Carl Schmitt

Land und Meer

Eine weltgeschichtliche Betrachtung

©1942, 1981 Klett-Cotta – J. G. Cotta’sche Buchhandlung Nachfolger GmbH, gegr. 1659, Stuttgart

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Человек живет на суше, он – сухопутное существо. Он стоит и ходит, он движется по твердой земле. Здесь его точка опоры, его твердь; так обретает он точку зрения; этим заданы его впечатления и то, как он смотрит на мир. Не только кругозор, но и то, как он ходит, как двигается, сам его облик – всё это дано ему как рожденному на земле и по земле ступающему существу. Планету, на которой живет, он называет поэтому Землей, хотя известно, что ее поверхность почти на три четверти – вода, и лишь на четверть – земля, и даже огромные континенты плавают в ней как острова. С тех пор, как мы узнали, что наша Земля шарообразна, нам привычно говорить о «земном шаре» или «земной сфере». Попытавшись вообразить «морской шар» или «морскую сферу», ты, наверное, подумаешь, как это чудно́.

Всё наше здешнее существование, счастье и несчастье, радость и страдание, – всё это для нас «земная» жизнь, и, тут уж как сложится, – либо земной рай, либо земная юдоль. Понятно, почему в мифах и сказаниях многих народов, хранящих древнейшие и глубочайшие воспоминания о пережитом, земля предстает великой матерью человека. О ней говорится как о наидревнейшем божестве. Священные книги рассказывают нам, что человек вышел из земли и должен снова стать землею. Земля – его материнская основа, а значит, и сам он – сын земли. В своих ближних он видит земных братьев и граждан Земли. Из четырех переданных традицией стихий земли, воды, огня и воздуха, земля – стихия, предопределенная человеку и определяющая его сильнее всех прочих. Мысль о том, что какая-то другая из четырех стихий могла бы наложить столь же глубокий отпечаток на человеческое существование, на первый взгляд кажется всего лишь фантастическим измышлением. Человек – не рыба, не птица и, конечно, не огненное существо, если бы такие существовали.

Значит ли это, что человеческое бытие и человеческое существо в своей сердцевине – всецело земные и только к земле привязанные, а остальные стихии в сравнении с землею – и вправду лишь привходящие вещи второго порядка? Нет, всё не так просто. Вопрос, может ли человеческое существование определяться чем-то иным, нежели чисто земным, – насущнее, чем мы думаем. Тебе стоит всего только выйти на берег и поднять взор, как потрясающая ширь моря охватит твой горизонт. Примечательно, что стоящий на берегу человек естественным образом смотрит с суши в сторону моря, а не наоборот – с моря в сторону суши. В глубинных, зачастую бессознательных воспоминаниях человека вода и море – таинственная первооснова всей жизни. В мифах и сказаниях большинства народов хранится память о богах и людях, рожденных не только землею, но и морем. Все они рассказывают о сыновьях и дочерях моря и воды. Богиня женской красоты Афродита поднялась из пены морских волн. Но вода родила и других детей, и нам предстоит узнать о «детях моря», о необузданных «вспенивателях моря», мало похожих на пленительный образ восставшей из пены женственной красоты. Внезапно ты видишь иной мир, не похожий на мир земли и твердой суши. Теперь ты можешь понять, почему поэты, натурфилософы и естествоиспытатели ищут начало жизни в воде, а Гёте пропевает в своем торжественном стихе:

Родоначальником учения о воде как первоистоке всякого бытия чаще всего называют греческого натурфилософа Фалеса Милетского (ок. 500 года до н. э.). Но оно древнее и в то же время моложе Фалеса. Оно вечно. В прошлом, девятнадцатом столетии мысль о том, что человек и вся жизнь произошли из моря, была особенно близка Лоренцу Окену – ученому высокого ранга. И в тех родословных, что конструируют ученые-дарвинисты, рыбы и наземные животные располагаются на разных ветвях, рядом и друг за другом. Морские живые существа выступают здесь предками человека. Доисторический период, как и древняя история человечества, кажется, подтверждают океаническое происхождение. Видные ученые открыли, что наряду с «автохтонными», то есть земнорожденными, были и «автоталассные», то есть лишь водою определенные народы – народы, которые никогда не были сухопутными, а о твердой земле им довольно было знать, что она – граница их всецело морской экзистенции. На островах Южного моря в лице полинезийских мореплавателей – канаков и савосов – мы встречаем последних представителей такого рода людей-рыб. Их существование, воззрения на мир и язык были всецело связаны с морем. Наши взгляды на пространство и время, добытые на твердой земле, были бы им чужды и непонятны, как и нам – сухопутным людям – мир всецело морских людей показался бы малопонятным, иным миром.

Итак, вопрос сводится к одному: какова наша стихия? Мы дети земли или моря? Здесь не получится просто выбрать одно из двух. Древние мифы, современные естественно-научные гипотезы и результаты исследований ранней истории оставляют открытыми оба этих вопроса.

Слово «стихия» (элемент)[2] всё же требует краткого объяснения. Начиная с упомянутого философа Фалеса и со времен ионической натурфилософии мыслителей-досократиков, то есть примерно с 500 года до нашей эры, европейские народы вели речь о четырех стихиях. С тех самых пор и вплоть до сегодняшнего дня четыре стихии – земля, вода, воздух и огонь – неискоренимо живут в представлениях, несмотря на всю научную критику. Современное естествознание разложило четыре элемента; сегодня ему известно более девяноста совершенно иначе структурированных «элементов», и они считаются простейшим веществом, которое нельзя ни расщепить, ни разложить современными химическими методами. Поэтому элементы, с которыми оно работает практически и теоретически, не имеют с теми четырьмя видами первоматерии ничего общего, кроме названия. Никто из современных физиков или химиков не скажет, будто один из четырех древних элементов – это единственный «первоматериал» мира, как Фалес Милетский говорил про воду, Гераклит Эфесский – про огонь, Анаксимен Милетский – про воздух, а Эмпедокл Акрагантский – про четыре корня всех вещей. Уже сам вопрос, что именно тут значит первоматерия, первоматериал, основа или корень, увел бы нас в сторону необозримых проблем как натурфилософского и физикалистского, так и теоретико-познавательного и метафизического порядка. И несмотря на это, в нашем историческом рассмотрении мы всё-таки можем придерживаться четырех стихий. Собственно говоря, для нас они простые и наглядные имена. Это обобщенные знаки, указывающие на великие возможности человеческой экзистенции. Поэтому мы осмеливаемся употреблять их и сегодня, и в особенности говорим о силах суши и силах моря в смысле, подсказанном этими стихиями.

«Стихии» земли и моря, о которых пойдет речь далее, нельзя поэтому представлять себе просто как естественно-научные величины. Иначе они сразу же распадутся на химические вещества, то есть с исторической точки зрения превратятся в ничто. Проистекающие из них определения, в особенности относящиеся к сухопутным и морским формам исторической экзистенции, тоже не возникают с принудительностью механизма. Будь человек живым существом, которое полностью определяется окружающим миром, то он был бы соответственно сухопутным животным, или рыбой, или птицей, или какой-нибудь фантастической помесью этих элементарных определений. Чистым типам четырех стихий, в особенности чисто земным и чисто морским людям, вряд ли было бы дело друг до друга; они были бы просто-напросто противопоставлены друг другу безо всякой связи, и чем более чистыми они были бы, тем менее они были бы связаны. Из их смешения возникли бы удачные и неудачные типы, дружба и вражда наподобие химического сродства или контраста. Существование и судьба человека определялись бы только природой, как у зверей или растений. Можно было бы только сказать, что одни пожирают других, а другие живут в симбиозе. Не было бы никакой человеческой истории как человеческого действия и человеческого решения.

Но ведь человек – существо, которое не растворяется без остатка в окружающем мире. Ему под силу исторически овладеть своим существованием и сознанием. Он знает не только рождение, но и возможность перерождения. Там, где перед нуждой и опасностью животные и растения беспомощно гибнут, он может спастись благодаря своему духу, благодаря упорному наблюдению и размышлению, благодаря решительному выбору нового существования. У него есть простор, где могут разыграться его сила и историческая мощь. Он способен выбирать, а в известные исторические моменты может выбрать и саму стихию как новую общую форму своей исторической экзистенции, на которую он решается собственными поступками и достижениями и которой он себя подчиняет. В этом смысле он сумел постичь, как сказано поэтом, «свободу отправиться, куда захочет»[3].

Всемирная история – это история борьбы морских держав против держав сухопутных и борьбы сухопутных держав против держав морских. Французский специалист в области военной науки адмирал Кастекс дал своему обобщающему труду подзаголовок «Море против суши», «La Mer contre la Terre». Тем самым он продолжает великую традицию.

Уже в древние времена люди подметили элементарную противоположность земли и моря, и даже в конце девятнадцатого столетия трения между Россией и Англией любили изображать как борьбу медведя с китом. Кит здесь – колоссальная мифическая рыба, Левиафан, о котором мы еще кое-что услышим, а медведь – один из многих символических представителей наземных животных. Согласно средневековым толкованиям так называемых каббалистов, всемирная история – это история борьбы могучего кита Левиафана с не менее могучим земным зверем Бегемотом, которого представляли в облике быка или слона. Оба имени – Левиафан и Бегемот – происходят из книги Иова (главы 40 и 41). И вот, говорят каббалисты, Бегемот старается разорвать Левиафана своими рогами и зубами, а Левиафан пытается закрыть своими рыбьими плавниками пасть и нос земного зверя, дабы тот не мог ни есть, ни дышать. Эта картина – с наглядностью, которую может дать только мифологический образ, – изображает блокаду сухопутной державы со стороны державы морской, которая хочет отрезать сушу от снабжения и уморить ее голодом. В этой борьбе гибнут обе борющиеся силы. Тогда евреи, как говорят каббалисты, устраивают тысячелетний праздничный «пир Левиафана», о котором Генрих Гейне рассказывает в знаменитом стихотворении. Когда речь заходит о таком толковании пира Левиафана, чаще всего цитируют каббалиста Ицхака Абрабанеля. Он жил с 1437 по 1508 год – в эпоху великих открытий, служил казначеем сначала при португальских, затем при кастильских королях и умер известным человеком в Венеции в 1508 году. Стало быть, он знал мир с его богатствами и понимал, о чем говорит.

Теперь бросим взгляд на перипетии всемирной истории с точки зрения упомянутой борьбы земли и моря.

Мир греческой древности возник благодаря мореходству и войнам морских народов. «Не зря воспитал его морской бог». Морская держава, правившая островом Крит, выгнала пиратов из восточной части Средиземного моря и построила культуру, необъяснимая притягательность которой открылась нам благодаря раскопкам Кносса. Тысячу лет спустя свободный город Афины в морском сражении при Саламине (480 год до н. э.) защищался от своего врага, «многоповелевающих персов», за деревянными стенами, то есть на кораблях, благодаря чему и выиграл морское сражение. В ходе Пелопоннесской войны эта держава уступила Спарте, впрочем, та, как сухопутная держава, была не в состоянии объединить греческие города и племена и возглавить греческую империю. Напротив, Рим с самого начала был италийской крестьянской республикой и чистой сухопутной державой, которая в борьбе против морской и торговой державы Карфагена вознеслась до империи. Римскую историю и в целом, и в частностях нередко сравнивали с другими всемирно-историческими конфронтациями и ситуациями, особенно на этом отрезке противостояния между Римом и Карфагеном. Подобные сравнения и параллели бывают весьма поучительны, но часто приводят и к явным противоречиям. Так, английскую мировую империю сравнивают то с Карфагеном, то с Римом. Сравнения эти – палка о двух концах: берись за любой конец и поворачивай как вздумается.

Вандалы, сарацины, викинги и норманны вырвали господство над морями из рук клонившейся к своему закату Римской империи. После череды неудач арабы завоевали Карфаген (698) и основали новую столицу Тунис. Так началось их многовековое господство над западной частью Средиземного моря. Восточная часть Римской империи – Византийская империя с центром в Константинополе – была прибрежной империей. В ее распоряжении всё еще был сильный флот и таинственное оружие под названием «греческий огонь». Впрочем, она была поглощена обороной. При этом Византии как морской державе удалось то, чего империя Карла Великого – сухопутная держава в чистом виде – сделать не смогла: она стала подлинным «сдерживателем», «катехоном», как называют это по-гречески; несмотря на свои слабости, ей удавалось много сотен лет «держаться» в борьбе против ислама, препятствуя полному арабскому завоеванию Италии. Иначе Италия была бы включена в исламский мир, как уже было с Северной Африкой, где истребили антично-христианскую культуру. Благодаря крестовым походам в христианско-европейском мире возникла новая морская держава – Венеция.

Тем самым во всемирной истории появляется новое мифическое имя. Почти половину тысячелетия Венецианская республика считалась символом морского владычества и богатства, основанного на морской торговле, блестящим достижением высокой политики и в то же время – «самым странным порождением экономической истории всех времен»[4]. Всё, чем восхищались почитатели Англии с восемнадцатого по двадцатое столетие, прежде уже было предметом восхищения в случае с Венецией: огромное богатство; непревзойденное дипломатическое мастерство, с которым эта морская держава использовала противоречия между сухопутными державами и вела войны чужими руками; аристократическое устройство, благодаря которому, казалось, удалось решить проблему внутриполитического порядка; терпимость к религиозным и философским мнениям; убежище для свободных умов и политической эмиграции. К этому добавляется волшебная притягательность пышных праздников и красота искусства. Один из таких праздников особенно будоражил воображение людей и помогал поддерживать мировую славу Венеции: легендарное «обручение с морем», sposalizio del mare. Ежегодно на день Вознесения Христа – Sensa (то есть восхождение) – дож Венецианской республики на великолепной церемониальной галере «Букентавр» выходил в море и в знак обручения с морем бросал в волны кольцо. Венецианцы, их соседи и гости из далеких стран видели в этом убедительный символ того, что рожденная морем сила и рожденное морем богатство получали мифическое освящение. Впрочем, нам еще только предстоит узнать, как на самом деле обстоит с этим изящным символом, если смотреть на него в перспективе стихий.

Блистательная слава этой сказочной королевы моря усиливалась с 1000 по 1500 год. Примерно в 1000 году тогдашний император Византии Никифор Фока еще мог с некоторым правом сказать о себе: «Владычество над морем принадлежит мне одному». Пятьсот лет спустя турецкий султан заявил венецианцам в Константинополе: «Прежде в браке с морем были вы, но теперь оно принадлежит мне». Этими датами отмечена эпоха венецианского морского владычества над Адриатическим, Эгейским и восточной частью Средиземного морей. В этот период родилась легенда, которая еще и в девятнадцатом и двадцатом столетиях влекла в Венецию бесчисленных путешественников и знаменитых романтиков всех европейских наций – поэтов и художников, таких как Байрон, Мюссе, Рихард Вагнер, Баррес. Никому не устоять перед магией этой легенды, и мы вовсе не намерены очернять ее сияния. Но когда мы задаемся вопросом, сталкиваемся ли мы здесь со случаем чисто морской экзистенции и подлинного выбора морской стихии, то сразу замечаем, сколь зажатой оказывается морская держава, ограниченная бассейном Адриатического и Средиземного морей, когда вдруг открываются необозримые просторы Мирового океана.

Немецкий философ географии Эрнст Капп, чей дух еще находился под влиянием всеобъемлющего мира гегелевской мысли, в своем труде «Общая сравнительная география» (1845) вводит ступенчатую последовательность государств с точки зрения воды. Он выделяет три стадии развития, три акта великой драмы. На его взгляд, всемирная история начинается с «потамской» культуры – с речных культур Востока в междуречье Евфрата и Тигра, а также на Ниле, то есть в ассирийском, вавилонском и египетском царствах Востока. Затем следует так называемая талассическая эпоха – культура внутренних морей и бассейна Средиземного моря, к которой относятся греческая и римская Античность, а также средиземноморское Средневековье. С открытием Америки и первыми кругосветными плаваниями наступила последняя и высшая стадия – ступень океанической культуры, носителями которой выступают германские народы. Нам бы хотелось воспользоваться этим трехчастным схематическим разделением на реку, внутреннее море и океан, чтобы с его помощью объяснить положение вещей. Благодаря ему мы лучше поймем, почему морская держава Венеции осталась всецело на второй, талассической ступени.

Понять разницу как раз помогают праздники наподобие только что упомянутого «обручения с морем». Подобные символические действа сочетания с морем можно найти и у других зависящих от него народов. Индейские племена рыболовов и мореходов из Центральной Америки жертвовали морским богам ценные вещи, животных и даже людей. Однако я не думаю, что викинги и настоящие «вспениватели морей» проводили подобные церемонии. Это не значит, что они были менее благочестивы, и, пожалуй, они испытывали не меньшую потребность взывать к божественным силам. Но они не думали о церемониях вроде обручения или бракосочетания с морем именно потому, что действительно были детьми моря. Они чувствовали, что тождественны с морской стихией. А любое обручение или бракосочетание, напротив, предполагает, что приносящий жертву и бог, которому он жертвует, – это различные и даже противоположные друг другу сущности. Подобными жертвами задабривают чуждую стихию. В случае венецианской церемонии ясно, что символический акт получает смысл не из элементарной морской экзистенции; скорее, здесь высоко развитая культура побережья и лагуны создает свой особый стиль праздничных символов. Само по себе мореплавание и построенная на использовании удобного прибрежного расположения культура – как раз нечто иное, чем перенесение всей исторической экзистенции в иную стихию, с суши – на море.

Прибрежная империя Венеции возникает в 1000 году, после «прогулки флота» в Далмацию. Господство Венеции над землями внутри континента, например Хорватией или Венгрией, всегда было проблемой – как и любое господство флота над сушей. Но и с точки зрения техники кораблестроения Венецианская республика вплоть до своего краха в 1797 году не покидала пределов Средиземного моря и Средневековья. Венеция, как и другие народы Средиземного моря, знала только гребной корабль – галеру. Масштабное парусное мореходство пришло в Средиземное море из Атлантического океана. Венецианский флот был и оставался флотом больших галер, приводимых в движение силой гребцов. Парус же выступал дополнением и спускался лишь при благоприятном попутном ветре, как и в Античности. Особым достижением в мореходстве стало усовершенствование компаса до его современной формы. Компас «вдохнул в корабль что-то разумное, и благодаря этому возникла общность и родство человека с транспортным средством» (Капп). Лишь теперь разделенные океанами страны могли установить контакт друг с другом, открывая тем самым круг земной.

И всё же современный компас, самое раннее появление которого в Средиземном море можно отнести на счет итальянского приморского города Амальфи и датировать 1302 годом, происходит не из Венеции. Венецианцы были далеки от использования этого нового средства для океанских плаваний.

Мы не хотим, как я уже сказал и повторю теперь, бросать тень на блестящую славу Венеции. Но мы должны прояснить, что это значит, когда какой-нибудь народ в своей исторической экзистенции делает выбор всецело в пользу моря как иной стихии. Тогдашние способы ведения морских сражений наилучшим образом иллюстрируют, о чем тут идет речь, и насколько неоправданно применительно к средиземноморскому региону той поры говорить о перенесении всей человеческой экзистенции с земли в морскую стихию. В морских сражениях античного стиля гребные корабли стремились таранить друг друга и шли на абордаж. Морское сражение поэтому всегда было ближним боем. «Как пары борющихся мужчин, сцепляются корабли в порту»[5]. В битве при Милах римляне сначала взяли вражеские корабли на абордаж, перекинув через борт доски, по которым как по мосту перешли на вражеские корабли. Тем самым морское сражение оказывалось сухопутным боем на кораблях. Бились на мечах, стоя на корабельных палубах, словно на подмостках. Вот так и разворачивались знаменитые морские сражения древности. По тому же принципу, хотя и с более примитивным вооружением, вели морские сражения малазийские и индейские племена.

Морская битва при Лепанто (1571) – последнее великое морское сражение подобного рода и вместе с тем последний славный подвиг венецианской истории. Тогда испанско-венецианский флот столкнулся с турецким и одержал величайшую из морских побед христиан над магометанами. Битва развернулась в том же месте, где незадолго до начала нашей эры при Акциуме (30 год до н. э.) столкнулись восточный и западный флоты Антония и Октавиана. Морское сражение при Лепанто еще велось по большей части теми же корабельно-техническими средствами, что и при Акциуме полторы тысячи лет ранее. Знаменитые терции, элитная пехота Испании, сражались в рукопашном бою с янычарами, элитными отрядами Османской империи, стоя на корабельных досках.

Всего через несколько лет после Лепанто испанская Армада потерпела поражение в проливе между Англией и материком (1588), что привело к изменению способа ведения морского боя. Небольшие парусные корабли англичан показали свое превосходство над громоздкими испанскими кораблями. Но в технике кораблестроения того времени всех превзошли не англичане, а голландцы. В период с 1450 по 1600 год голландцы изобрели больше новых типов кораблей, чем любой другой народ. Самого по себе открытия новых частей света и океанов оказалось недостаточно, чтобы утвердить господство над мировыми морями и обосновать решение в пользу моря как стихии.

Первыми героями морской экзистенции оказались не благородные дожи на помпезных церемониальных судах, а необузданные искатели приключений и «вспениватели морей» – пересекавшие океаны китобои и отважные моряки на парусниках. Поначалу голландцы сильно опережали всех остальных в двух важнейших сферах: китобойном промысле и кораблестроении.

Здесь я сначала должен восславить китов и китобоев. Невозможно рассказать о великой истории моря и выборе человеком морской стихии, не почтив памяти легендарного Левиафана и не менее легендарных охотников на него. Разумеется, тема эта необъятна. Моя скромная похвала не сможет воздать должное киту и китобою. Где набраться смелости, чтобы достойным образом рассказать о двух морских чудесах – о самом могучем среди живущих зверей и о храбрейшем охотнике среди людей?

Я осмеливаюсь на это лишь потому, что могу опереться на двух великих герольдов и провозвестников обоих этих морских чудес в лице красноречивого французского историка Жюля Мишле и непревзойденного американского писателя Германа Мелвилла. Француз опубликовал в 1861 году книгу о море – гимн, воспевающий красоту и волшебные тайны морского мира, богатства целых континентов, живущих и произрастающих на дне морей, – континентов, еще не завоеванных и не разграбленных «жестоким королем сего мира», человеком. Если Гомер – певец восточной части Средиземного моря, то Мелвилл – певец мировых океанов. Он написал «Моби Дика» (1851) – историю об огромном ките по имени Моби Дик и капитане китобойного судна по имени Ахав, – сочинив тем самым великий эпос об океане как одной из стихий.

И если вместо слова «кит» я говорю здесь «рыба-кит», а вместо «китобой» иногда говорю «охотники на рыбу-кита», то прекрасно понимаю, что мою манеру выражаться сочтут любительской и небрежной. Мне преподадут урок о зоологической природе кита, который, как известно любому школьнику, относится к млекопитающим, а вовсе не к рыбам. Уже в «Системе природы» 1776 года у старика Линнея можно прочитать, что рыба-кит – теплокровное животное, которое дышит не через жабры, как рыбы, а легкими, и что самка кита – живородящая, а ее детеныши появляются на свет уже весьма развитыми, и она заботливо вскармливает их на протяжении первого года. Я ни в коем случае не хочу вступать в спор с цетологами – учеными бездонной науки о китах, – а всего лишь хочу безо всяких притязаний на правоту объяснить, почему не отказываюсь от старинного названия «рыба-кит». Разумеется, кит – не рыба, как, например, сельдь или щука. Но если я всё-таки называю этого странного монстра рыбой, этим я пытаюсь привлечь внимание к тому удивительному факту, что подобный теплокровный великан оказывается предоставлен морской стихии, хотя его физиология к тому не располагает. Вообрази только на секунду противоположный случай: если бы дышащее жабрами, огромных размеров живое существо носилось по твердой суше! Громаднейшее, сильнейшее, могущественнейшее морское животное, пересекающее мировые океаны от Северного полюса к Южному, дышит легкими и, как млекопитающее, рожает живых детенышей в этот морской мир! И речь не об амфибии, а о настоящем млекопитающем, которое, однако же, – рыба, если судить по стихии обитания. А охотники на эту гигантскую рыбу в интересующую нас эпоху, а именно с шестнадцатого по девятнадцатое столетия, были настоящими мастерами, а не просто какими-то «ловцами». Для нашей темы это немаловажно.

Мишле – французский автор панегирика китам – в своей книге о море весьма трогательно описывает любовную и семейную жизнь рыбы-кита. Самец рыбы-кита – галантнейший ухажер, нежнейший супруг, заботливейший отец. Он гуманнее всех остальных живых существ – гуманнее человека, который истребляет его с жестокостью варвара. Но как безобидны были методы китобойного промысла в 1861 году, когда писал Мишле, хотя уже и в те времена пароходы с пушками сделали бой неравным и бедный кит был низведен до мишени! Что сказал бы друг животных и людей Мишле, взглянув на сегодняшние промышленные методы добычи китового жира и переработки китовых туш! Нельзя больше называть охотой и едва ли – ловом то, что после Мировой войны 1914–1918 годов стало известно как «пелагический» лов, методы которого совершенствуют и по сей день. Сегодня огромные, порой до тридцати тысяч тонн, суда, оснащенные электрическими машинами, пушками, гранатами, самолетами и радиостанциями, словно плавучие кухни, отправляются в ледяные моря у Южного полюса. Киты скрылись туда в поисках спасения, и там же их убивают и разделывают промышленными методами прямо на судах. Несчастный Левиафан, живи он сегодня, очень скоро был бы стерт с лица Земли. В 1937–1938 годах в Лондоне наконец пришли к международному соглашению, которое вводило ряд правил китобойного промысла, устанавливало промысловые зоны и предусматривало иные меры, чтобы по меньшей мере уберечь остатки популяции от дальнейшего бесконтрольного истребления.

Напротив, китобои, о которых здесь идет речь, были настоящими охотниками, а не просто ловцами и, уж конечно, не машиноподобными истребителями китов. От побережья Северного моря или Атлантического океана они следовали за своей добычей через бескрайние просторы мировых морей на парусных судах или гребных лодках, а оружием в борьбе с могущественными и умными морскими великанами им служили запускаемые человеческой рукой гарпуны. Так разворачивалась борьба не на жизнь, а насмерть между двумя существами, которых нельзя причислить к рыбам в зоологическом смысле слова, но которые при этом сходились в морской стихии. В ту пору все используемые человеком орудия еще приводились в движение мускульной силой: парус, весло и несущий смерть метательный снаряд – гарпун. Кит достаточно силен, чтобы одним ударом хвоста разбить вдребезги лодки и корабль. Ухищрениям людей он мог противопоставить тысячу собственных. Герман Мелвилл, и сам многие годы прослуживший матросом на китобойном судне, в книге «Моби Дик» показывает, какая, можно сказать, личная, внутренняя, враждебно-дружеская связь возникает между охотником и его жертвой. Здесь человек, вступив в схватку с морским существом, всё сильнее погружается в элементарную глубину морской экзистенции.

Эти охотники за рыбой-китом переплывали земной шар с Севера на Юг и из Атлантического в Тихий океан. Следуя за китами по их тайным маршрутам, они открывали острова и континенты, но большого значения этому не придавали. У Мелвилла один из таких мореплавателей, узнав о книге первооткрывателя Австралии капитана Кука, сказал: «Этот Кук пишет книги о тех вещах, которые китобой не стал бы записывать даже в судовой журнал». Кто, спрашивает Мишле, открыл людям океан? Кто был открывателем океанических зон и путей? Словом: кто открыл земной шар? Кит и охотник на рыбу-кита! И всё это независимо от Колумба и знаменитых искателей золота, которые подняли шум, открыв то, что уже было открыто рыболовными народами Севера, Бретани и Страны Басков. Так говорит Мишле, а затем добавляет: охотники на рыбу-кита – высочайший образец человеческого мужества. Не будь рыбы-кита, рыбаки плавали бы только вдоль побережья. Кит выманил их в океан и освободил от берега. Благодаря киту люди открыли морские течения и Северный проход. Нас вела за собой рыба-кит.

Тогда, в шестнадцатом столетии, на нашей планете одновременно два непохожих друг на друга охотника совершали прорыв к стихии. Они оба открывали новые, бескрайние просторы, на которых возникли великие империи. На суше – русские охотники за пушным зверем, которые в поисках пушнины завоевали Сибирь и по земле вышли к восточноазиатскому побережью; на море – северо- и западноевропейские китобои, которые охотились во всех мировых морях и, как справедливо указывает Мишле, открыли земной шар. Они – первенцы новой, элементарной экзистенции; первые и новые, подлинные «дети моря».

В эту переломную эпоху совершается важное техническое изобретение. И снова всех опередили голландцы. К 1600 году их мастерство в кораблестроении не оспаривалось никем. Они изобрели новые парусные техники и новые типы парусников, отказавшись от весла и открыв перед искусством мореплавания и навигации возможности, соразмерные недавно открытым мировым океанам.

В западно-фризском городе Хорн, что в Северной Голландии, примерно в 1595 году появился новый тип кораблей – лодка с прямыми парусами, которые позволяли плыть не только при попутном, но и при боковом ветре, используя ветер совершенно иначе, чем прежние паруса. Удивительным образом теперь усовершенствуются такелаж и искусство хождения под парусом. Бернхард Хагедорн – историк, изучавший развитие кораблестроения – пишет об этом событии так: «Средневековое судоходство потерпело катастрофу». Именно благодаря этому наступил поворотный момент в истории отношений суши и моря. Тогда были исчерпаны все возможности материалов, из которых изготавливались корабли и такелаж. Следующий переворот в технике кораблестроения случился только в девятнадцатом столетии. «Новым откровением, – пишет Хагедорн, – должно было стать для моряков то, что они однажды отбросили большой парус и увидели, что можно было сделать с помощью маленького». Благодаря этому техническому изобретению голландцы стали «народом-извозчиком» для всех европейских стран. Также они унаследовали торговлю немецкой Ганзы. Даже мировой державе Испании приходилось арендовать голландские суда, чтобы поддерживать проходившие через океан линии сообщения.

Далее, в шестнадцатом столетии появляется новый военный корабль и начинается новая эпоха в ведении морской войны. По бортам вооруженного парусника располагались пушки, стрелявшие залпом по противнику. Тем самым морское сражение превратилось в изощренное парусное искусство артиллерийского боя на расстоянии. Только теперь стало возможно действительно говорить о морских сражениях, поскольку, как мы видели, сражение экипажей гребных галер – не более чем наземный бой, разворачивающийся на палубе корабля. С этим связана совершенно новая тактика морского сражения и ведения морской войны – новое, высокое искусство «эволюций», необходимых до, во время и после морской битвы. Первая в современном смысле научная книга об этом новом искусстве принадлежит перу французского иезуита Поля Оста и вышла в 1697 году в Лионе под заглавием «L’art des armées navales ou traité des évolutions navales»[6]. В ней критически рассматриваются морские сражения и маневры голландцев, англичан и французов во время войны Людовика XIV против голландцев. За этой книгой последовали другие труды на французском языке. Только в восемнадцатом столетии, в 1782 году, Джон Клерк из Элдена ввел англичан в ряды выдающихся теоретиков тактики морских сражений.

Все западно- и центральноевропейские народы внесли вклад в общее достижение, состоявшее в открытии новых земель и установлении европейского мирового господства. Итальянцы усовершенствовали компас и составили морские карты; открытием Америки мы обязаны прежде всего интеллекту и познаниям Тосканелли и Колумба. Португальцы и испанцы совершили первые великие экспедиции и пересекли весь земной шар. Великие немецкие астрономы и выдающиеся географы внесли свой вклад в появление новой картины мира; немецкий космограф Вальдземюллер придумал слово «Америка» (1507), а венесуэльское предприятие Вельзеров было большим колониальным начинанием, которое, правда, не смогло преодолеть сопротивления испанцев. Голландцы были ведущими китобоями и кораблестроителями. Франция располагала особенно широкими возможностями благодаря своей экономической мощи; благодаря тому, что ее территория включала побережья Средиземного моря, Атлантического океана и Ла-Манша; а также благодаря тому, что в жителях, населявших ее атлантическое побережье, был силен дух мореплавателей. Французский викинг Жан Флёри в 1522 году первым нанес испанской державе ощутимый удар и сумел захватить два груженных драгоценностями корабля, которые Кортес отправил из Америки в Испанию; французский первооткрыватель Жан Картье в 1540 году открыл Канаду – «новую Францию» – и захватил ее для своего короля. Гугенотские корсары из Ла-Рошель составляли особенно многочисленный контингент в ту эпоху бушующих морских энергий. Под руководством гениального морского министра Кольбера Франция еще в семнадцатом веке на многие десятилетия опережала Англию в строительстве военных парусников.

Мореходные достижения Англии, само собой разумеется, были не менее выдающимися. Но уйти южнее экватора английские моряки смогли лишь после 1570 года. Только в последней трети шестнадцатого столетия английские корсары совершают великий прорыв, научившись переплывать океаны и достигнув Америки.

Не только китобои и матросы парусных судов, но и «вспениватели моря» всех сортов – пираты, корсары, ведущие морскую торговлю авантюристы – подготовили прорывное событие поворота к стихии моря. В шестнадцатом и семнадцатом столетиях мы встречаем новых удалых «детей моря». Некоторые из них прославили свои имена, став героями историй про море и грабежи: Фрэнсис Дрейк, Хокинс, сэр Уолтер Рэли и сэр Генри Морган. О них написано множество книг, и жизнь каждого в самом деле была полна приключений. Они грабили серебряный флот испанцев, и уже одно это – захватывающая тема. Существует обширная литература о пиратах вообще и об отдельных крупных фигурах в частности, а на английском языке даже составили справочник под названием «The Pirate’s Whos Who» – энциклопедию пиратства.

Целые категории этих отважных морских грабителей прославились в истории еще и потому, что одними из первых оспорили мировую гегемонию и торговую монополию испанцев. К их числу относились пираты-гугеноты из французской морской крепости Ла-Рошель, которые вместе с голландскими «морскими гёзами» боролись против Испании во времена королевы Елизаветы. Затем так называемые елизаветинские корсары, немало посодействовавшие разгрому испанской Армады (1588). За корсарами королевы Елизаветы последовали пираты короля Якова I, среди которых был и сэр Генри Мэйнуоринг – поначалу страшнейший из пиратов, впоследствии помилованный королем в 1616 году, а под конец – отмеченный должностями, почтенный борец с пиратством. Затем идут флибустьеры и дикие буканьеры, орудовавшие на Ямайке и в Карибском море, – французы, голландцы и англичане. Среди них был и сэр Генри Морган, в 1671 году разграбивший Панаму, а позднее возведенный королем Карлом II в рыцари и назначенный губернатором Ямайки. Их последним подвигом стал захват испанской морской крепости Картахена в Колумбии, которую они взяли в 1697 году вместе с французским королевским флотом, а после отплытия французов совершенно безжалостно разграбили.

В подобных «вспенивателях морей» прорывается стихия моря. Их героическая эпоха длилась около ста пятидесяти лет, примерно с 1550 по 1713 год, то есть с начала борьбы протестантских держав против мировой державы католической Испании до Утрехтского мирного соглашения. Во все времена и во всех морях существовали морские разбойники, начиная с уже упомянутых пиратов, несколько тысяч лет тому назад изгнанных критской империей из восточной части Средиземного моря, вплоть до китайских джонок, которые еще в 1920-х и 1930-х годах захватывали и грабили торговые суда в восточноазиатских водах. Но корсарство шестнадцатого и семнадцатого столетий всё-таки стало особым отрезком в истории пиратства. Его окончание совпало с Утрехтским мирным договором (1713), потому что это был период государственной консолидации в Европе. Военные флоты морских держав теперь могли осуществлять подлинный контроль над морями, и впервые стало заметно морское господство Англии над миром. Корсары, конечно, вплоть до девятнадцатого века продолжали вести войны в частном порядке с разрешения правительства. Но организация мира шла вперед, техники кораблестроения и навигации совершенствовались, становясь всё более научными, а пиратство, как сказал один английский эксперт по морю, осталось «донаучной стадией в морской войне». Пират, который на свой страх и риск отправлялся в плавание, теперь стал жалким преступником. Были, конечно, и исключения. Пример тому – французский капитан Миссон, который около 1720 года на Мадагаскаре пытался построить необыкновенное королевство гуманности. В общем же после Утрехтского мира пират оказался выброшен на задворки мировой истории. В восемнадцатом столетии он уже лишь беспутный субъект, криминальный тип в чистом виде, который хотя и фигурирует в захватывающих рассказах вроде «Острова сокровищ» Стивенсона, однако никакой исторической роли больше не играет.

Корсары шестнадцатого и семнадцатого столетий, напротив, играли важную историческую роль. Они были активными бойцами в мировом противостоянии Англии и Испании. Испанцы считали их врагами, преступниками, разбойниками и убийцами, а когда ловили – вешали. Но и собственное правительство хладнокровно избавлялось от них, когда они становились неудобными или того требовали внешнеполитические соображения. Зачастую и вправду было делом случая, закончит ли свои дни какой-нибудь корсар на высокой должности как королевский сановник или же на виселице как приговоренный пират. Вдобавок к этому различные названия – пират, корсар, приватир, купец-авантюрист – на практике смешиваются друг с другом. С юридической точки зрения между пиратами и корсарами большая разница. Потому что корсар, в отличие от пирата, – владелец юридического титула, выданного правительством полномочия, официального каперского свидетельства от своего короля. Ему разрешалось ходить под флагом своей страны. Пират же, напротив, плавал без юридических полномочий. Ему подобает лишь черный пиратский флаг. Но каким бы красивым и ясным ни было это различие в теории, на практике оно становилось весьма расплывчатым. Корсары часто превышали свои полномочия и плавали с поддельными каперскими патентами, нередко и с закрепленными на бумаге полномочиями от несуществующих правительств. Но есть нечто более важное, чем эти юридические вопросы. У всех этих рошелуа, морских гёзов и буканьеров был общий политический враг – мировая держава католической Испании. Они считали делом чести захватывать исключительно католические суда и относились к этому с чистой совестью как к праведному и богоугодному делу. Значит, они сражались на фронтах войны всемирно-исторического масштаба – войны между мировым протестантизмом и мировым католицизмом. Поэтому не нужно обелять их и закрывать глаза на то, что они убивали, жгли и грабили. Но, так или иначе, в ту поворотную эпоху они играли свою особую роль, и этим определяется их историческое значение, а также их исторический ранг.

С точки зрения всемирно-исторического осознания собственной эпохи английские монархи (королева Елизавета, Яков и Карл Стюарты) и государственные деятели ничем не отличались от большинства современников. Они проводили собственную политику, использовали доступные им преимущества, искали выгоды и стремились всячески отстаивать свои позиции. Они взывали к праву, если оно было на их стороне, и протестовали против несправедливости, когда право было на стороне противников. Всё это вполне естественно. Их представление о Боге, мире и праве, их понимание того, в каком направлении движется мировая история, – за исключением гениальных Томаса Мора, кардинала Уолси или Фрэнсиса Бэкона – были ничуть не современнее, чем у большинства государственных деятелей и дипломатов любой другой европейской страны, вовлеченной в сферу высокой политики.

Королева Елизавета, правда, считается великой основательницей английского господства на море, и эта слава вполне заслужена. Она начала борьбу с мировой державой католической Испании. Во время ее правления была побеждена испанская Армада в проливе Ла-Манш (1588); она чествовала и поощряла героев морей вроде Фрэнсиса Дрейка и Уолтера Рэли; в 1600 году она даровала торговые привилегии английской Ост-Индской торговой компании, которая позднее завоевала для британской короны всю Индию. За сорок пять лет ее правления (с 1588 по 1603 год) Англия впервые превратилась в процветающую страну. Прежде англичане занимались овцеводством и продавали шерсть во Фландрию; теперь же со всех морей на английский остров хлынула сказочная добыча английских корсаров и пиратов. Королева радовалась этим сокровищам и обогатилась на них. В этом отношении она при всей невинности занималась тем же, чем и многие благородные и простые англичане обоих полов в ту эпоху. Все они участвовали в большом деле по добыче трофеев. Сотни и тысячи англичан и англичанок превратились в «корсаров-капиталистов», corsairs capitalists. И в этом тоже следует видеть интересующий нас поворот к новой стихии, от суши – к морю.

Расцвет раннего разбойничьего капитализма можно хорошо проиллюстрировать на примере семьи Киллигрю из Корнуолла. Их образ жизни и мировоззрение дают более живой и точный портрет тогдашних ведущих слоев и подлинной «элиты», чем многочисленные служебные документы и записи, сформулированные официальным языком. Члены семьи Киллигрю типичны для своего времени совсем в ином смысле, чем большинство дипломатов, юристов и увенчанных лаврами поэтов, хотя среди них тоже были весьма известные интеллектуалы, а имя Киллигрю и сегодня более десяти раз упоминается в национальном биографическом справочнике Англии. Остановимся ненадолго на этой весьма любопытной элите.

Семья Киллигрю владела усадьбой Арвенак, что в Корнуолле (на юго-западе Англии). Во времена Елизаветы главой семьи был сэр Джон Киллигрю – вице-адмирал Корнуолла и наследный королевский губернатор замка Пенденнис. Он тесно сотрудничал с Уильямом Сесилом – лордом Берли и главой королевского правительства. Отец и дядя вице-адмирала и губернатора в прошлом были пиратами, и даже его мать, как правдоподобно свидетельствуют английские историографы, проходила обвиняемой по делу о пиратстве. Одни члены семьи орудовали на английском побережье, другие – в Ирландии, а многочисленные кузены и родня – на побережье Девона и Дорсета. К ним добавлялись всевозможные друзья и подельники. Они устраивали набеги и грабежи, подстерегали корабли, проходившие недалеко от их побережья, следили за дележом добычи и торговали долями, постами и должностями. Большой дом в Арвенаке, где жила семья Киллигрю, стоял у самого берега, в отгороженной части гавани Фалмут, и был оборудован тайным выходом в море. Единственной расположенной неподалеку постройкой был уже упомянутый замок Пенденнис – резиденция королевского губернатора. Он был вооружен сотней пушек и при необходимости служил пиратам убежищем. Благородная леди Киллигрю помогала еще своему отцу – выдающемуся «джентльмену-пирату», – а потом стала умелой и успешной помощницей своему супругу. Она давала в своем доме кров пиратам и была гостеприимной хозяйкой. По всей округе в гаванях были оборудованы убежища и укрытия.

Королевские власти редко вмешивались в дела семьи Киллигрю или тем более чинили препоны. Лишь однажды, в 1582 году, дошло до такого вмешательства, о чем я хотел бы кратко рассказать. Принадлежавший двум испанцам ганзейский корабль водоизмещением сто сорок четыре тонны штормом отнесло в гавань Фалмута. Поскольку в ту пору между Англией и Испанией был мир, ничего не подозревавшие испанцы бросили якорь прямо напротив усадьбы Арвенак. Через окно корабль заметила леди Киллигрю и от ее наметанного глаза не ускользнуло, что судно загружено дорогими голландскими тканями. В ночь на 7 января 1582 года вооруженные люди Киллигрю, а впереди всех – леди собственной персоной, – напали на несчастный корабль, перебили команду, сбросили трупы в море и вернулись в Арвенак с дорогостоящими голландскими тканями и другой добычей. Само судно таинственным образом затерялось в Ирландии. К счастью для владельцев корабля – двух испанцев, – на корабле их в ту ночь не было, потому что они решили переночевать в маленькой гостинице на берегу. Они подали жалобу в уполномоченный английский суд в Корнуолле. Проведя некоторое расследование, суд пришел к заключению, что корабль, по всей видимости, был похищен неустановленными лицами, а в остальном же дело это дальнейшему прояснению не подлежит. Поскольку волей случая у двух испанцев были политические связи, им удалось ходатайствовать перед судом более высокой инстанции в Лондоне и добиться нового рассмотрения дела. Леди Киллигрю вместе с подельниками предстала перед судом иной территориальной юрисдикции. Суд признал ее виновной и приговорил к смерти. Двое ее помощников были казнены, но саму леди в последний момент помиловали.

Так гласит правдивая история леди Киллигрю. Даже на четырнадцатый год правления королевы Елизаветы английский флот по большей части занимался грабежами и незаконными делами, а в легальной торговле совокупное водоизмещение судов не превышало пятидесяти тысяч тонн. Семья Киллигрю – прекрасный пример того, как выглядели тылы в эпоху великих морских грабежей, когда осуществилось одно старое английское пророчество тринадцатого века: «Детеныши льва будут превращены в морских рыб». И вот в конце Средневековья детеныши льва в основном разводили овец, шерсть которых шла на изготовление тканей во Фландрии. И только в шестнадцатом и семнадцатом столетиях этот народ из овцеводов действительно превратился в народ «вспенивателей морей» и корсаров, в «детей моря».

Достижения английских мореплавателей в деле покорения океанов не появились в одночасье и стали заметны сравнительно поздно. Португальцы к тому времени уже более ста лет плавали по всему свету, впрочем, чаще всего вдоль берега. После 1492 года к ним присоединились испанцы с их великой Конкистой – завоеванием Америки. Французские мореходы, гугеноты и англичане вскоре последовали их примеру. Но только с 1553 года, после возникновения Московской компании, Англия стала проводить морскую политику, благодаря которой до известной степени наверстала остальные колониальные мировые державы. Только после 1570 года, как уже упоминалось, англичане сумели пересечь экватор, двигаясь на юг. Первым практическим документом, свидетельствующим о том, что Англия взяла курс на новый английский мировой горизонт, служит книга Ричарда Хаклюйта «Principal Navigations», увидевшая свет в 1589 году. В китобойном промысле и кораблестроении учителями англичан, как и других народов, были голландцы.

И всё же именно англичане в конце концов превзошли всех, одержали победу над всеми соперниками и через господство над океанами достигли господства над миром. Англия стала наследницей. Она получила наследство от первоклассных охотников и мореходов, ученых и первооткрывателей всех других европейских народов. Всё то, что в сфере морских достижений и отважного мореходства было достигнуто немецкими, голландскими, норвежскими и датскими моряками, в конце концов вылилось в британское морское владычество над землей. Конечно, великие колониальные империи других европейских народов продолжали существовать. Португалия и Испания сохранили колоссальные заморские владения, но утратили господство над морем и линиями сообщения. И когда в 1655 году Кромвелю удалось захватить и удержать Ямайку, общая политическая ориентация Англии на овладение мировыми океанами и ее победа в заокеанской войне против Испании были предрешены. Голландия, которая около 1600 года достигла наивысшей точки морского могущества, уже сто лет спустя, около 1700 года, в значительной мере стала сухопутной. На суше ей пришлось обороняться против Людовика XIV и возводить мощные наземные укрепления. В то же время штатгальтер Голландии Вильгельм III Оранский стал королем Англии. Он переехал на остров и стал проводить уже английскую, а не собственную голландскую политику. Франция не смогла продолжать натиск на море, который был связан с гугенотским протестантизмом. В конце концов, по своей духовной традиции она всё же относилась к линии Рима, и когда после Варфоломеевской ночи 1572 года и обращения Генриха IV в католицизм она решила поддержать гугенотов, а не католиков, то тем самым в конечном счете она сделала выбор против моря и в пользу суши. Конечно, морские силы Франции были велики и, как мы видели, могли бы соперничать с Англией даже во времена Людовика XV. И всё же после того, как в 1672 году французский король уволил своего великого торгового и морского министра Кольбера, выбор в пользу суши стал необратим. Затяжные колониальные войны восемнадцатого столетия только подтвердили это. А вклад Германии был растрачен из-за религиозных войн и политического ничтожества тогдашней империи.

Так Англия превратилась в наследницу – общую наследницу – великого прорыва европейских народов. Как это было возможно? Здесь не обойтись общими сравнениями с более ранними историческими примерами морского господства; здесь не помогут параллели с Афинами или Карфагеном, Римом, Византией или Венецией. Здесь перед нами, в сущности, особый случай. Его уникальность, его несравненность в том, что Англия совершила смену стихии в совсем иной исторический момент и совсем иначе, чем прежние морские державы. Она действительно перенесла свою экзистенцию с суши в стихию моря. Благодаря этому она не только победила в многочисленных морских сражениях и войнах, но и добилась чего-то совсем иного и бесконечно большего, а именно победила в революции, причем в революции величайшего рода – планетарной пространственной революции.

Но что такое пространственная революция?

Человек тем или иным образом осознаёт свое «пространство», и само это сознание сильно меняется в ходе истории. Разнообразию форм жизни соответствует такое же разнообразие пространств. С точки зрения практической повседневной жизни даже в пределах одной и той же эпохи окружающие миры отдельных людей неодинаковы, что объясняется разницей жизненных призваний. Житель большого города мыслит мир иначе, чем крестьянин; охотник на рыбу-кита живет в ином жизненном пространстве, нежели оперный певец, а пилоту мир и жизнь предстают, опять-таки, не только в ином свете, но и в иных масштабах, глубинах и горизонтах. Разница в представлениях о пространстве становится еще глубже и больше, когда речь заходит о разных народах в целом и разных эпохах человеческой истории.

Научные представления о пространстве с практической точки зрения могут значить здесь весьма много и весьма мало. Столетиями те немногие ученые, кто и тогда уже считал Землю шаром, слыли умалишенными вредителями. В Новое время различные научные дисциплины в ходе всё нараставшей специализации выработали свои особые понятия пространства. Геометрия, физика, психология и биология сильно расходятся здесь друг с другом. Стоит тебе спросить ученых, и они сразу ответят, что математическое пространство – нечто совершенно иное, нежели пространство электромагнитного поля, а оно, в свою очередь, совсем не похоже на пространство в психологическом и биологическом смыслах. Это дает нам с полдюжины понятий пространства. Здесь нет никакого единства и существует опасность, что великая проблема окажется заболтана и раздроблена бессвязным нагромождением различных понятий. Даже философия и теория познания девятнадцатого столетия не смогли дать всеохватного и простого ответа, и помощи от них ждать не стоит.

Но исторические силы и державы не стали дожидаться науку, как Христофор Колумб не ждал Коперника. Всякий раз, когда благодаря прорыву исторических сил, благодаря высвобождению новых энергий в поле зрения коллективного человеческого сознания попадают новые земли и моря, меняются и пространства исторической экзистенции. Тогда появляются новые масштабы и измерения исторической и политической деятельности, новые науки, новые порядки, новая жизнь новых или возрожденных народов. Расширение может быть столь глубоким и поразительным, что меняются не только размеры и масштаб, не только внешний горизонт человека, но и структура самого понятия пространства. Тогда можно говорить о пространственной революции. Впрочем, любое значительное историческое изменение чаще всего связано с изменением образа пространства. Это и есть подлинная сердцевина всеобъемлющих политических, экономических и культурных преобразований, которые потом совершаются.

Мы можем быстро прояснить себе этот всеобщий факт на трех исторических примерах: последствиях завоеваний Александра Великого, Римской империи в первом столетии нашей эры и влиянии крестовых походов на развитие Европы.

Благодаря завоевательным походам Александра Великого греки открыли для себя новый, широкий пространственный горизонт. Культура и искусство эллинистического периода были его следствием. Уже великий философ Аристотель, который был современником этого изменения пространства, видел, что населяемый людьми мир всё теснее смыкается с востока и запада. Аристарх Самосский, живший чуть позднее (310–230), уже предполагал, что Солнце – неподвижная звезда, располагающаяся в центральной точке орбиты Земли. Основанный Александром город на Ниле – Александрия – стал центром удивительных открытий и изобретений в области техники, математики и физики. Там преподавал Эвклид, открывший Эвклидову геометрию; там Герон работал над своими удивительными техническими изобретениями. Там учился Архимед из Сиракуз – изобретатель больших военных машин и первооткрыватель естественно-научных законов, а глава Александрийской библиотеки Эратосфен (275–195) уже сумел точно вычислить экватор и научно доказал шаровидность Земли. Тем самым были предвосхищены открытия Коперника. Однако эллинистический мир еще не был достаточно всеобъемлющим для планетарной революции пространства. Знания у них оставались делом ученых, поскольку ни один океан еще не стал для них экзистенциальной действительностью. Когда Цезарь триста лет спустя прошел с завоевательными походами от Рима до Галлии и Англии, взгляду открылся Северо-Запад и был достигнут Атлантический океан. Так был сделан первый шаг к сегодняшнему пространственному представлению о «Европе». В первом веке имперского периода, главным образом во времена Нерона, осознание глубокого переворота достигло такой остроты и охвата, что мы можем говорить о почти революционных изменениях пространства. Этот исторический момент совпадает с первым столетием нашей эры, а потому заслуживает особого внимания. Поле зрения раздвинулось на восток, запад, север и юг. Завоевательные и гражданские войны перевернули пространство от Испании до Персии, от Англии до Египта. Совершенно далекие края и народы соприкоснулись друг с другом и ощутили единство общей политической судьбы. Генерал из любой провинции империи – будь то Германия или Сирия, Африка или Иллирия – мог благодаря своим солдатам возвыситься до императора в Риме. Был прорезан Коринфский перешеек, проплыли вдоль южного побережья Аравии.

Нерон послал экспедицию к истокам Нила. Составленная Агриппой карта мира и география Страбона – документальные свидетельства этого расширения пространства. О том, что Земля имеет форму шара, знала не только горстка астрономов и математиков.

В те времена один известный философ по имени Сенека – учитель и воспитатель, а под конец жертва императора Нерона – в прекрасных строках сумел выразить тогдашнее, осмелимся сказать планетарное, чувство. Со всей ясностью он говорил, что требуется не так уж и много дней, чтобы, при собственном, то есть попутном, восточном ветре двигаясь под парусом на запад, достичь лежащей на востоке Индии. В другом месте – в трагедии «Медея» – он красивым стихом изрекает любопытное пророчество:

Я процитировал эти строки, потому что в них выражено всеохватное пространственное чувство, которое было живо в первом столетии нашей эры. Начало нашей эры и в самом деле стало поворотной эпохой, с которой было связано осознание не только полноты времен, но и наполненности земного пространства, осознание планетарного горизонта. Слова Сенеки к тому же связаны таинственной дугой с Новым временем и Эпохой географических открытий; ведь они пережили столетия, несмотря на затемнение пространства и возвращение на сушу в период европейского Средневековья. Мыслящим людям они передали чувство более широкого пространства и мирового простора и даже помогли открыть Америку. Христофор Колумб, как и многие его современники, знал слова Сенеки; они служили ему стимулом и ободрением, когда он задался целью достичь Нового Света, совершив смелое плавание, в ходе которого, как он полагал, ему удастся достичь востока, двигаясь на запад, – и ему это действительно удалось. Употребленное Сенекой выражение «новый свет», novus orbis, в 1492 году сразу же стали использовать применительно к только что открытой Америке.

Падение Римской империи, распространение ислама, арабские и турецкие вторжения принесли с собой многовековое затемнение пространства и возвращение Европы на сушу. Для раннего Средневековья и его феодальной системы характерно оттеснение от моря, нехватка флота и полная привязанность к территории. В период с 500-х по 1100-е годы Европа превратилась в феодально-аграрную сухопутную массу, а ее господствующая прослойка в лице феодальных правителей передала заботу о духовной культуре, чтении и письме в руки церкви и клира. Прославленные правители и герои тех времен не умели ни читать, ни писать; для этого у них был монах или капеллан. Вероятно, в морской империи правители не смогли бы настолько же долго оставаться неграмотными, как в подобном чисто территориальном, земледельческо-экономическом комплексе сухопутной власти. Однако в результате крестовых походов французские, английские и немецкие рыцари и купцы открыли для себя Ближний Восток. Северный горизонт раздвигался благодаря расширению Ганзы и Тевтонского ордена; там возникла система сообщений и торговли, получившая название «мировая экономика Средневековья».

Это расширение пространства было в то же время весьма глубоким преобразованием культуры. По всей Европе возникают новые формы политической жизни. Во Франции, в Англии и на Сицилии появляется централизованное управление, которое в чем-то уже предвосхищало современное государство. В северной и центральной Италии пробуждается новая городская культура. Развиваются университеты, где не только по-новому преподают теологию, но и появляется доселе неизвестная юридическая наука, а благодаря возрождению римского права возникает новая прослойка образованных людей – юристов, пошатнувших образовательную монополию церковного клира, столь характерную для средневековой феодальной эпохи. Благодаря новому готическому искусству в архитектуре, скульптуре и живописи мощный ритм движения преодолевает статичное пространство прежнего романского искусства и ставит на его место динамическое силовое поле, пространство движения. Готический свод – это структура, в которой части и элементы своей тяжестью взаимно уравновешивают и удерживают друг друга. В отличие от устойчивых и тяжеловесных романских сооружений, здесь заявляет о себе совершенно новое чувство пространства. Но и по сравнению с пространством античного храма и пространством последующей архитектуры Ренессанса в готическом искусстве выражены особые, преображающие пространство сила и движение.

Можно отыскать и другие примеры из истории, но все они меркнут на фоне самого глубокого и знаменательного изменения планетарной картины мира во всей известной нам мировой истории. Оно пришлось на шестнадцатое и семнадцатое столетия – эпоху открытия Америки и первых кругосветных плаваний. Лишь тогда возникает новый мир в самом дерзком смысле слова, и общее сознание сначала западно- и центральноевропейских народов, а затем и всего человечества меняется до основания. Это первая подлинная пространственная революция в полном, охватывающем землю и мир смысле слова.

Ее не сравнить ни с какой другой. Она была не просто каким-то особенно обширным количественно-пространственным расширением географического горизонта, которое и без того происходило вместе с открытием новых частей света и новых морей. Скорее, в условиях полного устранения преодоленных античных и средневековых представлений для общего сознания людей поменялась общая картина нашей планеты – и даже больше: общее астрономическое представление о мироздании. Впервые за свою историю человек по-настоящему держал в руках земной шар словно сферу. Средневековые люди, и даже Мартин Лютер, считали мнение о шарообразности Земли смешной выдумкой, к которой нельзя относиться всерьез. Теперь же шаровидность Земли стала осязаемым фактом, неопровержимым опытом и бесспорной научной истиной. Отныне и столь неподвижная прежде Земля двигалась вокруг Солнца. Но и это еще не было подлинным, глубочайшим изменением пространства, которое свершалось теперь. Решающим стало расширение дальше в космос и представление о бесконечном пустом пространстве.

Коперник сумел первым научно доказать, что Земля вертится вокруг Солнца. Его труд о вращении небесных орбит, «de revolutionibus orbitum coelestium», был опубликован в 1543 году. Тем самым он изменил нашу Солнечную систему, хотя продолжал считать, что мироздание в целом, космос, является ограниченным пространством. Мир в космическом смысле и само понятие пространства еще не изменились. Границы пали несколько десятилетий спустя. В философской системе Джордано Бруно, где Земля вертится вокруг Солнца наряду с другими планетами, Солнечная система стала лишь одной из многих солнечных систем на бесконечном звездном небе. Благодаря научным экспериментам Галилея подобные философские спекуляции превратились в математически доказуемую истину. Кеплер рассчитал траектории движения планет, хотя его и бросало в дрожь при мысли о бесконечности пространств, в которых планетные системы движутся в отсутствие всяких мыслимых границ и центра. Вместе с учением Ньютона всей просвещенной Европе открылось новое представление о пространстве. Звезды – массивные материальные тела – приводятся в движение силами притяжения и отталкивания, равновесие которых задается законами тяготения в бесконечном пустом пространстве.

Теперь люди смогли представить себе пустое пространство, чего прежде сделать они были не в состоянии, пускай некоторые философы и вели речь о «пустоте». Раньше люди боялись пустоты; они испытывали так называемый horror vacui. Но отныне они забыли о своем страхе и перестали беспокоиться о том, что они и их мир существуют в пустоте. Наоборот, в восемнадцатом веке писатели эпохи Просвещения во главе с Вольтером гордились тем, что представление о мире как бесконечном пустом пространстве было доказано научно. Впрочем, попытайся-ка разок по-настоящему представить себе по-настоящему пустое пространство! Не просто безвоздушное пространство, но и пространство совершенно пустое – такое, где нет даже тончайшей и мельчайшей материи! Попробуй-ка разок в своем представлении в самом деле развести пространство и материю, помыслить одно без другого! С тем же успехом можно пытаться вообразить абсолютное ничто. Деятели Просвещения вдоволь посмеялись над упомянутым horror vacui. Но, быть может, их смех был всего лишь вполне понятным испугом перед ничто и пустотой смерти, перед нигилистическим представлением и нигилизмом вообще.

Изменение сродни тому, что содержится в мысли о бесконечном, пустом пространстве, невозможно объяснить просто географическим расширением изведанных территорий. Оно столь фундаментально и революционно, что мы могли сказать и прямо противоположное: открытие новых континентов и кругосветные плавания – всего лишь проявления и следствия более глубоких изменений. Только поэтому высадка на неизвестный остров могла повлечь за собой целую эпоху открытий. Люди не раз приплывали в Америку с востока и запада. Как известно, викинги уже в 1000 году совершили плавание из Гренландии в Северную Америку, но ведь и индейцы, которых там обнаружил Колумб, откуда-то приплыли. И всё-таки «открыта» Америка была только в 1492 году Колумбом. «Доколумбовские» открытия не только не запустили планетарной пространственной революции, но даже не имели к ней отношения. Иначе ацтеки не остались бы в Мексике, а инки – в Перу; однажды они с картой в руках навестили бы Европу, и тогда не мы бы их открыли, а они нас. Пространственная революция – нечто большее, нежели высадка в прежде неизвестных землях. Пространственная революция – это изменение понятия пространства, затронувшее все уровни и области человеческого существования. Эпохальные изменения шестнадцатого и семнадцатого столетий позволяют нам понять, что это означает.

В эти переломные века европейское человечество утвердило новое понятие пространства во всех областях творческого духа. Живопись Ренессанса изживает пространство средневековой готической живописи; отныне художники помещают изображаемых людей и предметы в такое пространство, которое в перспективе создает пустую глубину. Люди и предметы теперь располагаются и движутся внутри пространства. В сравнении с пространством готического изображения это и вправду означает другой мир. Для нас весьма важен тот момент, что художник отныне видит иначе, меняется само его зрение. Великие художники – не просто какие-то люди, которые ухищряются создать что-то прекрасное. Искусство – это историческая ступень в осознании пространства, и подлинный художник – это человек, который лучше и точнее других видит людей и вещи; точнее – прежде всего в смысле исторической действительности своей собственной эпохи. Однако новое пространство появляется не только в живописи. Архитектура Ренессанса возводит здания, которые совсем не похожи на готическое пространство своим классически-геометрическим устройством; ренессансная скульптура свободно помещает статуи человеческих фигур в пространство, тогда как фигуры Средневековья были «задвинуты» к колоннам и стенам. Архитектура барокко возвращается к порывистой динамике движения и тем самым до известной степени близка готике, но всё-таки она прочно связана с новым, современным пространством, возникшим благодаря пространственной революции, в которую она и сама внесла решающий вклад. Музыка берет мелодии и гармонии прежних ладов и помещает их в звуковое пространство нашей так называемой тональной системы. Персонажи театральных и оперных постановок движутся в пустой глубине сценического пространства, отделенного от зрительного зала занавесом. Таким образом, все духовные течения этих двух столетий – Ренессанс, гуманизм, Реформация, Контрреформация и барокко – внесли свой вклад в тотальность этой пространственной революции.

Не будет преувеличением сказать, что все сферы жизни, все формы существования, все виды созидательной деятельности человека – искусство, наука и техника – участвуют в выработке нового понятия пространства. Коренные изменения в географических представлениях о Земле – лишь наиболее заметный аспект глубокого преобразования, которое обозначено столь многозначительным словом «пространственная революция». Теперь в полную силу заявляет о себе то, что было названо рациональным превосходством европейцев, европейским духом и «западным рационализмом». Он раскрывается у западно- и центральноевропейских народов, разрушает средневековые формы человеческой общности, образует новые государства, флоты и армии, изобретает новые машины, покоряет неевропейские народы и ставит их перед дилеммой: либо принять европейскую цивилизацию, либо опуститься до положения колониального народа.

Всякий основополагающий порядок – это пространственный порядок. Устройство страны или части света называют их основополагающим порядком, их номосом[8]. Истинный, подлинный основополагающий порядок в своем сущностном ядре опирается на определенные пространственные границы и разграничения, определенные размеры и определенное разделение земли. Поэтому всякая великая эпоха начинается с великого захвата земель. В особенности любые значительные перемены и смещения в картине Земли связаны с мировыми политическими изменениями и новым разделом Земли, новыми земельными захватами.

Столь поразительная и невиданная прежде революция пространства, как та, что случилась в шестнадцатом и семнадцатом столетиях, не могла не привести к столь же поразительным и невиданным захватам земли. Европейские народы, в ту пору открывшие вокруг себя новые и, казалось, бесконечные пространства, ринулись их осваивать, а с повстречавшимися им неевропейскими и нехристианскими землями вместе с населявшими их народами они обращались, как с товаром, ждущим своего хозяина и принадлежащим тому европейцу, который первым сумеет его присвоить. И католические, и протестантские завоеватели ссылались при этом на свою миссию распространения христианства среди нехристианских народов. Можно было попробовать добиться этого и без завоеваний и грабежей. Однако другого обоснования и оправдания не нашлось. Некоторые монахи – например, испанский теолог Франсиско де Витория в своей лекции об индейцах (De Indis 1532) – объясняли, что право народов на их землю не связано с их религиозными представлениями, и с удивительной откровенностью выступали в защиту прав индейцев. Но в общей исторической картине захвата новых земель европейцами от этого ничего не меняется. Позднее – в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях – задача обращения в христианство превратилась в задачу распространения европейской цивилизации среди нецивилизованных народов. Из подобных оправданий возникло христианско-европейское международное право, то есть противопоставляемая всему остальному миру общность христианских народов Европы. Теперь они образовали «семью наций», межгосударственный порядок. Их международное право покоилось на различении христианских и нехристианских или, столетие спустя, цивилизованных (в христианско-европейском смысле) и нецивилизованных народов. Нецивилизованный в этом смысле народ не мог стать членом упомянутой международно-правовой общности; он был не субъектом, а объектом международного права, то есть он как колония или колониальный протекторат принадлежал одному из цивилизованных народов.

Тебе, конечно, не следует думать, будто «общность христианских народов Европы» – стадо безобидных овечек: они вели между собой кровавые войны. И всё же это не отменяет исторического факта христианско-европейско-цивилизаторской общности и порядка. Мировая история – это история захвата земель, и при захвате новой земли захватчики не всегда находили общий язык: часто они вступали в спор, а нередко и в братоубийственные войны. И всё же относительно прежних владельцев и чужаков у захватчиков земель было нечто общее. Междоусобицы, братские и гражданские войны, как известно, – самые жестокие из войн. Это особенно справедливо для совместных захватов земель. И войны тем интенсивнее, чем ценнее предмет борьбы. Здесь речь шла о захвате земель Нового Света. Так, в шестнадцатом веке испанцы и французы самым чудовищным образом годами истребляли друг друга во Флориде, не щадя ни женщин, ни детей. Испанцы и англичане сто лет вели друг с другом жестокую войну, в которой зверская жестокость людей друг к другу, казалось, достигла своего пика. И их совершенно не мучали угрызения совести от того, что они привлекали неевропейцев – магометан или индейцев – в качестве открытых или тайных помощников, а порой и союзников.

Накал враждебности ужасает: они называли друг друга убийцами, ворами, насильниками и пиратами. Отсутствует лишь один упрек, который охотно использовали в адрес индейцев: христиане-европейцы не упрекали друг друга в каннибализме. За этим единственным исключением не было таких слов, которыми не мог похвастать словарь ожесточенной, смертельной вражды. Но всё это меркнет перед всеобъемлющим фактом общеевропейского захвата земель в Новом Свете. Смысл и сердцевина христианско-европейского международного права, его основополагающий порядок состоял именно в разделе новых земель. Между собой европейские народы без особенных размышлений были едины в том, что неевропейские территории Земли – это колониальные территории, то есть объект завоевания и эксплуатации. Этот аспект исторического развития настолько важен, что эпоху открытий с тем же успехом можно и, пожалуй, даже нужно называть эпохой европейского захвата земель. Война, говорит Гераклит, объединяет, а право – это ссора.

Португальцы, испанцы, французы, голландцы и англичане боролись друг с другом за раздел новых земель. Борьба велась не только с помощью оружия; также она была дипломатическим и юридическим спором за лучшие правовые основания. Впрочем, с аборигенами в этом отношении совсем не церемонились. Высаживались, водружали крест или вырезали королевский герб в дереве, устанавливали привезенный с собой гербовый камень или помещали грамоту в дыру корня дерева. Испанцы любили торжественно провозгласить толпе собравшихся аборигенов, что отныне эта земля принадлежит кастильской короне. Считалось, что такого символического захвата владений достаточно для законного приобретения больших островов и целых континентов. Ни одно правительство – ни португальское, ни испанское, ни французское, ни голландское, ни английское – не принимало во внимание права туземного и коренного населения на собственные земли. Другой вопрос – это спор захватывающих земли европейских народов между собой. Здесь каждый ссылался на любые правовые основания, которые были под рукой, а когда казалось целесообразным – и на договоры с аборигенами и их вождями.

Покуда дело ограничивалось двумя католическими державами – Португалией и Испанией, – папа римский мог раздавать юридические титулы, определять порядок территориальных приобретений и выступать третейским судьей для держав, осуществлявших захват земель. Уже в 1493 году, то есть едва ли год спустя после открытия Америки, испанцы добились от папы Александра VI эдикта, которым тот, пользуясь своей апостольской властью, даровал королю Кастилии и Леона и его наследникам вновь открытые земли Вест-Индии как мирской лен церкви. Эдикт закрепил линию, которая проходила через Атлантический океан в ста милях к западу от Азорских островов и островов Зеленого мыса. Все открытия западнее этой линии испанцы получили в ленное владение от папы. В следующем году испанцы и португальцы заключили Тордесильясский договор, по которому все земли, открытые восточнее линии, отходили Португалии. Вот так стремительно и начался масштабный раздел всего Нового Света, хотя Колумб открыл тогда лишь несколько островов и береговых точек. Никто в те времена не мог составить точного представления о Земле, что не помешало по всей форме приняться за ее полномасштабный передел. Папская разделительная линия 1493 года – отправная точка в борьбе за новый основополагающий порядок, за новый номос земли.

Более ста лет испанцы и португальцы ссылались на папские пожалования, дабы отвести притязания дышавших им в спину французов, голландцев и англичан. Португальские владения в Бразилии, открытой Кабралом в 1500 году, никем не оспаривались, потому что эта выступающая часть западного побережья Америки в силу позднейшего переноса разделительной линии на запад оказалась в восточной, португальской половине Земли. Но другие захватывавшие земли державы не считались с договорами, которые испанцы и португальцы заключили между собой, а папской власти не хватало на то, чтобы внушить им уважение к территориальной монополии двух католических держав. Затем народы, ставшие протестантскими в ходе Реформации, открыто перестали признавать власть римского папства. Так борьба за новые земли превратилась в борьбу между Реформацией и Контрреформацией, борьбу между мировым католичеством испанцев и мировым протестантизмом гугенотов, голландцев и англичан.

По отношению к аборигенам вновь открытых земель христианские захватчики не формировали единого фронта, потому что не встретили единого боеспособного противника. Тем ожесточеннее была набиравшая обороты и всё сильнее влиявшая на ход истории религиозная война между захватывавшими земли христианскими народами Европы – мировая борьба католицизма и протестантизма. Учитывая это, а также фронты, на которых она разворачивалась, война эта выглядит религиозной, и она в самом деле была в том числе религиозной. Но этим еще не всё сказано. В подлинном свете она полностью предстанет, только если мы и здесь не будем упускать из виду противоположность стихий и начавшееся тогда отделение мира открытого моря от мира твердой суши.

Некоторые из фигур этой великой религиозной борьбы были выведены на сцену выдающимися поэтами. Испанский король Филипп II и его соперница, английская королева Елизавета, стали излюбленным героями драматургов. Оба монарха фигурируют в трагедиях Шиллера; обоих часто противопоставляли в пределах одной и той же театральной пьесы. Благодаря этому появились прекрасные и эффектные сцены. Но глубочайшие противоречия, подлинные ситуации враг – друг, а также далее несводимые элементарные силы и противоположности таким способом показать невозможно. В Германии той поры не было столь же достойных сцены героев. В весьма непримечательный для Германии период с 1550 по 1618 год лишь один немец стал героем выдающейся трагедии: император Рудольф II. Ты вряд ли будешь часто о нем слышать, и сомнительно, что в исторической памяти немецкого народа воспоминания о нем сохранятся надолго. И всё-таки его имя входит в этот круг, а великий немецкий драматург Франц Грильпарцер по праву делает его центральным действующим лицом своей трагедии «Братоубийственная распря в доме Габсбургов». Однако проблематика и величие произведения Грильпарцера, как и его героя, заключается именно в том, что Рудольф II является не деятельным героем, а тем, кто замедляет и сдерживает. В нем было что-то от «катехона» – это понятие мы уже упоминали в другой связи. Но что еще мог сделать Рудольф, учитывая положение Германии в те времена? Весьма важным было уже то, что он признавал: война на фронтах за пределами Германии ее не касается; его достижением было уже то, что он в самом деле десятилетиями сдерживал и оттягивал начало Тридцатилетней войны.

Своеобразие тогдашнего положения Германии состояло в том, что в этой религиозной войне Германия не только не делала, но и не могла сделать выбор. Разумеется, противоположность католицизма и протестантизма она несла внутри себя, но эта внутригерманская противоположность была совсем иной, нежели всемирная противоположность католицизма и протестантизма в борьбе за новые земли. Да, Германия была родиной Лютера, с нее началась Реформация. Но борьба захватывающих мир держав давно переросла исходную противоположность католицизма и протестантизма и, оставив далеко позади внутригерманские вопросы, достигла гораздо более глубокой и точной противоположности иезуитизма и кальвинизма. В этом отныне состояло основополагающее для мировой политики различие друг – враг.

Лютеранские князья и сословия Германии, и прежде всего первый протестантский князь империи – курфюрст Саксонии, пытались сохранять верность даже католическому императору. И когда по инициативе кальвинистов возник военный союз немецких евангелических сословий, так называемая Уния, а католические сословия сформировали противоположный фронт, так называемую Лигу, лютеранский курфюрст Саксонии не знал, к кому из них себя относить. Даже в 1612 году велись переговоры о его присоединении к католической Лиге. Ненависть лютеран к кальвинистам была ничуть не меньше их ненависти к папистам и ничуть не меньше, чем ненависть католиков к кальвинистам. Это объясняется не только тем, что на практике лютеране чаще руководствовались принципом подчинения начальству, чем гораздо более активные кальвинисты. Главная причина в том, что в те времена Германия была оттеснена от европейского захвата земель в Новом Свете и втянута в мировое противостояние западноевропейских держав, занятых захватом земель. В то же время продвижение турок создавало ей угрозу на юго-востоке. Иезуиты и кальвинисты из Испании, Голландии и Англии ставили Германию перед альтернативами, которые были совершенно чужды внутригерманскому развитию. Неиезуитские католические и некальвинистские лютеранские князья и сословия Германии пытались держаться в стороне от внутренне чуждой им распри. Но для этого им нужны были огромная сила и решимость. Не располагая таковыми, они оказались в положении, метко названном «нейтрально-пассивным». Вследствие этого Германия стала полем битвы во внутренне чуждой ей заокеанской войне за земли, хотя сама она в захвате земель участия не принимала. Кальвинизм стал воинственной новой религией; прорыв к стихии моря воспользовался им как соразмерной себе верой. Он стал верой французских гугенотов, голландских борцов за свободу и английских пуритан. Он был также религиозным убеждением «великого курфюрста» Бранденбурга – одного из немногих немецких князей, понимавших значение морской мощи и колоний. Внутриконтинентальные кальвинистские общины в Швейцарии, Венгрии и других странах с точки зрения мировой политики не играли никакой роли, если не находились под влиянием данных морских энергий.

Всех некальвинистов отпугивала кальвинистская вера, и прежде всего суровая вера в избранность человека от вечности, в «предопределение». Однако с мировой точки зрения вера в предопределение – всего лишь предельно обостренное осознание принадлежности иному – не прогнившему и не обреченному на гибель – миру. Выражаясь языком современной социологии, вера в предопределение – это наивысшая степень самосознания элиты, уверенной в собственном ранге, как и в том, что настал ее исторический час. Говоря проще и по-человечески: это уверенность в том, что ты спасен, а спасение вопреки любым понятиям – это решающий смысл всей мировой истории. С этой уверенностью нидерландские гёзы пели свою прекрасную песню: «Земля станет морем, но станет свободной».

Когда в шестнадцатом столетии всколыхнулись стихийные энергии моря, их успех был столь велик, что они быстро проникли в сферу мировой политической истории. В этот момент они должны были войти и в духовный язык своего времени. Они не могли оставаться просто китобоями, мореходами и вспенивателями моря. Они должны были искать себе духовного союзника, самого отважного и радикального союзника – того, который по-настоящему отринул образы прежних времен. И на эту роль не подходило немецкое лютеранство той поры. Оно скорее вписывалось в тенденцию к территориальности и всеобщему уходу на сушу. В любом случае в Германии конец Ганзейского союза и немецкого господства над Балтийским морем столь же явно пришлись на эпоху Лютера, как рост морского господства Голландии и жестокая решимость Кромвеля – на кальвинистскую эпоху. Мы, правда, еще не до конца это осознали. Большинство исторических исследований до сих пор придерживаются сухопутной точки зрения. Их взгляд всегда обращен только на твердую сушу и на государственное – а в Германии даже исключительно территориально-государственное – развитие, к тому же мелкогосударственное и мелкопространственное. Но стоит нам обратить взор к морю, и мы тотчас замечаем встречу или, если можно так выразиться, всемирно-историческое братство кальвинизма с высвобождающимися морскими энергиями Европы. Даже религиозные фронты и теологические боевые лозунги этой эпохи несут в своей сердцевине противоположность элементарных сил, которые перенесли всемирно-историческую экзистенцию с твердой суши на море.

В то время, как на сухопутной стороне исторического процесса полным ходом шел захват земель, на стороне моря завершалась другая, не менее важная половина передела нашей планеты. Это происходило посредством британского захвата морей. Он стал результатом общеевропейского прорыва, произошедшего в те века на стороне моря. Благодаря ему была проведена основополагающая линия первого планетарного пространственного порядка, сущность которого – в отделении суши от моря. Твердая суша отныне принадлежала дюжине суверенных государств, а море – всем или никому, или в действительности в конечном счете только одному из них – Англии. Порядок твердой суши состоит в том, что она разделена между государствами; напротив, открытое море свободно, то есть свободно от государств, и ни у одного государства нет над ним территориального суверенитета. Таковы основные пространственные факты, из которых развилось христианско-европейское международное право последних трех сотен лет. В ту эпоху это был основной закон, номос земли.

Лишь в свете этого исходного факта британского захвата морей и отделения суши от моря многие знаменитые и часто цитируемые выражения и лозунги обретают свой подлинный смысл. Например, следующее высказывание сэра Уолтера Рэли: «Кто владеет морем, тот владеет мировой торговлей, а кто владеет мировой торговлей, тому принадлежат все сокровища мира, а фактически и сам мир». Или такое: «Всякая торговля – это мировая торговля; всякая мировая торговля – это морская торговля». В период наивысшего морского и мирового могущества Англии к этому добавляются лозунги о свободе: «Вся мировая торговля – это свободная торговля». Все эти высказывания не являются просто ошибочными, однако они привязаны к определенной эпохе и определенному положению в мире, и будет ошибочным делать из них абсолютные и вечные истины. Но в первую очередь раздор суши и моря обнажается в противоположности сухопутной и морской войны. Сухопутная и морская война всегда отличались стратегией и тактикой. Однако теперь их противоположность становится выражением различных миров и противостоящих друг другу правовых убеждений.

С шестнадцатого столетия государства европейского материка выработали определенные формы ведения сухопутной войны, в основе которых лежала мысль, что война – это отношение одного государства с другим. С каждой стороны располагается организованная государством военная сила, и армии открыто ведут борьбу на полях сражений. Враждуют лишь сражающиеся войска, тогда как гражданское население остается в стороне от этой вражды. Пока оно не участвует в борьбе, оно не является врагом и к нему не относятся как к врагу. Напротив, в основе морской войны лежит мысль о том, что необходимо уничтожить торговлю и экономику врага. Врагом в подобной войне становится не только сражающийся противник, но и всякий подданный враждебного государства, а в конце концов и любой, кто сохраняет нейтралитет, но ведет торговлю и поддерживает экономические связи с врагом. Сухопутная война стремится к решающему открытому полевому сражению. Конечно, в морской войне тоже может дойти до морского сражения, но к ее типичным средствам и методам относится обстрел и блокада вражеского побережья, а также захват вражеских и нейтральных торговых судов согласно призовому праву. Эти типичные способы ведения войны по самой своей сути направлены как против воюющих, так и против невоюющих. Продовольственная блокада в особенности затрагивает всё население блокированной местности без разбора – военных и гражданских, мужчин и женщин, стариков и детей.

Здесь и в самом деле не просто две стороны международно-правового порядка, но два совершенно различных мира. Но со времен британского захвата морей к этому привыкли и сами англичане, и народы, перенявшие их идеи. Представление о том, что сухопутная держава может осуществлять мировое господство над всем земным шаром, было для их мировоззрения неслыханным и невыносимым. Другое дело – мировое господство над океанами, в основе которого – морская экзистенция, отделяющая себя от суши и охватывающая мировые океаны. Отвернувшись от твердой суши и приняв решение в пользу моря, небольшой остров на северо-западном краю Европы стал центром мировой империи. В чисто морской экзистенции он отыскал средство мирового господства, рассеянного по всей Земле. После того как отделение суши от моря и раздор двух стихий вдруг стали основным законом планеты, на его основе возник мощный каркас ученых мнений, аргументов и научных систем, которыми люди объясняли мудрость и разумность такого положения дел, не замечая при этом исходного факта – британского захвата морей и его связи с эпохой. Великие политэкономы, юристы и философы разработали подобные системы, и большинству наших прадедов всё это казалось очевидным. В конце концов они уже не могли помыслить себе иную экономическую науку и иное международное право. Здесь ты можешь заметить, что огромному Левиафану также подвластны людские умы и нравы. В его господстве это самое удивительное.

Англия – это остров. Но лишь став носителем и центром элементарного поворота от твердой суши к открытому морю, лишь унаследовав все высвободившиеся тогда морские энергии, она превратилась в тот остров, который имеют в виду, когда постоянно подчеркивают, что Англия – это остров. И только став островом в новом, прежде неизвестном смысле, она завершила британский захват мировых океанов и победила на тогдашнем первом отрезке планетарной пространственной революции.

Разумеется, Англия – это остров. Но констатация этого географического факта еще мало что говорит. Существует множество островов, политические судьбы которых оказались совершенно различными. Сицилия – тоже остров, как и Ирландия, Куба, Мадагаскар и Япония. Сколь много противоречивых путей всемирно-исторического развития стоит за несколькими этими названиями, каждое из которых именует какой-то остров! В определенном смысле все континенты, даже самые крупные, суть лишь острова, и вся обитаемая суша, как знали уже греки, омывается океаном. Сама Англия, отделившаяся от материка тысячи лет тому назад – вероятно, за восемнадцать тысяч лет до нашей эры, – несмотря на все противоречивые исторические судьбы, в географическом отношении всегда оставалась островом. Она была островом во времена заселения кельтами, и во времена ее римского завоевания Юлием Цезарем, и во времена норманнского завоевания (1066), и во времена Орлеанской девы (1431), когда англичане оккупировали бо́льшую часть Франции.

Жители Англии ощущали безопасность своего островного положения. Средневековье оставило нам красивые строфы и куплеты, в которых Англия воспевается как за́мок, окруженный морем словно рвом. Самым знаменитым и прекрасным выражением этого островного самоощущения стали строки Шекспира:

Понятно, почему англичане так часто цитируют эти стихи и почему в особенности выражение «дивный алмаз в серебряной оправе океана» стало крылатым.

Но подобные выражения английского островного сознания свойственны старому острову. Остров еще воспринимается как омываемая, отколовшаяся от материка часть суши. Островное сознание по-прежнему вполне сухопутное, наземное и территориальное. Иногда островное ощущение даже проявляется как особо выраженное территориальное чувство земли. Было бы ошибкой считать любого островитянина и даже любого нынешнего англичанина прирожденным вспенивателем моря. Мы уже видели, что значило превращение народа овцеводов в детей моря в шестнадцатом столетии. Это было фундаментальное изменение политико-исторической сущности самого острова. Оно состояло в том, что на землю теперь смотрели только с моря, а остров из отколовшейся части материка превратился в часть моря, в корабль или, еще точнее, – в рыбу.

Последовательно исходящий из моря, всецело морской взгляд на твердую сушу малопонятен наблюдающему с земли. Совершенно очевидно, что наш обыденный язык образует свои обозначения с точки зрения суши. В этом мы убедились уже в начале нашего рассмотрения. Картину, которую мы составили себе о планете, мы называем просто картиной земли и забываем, что можно создать и ее морскую картину. Говоря о море, мы говорим о морских путях, хотя здесь нет никаких дорог, как на суше, а есть только линии сообщения. Мы воображаем себе, что корабль в открытом море – это кусок суши, который плывет по морю, что это «плавающая часть государственной территории», как говорится в сфере международного права. Военный корабль кажется нам плавучей крепостью, а остров вроде Англии – за́мком, окруженным водой, словно рвом. Для морских людей всё это – полная ложь, выдумки сухопутных крыс. Корабль настолько же плавучий кусок суши, насколько рыба – водоплавающая собака. И наоборот, для морского взгляда твердая суша – всего лишь побережье, пляж, за которым начинаются «внутренние земли». С точки зрения морских просторов и морской экзистенции даже вся суша может оказаться чем-то, что просто выброшено морем, морским отбросом. Удивительным на наш взгляд, но типичным с точки зрения моря примером такого взгляда является высказывание Эдмунда Бёрке, заметившего: «Испания есть не что иное, как кит, выброшенный на берег Европы».

Поэтому все существенные отношения с остальным миром, особенно с государствами европейского материка, должны были измениться, когда Англия перешла к чисто морской экзистенции. Отныне все меры и пропорции английской политики стали несравнимы и несовместимы с политикой всех остальных европейских стран. Англия стала владычицей морей и на морском владычестве над всем земным шаром построила рассеянную по всему свету мировую британскую империю. Английский мир мыслил базами и линиями сообщения. То, что было для других народов почвой и родиной, он считал всего лишь внутренними землями. Слово «континентальный» обрело дополнительное значение отсталости, а соответствующее население получило название «backward people». Однако сам остров, превратившийся в метрополию мировой империи, основанной на чисто морской экзистенции, тем самым лишился корней и связи с сушей. Он может, словно корабль или рыба, уплыть в другие части света, потому что стал лишь подвижным центром мировой империи, рассеянной по всем континентам и не привязанной к ним. Дизраэли – ведущий политический деятель Англии времен королевы Виктории – в связи с Индией говорил, что Британская империя – скорее азиатская, чем европейская держава. Он же в 1876 году соединил титул королевы Англии с титулом императрицы Индии. Этим было подчеркнуто, что британская мировая держава обрела характер империи благодаря Индии. Еще в 1847 году тот же Дизраэли в своем романе «Танкред» высказал предложение, что английской королеве следует переехать в Индию. «Королеве стоит собрать большой флот и переехать вместе со всем двором и правящим слоем, перенеся столицу империи из Лондона в Дели. Там она найдет колоссальную, развитую империю, первоклассную армию и огромные доходы».

Дизраэли был Абрабанелем (см. выше, с. 15) девятнадцатого столетия. Кое-что из того, что он говорил о расах как ключе к мировой истории, а также об иудаизме и христианстве, энергично распространялось неиудеями и нехристианами. Стало быть, высказывая подобные предложения, он понимал, о чем говорит. Он чувствовал, что остров больше не являлся частью Европы. Отныне судьба острова не была непременно связана с судьбами Европы. Будучи метрополией мировой морской империи, он мог сняться и сменить место. Он стал кораблем, который может поднять якорь, а затем бросить его в другой части света. Великая рыба, Левиафан, теперь могла начать движение и отправиться на поиски иных океанов.

После битвы при Ватерлоо, когда двадцатилетняя война закончилась поражением Наполеона, началась эпоха полного и неоспоримого морского владычества Англии. Она длилась весь девятнадцатый век. К середине столетия – после Крымской войны и завершившего ее Парижского конгресса 1856 года – оно достигло своего пика. Эпоха свободной торговли также была эпохой свободного развития промышленного и экономического превосходства Англии. Свободное море и свободный мировой рынок соединились в представлении о свободе, носителем и защитником которого могла быть только Англия. Тогда же своего пика достигло восхищение Англией как образцом, которому подражали во всем мире.

Внутреннее изменение затронуло элементарную сущность великого Левиафана. В те времена этого, конечно, еще не заметили. Как раз наоборот. Вследствие начавшегося теперь удивительного подъема мировой экономики позитивистская, ослепленная быстро растущим богатством эпоха верила, что богатство будет и дальше увеличиваться и выльется в тысячелетний рай на земле. Однако изменение, затронувшее сущность Левиафана, было именно следствием промышленной революции. Она началась с изобретением машин в Англии в восемнадцатом веке. Первая коксовая доменная печь (1735), первая литая сталь (1740), паровая машина (1768), прядильная машина (1770), механический ткацкий станок (1786) – сплошь английские изобретения, и на этих немногих примерах можно убедиться, насколько большим был промышленный отрыв Англии от всех других народов. Вслед за этим в девятнадцатом веке появляются пароход и железная дорога. И здесь тоже Англия опережала всех. Великая морская держава одновременно стала великой машинной державой. Теперь ее мировое господство казалось окончательным.

Выше мы уже видели, насколько большой шаг в развитии морского дела был сделан за те несколько лет, что прошли с морского сражения на галерах при Лепанто (1571) до уничтожения испанской Армады в Ла-Манше (1588). Столь же большой шаг отделяет Крымскую войну, которую Англия, Франция и Сардиния вели против России в 1854–1856 годах, от Гражданской войны в Америке 1861–1863 годов, в ходе которой промышленные северные штаты одержали победу над аграрными южными штатами. Крымская война велась еще с помощью парусников, а Гражданская война – уже с помощью бронированных кораблей на паровой тяге. Так началась эпоха современных промышленных и экономических войн. Впрочем, и здесь Англия лидировала, сохраняя свой большой отрыв почти до конца девятнадцатого столетия. Но одновременно этот шаг вперед ознаменовал новую стадию отношения между стихиями суши и моря.

Ведь теперь Левиафан из огромной рыбы превратился в машину. В действительности это было сущностное превращение необычайного рода. Машина поменяла отношение человека к морю. Дерзкий тип людей, прежде воплощавший величие морской державы, утратил былое значение. Храбрые подвиги моряков парусных судов, высокое искусство навигации, жесткая дисциплина и отбор людей определенного типа – всё это померкло на фоне надежности современного технизированного морского сообщения. Море не утратило своей человекообразующей силы. Но действие того мощного импульса, который превратил народ овцеводов в пиратов, затухало и постепенно прекратилось. Теперь человеческая экзистенция была отделена от морской стихии механическим аппаратом. Морское господство, основанное на машинной промышленности, очевидно, является чем-то иным, нежели власть над морем, которую ежедневно отстаивали в труднейшей непосредственной борьбе со стихией. Парусный корабль, требующий только мускульной силы человека, и корабль, движимый паровыми колесами, представляют уже два разных отношения со стихией моря. Промышленная революция превратила рожденных морской стихией детей моря в создающий и обслуживающий машины персонал. Это изменение почувствовали все. Одни оплакивали конец прежней, героической эпохи и утешались романтикой историй о морских разбойниках. Другие с ликованием встретили технический прогресс и бросились в утопию рая, сконструированного человеком. Здесь мы со всей объективностью констатируем, что чисто морская экзистенция, загадка британской мировой державы, была затронута в своем сущностном ядре. Но люди девятнадцатого столетия этого не заметили. Ведь рыба ли, машина ли – в любом случае Левиафан становился всё сильнее и могущественнее, и его царству не было видно конца.

В конце девятнадцатого и начале двадцатого века американский адмирал Мэхэн примечательным образом попытался продолжить британский захват морей в эпоху машин. Мэхэн является крупным историком, описавшим «Влияние морской силы в истории». Так называется его главный труд, вышедший в том числе на немецком языке и получивший признание у немецкого военно-морского флота, особенно у его творца гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица.

В июльской статье 1904 года Мэхэн говорит о возможностях воссоединения Англии и Соединенных Штатов Америки. Глубочайшим основанием подобного воссоединения он считает не общность расы, языка или культуры. Он вовсе не недооценивает эти соображения, часто приводившиеся другими писателями. Но для него они лишь приятный довесок. Решающим для него является то, что англосаксонское господство над мировыми морями должно быть сохранено, и произойти это может лишь на «островной» основе через объединение обеих англоамериканских держав. Сама Англия вследствие современного развития стала слишком мала, перестав быть островом в прежнем смысле. Напротив, Соединенные Штаты Америки – остров в подлинном, соответствующем эпохе смысле. Прежде этого не осознавали, говорит Мэхэн, из-за протяженности страны. Но это соответствует сегодняшним масштабам и соотношениям величин. Островной характер США, по его мнению, позволит поставить на более широкую основу сохранение и поддержание владычества над морем. Америка – это более крупный остров, благодаря которому британский захват морей должен быть увековечен и в еще больших масштабах продолжен как англо-американское морское господство над миром.

Если такой политик, как Дизраэли, хотел переместить британскую мировую империю в Азию, то американский адмирал задумывал переезд в Америку. Это укладывается в образ мысли, свойственный англосаксонскому моряку девятнадцатого столетия. Адмирал чувствовал смену эпох, видел огромное изменение размеров и масштабов, которое неизбежно сопутствовало развитию промышленности. Но он не замечал, что промышленный переворот затронул как раз существенный пункт – отношение человека со стихией моря. Выходит так, что он продолжил развивать старую линию мысли. Более крупный остров у него призван законсервировать унаследованную, стареющую традицию в совершенно новой ситуации. Старый, слишком маленький остров и весь воздвигнутый на нем комплекс морской и мировой державы должны быть прицеплены к новому острову словно гигантскому спасательному судну.

Сколь бы ни была значима личность Мэхэна и сколь бы ни впечатляла его конструкция большого острова, она не затрагивает элементарной сердцевины нового пространственного порядка. Она родилась не из духа прежних мореходов. Она проистекает из консервативной потребности в геополитической безопасности и в ней не осталось ничего от энергий элементарного прорыва, который в шестнадцатом и семнадцатом столетиях привел к всемирно-историческому союзу отважного мореходства с кальвинистской верой в предопределение.

20. Развитие промышленности и новой техники не могло оставаться на уровне девятнадцатого века. Дело не ограничилось пароходом и железной дорогой. Мир менялся быстрее, чем могли предполагать даже самые оптимистические пророки религии машин, и наступила новая эпоха электротехники и электродинамики. Электричество, авиация и радиосвязь совершили такой переворот в представлениях о пространстве, что очевидным стало наступление новой стадии первой планетарной пространственной революции, а может, даже и второй – новой – пространственной революции.

Всего за несколько лет, с 1890 по 1914 год, одно государство материковой Европы – Германия – сумело наверстать отставание от Англии, а в важных сферах машино-, корабле- и паровозостроения даже перегнать ее, после того как Альфред Крупп уже в 1868 году смог соперничать с англичанами в производстве орудий. Мировая война 1914 года уже велась под знаком нового. Правда, народы и правительства погрузились в нее, не осознавая, что живут в эпоху пространственной революции, как будто речь шла о привычных им войнах девятнадцатого столетия. В промышленно-развитой Германии еще царили английские конституционные идеалы и английские понятия считались классическими, в то время как гигантская аграрная страна – царская Россия – вступила в Первую мировую и материальную войну, не обладая на своей обширной территории современным производством моторов. На самом деле переход от парохода к современному военному кораблю был не менее важен, чем переход от гребной галеры к паруснику. Отношение человека со стихией моря снова глубочайшим образом изменилось.

Когда появился самолет, было завоевано новое измерение вдобавок к суше и морю. Теперь человек поднялся и над поверхностью суши, и над поверхностью моря, получив не только совершенно новое средство сообщения, но и совершенно новое оружие. Размеры и масштабы вновь изменились, а возможности человеческого господства над природой и другими людьми достигли непредвиденных сфер. Понятно, почему именно военная авиация называется «пространственным оружием»: она внесла особенно значительный, непосредственный и очевидный вклад в революцию пространства.

Если, кроме того, представить, что воздушное пространство над землей и морем пересекают не только летящие самолеты; что радиоволны, непрерывно испускаемые передатчиками всех стран, за секунды преодолевают атмосферу всего земного шара, то напрашивается мысль, что теперь не только достигается новое, третье измерение, но даже добавляется третья стихия – воздух как новая элементарная область человеческой экзистенции. К двум мифическим зверям – Левиафану и Бегемоту – тогда добавляется третий, великая птица. Однако мы не можем поспешно делать столь серьезные утверждения. Если подумать о том, с помощью каких машинно-технических средств и энергий осуществляется власть человека в воздушном пространстве, и представить себе двигатели внутреннего сгорания, приводящие в движение воздушные машины, то становится видно, что дополнительной, собственно новой стихией человеческой деятельности является скорее огонь.

Вопрос о двух новых, дополняющих сушу и море стихиях останется здесь без ответа. Серьезные размышления и фантастические спекуляции слишком легко пересекаются, получая здесь необозримый простор. Согласно древнему учению, и вся история человечества есть лишь путешествие через четыре стихии. Но если при рассмотрении нашей темы мы будем оставаться трезвыми, то сможем сделать два объективных и достоверных утверждения.

Первое касается изменения понятия пространства, которое произошло вместе с наступлением нового этапа пространственной революции. Изменение это не менее глубокое, нежели то, что произошло в шестнадцатом и семнадцатом столетиях, о чем уже было сказано. Тогда люди обнаружили мир в пустом пространстве. Сегодня мы понимаем под пространством уже не просто лишенную всякого мыслимого содержания глубину. Для нас пространство стало силовым полем человеческой энергии и деятельности. Только сегодня стала возможной мысль, которая была невозможной во все иные эпохи и которую один современный немецкий философ выразил так: «Не мир находится в пространстве, а пространство – в мире».

Второе утверждение касается отношения между стихией земли и стихией моря. Сегодня море перестало быть той стихией, которой оно было во времена китобоев и корсаров. Нынешние технические средства сообщения и связи превратили его в пространство в современном смысле слова. Сегодня, в мирное время, любой судовладелец может в любой день и час узнать, в какой точке океана находится его судно. Тем самым по сравнению с эпохой парусников мир моря как стихия изменился для человека. Но если это так, то отпадает и раздел моря и суши, на котором основывалась прежняя связь между господством над морем и господством над миром. Отпадает основание британского захвата морей, а вместе с ним и прежний номос земли.

Вместо этого неудержимо и непреодолимо взрастает новый номос нашей планеты. К нему взывают новые отношения человека со старыми и новыми стихиями, к нему принуждают новые размеры и пропорции человеческой экзистенции. Многие увидят в этом лишь смерть и разрушение. Некоторые верят, что переживают конец света. В действительности же мы переживаем лишь конец прежнего отношения суши и моря. И всё же страх человека перед новым часто столь же велик, как страх перед пустотой, даже когда новое представляет собой преодоление пустоты. Поэтому многие видят лишь бессмысленную неупорядоченность там, где в действительности новый смысл ведет борьбу за собственный порядок. Старый номос очевидным образом уходит, а вместе с ним – и вся унаследованная система размеров, норм и пропорций. Но грядущее от этого еще не становится лишь безмерностью или враждебным номосу ничто. Даже в ожесточенной борьбе старых и новых сил возникают правильные меры и образуются осмысленные пропорции.

«Подобно тому как условием принципа семейной жизни является земля, твердая почва, условием промышленности является выводящая ее вовне природная стихия – море». (Гегель. Философия права, § 247)

Я надеюсь, что внимательный читатель увидит в моих рассуждениях первую попытку развить этот § 247 аналогично тому, как в марксизме были развиты § 243–246.

Первое издание этой книги вышло в 1942 году в Лейпциге, второе – в 1954 году в Штутгарте.

В 1942 году немецкий юрист и политический теоретик Карл Шмитт опубликовал в лейпцигском издательстве Reclam небольшую книжку, скорее даже брошюру под заголовком «Суша и море»[11]. Название намекало на очередное рассуждение на тему геополитики, ставшую особенно актуальной во время Второй мировой войны. Ведь к тому моменту сложилась целая традиция написания сочинений по той же проблематике борьбы суши и моря и со схожими названиями, начиная с Альфреда Мэхэна и Фридриха Ратцеля[12]. Однако подзаголовок сочинения указывал на более фундаментальную перспективу: «Всемирно-историческое размышление», что неизбежно отсылало к знаменитым «Размышлениям о всемирной истории» швейцарского историка и теоретика культуры Якоба Буркхардта[13]. Данная работа Шмитта заметно отличается от большинства публикаций выдающего мыслителя по ряду параметров. Даже чисто визуально это был совсем не шедевр книгоиздания. Семидесятишестистраничная книжечка с плотно набранным текстом выглядела столь неброско, что автор вынужден был извиняться перед своим многолетним корреспондентом, юристом Рудольфом Смендом: «Я хотел бы подарить Вам что-то более красивое, по крайней мере, экземпляр в твердом переплете и на более качественной бумаге. Но издательство отвергает всё это как „запрещенное“»[14].

Однако не только неэстетичный внешний вид выделяет «Сушу и море» из огромного числа трудов ученого. Не менее необычным является и посвящение. Шмитт предваряет основной текст указанием на то, что изначально он возник как рассказ для его дочери Анимы. Анима Луиза была его единственным ребенком в браке с сербкой Душкой Тодорович. В 1957 году она вышла замуж за испанского юриста и фалангиста Альфонсо Отеро Варелу, занимаясь в Испании переводами отцовских работ на испанский язык[15]. А на момент выхода книги ей было 11 лет, что не помешало девочке стать первым слушателем данного «рассказа», а по сути – стилизованного под нарративную форму саги экскурса в мировую историю на стыке мифологии и геополитики. Позже, уже в 1950-е годы, Шмитт будет так вспоминать о возникновении столь необычного формата:

Столь же нетипичным для произведений Карла Шмитта является почти полное отсутствие в «Суше и море» научного аппарата. В тексте нет таких обязательных атрибутов наукообразия, как примечания и ссылки на использованные источники. Что и понятно: все эти атрибуты академического письма были неуместны уже в силу избранного им жанра эпического повествования, стилизованного под рассказ ребенку. Вместо строго рационального постижения прошлого здесь активно используется метод объяснения через мифологические символы. При этом он обращается к эмблематическим фигурам из Ветхого Завета (морское чудовище Левиафан, земное чудовище Бегемот и т. д.). Примечательно, что этот символически-герменевтический подход, впервые опробованный Шмиттом в книге 1938 года о «Левиафане» Гоббса[17], был активно поддержан писателем Эрнстом Юнгером: «У меня такое чувство, что Вам может случиться написать статью без аппарата сносок, в некотором смысле с помощью вторичной наивности, которая очень хорошо подошла бы Вам»[18]. Это ровно то, что Шмитт сделает в как бы жанрово наивном произведении «Суша и море».

Несмотря на трогательную легенду о Шмитте-отце, создавшем для дочери наивно-мифологический нарратив о борьбе двух стихий, попытаемся далее кратко реконструировать фактический контекст возникновения данной книги с точки зрения немецкой интеллектуальной истории конца 1930-х – начала 1940-х годов.

К рубежу третьего и четвертого десятилетий XX в. Карл Шмитт пережил пик своей карьеры в рамках нацистской идейно-идеологической и политико-правовой системы. К тому времени он уже лишился большей части партийных постов и почетных титулов, вернувшись к своему основному донацистскому статусу – профессора юридического факультета Берлинского университета. Пережив смертельно опасные атаки на свою персону со стороны печатного органа сс, оказавшись под лупой сд и ведомства Альфреда Розенберга[19] и получив ко всему прочему запрет на выезд за рубеж, Шмитт искал новую рамочную тему, которая, с одной стороны, позволила бы выйти из вынужденной академической изоляции, а с другой – сохранить осторожную дистанцию к нацистскому режиму[20]. Подходящей в этом смысле исследовательской перспективой оказалась проблематика больших пространств, международного права и геополитики. Именно в рамках этой топики он обнаружил ключевой эвристический элемент для своей рефлексии пространственных порядков – противостояние стихий суши и моря[21], каждая из которых формирует не только свой собственный антропологический тип, но и стиль политического господства. В рамках данного подхода Шмитт фиксирует большие различия в восприятии пространства у морских держав и их сухопутных конкурентов. Для него очевидно, что это неизбежно приводит их к вооруженному противостоянию. Так, расположение страны на карте мира, структура ее территорий и формы их хозяйственного использования влияют на восприятие пространства точно так же, как история и мифология[22]. По сути, К. Шмитт проводит здесь довольно изящную линию аргументации от мифологических элементов античной традиции к исторической типологии модерных наций с фиксацией определяющей для них среды обитания и типа хозяйствования. Именно поэтому одной из центральных тем для его геополитических экскурсов стала английская морская гегемония и ее далеко идущие последствия для мировой истории.

Одновременно выход «Суши и моря» текстологически фиксирует усилившееся к 1942 году расхождение взглядов Шмитта на геополитическую ситуацию с доминирующими нацистскими нарративами[23]. Он уже с конца 1941 года – после нападения Третьего рейха на ссср и вступления в войну сша – понимает, что план национал-социалистического переустройства мира потерпел крах и что победа в мировой войне, вероятно, будет зависеть не только от господства на море, но и от доминирования в воздухе…

Однако на пути к рассматриваемой здесь книге было несколько предваряющих публикаций, в которых обсуждались схожие сюжеты. В этом смысле несколько статей начала 1940-х годов содержательно подготовили шмиттовский мини-шедевр. Упомянем некоторые из работ, пересекающихся в тех или иных аспектах с «Сушей и морем». Прежде всего нужно назвать текст его доклада для исторического конгресса, проходившего 7–8 февраля 1941 года в Нюрнберге[24]. Его полное название – «Государственный суверенитет и свободное море. О противостоянии суши и моря в международном праве Нового времени» – является одновременно исследовательской программой Шмитта в те годы, которая получит в «детском рассказе» оригинальную литературную форму. В нюрнбергском докладе он противопоставляет континентальное государство как «понятие порядка» «пространственной революции» раннего Нового времени в форме захвата Мирового океана. Таким образом, уже в нем он пытается реконструировать генеалогию «двух совершенно разных международно-правовых порядков»[25]. По сути, здесь была затронута большая часть тем, которые получат систематическую разработку в «Суше и море», что позволяет исследователям творчества немецкого ученого рассматривать доклад как первый набросок книги.

Примечательно, что данный текст позже будет опубликован Германским институтом в Париже[26]. В столице оккупированной Франции Шмитт, которому к тому времени снова разрешили покидать рейх, выступил 16 октября 1941 года с докладом на французском языке на тему La mer contre la terre[27]. Немецкий текст с таким же названием «Море против суши» был опубликован им ранее, еще в марте 1941 года в качестве газетной статьи. По содержанию она близка началу третьей главы «Суши и моря» и может также пониматься как один из предваряющих книгу материалов[28]. Одновременно это была попытка реконструкции английского имперского «духа», с которым Германия как типичная континентальная держава вновь вступила в открытое противоборство. В статье Шмитт решает задачу понимания Англии как принципиального для Германии врага, выбравшего для себя «морскую экзистенцию». Он фиксирует, что благодаря современной военной технике море из стихии превратилось в обычное пространство, и в этом смысле эпоха Левиафана безвозвратно прошла. Статья завершается пафосным предсказанием: «И мы расскажем нашим внукам сагу о всемирном царстве Левиафана». То есть в ней прямо анонсируется будущая нарративная форма «Суши и моря». В мае 1941 года издательство Reclam выразило заинтересованность опубликовать такого рода «всемирно-историческое размышление» в качестве продолжения этой статьи[29].

В результате всей предшествующей публикационной и публично-интеллектуальной активности Шмитта и появилась его книжка «Суша и море», которая объединяет в себе сразу несколько уровней анализа мировой истории. При этом для него характерно понимание пространства в духе несколько измененной формулы Мартина Хайдеггера из «Бытия и времени»: «Не мир находится в пространстве, а пространство – в мире»[30]. Это означает, что пространство не является просто физической территорией, но включает в себя социальные аспекты и коммуникативные структуры, создающие культурные содержания и смыслы. Таким образом, пространство выступает и как культурная сфера: люди переживают пространство, ценностно нагружают его, проводят внутри него свои границы и т. д. Для людей пространство всегда оказывается пространством их действия, то есть помимо чисто физикалисткого измерения (природа), на нем всегда лежит отпечаток экзистенциального опыта (история).

Подсказанная Эрнстом Юнгером стилистика в духе «вторичной наивности» породила формат мифологической саги, позволивший выдающемуся юристу радикально сменить перспективу и перейти от международного права к всемирной истории, от империи как понятия порядка к перманентно борющимся стихиям как элементам хаоса. Как отмечал Николаус Зомбарт, Шмитт, этот человек науки, то есть понятийного мышления, прекрасно владел и другим регистром – мифо-поэтическим и образно-символическим: «Он маскировал свои мифологемы под видимость теоретизирования. Его понятия всегда образны, предполагают символическое, напоминают архетипы <…> Arcanum было одним из его любимых слов, которое повторялось снова и снова»[31].

Самый очевидный план экспликации в книге – геополитический: Шмитт прочерчивает позитивно-историческую линию развития английского морского господства от самых его истоков. Он начинает свое изложение с политически санкционированного пиратства с его «корсарским капитализмом» и заканчивает Британской империей начала XX века. Он рассматривает сделанный Англией выбор в пользу моря как начало глобальной «пространственной революции». Именно таким образом Германия оказалась политически маргинализирована, тогда как Великобритания получила контроль и влияние над значительной частью мира.

Второй план – мифический: исходной точкой размышления ученого-правоведа в этой работе выступают не точные научные понятия или строгие правовые нормы, а мифологические элементы Земля и Вода, Воздух и Огонь. Подобно античным мыслителям-досократикам, Шмитт анализирует мир с точки зрения влияния данных стихий, которые и определяют «формы исторической экзистенции».

Третий уровень – символический: противоположные представления о пространственном порядке воплощены у Шмитта в образах гигантских животных. Морское чудовище Левиафан выступает символом морского господства, тогда как сухопутную мощь выражает Бегемот. Также в конце сочинения упоминается Большая птица как отражение еще одной стихии – Воздуха.

Здесь можно отметить еще один момент – сбывшееся пророчество Шмитта относительно роста значимости «воздушного пространства» как нового измерения борьбы за мировое господство. Эта стихия (вместе с Огнем) действительно стала все более определяющей в ходе развития авиации как «пространственного оружия» XX века. Причем пророческие слова довольно скоро коснулись самого ученого лично: «огонь с неба» в виде ковровых бомбардировок немецких городов англо-американскими союзниками едва не закончился для него и его семьи трагически. 23 августа 1943 года в берлинскую квартиру Шмиттов на Кайзерсвертерштрассе, 17, попала авиабомба. Они сами смогли спастись через окно в техническом помещении, но всё домашнее хозяйство было потеряно. Зато сохранились почти все книги, рукописи и картины…

Пятый уровень – агональная философия истории Шмитта, которая оказалась незаметно встроена в нарратив «Суши и моря» между мифом и военно-морской историей[32].

Николаус Зомбарт отметил еще и психоаналитический элемент данной книги: если вспомнить, что по-латински Anima означает «душа», то подобный «рассказ для души» может быть понят как способ душевной терапии путем проговаривания самого сокровенного…[33]

Наверняка при желании в книге можно обнаружить и другие аспекты, и контексты, делающие ее принципиально открытой для различных интерпретаций.

Французский философ Ален де Бенуа, написавший отдельную работу о «Суше и море», приводит ряд откликов на книгу от представителей ближнего круга немецкого мыслителя – от его друзей и знакомых. Например, Эрнст Юнгер, который зафиксировал в своих военных дневниках парижский доклад 1941 года и последующее общение со Шмиттом, писал ему уже в 1943 году, что читает «Сушу и море» прямо в метро, для чего она хорошо подходит по размеру. Уже упомянутый Николаус Зомбарт назвал брошюру не просто самой прекрасной, но и самой важной книгой Шмитта, содержащей в деталях всю суть его гностической философии истории[34]. А Рудольф Сменд говорил о развернутой Шмиттом всемирно-исторически-космической симфонии и т. д.

Во время войны немецкий правовед сделал множество докладов на оказавшуюся востребованной тему книги. Его выступления проходили как в самой Германии, так и за границей: Бельгия, Испания, Португалия, Румыния, Франция и т. д. Однако не все в Третьем рейхе были в восторге от «пространственного поворота» в политико-правовой мысли Шмитта. Особенно после вторжения в ссср неизбежно возникло напряжение между нацистским официозом и шмиттовской перспективой больших пространств: если борьба с англосаксонскими морскими державами оказывалась в логике «Суши и моря» естественным противостоянием двух непримиримых стихий, то нападение на Советский Союз выглядело как стратегическая ошибка Гитлера. И наоборот, заключение пакта Молотова—Риббентропа укладывалось в концепцию большого континентального пространства как основы для нового номоса земли. Понятно, что такого рода геополитические представления были несовместимы с расово мотивированной внешней политикой нацистов и стали объектом новой атаки со стороны печатных органов сс и ведомства Розенберга. Критики в черной униформе довольно точно отмечали отсутствие в концепции Шмитта и следов биологической или расистской аргументации в духе национал-социалистической доктрины «жизненного пространства»[35]. В этом смысле часто звучащие обвинения в экспертной поддержке или даже идеологической легитимации агрессии Третьего рейха со стороны немецкого правоведа не получают текстологического подтверждения в работах данного периода. Более того, книжка «Суша и море» может быть понята как скрытая критика Гитлера: даже после 22 июня 1941 года главным врагом в ней предстает англосаксонский мир, а не Советская Россия. Ведь, согласно логике Шмитта, обе заключившие в 1939 году договор о ненападении страны были сухопутными державами с общими интересами и общими врагами в лице держав морских[36]. Поэтому его брошюра уже в конце 1942 года маркировала отказ ученого от «международно-правовой» апологии национал-социализма и его возвращение к «апокалиптическому» видению современности как перманентного чрезвычайного положения[37].

Тема нового пространственного упорядочивания мира или «новый номос земли» была определяющей для мысли Шмитта в 1940-е годы, не отпуская его и после окончания Второй мировой войны. Этот тематический комплекс оказался для мыслителя не просто определяющим исследовательским интересом, но и страстью сердца. Непосредственным содержательным продолжением «Суши и моря» стала первая послевоенная публикация Шмитта – большая по объему книга 1950 года «Номос земли». В ней получили систематическое развитие многие темы, затронутые в брошюре 1942 года. Он переиздаст книжечку с небольшими изменениями в 1954 году[38]. За этим последуют переиздания 1981, 2001, 2008, 2011 и 2016 года. Парадоксальным образом, одной из самых популярных работ выдающегося теоретика права оказалась именно та, где он сознательно отказался от принятых в науке академических стандартов, сделав шаг через мифологическое к самому мифу.

Помимо «Номоса», в развитие темы «Суши и моря» Шмитт написал еще несколько небольших работ, которые были переизданы Гюнтером Машке в отдельном томе в 1990-е[39]. Например, к ним относится статья 1955 года «Новый номос земли»[40]. К этому тематическому комплексу также принадлежит полемический текст «Историческая структура сегодняшнего мирового противостояния между Востоком и Западом», написанный специально для сборника к шестидесятилетию Эрнста Юнгера[41]. В нем Шмитт выступает против упрощенного взгляда на идеологический конфликт двух систем во время холодной войны, указывая на метафизическое измерение политической борьбы. Как он скажет позже в одном из своих интервью: «Сегодняшний дуализм мира является для нас не полярным, а исторически-диалектическим противостоянием суши и моря»[42]. В рамках тематики пространственного устройства также значим его доклад 1962 года «Порядок мира после Второй мировой войны»[43] и т. д. Во всех этих работах так или иначе воспроизводится агональная схема интерпретации истории, получившая яркую литературную форму в сочинении «Суша и море».

Сегодня отклики на этот небанальный текст можно найти у мыслителей в разных странах мира. Судя по продолжающимся переизданиям и переводам на иностранные языки[44], эта книжечка, несмотря на свой небольшой объем, по-прежнему привлекает (по)читателей богатством открывающихся перспектив на мировую историю. Вряд ли сам Шмитт рассчитывал на такой успех, когда рассказывал девочке Аниме истории про пиратов и корсаров: в одной только Германии книга выдержала с 1942 по 2016 год восемь изданий! Ален де Бенуа, который в свое время пытался собрать международную библиографию работ Шмитта, насчитал одиннадцать переводов «Суши и моря» на основные языки мира[45], включая китайский. Если же учесть книги и статьи о легендарной брошюре, то их количество вряд ли поддается точному подсчету.

Неоднократно отмечалось, что характерной чертой мысли Шмитта было мышление в кризисных ситуациях, которые он неоднократно переживал в течение своей долгой жизни. При этом он выступал не (с)только как ученый-аналитик или полемический публицист, но и как точный диагност эпохи. Почти во всех его сочинениях можно найти точные формулы, яркие образы и крылатые выражения-мемы. «Суша и море» в этом отношении не является исключением.

Ведущий биограф Шмитта Райнхард Меринг приводит еще одно неожиданное подтверждение современной релевантности брошюры о противоборстве двух стихий. Речь идет о довольно примечательной реакции немецкого мыслителя на вступление в Европейское экономическое сообщество в 1973 году Британии (вместе с Ирландией и Данией). Присоединение морских стран к континентальному интеграционному проекту являлось для него нарушением принципа гомогенности в силу принадлежности новичков к принципиально иному «миру» в смысле сущностной противоположности суши и моря. В духе «Суши и моря» он считал это недопустимым[46]. Как мы сегодня знаем, с 2020 года Великобритания больше не является членом ес. Можно предположить, что реальная историческая практика еще не раз даст нам повод перечитать эту как бы детскую книжку.

Гёте И. В. Песнь духов над водами / пер. Н. В. Станкевича. Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

У Шмитта – везде Element и его однокоренные, от лат. elementum, соответствующего др. – греч. στοιχεῖον (первоначало, элемент, стихия). Далее мы употребляем «элемент» и «стихия» как синонимы.

Гёльдерлин Ф. Путь жизни / пер. В. Летучего.

Schumpeter J. Capitalism, Socialism and Democracy. Ср. пер.:Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика, 1995. С. 145–146.

Рингельнац И. Из сборника «Табакерка» / пер. Л. Гинзбурга.

См. русский перевод: Гост П. Искусство военных флотов, или Сочинение о морских эволюциях / пер. с франц. И. Голенищева-Кутузова СПб.: Типография Морского шляхетного кадетского корпуса, 1764.

Фетида, мать Ахилла, здесь выступает богиней моря. В другой версии тут стоит «Тифий» – кормчий корабля Арго, на котором аргонавты пересекли Черное море, чтобы завладеть золотым руном. Примеч. авт.

 Греческое существительное νόμος происходит от глагола νέμειν и сохраняет три его значения. Оно означает, во-первых, то же, что нем. Nehmen (брать). Поэтому прежде всего номос означает Nahme (взятие, захват). Как в греческом, например, λέγειν-λόγος параллельны немецкому Sprechen-Sprache, так и греческое νέμειν-νόμος. Nahme – это в первую очередь взятие земли, а затем – и моря, о чем много говорится в нашем всемирно-историческом рассмотрении, а в промышленной области – промышленное овладение, то есть овладение средствами производства. Во-вторых, νέμειν означает: делить и распределять взятое. Поэтому второе значение νόμος – основополагающий раздел и распределение земли, как и основанный на этом порядок собственности. Третье значение: выпас, то есть применение, хозяйственное использование, извлечение выгоды с полученной в ходе дележа земли, производство и потребление. Взять-разделить-пасти – в такой последовательности эти понятия превращаются в основополагающие понятия всякого конкретного порядка. Подробнее о значении номоса см. в книге «Номос земли»: Schmitt C. Der Nomos der Erde. Köln: Duncker & Humblot, 1950 (5. Auflage, Berlin 2012.). – Примеч. авт. [Русский перевод: Шмитт К. Номос Земли. СПб.: Владимир Даль, 2008].

Шекспир У. Ричард II / пер. М. Донского.

Гёте И. В. Ганимед / пер. Б. Пастернака.

Schmitt C. Land und Meer. Eine weltgeschichtliche Betrachtung. Leipzig: Reclam, 1942. – Здесь и далее примеч. авт.

Mahan A. T. The Influence of Sea Power Upon History, 1660–1783. Boston: Little, Brown & Co., 1890; Ratzel F. Das Meer als Quelle der Völkergröße. Eine politisch-geographische Studie. München: R. Oldenbourg, 1911.

Burckhardt J. Weltgeschichtliche Betrachtungen. Berlin/Stuttgart: W. Spemann, 1905. Русский перевод: Буркхардт Я. Размышления о всемирной истории. М.: росспэн, 2004.

Mehring R. (Hg.) «Auf der gefahrenvollen Straße des öffentlichen Rechts». Briefwechsel Carl Schmitt – Rudolf Smend 1921–1961. Berlin: Duncker & Humblot, 2010. S. 110.

См. например, недавние переиздания ее переводов: Schmitt C. Ex captivitate salus: experiencias de la época 1945–1947; traducción de Anima Schmitt de Otero. Madrid: Editorial Trotta S. A., 2010; Schmitt C. Teoría del partisano: acotación al concepto de lo político; traducción de Anima Schmitt de Otero. Madrid: Editorial Trotta, 2013.

Schmitt C. Welt großartigster Spannung // Merian. Das Monatsheft der Städte und Landschaften. 7. Jahrgang. Heft 9. 1954. S. 3–6.

Schmitt C. Der Leviathan in der Staatslehre des Thomas Hobbes. Hamburg: Hanseatische Verlagsanstalt, 1938. Русский перевод: Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. М.: Владимир Даль, 2006.

Kiesel H. (Hg.) Ernst Jünger – Carl Schmitt. Briefe 1930–1983. Stuttgart: Verlag Klett-Cotta, 2012. S. 77 f.

Maschke G. Das «Amt Rosenberg» gegen Carl Schmitt. Ein Dokument aus dem Jahre 1937 // Etappe. 1988. № 2. S. 96–111.

О его тогдашнем самоощущении внутренней эмиграции в Берлине свидетельствуют как письма к многолетнему другу и корреспонденту Эрнсту Юнгеру, так и доверительные разговоры с Николаусом Зомбартом, сыном знаменитого социолога. См.: Kiesel H. (Hg.) Ernst Jünger – Carl Schmitt; Sombart N. Jugend in Berlin 1933–1943. München/Wien: Hanser, 1984.

Benoist A. de. Carl Schmitts «Land und Meer». Schnellroda: Verlag Antaios, 2018.

Voigt R. Denken in Widersprüchen. Carl Schmitt wider den Zeitgeist. 3. Auflage (= Staatsverständnisse, Bd. 154). Baden-Baden: Nomos, 2024. S. 312.

Mehring R. Carl Schmitt – Aufstieg und Fall. Eine Biographie. 2., überarbeitete, aktualisierte und gekürzte Auflage. München: Verlag C. H. Beck, 2022. S. 412.

Schmitt C. Staatliche Souveränität und Freies Meer. Über den Gegensatz von Land und See im Völkerrecht der Neuzeit // P. Ritterbusch (Hg.) Das Reich und Europa. Leipzig: Koehler u. Amelang, 1941. S. 79–105.

Schmitt C. Staat, Großraum, Nomos. Arbeiten aus den Jahren 1916–1969. Hrsg., mit einem Vorwort und mit Anmerkungen versehen von G. Maschke. Berlin: Duncker & Humblot, 1995. S. 407.

Schmitt C. Souveraineté de l’Etat et liberté des mers. Opposition de la terre et de la mer dans le droit international des temps modernes //Quelques aspects du droit allemand. Six conférences (Cahiers de l’Institut allemand). Paris: F. Sorlot, 1943. P. 137–189.

La terre triomphe à nouveau sur la mer // Pariser Zeitung. 17. Oktober 1941.

Schmitt С. Das Meer gegen das Land // Das Reich. 9. März 1941. S. 1 f.

Mehring R. Carl Schmitt – Aufstieg und Fall. S. 432.

Ср.: «Ни пространство не в субъекте, ни мир – в пространстве. Пространство наоборот „в“ мире, насколько оно разомкнуто конститутивным для присутствия бытием-в-мире». См.: Хайдеггер М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997. С. 111.

Sombart N. Jugend in Berlin 1933–1943. S. 247.

Mendieta E. Land and Sea // Stephen Legg (ed.). Spatiality, Sovereignty and Carl Schmitt. Geographies of the Nomos. Abingdon: Routledge, 2011. P. 260.

Sombart N. Die deutschen Männer und ihre Feinde. Carl Schmitt – ein deutsches Schicksal zwischen Männerbund und Matriarchatsmythos. München: Hanser, 1991. S. 306.

Benoist A. de. Carl Schmitts «Land und Meer». S. 14–15.

См., например, рецензию-донос на одну из шмиттовских работ того периода: Höhn R. Großraumordnung und völkisches Rechtsdenken. Zugleich eine Auseinandersetzung mit der Schrift von Carl Schmitt, «Völkerrechtliche Großraumordnung mit Interventionsverbot für raumfremde Mächte» // Reich – Volk – Lebensraum. 1941. № 1. S. 256–288. Автором разоблачения выступил крупный функционер СД Райнхард Хён, являвшийся открытым врагом Карла Шмитта.

Simms B. Die Rückkehr des Großraums? Berlin: Duncker & Humblot, 2023 (Carl-Schmitt-Vorlesungen, Band 6). S. 33.

Меринг Р. Работа Карла Шмитта «Состояние европейской юриспруденции» / пер. с нем. О. В. Кильдюшова // Социологическое обозрение. 2018. Т. 17. № 1. С. 35.

Schmitt C. Land und Meer. Eine weltgeschichtliche Betrachtung. 2. Aufl. Stuttgart: Reclam-Verlag, 1954.

Schmitt C. Staat, Großraum, Nomos. Arbeiten aus den Jahren 1916–1969. Hrsg., mit einem Vorwort und mit Anmerkungen versehen von G. Maschke. Berlin: Duncker & Humblot, 1995.

Schmitt C. Der neue Nomos der Erde // Gemeinschaft und Politik. 1955. Vol. 3. № 1. S. 7–10.

Schmitt C. Die geschichtliche Struktur des heutigen Weltgegensatzes von Ost und West // A. Mohler (Hrsg.). Freundschaftliche Begegnungen. Festschrift für E. Jünger zum 60. Geb. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1955.

Gespräch über den Partisanen: Carl Schmitt und Joachim Schickel // C. Schmitt. Staat, Großraum, Nomos: Arbeiten aus

Schmitt C. Die Ordnung der Welt nach dem Zweiten Weltkrieg // Schmitt C. Staat, Großraum, Nomos: Arbeiten aus den Jahren 1916–1969. Berlin: Duncker & Humblot, 1995. S. 592–618.

См. первое русское издание: Шмитт К. Земля и море. Рассказ для моей дочери // К. Шмитт. Номос Земли. СПб.: Владимир Даль, 2008. С. 573–639.

Benoist A. de. Carl Schmitt. Internationale Bibliographie der Primär- und Sekundärliteratur. Graz: Arès Verlag, 2010.

Mehring R. Carl Schmitt. Denker im Widerstreit. Werk – Wirkung – Aktualität. Freiburg/München: Karl Alber Verlag, 2017. S. 396–397.