Гришка наконец спросил:

– Энто какой-то иллюзион, мистификация, да?

Старушка вздохнула:

– Нет, милок, энто суровая реальность! Советую долго не раздумывать, такие вакансии на дороге не валяются… Опять-таки – с другом и дело спорится! А ежели ты об свербигузке своей печёшься, так и зря… Не пара она тебе, Гриша, ой не пара…

На этих словах глаза старушки заегозили-забегали. Она стянула с носа очки, принялась старательно протирать стёкла носовым платком.

Гришка отмахнулся от её намёков, точно от назойливой мухи.

– Чего делать нужно? – спросил он сурово.

– А вот это ужо по-мужски, Гриша! – взбодрилась бабуся. – Сущие пустяки: за хронологией времени следить, заблудшие души восвояси отправлять, людям в беде помогать. Ничего безнравственного… Зуб даю, токмо в соответствии с совестью! Ежели к подписанию договора перейдём, все шестьсот шестьдесят шесть пунктов должностного регламента разжую и по полочкам разложу, останется проглотить.

– Хронология времени, говоришь? – переспросил Гришка и почесал висок.

Старушка кивнула.

– Энто тот самый закон, по которому из будущего нельзя в прошлое попадать? – Гришка глянул на бабусю цепким взглядом.

– Верно говоришь, верно! – старушка блаженно потёрла рябые ладошки.

– Тогда как же я из двадцать первого в четырнадцатый век попал? – усмехнулся Гришка.

– Стоп-стоп-стоп! Ты тоже успел во времени попутешествовать? А я почему до сих пор не в курсе? – возмутился Серёжа. – Аграфена Семёновна, вы мне ничего такого не говорили! И что значит нельзя попадать? Я же как-то попал.

Старушка почесала вилкой висок:

– А ты, касатик, не шуми, я женщина пожилая, мало ли чего позабуду… Память, чай, уже не девичья… Да и нечего кому попало…

Серёжа шлёпнул себя по лбу растопыренной ладошкой:

– Аграфена Семёновна, вы что, сознательно меня дезинформируете? Что значит кому попало? Я, между прочим, стажёр! Лучше скажите прямо: перемещения в прошлое разрешены или нет? И каков механизм действия? Хокинг, например, считал, что вероятность таких путешествий очень мала… Но если принимать во внимание теорию струн с её одиннадцатью пространственно-временными измерениями, он допускал наличие искривлений пространства и времени, способных преобразовывать виртуальные частицы в почти реальные, движущиеся по замкнутым траекториям…[174]

Гришка и старушка переглянулись. Гришка пожал левым плечом. Аграфена Семённа горько вздохнула:

– Вот оно – горе от ума-то!

Серёжа осёкся и, обиженно моргнув глазами, затих.

– И всё же, любезная Аграфена Семённа, как так выходит, что ты туда-сюда без конца шастаешь? – спросил Гришка. – Да и я в прошлом немало делов наворотил… Ежели Серёжу послушать – круто я развернул будущее, и его, и Андреича, и своё собственное. И по энтому вашему закону мне ничегошеньки не будет?

– Андреича? – снова встрепенулся Серёжа. – О чём это ты?

– Я тебе чуть погодя расскажу… – отмахнулся Гришка.

Серёжа хотел было что-то сказать, но бабуся снова глянула на него, и тот враз обмяк.

– Законы для того и существуют, Гриша, чтобы их обходить. Токмо вот цели у обходящих бывают разные. Ох, разные! – она отрешённо покачала головой. – Тебя я в двадцать первый век не развлечения ради заслала, не по собственной блажи. Нужон ты мне был! Знаешь ли… эти извечные юридические закавыки! То, что можно простым смертным, Хранителям непозволительно. Вот и пришлось немножко покумекать, изобрести, так сказать, хитроумный план…

Гришкины брови поползли на лоб:

– Так энто твоих рук дело? И мы с Галей по твоей воле в такую даль забрались?

– Моих, милок, моих! Змеева давным-давно пора было на чистую воду выводить, да и Андреича, бедолагу, вызволять нужно было…

– Откудова вызволять? Ежели б я Галю на том балконе смог удержать и мы бы в будущее не загремели, дак и Андреич и не полез бы в тот лаз…

– Так-то так, Гриша, да не совсем… Если бы не вы, Андреич всё равно бы оказался в этом подземелье. Змеев ему нужные координаты подсказал, а сам ловушку устроил, рассчитывал на то, что тот либо погибнет, либо в прошлом на веки вечные застрянет… Так что без вас ему было не справиться…

– Так это ты моего папу спас? – всплеснул руками очухавшийся Серёжа.

Гришка не ответил ему – прищурившись, глянул на Аграфену Семёновну немигающим взглядом:

– Но как же ты наперёд могла знать, что я на балкон подамся и Галю за подол ухвачу? Что Галя под колёса экипажа попадёт, а Меченый собьёт координаты?

Старушка хитро повела бровью.

Гришка запыхтел:

– А Правление как же? Как ты у них разрешение заполучила?

Старушка поморщилась:

– Мне ихние разрешения ни к чему!

– Разве ж может какая-то старушка Правлению указывать? – усмехнулся Гришка.

– Хм, какая-то старушка? – Аграфена Семёновна надулась, словно рассерженная индюшка. – Ежели эта старушка – заслуженный Хранитель и почётный орденоносец, то она сама кому хошь указов надаёт, и уж пусть попробуют ослушаться!

– Аграфена Семёновна – председатель Правления, – шепнул на ухо Гришке Серёжа, – я её должность рядом с подписью на договоре видел…

– Смотри-ка… Скрипач, а соображает. – Старушка одобрительно похлопала Серёжу по плечу. – Научишься примечания в договорах читать – цены тебе не будет! Договорником на полставки возьмём.

– Председатель Правления? – переспросил Гришка и ухватился за скамью, чтобы не упасть.

– Медленно ты, Григорий, к обстановке адаптируешьси, всё по два разу переспрашивашь! – рассердилась старушка.

Гришка даже сконфузился от таких слов и не подумав брякнул:

– Энто я так, для верности понимания! Ну а ежели начистоту, хотел я у вас, Аграфена Семённа, справочку навес- ти, не могли бы вы меня в одно местечко направить, так сказать, не в службу, а в дружбу?

– Погляди-ка на него! Ну и молодёжь пошла! Без году неделя, а туда же – с прошениями… Поди, на Берикульский прииск в 1828 год к девке Вере намылился, за золотишком? – Изогнув коромыслом левую бровь, бабуся больно треснула Гришку ложкой по лбу. – Ох, доведёт тебя до беды золотая лихорадка!

– Золото тут ни при чём! – Гришка утёр навернувшиеся от досады слёзы. – Разве ж может оно время вспять обернуть или жизнь человеку спасти?

Аграфена Семёновна как-то сразу подобралась, виновато отодвинула ложку:

– Ты, Гриша, не кручинься. Шаман твой судьбе своей хозяин – коли решил, так тому и быть. И ежели ты его навроде Андреича выручать собрался, так я тебе сразу скажу…

Гришка всхлипнул:

– Свидеться хотел, обнять разок-другой, попрощаться… Как-то всё не по совести вышло…

Аграфена Семёновна сочувственно вздохнула:

– Жизнь – не рубаха, её, Гриша, наново не перекроишь. Послушай старую – обучись жить со своими ошибками, они тебе службу великую сослужат…

– Значитца, не свидимся с ним боле? – в Гришкином голосе сквозила безнадёга.

Аграфена Семёновна сердобольно покачала головой и, протянув ему свой носовой платок, ответила:

– Сговоримся. А уж там как Бог даст! Не в службу, а в дружбу!