© Алиса Стрельцова, текст, 2021

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2024

– У человека прямоходящего сложно устроенный головной мозг… – Рябинкина стояла у цветного плаката и размахивала рукой, как королева английская.

– Хорошо, Маша, а какие ещё признаки ты знаешь? – Гуля довольно поправила большие несуразные очки на носу и протянула Рябинкиной указку.

– Спасибо, Гульнар Нурмухамедовна. Подковообразная челюсть, позвоночник с четырьмя изгибами… – Рябинкина посмотрела на биологичку и грациозно потянулась указкой вверх. Спиралька волос, выбившаяся из кучерявого хвоста, колыхнулась и застыла у первого шейного изгиба. Остальные три тоже очень отчётливо проступили сквозь розовую водолазку.

Рябинкина рассказывала, чем человек прямоходящий отличается от наземных млекопитающих. Хорошо, в принципе, рассказывала, увлекательно, я бы даже сказал наглядно.

– Широкий таз… – продолжила она под всеобщее хихиканье.

– Да уж, таз в самый раз, – прогоготал Селиванов.

Рябинкина покраснела до кончиков ушей и срезала его жёстким взглядом. Вот бы мне так… Рябинкина – кремень, хоть и отличница, но авторитетная. Её в классе недолюбливают и даже побаиваются. Я это сразу заметил. Уж очень умная. И язык у неё острый, умеет интеллигентно приложить: кинет пару фраз без лишних эмоций – бац, и в нокаут.

– Плоская грудная клетка, – железным голосом отчеканила Рябинкина, не отрывая взгляд от Селиванова.

Тот притих, как пришпиленная к картонке бабочка. Представляю, чего ему это стоило. Грудная клетка у Рябинкиной совсем не плоская, я бы даже сказал – выдающаяся.

– Гибкая развитая кисть, сводчатая стопа, большой палец нижней конечности приближен к остальным… – Рябинкина, как факир, взмахнула указкой.

Стопу и пальцы сквозь навороченные кроссовки видно не было. А вот кисть у Рябинкиной действительно очень гибкая и тонкая.

Звонок заставил меня вздрогнуть, отчего моя подковообразная, слегка отвисшая нижняя челюсть громко лязгнула. Я резко оглянулся по сторонам. Вроде никто не увидел. Восьмой «А» с грохотом подскочил. Все побросали вещи в сумки и вылетели в коридор. Рябинкина вышла последней.

Я пошёл за ней. Не нарочно, конечно… Просто пошёл. Думал, она домой, а Машка, сверкая белоснежными кроссовками, спорхнула вниз по лестнице и зарулила в библиотеку. Ну и я зарулил, случайно, давно собирался…

Рябинкина оглянулась и, отутюжив меня взглядом, подошла к библиотекарше. Я сделал вид, что в упор никого не вижу, ломанулся влево и, как последний лопух, наткнулся на парту. Пришлось бросить рюкзак на стул и пройти к стеллажу с раскладкой «Внеклассное чтение».

– Здравствуйте, Лидия Сергеевна. Мне бы автобиографические повести Горького, они не на руках? – обратилась Рябинкина к сидящей у окна библиотекарше.

– Здравствуй, Маша. Сейчас глянем…

Стул проскрежетал по полу. Послышался стук каблуков.

Я обернулся. И зря… Машка стояла на месте и разглядывала меня, судя по довольному выражению её лица, не испытывая ни малейших угрызений совести. Я смахнул нависшую над переносицей непослушную прядь, отвёл взгляд и снова уткнулся в стеллаж с книгами.

– Возьми «Айвенго»… – вдруг посоветовала Рябинкина.

Я промолчал.

– Или «Чайку по имени Джонатан Ливингстон»… – не отставала она.

– Уже читал… обе… – выдавил я и понял, что краснею.

Рябинкина затихла. Но её взгляд я ощущал каждым позвонком. Главное, не оборачиваться…

Я заметил на полке толстенный том в чёрной обложке. «Дон Кихот» Сервантеса. Вытянул книгу. Полное издание, с акварелями Сальвадора Тусселя по гравюрам Гюстава Доре… Отцу бы понравилось.

Дома, в прежней томской квартире, было много книг. В основном папиных, научных. Физика ускорения ядерных частиц, поверхностная фотометрия галактик и прочая мозголомная литература, которую мог осилить исключительно доктор наук. Правда, однажды и я заинтересовался теорией струн, да и то потому, что для скрипача струны – это святое… Но и художественных книг тоже хватало. Самым потрёпанным был двухтомник Сервантеса, отец перечитывал «Дон Кихота» сотни раз. Я тоже несколько раз брался, но мне не зашло… А вот «Айвенго» и «Джонатан» были моими любимыми. Конечно, если не брать в расчёт «Историю государства Российского» Карамзина и несколько десятков исторических энциклопедий. В последние несколько лет до того, как исчезнуть из моей жизни, отец увлёкся историей, и я вместе с ним…

– Нашла… – раздался голос библиотекарши. – Молодой человек, а вам что-нибудь посмотреть?

Я снова обернулся, женщина выглянула из-за стеллажа.

– Нет, спасибо. Я уже взял… – пробубнил я и присел за парту. Спохватившись, что забыл поздороваться, кивнул: – Здрасьте.

– Здравствуй, что-то я тебя раньше не видела, – Лидия Сергеевна улыбнулась и тоже уселась за стол.

– Он новенький, из моего класса, в Нижний недавно переехал, – встряла в разговор Рябинкина.

– А зовут тебя как?

– Серёжа Шишкин! – представилась вместо меня Машка.

Тоже мне суфлёр. Не то чтобы мне очень хотелось высказаться, но зацепило крепко. Мало того что влезла, так ещё это уменьшительно-ласкательное – Серёжа! Хотя… если вдуматься… фамилию запомнила и имя…

Я уткнулся в книгу и сделал вид, что по уши поглощён чтением. Машка наконец оставила меня в покое и принялась за библиотекаршу.

Из их разговора я узнал, что Рябинкина собирает материал для проекта «Старый Нижний». Я загуглил и нашёл вот что. К юбилею Нижнего Новгорода объявлен конкурс. Для участия в проекте надо зарегистрироваться на сайте организаторов, отыскать любимые места в городе, составить свой собственный экскурсионный маршрут и нарисовать оригинальную карту, провести по маршруту экскурсию для друзей и родных, а потом выложить отзывы вместе с фотоотчётом на сайте.

Эпично, но чего ради все эти старания, организаторы не написали. Зато пообещали разместить имя победителя на странице сайта. Интересно, и чего такого Машка собирается найти в этом сером мегаполисе?

Рябинкина положила выданную книгу в сумку и уже собралась уходить. Я поставил «Дон Кихота» на место и выскочил из библиотеки первым, чтобы снова не тащиться за ней по пятам. Вышел за ворота школы, повернул налево и решил немного прогуляться. Машка, по ходу, тоже… По дороге открыл «Гугл-карты» и решил выучить все названия. Хочешь не хочешь, а жить в этом городе всё-таки придётся… Я пересёк Покровку и по Университетскому переулку прошёл к старому разбитому мосту над Почаинским оврагом.

Машка не отставала, тащилась за мной по пятам. Я засёк её боковым зрением.

Мы прошли мимо красивого памятника с голубями и каким-то священником. «Сергий Радонежский», – прочёл я на табличке и повернул на улицу под названием Ильинская. У церкви Вознесения Господня притормозил завязать шнурки.

Рябинкина перешла на другую сторону дороги и бодрым шагом направилась к переулку Крутому. Я пошёл за ней. Не специально. Просто ещё ни разу не ходил этой дорогой…

Переулок и вправду оказался крутым. Как только я заметил двухэтажный каменный теремок с башенками печных труб, прикрытых зелёными куполами с резными флюгерами, сразу завис. Высокая бочкообразная кровля, узорчатые решетчатые оконца, парадный всход с деревянной крышей, разноцветные изразцы на фасаде. Старорусский стиль. Понял сразу, не зря столько лет учился в архитектурно-строительном лицее.

«Палаты А. Ф. Олисова, 1676 год», – доложил «Гугл». Рядом на фоне уродливой советской многоэтажки выделялась не менее древняя, чем палаты, Успенская церковь.

Машка давным-давно исчезла из виду. Но мне было не до неё. Я решил устроить собственный челлендж. В конкурсе участвовать не стану, а вот путеводитель свой сделаю, по-любому. А потом проведу по маршруту маму с бабушкой и Дашкой. В точности как отец водил нас по своим любимым маршрутам в Томске.

Я внёс найденные объекты в телефонные заметки, сделал несколько фото и отправился к пешеходному мосту…

Пару недель я рылся в интернете, бродил по улицам города с путеводителями, консультировался с Валентиной Петровной, нашей историчкой (она, кстати, ничего так… увлечённая) и даже занялся геокешингом.

Бомбическая штука этот геокешинг – с помощью специального приложения или сайта разыскиваешь тайники в интересных местах, а заодно изучаешь историю города и туристические объекты.

Маршрут «Прогулка по улице Рождественской» в поисках тайника я прошёл быстро.

Вначале отыскал подсказку с координатами, спрятанную в ливнёвке у храма, построенного в честь собора Пресвятой Богородицы, в народе называемого Строгановской церковью. Церковь оказалась очень старой, заложенной ещё во времена Петра I. Витые колонны, пышная лепнина на розовых стенах, разноцветные чешуйчатые купола… Ярко, конечно. Но как по мне, немного ту мач.

А вот куранты на колокольне ничего так, занятные. Я заснял их на телефон и увеличил изображение. На каменных плитах вокруг циферблата обнаружил семнадцать славянских букв, разделённых звёздочками. Погуглил… Оказалось, раньше на колокольне были установлены другие, более древние часы. От них и остались эти буквы. Они заменяли привычные нам цифры. Но почему букв семнадцать?

Перерыв весь интернет, я выяснил, что древнерусское времяисчисление отличалось от нашего. Начало дневных часов тогда отмеряли от восхода солнца, а ночь – от захода. В разное время года количество дневных и ночных часов в сутках менялось. А самый длинный день или ночь длились по семнадцать часов, потому и циферблат имел семнадцать делений! Так что на закате часы просто останавливали, а на рассвете снова запускали. Для этого даже специальный человек имелся – «часоводец». Однажды сложный часовой механизм сломался, а починить его смог только самоучка Иван Кулибин. Самое удивительное, что ему тогда, как и мне, всего пятнадцать было!

Впечатлённый часовой историей, я прогулялся до площади Маркина и сфотал фонарный столб с краном, который оказался не просто столбом, а самым настоящим памятником водоразборной колонке. Он был установлен в честь первого в России напорного водопровода, который появился именно в Нижнем Новгороде. На памятнике я нашёл ещё один указатель.

Следующими точками моей культурной программы стали скульптуры: художник без кисточки и мальчик-булочник с лотком в руках и в высокой фуражке с коротким козырьком, картузе, кажется… Ничего так, миленькие. Особенно мальчик.

Наконец дошёл до памятника Соляной афёре. Залез в башмаки с надписями «честь» и «совесть», потёр мешок с солью, прочитал табличку, погуглил и узнал, что иначе эту скульптурную композицию называют «Памятник купеческой жадности». Установлен он у здания бывшей Соляной конторы, чиновники которой в девятнадцатом веке тайно распродали известным нижегородским купцам полтора миллиона пудов соли за бесценок, списав пропажу на неожиданный весенний паводок. Но, как назло, именно в 1864 году паводка не случилось, и правда вскрылась. Чиновников наказали, а купцы отделались несколькими днями ареста и возмещением нанесённого ущерба. Тем не менее, по легенде, купец Блинов подарил сыну-казнокраду пару чугунных галош и напутствовал: «Носи один раз в год и помни о нашей чести».

Хм, типичный Нижний! Нашли что увековечить…

В галоше с надписью «совесть» я нашёл все необходимые циферки для поиска крошечного тайника, прозванного знатоками геокешинга микриком, и на раз отыскал по координатам закладку.

Раздобыв спрятанные в пластиковую коробочку сокровища (блокнот с изображением ретроавтомобиля ГАЗ и обшарпанный брелок-фонарик), я добрёл до начала Рождественской вслед за раритетным трамвайчиком. Под стенами кремля разглядел ночлежку на Миллионной, описанную Горьким в пьесе «На дне», прочёл знаменитую надпись «Водки не пить. Песен не петь. Вести себя тихо» и вернулся домой.

На этом активные городские маршруты геокешинга закончились. Остальные, интересные мне, были сплошь загородные – без автомобиля туда не сунешься. В нашей семье за рулём только бабушка, но её на такое точно не сподвигнуть. Зато, используя рейтинг старых городских объектов и порывшись в библиотеке, я наконец набросал на листе бумаги первый драфт моей карты. Старался включать в неё только те места, которые цепляли лично меня. Определил стиль – историческое путешествие: каждый объект – портал в другой мир со своей историей или легендой. Осталось проработать детали и определиться с графикой.

Когда я бродил по городу, смотрел фотки в Музее фотографии, гуглил легенды Нижнего, у меня возникало странное чувство, будто город хочет мне что-то сказать… Я стал замечать на Покровке необычных, словно выпавших из прошлого людей. Худощавого мужчину с узкой бородкой в старомодном полосатом костюме-тройке, звонко цокающего подковами высоких длинноносых туфель и опасливо озирающегося по сторонам. Дородную тётушку в плаще с пелериной и тирольской шляпке с пером, выпорхнувшую из магазина тканей с забавным названием «Пуговка». Сердитого старичка в фетровой шляпе с заломом и загнутыми вверх полями за столиком у кофейни «Чёрточка». Он не спускал с меня глаз и нетерпеливо постукивал витой деревянной тростью.

Попробовал рассказать об этом маме… Прослушал лекцию о последствиях психологической травмы и чуть было не загремел на сеанс к психотерапевту. В итоге отделался баночкой гомеопатических шариков, как выразилась бабушка, гармонизирующих «незрелый подростковый организм». С тех пор своим говорил, что хожу в музыкалку. Мама решила, что мне пора снова заняться скрипкой. Бабушка подсуетилась и даже записала меня в одну из лучших школ города. Только меня спросить забыли, нужна ли мне эта музыка…

– Шишкин, может, ты нам расскажешь, почему императора Александра прозвали Благословенным? – прервала мои размышления историчка.

Я вскочил и на автомате отчеканил всё, что знал про Александра Первого. А знал я про него немало. Кто в Томске не слышал легенду про святого Феодора Кузьмича, под именем которого скрывался умерший для всех император? Я тоже слышал и даже готовил исследование по этой теме в прошлом году.

Только вот так трепаться, по ходу, не стоило. Селиванов вдруг громко замычал и прокомментировал:

– А Шишкин-то у нас, оказывается, разговаривать умеет…

Класс одобрительно хмыкнул. А тут ещё Валентина Петровна со своими похвалами встряла. Хорошо, звонок прозвенел…

Не торопясь, я закинул учебник в рюкзак, достал из-под парты чехол со скрипкой и глянул на часы. Тринадцать тридцать один. До начала занятий в музыкалке ещё полчаса. Как раз успею в столовую номер один на Покровке заскочить, закинуть что-нибудь в мой затосковавший желудок. Рванул вниз по лестнице… А может, снова в музыкалку не ходить? Всё равно пропустил шесть занятий, какой смысл начинать? Прийти вечером домой и сказать матери всё как есть. Ладно, поем, а потом подумаю об этом, у меня на подумать целых двадцать девять минут.

На улице опять серо и пасмурно. Осень в Нижнем, как и лето, не отличается теплом. Второй месяц я здесь, и каждый день дождь. Что за город такой?

Противные холодные капли стекали за шиворот. Я подтянул воротник ветровки повыше. Ускорился. Выскочил за ворота. Вдохнул поглубже и нырнул в поток ледяного ветра, свернув налево по переулку Холодному. Стопудово это самое промозглое место в городе: Холодный пересекается со Студёной – нарочно не придумаешь. Вечные сквозняки и сырость! Пару веков назад сюда зимой свозили снег на хранение с городских улиц, и снежные кучи лежали здесь до апреля. Неудивительно…

Чтобы спрятаться от ветра, я прижался к розовой оштукатуренной стене.

Стоп! У меня же в четыре краеведческая викторина в школе! Если пойду в музыкалку, точно опоздаю. Хотя, если бегом, можно и успеть… Угораздило же мать сегодня утром задержаться до моего выхода из дома – пришлось скрипку брать, чтобы не вызывать подозрений. Теперь зря с ней полдня таскаться. И викторина эта… Зачем я только согласился? Валентина Петровна, тоже мне, Шерлок Холмс в юбке: «Шишкин, я вижу в тебе задатки великого краеведа, и хоть ты недавно к нам переехал, подозреваю, что о Нижнем уже знаешь побольше одноклассников». Вот и консультируйся потом с учителями! Пришлось всю неделю усиленно штудировать историю города в краеведческом отделе областной библиотеки. Хотя… Не зря, наверное… При составлении карты пригодится… Заодно узнал историю Нижегородской ярмарки и обнаружил крутые фотки Всероссийской промышленной выставки 1896 года. Класс! Вот бы увидеть всё это своими глазами!

Шишкин корень, забыл маму предупредить, что не смогу Дашку забрать из садика. Где телефон-то? В рюкзаке нет, в куртке нет, в карманах штанов пусто… В школе оставил или дома? Что за день сегодня такой? Пятница, тринадцатое…

Прямо передо мной, словно соляной столб, вырос Крош, то бишь Крашенинников из десятого «Б». Два года разница, а я против него как лилипут против Кинг-Конга. Видел пару дней назад, как он Селиванова на перемене прессовал…

– Привет, кучерявый! Дык ты у нас чё, типа скрипач? – перемалывая желваками тугую жвачку, Крош дохнул мне в лицо приторным дынным ароматом.

Из углубления в стене выплыли ещё двое.

Я молчал. В голове, как волчок, вертелась одна короткая мысль: «Бежать!» В ушах гулко бухало, ноги налились свинцом и прилипли к асфальту.

– А ну, скрипач, сыграй! – Крош придвинулся вплотную.

Я потянул на себя чёрный футляр и, посмотрев на Кроша снизу вверх, оценил размер его бицепсов, трицепсов и всех остальных «цепсов». «Крош – потому что крошит», – подумалось вдруг.

Словно в замедленной съёмке, мои руки пихнули Кроша футляром прямо в живот. Верзила сложился пополам, как перочинный ножик. Дальше включился таймлапс, и я рванул с места. Метров через сто арка, Покровка, а там и музыкалка через дорогу. Если выложиться – успею.

– Ну всё, скрипач, тебе хана! – сиреной взревел Крош за моей спиной.

Я оглянулся – все трое неслись за мной. Расстояние между нами сокращалось.

Поднажал, толкнулся сильнее – перескочить лужу… В стороны веером разлетелись грязные брызги.

Вот она, арка. Ещё метров десять!..

Рюкзак резво подпрыгивал на спине. Пятки остервенело колотили по асфальту. Я громко выдохнул. Снова обернулся и… со всего маху влетел в какую-то коляску. Ноги резко затормозили, тело описало в воздухе дугу, рюкзак зацепился за что-то и отлетел в сторону, локоть проехался по асфальту… Позади колёсами вверх валялась цветастая сумка-тележка, от неё в разные стороны, как жуки-пожарники, разбегались красные яблоки.

Главное – не останавливаться!

Я вскочил и наткнулся на сердитое морщинистое лицо в старомодных очках, с копной взбитых, словно безе, волос.

– Носятся тут как оглашенные!.. – бабуся с размаху больно шлёпнула меня по спине тяжёлым ридикюлем.

– Простите-те-те-те… – эхом прокатился под аркой мой голос.

Нога налетела на спелое яблоко и, как спринтер на финише, вырвалась вперёд. Мои пятьдесят килограммов преодолели силу земного притяжения. Перед глазами мелькнули бело-жёлтый свод арки, бронзовые потолочные розетки. Спина гулко треснулась об асфальт, и стало совсем темно…

Голубое небо. Солнце ослепляет. Ни тучки. Я закрыл глаза. Уличный гул. Стук копыт. Открыл глаза – снова небо, ясное, безмятежное. Хорошо…

Стоп. Какие копыта? Где арка? Арки надо мной нет. Нет, и всё тут. Я лежу рядом с кованой оградой, сквозь белёные столбики которой высовываются любопытные зелёные кусты.

Попробовал встать, левый локоть ответил острой болью. Опёрся на правую руку. Сел. Потянулся за валяющимся у ног рюкзаком. Огляделся… Рядом со мной на брусчатке лежал скрипичный футляр. Возле него сияло глянцевым боком красное яблоко. Я засунул его в карман куртки. Поднялся.

– Па-а-а-аберегись, – послышалось справа.

Прямо на меня неслась конная повозка. Я еле успел отскочить, схватив с мостовой футляр. Перья на шляпке милой барышни, проезжавшей мимо, трепал ветер. Стук копыт эхом отдавался в моей голове.

Вокруг сновали люди. Мужчины в сапогах и картузах. Женщины в шляпках и элегантных длинных платьях, но чаще встречались бабы в цветастых юбках и платках.

Что за бред? Кони, экипажи, брусчатая мостовая… Слева – белая колоннада какого-то парадного крыльца. Неподалёку башня – колокольня, что ли? Похоже на церковь. Шишкин корень, где я? Ни дать ни взять девятнадцатый век!

Видать, крепко шарахнулся. Я закрыл глаза, потряс головой.

В кустах вполне реалистично чирикают воробьи. Может, я сплю?

Ущипнул себя за руку. Нет, не сплю вроде. Открыл глаза – снова та же картинка: церковь, мостовая, люди снуют. Некоторые уже как-то подозрительно посматривают. Внимательней всех пялится с противоположной стороны улицы кучка подростков в смешных шароварах и тёмных рубахах. Нет ни арки, ни дома тридцать «А», «Первая булочная» тоже испарилась. Может, это всё декорации? Кино снимают?

Я подошёл к парадному крыльцу, прочитал табличку: «Церковь Святого Покрова Пресвятой Богородицы». На декорации не похоже. Да и когда успели бы? Я же только вчера здесь был.

Достал свою карту, сверил местность. Дома с булочной нет, но остальное вроде совпадает… Напротив, через улицу, за оградой стоит сооружение, очень похожее на корпус университета, – оно же здание городского Владимирского реального училища, на карте есть пометка «1881–1885». В конце улицы просматривается остроконечная крыша Дмитровской кремлёвской башни. Всё настоящее, но… какое-то другое.

Гм… Покровскую церковь разрушили где-то в начале двадцатого века… Ого! Так что же получается? Это Покровка? То же самое место рядом с аркой, только лет сто назад, не меньше. Не может быть! Бред какой-то… Интересно, а год какой?

Пытаясь избавиться от настойчивого внимания окружающих, я неторопливо направился в сторону кремля. Но мой прикид явно бросался всем в глаза: белые адидасовские кроссовки с ярко-синими полосками и потёртые джинсы совершенно выбивались из общей модной тенденции, впрочем, как и вансовская ветровка.

Я попробовал переключить внимание на уличные строения. Музыкальная школа исчезла. Дмитровская башня выглядит так же, только кладка как будто свежая. Здания Государственного банка тоже нет, а у меня оно помечено «1910–1913». Значит, сейчас конец девятнадцатого века – начало двадцатого, не позднее тысяча девятьсот десятого года. Круто! Но как?.. Что я такого сделал?

Я решил обмозговать всё чуть позже, а пока неторопливо шагал по улице и разглядывал чопорные вывески: «П. Волковъ. Парикмахеръ», «Нотарiусъ», «Полиграфъ», «Физико-механикъ. Оптикъ. К. Дмитрiевъ», «Фотографiя». Надписи с именами владельцев показались мне хвастливыми, будто на перекличке они делали шаг вперёд: «Волков?» – «Я!», «Дмитриев?» – «Здесь!».

Прогромыхал по рельсам новенький нарядный и какой-то очень раритетный трамвай с бордовыми лаковыми боками и белыми занавесками на приоткрытых окнах. Водитель в белом кителе и тёмном картузе гордо выглядывал из открытой кабины. Вместо буфера на передней панели трамвая поблёскивала металлическая сетка. Крышу прикрывал рекламный щит: «Какао Van Houten. Самый лучшiй шоколадъ для питья».

Улица, в общем-то, узнаваема. Не такая нарядная, но зеленее и просторнее, что ли. Вдоль улицы высокие деревянные столбы с электрическими проводами и витыми фонарями. И трамвай тоже на электротяге. Ничего себе! Цивилизация! А я думал, что электричество только после революции 1917 года в России появилось.

Покровка гудит. Люди спешат по своим делам, заходят в торговые лавки, просто бездельничают. По мостовой цокают копыта. Ух ты! Не заметил сразу: каменная мостовая сменилась на асфальтовую. Вот уж не думал, что в это время дороги асфальтировали! Что дороги?! Тротуары – и те асфальтовые, отделённые от проезжей части ровным бордюром. Звенят дверные колокольчики. В конце улицы что-то настойчиво жужжит, на бормашину похоже. Во дворах перелаиваются собаки, вдалеке играет трескучая шарманка. Похоже на раскрашенное чёрно-белое кино. Только всё вокруг настоящее, можно руками потрогать.

Вот здание драмтеатра, новенькое, свежевыкрашенное. Площадь перед ним кажется больше. Афишные тумбы совсем в другом месте. Зато клумба такая же и вся в цветах. Посередине пара лавочек, и нет сумасшедших велосипедистов, скачущих по бетонным ступенькам рядом с задумчивой фигурой Евстигнеева. Откуда им быть-то? Они, как и Евстигнеев, не родились ещё!

Вот это да! Вместо гостиницы «Шератон» – белоснежная церковь. Красивая, с большим округлым куполом и маленькой колокольней на его верхушке. Почти как на Исаакиевском соборе.

Чуть правее расположились извозчики. Сидят на козлах, подперев головы кулачищами, ожидают. Двое в сторонке переминаются с ноги на ногу и гогочут.

– Эй ты, малой!

Я вздрогнул, услышав прогудевший за моей спиной бас, и обернулся.

Высоченный крепкий дядька с мясистым малиновым носом был похож на скульптуру городового в конце Покровки: усатый, как Мюнхгаузен; в белом кителе и синих шароварах, заправленных в начищенные до блеска сапоги гармошкой; перетянутый широким кожаным ремнём с кобурой справа и саблей слева. Только вместо миниатюрной папахи его широкий лоб прикрывала фуражка с лакированным козырьком, на которой красовались герб с оленем и остроконечная бляха с номером тринадцать.

Меня окатило холодной волной недоброго предчувствия. Тринадцать! Не слишком ли часто для одного дня?

– Ты кто таков будешь? И чего здесь слоняешься без дела? – Городовой сдвинул лохматые седые брови и уткнулся в меня прожигающим, как паяльник, взглядом.

Мысли замельтешили в голове, словно мошкара вокруг лампочки. Врать я не умею, да и не знаю даже, что соврать. Скажу правду – подумает, что сумасшедший. Может, притвориться немым? Мне не привыкать – две недели в новую школу хожу и ни с кем даже словом не перемолвился. Глядишь, от немого-то и отстанет.

– Ну, что стоишь, как статуй? Как зовут тебя, спрашиваю? Аль забыл?

Я посмотрел на дядьку жалостными глазами и промычал что-то невнятное. Он подошёл впритык, наклонился к моему лицу и под рычащее «шалишь!» схватил правое ухо своими железными пальцами. Послышался хруст. Боль пронзила голову. Не сдержавшись, я закричал:

– Сергей я!

– Ба, неужто прояснило? – Городовой захохотал во весь голос и отпустил наконец моё пульсирующее ухо. – Ну что, Сергей, отвечай: чьих будешь и почто здесь шастаешь?

– Шишкин я. Просто гуляю. – Я выдохнул и осмотрелся.

Ничего себе порядочки! А как же права несовершеннолетних?

Вокруг начал собираться народ: худощавый паренёк моего возраста с деревянным ящиком, пара мужиков в помятых пиджаках, детвора.

– А что у тебя там?

– Скрипка. – Я приоткрыл футляр.

– Ты что ж, музицируешь али украл струмент?

– Играю. Не крал я.

– А вид у тебя чего такой чудной? Циркач, что ли?

– Ага. На скрипке играю и фокусы показываю, – съязвил я.

– Шагай-ка в участок. Там разберёмся, какие такие хвокусы ты показывашь. – Городовой махнул рукой в сторону Алексеевской.

Почесав затылок, я нехотя поплёлся вперёд. Сопровождающий сзади звонко стучал сапогами.

Я почему-то вспомнил песню из любимого папиного советского фильма «Белое солнце пустыни» и протянул в надежде очаровать служивого:

– Ваше благородие, а за что меня в участок? Я ж никого не трогал, гулял просто.

Городовой довольно крякнул:

– В научение тебе, чтобы дурачком не прикидывался. Да и вид у тебя уж больно малахольный.

Я обернулся. Чуть левее, то и дело ныряя в толпу, за нами тенью скользил жилистый паренёк из наблюдавших. Городовой его тоже заметил, но виду не подал.

– Родители у тебя есть? Где живёшь-то?

Во валит усач, прямо как Акула на физике!

– Нет, сирота я… – выдавил я через силу.

Нехорошее чувство сдавило грудь. Отца, понятно, два года нет в живых. Но мама-то жива-здорова, а я сиротой прикидываюсь! О таком даже думать страшно, не то что говорить. Но скажи ему, что мать есть, – спросит, где живёт. Тут я и посыплюсь.

– Нездешний я, с цирковой труппой приехал в Нижний на ярмарку. Да и заблудился. – Спина под ветровкой вспотела.

– Врёшь, бессовестный! – гаркнул городовой.

Как он догадался? Я резко остановился, и он воткнулся в меня сзади, как переполненная вешалка в гардеробе, – чуть колени не подломились.

– Честное слово, дяденька! – Я внимательно посмотрел ему в лицо.

– Я тебе не дяденька, а Елистрат Петрович! Заплутал, хм… Так я тебе и поверил. Подзаработать пришёл на Покровку, не иначе. Знаю я вас таких, вертихвостов! – Он одёрнул китель и, как плохой актёр, изобразил недовольство.

У меня словно камень с плеч свалился. Прокатило, значит, про труппу и про ярмарку. Серёга, да ты растёшь! Вот уже и врать научился! Хотя мать меня бы и со спины расколола.

– Хотел, Елистрат Петрович, это вы точно угадали. А разве нельзя?

– Без спросу нельзя, а за спрос платить надо!

И тут меня наконец осенило: ему нужны деньги! Как там у Пушкина: «Всяк суетится, лжёт за двух, и всюду меркантильный дух»[1]. Ну вот, от стресса даже на лирику потянуло. Откуда что берётся, сам себе удивляюсь. А, ну да, это ж я в справочнике про Нижний вычитал, когда к викторине готовился.

– А как же я заплачу, если у меня нет ни копейки? Я ж ещё не заработал, – деликатно уточнил я.

– Будешь отдавать с заработка четвертак за день работы. А если кто обижать станет, мне сказывай – я тому уши надеру.

– Четвертак – это двадцать пять рублей? – спросил я городового, а сам покосился на парня с ящиком, отчаянно жестикулировавшего за его широкой спиной.

– Рублей? – расхохотался служитель порядка. – Артист! Для начала и двадцати пяти копеек с тебя хватит. Я, чай, не душегуб какой. – Он посмотрел на меня отечески, достал из кармана штанов медную, слегка позеленевшую табакерку, ухоженными, по-детски пухлыми пальцами прихватил щепотку табака. – Гришка, подь сюды! – стряхивая крошки с белого кителя, гаркнул он парню с ящиком, который тут же вынырнул из толпы. – Присмотри за новеньким, покажи, что к чему. Да смотрите не балуйте у меня! У губернаторского дома не шлындайте! Порядок соблюдайте! Чтоб тише воды ниже травы! Всё понял, хвокусник?

– Понял, ваше благородие, – отрапортовал я уплывающему вниз по улице городовому.

– Здорóво! – Гришка деловито протянул мне чумазую руку.

– Здорóво, – вяло ответил я на рукопожатие.

Повисла пауза. Я почувствовал, как полыхнули мои щёки… Включились, как поворотники! Я никогда не умел общаться с незнакомыми людьми, а сейчас совсем растерялся. Гришка же чувствовал себя словно рыба в воде, а может, виду не подавал, что тоже тушуется, смотрел на меня внимательным, изучающим взглядом. Руку мою он не отпускал, крепко обхватил ладонь горячими сильными пальцами. Я чувствовал себя мобильником, подключённым к зарядному устройству, – через Гришкино рукопожатие в меня вливалось непривычное чувство раскованности и уверенности в себе.

– Серёга Шишкин, – улыбнулся я.

– Григорий Сковорода, – с достоинством ответил он и наконец отпустил мою руку.

– Сковорода – это фамилия такая? – я чуть не расхохотался.

– Точно! – От простодушной улыбки кончик его носа, похожего на нос осетра, вздёрнулся, а глаза превратились в узкие светящиеся щели. – Имя с фамилией мне от деда достались. Ох и дед у меня был – бондарь, золотые руки! Ростом аршин с шапкой, а подковы, как калачи, гнул. Вся округа его уважала.

В моей голове заработал «Гугл», закрутилось колёсико: «Бондарь? Бонд? Джеймс Бонд – секретный агент, что ли? Не… не подходит. Бон-дарь? Может, звонарь? Нет, при чём тогда тут подковы? Кузнец, наверное… Хм, бон-вдарь! Точно кузнец!»

– Он у тебя кузнец, что ли?

– Почему кузнец? Бондарь, говорю, – повысил голос Гришка, – ты что, тугой на ухо?

– Угу, – поддакнул я.

– Хотя и в кузне тоже был мастак. Какая ж бочка да без обруча…

– А при чём здесь бочка? – снова спросил я.

Гришка прищурился и заорал во весь голос:

– Как это при чём? Говорю же, дед бочки делал!

– Чего орёшь-то? – я пожал плечами. – Так бы сразу и сказал, что бондарь…

Гришка небрежно кивнул:

– А ещё он у меня лодку мог смастерить или мачту, дом своими руками поставить. Меня научил дерево любить и со струментом обращаться. – Когда Гришка говорил про деда, глаза его озарялись тёплым светом.

– Мой дед тоже деревья любил. Он лесничим был. Жалко, что я его почти не помню. А что у тебя в ящике? Столярные инструменты? – выпалил я вдруг, в моей любопытной голове уже давно вертелся этот вопрос.

– Да нет. Щётки, вакса, ветошь – всё, что нужно для работы. Я обувных дел мастер, обувь чищу, – неохотно ответил мой новый знакомый.

Я посмотрел на грубые, начищенные до блеска Гришкины ботинки, а потом на его грязные руки:

– Так вот почему у тебя руки такие чёрные!

– Вакса аглицкая, не отмывается… Я аглицкой только самым дорогим клиентам чищу, а для кого попроще сам делаю из гуталина, печной сажи, яйца и пива. Слыхал про кузнецовскую чудо-ваксу?

Я помотал головой.

– Этот тип на неё в кажном прошпекте рекламы даёт, – удивился моей неосведомлённости Гришка и добавил, усмехнувшись: – Так вот, эта его чудо-вакса моей и в подмётки не годится…

Гришка шагал размеренно и чётко, с каким-то неподвижным величием, поворачиваясь ко мне всем корпусом. Я маршировал рядом, невольно выпрямляя спину.

Из Гришкиного рассказа я понял, что он единственный на Покровке чистильщик обуви и служит при сапожной мастерской, которую держит его дядька, в паре кварталов отсюда. Половину выручки плюс стоимость ваксы он отдаёт хозяину, что останется – его.

Меня осенило: скульптура чистильщика обуви есть в конце современной Покровки. Я её гуглил. Правда, так и не понял, кого хотел изобразить автор: мальчика или женщину, – на этот счёт единого мнения в интернете не было.

Сначала городовой, теперь чистильщик – эпично… Хотя Гришка не очень похож на бронзовую копию. Разве что такой же худой и остроносый. Ростом чуть повыше меня. Но с женщиной его точно не спутаешь. Голубые глаза, мысль в них так и снуёт. Брови мохнатые, выгоревшие, близко расположенные друг к дружке. Он как будто хмурится, размышляя. Высокие азиатские скулы, соломенные волосы, а подбородок волевой, с ямочкой, прямо как у Наполеона. Одет в ситцевую, подпоясанную ремнём рубаху и бесформенные, заправленные в башмаки штаны. Сложенный пополам картуз аккуратно заткнут за пояс. Вот и весь Гришка.

Мы остановились у непримечательного двухэтажного здания с тремя арочными окнами посередине фасада и прямоугольным эркером[2] справа, под которым размещался вход. Вокруг витал головокружительный аромат колбасы.

Это же дом Костроминых, самое старое здание на Покровке, а в моём времени – Учебный театр! Я его без колонн и кафешек не сразу узнал.

На карнизе под окнами туда-сюда сновала пара голубей. В полуметре притаился лохматый серый кот – он нетерпеливо перебирал лапами, готовясь к прыжку.

– А что это ты руками размахивал, когда я с городовым разговаривал, знаки какие-то странные подавал? – спросил я.

– Эх ты, тульский пряник! Ободрал тебя будочник, четвертак заломил. Я тебе знаки подавал, чтобы ты торговался: с него и пятака довольно. А ты тоже хорош – хвалиться начал, что за день можешь двадцать пять целковых заработать! – Гришка раздосадованно махнул рукой.

– Да не хвалился я, просто уточнить хотел, так, на всякий случай… – Слова Гришки меня задели. – А ты городовому тоже платишь?

– Не, я у него глаза и уши, он с меня денег не берёт. – Гришкин голос дрогнул.

– Информатор, что ли? – внутри у меня что-то щёлкнуло.

Кот стремительно выпрыгнул вперёд, но не удержался и повис на карнизе. Голуби синхронно вспорхнули.

– Ты чего нахохлился? Не бои´сь, я своих не сдаю. У меня всё по справедливости. Если человек надёжный – не подведу.

– А откуда ты знаешь, надёжный человек или нет? – Я постарался дружелюбно улыбнуться.

– А мы сейчас покалякаем, ты сам расскажешь, кто ты такой и стоит ли тебе доверять. – Гришка посмотрел на меня с прищуром. – Только без фантазий про цирковых – я тебе не Петрович, враньё нутром чую.

Кот мягко приземлился четырьмя лапами на мостовую, ругательно мяукнул и скрылся за углом.

Моё голодное брюхо как-то сразу встрепенулось и начало издавать стенающие звуки. В голову, как назло, ничего не приходило. Может, сказать всё как есть? Терять всё равно нечего.

Гришка смотрел мне прямо в лицо. Вцепился, как репей, и сканировал меня спокойным взглядом.

– Расскажу, только пообещай, что никому не проболтаешься. – Я протянул ему руку.

– Вот те крест! – Гришка перекрестился, и мы скрепили наш уговор крепким рукопожатием.

Гришка опёрся спиной на кирпичную стену и внимательно слушал мою историю. Когда я закончил, он вытащил картуз из-за пояса и натянул на голову.

– Чем докажешь? – наконец спросил он, выглянув из-под мятого козырька.

Я посмотрел на кроссовки и джинсы. Гришка тоже посмотрел на них и пожал плечами. Я пошарил по карманам. Эх, не забыл бы телефон, убедил бы Гришку на раз. А так придётся попотеть. Посмотрел на свой старенький фитнес-браслет – папа на день рождения подарил. Не эпл-вотч, конечно, но часы электронные – циферки сами перескакивают, пульс, опять-таки, посмотреть можно и шаги посчитать. Я продемонстрировал возможности браслета Гришке.

Он хмыкнул, спросил сквозь ухмылку:

– Аглицкие?

– Не, китайские.

– Чего кажут? – Гришка взглянул на циферблат.

– Три с четвертью…

– Врут! – уверенно заявил Гришка. – Ещё и двух пополудни нет.

Я спорить не стал, вытащил из рюкзака учебники литературы и биологии, показал дату издания, картинки. Да и написано-то совсем по-другому, без лишних букв. Посеял сомнение, но не убедил. По глазам вижу.

– А какой сейчас год? – спохватился я.

– Одна тысяча восемьсот девяносто шестой. Тридцать первое августа, суббота.

– Ух ты, девяносто шестой! Год Всероссийской выставки!

Вытянул из рюкзака наушники – штука занятная, но без телефона ни о чём. Достал пенал. О, шариковая ручка! Автоматическая. Таких в то время в России ещё точно не было. Вынул тетрадь, почиркал.

– Авторучка шариковая. Хочешь, подарю?

Гришка заинтересовался. Тоже почиркал в тетради. Положил ручку в карман. Улыбнулся.

– Вона как… А я тебя сразу заприметил. Сначала подумал: цыганёнок. Волосы тёмные, кучерявые, зубы белые – аж глаза слепит, одёжа какая-то несуразная, башмаки затейливые – нигде таких не видывал. – Гришка расхаживал туда-сюда, засунув руки в карманы. – Присмотрелся получше: взгляд у тебя бесхитростный, простой совсем, хоть глаз и карий, пушок на щеках и конопушки вокруг носа, как у девчонки, а сам какой-то потерянный, да ещё со скрипочкой. Точно не цыгáн! По повадкам барчук вроде. Думаю: кто таков? А ты, значит, Серёга, и у тебя ни денег, ни дома, и податься некуда? А как в своё время вернуться, знаешь?

– Понятия не имею. – Я пожал плечами.

– Сам-то откудова, из каких мест?

– Из Сибири я, из Томска. Но сейчас… в смысле, до того, как здесь очутился, мы к бабушке в Нижний переехали…

– Ого, так ты сибиряк, что ли?

– Ага!

– Поди ж ты. Жутко там у вас? Каторжники кандалами гремят, медведи по дворам шастают?

– Какие ещё медведи?

– Как какие, бурые.

– Враки всё, нет у нас никаких каторжников. А медведи… в лесу если только, а в город они не суются, лично я ни разу не видел!

– Хм, медведи даже у нас есть, давеча одного прямо в городе отловили, с ярманки сбежал. А тебе не свезло просто. У моего дядьки приятель есть, из ваших краёв, таёжник, кажный год к нам на ярманку приезжает, шкуры медвежьи везёт. Уходят на раз, по двадцать пять рублёв за штуку, он домой возвращается с полной мошной денег. Так-то…

Запах колбасы становился всё нестерпимее. Я посмотрел на часы. Пятнадцать тридцать три. Ого, как время летит! А у меня с утра маковой росинки не было, я бы сейчас крокодила съел!

Перехватив мой тоскливый взгляд, Гришка как будто прочитал мои мысли и вдруг заботливо спросил:

– Есть хочешь?

– Хочу.

За домом Костроминых мы нырнули во внутренний мощённый булыжником двор и оказались на Мытном рынке, или, как выразился Гришка, на Мытном дворе.

В моём времени никакого рынка здесь не было. Так… заброшенная площадка в подворотне и несколько открытых лотков с фруктами и овощами. Если бы не обшарпанная вывеска «Мытный рынок», я бы и эту арку на Покровке не заметил.

Но название мне сразу показалось странным. Поначалу я пропустил в первом слове букву «н» и прочитал как «Мытый». Долго мучался вопросом, почему рынок назвали именно так. То ли он когда-то был очень чистым, то ли торговали там мылом и всякими такими товарами. Стал рыться в интернете и понял, что ошибся. А произошло слово «мытный» от «мыт» или «мыто», что означало «торговая пошлина». Раньше она взималась с проезжих купцов, провозивших товары, а сборщики мыта назывались мытниками. Я вычитал, что в семнадцатом веке рядом с этим местом располагался Верхний базар, а по соседству с ним – таможенная изба, или Мытный двор.

В девятнадцатом веке здесь по всему периметру расположенных прямоугольником зданий кипела торговля. Справа от входа, в первых этажах кирпичных построек, разместилось несколько торговых лавок, объединённых общим навесом. Слева раскинулся основательный двухэтажный корпус с просторным крыльцом, предназначенный для мясной и рыбной торговли. Поперёк двора тянулась деревянная постройка с двускатной крышей, разбитая на небольшие ларьки, двери которых выходили в сторону Покровки, а прилавки с овощами и фруктами – в сторону Алексеевской. Самые опрятные, отделённые друг от друга треугольными козырьками лавочки находились по центру, в первом этаже трёхэтажного свежевыбеленного дома.

Посреди залитого лужами двора стояла «колодезная» беседка, под которой ютилась запертая на замок полосатая будка. Возле будки кто-то сложил промасленные законопаченные бочки.

Торговали в основном провизией. Под одним из навесов я заметил столы с крынками и горшками. У самого входа хлопотал мужик в лаптях, потёртом пиджачке и шапке-колпаке, поправлял разложенные на земле плетёные короба и корзины.

Оглянувшись, я увидел дверь той самой колбасной, которая терзала меня запахами. С прилавков повсюду свисали душистые луковые и чесночные связки. Аромат копчёной колбасы смешивался со сладковатым запахом сырого мяса, шибающим в нос духом квашеной капусты и пряными нотками селёдки.

Двор гудел. Продавцы расхваливали товар или просто судачили. В сторонке бедно одетые бабы в тёмных платках разбирали порченый товар, куры кудахтали и резво клевали брошенные ими ошмётки. Около мясной лавки визгливо, словно бормашина, жужжал точильный станок. Напротив двери с вывеской «Живая рыба» я увидел деревянный навес с грубыми лавками, под которым стояли и сидели понурые, иногда босоногие люди.

– Зачем они здесь? – спросил я Гришку, он как раз остановился у водяной колонки.

– Мытная биржа. – Гришка закатал рукава, нажав на рычаг, по очереди сполоснул обе руки, подставил лицо ближе к струе, умылся, хлебнул ледяной воды. – Грузчики, плотники, столяры, кухарки, приказчики, прислуга… на работу нанимаются…

Напившись, Гришка прошёлся вдоль лавок, здороваясь и болтая с торговцами. У некоторых прилавков он останавливался и бойко торговался. Если цена устраивала – сияя, как медный пятак, распихивал купленный товар по карманам.

Я старался особо не отсвечивать, и без того все косились в мою сторону, молчал и внимательно считал Гришкины затраты. У худого седого старичка он купил две луковицы и две молодые морковки, отдал за всё две копейки и был очень доволен. У бойкого парня-лоточника с кучерявым чубом, задорно выглядывающим из-под битой фуражки, – три варёных яйца за пятак. В рыбной лавке Гришка долго приценивался к жирной блестящей селёдке, но отошёл без «улова», негромко обозвав «жи´лой» круглую краснощёкую тётку.

Мы вышли со стороны Алексеевской и заглянули в источающую душистый аромат булочную, где Гришка купил буханку чёрного хлеба за три копейки. От булочной повернули направо. Прошли мимо полицейского участка. Гришка сказал, что там можно найти Петровича, если он не в будке на Мытном.

На пересечении Алексеевской и Осыпной, известной мне в нашем веке как улица Пискунова, мы перешли дорогу и оказались у деревянной ограды сада, в центре которого блестел на солнце небольшой слегка запущенный пруд. Перескочив через заборчик, устроились прямо на траве в тени деревьев рядом с прилично обветшавшей беседкой в восточном стиле.

Пока я разглядывал ещё не исчезнувший Чёрный пруд и сад, на месте которых трудно представить современные строения, Гришка готовил, как он выразился, «трапезу». Достал из своего ящика флягу с водой, соль в бумажном кулёчке и перочинный нож, расстелил на траве большой замасленный лист бумаги, выложил на него яйца, покромсал хлеб. Потом ловко очистил луковицы и обстругал морковку.

– Давай подкрепляйся, я угощаю, – довольно пробубнил он, смачно откусывая от целой луковицы.

– Как ты это ешь? – сморщился я.

– Эх ты, барчук, от лука нос воротишь! Важен не обед, а привет! В хорошей компании и лук сладкий!

– Я сладкое не очень люблю, всё больше бигмак с латте из «Макдональдса» или тёмный бургер из KFC. Мать, конечно, ругается: говорит, фастфуд – это зло. Но я от него как-то сразу добрею. – Я проглотил кусок хлеба и звонко хрустнул морковкой.

Гришка смотрел на меня непонимающе.

– А, ну да, забыл. Есть у нас такие… как там у вас?.. трактиры с готовой едой и непонятными названиями. В них очень вкусные бургеры. Это когда большую булку режут пополам и укладывают между половинками огромную котлету из говядины или курицы, добавляют сыр, соус, солёный огурец или помидор. Язык проглотишь!

– Я котлеты люблю, а ещё уху из стерляди аль осетра. Раньше отец рыбачил – бывало, и нас с братом брал побаловаться. Притащим рыбы всякой – где мелочь, а где покрупнее. Мамка ухи посадской наварит с толчённиками – одним духом можно пообедать, ложка стоит. – Гришка задумчиво постучал яйцом по ящику и принялся счищать скорлупу.

– С толчённиками? – переспросил я.

– Это кусочки теста с рыбной начинкою… ммм… за уши не оттащишь!

– У тебя брат есть? Старший? Здóрово! – Я сглотнул слюну и тоже принялся за яйцо.

– Старшой, Федька. Он у меня знаешь какой умный! Ремесленное училище закончил. Помощник механика.

– А у меня сестрёнка, маленькая совсем, Дашка, шесть лет. Смешная, Гоженькой меня зовёт. Заговорила она рано, в годик, и вслед за мамой «Серёженька» не выговаривала, так и привыкла.

При мыслях о Дашке мне стало совсем тревожно: представилось, как она сидит в саду одна-одинёшенька. «Я её больше никогда не увижу», – мелькнула в голове странная мысль. Я отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и сосредоточился на разговоре с Гришкой.

– …Федька у меня брат что надо! Он в люди выбился. Отец, как выпьет, всегда им похваляется. Он у нас гартмановские элеваторы запускал. – Гришка от важности надулся, как голубь.

– Какие-какие элеваторы? – От неожиданности я даже горбушкой поперхнулся.

– Эх ты, ничего не знаешь! Вагончики такие, которые на гору поднимают. – Он протянул мне флягу.

– Фуникулёры? Ого! Знаю про такие: Кремлёвский и Похвалинский, в «Википедии» читал. Принцип действия у них улётный, без электричества, основан на силе тяжести. В вагоны помещают ёмкости с водой. Когда на верхней станции баки наполняются, на нижней находятся вагончики с пустыми баками. Верхние вагоны под действием силы тяжести спускаются по рельсам, а нижние, наоборот, поднимаются.

– Точно. Я на них разок даже проехался, первым классом!

– Здорово! До нашего времени они не сохранились, но Кремлёвский фуникулёр планируют восстановить. А мне можно прокатиться?

– Скатаемся как-нибудь! – небрежно бросил Гришка и громко, словно яблоком, хрустнул второй луковицей.

О, как я мог забыть! Я достал из кармана яблоко.

– Хочешь? Угощаю, – и потянулся за Гришкиным ножом.

– Стой! – Гришка встрепенулся. – Это то яблоко, которое ты нашёл, когда очнулся?

– Ага.

– Слушай, а может, это не простое яблоко, а волшебное? – Он немного сконфузился на последнем слове. – Я вот подумал: может, его тебе бабуся подбросила, чтобы ты мог в своё время воротиться?

– А это мысль! Стоит только откусить, и я вернусь в то же время на то же место… – Я представил себе подворотню, ведущую к Покровке, трёх преследующих меня широкоплечих «цепных псов» и резюмировал: – Нет, сейчас я его есть не буду.

– Правильно, – поддержал меня Гришка, – сначала надо понять, как оно работает, чтобы не перевести продукт зазря. Я ещё вот что думаю: есть яблоко нужно в том же самом месте и в то же самое время. Завтра попробуем…

Не успел Гришка договорить, как рядом с нами нарисовался парень лет четырнадцати в длинном холщовом фартуке и высоченных сапогах. Из-под низко натянутого, развёрнутого козырьком назад картуза выбивался золотисто-рыжий вихор. Парень поглядывал на меня хмурыми, цвета болотной ряски глазами. Одной рукой он придерживал подвешенный на широкий ремень деревянный лоток, другой – почёсывал покрытую абрикосовым пушком розовую шею. Руки у парня были хваткие и крепкие, но при этом совершенно чистые, с аккуратно остриженными ногтями.

Где-то я его уже видел… Точно, это же мальчик-булочник с Рождественской улицы, только уж очень суров по сравнению со своей бронзовой копией.

От лотка пахло сливочным ароматом домашней выпечки. Я сглотнул слюну и отвёл глаза от белоснежного куска ткани, прикрывающего пахучую сдобу.

– Здорóво, офеня! – Гришка лениво приподнялся и протянул парню руку.

– И вам не хворать, – забавно окая, ответил тот и сжал Гришкину ладонь.

– Серёга! – я встал и представился новому знакомому.

– Архипка! – звонко отозвался тот и совсем сбил меня с толку.

– Так ты Архип или Офеня? – решил уточнить я, чем рассмешил обоих собеседников.

– Чудной-от у тебя приятель, Гришаня! – заметил Офеня-Архипка и приподнял картуз. Вместе с картузом взлетели вверх рыжеватые брови, и глаза как-то сразу просветлели.

– Чудной, – согласился Гришка, – внучатый племянник матери, из Томской губернии, погостить приехал.

– Неужто у вас все такие тёмные и юморов не понимают? – засмеялся Архипка.

Пока я придумывал, что бы такое ответить, снова вмешался Гришка и, подмигнув мне, бросил небрежно:

– Не-е, этот учёный, только сурьёзный больно, любит, чтобы всё по культуре. Если уж калачник, значит – калачник, и никаких тебе офеней…

Наконец до меня дошло, что я прилично затупил и офеня – это не имя, а скорее, профессия. Что-то типа коробейника, и не булочник вовсе… Вернусь в своё время, погуглю, кто такие…

– Значитца, приехавший? – Архипка протянул мне ладонь и улыбнулся. – То-то ж я гляжу, пинжак смешной и лапти заковыристые.

Архипка смешно проякал слово «гляжу», и улыбка у него получилась славная, совсем как у Дашки. Так что я просиял в ответ и крепко сжал его мягкую на ощупь ладонь.

– Трапезничаете? – Архипка снова почесал шею.

– Ага, – кивнул Гришка и присел на траву, – давай к нам.

– Погодь-ка… – Архипка перекинул через голову ремень и аккуратно поставил лоток под куст. Нырнул рукой под ткань, достал румяный, по форме напоминающий небольшую гирю хлебец, разломил его пополам и, разложив на промасленной бумаге, присел на корточки.

– Хм, московский, фунтовый! Пятак за штуку! Семёныч распёк не устроит? – заботливо поинтересовался Гришка. – За калач-то?

– Ну ж! – возмутился Архипка. – То ж моё, законное. Ежели я за неделю нужную выручку не сделаю, он мне позавчерашними калачами плотит. Глаза б мои на них не глядели…

Гришка подал приятелю яйцо, а сам отломил четверть душистого калача и сунул в рот. Меня тоже не пришлось уговаривать, я смачно откусил кусок от согретого солнцем калача и мысленно замурчал от удовольствия… Глянцевая корочка хрустела. Слоистая, белая, на удивление пружинистая мякоть таяла во рту. Калач был совсем не похож на позавчерашний, по крайней мере, я никогда не ел такой вкусной несвежей выпечки!

Заметив, как я уплетаю лакомство, Архипка довольно хмыкнул:

– Слыхали? Нынче на ярманке саратовские своим калачом хвастали. У ихнего калача ни дужки, ни козырька. Каравай высотой с сажень и в тридцать пудов весом! Сказывают, будто усаживали на него честной народ, как на перину, а калачу всё нипочём. Он в кажный раз сызнова подымался.

– Да враки всё это! – усмехнулся Гришка. – Где ж этакую печь раздобыть, чтобы в неё калач в тридцать пудов уместился?

– То-то и оно… – задумчиво поддакнул Архипка.

Дальше разговором рулил Гришка. Степенно расспрашивал Архипку про торговлю и хозяйские выволочки, иногда отпускал задорные шуточки, которые я не всегда понимал, но смеялся, так сказать, за компанию.

Из разговора я выяснил, что офеня – это мелочный торговец, разносчик. Курьер, типа… Я в Томске их не замечал как-то, а вот в Нижнем таких немерено… жёлтых, зелёных, розовых, с огромными коробами за спиной…

Как только у нас закончилась еда, зазвонил колокол – низко, раскатисто. Гришка перекрестился, собрал пожитки в ящик и взглянул на меня:

– Пора на работу. Сидючи в тенёчке, на харчи не заработаешь.

– Звонют и звонют, – сморщился Архипка, – работа не волк, стало быть, никуды не денется. Может, в орлянку срежемся на пятачок?

Гришка решительно встал, стряхнул траву со штанов, покачал головой.

– Тогда в кóзны, мне тятя вчера такой налиток сделал…

Гришка сдвинул картуз на затылок и задумался. Архипка ухватился взглядом за меня и выпалил:

– Серёга, а ты в козны играешь?

– В козлы? – я зачем-то кивнул. – Играю.

Гришка с Архипкой снова расхохотались.

– Не в козлы, а в козны! – сквозь смех объяснил Гришка.

– А я что сказал? – я попробовал изобразить недоумение.

– Ну ж, коли сказал, доставай бабки, – подхватил Архипка и полез в карман штанов.

– На деньги, что ли? – я тоже порылся в кармане ветровки, нащупал помятую пятисотку.

– Так ну-то, можно и на деньги, – обрадовался Архипка и вынул из кармана какой-то мешочек. – Гриш, раскидаем?

– В козны так в козны! – Гришка стянул картуз и, аккуратно сложив, заткнул его за ремень.

Парни отошли в сторонку, к утоптанной глинистой площадке у скамьи. Архипка высыпал что-то из мешочка на землю, прочертил веткой две параллельные полосы.

– Чего истуканом стоишь? – подмигнул мне Гришка. – Показывай свои бабки.

Я подал ему пятисотку. Гришка покрутил её в руках, глянул на просвет. Шепнул мне на ухо:

– Это чё?

– Бабки… – прошептал я.

– А козны-то где? – Гришка ошарашенно моргнул.

– Нету.

– Хм, а зачем сказал, что есть?

– Думал, бабки – это деньги.

Гришка улыбнулся и, засунув обратно в мой карман пятисотку, достал из ящика засаленный мешочек. Он выложил на ладонь несколько сглаженных четырёхгранных костяшек и показал мне. Потом высыпал их на землю рядом с чертой, поднял самую крупную Архипкину костяшку, прицелился и сбил ею валяющийся неподалёку камушек:

– Знатный налиток! Таким пару выбить – в один щелчок.

– А то ж! – поддакнул Архипка.

Я поднял отлетевшую к моим ногам кость, заметил посередине круглое, заполненное расплавленным металлом отверстие и наконец сообразил, что бабки, они же козны, – это кости, которые сбиваются битой – налитком.

– Для разгону по копейке на кон? – потёр руки Архипка и положил на край скамейки блестящую монетку.

Гришка погремел мелочью в кармане и тоже выложил копеечку.

Я замялся. Денег у меня не было, пятисотка в кармане, понятное дело, не в счёт. Порылся в рюкзаке. Вспомнил про найденный в тайнике брелок с фонариком. Достал трофей. Продемонстрировал фонарик в действии. Эпично, но мои новые приятели про свои костяшки напрочь забыли, с таким интересом разглядывали безделушку.

– Электрический? – поинтересовался Гришка.

– Почти! – улыбнулся я.

Заценив фонарик, Гришка посоветовал оставить «эту нужную штуку» при себе и сделал за меня ставку. Архипка нервно облизнулся, но спорить не стал.

Приятели отыскали для меня ещё один, как выразился Архипка, плохонькой, но шибко удачливый налиток.

Сначала была жеребьёвка. Мы отошли подальше от кона, так называлась первая линия, и по очереди кинули свои биты. Гришка забросил дальше всех, его костяшка уверенно перелетела вторую линию, парни её называли «сало». Архипкин налиток остановился на ней же. А вот мой не долетел и застрял между салом и коном.

– Куды ж ты гораздишься? – хлопнул себя по бокам Архипка. – Таперича последнему бить да с закрытыми глазами.

Гришка подмигнул:

– Дак мы же не условились, как считать… А у сибирских, может, по-другому? И к тому же у него вона жок выпал.

Я уже ничего не соображал, но Гришке на всякий случай поддакнул.

– Лады, – неожиданно согласился Архипка, – пусть перебьёт.

Прищурив один глаз, я снова метнул налиток. От волнения рука дрогнула, и бита соскочила в сторону. Я зажмурился, чтобы не видеть своего позора. Но, как ни странно, мой налиток оказался ближе к Архипкиному, и я обошёл Гришку.

– От оно как, я первым бью! – воскликнул Архипка.

Пошла игра. Мы кидали налитки по очереди. Гришка с Архипкой шустро подсчитывали очки и делали новые ставки.

После нескольких конов мой баланс по-прежнему оставался равным копейке. Фортуна то отбирала, то возвращала мне заветную монетку. Я так увлёкся игрой, что не заметил, как к нам подошёл какой-то парень. С виду неприметный, неопределённого возраста, серенький и сухощавый, с прозрачными, почти бесцветными глазками, противным сладковатым баритенором и по-дурацки кошачьим именем Васька.

Как только Васька присоединился к игре, движ начался совсем не детский. Игра шла на выбывание, ставки от кона к кону не снимались, и банк рос с бешеной скоростью. Спустя несколько заходов моя копеечка оказалась на самом дне общей кучи вместе с любимым горчичным шарфом, фонариком и блокнотом с изображением ретроавтомобиля ГАЗ, раздобытыми во время геокешинга.

Гришка и Архипка вылетели из игры, сидели на лавочке бледные, как поганки, и следили за ходом событий.

Мы с Васькой остались один на один. Его бросок против моего…

Гришка сжал кулак и показал его мне в знак солидарности. Я покрутил удачливый налиток пальцами, прикрыл глаза, коснувшись костяшки губами, бросил. Налиток крутанулся в воздухе и сбил одиноко стоящую бабку. Васька кинул следом и тоже попал.

– Ничья? – вырвалось у меня.

– Удвоим ставки? – задорно подмигнул Василий.

– А давай, – согласился я, – только у меня больше ничего нет.

Васька обошёл меня кругом, согнулся в поясе и присмотрелся к моим кроссовкам.

– Штиблеты у тебя знатные… – Васька даже причмокнул. – Поставишь?

Я глянул на Гришку. Тот изо всех сил строил мне непонятные гримасы и зачем-то душил себя собственными руками. Я перевёл взгляд на увесистую кучку монет, поблёскивающих на солнышке.

– Поставлю!

Гришка звонко хлопнул себя по бокам и нервно сплюнул на землю.

– Ну вот и сговорились. – Васька прищурил глазки и азартно потёр ладони.

– Нет, не сговорились, – я подбоченился и для убедительности прищурил один глаз, – а что поставишь ты?

Васька ухмыльнулся и достал крупную новенькую монету:

– А с меня – рупь, коль такое дело.

– Вот теперь сговорились… – кивнул я.

Васька зачем-то плюнул на ладонь и протянул её мне.

– Чего ещё? – я отступил на шаг назад.

– Как чего? Договор скрепляй!

– А без этого никак?.. – попробовал выкрутиться я.

– Не мужик ты, что ли? – рыкнул Васька.

Я сдался. С трудом насобирал в пересохшем рту слюны и плюнул на ладошку. Протянул сопернику. Состоялось самое мерзкое в моей жизни рукопожатие. Пока Васька тянул жребий, я незаметно вытер руки влажной салфеткой. Вроде полегчало…

Ваське досталась обломанная палочка, он бил первым. Его налиток взлетел, выписал дугу и, достигнув кона, крутанулся вокруг своей оси, снеся сразу две пары костяшек.

– Фирменный, кручёный! – выдохнул Гришка за моей спиной.

На кону осталось всего четыре несбитых бабки. Две одиночных плюс одна парная. Вероятность снести сразу все равнялась нулю. Я вздохнул, поцеловал налиток, прицелился… и бросил.

– Скидавай штиблеты! – хмыкнул Васька, сгрёб со скамейки банк и направился ко мне.

Я тоскливо глянул на валяющийся в стороне налиток:

– Промазал.

– Шулды, булды, закоулды… – пробубнил себе под нос Архипка.

– Может, я за него отыграюсь? – Гришка встал между мной и Васькой. – Давай по последней!

– Недосуг мне, – Васька пронзил Гришку ледяным взглядом, – уговор был, вертайте долг, и разбегаемся.

Гришкины трапециевидные мышцы вздыбились, как у кота, напоровшегося в подворотне на бездомного пса.

– Гриш, не надо! – вмешался я. – Уговор был. Пусть забирает.

– И то верно… – Архипка придержал Гришку за руку. – Всё по закону, на руки плевали.

Васька оскалился. Я только сейчас заметил, какие у него редкие и кривые зубы, сел на скамейку и стянул кроссовки:

– Держи.

– Портянки справные! – Васька прихватил кроссовки и загляделся на мои ярко-оранжевые носки с надписью «ешь – спи – ешь».

– Носки не отдам! – отрезал я и грустно пошевелил большими пальцами на ногах.

Гришка присел рядом.

– Эх, тово-ентово, хвонарик-то знатный был, – вздохнул Архипка и приземлился по другую сторону от меня.

– М-да, нам бы за него вместе с твоими башмаками такую деньгу на Ветошном рынке отвалили, – Гришка пнул стоящий в ногах деревянный ящик, – целый пуд ваксы аглицкой купить можно! А теперь даже на корку хлеба не осталось…

– Слышь, Гришаня? – вдруг оживился Архипка. – Нонче на ипподроме бега, говорят, хорошую деньгу зашибить можно.

– А нам-то что толку, поставить-то всё равно нечего!

– Так то ж не ставить, а бежать придётся, – Архипка вскочил. – Там скороход аглицкий побежит пятнадцать вёрст, а кто его обгонит – тому, на-ка вона, сто рублёв из собственного карману обещал выложить.

– Так уж и сто рублёв? – прищурил правый глаз Гришка.

– Вот те крест! – Архипка спешно перекрестился.

– Можно опробовать, – задумчиво кивнул Гришка, – только сначала энтого обую…

– К шести успеется, я вас там ждать буду, меня Семёныч с калачами снарядил.

Мы пожали Архипке руку и рванули к Гришке.

Оказалось, Гришка, как и я, жил на Звездинке. Я – на нечётной стороне улицы, в доме номер пять, многоэтажке с детской библиотекой, прямо за домом чертёжника, где когда-то работал Максим Горький, а если точнее, Алёша Пешков. Дом чертёжника стоял на своём месте, а моего, естественно, ещё и в помине не было. Гришка жил на другой стороне, ближе к пересечению Звездинки со Студёной. Его дом до нашего времени не сохранился, поэтому увидел я его впервые. Домик был маленький, бревенчатый, почерневший и слегка покосившийся.

Звездинка выглядела лысовато, хотя сквер уже был разбит. Тоненькие низкие деревья проглядывали сквозь опрятный металлический забор, ровные дорожки были посыпаны гравием. Вокруг сквера рядами стояли невысокие, не больше двух этажей, домики: деревянные – украшенные резными наличниками и замысловатыми узорами на крышах, кирпичные – крепкие и приземистые.

Гришка скрипнул калиткой и пропустил меня вперёд. Махнув на пышный куст крыжовника у забора, коротко отчеканил: «Жди здесь», – и исчез. Я спрятался за куст.

Обозримая часть двора показалась мне неприбранной. Всюду валялась хозяйственная утварь, старая грязная обувь, вокруг деревянной бочки с водой бегали две тощие курицы, на кривом заборе сушился треснутый горшок, из-за угла дома выглядывали на удивление аккуратные грядки.

Внимательно рассмотреть двор я не успел. Зычный женский голос разрезал тишину: «Гришка, ирод окаянный! Чаво в шкапу забыл? Опять без дела шасташь – чё те не работатца, дармоед?..»

Гришка выскочил из дома и, шмыгнув под куст, пристроился рядом со мной.

Прошипел в ухо:

– Пригни-ись…

Из дома выглянула рыхлая бесцветная женщина лет сорока с грязным полотенцем в руках, пошарила по двору рыбьими глазами и, не увидев беглеца, с грохотом захлопнула дверь.

Гришка, приложив палец к губам, кинул на траву одежду. Я переоделся в широкие штаны и свободную тёмно-синюю рубаху, подпоясал её ремнём.

– На-ка вот! – Он с видом факира достал из-за спины и поставил передо мной пару прилично поношенных ботинок с круглыми носами и растрёпанными шнурками. Сверху положил два куска холщовой ткани.

Я почесал затылок. Если честно, надеть вместо любимых кроссовок пару старых башмаков – то ещё удовольствие. К тому же в голове сразу зашевелились мамины поучения о негигиеничности ношения чужой обуви. Но выбора у меня не было. Я стянул грязные, все в комьях репейника носки.

– Надевай, мне они уже всё равно малы, не выкидывать же, – подбодрил меня Гришка. – Рубаху и штаны отдашь, когда на свои заработаешь, ботинки можешь оставить себе.

– Спасибо, всегда о таких мечтал, – съязвил я шёпотом и, сморщившись, сунул ноги в ботинки.

– Портянки-то намотай, в кровь сотрёшь, – Гришка кивнул на куски ткани.

Я попробовал намотать тряпку на ногу и засунуть в ботинок. Ничего у меня не вышло… Тряпка топорщилась и съезжала, не пускала ногу в ботинок.

– Вот отелёпок! – выругался вполголоса Гришка.

– Э-э, полегче… – возмутился я.

Гришка присел на корточки и аккуратно укутал мои ступни в портянки. Получилось очень даже ничего. Ноги занырнули в ботинки на раз.

Пока я их шнуровал, Гришка достал из кармана облупленную жестянку, зачерпнул из неё пальцем прозрачную вонючую жижу, растёр в ладонях и залез липкими руками в мою шевелюру.

Я отпрыгнул в сторону как ошпаренный:

– Дурень, ты чего? Совсем обалдел?

– Не боись, это ж брильянтин, для образу, тебе ж на Покровке вечером выступать. Для себя делал, от сердца отрываю.

Разделив мои волосы на две части, он с довольной улыбкой пригладил их на висках. Жутко представить, что из этого вышло! Я взлохматил пятернёй слипшуюся массу, достал из рюкзака расчёску и зачесал волосы назад без пробора.

– С пробором не пойду! – сурово отчеканил я и косо посмотрел на приятеля.

Тот надулся.

Мы тихо выскользнули на улицу.

– Строгая у тебя мать, – пробурчал я, чтобы развеять нависшую, как тяжёлая туча, тишину.

– Это тётка Глашка, отцова сестра. Чтоб ей пусто было. Матушка у меня тихая, она в приюте на Ильинке нянькой работает, сегодня в ночь дежурит, – деловито ответил Гришка.

Со Звездинки мы свернули к Большой Покровской, пересекли её и направились к оврагу по уже знакомому мне маршруту через Университетский переулок. Я достал свою карту и решил сверить местность, но не тут-то было. Новая реальность прилично отличалась от нанесённой на бумагу. Моста у Почаинского оврага не оказалось, поэтому пришлось спуститься на его поросшее кустами дно и выбраться на другую сторону по почерневшим деревянным лесенкам. Мы перешли Ильинку, шарахнулись от лающих собак и вставшего на дыбы рыжего петуха, пронеслись между хлипкими домишками по Вознесенской улице. Хоть Гришка и обозвал её так громко, улочка больше смахивала на деревенскую окраину. Попетляв по застроенной скромными новенькими домишками Телячьей улице, которая на моей карте была помечена как улица Гоголя, вильнули влево, по лесенке спустились с холма к Успенскому съезду, знакомому мне под названием Почтовый, очутились на Рождественской и уже через несколько минут, взмокшие и задохнувшиеся, выскочили к набережной.

Хотя назвать её набережной язык не поворачивался. В моём двадцать первом веке на ней красовались парапет и современная, выложенная плиткой улица. А сейчас перед нами раскинулся низкий, заваленный досками, бочками и прочим скарбом берег, уставленный разнокалиберными судёнышками. Вдоль него пролегла хоть и мощёная, но не самая презентабельная улочка.

Чуть левее виднелась аккуратная пристань с забавной вывеской «Самолётъ». Неужели уже и самолёты изобрели? Или в девятнадцатом веке так называли что-то ещё?

Я спросил у Гришки, что это значит. Тот, усмехнувшись, ответил, что самолётом называют паром для переправы через реку и про то даже пень берёзовый знает.

Про пень было очень даже обидно, и я рассказал Гришке про наши современные самолёты. У того даже челюсть отвисла. И мне как-то сразу полегчало…

К пристани вела новенькая деревянная лестница с перилами, вдоль которой были устроены открытые склады. Повсюду громоздились мешки, бочки, ящики, накрытые полотном тюки.

Я вздрогнул от громкого раскатистого звука. Нарядный двухпалубный красавец пароход с огромными колёсами, названный в честь императора Николая II, вальяжно проплывал мимо. Подгоняемые пароходным гудком небольшие баркасы торопливо разбегались в стороны, оставляя пенные полосы на тёмной воде.

Вдоль берега суетились люди. Рядом со складами толклись гружённые товаром телеги, запряжённые усталыми лошадками. Всё вокруг грохотало, скрипело.

Гришка заметил в толпе знакомого, громко свистнул. На свист обернулся коренастый низкорослый дядька в мятой шапке-колпаке.

– Дядь Петь, до ярманки подбросишь? – зычно крикнул ему Гришка.

– Погодь, – махнул тот ручищей с закатанным по локоть рукавом, – вот товар отгружу…

Как только он скинул с края телеги пару небольших ящиков, мы с Гришкой заняли их место и, болтая ногами, затряслись в телеге, полной огромных засаленных бочек. От них нестерпимо воняло селёдкой, и я старался не прижиматься спиной к округлому деревянному боку.

– А разве ярмарка ещё не закрылась? – поинтересовался я, вспомнив, что обычно Нижегородская ярмарка работала до конца августа.

– То-то ж, – кивнул Гришка, – флаги намедни опустили, а ярманка, обычное дело, идёт вовсю. Говорят, нынче торговать будут до тех пор, пока выставку не распустят…

– Флаги?

– Ага, на флагштоках у Макарьевской часовни… – Гришка указал пальцем на купола, расположенные точно напротив Главного ярмарочного дома. – Без них никуды. В день открытия после молебна и крестного хода подымают. Ежели ветер подхватит – быть бойкой торговле, а коли провиснут – считай, пропало дело. Да и в каку сторону развернутся, тоже все глядят. Ежели к Оке – торговля будет на руку нижегородцам, не москвичам. А уж коли потянутся в сторону Кунавина[3], быть ярманке разгульной, как пить дать.

Как только телега спустилась с пригорка и притормозила, я встал во весь рост. Передо мной раскинулся длинный наплавной, а по-другому – плашкоутный мост. Помню, читал про него, но даже и не мечтал увидеть своими глазами. Мост состоял из деревянных плоскодонных барж-плашкоутов, стоявших на якорях. Я насчитал двадцать четыре баржи, соединённые так, что между ними оставались пролёты для прохода небольших судёнышек и лодок. Поверх плашкоутов уложили укреплённый деревянный настил с трамвайными рельсами. Я вычитал, что длина моста составляла больше пятисот метров, ширина проезжей части вместе с тротуарами – не меньше двадцати. В девятнадцатом веке это был самый большой наплавной мост в России. Он разводился каждую ночь – этакая ретроверсия питерских разводных мостов.

За рекой, по правую сторону от моста, на Стрелке, где соединяются Ока и Волга, как и в моём двадцать первом веке, возвышался жёлтый, словно построенный из песка, храм Александра Невского. Его остроконечные шатры рассекали линию горизонта и устремлялись в небо. Стадиона, возведённого к Чемпионату мира по футболу 2018 года, ясное дело, не было. Но открывшееся взгляду и без того впечатляло.

По левую сторону от моста, за Окой, я разглядел изрезанные округлыми проёмами пряничные башенки Главного ярмарочного дома. Перед ним просматривалась небольшая, усаженная деревьями площадь с двумя шатрами по краям. Её прикрывали выстроившиеся вдоль усыпанного судёнышками берега деревянные и кирпичные здания. Из двухэтажного ряда выбивалось высокое, украшенное колоннами пятикупольное строение – Макарьевская часовня. Вокруг ярмарочного дома расположились приземистые корпуса мануфактурных складов.

Несмотря на послеобеденное время, везде было полно народу. По мосту ехали повозки, шли пешеходы. Везде сновал рабочий и торговый люд самых разных национальностей. Вот он, тот самый старый Нижний! Деловой, купеческий, ушлый. Именно такой, каким я его представлял. Даже дух захватило!

И это в конце дня, когда ярмарка заканчивает работу. Что же тогда здесь творится утром?

Я уже чуть было не спрыгнул с телеги, но Гришка меня осадил:

– Не юли, дядь Петя заплатит…

Я взглянул на нашего возницу:

– За что заплатит?..

Тот отсчитал несколько монет и вручил их усатому мужичку в полицейской форме, подпирающему плечом чёрно-белую будку у въезда на мост.

– Известно за что… За проезд – двушка с человека, четвертак с телеги. Дядь Петя свой, так что с нас, окромя как за телегу, не возьмут, считай, задаром проедем.

– Так что же это получается, проезд через мост платный?

– А как иначе? Разводным рабочим платить надо, а их человек сорок будет, а ещё во‐он тех пожарников кормить нужно. – Гришка указал пальцем на двух одетых в длинные сюртуки мужчин в смешных блестящих шлемах римских легионеров. Те отбирали у сопротивляющегося невзрачного мужичка дымящую папиросу.

Я в очередной раз удивился Гришкиной осведомлённости: всё-то он знает и везде найдёт лазейку…

Телега миновала мост и по просторной Нижегородской улице двинулась вдоль ухоженных двухэтажных зданий и приветливых торговых лавок.

Я глазел на снующую по мостовой разношёрстную толпу и удивлялся многообразию головных уборов: картузы, чалмы, папахи, котелки, тюбетейки, офицерские фуражки, кое-где даже щеголеватые цилиндры проскакивали… От этой пестроты зарябило в глазах.

Чуть не доехав до сквера, возница повернул вправо и остановился в конце переулка, возле неказистой деревянной постройки с высокими, запертыми на металлический засов воротами. Гришка ловко соскочил на землю и принялся выгружать товар, прикрикнув:

– А ты чего сидишь лодырем? Впрягайся давай! Коли кататься любишь, люби и саночки возить.

Хм, считай, задаром! – вспомнил я Гришкины слова и, закатав рукава, ухватился с другого бока за вонючую бочку… Пока я таскал бочки, на меня накатила безысходная тоска. Захотелось вызвать вертолёт и рвануть домой, в свой двадцать первый век. Вроде тот же самый Нижний, но всё же другой, родной, что ли? Я вдруг пришёл к выводу, что дом всегда там, где твои близкие…

Как только телега опустела, мы пожали дядь Пете мозолистую руку и рванули к ипподрому. Со всех сторон нас обгоняли экипажи. Толклись пешеходы. Гришка объяснил, что быстрая езда на ярмарке запрещена, оттого и образуются заторы на дорогах. Я старался не отставать от приятеля, только успевал вертеть головой, читать таблички с названиями улиц и спрашивать Гришку, что и как называется.

Мы обогнули мечеть и перешли Обводной канал по небольшому Татарскому мосту. Я заметил впереди купола Спасского собора, соседствующие с экзотичными, изящно изогнутыми кверху крышами.

Китайские ряды! – догадался я и ускорил шаг. Притормозил на Спасской площади, у фонтана. Внимательно рассмотрел украшенные колоннами и резными ставнями четыре корпуса. На крыше каждого из них располагалась центральная башенка, по форме напоминающая перевёрнутый восьмигранный колокольчик. Башенку венчала ажурная беседка с четырёхугольной крышей и невысоким шпилем, на котором развевался российский флаг. На пологих краях крыши я заметил гипсовые фигуры, изображающие китайцев и китаянок.

Гришка дёрнул меня за руку, и мы помчались дальше. Снова наткнулись на Обводной канал, оказывается, он обрамлял каменные торговые ряды полукругом. Перешли на другую сторону по Армянскому мосту рядом с одноимённой церковью.

Я не удержался и спросил Гришку, почему здесь так много иностранных построек.

– Как же, дядь Петя сказывал, что у нас только из Грузии, Персии и Бухарии обыкновенно в привоз товаров миллионов на десять, а ежели ещё китайские и армянские прибавить? Особливо ежели чай сосчитать: цветочный, чёрный, зелёный, кирпичный… Из первых рук миллионов на семнадцать продают, а уж с перекупкой! А шелкá? Шемаханские, кошанские, кубинские, горские? А лисицы и куницы всякие, выделанные и нет? А персидские ковры, багдадские платки…

– А это что? – перебил я Гришку и указал на надпись «Москательные товары».

– Энто? Дак то ж краски, лаки, обои, масло вон варёное и деревянное галлипольское, олифы всякие…

Я кивнул:

– Строительные товары.

– Ну да, – поддакнул Гришка.

Миновав мост, мы свернули вправо, к Гордеевским лугам, и прибыли на ипподром. Остановились мы в стороне от заполненного толпой входа, за одним из Китайских корпусов, у деревянного ограждения. Гришка нырнул за примыкающую к забору белёную стену. Я последовал за ним. Гришка осторожно поддел нижнюю перекладину. Она поддалась и соскользнула одним концом вниз. Мы пролезли в образовавшуюся под забором щель. Гришка вернул перекладину в прежнее положение и, отряхнув ладони, довольно присвистнул.

Здание ипподрома показалось мне очень красивым. Двухэтажное, длинное, с резным парапетом и тремя округлыми башенками на крыше. Я осмотрел беговое поле – довольно большое, дорожка километра полтора…

Неспешным шагом мы двинулись вдоль поля к трибунам. Прошли мимо отдельно стоящей беседки с пристройкой-ракушкой, в которой вяло разминался оркестр. Поравнялись с роскошным центральным павильоном, на втором этаже которого располагались комфортабельные вип-ложи. Они сплошь были забиты барышнями в модных шляпках и разодетыми в строгие костюмы-тройки франтами в пенсне. Опрятные, зализанные на пробор официанты степенно прохаживались вдоль рядов и услужливо протягивали развалившимся в удобных креслах господам отражающие розовый закатный свет подносы. С подносов мгновенно разбирались янтарного цвета рюмочки и нарезанные дольками лимоны.

Справа, этажом ниже, сидели бородатые купцы в узорчатых жилетах под руку с пышущими здоровым румянцем дородными дамами. Нижний левый край беговой беседки, как мне показалось, занимала местная интеллигенция. В основном мужчины в скромных серых сюртуках. В крайней, как пояснил Гришка, членской беседке собралась творческая публика: музыканты, актёры, циркачи. Оттуда доносились громкие голоса и весёлый смех.

Слева от центрального павильона расположился двухэтажный дворец с колоннадой и белоснежным парапетом на крыше. На открытом, отделанном светлым мрамором балконе с благородными тканевыми навесами никого не было. Я сразу сообразил, что эта ложа для особо знатных, может, даже царских персон.

Перед крытыми ложами, на открытых трибунах с грубыми неудобными лавками жмурился от солнца люд попроще. В основном угрюмые краснолицые мужички да морщинистые седоусые старички. Иногда попадались женщины и дети в простой, незамысловатой одежде.

Даже у меня где-то в глубине шевельнулось неприятное, знакомое со школы чувство классовой ненависти. Лучшие места в актовом зале всегда почему-то доставались старшеклассникам, а средние классы вечно ютились на задах по двое на место…

Гришка заметил Архипку, раздающего направо и налево калачи, влез на забор и присвистнул. Архипка поднял глаза, указал рукой куда-то, но торговли не бросил. Мы протолкнулись к нему. Архипка встретил нас у трибуны и указал пальцем на стоящую у бегового поля кучку людей:

– Вона тот самый Кинг, ишь как руками молотит.

Гришка прикрыл глаза ладонью и посмотрел вдаль. Я тоже прищурился и разглядел на старте мускулистого атлета с маслеными усами в облегающем трико и широком эластичном поясе, туго перетягивающем узкую талию, прикрытую более чем скромной полосатой майкой-борцовкой. Атлет, высоко подкидывая колени, месил песок ногами, обутыми в узконосые, похожие на футбольные бутсы башмаки. Вокруг него столпилось человек семь мужичков в простых холщовых штанах и длинных рубахах, подпоясанных кушаками, а в лучшем случае – в мешковатых куртках. Зато обувь у наших отличалась разнообразием: сапоги гармошкой, поношенные ботинки и лапти.

– Как в этом бегать? – озадачился я и глянул на свои ботинки.

– Что-то немного наших, – удивился Гришка.

– Было больше… Да тех, кто на ногах вовсе не держался, прогнали…

– Айда! – скомандовал Гришка и решительным шагом направился к тощему мужику, развешивающему на спины участников таблички с номерами.

Но далеко зайти нам не дали, пара рукастых охранников преградила путь к старту.

– Куды прёшь? – рявкнул тот, что повыше и поплечистей.

– Дак мы того… – замялся Гришка, – бежать хотим.

– Ещё чего, молоко на губах не обсохло, а туды ж – бежать! – ухмыльнулся второй.

Гришка насупился и попробовал прорваться вперёд.

– Не положено, мал ещё! – охранник вцепился мёртвой хваткой в Гришкино плечо. – Коли посмотреть пришли, так глядите, а в забег не пущу.

Архипка дёрнул Гришку за рубаху:

– Так ну-то, может, поглядим хотя бы…

– Ладно, не уходить же несолоно хлебавши! – Гришка пнул попавшийся под ногу камешек и повернул к трибунам.

Пока мы с Архипкой протискивались вдоль лавок к свободному месту, прозвенел третий звонок, и все побежали. Я оглянулся и поискал в толпе Гришку. Но его не было на трибуне. Он обошёл охранников и, перемахнув через невысокий забор, изо всех сил чесал к старту. Я ткнул Архипку локтем и показал на Гришку. Тот стянул на бегу картуз и бросил его на траву.

– От баламошка неуёмный! – хлопнул себя по бокам Архипка и, засунув два пальца в рот, громко засвистел. – Понаддай, Гришаня!

Я замер от волнения: успеет ли, с таким-то отрывом? Но Гришка поднажал и через пару минут влился в группу бегущих.

К концу первого круга четверо наших отстали, а потом и вовсе сошли с трассы. Гришка держался уверенно. Ещё через несколько кругов англичанин вырвался вперёд. Но трое самых упёртых, включая Гришку, по-прежнему дышали Кингу в затылок. На пятом круге они сравнялись с англичанином, на пятнадцатом стали обходить его с обеих сторон.

Кинг с перепугу так вертел головой, что споткнулся и упал, чем вызвал нескрываемый восторг у зрителей. Народ так разволновался, что особо впечатлительные не удержались и повалили на поле. Полиции пришлось палками утихомиривать выскочивших на трассу буйных болельщиков.

Наши шли равномерно, выстраиваясь на поворотах в аккуратный треугольник. Кинг мучительно пытался преодолеть разрыв. Наконец его нервы не выдержали, и он пустился наперерез. Догнав Гришку, он попытался схватить того за плечи и остановить, но Гришка вырвался и пустился вперёд с ещё большей скоростью, обогнав двух других на несколько метров. После чего толпа и вовсе обезумела. В англичанина полетели плевки и всякий мусор. Народ хором выкрикивал нехорошие ругательства и сурово вопрошал: «Почто Кинг пытался остановить наших?»

Выложившись по полной, Гришка заметно выдохся и отстал на одном из поворотов. Второй наш бегун тоже начал сдавать свои позиции. Кто-то выкрикнул фамилию вырвавшегося вперёд бегуна, и теперь толпа смачно скандировала: «Белов, Белов!»

Мы с Архипкой горланили до хрипа: «Гришка, Гришка!»

Когда взмыленный победитель, пробежав последнюю, пятнадцатую версту, пересёк финишную прямую, толпу уже было не остановить. Взревели фанфары. Люди бросились навстречу герою. Торжествующего Белова подхватили на руки и понесли к сидящему в сторонке судье. Все оставшиеся на трибунах зрители аплодировали стоя.

Второй наш бегун достиг финиша на пару секунд раньше Гришки. Гришка оказался третьим, а Кинг – последним. Как только англичанин пересёк финишную черту, судья объявил результат. Белов прошёл пятнадцать вёрст за один час восемь минут. Остальные отстали совсем немного.

Пока полиция отбивала обескураженного англичанина у разъярённой толпы, а охранник объяснялся с судьёй по поводу Гришки, каждого из троих победителей купали в овациях, некоторые даже бросали к их ногам деньги. Шум стоял невозможный. Наконец Белову был назначен и выдан приз – сто рублей. Бегуну, пришедшему вторым, вручили серебряные часы. А Гришка остался с пустыми руками и растерянно присел на лавку рядом с поникшим Кингом, вокруг которого деловито хлопотал серьёзный мужчина с помеченным красным крестом чемоданчиком.

Я протолкнулся сквозь толпу и подошёл к Гришке, похлопал его по плечу:

– Гриш, не расстраивайся ты так… тебе сложнее всех было, дважды отрыв нагонял.

Следом подтянулся Архипка и протянул Гришке брошенный им головной убор:

– Так ну-то, чё картузы-то разбрасывать?

Гришка отдышался, натянул картуз на взмокшую голову, глянул на побитого Кинга. Тот расплылся в кривой улыбке и протянул Гришке руку.

– Ещё чего? Гришаня, не давай ему руки-то! – громко возмутился Архипка. – Если бы не он, авось и тебе чё-нить перепало…

Гришка стёр стекающую со лба струйку пота, неторопливо ответил на рукопожатие Кинга, подмигнул Архипке:

– Авось да небось с победой врозь. Айда, Серёга, нам ещё дотемна на Покровку поспеть надо…

Попрощавшись с Архипкой, мы вышли с ипподрома и побежали к мосту. Гришка торопился, говорил, что сейчас на Покре самый клёв. На мосту нам крупно повезло, мы застали отъезжающий от остановки трамвай и, зацепившись за подножку, очень быстро домчались в центр.

Ещё и восьми не было, как я «при полном параде», потный и пропахший селёдкой, очутился на углу Покровской и Осыпной. Рядом на земле пылился Гришкин картуз с одиноко поблёскивающей копеечкой: как выразился Гришка, «на развод».

Стоял я на месте той самой весёлой козы, мимо которой в современном Нижнем не проходит ни один турист. Мне всегда казалось, что ей совсем не до веселья: попробуй повеселись, когда каждый, кому не лень, усаживается на тебя верхом и хватает за бронзовые натёртые рога. Сегодня я ей особенно сочувствовал. Даже ощущал себя немного рогатым: все вокруг так и пялились. Неудивительно: со скрипкой, бледный до синевы – вся кровь в пятки ушла – и с причёской как у Дракулы.

Знал бы отец, что его сын будет стоять с протянутой рукой на улице, – наверное, сгорел бы со стыда. А может, и понял бы – папа всегда всё понимал. Иногда даже неловко было: промолчу о чём-нибудь важном, а он посмотрит прямо в глаза и сразу всё поймёт. Махнёт легонечко головой – мол, не дрейфь, прорвёмся, – а мне глаза хочется спрятать, как будто украл что.

Захотелось сбежать. Но бежать было некуда… огромный чужой город… Мне показалось, что вокруг меня сжимаются прозрачные стены…

Я не играл на скрипке с тех самых пор, как вернулся из Питера и узнал, что отец погиб. Ни разу даже в руки не брал. Не мог себя заставить, думал, что это всё из-за неё, из-за скрипки. Если бы мы тогда на конкурс в Питер не уехали, отец не полез бы в эти катакомбы и был бы жив… При этой мысли просыпался в животе демон и выворачивал меня наизнанку. Хотелось бить и крушить всё вокруг! И матери не мог объяснить, почему музыкалку бросил: она сразу плакать начинала, отчего совсем тошно становилось. Ну а сейчас, видно, не отвертеться…

Мысленно представив глаза отца и отогнав мысль о немытых руках – папа с детства учил меня бережно обращаться с инструментом, – я осторожно достал скрипку из футляра, проверил натяжение смычка, щипнул струны. Стараясь не смотреть в лицо зевакам, собирающимся вокруг, я начал с народных хитов и грянул «Ой, мороз, мороз».

Колени мои тряслись; левая рука так крепко сжимала гриф, что пальцы теряли способность двигаться, шея и плечи окаменели. Я чувствовал себя новичком, который впервые держит инструмент. Судя по вытянувшимся лицам зрителей и летевшим в меня смешкам и издёвкам, хит они не оценили. Да и сам я был не очень доволен исполнением.

Вспомнилась цитата из Ильфа и Петрова, которую любил повторять отец во время наших занятий: «Скрипка – опасный инструмент. На нём нельзя играть недурно или просто хорошо, как на рояле. Посредственная скрипичная игра ужасна, а хорошая – посредственна и едва терпима. На скрипке надо играть замечательно, только тогда игра может доставить наслаждение»[4].

Я выучил эту цитату до последней буквы – так часто он её повторял. Вспомнил, как взрывался каждый раз после его слов и, бросив смычок, выскакивал из детской. Сейчас их смысл открывался мне заново: я играл, и чувствовал, как каждая фальшивая нота пробуждает в слушателях что-то недоброе, и сжимался от ожидания – того и гляди в меня полетят камни. Гришка работал на другой стороне улицы, и мне не было его видно.

Чувство собственной бездарности придавливало меня всё сильнее. Я вспомнил свои прошлые выступления, как уверенно я обычно поднимался на сцену. Вспомнил первую учительницу музыки, которая выработала во мне эту привычку, научила расслабляться во время игры, используя нехитрые упражнения. Однажды после занятий я подслушал её разговор с отцом. Ласковым, необыкновенно юным для пожилой женщины голосом она сказала: «Серёжа удивительно одарён». С тех пор я всегда выходил на сцену, повторяя про себя эти слова. Я носил их под сердцем, как талисман. Сейчас они снова прозвучали в моей голове, и, не обращая внимания на гуляющий по спине холодок, я заиграл «Светит месяц».

Покачиваясь в такт музыке, моё тело с каждым выдохом становилось мягче и податливее, движения приобретали уверенность. Скрипка наконец запела, затрепетала. Двое проходивших мимо мужичков остановились и, слегка пошатываясь, пустились в пляс. Я старался не обращать на них внимания. Слушал, как чистый звук разливается по улице, эхом отражается от кирпичных стен. После финальных аккордов на несколько секунд стало совсем тихо, потом кто-то гулко захлопал.

Я с облегчением выдохнул… Ну вот, вроде отпустило.

Не успел я освоиться со своим успехом, как вдалеке, на площади у драмтеатра, появилась интересная троица. Сухощавый хорошо одетый мужичок с тонкой бородкой, в шляпе с заломом посередине и поблёскивающем пенсне. Девочка лет пяти в шерстяном опрятном платьице со скрипичным футляром и семилетний мальчик в коротких клетчатых штанишках – с мольбертом.

В обступившей было меня редкой толпе послышался шепоток. Мне удалось разобрать всплывающую то тут, то там фамилию – то ли Радзинского, то ли Гроздинского.

Наконец какая-то чувствительная дамочка не удержалась и крикнула во весь голос:

– Господа, да это же Гродзинский со своими детьми, Казимиром и Луизой!

Моих немногочисленных зрителей сразу же унесло на другую сторону улицы.

Господин Гродзинский помог девочке достать скрипку, установил перед стоящим наготове мальчиком мольберт и, поправив бабочку на белом воротничке, что-то картинно продекламировал. Что именно, я не разобрал, потому что голос говорящего сразу утонул в аплодисментах.

Девочка приставила скрипку к подбородку и взмахнула смычком. Дальше мне уже ничего не было видно, потому что праздный зевака загородил обзор. Но слушать мне всё же пришлось. Юное дарование очень старательно и довольно монотонно принялось исполнять незнакомое мне музыкальное произведение.

Для её возраста, конечно, неплохо… Но я могу гораздо лучше! И я принялся изо всех сил наяривать «Менуэт быка» Гайдна. Да так громко, что и вовсе перестал слышать конкурентку. Бóльшая часть зевак, словно по команде, снова вернулась на мою сторону.

Пока я переводил дыхание, девочка решила взять реванш и заиграла «Барыню», обеспечив себе головокружительный успех и переманив моих подвыпивших танцоров.

Я решил топить без перерывов всё, что знаю, – стыдно проигрывать батл пятилетней соплюхе… На моём забойном чардаше девчонка сдалась. Господин Гродзинский собрал вещички и скрылся с глаз вместе со своими одарёнными детьми. А мне даже стыдно стало, ребёнок всё-таки… а держалась как… умничка, ни одной ноты не соврала.

Звук падающих на мостовую монет заставил меня вздрогнуть. В двух шагах от меня стояла девчонка лет четырнадцати с белой лентой в длинной косе, в сером платье с фартуком и пелериной. Гимназистка, наверное. Она бросила в картуз пару медяков и с улыбкой посмотрела мне прямо в глаза. Я оцепенел. Рябинкина?.. Не может быть! Откуда?

Девчонка прошелестела юбкой, окутала меня ароматом розовой воды, оглянулась и, махнув косой, как рыба хвостом, скрылась за ближайшим поворотом под руку с невысокой женщиной в соломенной шляпке…

Мой дебют всё-таки удался, хотя остальное время я играл, не замечая ничего вокруг, на автомате.

В голове всё время крутился образ Рябинкиной. Что-то незнакомое было в её лице. Оно светилось добротой и кротостью, что ли. Никогда не видел Машку такой. Может, это и не она вовсе? Показалось? Откуда ей здесь быть, в одежде гимназистки, да ещё под руку с какой-то женщиной? Точно не она.

А вдруг она? А я одет как бомж, ещё брильянтин этот дурацкий – лучше уж мои кудряшки… Глаза у неё как калейдоскоп – не оторваться: внутри серого ободка зелёно-жёлтые лучи с коричневыми метеоритами. Посмотрела – аж сердце затрепыхалось. Нет, не Рябинкина. Померещилось. Точно померещилось. Так о землю бабахнуться – и не то привидится.

Я пришёл в себя, когда вернулся Гришка.

– Ого, да у тебя нынче богатый улов! Новичкам везёт.

Он принялся пересчитывать мой заработок.

– Пятак, новенький!

– Мальчуган дал, лет пяти, наряженный в костюм морячка, в голубом берете, – припомнил я.

Одной рукой мальчик тянул за верёвочку деревянный разноцветный кораблик на колёсах, а в другой держал пятачок. С ним была молодая женщина с толстой книжицей в руках, в строгом сером платье с белым накрахмаленным воротником и маленькой круглой шляпке, напоминающей головной убор стюардессы. Гувернантка, наверное.

– Пятиалтынный… – продолжал Гришка.

– Пятнадцать копеек барышни положили, смешные, раскрасневшиеся, пухленькие.

Их было пять, разного возраста, но все на одно лицо. Одеты – жуть, платья в каких-то цветастых рюшах. Прогуливались с маменькой и папенькой, раздувшимися от гордости за своих чад.

– Ещё пятак и семишник…

Пять копеек и две копейки – от Рябинкиной. «Итого двадцать семь копеек», – посчитал я про себя. И про Рябинкину почему-то решил Гришке не рассказывать.

– А у меня сегодня почти целковый! Когда ещё так повезёт? – он расправил плечи и посмотрел на кончик начищенного ботинка.

Я выдержал паузу и неторопливо достал из кармана золотую пятирублёвую монету.

– Полуимпериал? Ай да фокусник! Ай да Серёга! – Гришка взял монету, подкинул её на чумазой ладони, попробовал на зуб. – Откуда?

Я представил лицо той женщины, что дала мне монету. Один в один фея-крёстная из сказки про Золушку! Она вышла из театра – и прямиком ко мне. Я как раз исполнял арию Гремина из оперы Чайковского «Евгений Онегин». И вдруг она заплакала. Я даже испугался сначала. Решил, что сыграл плохо. А она достала монету и положила мне в руку. И тут до меня дошло, что плакала она от другого… это же мой коронный номер! Я с ним не один конкурс выиграл… Гришке я этого рассказывать не стал. Задразнит. Скажет, хвастаюсь… Я небрежно пожал плечами:

– Дамочка подарила, черноглазая. Что-то непонятное бормотала – иностранка, наверное… И одета элегантно. Причёска у неё смешная: кудряшки уложены полумесяцем и прикрыты по бокам белыми кружевными салфетками.

Гришка хлопнул себя по бокам:

– Да ты, Шишкин, оказывается, галантерейной души человек! На сопливой барышне полуимпериал заработал!

Я уловил в Гришкином голосе завистливые нотки. Поймал себя на мысли, что это даже приятно.

Гришка стряхнул картуз, вернул мне все монеты, кроме пятирублёвки. Её спрятал к себе в карман.

– Увидит кто – отберёт. Разменяю – отдам. Айда за мной! Закатимся в трактир, наедимся от пуза! Отметим твой… как ты там сказал – дебют? – Гришка припустил по Осыпной. – Только к процентщику заглянем, пока совсем не стемнело…

С Осыпной мы свернули на Ошарскую. На первом перекрёстке Гришка отодвинул доску в заборе и проскользнул в дыру, меня оставил ждать снаружи.

На улице заметно похолодало, на город понемногу опускались сумерки. Я достал из рюкзака ветровку, накинул на голову капюшон, чтобы не привлекать внимания, и слился с забором.

Снова подумал о доме. О компе, мягком диване и бабушкиных пирожках. Сейчас город казался мне ужасным, как ночной кошмар, холодный и липко-влажный…

Ошарская меня угнетала: народ здесь обитал подозрительный, в основном подвыпившие оборванцы. Издалека доносились протяжные песни, которые раззадоривали и без того не умолкавших собак. Бревенчатые домишки делали улицу похожей на деревню, кирпичных зданий было раз-два и обчёлся. От взглядов проходящих мимо людей мне сделалось совсем нехорошо – я отодвинул доску и проскользнул в дыру.

Оказался я внутри просторного двора, общего для нескольких строений, с раскиданными по периметру поленницами и белыми пятнами развевающихся на ветру простыней. Побродил туда-сюда вдоль забора. Посмотрел на часы – девятнадцать пятьдесят пять. Прошло пять минут, ещё десять – Гришки всё не было.

«А если он исчез с моими пятью рублями?» – обдала меня жаром шальная мысль. От неё стало совсем тоскливо. Ведь я про Гришку ничего толком не знаю. Можно, конечно, найти его дома, на Студёной, если это вообще его дом…

События сегодняшнего дня начали разворачиваться в моей голове совсем в другую, неправильную сторону. От волнения я стёк по забору на сырую траву и обхватил липкую от брильянтина голову руками.

С улицы послышались голоса. Говорящие остановились где-то совсем близко, у забора. Прямо за моей спиной раздался пробирающий до мурашек хрипловато-сиповатый бас-баритон:

– Всё понял? З-з-завтра в полночь приступим. Наш орёл отбудет на выставку тушить пожар, а вы с Сивым за-за-заберётесь в дом. Окно кабинета выходит на за-за-задний двор, второй этаж, третье справа. В кабинете за столом у стены – портрет, за портретом – сейф, в нём бумаги. Сейф вскроешь, бумаги сожжёшь, все без разбору. Если найдёшь деньги или ца-цацки – всё твоё.

– Балериной вспороть али Акробата с собой взять? – Голос второго был живее и моложе, этакий лирический тенор.

– Возьми Акробата, нам г-г-главное всё сделать без лишнего шума.

– А ежели застукает кто?

– Не за-за-застукает, охрана тоже отправится на пожар – там понадобятся люди, – останется только прислуга, но она живёт в другой части дома.

– А петуха на выставке кто пустит?

– Пианист с помощниками организуют. Всё будет то-точно, как в аптеке.

– Башмак твой Пианист, погорим мы с ним! – Тенор с размаху пнул забор. Тот задрожал, и я вместе с ним.

– Не паникёрствуй, всё сделают как надо. Завтра в од-ди-ди-иннадцать приходи на бал к Арапу, там всё обсудим…

Чья-то фигура неожиданно вынырнула из темноты. Я от ужаса чуть кадык не проглотил.

– Айда кутить! Чего расселся? – радостно заорал Гришка.

– Тише, не ори, – прошептал я и приложил палец к губам.

– Атас! – выкрикнул тенор, и за забором послышались торопливые шаги разбегающихся в разные стороны заговорщиков.

– Ты чё? – прошептал Гришка.

– Тише ты! Тут такое дело… – Я дёрнул приятеля за руку. – Бандиты какие-то сговаривались на дело! Ноги надо отсюда уносить, не то влипнем.

Скрипнула калитка. Мы с Гришкой припустили через двор и спрятались за поленницей. Потом мелкими перебежками пробрались между домов, выбрались с другой стороны улицы – и наутёк дворами.

Отдышались только у следующего перекрёстка.

– Хвоста вроде нет. – Я вгляделся в темноту.

– Откуда ему быть-то? Примерещилось тебе, Серёга. – Гришка с улыбкой похлопал меня по спине.

– Всё слышал своими ушами, что-то серьёзное затевают. Про выставку ещё говорили.

– Про выставку?.. Ладно, расскажешь всё подробно за ужином – может, правда что путное услышал. Деньгу я твою разменял. Держи, припрячь получше, рубль с мелочью оставь в кармане. Да пересчитай сначала – всё без обману, процент я со своих заплатил.

Я почувствовал, что краснею, вспомнив, какие мысли бродили у меня в голове. Чтобы реабилитироваться в собственных глазах, сказал:

– Разве ты можешь обмануть, Гриш!

Гришка приподнял бровь:

– Врать – себя не уважать! Деньги лучше в ботинки спрячь, так надёжнее. А теперь айда в трактир! – Он махнул головой в сторону двухэтажного здания.

– Только я угощаю! – не удержался я.

Мы подошли к крепкому наполовину бревенчатому дому. На кирпичной стене прямо над крыльцом висела табличка «Трактиръ. Кузьмичъ», а рассекая бревенчатые стены второго этажа – другая, вертикальная, с надписью «Нумера».

– Может, где-нибудь в более приличном месте поедим? – аккуратно предложил я, услышав долетающие из трактира звуки расстроенного пианино и фальшивый женский голос, выводящий приторный романс.

– Ишь, ресторацию ему подавай! В приличное место нас с тобой, Сергей Шишкин, не пустят: мордой не вышли. А это, между прочим, лучший трактир в этой части города, здесь закуску бесплатную дают! – Гришка решительно подтолкнул меня к крыльцу.

У входа располагалась ведущая на второй этаж лестница с лакированными перилами, отдававшая затхлым, пыльным ковром. Слева была раздевалка, справа – прилавок с нехитрыми закусками и несколькими самоварами. За прилавком возвышался огромный шкаф с посудой.

Мы прошли в большую комнату, которая была плотно уставлена наряженными в цветастые скатерти столиками. Отделка простая, без ковров и занавесей. В конце комнаты – небольшая сцена, в углу – видавшее виды пианино. Пианист только что закончил играть и неспешно потягивал из стакана жидкость, напоминающую клюквенный морс.

Зал гудел, было душно и дымно – не продохнуть. За столиками сидели мужчины. Молодые и в возрасте. Одеты по-разному: кто совсем просто, как мы с Гришкой, кто посолиднее. Несколько бородатых мужичков в старомодных кафтанах мирно прихлёбывали чай из фарфоровых блюдечек. Женщин среди посетителей я не заметил, если не считать молодую особу, спустившуюся со сцены и скрывшуюся за задней дверью.

Половой – так, с Гришкиных слов, назывались официанты в трактирах – поставил на наш стол «казённую закуску» из солёных огурцов и варёной ветчины и положил карточку с предлагаемыми блюдами.

– Уважь нас, Еремей Сидорыч, подай нам самовар чаю с леденцами ячменного сахару, уху ершовую с расстегаями и де-воляй. – Гришка положил кулаки на стол и торжественно приподнял левую бровь.

– Не извольте беспокоиться, Григорий Никанорыч, сделаю, – вежливо поклонился половой – седой, причёсанный на пробор бородатый старичок в длинной рубахе, подпоясанной расшитым поясом с кисточками.

Как только половой отошёл, я расхохотался:

– Ну, Григорий Никанорыч, вы прямо барин! «Еремей Сидорыч, иди валяй уху с расстегаями».

– Сам ты «иди валяй». Де-воляй – блюдо такое, хранцузское, вкуснятина первейшая. Ещё спасибо скажешь. Давай лучше налегай на закуску.

Похрустывая огурцом, я начал рассказывать о том, что услышал ненароком во дворе дома процентщика:

– Так вот, сижу я за забором, жду тебя и слышу – два мужика разговаривают: один постарше и покультурнее, он ещё заикается, а второй молодой вроде и разговаривает всё больше на жаргоне. Тот, что постарше, говорит: мол, завтра в полночь заберётесь в дом, пока хозяин будет на выставке. А Пианист там пожар устроит, чтобы отвлечь, значит. В доме никого не будет, поэтому вам нужно выкрасть из сейфа бумаги и сжечь их, а если в сейфе будут деньги или украшения, можете забрать себе. С Пианистом завтра они на балу встречаются. Бал у какого-то араба, а может, имя у него такое – Арап, я не понял. Там они ещё что-то про балерину и акробата говорили, я не расслышал. Эти двое вроде тоже помогать будут дом грабить.

– Ты меня совсем запутал. Циркачи они, что ли, или артисты какие – акробат, балерина, пианист и араб?

– Да нет, на цирковых не похожи. Первый больше на барина смахивает: голос у него властный, я бы даже сказал – респектабельный. А молодой – блатной, вор, наверное.

– Ага, первый – барин, второй – фармазонщик[5]. Как их звали, помнишь? – Гришка набил рот ветчиной.

– Нет, они друг к другу по имени не обращались. У молодого есть помощник – барин его Сивым называл, он тоже с ним грабить пойдёт. Завтра в полночь. – Я так увлёкся рассказом, что мужики за соседним столиком стали оглядываться.

– Тише ты, ишь расшумелся! А с выставкой что?

– В полночь хозяин дома уедет на выставку, потому что Пианист там устроит пожар. Дома останется только прислуга, но она в другом крыле спит. Грабить будут кабинет – там сейф за картиной, а в нём бумаги и деньги. Но барину было важно уничтожить бумаги, все до одной. Что-то важное в них, что никто не должен узнать, понимаешь?

– Ага, а что за бал? Где, когда?

– Завтра в десять. Заика сказал: «Приходи на бал к Арапу, там и договоримся».

– На бал?.. Так это же Балчуг, ветошный рынок. – Гришка погрыз ноготь на большом пальце. – А кто там будет?

– Первый, второй и ещё Пианист.

– А что с балериной и акробатом?

– Молодой спросил: «Кто будет вспарывать – балерина или акробат?»

– Кого вспарывать?

– Не знаю… Но заика сказал, что лучше акробата взять.

– Ладно, разберёмся. Как зовут хозяина, чем занимается, где живёт – говорили?

– Нет, ничего такого.

– Придётся самим завтра на Балчуге потереться, всё разузнать. А потом к Петровичу, у него смена в полдень. Пока, кроме пожара на выставке, у нас всё равно ничего. И с хозяином непонятно. Это кто угодно может быть: торговец, жандарм… Мало ли, может, даже пожарник.

– А как мы их узнаем? Я ж в лицо ни одного не видел, только по голосу. И яблоко как же? Мне домой надо, а то меня мать совсем потеряла, наверное.

– Успеемся. Я ещё про Сивого справки наведу… – Гришка притих. Еремей Сидорыч аккуратно расставлял на столе тарелки с дымящейся, подёрнутой золотой переливающейся плёнкой ухой.

– А ночевать я где буду? Здесь, в нумерах? – спросил я, когда уха в тарелке закончилась.

– Нечего деньги переводить, да и не место тебе здесь. Я тебя к матушке в приют на ночь пристрою, а там видно будет. – Гришка откусил расстегай и прихлебнул уху. Ел он неторопливо, смаковал каждую ложку.

При мысли о приюте я немного успокоился. Не очень-то мне хотелось оставаться одному на Ошарской, да ещё в нумерах. Перспектива заночевать на улице пугала ещё больше. Я поблагодарил своего спасителя: Гришку мне послала судьба, вот бы такого друга в моё время.

Я вспомнил детство, родной Томск, когда был жив папа и у меня были друзья Мишка и Владос. Мы играли в царя горы, сталкивая друг друга с высоченных сугробов, а летом допоздна гоняли на великах. Кажется, это было не со мной…

Потом не стало ни папы, ни друзей. Они как-то сами собой растворились. Сначала я перестал смеяться над их бессмысленными шуточками и слушать бесконечную трескотню про игровые приставки. Потом они всё реже стали звать меня во двор. Мама устроилась на вторую работу, бегала по вызовам или отсыпалась после ночного дежурства, и мне приходилось сидеть с Дашкой. Я чувствовал себя мухой, летающей по одному маршруту: школа – детский сад – дом. Учёбу забросил, перестал выходить просто так на улицу. Сейчас даже не помню, когда друзья первый раз просто прошли мимо, сделали вид, что не заметили…

Запах жареной курочки вернул меня к реальности. На плоской тарелке красовались большие золотистые котлеты – «де-воляй» оказался обычными котлетами по-киевски. Но мне показалось, что ничего вкуснее я никогда не ел. То ли был такой голодный, то ли котлеты были так хороши, но от удовольствия у меня нагрелись и зашкворчали уши.

– Я ж говорил, вкуснятина! – Глядя на меня, Гришка похрюкивал от смеха. – Жаль, здесь, как в ресторации Ермолаева, лимонную воду с пузырьками не подают – вроде кваса, но вкуснее, лимонад называется. Пьёшь, а она тебе язык щекочет, аж дух захватывает! Я раз пробовал. Говорят, она ещё бывает зелёная.

– Газировка! У нас её на каждом углу продают, в бутылках. А ещё есть жевательная резинка с разными вкусами – например, мятная, клубничная или апельсиновая. Тебе бы точно понравилась: сладкая, как конфета, жуёшь её, а она не кончается.

– Навроде жевательного табака?

– Ага, только от неё зубы не желтеют, а наоборот, чище становятся.

Надувшись с Гришкой самоварного чаю, мы рассчитались с половым. Ужин нам обошёлся в один рубль пятнадцать копеек, не считая пятака чаевых, который Гришка самолично отдал Еремею Сидорычу. Напихав за щёки леденцов, радостные, мы вывалились на улицу.

Темень стояла жуткая: освещения не было совсем, только голубоватая луна иногда подмигивала нам из-за туч. Странно, но сейчас темнота меня не пугала. Как-то хорошо было и даже весело… Гришка ориентировался в темноте, как кошка. Я же шёл на ощупь, держась за друга и спотыкаясь на каждом шагу. То и дело на моё улыбающееся лицо шлёпались крупные дождевые капли.

До Ильинки мы добрались через улицу Добролюбова, по-Гришкиному – Мироносицкий переулок. На перекрёстке повернули налево. Тишина там стояла необычайная, даже собаки не лаяли. Улица освещалась редкими фонарями. Обитатели домов спали. Мы дошли до трёхэтажного здания с небольшим нарядным крыльцом посередине. Гришка постучал в резную дверь: два длинных – три коротких.

Через минуту дверь приоткрылась, и за ней в свете керосиновой лампы показалось усталое женское лицо. Гришка рассказал про меня жалостливую историю сироты без роду без племени. Женщина улыбнулась. Пламя отразилось в её глазах, морщинки вокруг глаз заиграли лучами. Я узнал Гришкины глаза.

Она вытащила из кармана связку ключей и отдала сыну.

– Здравствуй, Серёжа. Вы идите в мастерскую, а я сейчас, – сказала шёпотом, протянула мне горящую лампу и осторожно прикрыла дверь.

Мы с Гришкой повернули в арку, расположенную в левой части здания, и оказались во внутреннем дворе приюта у длинного двухэтажного кирпичного корпуса. Гришка отомкнул амбарный замок на одной из дверей. Мы вошли в небольшое, пахнущее опилками помещение. Сквозь узкое окно на деревянный пол падал голубоватый свет.

Посреди комнаты стоял массивный грубый стол. На нём были разложены столярные инструменты: стамески, рубанки, свёрла, коловороты. Гришка достал из каморки в углу старый соломенный тюфяк, бросил на пол рядом с лавкой.

– Тут и будешь спать. Лучше любого нумера.

Я плюхнулся на тюфяк. Да уж, не люкс, конечно, но сойдёт.

Следом за нами вошла Матрёна Андреевна – так звали Гришкину маму. Она принесла тазик, кувшин тёплой воды и мыло с полотенцем. А я думал, что после котлет меня сегодня уже ничто так не обрадует.

– Серёжа пусть отдохнёт, а ты, Гриша, беги домой – поздно уже, отец осерчает. – Она ласково обняла Гришку, поправила непослушную прядь волос на его затылке. – Утром я Серёжу разбужу, чтобы никто не заметил.

– До завтра. Встретимся в девять часов на углу у Вознесенской церкви. – Гришка махнул рукой и исчез вместе с мамой за дверью.

Смыв ненавистный брильянтин с волос, я блаженно вытянулся на тюфяке, рюкзак положил под голову. Спать хотелось ужасно, тело ломило, ноги гудели. День показался бесконечно долгим. Как будто полжизни пролетело и я – это не я. Мозг никак не мог поверить в реальность случившегося, ему казалось, что это всё лишь бредовый сон. Хм, местами даже приятный…

Ритмичный стук дождя по крыше напоминал звук маминой швейной машинки, доносящийся из кухни. Мама любила шить по ночам, это её успокаивало. Я представил, как она, уложив Дашку, строчит, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, не раздастся ли звонок в дверь.

Я всегда стеснялся, когда меня видели с мамой. Мне казалось, что она должна выглядеть иначе. Её красная помада и осветлённые добела волосы, собранные старомодным ободком, эти её кружевные чёрные платья и высоченные шпильки, на которых она постоянно спотыкалась, а ещё странная манера обращаться к людям в уменьшительно-ласкательной форме, независимо от их возраста, – всё это было как-то не к месту, привлекало внимание и вызывало ироничную улыбку.

Удивительно, но при этом мама всем нравилась. Пациенты любили её и засыпáли благодарностями. Они звонили ей днём и ночью. Мама всегда была готова помочь. Им, но не мне. На меня у неё не хватало времени.

Сейчас я как-то неожиданно ясно понял, что горжусь ею. Талантливый врач, кандидат наук. Молодая, стройная, высокая, совсем не как Матрёна Андреевна, к тому же КМС по парашютному спорту.

Мне захотелось вернуться домой и очутиться в маленькой, ещё немного чужой кухне рядом с ней, самой ласковой и доброй. Обнять её за плечи и сказать, как я её люблю, почувствовать, как она нерешительно перебирает мои непослушные кудри.

Почему я никогда не делал этого раньше? Что там «люблю» – я даже не мог поздравить маму с днём рождения, хотя каждый раз помнил о нём. Что-то внутри мешало: к горлу подкатывал комок, на глаза наворачивались слёзы. Чувство неловкости смешивалось с щемящей нежностью и не давало дышать, разрывало на части.

Я подумал: что будет, если я никогда не вернусь в своё время, никогда её больше не увижу? Слёзы капали на рюкзак. Усталость моя улетучилась, и я уже подумывал съесть яблоко, когда услышал странные звуки за дверью.

Снаружи кто-то скрёбся и шуршал. На цыпочках я подошёл к двери. Прислушался… Как будто скулит кто-то, жалобно так… Я приоткрыл дверь.

Какой смешной, растрёпанный и мокрый! Дрожит, замёрз, наверное. Да это девчонка, чернявая, а живот розовый! Не иначе, дворянского происхождения.

Я завернул щенка в полотенце и посадил на тюфяк. Проверил нос – прохладный и мокрый. Достал из рюкзака предусмотрительно припрятанный расстегай. Отломил кусочек, поднёс к мордочке. Малышка неуклюже ткнулась шершавым носом в ладошку, а потом торопливо и неумело принялась жевать. Я улёгся рядом и наблюдал. Наевшись, собачонка подняла на меня свои чёрные глаза-бусинки, с облегчением вздохнула, зевнула во весь зубастый рот, свернулась калачиком и заснула.

– Спокойной ночи, Буся, – прошептал я и, улыбаясь, погасил лампу.

Вот оно – наконец у меня есть собака! Всегда о ней мечтал. Давно бы взял, если бы не мама со своей, вернее, с моей аллергией. Подумаешь, в детстве астму подозревали. Может, я её уже давным-давно перерос. Да и, в конце концов, на собак я не сильно реагирую. Это же не кошка и не кролик, от которых у меня вокруг глаз вырастают пятнистые мухоморы.

Я обнял Бусю. Иногда всё-таки приятно быть независимым. Захотел – взял собаку, и не надо никого спрашивать. С этой мыслью я провалился в счастливый глубокий сон.

Разбудил меня какой-то грохот. Продрав глаза, я не сразу понял, где нахожусь. Перед моим носом вилял туда-сюда чёрный хвост. Буся.

Мастерская была залита утренним светом, в котором неторопливо кружилась пыль. В дверь кто-то громко стучал.

– Серёжа, проснись! Пора вставать! – послышался напевный, забавно окающий голос Гришкиной мамы.

Я поднялся и открыл дверь. Матрёна Андреевна вошла в мастерскую, поставила на стол большую кружку, прикрытую салфеткой, рядом положила ломоть ржаного хлеба. Я разглядел её получше. При свете дня женщина казалась совсем пожилой: ссутулившиеся плечи, проседь в длинных, закрученных в тугой клубок волосах, весь в глубоких морщинах лоб. Похожа на мою бабушку.

– На-ка вот, Серёжа, покушай хлебушка с молочком. А я пока постель приберу. – Она легко, словно пушинку, подняла тяжёлый тюфяк. – Да и собирайся – рассвело дамно, скоре ребятушки проснутся.

Буся ухватила Матрёну Андреевну сзади за подол и принялась игриво стягивать с неё ситцевую юбку. Женщина рассмеялась и слегка притопнула.

– А это ещё кто? Ишь резвушка какая! Принесу чаплыжку – чай, тоже молочка захочет.

Пока Матрёна Андреевна ходила за чашкой и поила Бусю, я залпом выпил молоко, хлеб спрятал в рюкзак. Прихватив скрипку, поблагодарил Гришкину маму и выскочил на улицу. Буся уверенно семенила рядом.

Я оглядел Ильинку при свете дня. Улица солидная, чистая и зелёная. Мостовая переливается на солнце, как рыбий бок. Строения каменные, новенькие и помпезные. Вдоль домов дорожки, отделённые от мостовой рядом округлых столбиков, похожих на шахматные пешки. Высоченный бородатый дворник в длинном тёмном фартуке метёт дорожки пышной метлой и поглядывает внимательно, с прищуром. В отличие от Покровки, здесь совсем не пахнет конским навозом. Ветерок, птички чирикают, дышится легко, и на душе радостно.

В нашем двадцать первом веке мне Ильинка тоже понравилась. Я несколько раз по ней прогуливался, гуглил здания, считывая телефоном коды на стенах. Ильинка напоминала мне родные улицы Томска. Здесь царила атмосфера уюта и спокойствия, такая бывает только в маленьких городах.

Колокольный звон густо разливался по улице, заглушая перекличку местных петухов. Я посмотрел на часы. Восемь шестнадцать. До встречи с Гришкой у меня уйма времени. Можно погулять.

Я дошёл до Вознесенской церкви. К храму тянулись прихожане, крестились у входа и исчезали за массивной резной дверью. Некоторые подавали монетки босоногим мальчишкам, настойчиво подпирающим крыльцо. Храм совсем не изменился: белоснежное здание – пятикупольное, с большой колокольней.

Рядом с храмом – солидный особняк, который я заметил ещё в моём времени. Сейчас дом выделялся зеркальными стёклами в окнах и бронзовой, с золочёными вензелями решёткой. К широким центральным воротам с обеих сторон примыкали две П-образные свежевыбеленные калитки. На каждой из них возлежал гипсовый лев. Львы с обожанием смотрели друг на друга и очень уж смахивали на довольных жизнью шарпеев. Жаль, но до двадцать первого века они не дотянули.

А вот стены, как и в моём времени, украшены маскаронами. Это рельефные, похожие на маски изображения мифических героев или гротескных персонажей (не путать с маскарпоне, итальянским сыром) – я читал про них в «Википедии». Маскароны я видел разные: милые женские головки, Медузу Горгону[6], Зефира[7], раздувающего щёки, но такие смешные, в виде бабуль в платочках, завязанных под подбородком, – только здесь.

Сегодня лицо бабули показалось мне знакомым. Близко посаженные глаза и волевой подбородок с ямочкой не давали покоя: где-то я их уже видел. Я так долго всматривался в изображение, что бабуля мне даже подмигнула. Буся звонко залаяла, и наваждение исчезло.

Остановился я под деревом со стороны храма, прямо напротив открытого балкона, сильно смахивающего на нос корабля. Форма балкона та же, а вот опоры выглядят иначе: вместо массивных оштукатуренных колонн здесь тонкие чугунные.

Я кормил хлебом топчущихся вокруг голубей и пытался вспомнить, кого мне напоминают маскароны, когда на балкон вышла девчонка в длинном розовом халате, с волнующимися на ветру светло-каштановыми волосами. Растущая под балконом липа с раздвоенным стволом тянулась зелёными лапами ей навстречу. Девочка пробежалась рукой по глянцевым листьям и вдруг повернулась в мою сторону.

Она!.. В груди выросло что-то большое, подкатило к горлу, дыхание перехватило, застучало в висках. Я спрятался за ветки деревьев, зарылся в них поглубже.

Девочка подошла к кованому кружевному бортику, перегнулась через край балкона, посмотрела вниз. Волосы расстелились по перилам золотистой волной. Она выпрямилась, опустила длинные ресницы, подставила лицо утренним лучам.

Очень похожа на Рябинкину! Но не Машка: родинка над губой, пониже ростом, и лицо такое настоящее, совсем детское и приветливое, словно распахнутое окно.

Блеснула стеклом балконная дверь, девчонка испарилась… Я ещё долго не покидал наблюдательный пост в надежде снова увидеть её.

Буся, устав от безделья, бросилась за проезжавшей мимо телегой. Громко окликая хулиганку, я побежал за ней вдоль дороги. Одной рукой поймать Бусю было непросто – не бросать же скрипку! Как только я догонял черноглазую бестию, она меняла направление движения. Наконец я споткнулся и неуклюже рухнул на мостовую. Буся остановилась и, подлизываясь, завиляла хвостом.

Справа раздался заливистый девичий смех. На асфальтовой дорожке в двух шагах от меня стояла Она, с портфелем и в гимназической форме. Я поднялся, отряхнулся, сгрёб Бусю в охапку.

– Какой славный щенок! Твой? – Девчонка смотрела на меня совершенно оливковыми глазами и улыбалась.

Потом она медленно двинулась в сторону приюта. Буся засеменила за ней – предательница! Я пошёл следом, вдыхая знакомый розовый аромат.

– Моя. Это девочка, зовут Буся, а меня – Сергей. – Щёки окатило жаром: «Вот дурень! Зачем я про Сергея сказал, меня ж никто не спрашивал!..»

– Я тебя видела вчера на Покровке, только ты был без Буси. Хорошо играешь.

Она меня запомнила… Голова кружилась, как на карусели. Я сказал как можно небрежнее:

– Если честно, был вчера не в форме… Обычно я играю лучше. А Бусю я вечером нашёл.

В разговоре возникла пауза, с каждой секундой всё больше отрывающая меня от собеседницы, словно трап от самолёта. Я должен был что-то спросить, но язык прилип к нёбу и не поворачивался.

– Приходи сегодня в пять часов к воротам моего дома, да скажи, что Галина Николаевна велела. Только обязательно. – Девочка с улыбкой помахала мне рукой, перешла на другую сторону улицы и впорхнула в калитку, выкрашенную в зелёный цвет. За ней высилось здание Нижегородского строительного института, которое сейчас оказалось женской Мариинской гимназией.

«Есть! Она назначила мне встречу!» Я танцевал посреди улицы до тех пор, пока Буся, глядя на меня, жалобно не заскулила. И тут меня осенило, что сегодня в тринадцать тридцать один я должен вернуться домой. Я развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно поплёлся назад к храму.

Как только отзвонили колокола, я увидел Гришку, уверенно шагающего к храму. Глянул на часы – ровно девять. Для меня было загадкой, как он, не имея часов, умудрялся ориентироваться во времени и оставаться при этом пунктуальным.

Гришка подошёл ближе. Я оторопел: под левым глазом у него красовался здоровый синяк.

– Кто тебя так? Вчера по дороге домой?

– Нет, дома. Батя постарался. – Гришка вытер нос рукавом рубахи. – Тётка напела, да ещё вернулся поздно…

– Всё из-за меня. – Я пнул ступеньку. – Отец пьяный был?

– Нет, трезвёхонький. Он, как выпьет, сразу добреет, а трезвый – зверь.

Я заметался вдоль крыльца. Смотреть на Гришку не было сил, хотелось кому-нибудь врезать покрепче.

– Да ладно ты, не кипи! Чай, не впервой, я привыкший! – Он похлопал меня по плечу.

– Батя что, всё время тебя бьёт?

Я даже представить не мог, чтобы отец поднял на меня руку. Он голос-то никогда не повышал. Самое неприятное, что я от него однажды услышал, – «отстань». Мама, конечно, ворчит и охает, если я поздно прихожу домой. Но накричать или ударить собственного ребёнка – никогда.

– Да это ж разве бьёт? Так, пошумел немного. Как устроился на пивзавод, стал смирным. Раньше, когда извозом занимался, бывало, и хлыстом отхаживал, ежели попаду под горячую руку. Когда меня из училища выгнали, так совсем чуть не прибил. Я две недели встать не мог. А это ещё что за малявка? – Гришка махнул в сторону Буси.

Та лежала на земле, вытянув вперёд лапы и положив на них лохматую голову. В ответ она моргнула Гришке мокрыми глазами, потом вдруг подскочила и завертелась вокруг нас, радостно виляя хвостом.

– Буся, мой верный пёс, в приюте приблудилась.

– Эх, Серёга, доброй души человек. Забот тебе мало… – Гришка присел на корточки и почесал Бусю за ухом. – Ладно, хватит трепаться, айда на Балчуг.

Балчуг, или ветошный базар, располагался совсем рядом, в овраге между Почаинской улицей и Зеленским съездом. Пока добирались до оврага, Гришка поделился добытой информацией:

– Сивый – известный в Ошаре вор-домушник. Лет тридцать, высокий, широкоплечий. Прозвище получил за длинные седые волосы.

Это уже было кое-что. По крайней мере понятно, что, вернее, кого искать.

– Гриш, а откуда у тебя такая инфа?

– Чего? – удивился тот.

– Откуда, говорю, ты это узнал?

– Много будешь знать – плохо будешь спать, – засмеялся Гришка.

В конце Мироносицкого переулка мы повернули налево и остановились у края оврага. Я замер. Внизу с двух сторон тянулись неровные крыши торговых рядов. От них вдоль откосов по всему оврагу наверх поднимались деревянные лестницы с перилами.

Мы спустились в овраг по скрипучим ступенькам и оказались на огромной толкучке. В самом начале рынка торговцы, в большинстве своём оборванцы от мала до велика, раскладывали товар прямо на земле. Ассортимент, как и на любой толкучке, был разнообразен: ржавые железяки, старые штиблеты и другой мелкий никому не нужный хлам. В воздухе витал пыльно-затхлый, отдающий плесенью запах старья.

Дальше потянулись прилавки с навесами от дождя и солнца. Встречались и отдельно стоящие строения, в которых располагались парикмахерские и закусочные. Заканчивался Балчуг ладными рядами из длинных домиков под треугольными крышами. Гришка называл их «шатрами». Внутри были устроены складские помещения, которые запирались на ночь, а снаружи с двух сторон к ним примыкали всё те же прилавки. На некоторых шатрах была смешная надпись: «Здѣсь обуваютъ и одеваютъ». Но торговали товаром и покрупнее: подержанной хозяйственной утварью, инструментом и мебелью. Попадались лавки с книгами и, если можно так сказать, предметами искусства. Да и торговцы тут были посолиднее.

Мы прошлись вдоль рядов, с интересом разглядывая товар. Я вслушивался в голоса прохожих, а заодно рассматривал книги и картины. У сухонького старичка, одетого в выцветший до безобразия форменный сюртук с бархатным отложным воротничком, я заметил шпагу с резным эфесом и чёрную треугольную шляпу с небольшими серебряными кистями по углам и пуговицей в петлице. Примерив битую молью треуголку, я взял в руки шпагу. Она оказалась очень лёгкой. К витой позолоченной рукояти был прикреплён щиток, украшенный двуглавым орлом с поднятыми вверх крыльями и восемью незнакомыми мне гербами. Тупой клинок гнулся, словно берёзовый прут. Жаль, смартфона не было – такое селфи прошляпил.

Гришка всё больше интересовался столярными инструментами и щётками, а глазами вовсю стрелял по сторонам. Но головной убор тоже примерил и даже изобразил несколько выпадов шпагой.

Один в один Наполеон! Только белобрысый…

– И где старик их откопал? – удивился я, когда мы отошли в сторону.

– Как это где? Он же из отставных чиновников, разорившийся… – Гришка почесал пятернёй висок. – Поздеев, кажется… То ли коллежский секретарь, то ли асессор. Их разве разберёшь? Говорят, у него вся семья в девяносто втором от холеры померла, а дом погорел… Шляпа его, от парадного мундиру, и шпага, поди, тоже… Оружие плохонькое, так… для виду… ею только головки с чертополоха сшибать.

Я оглянулся и встретился с неподвижно-туманным взглядом старика. Достал из кармана пятикопеечную монету, вернулся к прилавку и положил её в небрежно брошенную нами шляпу. Старичок что-то растерянно забормотал. Из его покрасневших, по-стариковски мутных глаз брызнули слёзы. Трясущейся рукой он протянул мне расшитый бисером мешочек:

– Кисет возьми, за пятак…

Я хотел было отказаться, но заметил, как дрожат его губы, и понял, что обижу старика. Со словами благодарности я взял кисет и поспешил к Гришке.

Спустя пару минут моё внимание привлекла бледная худощавая женщина в хорошо сшитом, но пережившем уже не одну стирку платье с жакетом. Она стояла в проёме между рядами и держала в руках добротный шерстяной жилет, брюки в тонкую полоску и белую сорочку. Одежда была постирана и наглажена, и к тому же моего размера.

– Здравствуйте, сколько вы хотите за этот костюм? – поинтересовался я, представляя, как появлюсь в новом наряде перед Галиной Николаевной.

– Мальчик, тебе отдам за два рубля. Костюм совсем новый: сын так быстро вырос, что поносить не успел. – В её тусклых глазах мелькнула надежда.

– Всё за два рубля, вместе с рубашкой? – Я радостно приложил брюки к себе, примерил жилет.

– Всё, и рубашка тоже. – Женщина улыбнулась.

– Где ж это видано? Два целковых за такое старьё! Костюмчику красная цена рупь, – принялся бойко торговаться Гришка.

– Я беру. За два рубля. У меня есть деньги. – Улыбаясь во весь рот, я протянул женщине монеты.

– Ну, Серёга, ты даёшь! – громко возмущался Гришка, когда мы отошли в сторону. – С тобой по миру пойдёшь! Я бы сторговался враз, а ты взял и всё испортил.

– Гриш, не сердись. Я по глазам видел, что ей деньги нужны, поэтому и не стал торговаться. Может, у неё горе какое.

– А тебе, значит, деньги не нужны? За душой ни гроша, и, между прочим, тебе теперь Буську кормить! – Он горестно вздохнул, глядя, как я запихиваю обновку в рюкзак.

Буська в знак согласия пару раз тявкнула.

Я положил руку на Гришкино плечо:

– Зато теперь верну твою одежду. А то неудобно как-то…

Не успел я договорить, как кто-то бесцеремонно толкнул меня в спину. Я обернулся. Невысокий пузатый мужчина в чёрном котелке, с тёмными ровно остриженными редкими волосами и квадратными усиками над губой бросил через плечо:

– С-с-смотри, куда прёшь, дубина!

Ну и наглость! Стою себе, никого не трогаю… Шишкин корень! Он заикается! Я узнал этот голос.

– Гришка, вон тот, в котелке, – это тот самый, бас-баритон, Заика, – прошептал я и кинулся в погоню.

– Тише ты, не егози. Оторвёмся немного, а то, чего доброго, застукает. – Гришка придержал меня сзади за ремень и, насвистывая, принялся неторопливо пробираться сквозь ряды, следуя за котелком.

Котелок остановился у крайнего прилавка в большом ряду со складскими помещениями. Наклонился к столу с товаром и стал что-то пристально разглядывать. Хозяин лавки, молодой шатен с коротко стриженными волнистыми волосами, в опрятном костюме, подошёл ближе и принялся что-то ему объяснять. Котелок утвердительно махнул головой, прошёл внутрь прилавка и исчез в складской, темнеющей за высокой стопкой старых книг. Оттуда вышел с табуретом чернявый парень лет семнадцати и уселся рядом с шатеном.

Чтобы не привлекать внимания, мы остановились шагах в двадцати от прилавка с книгами, у ряда напротив.

Спустя две минуты мимо нас проскрипел лаковыми полусапожками сухощавый тип в светлых брюках и атласном жилете, с тщательно зализанными в разные стороны от пробора медно-рыжими волосами. А с ним – высокий мужик с вытянутым, как у лошади, лицом, седыми паклями и ручищами, похожими на два экскаваторных ковша.

– Сивый вроде, а второй, скорее всего, Тенор. Попались, голубчики! – Я потёр ладони.

– Похоже на то, – ответил шёпотом Гришка.

Тенор перекинулся парой фраз с шатеном, а потом вместе с Сивым скрылся в складской.

– Кто там ещё? Пианист – и полный комплект? А этот шатен кто? Арап, что ли? Не похож, интеллигентный такой.

– Не похож. Может, помощник Арапа? Который сейчас час? – спросил Гришка.

Я глянул на часы.

– Десять. Всё как по расписанию. Чего делать-то будем? – и вопросительно посмотрел на Гришку.

Тот нервно мял в руках картуз.

– Пора. Ты стой здесь и следи в оба. Я пойду ближе – посмотрю, послушаю. Если получится, заберусь на чердак или в складскую с обратной стороны ряда. Без команды не высовывайся, на рожон не лезь, внимания не привлекай. – Гришка по-отечески натянул свой картуз мне на голову. – Если увидишь что-то подозрительное или понадобится что, свистни: два длинных – три коротких. Если через тридцать минут не вернусь, дуй на Алексеевскую в участок к городовому, встретимся там.

Гришка неспешно перешёл на другую сторону ряда. Поглазел вокруг, остановился у деревянного стола, приставленного торцом к прилавку шатена. Рядом со столом, закинув ногу на ногу, сидел бородатый мужичок в картузе, с маленькими цепкими глазками и ноздреватым носом картошкой. Гришка придирчиво осмотрел его товар, покрутил в руках небольшой бочонок и принялся торговаться.

Я переключился на соседний прилавок. Шатен что-то сказал парню и удалился в складскую, прикрыв за собой дверь.

Раз шатен вошёл в складскую, может, он и есть Пианист? Пальцы тонкие и длинные. Внешне похож. А пацан тогда Арап, что ли? Чернявый, конечно… Тьфу ты, ничего не разберёшь!

Пока я дедуцировал, из-за соседнего шатра вынырнул знакомый котелок. Точно он, Заика! И как умудрился выйти? Я же глаз с прилавка не спускал. Я свистнул: два длинных – три коротких.

Дальше началось что-то невообразимое. Хозяин прилавка, рядом с которым я занял наблюдательный пост, – беззубый лысый татарин лет пятидесяти в смешной помятой феске с кисточкой – выскочил вперёд, схватил меня за шиворот, засвистел что есть мочи в свисток и закричал на весь рынок:

– Калаул, глабят! А ну отдавай товал!

– Какой «товал», мужчина? Вы что, с дуба рухнули? Не брал я у вас ничего, стоял себе, отдыхал в тенёчке!

– Отдавай товал! – Беззубый схватился за скрипичный футляр и потянул его на себя, как полноправный хозяин.

– Что началось-то? Руки уберите, это мой инструмент! Вы даже представления не имеете, как скрипку держать, а туда же – «мой товал»! – Я прижал скрипку к груди и брыкался, как горный козёл, не позволяя беззубому подойти ближе.

Буся, почуяв опасность, с громким лаем набросилась на татарина, попыталась укусить его за голенище сапога. У неё не вышло. Захлёбываясь лаем, она прыгала, чтобы дотянуться до заправленной в сапог штанины.

К нам со всех сторон стягивался народ. Я потерял из виду Гришку. Злополучный прилавок мне тоже не было видно.

Вдруг из толпы мне навстречу вышла женщина, у которой я купил костюм, и ласковым голосом спросила:

– Сынок, что случилось? Чего хочет от тебя этот человек?

Беззубый сразу как-то осел, но позиций своих не сдавал:

– Он уклал мой товал и сплятал в свой ящик, – и показал пальцем на футляр. – Пусть отклоет.

– Что он у вас взял? – ледяным голосом спросила моя заступница.

– Сам ещё не знаю, пусть сначала отклоет. – Беззубый кружил вокруг, потирая руки.

Я открыл футляр, показал скрипку, больше там ничего не было. Беззубый недовольно крякнул и незаметно, словно ящерица, скользнул за прилавок.

Люди, разочарованные скорым разрешением скандала, испарились в одну секунду.

– Шёл бы ты отсюда, мальчик. Люд здесь недобрый, того и гляди утянут что-нибудь. – Женщина посмотрела на меня с маминым выражением на лице.

– Спасибо вам, я только друга дождусь, а потом сразу домой, честное слово.

Она вздохнула и ушла, обронив чуть слышно:

– Береги себя…

Сердце тревожно колотилось. Избавившись от сумасшедшего татарина, я прошёлся вдоль ряда, миновал злополучный прилавок. Там ничего не изменилось: мальчишка по-прежнему сидел на табурете, шатена не было. Мужичок с бородой за соседним прилавком приподнял козырёк картуза и не спускал с меня глаз. Неудивительно: после такого спектакля все торговцы в радиусе ста метров пялились на меня с подозрением. Гришку я не увидел. Он не появился даже после свистка – может, с ним что-то случилось? А что, если его застукали?

В десять двадцать восемь шатен вышел из складской и занялся прилавком. Дверь в складскую была распахнута. Из неё больше никто не выходил. Что за чудеса?

Я подождал ещё минут десять. Стараясь скрыть дрожь в коленках, продефилировал вместе с Бусей несколько раз вдоль торгового ряда. Напротив прилавка с шатеном присел на корточки, типа шнурки завязать. Пригляделся к складской – там никого не было. Ещё раз подал условный сигнал – ничего. Гришка не появился, татарин не набросился на меня снова. Что же делать? Бежать в участок, как договаривались? На душе было неспокойно. Вдруг с Гришкой что-то случилось, а я брошу его здесь одного?

Я снял Гришкин картуз, дал понюхать Бусе. Скомандовал:

– Буся, ищи Гришку.

Она посмотрела на меня растерянно, наклонив голову и подняв одно ухо.

Я рассердился:

– Ты у меня кто, охотничий пёс или болонка бестолковая? – и снова сунул картуз под нос Бусе.

Буся понюхала ещё раз и уверенно засеменила в неизвестном направлении. Я последовал за ней. Она добежала до лестницы, ведущей наверх, и остановилась. В конце лестницы маячила Гришкина фигура – он поднимался не спеша, следом за ним шёл Сивый. Гришка не был связан, он разговаривал и размахивал руками из стороны в сторону, свободно поворачивался к собеседнику и вообще не выглядел пленником.

Эта картина меня озадачила. Я посадил Бусю в рюкзак, оставив снаружи только её лохматую голову, надел рюкзак лямками назад, стараясь не обращать внимания на пульсирующий в ушах ритм, полетел наверх, перепрыгивая ступеньки. Когда я поднялся, колымага с Гришкой и Сивым уже отъезжала от обочины. Они сидели рядышком, как два попугая-неразлучника.

Эх! Злость закипела внутри так, что из ушей поддавало паром. Что происходит? Гришка с ними заодно, что ли? Тогда зачем ему нужно было тащить меня на сходку – он же сам рассказал мне про Балчуг и Сивого? Ерунда какая-то. И что мне теперь делать? Бежать к городовому, как велел Гришка? Ну уж нет, сначала я всё выясню. Будь что будет.

Я припустил за повозкой – сначала бодро, выкладываясь изо всех сил, а потом всё медленнее и медленнее. Бегун из меня никакой, особенно на длинные дистанции. Все нормативы по бегу на физре – на трояк. Дыхалка подводила. Даже Буся уже язык свесила от усталости, хотя мирно посиживала у меня под носом.

Я увидел у обочины несколько извозчиков в повозках на любой вкус, от «эконома» до «комфорта». Точно, как я раньше не сообразил!.. Подлетел к той, что поскромнее, – она обойдётся дешевле, да и «ванька»[8], так называл извозчиков Гришка, должен быть сговорчивее, – запрыгнул в открытую лёгкую повозкуна деревянных колёсах и велел ехать за удаляющейся колымагой.

– Деньжата имеются? – вяло протянул мужичок в штопаном кафтане.

Я показал два пятака.

– Только поскорее, пожалуйста, а то упустим.

– Эгей! С моей Буркой враз нагоним, – радостно проокал извозчик и тронул с места.

Колымага с Гришкой стремительно от нас отрывалась. Миновав Лыкову Дамбу, она повернула на Дворянскую улицу, в наше время именующуюся Октябрьской.

Бурка припустил изо всех имеющихся у него лошадиных сил. Меня затрясло, заболтало из стороны в сторону, но расстояние от нас до колымаги начало сокращаться. Мы домчали до пересечения Дворянской и Покровки, и вдруг лошадь встала как вкопанная. Извозчик мешком сполз с деревянного сиденья, неторопливо взял её под уздцы и потянул за собой. Бурка нехотя поплёлся.

– Это ещё что? Мы так и будем плестись? – Мой голос сорвался.

– Да не, скоре побежит. Капризник он у меня, не бить же его – старый уж, ноги болят.

Я посмотрел на часы. Двенадцать двадцать одна. Может, Бурка не просто так остановился? Может, это знак? Бросить сейчас всё да и рвануть к церкви. Пять минут, и я на месте. Дожидаюсь нужного часа, съедаю яблоко – и оказываюсь в родном двадцать первом веке. С чего я взял, что попаду в то же время на то же место? Может, это будет уже днём позже. И в подворотне давным-давно нет Кроша с его приятелями. Гришку спасать всё равно не нужно, скорее, меня нужно спасать от Гришки.

Буся тревожно заскулила. Внутри заныло. Я медлил, сам не знаю почему – из-за Гришки или из-за назначенной на Ильинке встречи. А может, из-за того и другого. Но скорее из-за Гришки: не верилось мне, что он вор и предатель, позвоночником чувствовал, что Гришка в беде и ему нужна помощь.

Покровка осталась позади. Извозчик запрыгнул на дрожки, Бурка набрал скорость и помчал вперёд.

На Ошарской колымага повернула направо и, проехав несколько перекрёстков, остановилась у незнакомой калитки с кривым редким забором, из-за которого выглядывала невысокая крыша с потрескавшейся трубой.

Опять Ошарская, но дом другой. Для конспирации я попросил проехать чуть дальше, рассчитался с извозчиком и выскочил почти на ходу.

Колымага пролетела мимо меня, пассажиров в ней не было. Я вернулся к дому с трубой, посмотрел сквозь забор. Дом как дом, во дворе никого, справа клозет дачного типа, слева пышная яблоня. Я открыл калитку и прошмыгнул к невысокому окну, прикрытому ветками.

Из дома доносились голоса: форточка была приоткрыта. Бусю, видно, укачало – она мирно дремала в рюкзаке, свесив голову. Чтоб случайно не тявкнула, я обхватил её мордочку ладонью и осторожно заглянул в окно.

Штор не было. Солнце освещало грязную комнату. Прямо у окна ко мне спиной стоял Сивый. Напротив, у печки, расположился Гришка и смотрел в мою сторону. Я пригнулся, но успел заметить между Гришкой и Сивым, слева от большого деревянного стола, открытый люк, ведущий в подполье.

– Не полезу я в подпол. – Голос Гришки стал неожиданно громким.

– Не полезешь сам – спущу за шиворот, – хрипло прошелестел Сивый.

– Я окочурюсь, там же холодно, – добавил Гришка жалостно.

– Вон тулуп возьми с печки, только шустро, да лохань захвати, пригодится. – Сивый заржал как мерин.

Я снова высунулся и посмотрел в окно. Гришка стоял лицом к печке. Сивый отошёл к столу и повернулся к двери. В его руках что-то мелькнуло. Я присел.

Шишкин корень! Это ж пистолет! Так вот в чём дело! Сивый на толкучке шёл за Гришкой и держал его на мушке. Я так и знал! Гришку, видно, застукали. У прилавка был выход с другой стороны, они вышли оттуда и опередили меня.

Через несколько секунд в комнате что-то глухо хлопнуло. Выстрел? Непохоже, скорее люк. Я снова посмотрел в окно. Точно. Сивый захлопнул люк и закрыл металлическую задвижку. Гришки в комнате не было.

Что же мне делать? Надо как-то вытащить Гришку из подвала и потом бегом к городовому! Судя по всему, Сивый в доме один. Один на один – это лучше, чем трое на одного, но всё же я не был уверен в своих силах. Тощий пацан, до зубов вооружённый скрипкой, – против здоровенного вора-рецидивиста с револьвером! Так и вижу трейлер к крутому блокбастеру.

Вдруг хлопнула входная дверь, заскрипело крыльцо. Кто-то шёл по двору в противоположную от меня сторону. Я осторожно выглянул из-за угла дома. Сивый направился к клозету. Приспичило! Вот это удача!

Я медленно, стараясь не скрипеть ступенями, поднялся на крыльцо. Толкнул дверь – не заперта. Тихонько вошёл в сени, приоткрыл дверь в комнату – никого. На цыпочках направился к люку… Чья-то железная рука схватила меня сзади под рёбра, вторая зажала нос и рот. Я ощутил резкий сладковатый запах, попробовал вырваться и стукнуть нападающего ногой по колену. Но комната вдруг закружилась вокруг меня, как глобус, ноги сделались ватными, а потом в глазах потемнело.

Я иду по Ильинке в новом костюме и начищенных ботинках. Солнечный свет слепит глаза. Ко мне приближается чья-то фигура. Она уже совсем близко. Я вижу лицо. Галина Николаевна! Она подходит ближе, берёт меня за руку. Сквозь ворота мы входим во двор, львы безмолвно глядят нам вслед. Поднимаемся на крыльцо. Вытянувшись в струнку, вышколенный мальчик открывает перед нами двери.

Большая светлая гостиная. Лепные потолки, в углу у окна пианино. Галя садится и легко скользит тонкими пальцами по клавишам. Забытый вальс Шопена… Я стою рядом. Последний аккорд эхом отдаётся в комнате. Она поворачивается ко мне, встаёт, касается ладонью моего лба. Я чувствую её дыхание на своём лице.

– Эх, голова садовая! Догулялся в одной рубахе – вот уж горишь весь. – Её голос звенит, словно в туннеле.

Я протягиваю руки, чтобы её обнять, но почему-то вижу перед собой Гришку. Он тянется своим острым носом к моему лицу. Я закрываю глаза, снова слышу её голос… И вдруг чувствую, как кто-то лижет мой нос.

Я в ужасе открываю глаза. Буся смотрит на меня в упор. Запах сырой земли. Я поворачиваю голову. Движение причиняет мне нестерпимую боль. Над моей головой – крышка люка, сквозь которую яркими до боли нитями пробивается свет.

Сажусь. Подо мной куча прелой соломы, поверх меня – старый вонючий тулуп. Масляная лампа стоит на ступенях и освещает тусклым светом влажные стены. Рядом валяется рюкзак.

Гришка? Гришки в подвале нет. Подношу часы к лампе. Шестнадцать шестнадцать. Ого, я уже четыре часа здесь валяюсь?

Пробую сообразить, что произошло. В доме находились двое: Сивый и Гришка. Сивый вышел. Гришка остался запертым в подвале. Я вошёл в дом, кто-то схватил меня сзади и усыпил, потом затащил в подвал.

Кто это был? Может, в доме был третий, а я его просто не видел?..

А если больше никого не было? Неужели Гришка? Когда хлопнула крышка подвала, он мог быть в сенях или в комнате, в слепой зоне в углу у окна. Возможно… они с Сивым заметили слежку, сговорились и разыграли представление, чтобы заманить меня в ловушку? Невероятно, но возможно.

Меня затошнило. Я приложил ко лбу треснутый горшок. Очень хотелось на воздух. Стены надвигались на меня по очереди, сердце колотилось. Похоже, у меня клаустрофобия. Если не выберусь отсюда, сгину в этом девятнадцатом веке…

Я попробовал приподнять крышку люка. Заперта. Может, сделать подкоп? Стукнул горшком по ступеньке – всё равно пустой, – он раскололся на три части. Инструмент готов. Граф Монте-Кристо несколько лет провозился. Стены здесь глиняные; если рыть вверх, не так много времени займёт. Буся поможет. Пару дней, и я на воле. Не пойдёт. Эти вернутся после полуночи – и в расход, зачем им свидетели?

Яблоко? Я достал его из рюкзака. Потёр восковой бок о штанину. Уже приготовился откусить. В этот момент Буся забеспокоилась, подняла голову и завыла. Я сунул яблоко обратно в рюкзак и прислушался. Сверху кто-то ходил.

– Гришка, зараза, открой! Я тебя как друга прошу! – не выдержал я.

Шаги затихли. Ага, стыдно стало… Снова затопали. Может, это не Гришка, а Сивый или кто-то ещё?

– Эй, кто-нибудь, откройте, поговорить надо! – От собственного голоса у меня зазвенело в ушах.

Раздался звук отодвигаемой задвижки, крышка люка медленно откинулась. Я привстал. В проёме показалась беззубая физиономия и светящаяся лысина.

– Что за чёрт, опять ты! Только этого мне не хватало! – крикнул я и оглянулся.

Футляра со скрипкой в подвале не было. Добился своего, лысый чёрт.

– Мальчик, вылезай. Что смотлишь, сколей давай! – Татарин протянул мне руку.

Я взял рюкзак, поднялся по ступеням наверх, стараясь не задеть руку татарина. Буся выскочила следом. Огляделся – в комнате никого. На столе – скрипичный футляр. Я подошёл к нему. Проверил, на месте ли скрипка. Целёхонька. Закрыл футляр и сунул его под мышку. Посмотрел прямо в глаза татарину. Тот даже не моргнул.

– Давай сколей, челез окно, влемени нету. – Он подошёл к распахнутому окну и уселся на подоконник.

– Зачем через окно, дверь же есть?

– Кому говолят, плыгай в окно! – Татарин перекинул ноги и оказался на улице.

Я засунул Бусю в рюкзак и полез следом. Татарин посеменил к калитке. Я за ним. Окажемся на улице – можно будет сбежать. Этот растяпа точно не догонит.

– Я отвезу тебя в участок, к Петлович! – вдруг шёпотом заявил татарин.

– А ты что, тоже знаешь Петровича? – На всякий случай я тоже перешёл на шёпот.

– Знаю. – Он выскочил за калитку и потрусил к повозке, стоящей поодаль у перекрёстка.

– А ты вообще кто? – Я припустил следом. Убежать всегда успею, сначала надо всё разузнать.

– Длуг. – Татарин улыбнулся во весь беззубый рот.

Громкое заявление. Я б таких друзей стороной обходил.

– А Гришка тоже там? – спросил я на бегу.

– Не знаю, но ему нужна твоя помощь. Плыгай сюда. – Татарин залез на заднее сиденье.

Я посмотрел на спину извозчика, сидящего спереди. Было в ней что-то знакомое.

– А это кто?

Извозчик, услышав мой вопрос, обернулся, и я узнал мужичка с бородой и носом картошкой, торговавшего по соседству с шатеном.

И этот здесь. Мафиози чёртовы. Ну, врёшь, не возьмёшь! Дурак я, что ли, второй раз наступать на те же грабли! Я рванул что было мочи прочь от повозки – сначала по дороге, потом между заборами поперёк дворов, а дальше куда глаза глядят. Не оглядывался, на удаляющиеся крики подозрительной парочки внимания не обращал.

Ноги сами несли в сторону дома, поэтому я пришёл в себя на Звездинке, когда столкнулся с велосипедистом. Попробовал отскочить вправо, но не успел: зацепило передним колесом. Я растянулся во весь рост и шлёпнулся на живот. Чуть не раздавил Бусю – хорошо, что она кубарем вылетела из рюкзака.

Велосипедист громко затормозил и бросился на помощь. Я с испугом посмотрел ему в лицо. Он ответил мне широкой располагающей к себе улыбкой.

– Цел, пострел? Ну и напугал!

Велосипедист оказался почтальоном. Тем самым, что встречает прохожих на пересечении Большой и Малой Покровской. Это единственная скульптура в Нижнем, рядом с которой мне захотелось сфотографироваться. В жизни он оказался таким же классным. Совсем молодой, в форменной фуражке с кокардой почтового ведомства. Через плечо перекинута распухшая от корреспонденции сумка-планшет. Длинный сюртук смахивает на офицерский мундир. На груди сияет натёртая до блеска бляха с двуглавым орлом.

– Всё хорошо, я даже не ушибся. – Я поймал себя на мысли, что тоже улыбаюсь во весь рот.

Я поднялся и отряхнул штаны.

– Так летел, и ни одной царапины? Бережёт тебя Бог. – Почтальон уселся на велосипед. – Ты осторожнее, орёл, а то ишь разлетался.

Он помахал рукой и поехал дальше.

Оглядевшись по сторонам и не заметив преследователей, я спокойным шагом направился вдоль Звездинки. Из головы никак не выходили слова почтальона.

Орёл… Вдруг всплыл разговор Заики и Тенора. Заика называл того, чей дом они собираются грабить, орлом. Как я мог забыть! Просто к слову пришлось или прозвище? Если прозвище – оно может указать на хозяина дома. Надо поскорее сообщить об этом городовому.

А если городовой – сообщник этой банды? Типа, оборотень в погонах? Не зря же Гришка и татарин настаивали на том, чтобы я пошёл к нему. Сначала нужно взвесить все «за» и «против».

Я повернул на Покровку.

Началось с того, что я стал свидетелем разговора у забора. Может, это не совпадение? Я вообще мало верю в совпадения. Допустим, это Гришкина оплошность. Если предположить, что он ходил вчера на сходку, а не деньги менял, тогда всё складывается. Заика с Тенором вышли вместе, а Гришка за ними. Когда я ему рассказал об услышанном, он пристроил меня в приют, чтобы я был под присмотром, а потом сообщил обо мне подельникам. За что и получил фингал. Утром он притащил меня на Балчуг, чтобы нейтрализовать. За это отвечал татарин. Он должен был изобразить кражу и отвести меня к городовому. Тот посадил бы меня в каталажку на время операции. Но тут неожиданно вмешалась женщина с костюмом, и татарин отступил. Я по указанию Гришки должен был отправиться к городовому, но снова нарушил их планы. Засёк Гришку и Сивого, примчался за ними на Ошарскую. Они заманили меня в дом, разыграв спектакль, и заперли в подвале. Пока вроде всё складно…

В животе заурчало – когда я думаю, всегда хочется есть. Я присел в укромном месте на корточки, достал расстегай и оставшийся хлеб, поделился с Бусей. Жевал и дедуцировал.

– Буся, слушай и поправляй, если что… Во-первых, надо разобраться с участниками банды. Заику, Тенора и Сивого я видел своими глазами. Тут всё понятно. Шатен, скорее всего, Пианист, потому что он присутствовал на сходке. Ещё в разговоре фигурировали Арап и Акробат, два неизвестных в этом уравнении. Арапом мог быть парень на табурете. Молод, конечно, но возраст не помеха, зато чернявый. И ещё он единственный всё время находился в лавке и не покинул её, когда все разошлись. А Акробат? Если предположить, что это мой «друг» татарин?

Буся заскулила в надежде получить ещё кусочек расстегая.

– Буся, ну что за привычка перебивать в самом интересном месте! Татарин… Через окна он, конечно, прыгает ловко, но на акробата не тянет: слишком пузат. Мужичок с бородой? Вряд ли… Гришка? Возможно.

Буся звонко тявкнула и льстиво завиляла хвостом. Я кинул ей кусочек.

– Не при деле остаются татарин и бородач. Может, они сообщники Пианиста? Вероятно. Тогда их задача – поджог на выставке. Вопрос, конечно, зачем они меня выпустили? Рассчитывали, что я отправлюсь к городовому, а тот меня задержит? Бред! Зачем выпускать человека из подвала, а потом сажать в каталажку? Может, хотели прикончить? Зачем им живой свидетель? Тоже бред. Прикончить меня удобнее было в подвале. А потом спокойненько избавиться от бездыханного тела.

Я посмотрел на Бусю – поняв, что припасы закончились, она совсем потеряла интерес к разговору и, высунув язык, рассекала на полной скорости большую лужу.

Мои рассуждения зашли в тупик.

Может, всё-таки татарин и бородач заодно с городовым, а городовой – честный полицейский? Вполне возможно… Но идти к городовому мне всё равно не хотелось. Интуиция подсказывала, что лучше держаться от него подальше. А своей интуиции я доверял, она меня ещё никогда не подводила.

Хорошо бы самому найти хозяина дома, который хотят ограбить. Тогда удастся помешать бандитам. А что с выставкой? Нужно сообщить властям о готовящемся поджоге. Но как? Эх, жаль, не изобрели ещё сотовые телефоны – позвонил бы куда нужно, и дело с концом.

Я посмотрел на часы. Семнадцать семнадцать. Ничего себе, потерял счёт времени, проворонил встречу с Галей! Свистнув Бусю, я побежал на Ильинку к дому с балконом, на ходу высматривая место, где можно переодеться.

Через десять минут в белой рубахе и прилично помятом костюме я стоял у ворот со львами. Буся, чумазая, но довольная, замерла в ожидании. Из глубины двора ко мне подошёл просто одетый мальчишка лет двенадцати, приоткрыл металлическую калитку с позолоченным вензелем и спросил басовито:

– Чего желаете?

– Мне бы к Галине Николаевне… – Сердце остервенело отбивало чечётку, а я пытался выглядеть спокойным.

– Обождите. – Мальчишка легко перелетел крыльцо и скрылся за массивной входной дверью.

Через несколько минут он вышел и проводил меня в дом. Миновав просторную прихожую, мы прошли по узкому коридору и очутились в небольшой комнате с высоким потолком. Комната была обставлена просто, но при этом изысканно. У окна, как и в моём сне, стояло пианино, резное, с ажурными бронзовыми подсвечниками, с надписью Diederichs Frères, S^t Pétersbourg на корпусе и фигурными, смахивающими на античные вазы ножками.

У другого окна на отделанной цветным шёлком кушетке сидела женщина средних лет с книгой в руках. Та самая, с которой я видел Галю на Покровке. Она слегка кивнула мне в знак приветствия. Я вежливо поздоровался.

К распахнутой двери напротив спокойным шагом приближалась Галя. Её волосы были собраны в тугой пучок, из которого, словно виноградные усики, выбивались непослушные завивающиеся прядки. Она, как и я, держала в руках скрипичный футляр.

– Здравствуй, Серёжа, а я уже думала, что ты не придёшь!..

В её голосе звенела радость, а в глазах мелькнуло удивление. Видно, мой помятый костюм всё-таки произвёл впечатление.

– Привет! – вырвалось вдруг.

Женщина посмотрела на меня косо и невнятно пробормотала:

– Il est mignon![9]

– Pensez-vous que oui?[10]– с улыбкой спросила Галя.

До меня наконец дошло, что это французский и они говорят обо мне. По ходу, я позволил себе лишнего. Я прокашлялся и решил исправить ситуацию:

– Здравствуйте, Галина Николаевна.

Буся, обалдев от радости, бросилась к ногам девочки и запачкала лапами кружевной подол её белого платья. Галя весело рассмеялась, попросила Жаннет – так она обратилась к женщине на кушетке – отнести Бусю к Федотке, чтобы тот привёл её в порядок. Когда Жаннет вышла, Галя повернулась ко мне и с улыбкой сказала:

– Полно тебе – «Галина Николаевна», «вы». Можно просто Галя. На Жаннет не обращай внимания: она моя гувернантка, у меня от неё секретов нет.

– Что она сказала? – поинтересовался я.

Галя густо покраснела:

– Да так, пустяки…

Точно обо мне! – решил я и сменил тему:

– Ты играешь на скрипке?

– Учусь. Маменька подарила инструмент – говорит, сейчас скрипка в моде.

Галя открыла футляр. Я, положив свои вещи на небольшой полированный столик, взял её скрипку в руки. Трёхчетвертная, изящная, колки[11] перламутровые. Судя по бирке, изготовлена во Франции в 1825 году мастером Жоржем Шано.

– Достойный инструмент. – Я вернул скрипку хозяйке.

– Маменька наняла мне учителя, но он совсем бестолковый, у меня с ним ничего не выходит. Зря только деньги переводим. Может, ты со мной позанимаешься? Я хочу сделать маменьке сюрприз ко дню ангела и разучить какую-нибудь мелодию. Я тебе заплачу – скажи, сколько нужно.

Жаннет вернулась и снова села на кушетку.

– Конечно позанимаюсь! – Я не мог справиться с дурацкой улыбкой, от которой у меня трещало за ушами. – И денег мне не нужно, я помогу тебе просто так, даром.

– Зачем даром? Разве тебе не нужны деньги? – Галя выглядела обиженной.

– Нужны, – я замялся, – но я и сам ещё только учусь играть…

– Двадцать копеек за час. Отказы не принимаются. По рукам? – Она протянула мне узкую ладонь.

– Хорошо. – Я коснулся её руки и с ужасом посмотрел на свои грязные пальцы.

Галя опять засмеялась и предложила мне умыться. В туалетной комнате у зеркала я обнаружил, что грязные у меня не только руки. Тщательно вымыв лицо и шею, я слегка намочил волосы и пригладил непослушные вихры на макушке. Посмотрел на своё отражение – хорош. Мне всегда шли строгие костюмы. Жаль только, ботинки подкачали. Взглянув на них, я вспомнил Гришку. Думать о нём сейчас совсем не хотелось. Я быстро вышел в коридор и поспешил к своей ученице.

– Раз уж ты опоздал, занятия начнём завтра. Приходи к пяти часам, только не опаздывай, – Галя взяла меня под руку и повела к выходу, – а пока я покажу тебе нашу оранжерею.

– Оранжерею? – переспросил я и, как полный идиот, споткнулся о вертевшуюся под ногами Бусю. Пришлось взять щенка на руки и последовать за хозяйкой.

Оранжерея располагалась во внутреннем дворе. Я оказался в тропическом раю, зелёном и благоухающем. Пальмовые фейерверки сменялись оранжевыми вспышками мандариновых и лимонных деревьев. По прозрачным стенам буквально стекали розовые и белые цветочные кусты. Галя сорвала с ветки лимон, понюхала его и спрятала в карман нарядного фартука, схватив меня за руку, потащила в конец стеклянного тоннеля, где располагались, как она выразилась, «жемчужины их коллекции».

Ананасовые деревья я узнал сразу, видел как-то в дендрарии. А вот огромный уродливый цветок, напоминающий фиолетовую морскую раковину, на толстенном стебле без листьев, торчащий прямо из горшка, встретил впервые.

– Это ещё что за мутант? – я потянулся к растению и осторожно прикоснулся к нему указательным пальцем.

– Му… что?.. – Галя обернулась ко мне и вдруг вскрикнула: – Не тронь его!

Но было поздно… Я остолбенел. Отвратительный запах кислых щей с примесью грязных носков ударил в нос.

Галин смех хрустальным звоном разлетелся по оранжерее:

– Аморфофаллус титанум, наша гордость – очень редкий вид. Второе название – Лилия вуду. Самый ужасно пахнущий цветок в мире. Его нельзя трогать.

– Да уж, аромат ещё тот! – я не удержался и чихнул. Буся чихнула следом.

– Расти большой, да не будь лапшой… – прогундосила Галя, зажав нос двумя пальцами. Не успела она договорить, как я чихнул ещё раз.

– …тянись верстой… – продолжила она.

И тут я снова чихнул так, что чуть не снёс взрывной волной драгоценный аморфофаллус. Буся смешно потёрла лапой нос и спрятала мордочку у меня под мышкой.

– …да не будь простой! – наконец закончила пожелание Галя и протянула мне вынутый из кармана пропахший лимоном платок.

Я высморкался как можно тише, но не особо помогло.

– По ходу, у меня аллергия и мне срочно нужно принять антигистаминное! – прохрюкал я заложенным носом.

– Принять что?

– Проехали… не бери в голову! Давай лучше уйдём отсюда, пока я не залил всю оранжерею своими… – я посмотрел на забавно сморщенный Галин нос и предусмотрительно замолчал.

Мы вернулись в дом и прошли в другую комнату. Она оказалась чем-то средним между библиотекой и гостиной. Вдоль стен возвышались похожие на бабушкин буфет, прикрытые стеклянной дверцей стеллажи с книгами. На тяжеловесном письменном столе у окна стояла настольная лампа с бирюзово-бархатным абажуром с золотыми кистями. На стене висели портреты каких-то мужчин и женщин в толстых деревянных рамах. В противоположном углу стоял уютный, обтянутый атласной тканью диванчик и рядом с ним – небольшой чайный столик, покрытый цветастой салфеткой и сервированный на две персоны. В центре стола высился отливающий рыжеватым золотом обвешанный сушками самовар с чёрными керамическими ручками.

Вокруг него хлопотала пышнотелая румяная женщина в платке и подбитой кружевом складчатой юбке. Она прогрела на конфорке самовара расписной фарфоровый чайник, добавила в него несколько ложечек чая, залила кипятком и снова водрузила чайник на самовар – настаиваться.

Галя достала из кармана лимон и положила на стол.

Пока чайник пускал из носика пахнущие липовым цветом кольца, экономка (так называла румяную женщину Галя) расставляла на столе угощение: калачи, баранки, сахар-рафинад в финифтевой сахарнице, розетки с вареньем, маленькие румяные пирожки и даже конфеты.

Как только женщина исчезла, Буся забралась на диван, свернулась в уголке калачиком и смешно потягивала носом. Галя присела на краешек обтянутого шёлковой тканью стула и принялась разливать чай в чашки с золотым орнаментом. Прикусив нижнюю губу, она придерживала крышку заварника длинными пальцами, оттопырив мизинчик, проливала заварку сквозь серебряное ситечко, поворачивала резную задвижку самовара и добавляла кипяток в чашку.

Всё это время я бродил вдоль стеллажей и делал вид, что разглядываю книги на полках, а на самом деле внимательно следил за происходящим. Галя почувствовала мой взгляд и оглянулась… Я схватил лежащую на краю стола книжку, покрутил в руках, прочёл про себя название: «Правила свѣтской жизни и этикета. Хороший тонъ. Сборник правил, совѣтов и наставлений на разные случаи домашней и общественной жизни».

Закрыв глаза, загадал третью строку снизу и мысленно спросил, нравлюсь ли я Гале. Книга раскрылась на сорок восьмой странице: «Что же касается самой непрiятной изъ всѣх потребностей, удовлетворение которыхъ допускается въ присутствии постороннихъ, то есть сморкание носа, то относительно этого почти невозможно принять какихъ либо мѣръ, могущихъ предотвратить то отвращение, которое невольно чувствуютъ всѣ окружающие къ сморкающемуся лицу…»

Я резко захлопнул книгу и завёл светский разговор:

– У вас большой и очень красивый дом…

Моё внимание привлекла чёрно-белая фотография в вишнёвой рамке. С неё на меня смотрела стройная женщина в роскошной шляпе с перьями, держащая под уздцы грациозного чёрного как смоль коня. Женщина была очень похожа на Галю, а рядом с ней стоял высокий худощавый мужчина, смахивающий на Дон Кихота, с задорно подкрученными усами и треугольной бородой. Лицо мужчины показалось мне знакомым.

– Маменька. А рядом – Барон. – Галин голос звучал совсем близко…

Я вздрогнул от неожиданности: шерстяной ковёр скрыл звуки её шагов.

– Этот усатый мужчина – барон?

– Да нет же, – Галя зажмурилась от смеха, – Барон – это мамин любимый жеребец, он в забеге выиграл. А мужчина с усами – наш губернатор, Николай Михайлович Баранов. Вручает кубок. Он большой любитель скачек, возглавляет Нижегородское общество конного бега. Да и сам отменный наездник!

– Да уж, хорош ваш губернатор.

Я хлопнул себя по лбу: вот где я его видел. Ведь много читал о губернаторе Баранове, когда готовился к викторине, и фотки его тоже смотрел. Личность неординарная, его ещё электрической машиной называли. Бывший моряк и к тому же изобретатель. Но распространяться на эту тему я не стал, чтобы не вызвать лишние вопросы.

– Отчего же «ваш»? – Галя удивлённо приподняла бровь. – Простые нижегородцы его тоже очень любят, не зря же прозвали Лихим орлом.

– Как-как?

– Лихой орёл. Он совершенно бесстрашный и любит ездить верхом. Проскачет галопом по Покровке – народ разбежится в стороны: опять, мол, наш Орёл скачет, а некоторые ласково кличут – Орёлик. Я сама не раз слышала.

Я не верил собственным ушам…

Присев на диван и глотнув душистого чая, я принялся расспрашивать Галю о губернаторе.

– Ты с ним знакома?

– Я – нет, а маменька хорошо его знает. – Галя погладила Бусю, которая забралась к ней на колени, словно придворная болонка.

– А где он живёт? У него, наверное, роскошный дом? – Башмак, выдавая моё нетерпение, нервно стучал по паркету.

– Губернаторский дворец. А ты разве его не видел? Он в кремле. А ещё у него квартиры на Большой Покровской рядом с театром и в Главном ярмарочном доме.

Я машинально куснул калач. Рано обрадовался: обежать сегодня все губернаторские покои точно не успею.

– А как мне его найти? Мне очень нужно.

– Губернатора? – Галя опять залилась смехом, родинка над её губой запрыгала.

– Не смейся, понимаешь, у меня к нему серьёзное дело…

Я вкратце изложил Гале подслушанный разговор, умолчав о Гришке и приключениях на Балчуге.

Галя слушала внимательно, тихо помешивая остывший чай серебряной ложечкой. Лукавая улыбка на её лице сменилась выражением вдумчивой сосредоточенности.

– Если всё так и есть, то дело и правда важное. – Она положила ложку на блюдце. – Губернатор ведёт личный приём по экстренным делам во всякий час, я график в газете «Новое время» видела. Чтобы попасть на приём, нужно позвонить в канцелярию. Там человек и днём и ночью дежурит, он подскажет, что делать.

– А как же мы ему позвоним? У вас есть телефон? – От изумления я поперхнулся калачом и закашлялся.

– Когда жуёшь, лучше всё-таки помалкивать, – поучительным тоном сказала Галя и отколотила меня ладошкой по спине.

Через минуту мы стояли в кабинете у телефонного аппарата. До наших сотовых ему, конечно, далеко – на стене висел огромный деревянный ящик с надписью «Bell company», напоминающий допотопного робота с квадратной головой. Вместо глаз у него были две перевёрнутые металлические чаши с болтиками посередине – судя по всему, звонок. Слева «ухом» торчала ручка от кофемолки, справа на крючке болталась трубка, по форме напоминающая вантуз. Микрофон, небольшая коробочка с круглым углублением посередине, располагался ниже.

Галя сняла трубку, приложила её к своему уху, покрутила ручку.

Из трубки послышался трескучий голос телефонистки:

– Станция слушает. Что вам угодно?

– Говорит Рябинина, ноль сорок девять. Соедините, пожалуйста, с канцелярией губернатора… – Галя слегка наклонилась к микрофону, голос её звучал деловито.

Рябинина, почти что Рябинкина… Удивительное совпадение. Да ещё это внешнее сходство!..

– …Да-да, нумер ноль тридцать пять. – Она утвердительно покачала головой.

– Вызываю, – протрещала трубка.

Галя передала её мне.

Прижав трубку к уху, я мысленно прокручивал варианты приветствия – не каждый день общаешься с губернатором.

– Канцелярия губернатора, дежурный чиновник по особым поручениям, титулярный советник Свиристелкин у аппарата…

– Здравствуйте, я хотел бы поговорить с губернатором, – выпалил я.

– Мальчик, изволишь шутки шутить? Может, тебя сразу со всемилостивейшим государем соединить? – Господин Свиристелкин в трубке явно негодовал.

– Я не шучу, мне очень нужно, по важному делу. Это касается его личной безопасности! – произнёс я как можно серьёзнее и подмигнул Гале.

– Доложите мне суть дела, я передам, – сухо ответил титулярный советник.

– Готовится серьёзное преступление. Дело деликатное, возможно, даже секретное, и губернатору вряд ли понравится, если я посвящу в детали кого-то без его разрешения. Мне бы хотелось поговорить с ним лично. – Я настойчиво гнул свою линию, во‐первых, из любопытства – очень уж хотелось своими глазами увидеть губернатора, – во‐вторых, чтобы произвести впечатление на Галю, которая очень внимательно слушала.

– Как мне вас представить? – Свиристелкин перешёл на «вы», это хороший знак.

– Сергей Шишкин к вашим услугам. – Я снова посмотрел на Галю. Её калейдоскопические глаза светились восхищением.

– Абонентский номер? – пророкотала трубка.

– Абонентский номер сорок девять, звоню из дома Рябининых.

– Ждите ответа, я перезвоню. – В трубке что-то щёлкнуло.

Через несколько минут телефонный аппарат разрезал тишину пронзительным звуком, похожим на школьный звонок. Я на автомате выскочил в коридор.

Титулярный советник Свиристелкин отрапортовал, что губернатор готов меня принять через тридцать минут в своей рабочей квартире в Главном ярмарочном доме. И предупредил, что лично сдерёт с меня три шкуры, если я побеспокою губернатора из-за пустяка.

Я повесил трубку на крючок, с радостными воплями обхватил Галю за талию и оторвал от пола. Кудряшки-пружинки весело встрепенулись. Галя же почему-то сконфузилась и даже покрылась забавными малиновыми пятнами. Я почувствовал, что переборщил, и аккуратно, словно фарфоровую вазу, поставил её на пол.

– Сергей, прошу вас держать себя в руках, иначе придётся отменить наши занятия. – Она прищурила глаза, словно прицеливалась.

– Тебя в руках держать гораздо удобнее, – попытался отшутиться я, но тут же напоролся на ввинчивающийся в меня штопором взгляд. – Прошу прощения, увлёкся. Вы… ты не представляешь, как меня выручила! Мне тебя судьба послала! Не сердись, пожалуйста. Сейчас мне нужно бежать, а завтра я расскажу, как всё прошло.

Я свистнул Бусю и бросился в комнату за вещами.

– Постой, непоседа, я распоряжусь, тебя отвезут. – Галя смотрела на меня с улыбкой. – На приём к губернатору лучше не опаздывать. И Бусю оставь у меня, к губернатору с ней нельзя. За ней Федотка присмотрит – устроит в каретнике, накормит, напоит. Я прослежу.

Я поблагодарил Галю и попрощался с Бусей. Посмотрел на часы. Восемнадцать восемнадцать. Нужно торопиться, до полуночи осталось совсем немного времени.

Я сидел в шикарной мерно покачивающейся коляске. Мимо проплывали лучшие нижегородские виды, но мне было не до них. В голове фотовспышками прокручивалась встреча с Галей: касающиеся моего локтя пальцы, случайно пойманный взгляд, лукавая ямочка на щеке, румянец, выступающий пятнышками на высоких скулах. Губы расплывались в блаженной улыбке каждый раз, когда в моём помутневшем сознании звучал её смех. Даже не заметил, как мы домчались до Похвалинского фуникулёра, рядом с которым, выпустив последних пассажиров, разворачивался трамвай.

Мы миновали мост, проехали сквозь одну из арок, построенных специально к приезду царя, и повернули к Главному дому.

Во дворе был разбит сквер с фонтаном. С правой и левой стороны сквера располагалось несколько павильонов, в которых разместились кофейни, ресторанчики, лавки с фруктовыми и ягодными водами. Парадный двухэтажный фасад выходил в сторону Оки. Задняя часть здания была на пару этажей выше передней. В середине и на концах главного ярмарочного дома высились башни с развевающимися бело-сине-красными флагами. Площадь перед домом патрулировали полицейские, у входа в здание дежурила охрана.

Я представился, сказал, что меня ожидает губернатор. Один из охранников привычным жестом пригласил меня внутрь.

У входа меня встретил молодой офицер, представившийся поручиком Карауловым, и под непонятно откуда доносящиеся звуки оркестра предложил проводить меня, как он выразился, в верхний этаж.

Оглядев ведущую к Гербовому залу лестницу, я немного обалдел от размаха дизайнерской мысли. Основанием лестницы служили две массивные расписные колонны, на которых сияли позолотой двуглавые орлы. Украшенные тяжёлой узорчатой решёткой перила упирались в постаменты с бронзовыми скульптурами, напоминающими шахматные фигуры. То ли конь, то ли ферзь, то ли ладья?

Вслед за провожающим я поднялся вверх по красной бархатной дорожке и разглядел фигуры получше. Судя по сложенным за спиной крыльям – снова орлы, с перевёрнутой стрелой в когтистой лапе, лошадиной мордой и короной ладьи на голове. За спиной каждой из фигур высилась огромная люстра-подсвечник с электрическими свечами, декорированная снизу остроконечной королевской, а сверху округлой императорской коронами.

От расставленной повсюду пышной тропической зелени, тяжёлых портьер, свисающих с потолка бело-сине-красных лент, флагов, светильников в китайском стиле у меня зарябило в глазах.

Поднявшись на широкую площадку-балкон, мы повернули направо и, минуя Гербовый зал, направились по длинному коридору в канцелярию губернатора, которая располагалась в дальнем крыле здания.

Караулов всё время отпускал глупые шуточки и производил впечатление жизнерадостного бездельника. Я рассматривал таблички на массивных дверях. Оказалось, что кроме канцелярии губернатора на втором этаже располагались ярмарочная контора, квартиры председателя ярмарочного комитета, нижегородского полицмейстера и даже почтово-телеграфное отделение.

Мы дошли до распахнутой настежь двери, Караулов завёл меня в душную приёмную и усадил на потёртый стул. Несмотря на воскресный вечер, в приёмной было людно, то и дело кто-то входил и выходил. Спустя пять минут дверь губернаторского кабинета распахнулась, из неё вышел одетый в серую робу мужик. Как только он покинул приёмную, поручик пригласил меня к губернатору.

Я перешагнул высокий порог. Колени тряслись, как после многокилометрового забега. На меня пристально смотрели два человека. Первый – Николай II. Он поглядывал сверху вниз с высоко висящего портрета. Второй – тот самый Дон Кихот, Баранов – смотрел в упор и с нескрываемым любопытством.

Николай Михайлович Баранов встал из-за массивного резного стола, покрытого зелёным сукном, и, сияя эполетами, направился ко мне навстречу. У меня перехватило дыхание. Я сделал пару шагов вперёд и замер рядом с мраморным камином, не решаясь что-нибудь сказать. Губернатор подошёл вплотную и протянул руку для приветствия. Я ответил на рукопожатие как можно твёрже.

– Ну здравствуй, Сергей Шишкин. С чем пожаловал? – Голос губернатора звучал приглушённо.

– Здравствуйте, ваше превосходительство, – отчеканил я. – Имею честь доложить важную информацию!

– Так уж и важную? – Он взглянул с хитрецой, левая бровь изогнулась, как натянутый лук.

– Первостепенной важности, имеющую касательство до вашей персоны лично!

«Во даю!» – удивился я своей манере речи, видно, от Караулова нахватался.

– Ну садись, излагай, коли так.

Губернатор указал на один из стульев, придвинутых к большому овальному столу для совещаний. Сам сел напротив, с другой стороны. Одной рукой подпёр высокий, переходящий в лысину лоб, другой покручивал седой ус.

Глядя как загипнотизированный в его удивительно молодые, искрящиеся мальчишеским задором глаза, я начал рассказывать.

Про Гришку я решил не упоминать. Иногда лучше не сказать всей правды, чем подставить невиновного – ведь я до сих пор не был уверен в его предательстве. В остальном рассказал всё, что было мне известно, без утайки.

Когда речь зашла о документе, спрятанном в сейфе, Баранов вскочил и, стукнув по столу так, что даже бронзовая чернильница подскочила, выкрикнул:

– Ай да Савва, ай да стервец! Как он про письмо узнал? Не иначе кто-то из своих постарался. Никому нельзя верить!

Губернатор мерил кабинет длинными шагами до тех пор, пока я не закончил рассказ. Потом взглянул на меня, свёл к переносице кустистые с проседью брови:

– Говорил кому про письмо? Или только мне?

– Друзьям, Гришке и Гале. Больше никому. – Я смотрел на губернатора не моргая.

– А в полицию почему не пошёл?

– Хотел сначала с вами поговорить, так надёжнее.

– А ты парень не промах! – Он отечески похлопал меня по плечу. – Если удастся поймать злоумышленников – отблагодарю!

– Спасибо, мне ничего не нужно, я не ради награды пришёл.

– А ради чего? – Баранов удивлённо вскинул брови.

– Чтобы предотвратить преступление, – ответил я, а сам подумал, что важнее всего для меня узнать правду про Гришку.

Губернатор вдруг громко расхохотался:

– Ну и фрукт! Из идейных, значит. – Его глаза искрились азартом. – Поглядим… Если за нос меня водишь – пеняй на себя, три шкуры сдеру!

Я разозлился. Что им далась моя шкура! Тем более что она у меня одна-единственная. Хочешь помочь человеку, а он вместо того, чтобы поблагодарить, подозревает корыстный интерес или вообще преступный замысел.

Я не смог справиться с возмущением:

– Зачем мне вас обманывать? Какой мне от этого прок?

– Ладно, ладно, не кипятись! – Губернатор миролюбиво похлопал меня по плечу. – Погостишь у меня сегодня ночью. Родители не потеряют? Или к ним гонца отправить?

– Я сирота, – сказал я грустно.

В глазах Баранова как будто что-то погасло, а потом вдруг появилось в них что-то тёплое, отцовское, родное. У меня от этого взгляда защемило в груди.

– Ты, Серёжа, на меня не сердись. Время сейчас лихое, каждый норовит из седла вышибить. Врагов у меня много, вот и опасаюсь… – Губернатор снова сел напротив. – Скажу тебе открыто: про затеваемый на выставке пожар мне уже известно, доложил обер-полицмейстер. Там всё взято под охрану – полиция дежурит тайно, не привлекая внимания, даже мышь не проскользнёт. Здесь тоже устроим засаду, я распоряжусь. Благодаря тебе обязательно поймаем подлецов! А ты пока поешь, отдохни. Устрою тебя по-царски. Охрану приставлю ради твоей же безопасности. Согласен?

– Хорошо, – кивнул я и примирительно улыбнулся.

Губернатор вызвал поручика Караулова и приказал ему разместить меня в гостевой комнате по соседству с рабочим кабинетом и обеспечить всем необходимым.

– Глаз с моего юного друга не спускайте! Его безопасность – ваша безопасность.

Поручик вытянулся в струнку и козырнул.

– Будет сделано, ваше превосходительство!

Мы вышли из приёмной, прошагали по коридору и повернули налево. Поручик открыл дверь комнаты и пропустил меня вперёд.

В просторной гостиной висела большая хрустальная люстра, окна были занавешены бархатными портьерами, диван обит дорогой тканью. Я положил скрипку и рюкзак на диван и осмотрелся.

– Располагайтесь, сударь! В вашем распоряжении будуар и уборная. – Поручик по очереди распахнул две ведущие в разные стороны двери. – Я прикажу принести закуски.

Он выпорхнул в коридор и закрыл меня на ключ. Да уж, который раз за день меня норовят запереть!

Я осмотрел комнату внимательнее, у входа нашёл выключатель, повернул – люстра засияла разноцветными лучами. Ух ты, электрическое освещение! Зашёл в уборную. Там посередине на резных ножках стояла большая ванна, у стены – изысканная раковина, над которой висело зеркало в золочёной раме. Я покрутил медный кран – потекла вода. Водопровод! Супер! Покрутил второй кран – потекла горячая. Ого! Чудеса цивилизации! Рядом с раковиной на расписной этажерке белели пушистые полотенца.

Я прошёл в будуар и плюхнулся на высокую, всю в пуховых подушках кровать. Вокруг витал обволакивающий лавандовый аромат.

Дверь в гостиной хлопнула. Вернулся поручик, а вместе с ним пришла горничная в накрахмаленном фартуке с тележкой, полной тарелок. Она постелила белоснежную скатерть на круглый обеденный стол, расставила угощение и приборы. Вышла в коридор и принесла пыхтящий самовар, который водрузила посреди стола.

– Ступай, когда понадобишься – позову. – Поручик небрежно махнул горничной рукой и положил в рот большую виноградину.

Прожевав её и блеснув ровными белоснежными зубами, повернулся ко мне:

– Сударь, вам составить компанию или вы желаете отужинать в одиночестве?

– Оставайтесь, господин поручик, буду рад. – Я сел за стол и заправил за воротник белоснежную салфетку.

Чтобы совместить приятное с полезным, я попросил поручика рассказать мне что-нибудь занятное про генерал-губернатора Баранова. Долго упрашивать не пришлось, Караулов трещал без умолку – рассказывал всевозможные анекдоты, закусывая фуа-гра и похрустывая жареными куропатками.

Из рассказов поручика губернатор представился мне совершенно марвеловским персонажем. Вот он – отважный капитан Баранов, молодой и бесстрашный, не знающий усталости, с непоколебимым характером и силой духа – сражается с турками на палубе своего корабля. Худощавый, но при этом наделённый недюжинной физической силой, ловкостью и выносливостью. Вот он железный человек, талантливый изобретатель, совершенствующий винтовку. Вот он уже питерский градоначальник, хитрый стратег и знаток человеческих душ, победивший террористическую «Гидру» и спасший государя.

Баранов в роли нижегородского губернатора тоже был хорош.

Глава пожарной охраны, по-карауловски – брандмайор, человек-паук, укрощающий огонь, перепрыгивающий с крыши на крышу с топором и пожарным шлангом в руках.

Человек-молния, пролетающий по городу и создающий воронки, заряженные электричеством.

Талантливый учёный, обладающий потрясающей гибкостью ума и скоростью мысли, способный поглощать огромное количество информации. Он с лёгкостью разрабатывает не только оружие, но и архитектурный проект Главного ярмарочного дома. А ещё пишет статьи, редактирует газету, открывает музеи.

Баранов – борец за справедливость. Он как мировой судья вершит суд на площади – по совести, беспристрастно. Не терпит лжецов, лентяев и мздоимцев. Милый человек, но стоит его разозлить, и он превращается в несокрушимого Халка[12], сметающего всё на своём пути, не гнушающегося жестокими телесными наказаниями.

И при этом Дон Кихот Баранов – добрая душа и филантроп[13]. Когда в Нижнем свирепствует холера, он отдаёт под лазарет губернаторский дворец и на собственные средства закупает тёплые одеяла и лекарства для больных.

Его милосердие порой граничит с безумием. Однажды на него покушался обер-офицерский сын Владимиров. Покушение не удалось, молодого человека арестовали и перевели в петербургскую одиночную тюрьму. Он писал оттуда Баранову покаянные письма, винил во всём свою «несчастную искалеченную жизнь». Благородный Дон Кихот, увидев в революционере несчастного безумца, ничего лучше не придумал, как обратиться к министру юстиции с ходатайством о его помиловании. Просьба не была удовлетворена, о чём губернатор сам сообщил заключённому, сказав, как глубоко сожалеет, да ещё передав ему двадцать пять рублей.

– А кто такой Савва? – спросил я поручика, вспомнив возглас губернатора во время моего рассказа.

– Савва? Ты имеешь в виду Савву Тимофеевича Морозова?

Я на всякий случай утвердительно махнул головой.

– Ну, его всяк в городе знает. Птица высокого полёта. Председатель ярмарочного биржевого комитета, мануфактур-советник, ему государь титул «ваше высокоблагородие» пожаловал. Один из самых богатых людей России, за ним всё нижегородское купечество! Государя-батюшку на выставке самолично встречал. Наш губернатор шёл следом, вторым нумером. Савва в Нижнем всем заправляет, да только вот наш Орёл ему никак не по зубам. Подарков от купечества не принимает, Савве в глаза не заглядывает – знай делает своё дело.

За рассказами ужин пролетел незаметно. Поручик, сытый и довольный собой, улёгся с газетой на диван, закинув ноги в надраенных до блеска сапогах на подлокотник. Я отправился в ванную. Когда, намытый и надушенный, вернулся в гостиную, Караулов уже раскатисто храпел.

На улице уже почти стемнело. Я отодвинул краешек портьеры. Окно выходило на парадный вход. Воры полезут с другой стороны, я отсюда ничего не увижу.

На цыпочках я пробрался мимо спящего Караулова, попробовал повернуть ручку двери – не заперто. Выглянул в коридор. Из приёмной вышли жандармы и во главе со старшим офицером направились к лестнице. Подготовка к приёму «гостей» шла полным ходом. Я дождался, пока они скроются из виду, и прошмыгнул в приёмную.

Дверь в кабинет генерал-губернатора была распахнута, внутри никого. Рядом с портретом Николая II я увидел ещё одну дверь. Подошёл к ней, постучал. Никто не ответил. Попробовал открыть – дверь поддалась, за ней оказалась уборная, а дальше комната отдыха с диваном и большим шкафом. Здесь тоже никого не было. Окно выходило на задний двор, который освещался электрическими фонарями. Это хорошо, всё будет видно. Я открыл шкаф и, отодвинув в сторону генерал-лейтенантский мундир и несколько гражданских костюмов, удобно устроился в уголке. Через плетёную дверцу шкафа просматривалась часть комнаты.

Минуты через две я услышал приглушённый голос губернатора – видно, забыл закрыть за собой дверь:

– Я погашу свет в кабинете, выйду во двор, сяду в коляску и поеду в сторону выставки. С собой возьму почти всю выставленную во дворе охрану. Оставлю двоих у главного входа, с заднего двора сниму всех сторожевых, за исключением скрытых постов. Отъеду недалеко, переоденусь в гражданский костюм и вернусь в дом с чёрного входа. Расставлю охрану внутри и войду в приёмную, а вы вместе с другими жандармами спрячетесь в кабинете и будете поджидать голубчиков здесь. Форточку оставьте открытой, чтобы не сорвать план противника. После сигнала действуйте без шума и постарайтесь схватить всех по одному. Жертвы нам ни к чему, да и бандитов нужно взять живыми.

Голос Баранова звучал всё громче. Потом сквозь решётку я увидел его самого и вжался в угол. Губернаторская рука открыла дверцу шкафа, сняла одну из вешалок и исчезла. Дверца захлопнулась. Разговор продолжился, но слов было не разобрать. Через минуту всё стихло.

В комнате никого, дверь закрыта. Подождав ещё немного, я вылез, на цыпочках подошёл к ней и посмотрел в замочную скважину. В кабинете темно. Взглянул на часы – двадцать три часа двадцать три минуты.

Ожидание длилось вечность. На стене громко тикали ходики, я дежурил у окна, изредка посматривая в щель между портьерами. Без двух минут двенадцать я увидел на заднем дворе чёткие тени. Их было три: одна широкая, длиннорукая, вторая высокая и юркая, третья тощая и короткая. Я приник к окну всем телом, старался не упустить ни одной детали. Началось…

Тени остановились под центральным окном кабинета. Они сгибались пополам и совершали непонятные действия. Одна из них взмахнула рукой и забросила что-то наверх. В кабинете послышались шорохи и какой-то металлический лязг. Спустя несколько секунд я увидел фигуру, шустро скользящую по канату. Гришка?.. Он подтянулся, одним движением зацепился за край форточки и ловко нырнул внутрь. Вот и Акробат! Через пару секунд скрипнула оконная фрамуга, и из неё вывалилась верёвочная лестница. Кто-то тихонько свистнул: два длинных – один короткий.

Мне пришлось снова забраться в шкаф, потому что раздались чьи-то шаги. Дверь в гардеробную открылась. Я пытался разглядеть сквозь решётку лицо незваного гостя. И разглядел: это был Гришка. Интересно, почему жандармы его не схватили?

Он занял моё место у портьерной щели и увлечённо смотрел на улицу. Я осторожно выскользнул из шкафа, тихо подошёл сзади и, резким движением обхватив Гришкину шею, упёр свой локоть ему в подбородок.

– Что, Акробат, не ждал? – Второй рукой я попытался заломить Гришке левую руку за спину.

Он захрипел, локтем пихнул меня под дых, всем телом откинулся назад и опрокинул меня на спину, сам навалился сверху.

За дверью тоже что-то упало, послышалась возня.

Я старался не ослаблять хватку. Мы катались по полу, натыкаясь на углы, остервенело пихали друг друга ногами. Свободной рукой Гришка ухватил моё ухо и тянул его что было мочи. Ухо горело, но я, не обращая внимания на боль, всё сильнее зажимал локтем Гришкин подбородок.

В кабинете раздался выстрел. Я вздрогнул. Гришка воспользовался моим замешательством и укусил за руку. Дверь в гардеробную распахнулась, нас бросились разнимать жандармы…

Спустя пятнадцать минут, когда улеглась суматоха и увели арестованных Тенора и Сивого, я сидел за круглым столом в кабинете губернатора. Моё левое ухо раздулось и горячо пульсировало. Напротив сидел Гришка, взлохмаченный и недобро светящий в мою сторону фонарём под глазом.

– Хороши соколы! – Губернатор сиял как медный пятак. – Выручили старика, такое дело провернули! Только не пойму я, чего сцепились-то? Не поделили чего? Один чуть ухо не оторвал товарищу, другой чуть было без глаза не оставил. – Он вопросительно посмотрел на меня.

– Не трогал я его глаз, это ему подельники наваляли. Он же Акробат, пособник бандитской шайки, – не пойму никак, чего это мы с ним здесь за одним столом сидим? – Я с вызовом посмотрел на Гришку.

– Никакой я не способник, а глаз мне батя подбил. Случайно. – Гришка стукнул кулаком по столу. – Я ж тебе говорил, у тебя совсем память отшибло?

– С глазом, как я погляжу, история тёмная… – перебил Гришку Баранов. – Ну да ладно, мы с ним потом разберёмся. А что с Акробатом-то? Как тебя в шайку занесло? Отвечай товарищу. – Губернатор подошёл к Гришке и с улыбкой похлопал его по плечу.

– Да уж, всё сразу и не расскажешь. – Гришка вытер нос рукавом рубахи. – Я и есть Акробат, но не настоящий, а подставной. Меня Петрович завербовал – обещал в училище восстановить, если получится схватить преступников.

– Как завербовал? – Я подскочил, словно развернувшаяся пружина. – А мне почему не сказал?

– Велено было до поры до времени молчать, чтобы предприятие не сорвать. – Гришка взглянул на меня мельком и опустил глаза.

Я шлёпнулся на стул, обхватил голову руками. На языке вертелось множество вопросов, но с чего начать, я не знал.

– Я вижу, вам есть о чём потолковать с глазу на глаз. Так что отправляйтесь сейчас в гостевую, отдохните, отоспитесь, а я пока с делами закончу.

Губернатор открыл дверь и пригласил в кабинет обер-полицмейстера.

Мы с Гришкой спешно вышли в приёмную. Там было не протолкнуться: всюду сновали люди в мундирах. В углу на диване в приятно-тревожном ожидании сидел, выпрямив спину, Елистрат Петрович. Увидев нас, он встал и сделал несколько шагов навстречу.

– Ребятушки мои золотые! – Городовой отечески развёл руки. – Гришка, живой! Вот ведь бестия, из любой оказии выкрутишься!

Пудовыми ладонями он похлопал Гришку по спине и повернулся ко мне.

– А с тобой, Шишкин, разговор особый будет. Отчего ко мне не пришёл, когда велено было? – Петрович смотрел с прищуром, недобро, но потом на всякий случай тоже похлопал меня по плечу, выдавив кривую улыбку.

Мы с Гришкой выскользнули из приёмной и столкнулись в коридоре с заспанным Карауловым.

– Господин поручик, вы можете быть свободны. Мне теперь ничего не угрожает, так что до утра вы мне больше не понадобитесь. Только ключ от гостевой, будьте добры, отдайте.

Поручик похлопал сонными глазами, вытащил из кармана ключ и поспешил в приёмную собирать новые байки.

– Входи, будь как дома. Чайку хочешь? А может, поесть? – Я по-хозяйски махнул на не убранный с вечера стол. – Да выкладывай всё поскорее, только начистоту.

Удобно устроившись на диване с подносом не доеденных Карауловым закусок, Гришка приступил к рассказу:

– Давеча устроил я тебя в приют и отправился домой. Пока шёл, решил не ждать утра и всё же забежал к Петровичу: маятно было. Подумалось: коли столкнёмся на Балчуге с бандой, их не меньше пяти будет. Нам не по зубам, да и уследить за всеми не выйдет. Рассказал всё Петровичу про Сивого, про Балчуг. У того аж глаз заблестел.

– Сивый? – говорит. – Как же. Слыхал. Известный вор, надомник, опаснейший тип. А дело, видать, щекотливое. Имеется у меня один человечек среди ентой братии, за ним должок водится, наведу-ка я у него справку. Он у меня всё выложит. Забежишь поутру в участок, я тебе скажу, как быть.

Вытолкал меня Петрович. Дай, думаю, подожду, погляжу, чего он так засуетился. А тот оделся и в участок бежать…

Домой я вернулся за полночь, с отцом поругался насмерть. Да, про то я тебе уже сказывал. Ни свет ни заря примчался к городовому, а там суматоха невообразимая. Петрович весь на дыбах, глазищи горят.

– Дело у меня до тебя есть, Григорий, – говорит, – экстренной важности. Навестил я того человечка, да и рассказал он мне вот что. Побывал у него вчерась один ухарь, просил подсобить. Требуется ему мальчишка вёрткий да надёжный – «акробат», по-ихнему. Чтобы мог в форточку забраться, окно отворить и лестницу сбросить. Мой человечек обещал ему к утру такого мальчонку раздобыть. Сходку назначили на Балчуге, в десять часов. Вроде всё сходится – кажись, ваши давешние друзья-приятели отыскались. Вот я и прикинул, Григорий… Может, заместо Акробата тебя на Балчуг заслать? Парень ты свой. Так сказать, проверенный…

Гришка нахмурился:

– Перепугался я жуть как и спрашиваю Петровича: «Коли они узнают, что я не Акробат? Тогда чего? Камень на шею и в Волгу-матушку?»

Петрович только крякнул.

– Ты, Григорий, не сгущай, – говорит, – как они узнают-то? Действительного Акробата мы уже перехватили, так что он нам планы не попутает. А тебе делов-то! Явиться на сходку, разузнать, где кража затевается, и рассказать мне. Ну как, согласный?

Я тогда задумался крепко. А Петрович елозит, наседает изо всех сил, приговаривает:

– Ты, Гриша, долго не раздумывай, шансов-то не упускай… Ежели дело выгорит и мы лиходеев поймаем, я тебе с училищем подсоблю. Ты же хочешь, чтобы тебя обратно взяли?

И я согласился. За-ради училища рискнуть стоило…

Гришка прервал свою речь, облизнулся. Положил поверх хрустящей булочки несколько кусочков ветчины. Пережевал, причмокивая.

– А про меня ты, конечно, не подумал? – я легонько толкнул Гришку локтем в бок.

Тот хмыкнул и, громко отхлебнув чай из фарфоровой чашки, ответил:

– Как это не подумал? Спросил даже у Петровича, а что, мол, с Серёгой? Сказал, что обещал тебя с собой на Балчуг взять, потому как ты первый про сходку прознал…

– А городовой что?

– Ну и возьми, говорит, только про Акробата не сказывай. Мол, он малый странноватый, ненадёжный, ему лишнего знать не положено… А ежели твой Серёга кого признает, пусть знак подаст. Особливо если Заику заприметит. Нам за энтим типом первым делом уследить надобно, а по его следам уж и заказчика тёпленьким взять. Да и за Пианистом было бы неплохо приглядеть. А остальных голубчиков ты нам сам на блюдечке с голубой каёмочкой подашь. Я около прилавка филёров[14] расставлю – они за твоим Серёгой присмотрят и тебя прикроют.

Тогда я спросил Петровича, как мне отыскать место сходки. Тот расстелил на столе карту и ткнул пальцем в квадратик с краю:

– Здесь нужный тебе прилавок. А на другой стороне, точно напротив, я посажу своего человечка. Ты около него Серёгу оставь, мой человечек его отвлечёт, когда тебе нужно будет туда войти…

– Ага! – не выдержал я и перебил Гришку. – Так значит, беззубый татарин – полицейский агент. И он нарочно меня отвлёк? Я так и знал!

Гришка утвердительно кивнул и продолжил:

– Рядом с их прилавком тоже пообещал филёра усадить. Мол, ежели передать чего – только шепни. Он тебя прикроет и другим, ежели чего, подскажет. Там на Балчуге ещё несколько человек будет.

– Ого! – догадался я. – Оказывается, бородатый мужичок с носом картошкой – тоже связной?

– Не влезай, а? С верной мысли сбиваешь… Ей-богу, не стану дальше рассказывать! – возмутился Гришка.

Я притих. Гришка строго посмотрел на меня и продолжил:

– Тебе городовой велел наказать, чтобы мы возвращались порознь и встретились в участке. Чтобы я узнал филёров, он показал мне их фотокарточки. А ещё назвал бандитский позывной: «У дядьки Никодима радость, его купчиха произвела в приказчики». По нему меня за своего приняли. И ответку заставил запомнить: «Купи дядьке самовар в подарок». Сказал про самовар и могу смело входить.

Пришли мы, значитца, с тобой на Балчуг. Ты узнал Заику, дальше всё пошло как по маслу: я оставил тебя в нужном месте, а сам – на сходку. Филёру шепнул, что мужик в котелке – заказчик. Дождался положенного времени, смекетил, что тебя татарин отвлечёт, и рванул к прилавку с книгами. Назвал чернявому парнишке позывной – он провёл меня в складскую.

В складской на ту пору уж полный кумплект собрался. Нафабренный красавчик за прилавком оказался Пианистом. Ржавого хлыста, по-твоему Тенора, подельники обзывали Аристократом, Сивого ты и сам хорошо помнишь. Ну а Заики, сколько я ни высматривал, там не было.

Пианист с Аристократом обсказали задумку ночного дела. По их планам, я должен был помочь пробраться в дом. Но выведать, где он и кто его хозяин, у меня не получилось.

Дальше и вовсе всё наперекосяк пошло. Аристократ приказал Сивому отвезти меня в сохранное место – это вместо того чтобы отпустить – и глаз не спускать, так, мол, я никому ничего не разболтаю, а сам за кучу пыльных мешков у задней стены занырнул. Оказывается, там ещё одна дверь была. Она к прилавку вела, тому, что с другой стороны пристроен. Я об этом чуть погодя узнал, когда мы с Сивым оттудова вышли. Видать, Заика покинул складскую тем же путём. Но углядели его филёры аль нет, я не понял.

Направились мы к лестнице. Сивый пригрозил меня пристрелить, если я надумаю дёргаться. Я сразу сообразил, что плохо дело: если филёры за нами не проследят, ночью мне придётся грабить честный люд вместе с бандитами. И я решил подыграть Сивому – сказал, что тоже в деле и мне нет резону бежать. За тебя я не боялся: как ни верти, ты у городового должен был оказаться.

Но тебя, видать, солнышком по башке шлёпнуло, и ты увязался за нами. Я тебя ещё на мостках углядел, когда с Сивым в гору подымался. Надеялся, что ты отстанешь и вернёшься в участок. Но ты лучшего не придумал, как рвануть за нами следом. Тут тебя уже и Сивый заприметил – чай, не слепой. Вызверился на меня, когда ты взял извозчика: знаешь, мол, этого типа? Пришлось соврать, что вижу тебя в первый раз. Сивый выругался и, понятное дело, не поверил. Всю дорогу на тебя поглядывал, а я филёров высматривал – надеялся, что следят за тобой и выручат нас обоих. Но никого так и не подметил.

Мы с Сивым добрались до Ошарской. Спрятались в доме. Кроме нас, там никого не было. Сивый смотрел за тобой в дверную щель. Когда убедился, что ты один, то запер меня в подполье. Я, когда спускался, заприметил, как ты у окна мечешься. И Сивый, кажись, тоже сообразил… Не успел я в себя прийти, он открыл люк и бросил тебя на ступени влаза, словно мешок с картошкой…

– Так это не ты, а Сивый вырубил меня на Ошарской? – не удержался я и снова перебил Гришку.

– Сивый, конечно! Я же уже в подполе сидел. И вообще… ваксу тебе в копыта! Сделай милость, растолкуй мне, чего это ты обо мне всякие гадости думаешь? – Гришка посмотрел на меня в упор.

Я растерялся, потому что и сам не знал ответа на этот вопрос. Задумался, виновато пожал плечами.

– Гриш, прости меня… Понимаешь, не верю я в то, что, зная меня всего два дня, можно стать мне настоящим другом и заботиться так, как ты. Я всё думал: зачем это тебе? Я ведь не заслуживаю такого отношения. Все, к кому я привязываюсь, бросают меня или предают.

– Ты что, совсем дурак? Наплевать, сколько дней или, там… часов люди друг друга знают! Ежели человек свой, ты его нутром чуешь. С ходу! И душой тянешься. Вот ты мне враз своим показался. Говоришь что-то, а я будто вижу тебя насквозь, каждое слово вот тут откликается. – Гришка постучал себе в грудь кулаком. – И от этого хорошо деется… и охота для тебя устроить что-нибудь этакое… чтобы душа развеселилась.

От Гришкиных слов у меня дух захватило. Я и сам чувствовал что-то похожее, но чтобы вот так выложить напрямую… Хотя… иногда, наверное, стоит.

– Когда мы познакомились, у меня тоже такое чувство было, – я прочистил осипшее горло, – что мы с тобой сто лет друг друга знаем. Если начистоту, я же всё время надеялся, что ты за наших, не хотел верить фактам, которые заставляли меня сомневаться. Я и побежал за вами, чтобы из беды тебя выручить, и в дом полез, чтоб из подвала достать. Самое удивительное, что я тогда совсем не испугался. Понимаешь, нисколечко! Потому что о себе даже и не вспомнил. Только про тебя думал.

Мы с Гришкой обнялись – крепко, по-братски, так что у меня даже позвоночник хрустнул. Раньше я так только с отцом обнимался. И Гришка продолжил свой рассказ:

– Мне тоже несладко пришлось, когда ты в подпол свалился. Я тогда всё на свете проклял, подумал: из-за меня… Надо было прежде всё тебе рассказать, махнуть на Петровича. Ты лежал белый-пребелый и не двигался… Струхнул я сначала – решил даже, что застрелил тебя Сивый или придушил. Но потом приложил ухо к груди. Слышу – стучит сердечко-то. Звонко, аки колокол. И вдруг у тебя жар случился, метался ты, словно зверь загнанный. Я тебя тулупом укутал и решил разговорить. Но ты меня не признавал, в бреду Галину Николаевну свою вспоминал.

К вечеру Сивый вытащил меня из подпола и приказал идти за ним. Предупредил: если попробую сбежать или подведу их – тебе конец. Я смолчал. За-ради тебя я в Сибирь пешим идти готов… и делать чего скажут… молча. Вышли мы через задний двор. Схоронившись в темноте, в лавку отправились за мелочью всякой для воровского дела. На Ошарскую больше не вертались, махнули за реку, в Кунавино. Полуночи ждали в какой-то каморке под присмотром Аристократа. Долго у меня этот хлыщ выведывал, что ты за тип такой. Я сдался, сказал: друг. Узнал, мол, что на дело иду, да незаметно увязался следом, подсобить хотел. Они вроде поуспокоились, побожились даже, что отпустят тебя, коли сделаю всё как просят. А потом я в форточку полез – другого выхода у меня не было.

Ну и ошалел же я, когда нырнул в комнату, а там Петрович. Чуть не вскрикнул! Хорошо, тот успел зажать мне рот и шепнуть, чтобы я закрепил лестницу и схоронился за дверью. А тут ты! Здрасьте-пожалуйте, накинулся сзади и давай меня душить! Сам-то как у губернатора оказался? И откудова Петрович узнал про его дом, никак в толк не возьму?

В ответ я рассказал Гришке свою историю, опустил лишь некоторые детали – про Галю и телефонный звонок. Раскрывать другу свои чувства пока не хотелось: я представил, как он будет отпускать колкости по поводу моей «миндальной души». Гришка-то по части девчонок кремень, они для него как будто и не существуют вовсе.

Гришка слушал и удивлялся:

– Ну, Серёга, ты даёшь! К самому губернатору на приём! А от филёров ты напрасно сбёг. Я бы сразу сообразил, что к чему. Они же тебя из подпола вызволили, силой не держали.

– Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны, – усмехнулся я. – Ты бы так натерпелся – глядишь, по-другому бы заговорил.

– А где Буся? – Гришка застал меня врасплох своим вопросом.

– Оставил у одного надёжного человека, – как можно небрежнее бросил я.

– У какого такого человека? – удивился Гришка.

– Много будешь знать – плохо будешь спать! – засмеялся я.

Гришка свёл и без того хмурые брови, его глаза похолодели.

– Да не сердись ты! – Я хлопнул друга по плечу. – Я тебе обязательно расскажу завтра, а сегодня жуть как спать хочется.

Гришка разлёгся на диване, а я завалился в будуар и рухнул на пуховую перину.

Проснулся я от яркого солнечного света. Открыл глаза и сразу понял, что улыбаюсь. Я уже забыл, когда в последний раз просыпался с улыбкой. Меня переполняло чувство настоящего. Ощущение того, что я существую здесь и сейчас и это здорово! Я бодро встал с кровати и пошёл умываться. Вода была обалденно холодная, настраивала на до мажор, ноги сами выделывали всякие танцевальные штуки. Вокруг всё было настолько чётким, что казалось, кто-то заботливо отполировал реальность ворсистой тряпочкой.

Гришка вошёл в ванную следом за мной и похлопал заспанными глазами. Я прикрыл пальцем отверстие в кране – вода сверлящей струёй брызнула Гришке в лицо. Он взвился и набросился на меня со спины, принялся щекотать под рёбрами.

С детства терпеть не могу щекотки!

– Эй, ты чего? Полегче! – в отместку я треснул Гришку по спине свёрнутым вдвое полотенцем. И понеслось! Мы с гиканьем бегали по комнатам, лупили друг друга подушками, кидались попадавшимися под ноги башмаками и хохотали как сумасшедшие.

После водных процедур мы пошли прогуляться. Начали с нижнего этажа, где находился пассаж со множеством торговых павильонов, в которых продавалось всё, от необходимых в быту мелочей до предметов непозволительной роскоши. Рядом с входом в ресторан, расположенный между магазинами, я заметил рояль и понял, откуда вчера доносилась музыка.

Мы вышли на улицу через задний двор и прогулялись по бульвару с высокими старыми тополями, выпили в одном из уютных павильончиков фруктовой воды. Здесь нас и застал поручик Караулов, он чинно доложил, что губернатор ждёт нас к завтраку через четверть часа.

Завтракали мы в большой комнате для приёмов, за огромным шикарно сервированным столом, и наперебой рассказывали Баранову подробности удачно разрешившегося предприятия.

Губернатор поведал нам, что благодаря моему сигналу филёрам удалось отследить Заику и сегодня утром его задержали. Пианист и его подельники тоже пойманы, пожара на выставке удалось избежать. А главное, мы с Гришкой помогли сохранить документ, от которого зависит судьба самого губернатора.

За эти заслуги губернатор вручил нам по сто рублей на каждого. Для Гришки эта сумма была настолько огромной, что он чуть не подавился сдобной булкой, которую минутой раньше старательно намазывал маслом. Ещё Баранов обязался самолично проследить, чтобы Гришку зачислили в ремесленное училище с выплатой ежемесячной губернаторской стипендии в пятнадцать рублей.

Николай Михайлович спросил, чем он может отблагодарить меня. Я не удержался и попросил его показать нам выставку и рассказать про секретный документ.

Губернатор посмотрел на меня внимательно, улыбнулся и сказал:

– Знаешь, Серёжа, напоминаешь ты мне одного очень хорошего человека. Посчастливилось мне встретиться с ним несколько лет назад. Обычно я разыскиваю таланты, а этот свалился на мою голову сам. Наверное, мне его послал Бог. Он помог мне осуществить несколько крупных проектов: по его совету в городе появились электростанция, телефонная линия и были запущены трамваи. Что самое удивительное, этого человека совсем не интересовали деньги – помогая мне, он руководствовался исключительно любопытством. Первый раз я встретил того, с кем мы понимали друг друга с полуслова. С ним было очень интересно общаться…

Губернатор вдруг отвлёкся и дал поручение вертевшемуся рядом Караулову сходить в кабинет за какой-то красной папкой. Дождавшись, когда тот покинет столовую, продолжил:

– Итак, документ. Расскажу, только обещайте, что эта история останется между нами.

Мы с Гришкой одновременно махнули головами.

– Есть у меня один «заклятый друг». Один из тех, кто в лицо улыбается, а за спиной точит нож. Этот человек обладает большой властью и ещё большим состоянием. Он, как и многие, полагает, что деньги и власть решают всё. Однажды мы с ним не сошлись во взглядах, и он подумал, что нам вдвоём в одном городе тесно. Провернул недоброе дело, а все концы, как бы это сказать, спрятал в мой карман. И получился я без вины виноватым. Эта история дошла до государя, и сейчас решается моя судьба.

Вместе с тем полицейским удалось перехватить одно письмо, неосмотрительно отправленное моим «другом» по почте, в нём содержится информация об истинных виновниках того недоброго дела. Обер-полицмейстер изъял письмо и доставил мне. Я хотел добиться личного приёма у государя и представить ему доказательства моей невиновности. Но кто-то узнал об этом и чуть не уничтожил важную улику. Только благодаря вам письмо удалось сохранить. Кроме того, мы предотвратили пожар на выставке, а за него тоже пришлось бы ответить мне. Так что я ваш вечный должник. – Губернатор задумчиво покрутил ус. – Мне осталось только найти того лиса, который разнюхал, что письмо у меня, и рассказал об этом злоумышленникам.

В столовую впорхнул довольный Караулов, он держал в руках толстую красную папку, перевязанную шёлковой лентой. Поручик подал папку Баранову. Тот положил её на стол и повернулся к поручику:

– Господин Караулов, потрудитесь предъявить содержимое ваших карманов. – Тон губернатора был удивительно спокойным.

С лица Караулова сползла его неизменная улыбка. Он попятился к окну.

– Ваше высокопревосходительство, у меня в карманах ничего нет!

– А вот сейчас и проверим. – Губернатор встал из-за стола и направился к поручику.

Поручик выхватил револьвер и, сверкая злой улыбкой, направил дуло на Баранова. Тот стремительно сократил расстояние, выбил револьвер, одним махом скрутил поручику локоть за спиной и ловко засунул руку в его карман.

– Что и требовалось доказать! – Губернатор держал в руке помятый, заляпанный сургучом конверт.

– Ваше превохс… превохс… – Караулов запинался и никак не мог выговорить нужное слово, подобострастная гримаса исказила его лицо. – Позвольте мне объясниться…

Оборвав Караулова на полуслове, Баранов обратился к прислуживающему за столом мужчине с просьбой его увести. Белозубая улыбка поручика испарилась из столовой вместе с его начищенными сапогами.

Я потерял дар речи – настолько стремительно всё произошло. Гришка тоже замер с приоткрытым ртом. Две пары наших глаз гипнотизировали губернатора, мы ждали объяснений.

Баранов поднял с пола револьвер и положил его рядом с папкой.

– Я заподозрил Караулова, когда узнал о готовящейся краже. Он единственный, кто входил в мой кабинет во время нашего разговора с обер-полицмейстером, а позже мог видеть, как я убираю письмо в сейф. Сегодня я устроил ему западню – нарочно спрятал при нём ключ от сейфа, а в сейф подложил другой конверт. Послал его в кабинет за папкой – и вуаля, осталось только поймать его с поличным. Теперь можно считать дело закрытым.

Баранов прокрутил револьвер на указательном пальце и с бравым видом поправил усы. Он явно был доволен собой и тем впечатлением, которое произвело его тщательно продуманное представление на благодарных зрителей.

– Так на чём я остановился? – Губернатор развязал шёлковую ленту на папке, вынул оттуда чёрно-белое фото с резными краями и протянул мне.

Фотография была сделана в губернаторском кабинете у камина. С неё на меня смотрел отец. Он стоял рядом с Барановым, его глаза излучали хорошо знакомый тёплый свет.

Я проглотил ком, застрявший в горле, словно огромную пилюлю. На глаза навернулись слёзы.

– Откуда у вас эта фотография? – Мой голос дрожал.

– Этот снимок был сделан пару лет назад в моём кабинете. Мой гость сам попросил сделать фото на память. Он исчез на следующий день – так неожиданно, что я даже не успел вручить ему фотокарточку. – Губернатор протянул мне ещё одно точно такое же фото.

Я посмотрел в грустные глаза Баранова и понял, что он скучал по папе. Так же, как и я.

– Можно я возьму этот снимок? На нём мой отец.

Баранов совсем не удивился, он как будто и раньше знал это.

– Конечно, передай фото отцу.

– Я не смогу этого сделать, его больше нет, – я смахнул слёзы, – он погиб два года назад.

– Погиб? – Баранов обнял меня молча, положил горячую руку мне на затылок.

– Несчастный случай… – Я заплакал навзрыд, как ребёнок. – Его так и не нашли под завалом…

– Тише-тише, – прошептал Баранов и уткнулся носом в мою макушку. Мы простояли так вечность, пока звон упавшего на пол прибора не заставил нас вздрогнуть.

Я посмотрел на Гришку. Он спрятал мокрые глаза и виновато потянулся под стол за оброненной вилкой.

– Свистать всех наверх! Ставить паруса! – громогласно объявил Баранов и улыбнулся во все тридцать два зуба. – Не будем медлить, друзья, пора в путь, нас ждут удивительные приключения!

Сейчас Баранов был особенно похож на Дон Кихота. Я даже почувствовал себя немножко Санчо Пансой – захотелось прихватить его доспехи и оседлать коня. Мы с Гришкой радостно переглянулись и рванули наверх за вещами.

Начались приключения с посещения Гришкиного дома. Мы отправились туда в сопровождении губернатора и произвели сказочный эффект, прямо как лягушонка в коробчонке.

Встречать губернаторский «лимузин» выскочило всё Гришкино семейство, даже тётка Глашка с отвисшей от удивления челюстью.

Матрёна Андреевна со слезами бросилась обнимать сына.

Гришкин отец стоял немного в стороне и осоловело зыркал из-под мохнатых бровей. Но, как только он увидел губернатора, его лицо вытянулось вместе с длинным несуразным телом. Баранов сухо пожал ему руку и торжественно произнёс:

– Благодарю вас, господин Сковорода, за то, что воспитали такого сына! Парень что надо, за правое дело готов хоть в огонь! Немал человек растёт, послужит ещё Отечеству, помяните моё слово!

Гришка зарделся, искоса поглядел отцу в глаза. Отец гордо расправил плечи и с вызовом блеснул глазами:

– Да уж, ваше благородие, моя жилка, я его как мужик мужика растил!

– Вижу, вижу. Отметина у мальца под глазом – тоже твоё мужицкое воспитание? – Голос губернатора лязгнул, как вынутая из ножен сабля.

– Поклёп возвёл на родного отца, ёрник! – Гришкин отец побледнел и злобно посмотрел на сына.

– Да ты не зыркай, парень ни слова не сказал, я сам сметливый, сообразил. Я ж тебя, иезуита[15], насквозь вижу. – Баранов прищурил глаза, резанул мужика взглядом. – Мальца больше не тронь! Ослушаешься – высеку прилюдно на площади, сам не погнушаюсь. Григорий теперь у меня на службе состоит – считай, чиновник по особым поручениям. – Он игриво подмигнул Гришке. – Я за ним лично приглядывать стану. Вечером Григорий всё расскажет, а пока он мне ещё нужен, так что позвольте откланяться.

Губернатор развернулся на месте и бравым шагом направился к экипажу. Гришка и я с высоко поднятыми головами проследовали за ним.

Когда мы уселись в коляску, Баранов повернулся ко мне и спросил:

– Может, мы и к тебе в гости заглянем, посмотрим, как ты живёшь, – чай, сироте несладко, может, помощь нужна?

Я покраснел, уши горели как отутюженные.

– Мы не сможем заехать ко мне, потому что у меня нет дома, – произнёс я, набрав в лёгкие побольше воздуха. – Здесь нет, в 1896 году, потому что я случайно к вам попал из двадцать первого века. А в своём времени я живу с мамой и сестрёнкой. Мы пару месяцев назад в Нижний Новгород переехали: бабушка настояла. После смерти отца маме в Томске приходилось непросто, а здесь бабушка помогает. Так что про сироту я соврал.

Я встревоженно посмотрел на Гришку. Потом на губернатора. Он глядел на меня с интересом, но без удивления. Мне показалось, что Баранова вообще ничем нельзя удивить.

– Из двадцать первого, говоришь? А если точнее? – Губернатор с азартом покрутил ус.

– Если точно, из тринадцатого сентября две тысячи девятнадцатого года.

– Ого! И как же ты к нам попал?

– Сам не знаю. Поскользнулся, упал, очнулся здесь.

– Значит, отец твой тоже был оттуда, из будущего?

– Да, но он не рассказывал о своём путешествии во времени. Мы как раз в то лето к бабушке в гости ездили, сюда, в Нижний. Наверное, он, как и я, провалился во временную дыру. И никому ничего не сказал, даже мне. – Я раздосадованно махнул рукой. – А я бы ему поверил.

– Ладно тебе, что утекло, назад не воротишь. Лучше скажи, что теперь делать-то будешь? – Баранов похлопал меня по плечу.

– Не знаю, попробую вернуться домой. Придумали мы с Гришкой один способ – может, получится.

– А если нет?

У меня навернулись слёзы.

– Если нет, то мне и податься некуда. Кроме Гришки, у меня здесь никого!

– Не волнуйся, парень ты смышлёный, пристроим тебя во Владимирское реальное училище, будешь присмотрен и сыт. А пока поживёшь у меня в Главном доме, я до конца выставки не планирую возвращаться в губернаторский дворец. Гостевая в твоём распоряжении. Расскажешь, что да как там у вас в двадцать первом веке. – Глаза губернатора загорелись любопытством.

– Спасибо вам, Николай Михайлович! – Я протянул ему руку.

– Долг платежом красен! – Баранов улыбнулся и ответил мне крепким рукопожатием. – А теперь на выставку! Трогай! – скомандовал он извозчику и откинулся на спинку сиденья, весело что-то напевая.

Через полчаса мы въехали на выставку. Располагалась она неподалёку от ярмарки – на левом берегу Оки, между железной дорогой и лесом, в Кунавинской слободе, переименованной в двадцатом веке в неблагозвучный Канавинский район.

Единого мнения по поводу происхождения старого названия слободы в «Википедии» не было. Кто-то предполагал, что слово «кунава» произошло от названия денежной единицы – куны; кто-то считал, что от женского имени Кунава. Мне больше понравилась другая легенда, согласно которой на этом месте стояла корчма[16], принадлежавшая некоей куме. Когда к корчме приближались посетители, они кричали: «Кума, вина!» Отсюда и пошло название. На этой легенде, между прочим, основана знаменитая опера П. И. Чайковского «Чародейка».

В этом месте я оказался впервые. Здесь было покруче, чем на ВДНХ!

Выбравшись из коляски, мы пошли вдоль большого бассейна с фонтаном. С двух сторон раскинулись два симметрично расположенных, поражающих великолепием сооружения. Слева – так называемый художественный отдел: богато украшенное колоннами и скульптурными композициями здание с огромным ажурным куполом. Справа – среднеазиатский отдел, похожий на дворец Аладдина, с изящными минаретами, увенчанными полумесяцем, и узорчатыми арками окон.

Мы подошли к главному зданию машинного отдела, построенному целиком из стекла и металла. Здание-труба поглотило нас, словно огнедышащий дракон, и мы оказались в огромном помещении со стальными рёбрами, где всё двигалось, лязгало, скрежетало. Работающие механизмы приводились в движение огромной машиной, обладающей мощностью в шестьсот лошадиных сил. В воздухе витал густой запах раскалённого железа, керосина и машинного масла. Здесь находились аппараты для свеклосахарного, пивоваренного и винокуренного дела. Машины для прядильных и ткацких фабрик соседствовали с плотно приставленными друг к другу керосиновыми, газовыми, бензиновыми двигателями. Электрические машины занимали весь дальний угол, слева от них расположились насосы и всевозможные снаряды для шлифовки, полировки и чистки металлов.

– А здесь у нас паровые машины. – Баранов с гордостью показал рукой на длинный ряд железных монстров. – Их более двух десятков, такого не бывало ни на одной предыдущей выставке в России.

Губернатор питал особую страсть к паровым механизмам, а особенно к тем из них, которые применялись на флоте. В судостроительном павильоне он завёл речь об устройстве пароходов. Гришка при этом разговоре явно оживился – он с горящими от восторга глазами обсуждал с ним детали, представляя, как своими руками будет собирать корабли. Я, если честно, уже немного заскучал.

Наконец губернатор предложил опробовать моторный экипаж. Мы вышли из здания и направились к небольшому покрытому песком дворику, в котором красовался первый русский автомобиль, сконструированный Евгением Яковлевым и Петром Фрезе.

Внешне автомобиль напоминал обычную коляску, в которую забыли запрячь лошадь. Если, конечно, можно назвать обычным такой роскошный экипаж. Откидывающийся верх, деревянные лакированные колёса с резиновыми шинами, задние чуть больше передних; лоснящееся на солнце кожаное сиденье; большие квадратные фары с толстым стеклом, напоминающие два огромных огранённых кристалла. Красавчик, ничего не скажешь! Сердцем экипажа, как выразился Баранов, был бензиновый двигатель в две лошадиные силы. Вместо руля водитель поворачивал ручку, которая приводила в действие рычаг, двигающий передние колёса. Тóрмоза было два: основной – ножной, он воздействовал на ведущий вал коробки передач; другой же, ручной, прижимал резиновые бруски к шинам задних колёс.

– Ну что, прокатимся? – Баранов ловко запрыгнул на сиденье.

Мы с Гришкой взобрались следом. Сиденье было рассчитано на двоих, но мы свободно разместились втроём.

Губернатор передвинул рычаг переключения передачи вперёд, и экипаж тронулся с места. Песок смягчал вибрацию, и движение казалось плавным, но, когда мы выехали на дорожку, затрясло, как на телеге. Мы миновали дворик, проехали мимо Царского павильона, напоминающего русский терем, обогнули Китайский павильон с характерно загнутой крышей и павильон Крайнего Севера, очертаниями имитирующий чум.

Машина развивала небольшую скорость, всего километров двадцать, но впечатление на окружающих производила сногсшибательное. Люд попроще крестился, выпучив глаза. Один старичок ворчал и гневно размахивал тростью. Мужчины в шляпах разглядывали нас сквозь пенсне, а барышни показывали пальчиками и весело хихикали.

– А это наш воздухоплавательный парк. – Баранов остановил машину у небольшого деревянного здания на краю леса.

– Да это же аэростат! – восторженно воскликнул Гришка.

Мы вышли из машины и направились к огромному газовому воздушному шару со странной надписью «Генералъ Ванновскiй», вокруг которого колдовали несколько десятков мужчин в тёмно-синей форме. Увидев губернатора, они выстроились в ровную шеренгу, вытянулись в струнку и приветственно приложили руки к козырькам зауженных кверху фуражек. Несколько остались стоять на одном колене, придерживая толстые витые верёвки с тяжёлыми мешками на концах.

Седоватый и негнущийся капитан Кованько, командир учебного воздухоплавательного парка, отрапортовал о готовности шара к полёту, помог губернатору и нам с Гришкой взобраться в плетёную корзину. Запрыгнув следом за нами, дал указание отправляться. Два бравых молодца, поручик Яблочков и подпоручик Субботин, забрались в корзину до нас и умело управлялись с гайдропом. Я узнал от капитана, что именно так называется толстый канат, длиной не менее ста метров, который сбрасывается вниз при посадке аэростата.

По команде шар отпустили, он медленно поплыл вверх, а потом направился в сторону леса.

Во время подъёма мы с капитаном Кованько разглядывали прихваченные в полёт инструменты, Гришка сидел на корточках у стены корзины. Я замерил атмосферное давление ртутным барометром и записал показания при помощи барографа.

Гришка собрал силу воли в кулак и наконец поднялся. Я посмотрел на друга – его лицо было бледнее мела, а глаза блестели, как наполированная сталь. У меня в животе заурчало, по спине пробежал холодок. Было видно, что он боится высоты, но не показывает виду.

Спустя некоторое время мы поравнялись с первой в мире гиперболоидной стальной сетчатой башней Владимира Шухова, а ещё через несколько минут она уже казалась своей маленькой копией.

Мы поднялись довольно высоко. Совсем близко пролетали птицы, ветер трепал волосы. Снизу раскинулся удивительный пейзаж. Особенно поражало формами центральное здание выставки, которое на земле казалось круглым, а сверху представляло собой громадное кольцо, опоясывающее восьмиугольник. Внутри него, словно лепестки василька, раскинулись просторные дворы, разукрашенные цветниками и разделённые ровными дорожками. Дорожки вели к круглому внутреннему двору, в центре которого был выстроен музыкальный павильон.

Я пересчитал здания: их оказалось больше семидесяти! Самых разных форм и архитектурных стилей, окружённые узорными клумбами, живописными прудами и фонтанами. На ярко-зелёной траве белели крыши шатров и веранд, а мелькающие между ними посетители сверху были больше похожи на букашек.

По территории выставки змеёй тянулась окружная трамвайная линия. По ней курсировали милые крошечные вагончики.

– Выставка насчитывает более двадцати отделов, а павильонов – больше ста двадцати, – с гордостью пояснил губернатор.

– Здесь столько всего, что недели не хватит осмотреть, – заметил я.

– Так точно. Территория выставки превышает площадь Всемирной выставки в Париже 1889 года, а ещё она в три раза больше предыдущей московской 1882 года. Хотя застройка у нас довольно плотная.

Спустя двадцать минут мы спустились на землю, сели в автомобиль и вернулись во дворик. Губернатор заглушил мотор.

Я не удержался и попросил порулить:

– Папа научил меня управлять автомобилем, мы с ним не раз тренировались за городом.

Баранов уступил мне водительское сиденье.

Я завёл машину и уверенно тронулся с места, это было несложно. Но для того, чтобы повернуть автомобиль влево или вправо, требовалась приличная сила, я поворачивал гладкий массивный рычаг двумя руками и даже вспотел от усилия.

Последний круг почёта посчастливилось сделать Гришке. Он, конечно, справился не так хорошо, как я, но для первого раза тоже сойдёт.

– Есть у меня заветная мечта, – сказал Баранов, когда мы вышли из автомобиля, – чтобы Нижний стал когда-нибудь столицей российских моторных экипажей! Пройдёт совсем немного времени, и моторный экипаж будет таким же привычным средством передвижения, как лошадь. На нём будут ездить люди и возить грузы.

– Ваша мечта обязательно сбудется. И ста лет не пройдёт, как в Нижнем Новгороде построят самый крупный автомобильный завод в России, – не удержался я.

– Как ты сказал? Автомобильный завод? – Губернатор заинтересованно приподнял брови.

– Автомобилями в моём времени называют моторные экипажи, – уточнил я.

– Ну, брат, сто лет – это не по мне. Я думаю, с твоей помощью мне понадобится лет пять, не больше. – Он мечтательно улыбнулся. – Если, конечно, я не потрачу всё своё время на прогулки с такими интересными собеседниками, как вы.

Губернатор достал из кармана внушительных размеров часы на цепочке и нахмурился:

– Друзья мои, мне пора, а вы развлекайтесь. Вот вам контрамарки на бесплатное посещение всех отделов и аттракционов, с ними вы везде будете желанными гостями.

Баранов обнял нас по-отцовски крепко и, отдав честь, скорым шагом направился к выходу.

Пока мы летали на воздушном шаре, выставка оживилась. Отовсюду доносилась музыка, звучал оркестр, то тут, то там попадались балалаечники, нищие дети, старательно выводящие нехитрые мелодии.

Открылись лавочки с сувенирами, в которых продавались самарские соломенные шляпы, цейлонский чай, миниатюрные датские домики, кавказские трости, крымские фрукты. Некоторые торговцы раздавали милые безделушки в качестве презентов. А Товарищество резиновой мануфактуры даже предлагало бесплатные калоши, от которых мы отказались, потому что небо было на удивление ясное, а дорожки сухие.

Зато мы прихватили «Извѣстiя Всероссiйской Промышленной и Художественной Выставки», по штуке на каждого, потому как ежедневное издание выдавалось посетителям совершенно бесплатно и служило одновременно афишей, рекламным листком и путеводителем.

Культурная программа обещалась богатая: всевозможные лекции, две оперы, одна пьеса, несколько концертов. Меня заинтересовала опера «Русалка» с бенефисом Инсаровой, известной блестящим исполнением партии той самой кумы в «Чародейке». Оперу давали в Большом ярмарочном театре господина Фигнера в восемь часов вечера.

Гришку привлёк синематограф Люмьера, который именовался в газете поражающе эффектным зрелищем, а коротко «магнитом сезона» и был представлен в театре «Концерт-Омон-Паризьен».

– Ух ты, синематограф! – восхищённо воскликнул Гришка. – Пойдём сегодня в восемь! Только билеты надо сейчас купить, а то к вечеру не будет.

То и другое планировалось в одно время, и я по горящим глазам Гришки понял, что попасть на оперу у меня нет никакого шанса.

– Хорошо, только через час заглянем на общедоступный концерт в центральном здании рядом с выставкой картин Врубеля, – спешно парировал я.

– Скука… – протянул Гришка – Ну да ладно, тогда в три часа – на представление в цирк Никитиных.

– По рукам! – Я протянул ему руку, хотя не очень любил цирк. Последний раз я водил туда Дашку, пока мама была на дежурстве, – еле высидел целых два часа, но чего ради друга не сделаешь.

В ожидании концерта мы поглазели на морские купания в пруду в забавных костюмах, покатались в одном из павильонов на гондолах, отведали баварского кваса и английских блинов, похожих на венские вафли.

В павильоне художника Маковского мы мимоходом взглянули на картину «Воззвание Минина». Она огромная! Пожалуй, самая большая из всех, что я видел, – метров семь в высоту и чуть поменьше в ширину. На картине было изображено очень много народу. Мужчина в центре, судя по всему Минин, указывал на стоящий рядом храм. Действие разворачивалось под стенами Нижегородского кремля, но что конкретно там происходило, я понять не смог. Жаль, нельзя было загуглить.

Потом мы отстояли очередь, чтобы за гривенник посмотреть на даму с бородой. Борода была сертифицированная – дама предъявляла свидетельство с десятью печатями, подтверждающее, что борода не фальсификат.

На общедоступный концерт мы в итоге опоздали. Исполняли что-то знакомое, и, кстати, неплохо. Зал был почти пустой – из зрителей только мы и ещё один мужчина, сидевший в первом ряду. Объявили госпожу Волжинскую. И вдруг она запела арию Татьяны из «Евгения Онегина». Довольно неплохо запела! Под её лирико-драматическое сопрано в памяти всплыл образ бестелесной, парящей в воздухе принцессы, изображённой Врубелем на панно «Принцесса Грёза», которое мы с Гришкой лицезрели несколько минут назад в соседнем павильоне. Когда стих последний аккорд, хор зааплодировал, и мы с мужчиной тоже. Артисты, глядя на задремавшего Гришку, засмеялись, мне пришлось незаметно толкнуть его локтем.

После концерта мы прослушали лекцию господина Дубинского на тему «Основы предсказания погоды», из которой узнали, что в течение суток дождя не ожидается и наше решение не брать калоши было абсолютно верным.

Больше всего меня удивила заключительная часть лекции. Седой старичок спросил господина Дубинского, действительно ли необычайно дождливое лето вызвано развешанными повсюду электрическими проводами. Лектор, к моему полному удивлению, утвердительно махнул взъерошенной головой и лаконично ответил: «Безусловно!» Немногочисленная взбудораженная публика взялась громко высказывать негодование по этому поводу. Одна немолодая дама запричитала, что у неё от электрических проводов мигрени. А мужчина в пенсне заключил, что электричество – это бесовщина, которая убивает честных граждан. Дескать, он сам давеча читал в газете, что от электричества уже погибло три человека, а из-за огромного числа пострадавших стоимость приёма в Мартыновской больнице выросла до одного рубля пятнадцати копеек.

Гришка тоже было присоединился к дискуссии, но я поспешно вытолкал его на улицу, пообещав лично прочитать ему лекцию о пользе и вреде электричества.

Для общего развития мы ознакомились с грозоотметчиком, прибором для обнаружения и регистрации возникающих молний, и микрóграфом – устройством по изготовлению сильно уменьшенных фотографий.

Надолго мы застряли в военно-морском отделе, где облазили все орудия, оглядели стальные валы военных пароходов и настоящую миноноску, которую волокла к зданию целая команда в триста пятьдесят человек. Гришка особо впечатлился водолазным павильоном, а я – станцией голубиной почты, размещённой на крыше.

Потом мы зря потеряли уйму времени, отстояв длиннющую очередь к шатру с живыми фотографиями. Очень уж хотелось Гришке посмотреть зарисовку «Жемчужина гарема», но, как мы ни старались, преодолеть порог «восемнадцать плюс» нам не удалось. Да к тому же, пока мы стояли в очереди, у меня из кармана стащили два рубля мелочью.

Насмотревшись в цирке на наездников, жонглёров и эквилибристов, мы, уставшие, но довольные, прогуливались вдоль пруда. Гришка с детским восторгом пересказывал, как мадемуазель Маргарита ловко обходилась с четырьмя львами и как у него громко стучало сердце, когда она вложила хорошенькую головку прямо в пасть огромного зверя.

В этот момент громыхнул гром, и на землю громко шлёпнулась тяжёлая капля. Следом ещё одна и ещё. Мы с хохотом побежали к стоящему рядом навесу.

– Кажись, лектор сглазил погожий денёк – не было ж ни одной тучки, – проворчал Гришка. – Может, всё-таки стоило взять калоши, тем более даром?

– Не прогнозы портят погоду, а погода прогнозы, – улыбнулся я и, посмотрев на часы, подскочил на месте: – Ого, уже половина пятого!

– Чего ты? До начала фильмы в синематографе ещё куча времени! Как раз успеем заглянуть в ресторацию, пересидим дождь. Никогда не был в настоящей ресторации. Смотри: московский ресторан «Эрмитаж Оливье», обеды в один рупь двадцать пять копеек, а если по полной – два рубля двадцать пять копеек. – Гришка мечтательно ткнул пальцем в газету. – А потом заглянем в павильон колокольно-литейного завода, позвоним во все колокола, я это дело уважаю.

– Не могу, мне надо бежать, у меня встреча в пять. Да и Бусю пора забирать. – Я достал из рюкзака куртку. – Мне на Ильинку.

– А как же синематограф? Мы не пойдём в «Омон-Паризьен»? – Гришка скис.

– Если хочешь, пойдём со мной. Подождёшь меня часок, а потом рванём назад – как раз успеем к началу сеанса. – Я направился к трамвайчику, чтобы поскорее добраться до моста и поймать извозчика.

– Куда пойдём-то? – Гришка, согнувшись под напористыми каплями, последовал за мной.

– Расскажу по дороге.

На встречу я, как обычно, опоздал, да ещё и промок. Гришку оставил около храма, он спрятался под козырьком от дождя.

На мой рассказ о Гале он среагировал, как я и предполагал:

– Ну ты ухарь, Серёга, тебя в анбар по муку, а ты в баню по клюку. Послал тебя к городовому, а ты, мякиш молочный, к барышне рванул! Да ещё на купчиху позарился. Ты видел, какой у них дом?

– А при чём тут дом? Знаешь, какие у неё глаза? Гипнотические… А ямочки на щеках, волосы, походка…

– Ну всё, понесло коня в полымя. А знаешь, почему я из ремесленного вылетел? Дружился с богатеями – не такими, как она, попроще, но тоже с купцовыми сынками. Думал, надёжнее друзей нет, а они оказались предатели. Украли деньги казённые у смотрителя, а мне под подушку пустой кошель подкинули. Вот и выперли меня с позором. Отцу пришлось деньги собирать, чтобы меня в каталажку не увезли. Так и рухнула моя мечта-идея. А самое скверное, батя до сих пор думает, что я вор.

– Гриш, а почему ты не рассказал всем, как дело было?

– Я и не знал сначала, кто мне это устроил. Встретил позже «дружков» на Покровке, они мне правду и поведали, да ещё убогим голоштанником обозвали. А что слово босяка против купеческого? Да и толку махать после драки кулаками! С тех пор я с богатеями не дружусь.

– Гриш, она не такая, у неё сердце доброе. – Я похлопал Гришку по плечу. – А в училище тебя восстановят, сам губернатор вступится и расскажет всем, кто ты есть на самом деле.

– Иди давай, заждались тебя. – Гришка посмотрел через моё плечо на дом с балконом.

– Я быстро. – Обняв друга, быстрым шагом я направился к воротам.

Галя встретила меня сама: гуляла во дворе с Бусей.

Буся радостно бросилась в ноги. Я подхватил её на руки, прижался к ней носом. Даже не думал, что так соскучился. Буся вылизала, словно пустую миску, моё лицо и особенно нос.

– Здравствуй, прости, опять опоздал… – Я виновато посмотрел на Галю.

Её лицо расцвело улыбкой.

– Хорошо, что пришёл. Пойдём в дом сушиться. Я уже истомилась вся от любопытства.

В комнате с пианино я рассказывал Гале о наших ночных приключениях, а сам представлял Гришку, мокрого и одинокого.

– А где сейчас твой друг? – неожиданно спросила она.

– Ждёт меня возле храма. – Я показал на окно, сквозь которое было видно, как скучающий Гришка ритмично пинает металлическую опору крыльца.

Галя позвонила в звонок, напоминающий настольную лампу с металлическим абажуром. Перед нами, словно Сивка-Бурка, появился Федотка.

– Федот, сделай милость, сходи к храму, позови того молодого человека. – Галя вместе с Федоткой подошла к окну.

Федотка выскользнул из комнаты и через десять минут вернулся с Гришкой.

Тот нерешительно мял в руках картуз и, опустив лицо, подсвеченное разноцветным фингалом, сконфуженно разглядывал свои грязные ботинки. Я первый раз видел его таким. От уверенного Гришки не осталось и следа.

– Серёжа, представь, пожалуйста, мне своего товарища, – прервала неловкую паузу Галя.

– Это мой друг, Григорий Сковорода, самый честный и бесстрашный парень во всём Нижнем. А это Галина Николаевна.

– Очень приятно, можно просто Галя или лучше Гали´, меня так домашние называют. – Она протянула Гришке руку и улыбнулась так, что глаза превратились в узенькие щёлки.

Чего это она так обрадовалась? Хм, Гали´! Мне она так не улыбалась…

– Серёжа о вас так много рассказывал, вы настоящий герой. А глаз вам бандиты в схватке повредили? – Галя смотрела на Гришку немигающим взглядом.

Гришка сразу как-то воспрянул духом и уверенно протянул Гале чумазую пятерню. Они так и стояли посреди комнаты, не расцепляя ладоней. Не говоря ни слова.

Меня она героем не называла… Может, не стоило Гришке устраивать такую рекламную акцию? И чего он дёргает её руку, уже давно пора отпустить.

– Нам нужно заниматься. – Я решительно выступил вперёд. – А Гришка пока пусть посидит с Бусей.

Гришка наконец оторвался от Гали и осмотрелся по сторонам. Галя предложила ему присесть на кушетку и распорядилась принести чаю. Буся послушно улеглась рядом с ним.

Мы приступили к занятиям. Начали с простых упражнений и постановки руки. Галя внимательно слушала и прилежно выполняла всё, что я просил. Но атмосфера в комнате была напряжённой.

Гришке явно было неловко пить чай в одиночестве – он всё время гремел посудой и громко прихлёбывал из блюдца, чем постоянно отвлекал мою ученицу. Она время от времени бросала в его сторону любопытные взгляды и улыбалась.

– Соберись, не дави так на подбородник, легче, ровнее, – подсказывал я в надежде, что она наконец отвлечётся от Гришки. – Смотри, этот приём называется флажолет, касаемся струн без нажима. – Я легко провёл смычком по струнам. – А если двигать вот так, будут штрихи.

Галя наконец-то переключилась, и мы на некоторое время забыли о существовании Гришки, что меня страшно радовало. Я и не заметил, как пролетел час.

– Серёжа, на сегодня достаточно, я устала. – Галя отложила скрипку. – Да и мама скоро вернётся.

Мы повернулись к Гришке и засмеялись. Он заснул с запрокинутой назад головой и открытым ртом. Буся растянулась рядом, вверх розовым пузом.

От нашего смеха Гришка вздрогнул и громко захлопнул рот, Буся нервно дёрнула висящими в воздухе лапами.

Гришка похлопал широко распахнутыми глазами и пробурчал слегка осипшим голосом:

– Кажется, я что-то пропустил… Мы что, опоздали в синематограф?

– Нет, но нам действительно пора идти. – Я медленно сложил скрипку в футляр и неторопливо натянул куртку.

Прощаться не хотелось, хотелось остаться наедине с ней и рассказать ей всё о себе. А что, если эта встреча последняя? Может, завтра я окажусь дома и больше никогда не увижу её. «Никогда» – ужасное слово, как билет в один конец. Вошёл в поезд, дверь закрылась за твоей спиной, и всё… Назад пути нет, все дороги рассыпались, разлетелись на мелкие цифровые квадратики.

Может, хотя бы сказать ей, что я чувствую? А что именно? Признаться в любви? Ну уж нет, я ж не слюнтяй какой-нибудь. Ещё чушь какую-нибудь сморожу. И покраснею, как последний идиот. Хотя порепетировать стоит. Когда-нибудь пригодится…

– До завтра, приходи к двум. – Галя протянула мне руку.

Я ответил лёгким рукопожатием.

– Дамам принято целовать руку. – Она рассмеялась как-то натянуто, отчего я немного сконфузился. – Рада была познакомиться, – с улыбкой сказала она Гришке, но руки не подала.

– До свидания, – торопливо бросил он через плечо и, не глядя на неё, перешагнул через порог.

Я взял на руки Бусю и напоследок посмотрел Гале в глаза. Её затуманенный оливковый взгляд был устремлён мимо, зрачки расширены, она не отрываясь смотрела на Гришку.

– Прощай… – глухо выдохнул я и вышел во двор.

До ярмарки мы добирались молча. Молча дошли до Покровки, молча сели в трамвай, молча вышли на конечной. Через мост пошли пешком – Гришка впереди, противно позвякивая монетами в кармане, я следом. Буся медленно ковыляла за нами, мне приходилось её окликать.

– Ты ей сказал? – вдруг спросил Гришка.

– Кому? – переспросил я и пнул невидимый камушек.

– Гале! – Гришка замедлил ход.

– Что сказал?

– Что ты из будущего. И что скоро вернёшься назад. – Гришкин голос дрогнул.

– А если не вернусь? – Я неловко споткнулся о доску и наткнулся на Гришку.

Буся громко залаяла. Мы не обратили на неё внимания.

– Ты что, передумал? – спросил Гришка и поравнялся со мной.

– А тебе очень хочется, чтобы я побыстрее смылся? – проворчал я, глядя вниз.

– Ты что, белены объелся? Я ж просто спросил. – Он остановился и посмотрел на меня в упор.

– Захочу и останусь, – сказал я, как отрезал.

Гришка как-то подозрительно обрадовался:

– Ну и правильно, мы с тобой заживём – отучимся, дело своё заведём. С такими способностями, как у тебя, ого-го как устроиться можно! – Он даже припрыгнул.

– Гриш, а ты и правда хочешь, чтобы я остался? – Я взял на руки вертевшуюся под ногами Бусю.

– Ну да… – Друг удивлённо приподнял брови.

– И тебе совсем Галя не понравилась? – спросил я как можно твёрже.

– Да ничего так, смазливая… Только уж очень манерная. Но ты ей вроде глянулся.

– Правда? А с чего ты так решил? – Я даже улыбнулся.

– Ну, она на тебя так смотрит, прямо как на ячменный леденец.

– Ячменный леденец… – Я рассмеялся.

– Ты с ней того, построже. Бабы – они это любят, мне брат рассказывал, он в этом деле толк знает. – Гришка многозначительно поднял вверх указательный палец.

– «Бабы» – фу, как ты выражаешься. Женщины – они ушами любят. Это все знают. И отец тоже так считал. Знаешь, как его мама любила – он прямо засыпал её комплиментами.

– Чего ещё за плименты такие? – Гришка почесал затылок.

– Слова хорошие. Ну, например, «красавица», «умница», «зайчонок».

– Зайчонок, ха! Эх, Серёга, леденцовая душа… – Гришка покачал головой, как умудрённый жизнью старик.

Я ему задорно подмигнул.

За разговорами мы не заметили, как дошли до «Омон-Паризьен».

У входа толпился народ. Впускали по одному.

– Куда будем Бусю девать? – спросил Гришка.

– За пазуху спрячу.

Я засунул Бусю под куртку и доверху застегнул молнию. Тётка на входе ничего не заметила. С трудом протолкнувшись в небольшой зал с белым тканевым экраном, мы разместились в седьмом ряду.

К началу сеанса все места были заняты. Погас свет. В качестве музыкального сопровождения я ожидал услышать фортепиано – именно так в фильмах изображалось немое кино. Но, к моему удивлению, сеанс проходил без музыки. Показывали чёрно-белые короткометражки: «Прибытие поезда на вокзал…», «Политый поливальщик», «Выход рабочих с фабрики…». На мой взгляд, ничего особенного. Но публика реагировала очень эмоционально, в зале стоял гул. Народ пытался уворачиваться от приближающегося паровоза; смеялся до колик над тем, как мальчишка поливает садовника, наступив на шланг; с интересом разглядывал женщин, выходящих с фабрики дружной толпой. Гришка тоже был в полном восторге: он ёрзал на месте, подпрыгивал, иногда выкрикивал что-нибудь с места, чем подзадоривал Бусю, которая в ответ тявкала и привлекала внимание посетителей.

Я смотрел вокруг и хихикал над Гришкой, как вдруг вспомнил, что обещал сводить Дашку в кино на выходных. Хотели посмотреть вторую часть «Холодного сердца». Очень уж ей снеговик в первой части понравился. Последние события настолько захватили меня, что я совсем забыл про родных.

Как там сестрёнка без меня? Скучает? Я тут развлекаюсь, а она трёт раскисший нос и нервно теребит розового зайца с полосатыми ушами. И мама, наверное, плачет каждый вечер… Я представил её потерянные глаза, смотрящие сквозь залитое дождём стекло. В горле застрял ком.

Вокруг все хохотали, а я смахнул кулаком накатившие слёзы.

– Знаешь, я решил завтра вернуться домой. Пойду на Покровку и съем яблоко, – сказал я Гришке, когда мы вышли. – Ты уж на меня не сердись, не могу я маму с Дашкой бросить: я у них единственный мужчина в семье.

– Решился всё-таки? – Гришка поднял на меня глаза. – Жаль, я буду скучать.

– Я тоже. У меня ведь, кроме тебя, нет друзей, даже там, в будущем.

– А ты заведи, когда вернёшься. Только среди богатеев не ищи, присмотрись к тем, кто попроще. Если человек в жизни лиха хлебнул, у него сердце отзывчивее.

Я улыбнулся. Хорошо Гришке – он всегда знает, что делать, и не бывает у него сомнений.

– Я попробую. Только такого друга, как ты, мне точно не найти. – Я обнял Гришку за шею.

– А то! – Он довольно хмыкнул, спрятав от меня мокрые глаза.

Мы нашли Гришке извозчика и попрощались, условившись встретиться завтра на Покровке.

Я заночевал в Главном доме. Проснулся очень рано и, попортив стопку чистых листов, всё-таки написал прощальное письмо Галине Николаевне.

После завтрака мы с Барановым отправились в кабинет и долго беседовали. Я рассказывал про Нижний, про то, каким он стал. Про сотовые телефоны, самолёты и телевизоры. Баранов слушал как зачарованный. Потом не удержался и спросил:

– Скажи мне, Серёжа, помнят ли генерал-губернатора Баранова потомки? – Он смотрел на меня цепким, внимательным взглядом.

– Конечно, о вас помнят, – ответил я не сразу. – Вы один из самых популярных губернаторов Нижнего.

– Популярный… – эхом отозвался Баранов и, почувствовав моё замешательство, отвёл глаза.

– Я читал о вас в «Википедии» – это такой справочник, в который может заглянуть каждый, – там про вас столько всего написано! И народ вас любит, иначе не дали бы вам такое прозвище – Орёл.

– Как, говоришь, меня прозвали? – Глаза Баранова снова засветились.

– Орлом! Я сам слышал!

Губернатор довольно хмыкнул.

– Ладно, ладно, что мы всё обо мне и обо мне – расскажи-ка лучше, друг мой, какие у тебя планы.

Я собрался с духом и сказал о своём решении сегодня вернуться домой.

Николай Михайлович грустно потеребил бороду.

– Решение не мальчика, но мужа. Ну что ж, надо так надо. Будет возможность – навещай старика. – Он подошёл к книжной полке и достал увесистую книжку в потёртой обложке. – Это мой тебе подарок, на память, – и протянул мне книгу.

– Ух ты, «Дон Кихот»! Давно хотел почитать. – Я стал аккуратно перелистывать страницы.

– Обязательно прочти. Последним эту книгу держал в руках твой отец. Мы любили её обсуждать за чашкой чая. Удивительные это были беседы… – Баранов рассеянно похлопал себя по карманам и достал пенсне.

– Спасибо вам за всё. – Я вытер кулаком нос и спрятал книгу в рюкзак. – Мне пора идти.

Мы крепко обнялись. Что-то нужно было сказать напоследок. Но что? «Прощайте» или «до свидания»? Слова казались какими-то мелкими, не вмещающими в себя то, что хотелось выразить.

Николай Михайлович, не глядя на меня, сел за стол, подвинул ближе кипу бумаг, деловито приладил на нос пенсне. Я повернулся и молча направился к двери. Никак не решался переступить порог и обернулся.

Баранов опустил подбородок и посмотрел на меня поверх очков. Его глаза были полны слёз.

– Ступай, Серёжа, с Богом! – выдохнул он устало. – И помни: темнее всего – перед рассветом.

– Прощайте. – Я проглотил комок в горле и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь.

Я прокатился на трамвае. По булыжной мостовой прошёлся по улице Рождественской. Она начиналась у плашкоутного моста и тянулась до самого кремля. Строгановская церковь стояла на своём месте и всё так же поражала великолепием. За Успенским съездом всё так же виднелась остроконечная вышка Блиновского пассажа. Судя по табличке, в нём размещались биржа, гостиница, какое-то странное общество взаимного кредита, почтово-телеграфная контора и ещё множество коммерческих фирм. Я встретил на улице несколько торговых корпусов, сохранившихся до моего времени, и заметил множество церквей, в том числе тех, которые раньше не видел, но удивился, какая неуютная эта улица сейчас. Широкая, продуваемая ветром, с кривой мостовой и снующими повсюду людьми в мятых сереньких костюмах.

Я добрёл до Зеленского съезда, нашёл тот самый дом номер четыре по надписи «Водки не пить. Песен не петь. Вести себя тихо», но узнал Бугровскую ночлежку с трудом. Вместо ладного красно-кирпичного домика передо мной оказалось белёное здание с распахнутыми настежь окнами и высоким крыльцом. Рядом с ночлежкой ютились ветхие постройки, подчёркивающие границу между коммерческой Рождественской и босяцкой Миллионкой. Во дворе толпилось множество мающихся без дела оборванцев, в основном мужчин. Но были и дети, чумазые и даже босоногие. Посреди двора двое мужиков выясняли отношения на кулаках, остальные наблюдали с нездоровым любопытством, кричали, подначивали, азартно поблёскивая зрачками. Никто не разнимал. Свысока на происходящее смотрели купола храма Иоанна Предтечи. Я не читал пьесу «На дне», но название мне показалось очень точным. Буся громко залаяла. Я смотрел на безликие, каменные лица кричащих людей. Мне вдруг стало страшно, я взял щенка на руки, повернул направо и поспешил прочь, вверх по новенькому и чистому Зеленскому съезду.

Когда поднимался в гору, со мной поравнялась коляска с откидным верхом, гружённая огромным количеством коробок и сундуков. Из неё выглянула женская голова в чёрных кудряшках, уложенных полумесяцем.

– Фея-крёстная! – от неожиданности воскликнул я.

– Мальчик, опьять ты, иди здесь, вместе поехали! – прощебетала иностранка и распахнула лакированную дверку кареты.

Я с облегчением запрыгнул на новенькое, обтянутое кожей сиденье.

– E cosi bello vederti. Sei la mia stella guida[17]. – Иностранка зачем-то бросилась меня обнимать.

Я попробовал вырваться из её объятий, но не особо получилось. Взглянув на часы, я окликнул извозчика и попросил ускориться.

Иностранка захлопала в ладоши:

– О-ля-ля, какой русский не льюбит бистрой езды?

– Не положено! – рявкнул извозчик. – Обязательное постановление губернатора: при отправлении извозного промысла придерживаться правой стороны и не допускать быстрой езды. Виновных подвергать штрафу или аресту, а при более важных случаях – лишению права на дальнейшее занятие промыслом.

– Ничего себе! Лишение прав? Реально?.. – я попробовал завязать разговор с суровым бородатым мужичком, но тот нахохлился и замолчал. Пришлось спрятать голову в коляску и продолжить общение с впечатлительной дамочкой. Она наконец отлепилась от меня и снова заговорила:

– О да, ты не понимать. Ты мне, как это сказать… знак, когда играть арию Гремин. Я тьеперь ехать в Петербург, а затьем в Москва, работать al Teatro dell’ Opera[18]. Ill signor Mamontov mi ha offerto un contrato[19].

– В театр? Вы артистка? – спросил я с облегчением.

– Балерина! – иностранка гордо вздёрнула орлиный носик.

– Да ладно?

– Sono andato a scuola di Ballo del Teatro alla Scala![20]

Из сказанного я разобрал только «театр Ла Скала».

– Ла Скала? Реально? Вы итальянка?

Фея-крёстная радостно кивнула и забубнила что-то совсем непонятное. Но я уже не вслушивался, потому что отвлёкся на возницу, он чуть было не проехал нужный мне поворот. Я попросил его высадить меня на Мироносицком.

Карета остановилась, я соскочил с подножки. Итальянка смахнула с щеки слезу и протянула мне надушенный шёлковый платок с вышитыми на нём латинскими инициалами «I. T.». На прощанье я пожелал ей удачи и так растрогался, что неожиданно для себя помахал ей платочком…

К пересечению Осыпной и Большой Покровской я пришёл раньше Гришки и минут десять слонялся без дела. Буся тоже не знала, чем себя занять. Её внимание привлёк темноволосый мужчина, крутившийся возле огромного фотоаппарата на деревянной треноге. Она бросилась к нему со звонким лаем. Мужчина взглянул на щенка карими, слегка прищуренными глазами, потёр прикрытый густой бородой подбородок.

– Буся, фу! Не мешай, не видишь – человек работает!

– Мальчик, это твоя собака? – улыбаясь из-под пышных усов, спросил фотограф.

– Моя. Не бойтесь, она не кусается.

– А я и не боюсь. – Глаза фотографа тоже улыбались. – Хочу её сфотографировать, если ты не против.

– Не против, фотографируйте! – Я громко скомандовал: – Буся, сидеть!

Буся от испуга подскочила на задних лапах. Фотограф успел нырнуть под чёрное покрывало и «выпустить птичку».

– Хороший получится кадр! А ты не хочешь попозировать вместе с ней? – спросил фотограф.

– Я не очень люблю фотографироваться…

– А я люблю! – радостно возвестил неожиданно появившийся Гришка. – Давай сделаем снимок на память, вместе с Бусей.

Гришка присел на корточки и потрепал Бусю. Фотограф сделал ещё один снимок.

– А можно нас снять вдвоём вместе с собакой? – обратился Гришка к фотографу.

– Отчего же не сфотографировать? Если поможете занести фотокамеру в студию, сделаю несколько снимков. Здесь уже слишком много солнца. – Фотограф подошёл к нам и протянул Гришке руку. – Максим Петрович, к вашим услугам.

Мы с Гришкой по очереди пожали руку новому знакомому и представились.

Тащить фотоаппарат пришлось недалеко – второй дом справа по Осыпной. Я узнал это здание, в моём времени там располагается музей фотографии. Я туда столько раз собирался, да так и не сходил.

Мы помогли поднять камеру на второй этаж по крутой лестнице с резными металлическими ступеньками. Фотоаппарат смахивал на огромную гармошку с растягивающимися мехами, к деревянному боку которой был приделан металлическими клёпками плоский объектив, напоминающий железный глаз.

В студии оказалось очень светло: на Осыпную выходили два больших окна размером от пола до потолка. Мы с Гришкой разместились у завешенной тёмным полотном стены напротив. Я сел на стул, Бусю посадил на колени. Гришка встал рядом.

Фотограф настроил аппарат, кистью смахнул с объектива пыль, вставил большую пластину, забрался под покрывало и сделал несколько снимков.

– А для чего нужно это покрывало? – поинтересовался я у Максима Петровича, когда он освободился.

– Покрывало сделано из чёрного ластика, при наведении на фокус оно защищает матовое стекло от света, чтобы изображение получилось чётким.

– Ого, покрывало сделано из резины? – удивился я.

– Почему ты так решил? – спросил фотограф.

– Ну вы же сказали – из ластика.

– Ластик – это такая хлопчатобумажная ткань, её обычно на подкладку употребляют, – пояснил Максим Петрович и откинул назад пышный кучерявый чуб.

– А когда будут готовы фотографии? – встрял в разговор Гришка.

– Приходите завтра, забрать можно будет у моей помощницы внизу.

– Эх, жаль, ты не успеешь! – вздохнул Гришка.

– Заскочу в другой раз. – Я пожал плечами и грустно улыбнулся.

Фотограф закрыл объектив и проводил нас вниз по лестнице. Гришка оформлял заказ у помощницы, а я осматривал развешанные на стенах портреты.

Меня привлекла фотография одной молодой пары. Лицо мужчины показалось мне знакомым, но я его так и не вспомнил, а вот женщину узнал сразу по тем самым кудряшкам.

– Я её сегодня видел. Итальянка, она мне позавчера денег дала и ещё плакала, когда я играл арию Гремина из «Евгения Онегина». – Я повернулся к фотографу: – Вы её знаете?

Тот прищурился:

– Как же, как же, такую не забудешь. Это Иола Торнаги, итальянская балерина, а темпераментный молодой человек рядом с ней – Фёдор Шаляпин, подающий надежды оперный певец. М-да, прекрасная пара! Она смотрела на него с обожанием и называла Иль Бассо. – Фотограф мечтательно вздохнул. – Поговаривают, что молодой человек спешно покинул наш город, оставив даму одну. Но, скажу вам по секрету, я в это не верю… Знаете ли, меня не обмануть. У меня, так сказать, чутьё на такое… Я заметил в их взглядах настоящее, совершенно неподдельное чувство. C’est l’amour[21], дети мои.

Я вынул из рюкзака платок c инициалами, оставленный иностранкой, прочитал: «I. T.».

– Иола Торнаги, инициалы совпадают. Надо же, и сам Шаляпин! – я решил, что вернусь домой и обязательно загуглю, чем там у них всё закончилось.

Мы попрощались с фотографом и вышли на улицу.

Я взглянул на часы.

– Полдень, у нас ещё куча времени. Чем займёмся? – спросил Гришку.

– Айда на элеваторе кататься! А то сбежишь и не попробуешь!

– Точно! Как это я про него забыл?

Я свистнул Бусю, и мы рванули в сторону кремля.

Сразу за поворотом вместо обожаемого современными нижегородцами фонтана виднелся невысокий купол церкви, а перед ним – узкая колокольня со шпилем. Дальше, на месте памятника Минину, ещё один храм – белый, пятикупольный, с фресками на фасаде и бархатно-изразцовой каймой. Вокруг храмов расположились ухоженные скверы. Я даже не сразу понял, что мы на площади Минина и Пожарского – так она изменилась.

Гришка называл площадь Верхнебазарной, но у неё имелось другое, правильное название – Благовещенская, в честь пятикупольного храма. Церковь поменьше именовалась Алексеевской. Как выяснилось, фонтан здесь всё-таки был, и располагался он за Благовещенским храмом, ближе к стенам кремля, на месте проезжей части современной площади.

Мы нырнули в арку Дмитровской башни и оказались во внутреннем дворе кремля. Здесь тоже всё было иначе: справа от Дмитровской башни выглядывали купола ещё одного собора. Уточнять его название я не стал, потому как количество церквей на один квадратный метр в Нижнем просто зашкаливало.

Мы дошли до Часовой башни и на верхней станции купили за пять копеек билет в первый класс. Вагончик оказался совсем небольшим, с перегородкой между первым и вторым классом, и имел не больше пятнадцати посадочных мест.

Часть маршрута пролегала в подземном тоннеле. Всё путешествие длилось полторы минуты. Нижняя станция располагалась между церковью Иоанна Предтечи и Бугровским ночлежным домом.

Назад мы не поехали – высадились из вагончика и, поднявшись на холм, неспешно пошли вдоль стен. Дойдя до Тайницкой башни, улеглись в траву. Отсюда открывался удивительный вид. Почти такой же, как в моём времени. Только сейчас на реке теснилось множество судов, а внизу по Зеленскому съезду неторопливо плыли повозки, запряжённые игрушечными лошадками.

– Это моё любимое место в Нижнем: здесь высоко и тихо, ты замираешь и будто паришь. Я прихожу сюда, когда мне грустно. – Я показал пальцем вдаль. – Видишь, там Стрелка, сливаются Ока и Волга.

Гришка утвердительно кивнул и тихо выдохнул:

– И я всегда иду сюда, когда мне тоскливо. Ока и Волга… Гляди – полоса там, где они сливаются: вроде рядышком, но всё ещё порознь… Бежали себе, бежали, не ведая друг друга, – и вдруг нечаянно встретились. Одна враз силы набралась, а другая сгинула без следа…

Я вздохнул, посмотрел на небо. По голубой желейной глади плыли разнокалиберные белоснежные слоны, заслоняющие своими длинными ненасытными хоботами солнечный диск. Трава волновалась и перешёптывалась, удивляясь их слоновьей жадности.

– Гриш, скажи, а что ты видишь на небе?

Гришка сорвал ковыль и сунул поседевший стебелёк в рот.

– Вон там? Дак это ж корабли, с длинными палубами и раздутыми парусами, их на волнах качает. А на самом большом – вон там, видишь? – русалка с рыбьим хвостом, у неё волосы на ветру трепещут… – Гришка вынул стебелёк и ткнул им в небо.

– Русалка?.. Да нет же, это слоны – вон, видишь, толпятся и тянутся хоботами к солнцу. – Я тоже отломил торчащую из земли соломину.

– Слоны? А чего они такие худые и длинные? Не-е, корабли это… И плывут они вон в тот сказочный город – видишь крыши домов? И церковь? И высокую колокольню?

Буся посмотрела на небо, потом на нас с Гришкой, озадаченно подняла уши.

– Храм вижу… С большой колокольней, – согласился я, – розовый, с золотыми куполами…

– То-то, а то – слоны, слоны! – Гришка, потягиваясь, перевернулся на живот.

– Гриш, у меня к тебе просьба: отнеси Гале письмо, я попрощаться не успел, нехорошо вышло. – Я сел, достал из рюкзака свёрнутый листок и сунул Гришке.

– Сделаю. – Он махнул головой.

– Только сам не читай, там личное! – Я с опаской взглянул на друга.

– Обижаешь!.. Чай, не валенок, сам дотумкал!

– Да я так, на всякий случай… – Я стряхнул со штанов жухлую траву. – Я буду по тебе скучать, шишкин корень.

Гришка улыбнулся, сел.

– Может, скажешь, что это за штуковина такая?

– Какая штуковина?

– Ну, корень этот шишкин, – Гришка почесал голову под картузом.

– А! Шишкин корень – так всегда отец говорил. А до отца – дед. Он так ругался, когда что-то у него не выходило. Я спросил его однажды, что это значит. Он ответил, что самое сильное дерево на свете – сосна. Она настоящий великан, способный прожить почти тысячу лет. Сосна живёт по своим законам: может зацепиться корнем за голые камни на краю пропасти и выжить. Не зря её название на латыни означает «скала». А сила эта волшебная, сосновая спрятана в маленьком зёрнышке, которое скрыто в шишке. Потому наш шишкинский корень крепче всех самых ядрёных корней. Не выдернуть его никакими силами!

Я спросил тогда деда: а что будет, если шишку съест белка? Чем поможет ей эта сила? Ну или, например, упадёт шишка в глубокую реку и сгниёт, не взойдёт тогда ни одно зёрнышко. Дед нахмурился и ответил, что здесь главное – верить, тогда точно прорастёт.

– Правильно говорил твой дед, главное – верить. Меня мать тоже так всегда учит. Ты, говорит, Гриша, главное, верь. А я и верю…

Мы не сговариваясь встали. Молча дошли до Покровской церкви. Я достал из рюкзака аккуратный свёрток – Гришкины вещи.

– Вот, возвращаю в целости и сохранности. Всё, кроме ботинок. – Я посмотрел вниз, на отполированные мной с утра Гришкины башмаки.

– Крепкие, послужат ещё, я подошву сам простегал, – гордо сказал Гришка.

– Ну, тогда мне их точно не сносить. – Я улыбнулся и посмотрел на часы.

Тринадцать двадцать девять. Пора…

Мы крепко обнялись.

Я встал на то самое место, где очнулся после падения, взял на руки Бусю, достал из рюкзака яблоко. Подождал, когда на циферблате появятся нужные цифры.

Тринадцать тридцать один. Зажмурился и откусил. Прожевал. Проглотил.

Открыл глаза.

Гришка стоял напротив и смотрел на меня в упор.

Я откусил ещё и ещё, съел всё яблоко до последней косточки. Ничего не произошло.

Посмотрел на часы. Экран был тёмный. Шишкин корень, ещё и батарейка села!

Я со слезами поплёлся к забору, опустил скулящую Бусю и, обняв футляр со скрипкой, сел на корточки.

«Как же так? Что мне теперь делать?» – Я сжимал футляр, пока не почувствовал жгучую боль в ладонях.

– Серёга, не реви, всё у тебя получится. Не сейчас, так завтра. Главное – верить. Ты же сам сказал. Отец твой вернулся как-то?

Я вытер рукавом мокрое лицо. Достал из-за пазухи фотографию, посмотрел на отца.

Действительно, отец вернулся в своё время, тогда мы с мамой даже не заметили его отсутствия. Значит, и у меня получится, не стоит расклеиваться. Темнее всего перед рассветом. От этой мысли как-то сразу стало легче.

– Ты лучше собери вещи да беги к своей Галине Николаевне, а то опять опоздаешь. – Гришка поднял с мостовой футляр и подал мне. – Тебе на два было назначено.

– А ты? – Я с благодарностью посмотрел на друга.

– А мне домой надо, я матери обещался помочь. Увидимся вечером в шесть на Покровке у театра.

– Спасибо тебе, Гриш. – Я улыбнулся и крепко пожал ему руку.

Он двинул мне по плечу:

– Да смотри там не раскисай, как ячменный леденец.

– Постараюсь, но не обещаю… – Я задорно подмигнул Гришке.

Он, весело посвистывая, зашагал в сторону Малой Покровской. Я долго смотрел на быстро удаляющуюся несгибаемую спину, пока она не скрылась за поворотом. Потом свистнул Бусю и рванул в противоположном направлении, к Дворянской.

На лету я зацепился взглядом за милую старушку в косыночке и притормозил. Она торговала яблоками на углу. На небольшом деревянном столике рядом с яблоками красовались расписной фарфоровый чайник и такая же чашка. Бабуся смешно прихлёбывала из чашки, вытянув губы трубочкой и оттопырив мизинец. Я пригляделся. Да это же та самая бабуся с яблоками, которая треснула меня ридикюлем по спине! Только без очков и в косынке. Я на всей скорости подлетел к ней.

– Здравствуйте, бабушка!

– Чего тебе, милок? Яблочек? Антоновки или лучше ранет? – Бабуся отставила в сторону чашку.

– Вы меня не узнаёте, что ли? Я мальчик, который чуть вас не снёс там, в арке, за мной ещё хулиганы гнались, помните?

Бабуся вытащила из-под стола тот самый ридикюль, достала из него те самые раскосые очки, нацепила их на нос и прищурилась.

– Точно ты, – удивилась она. – Всё носишься как оглашенный? Яблочко хочешь?

– Спасибо, ел я уже ваше яблочко, и ничего! Не сработало! Скажите лучше, как мне домой попасть.

– Ты, милок, адрес, что ли, забыл? Дак я не справочное бюро, не знаю, где твой дом.

– Да нет, адрес я помню – не знаю, как в моё время вернуться.

– Так бы и сказал. Это можно. – Старушка достала из ридикюля карманные часы с золотой цепочкой, откинула крышку, приблизила морщинистый нос к циферблату. – Как раз через десять минут портал откроется. Если постараешься – успеешь.

– А где этот портал? На Покровке возле церкви?

– Нет, милок! В арке портал в прошлое, а в будущее остановка с другой стороны временного шоссе.

– А далеко до него? – Я заволновался.

– Да нет, рукой подать, на Ильинке. – Бабуся снова прихлебнула чай.

«Если на Ильинке, может, я успею к Гале заглянуть?»

– Скажите, а когда он закроется?

– Кто, милок?

– Ну, портал этот.

– Минут через тринадцать. – Бабуся аккуратно сложила часы в ридикюль.

– Всего тринадцать? А по каким дням он работает, этот портал?

– Это ж не метро, милай! Расписаниев здесь нету. Может, через месяц, а может, через год! – Бабулька покачала головой. – Дак тебя проводить али как?

– Проводить! – сказал я твёрдо.

Бабуся открыла ридикюль, закинула в него чайник и чашку, следом деревянный столик, стул и сумку-тележку с яблоками. Я уже испугался, что она и сама туда заберётся. Но защёлки на ридикюле захлопнулись, а бабулька осталась.

Вместительная штука, мне бы такую!

– Иди ко мне, милай! – Бабуся взяла меня за руку.

Я не успел моргнуть глазом, как мы очутились на Ильинке возле Галиного дома. Скрипка и рюкзак со мной, а Буси нет.

– А где моя собака? – спросил я у старушки.

– Дак ты ж вроде без собаки был? – Она развела в стороны узловатые ладони.

– Когда с вами столкнулся, был без собаки, а сейчас на Покровке со мной был щенок чёрненький. Моя Буся.

– Эта лохматая бестия? – Старушка махнула головой.

Буся сидела за моей спиной и озадаченно хлопала глазами.

– Она самая, спасибо! А можно я её с собой возьму?

– Не положено, милай! В прошлое попасть можно, дело бывалое. Вернуть из прошлого тех, кто туда попал, тоже не проблема. А вот в будущее живых существ запрещено отправлять.

– Почему?

– Потому как – не положено! А ну как цепочка генетическая нарушится?

– Какая такая цепочка?

– Мал ещё, вырастешь – узнаешь. – Бабулька сердито тряхнула головой. – Ну что, идёшь али как?

– Только с Бусей, один я не пойду! – Я посмотрел на старушку исподлобья.

– А ты, как я погляжу, поперечный! – Она прищурилась. – Пускай будет по-твоему. Бери свою чернявку, только учти: за побочные действия я ответственности не несу, претензиев не принимаю.

– Идёт! – Я схватил Бусю в охапку.

– Только как ты с ней полезешь на тот балкон? – Бабуся показала пальцем на дом Рябининых.

– А зачем мне на тот балкон? – Я осторожно повернул голову к Галиному дому.

– Как зачем? Там портал, по-другому никак. – Бабулька развязала косынку и спрятала её в ридикюль.

– А хозяева знают, что у них там портал?

– Типун тебе на язык! Зачем им знать-то? И так в прошлый раз застукали, даже чайку не успела выпить, – расшумелись, разгалделись, всё ва распугали.

– Какое такое «ва»? – удивился я.

– Моё, внутреннее… Перед тем как пройти в портал, нужно сосредоточиться на том, что ты сейчас хочешь и к чему стремишься, обмозговать хорошенько, а то куда-нибудь не туда занесёт. Как ва поймаешь, так повернись вокруг себя через левое плечо.

– И всё?

– Хм, «и всё»! Люди к этому годами идут! – Старушка неодобрительно покачала головой.

– А я тогда как проскочил? Я ж не ловил никакого ва.

– Да ты искрился весь, как электромагнитная катушка, индекс реактивного сопротивления аж зашкаливал!

– Какой-какой индекс?

– Неважно. Заряжен ты был отрицательной энергией, вот и бабахнуло! Подумай хорошенько, на чём в тот момент сосредоточился? Вдругорядь желай осторожнее, с оглядкой. Если на самом деле в своё время вернуться хочешь, то получится. А ежели лукавишь – за последствия я не ручаюсь, усёк?

– А если не выйдет и занесёт меня куда-нибудь не туда, как я вас найду?

– Зачем меня искать? Себя найди. Как найдёшь – так всё и встанет на свои места.

Я почесал затылок. Что получается? Совсем не факт, что я вернусь назад, а вот что меня занесёт куда-нибудь ещё – очень даже вероятно. Может, ну его, это перемещение, – здесь у меня уже жизнь как-то наладилась? Под ложечкой засосало. В животе закрутило.

Когда страшно, страх нужно преодолевать действием. Отец меня так учил. Он вернулся, значит, и у меня получится.

– Я готов! – У меня даже плечи расправились.

– Ну, коли готов – лезь на балкон. – Бабуся ехидно хихикнула.

– А зачем лезть? Вы ж меня враз можете переместить.

– Вот молодёжь пошла, ничего сами делать не хотят! Лезь, кому говорят, али всю жизнь со мной за ручку ходить будешь? Видишь липу раздвоенную? По ней и лезь.

– А если меня хозяева застукают? – Я повернулся к старушке, а её и след простыл.

Вот так дела… Я посмотрел на часы – экран по-прежнему тёмный. Времени осталось минут пять, не больше. Медлить нельзя.

Я засунул Бусю в рюкзак, прицепил к нему футляр со скрипкой и полез на балкон. Пока лез, зацепился взглядом за маскарон. И тут меня осенило, где я видел этот волевой подбородок: это ж моя бабуся!

Маскарон мне опять лукаво подмигнул. Может, показалось?

Буся тревожно заскулила.

– Не дрейфь, Буся, прорвёмся, где наша не пропадала! Приведу тебя домой, с мамой познакомлю, накормлю лучшим собачьим кормом. А Дашка знаешь как обрадуется? И в ошейнике обещаю не водить, только на шлейке! Я же уважаю права животных…

Минуты три, не меньше, я потратил на подъём. На физре у меня всегда были проблемы с канатом: руки скрипача слабо приспособлены к труду примата.

Я перепрыгнул через витую решётку и очутился на балконе. Не смог справиться с любопытством и осторожно заглянул в окно.

Галина Николаевна разговаривала с мамой, но слов было не разобрать. Галино лицо было в слезах. Мама смотрела на неё с нежностью, лёгким движением руки заправляла за уши прилипшие к мокрым щекам дочери прядки.

Галя подняла глаза мне навстречу. Я спрятался и замер… Вроде пронесло. Прижался спиной к оштукатуренной стене, подумал о том, куда хочу попасть.

Домой! Куда же ещё?..

В памяти всплыл засаженный пионами двор, ладный деревянный дом на несколько квартир с кружевными красными башенками крыш, украшенными знаменитыми на весь Томск жар-птицами. Когда я был ростом с Дашку, птицы казались мне сказочными морскими коньками. Хотя… когда вырос – тоже.

Вот папа за руку с Дашкой спускается по скрипучим ступенькам крыльца… А мама, в халате и тапочках, сидит на скамейке у дома с кружкой кофе, рассказывает случайным туристам о нашем знаменитом доме, памятнике деревянного зодчества… Вот я изо всех сил пытаюсь привертеть к берёзе собранный на трудах скворечник…

А что, если снова туда – в две тысячи семнадцатый?

Стоп! Не то и не сейчас…

Я глубоко вдохнул, перемотал запись в голове на пару лет вперёд. Теперь мой дом там, где мама и сестрёнка, самые родные люди. Может, сразу махнуть в сад за Дашкой? Реально? И никаких тебе «цепсов»…

В животе что-то бултыхнулось. Неприятно так… Один в один как в детстве, в садике, когда воспитательница заставила меня съесть отвратительную сероватую печень с луком… Шишкин корень! И правда всё время не туда сносит…

Окей, «ва», говорите? Какое может быть «ва», если драпаешь, как последний трус? Я попробовал сосредоточиться на том самом моменте, когда споткнулся и рухнул, зажмурился и приступил к повороту через левое плечо. Вспомнил валяющуюся колёсами вверх сумку-тележку, разлетающиеся от неё в разные стороны красные яблоки, обернувшись на триста шестьдесят градусов, где-то совсем близко услышал Галин голос:

– Серёжа? Что ты здесь делаешь?..

Почувствовав на щеках горячее дыхание, я открыл глаза.

Крош… Его лицо было совсем близко, мне даже пришлось скосить глаза, чтобы сфокусировать взгляд.

– Ну что, скрипач, допрыгался? – Крош протянул мне руку. – А я уж думал, ты того, откинулся!

Под аркой эхом разлетелся идиотский хохот Крошевских дружков.

Я подал руку. Крош схватился за неё своей железной лапой и подтянул меня вверх. Я встал, голова немного кружилась, локоть саднило.

– А ты везунчик, скрипач! Так бабахнулся – и живёхонек.

– Чего это ты такой заботливый? Пару минут назад вроде прикончить меня хотел? – Я с вызовом посмотрел на Кроша.

– А я лежачих не бью. Тем более тех, которые в отключке. – Он ухмыльнулся.

– Ух ты, а у тебя, оказывается, даже кодекс чести имеется? – съязвил я и оглянулся по сторонам.

Буси нигде не было.

– А ты, как я посмотрю, крепко башкой шарахнулся, совсем страх потерял, – ответил Крош и сжал левую руку в кулак.

– Левша, что ли? Редкий вид, вымирающий…

Крош размахнулся и направил железный кулак в мою сторону. Я присел, кулак тяжело просвистел прямо над головой.

– Ты чё, скрипач, бредишь? Какой такой редкий вид? – Ноздри Кроша раздулись, но наступать он почему-то передумал – сделал шаг назад и остановился.

– У меня сестра тоже левша. Я читал, что количество левшей в мире сокращается. В каменном веке их было пятьдесят процентов, в бронзовом – двадцать пять, а сейчас – всего пять процентов от общего числа живущих на земле. Вот я и говорю: вымирающий вид, вас, левшей, беречь надо. Между прочим, доказано, что левши обладают исключительными музыкальными способностями и у них абсолютный слух. А ещё из них первоклассные боксёры получаются.

Крош отступил ещё на шаг. Вот что значит задавить интеллектом! Я расправил плечи.

– А это ещё что за чудовище? – растерянно произнёс Крош и посмотрел через моё плечо.

Я обернулся. Прямо за моей спиной стоял огромный пёс и скалил зубастую пасть. Чёрный и кучерявый, с совершенно заросшей безглазой бородатой мордой и лапами, похожими на ходули.

– Буся? – Я даже присел от неожиданности. – Вот тебе и побочное действие.

Пёс, выбрасывая вперёд мохнатые лапы, напоминающие брюки клёш, подлетел ко мне и завилял загогулистым хвостом.

– Твоя, что ли? – Крош на всякий случай сделал ещё шаг назад.

– Моя, – ответил я обалдело.

Пёс подпрыгнул и, положив тяжёлые лапы мне на плечи, одним махом облизал моё лицо.

– А ты что, боксом интересуешься? – спросил Крош как-то совсем миролюбиво.

– Раньше, когда отец жив был, интересовался. Мой любимый боксёр – Пернелл Уитакер. Слышал про такого? По прозвищу Душистый Горошек. Самый крутой левша в истории бокса. Любитель, между прочим.

– Не-а, не слышал. Хотя боксом занимался раньше… Теперь забросил. – Глаза Кроша заинтересованно блеснули.

– Ну и зря! Из тебя бы классный боец получился, если реакцию потренировать. – Я потрепал Бусю по холке.

– А что за псина? Первый раз такую вижу. – Крош почесал затылок.

– Сам толком не знаю, русский чёрный терьер, наверное, по-другому – собака Сталина.

– По ней и видно: сожрёт и не поперхнётся.

– Да нет, она у меня добрая, – я посмотрел на Бусю, – зазря не обидит.

Буся с любопытством взглянула на Кроша и подошла к нему поближе. Приятели Кроша вжались в стену.

– Не бойся, можешь её погладить! Друзей она не трогает.

Крош опасливо протянул руку и погладил огромную лохматую голову. Буся зарычала. Парень резко шарахнулся в сторону. Его приятели громко загоготали.

– Чё ржёте, придурки? – разозлился Крош.

– Меня, кстати, Сергей зовут. – Я протянул Крошу руку.

– И меня Серый! – удивился он.

– Будем знакомы. – Я улыбнулся.

За спиной Кроша, в арке, мелькнул знакомый силуэт… Рябинкина! Машка шла к Покровке, держа в руках огромный чёрный футляр. Неужели виолончель?

Я поднял скрипку, свистнул Бусю и, напевая «Bohemian Rhapsody» Queen[22], направился в сторону музыкальной школы.

А. С. Пушкин. Отрывки из путешествия Онегина. Е. Онегин в Нижнем Новгороде (из не вошедшего в поэму «Евгений Онегин»).

Эркер – полукруглый, треугольный или многогранный остеклённый выступ в стене здания.

Кунавино – тот же район, что в XXI веке называется Канавино.

Илья Ильф, Евгений Петров. Одноэтажная Америка.

Мошенник (жарг.).

Медуза Горгона – в греческой мифологии чудовище с женским лицом и змеями вместо волос, обращающее взглядом человека в камень.

Зефир – в греческой мифологии бог западного ветра.

Ванька (устаревшее, разговорное) – городской дешёвый легковой извозчик, обычно из деревни, на деревенской лошади.

Он милый (франц.).

Вы так считаете? (франц.)

Колки – конусообразные стержни, с помощью которых производится настройка струн.

Халк – вымышленный персонаж, супергерой комиксов издательства Marvel Comics. Простой, сильный, быстро приходящий в гнев.

Филантроп – человек, занимающийся благотворительной деятельностью, оказывающий помощь и покровительство нуждающимся.

Филёр – сыщик, агент Охранного отделения или уголовно-сыскной полиции в России конца XIX – начала XX века.

Иезуит (переносное) – хитрый, двуличный, коварный человек.

Корчма – трактир, постоялый двор.

Я так рада тебя видеть. Ты моя путеводная звезда (итал.).

…в оперном театре (итал.).

Господин Мамонтов предложил мне контракт (итал.).

Я училась в школе при театре Ла Скала (итал.).

Это любовь (фр.).

Bohemian Rhapsody (англ.) – «Богемная рапсодия», «Богемская рапсодия», песня британской рок-группы Queen, написанная Фредди Меркьюри в 1975 году.